Артур Конан Дойль - Финальная проблема

Финальная проблема [The Final Problem ru] 207K, 16 с. (пер. Гурова) (Рассказы о Шерлоке Холмсе: Записки о Шерлоке Холмсе-11)   (скачать) - Артур Конан Дойль

Артур Конан Дойл
Финальная проблема

С тяжким сердцем берусь я за перо, чтобы записать эти последние слова, в каких последний раз воздам должное особым дарованиям, отличавшим моего друга мистера Шерлока Холмса. Беспорядочно и, как я глубоко ощущаю, совершенно неадекватно я старался дать некоторое представление о необычайных случаях, с какими мне довелось сталкиваться в его обществе, начиная с абсолютной случайности, которая свела нас в период «Этюда в багровых тонах», вплоть до его вмешательства в «Дело о морском договоре» – вмешательстве, которое, бесспорно, предотвратило серьезные международные осложнения.

Я намеревался остановиться на этом и промолчать о событии, создавшем пустоту в моей жизни – пустоту, которую протекшие два года ничем не заполнили, но мою руку понудили недавние письма полковника Джеймса Мориарти в защиту памяти его брата. И у меня нет иного выбора, кроме как представить публике факты во всей их точности. Только мне известна истина во всей полноте, и я убежден, что дальнейшее ее сокрытие никакой благой цели не послужит. Насколько мне известно, в прессе появилось лишь три упоминания о случившемся: в номере «Журналь де Женев» от 6 мая 1881 года, агентства «Рейтер» в английских газетах от 7 мая и недавно в письмах, про которые я упомянул. Из них первое и второе были крайне сжатыми, а последние, как я теперь покажу, полностью извращают факты. И мне надлежит впервые поведать, что же на самом деле произошло между профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.

Возможно, читатели еще помнят, что после моей свадьбы и открытия мною затем частной практики особая близость между мной и Холмсом в какой-то мере изменилась. Он все еще время от времени заходил ко мне, когда ему требовался помощник в его расследовании, но случаи эти становились все более и более редкими, и я вижу, что в 1890 году было всего три дела, записи о которых у меня сохранились. На протяжении зимы этого года и ранней весны 1891-го я узнавал из газет, что французское правительство заручилось его услугами в деле чрезвычайной важности, и получил два кратких письма от Холмса, помеченных Нарбонной и Нимом, из которых следовало, что его пребывание во Франции предположительно будет долгим. А потому я был удивлен, когда он вошел в мою приемную вечером 24 апреля. Мне бросилось в глаза, что выглядит он заметно более бледным и худым, чем обычно.

– Да, я немножко слишком вольно злоупотреблял собой, – ответил он более на мой взгляд, чем на мои слова. – Последнее время я нахожусь под некоторым давлением. Вы не против, если я закрою ваши ставни?

Единственный свет в комнате исходил от лампы на столе, за которым я читал. Холмс скользнул вдоль стены, захлопнул ставни и накрепко их запер.

– Вы чего-то боитесь? – спросил я.

– Ну, да.

– Чего?

– Духовых ружей.

– Мой дорогой Холмс, о чем вы говорите?

– Полагаю, Ватсон, зная меня так хорошо, вы согласитесь, что нервозность мне не свойственна. Однако отказ признавать опасность, когда она нависает над вами, – это свидетельство глупости, а не храбрости. Могу я попросить у вас спички?

Он глубоко вдохнул дым сигареты, словно находя в нем успокоение.

– Я должен извиниться, что пришел столь поздно, – сказал он, – и сверх того должен просить вас поступиться правилами приличия и разрешить мне покинуть ваш дом через ограду вашего сада позади него.

– Но что все это значит? – спросил я.

Он протянул руку, и я увидел, что костяшки двух пальцев ободраны и кровоточат.

– Не такой уж пустячок, как видите, – сказал он с улыбкой. – Во всяком случае, достаточно весомый, чтобы разбить о него пальцы. Миссис Ватсон дома?

– Она гостит у подруги.

– Ах, так! И вы совсем один?

– Абсолютно.

– В таком случае мне легче предложить вам уехать со мной на Континент дней на семь.

– И куда?

– Да куда угодно. Мне это безразлично.

Все это выглядело очень странно. Не в характере Холмса было устраивать себе бесцельные каникулы, и что-то в его бледном измученном лице сказало мне, что нервы его натянуты до предела.

Он увидел вопрос в моих глазах, сложил кончики пальцев, упер локти в колени и объяснил мне положение вещей.

– Вероятно, вы никогда не слышали о профессоре Мориарти? – сказал он.

– Нет, никогда.

– Да, вот в чем поразительность и гениальность положения! – вскричал он. – Этот человек владеет Лондоном, и никто про него не слышал! Вот что ставит его на вершину в анналах преступности. Со всей серьезностью говорю вам, Ватсон, сумей я взять верх над этим человеком, сумей я избавить общество от него, моя собственная карьера достигла бы вершины, и я был бы готов обратиться к какому-нибудь более мирному занятию. Между нами говоря, последние дела, в которых я оказался полезен королевскому дому Скандинавии и Французской Республике, обеспечили мне такое положение, что я мог бы выбрать тихий образ жизни, наиболее приятный мне, и сосредоточиться на моих химических опытах. Но я не могу отдыхать, Ватсон, я не могу сидеть спокойно в моем кресле, когда я знаю, что такой человек, как профессор Мориарти, беспрепятственно ходит по улицам Лондона.

– Так что он натворил?

– Карьера его экстраординарна. Он хорошего происхождения, получил отличное образование, а от природы наделен феноменальными математическими дарованиями. В возрасте двадцати одного года он написал трактат о биноминальной теореме, наделавший шума в академических кругах Европы. Благодаря этому он получил математическую кафедру в одном из наших второстепенных университетов и был как будто на пороге блистательной научной карьеры. Однако верх взяли наследственные склонности самого дьявольского свойства. Криминальность в его крови не только не ослаблена, но, напротив, подкреплена его феноменальным интеллектом и стала несравненно более опасной. Темные слухи, накапливавшиеся в университетском городке, в конце концов вынудили его отказаться от кафедры и переехать в Лондон, где он стал частным репетитором армейских кадетов. Вот то, что известно свету.

То, о чем я расскажу вам теперь, установил я сам.

Как вам известно, Ватсон, никто не знает верхушку уголовного мира Лондона лучше меня. Годы и годы я постоянно ощущал за преступником некую организующую силу, неуклонно противодействующую закону и прикрывающую своим щитом нарушителя. Вновь и вновь в самых разных случаях – подделка документов, ограбления, убийства – я ощущал присутствие этой силы и вычислял ее влияние во многих из тех нераскрытых преступлений, о которых со мной не консультировались. Я пытался разорвать непроницаемую завесу, и наконец настал момент, когда я ухватил кончик нити и последовал за ней, пока после тысячи хитрых сплетений она не привела меня к экс-профессору Мориарти, математической знаменитости.

Он – Наполеон криминала, Ватсон. Он организатор половины зла и почти всех нераскрытых преступлений в этом великом городе. Он гений, философ, абстрактный мыслитель, обладатель мозга первого порядка сидит неподвижно, будто паук в центре паутины, но у этой паутины – тысячи разветвлений, и он досконально понимает вибрации каждой нити. Сам он практически ничего не делает. Только планирует. Но его подручные многочисленны и отлично организованы. Если требуется преступление – похитить документ, например, ограбить дом, убрать человека – словечко профессору, план разрабатывается и выполняется. Подручный может быть пойман, и тогда находятся деньги для внесения залога или найма адвоката. Но сила в центре никогда не бывает изобличена, даже ее существование проходит незамеченным. Вот та организация, Ватсон, существование которой я установил дедуктивно, а изобличению и разгрому которой посвятил всю свою энергию.

Однако профессор столь хитро обезопасил себя, что вопреки всем моим усилиям оказывалось невозможным получить улики, весомые для суда. Вам известны мои способности, дорогой Ватсон, и все же три месяца спустя я был вынужден признать, что наконец-то встретил противника, интеллектуально мне равного. Ужас перед его преступлениями затмевался моим восхищением его талантом организатора. И вот, наконец, он допустил промах – совсем-совсем крохотный промах, но больше, чем он мог себе позволить, раз его настигал я. Мне выпал мой шанс, и с того момента я плел вокруг него свою сеть, и теперь она готова затянуться. Через три дня, иными словами в понедельник, все будет завершено и профессор вместе со всеми главными членами его шайки окажется в руках полиции. Затем последуют сенсационнейший уголовный процесс века, раскрытие более сорока тайн и веревки для них всех. Однако, если мы начнем действовать преждевременно, они, вы понимаете, ускользнут из наших рук даже в последнюю минуту.

Если бы я мог завершить подготовку без ведома профессора Мориарти, все было бы в порядке. Но он слишком хитер. Он видел каждый шаг, который я предпринимал, чтобы взять его в капкан. Вновь и вновь он пытался вырваться, но каждый раз я ему препятствовал. Поверьте, мой друг, если бы можно было написать отчет об этом безмолвном поединке, он, бесспорно, оказался бы самым блистательным рассказом о нанесении и парировании ударов во всей истории сыска. Никогда еще я не поднимался до такой высоты и никогда не сталкивался с таким сопротивлением. Он разил глубоко, но я поражал глубже. Нынче утром были приняты последние меры, и требовалось всего три дня для завершения дела. Я сидел в своей комнате и размышлял над этим делом, когда дверь отворилась и передо мной предстал профессор Мориарти.

Нервы у меня крепкие, Ватсон, но, должен признаться, я вздрогнул, когда увидел, что тот самый человек, который так постоянно занимал мои мысли, стоит на моем пороге. Его внешность была мне хорошо знакома. Он очень высокий и худой, белый, непомерно выпуклый лоб, а оба глаза глубоко провалены. Ни усов, ни бороды, бледен, выглядит аскетом, но его черты сохраняют что-то профессорское. Плечи сутулые от постоянных умственных занятий, а лицо выдвинуто вперед и непрерывно медленно покачивается из стороны в сторону по-змеиному. Он прищурился на меня с большим любопытством в глазах, выглядывающих из морщин.

«Фронтальное развитие у вас выражено менее четко, чем я ожидал, – сказал он наконец. – А привычка теребить заряженное огнестрельное оружие в кармане халата опасна».

Дело в том, что, едва он вошел, я мгновенно осознал, какая личная опасность мне угрожает. Единственным спасительным выходом для него было заставить умолкнуть мой язык. Мгновенно я переложил револьвер из ящика к себе в карман и держал его под прицелом сквозь ткань. После его замечания я вынул револьвер, положил на стол, оставив курок взведенным. Он все еще улыбался и помаргивал, но что-то в его глазах заставило меня порадоваться, что мое оружие при мне.

«Совершенно очевидно, что вы меня не знаете», – сказал он.

«Наоборот, – ответил я. – Мне кажется совершенно очевидным, что я вас знаю прекрасно. Прошу, садитесь. Я могу уделить вам пять минут, если у вас есть что сказать».

«Все это вы уже знаете сами», – сказал он.

«Как, вероятно, и вы мой ответ», – отпарировал я.

«И вы стоите на своем?»

«Абсолютно».

Он сунул руку в карман, и я схватил револьвер со стола. Но он вынул всего лишь записную книжку, в которой значилось несколько дат.

«Вы встали на моем пути четвертого января, – сказал он. – Двадцать третьего вы причинили мне неудобства; к середине февраля у меня возникли серьезные осложнения из-за ваших помех; к концу марта мои планы были абсолютно спутаны, а теперь, на исходе апреля, из-за ваших непрерывных преследований я оказался в таком положении, что под угрозой уже моя личная свобода. Ситуация становится нестерпимой».

«У вас есть какие-нибудь предложения?» – спросил я.

«Вы должны прекратить это, мистер Холмс, – сказал он, покачивая головой. – Непременно должны».

«После понедельника», – сказал я.

«Ну-ну! – сказал он. – Не сомневаюсь, человеку с вашим интеллектом должно быть ясно, что развязка тут может быть только одна. Вы так все обставили, что у нас остается лишь один выход. Для меня было интеллектуальным наслаждением наблюдать, как вы все это организуете, и скажу без притворства, что мне будет очень горько прибегнуть к крайним мерам. Вы улыбаетесь, сэр, но, уверяю вас, это именно так».

«Опасность неотъемлема от моего ремесла», – заметил я.

«Это не опасность, – сказал он. – Это финальное уничтожение. Вы встали на пути не просто индивида, но могущественной организации, размах которой вы при всем вашем уме охватить не сумели. Вы должны устраниться, мистер Холмс, или будете растоптаны».

«Боюсь, – сказал я, вставая, – что удовольствие этой беседы отвлекает меня от важного дела, которым я должен заняться в другом месте».

Он тоже встал и молча посмотрел на меня, печально покачивая головой.

«Ну-ну, – сказал он наконец. – Очень жаль, но я сделал все, что мог. Я знаю каждый ход в вашей игре. До понедельника вы ничего сделать не сможете. Это была дуэль между вами и мной. Вы надеетесь посадить меня на скамью подсудимых. Я говорю вам, что вы никогда меня не побьете. Если вы достаточно умны, чтобы навлечь на меня гибель, будьте уверены, я навлеку ее на вас».

«Вы сделали мне несколько комплиментов, мистер Мориарти, – сказал я. – Позвольте мне отплатить вам тем же, сказав, что будь я уверен в первом, то с радостью ради интересов общества принял бы второе».

«Я могу обещать вам одно, но не другое», – прошипел он, повернул ко мне согбенную спину и, щурясь и моргая, вышел из комнаты.

Такой была моя примечательная встреча с профессором Мориарти. Признаюсь, она оставила у меня неприятный осадок. Его мягкая точная манера речи производит впечатление искренности, на что не способен ни один громила. Разумеется, вы скажете: «Почему бы не заявить на него в полицию?» Причина в том, что, несомненно, удара надо ждать от его пособников. У меня есть прямое тому доказательство.

– На вас уже нападали?

– Мой дорогой Ватсон, профессор Мориарти не из тех, кто тратит время попусту. Днем я отправился по делам на Оксфорд-стрит. На перекрестке Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит из-за угла вылетел на бешеной скорости двуконный фургон прямо на меня. Я успел отпрыгнуть и спастись за какую-то долю секунды. Фургон умчался по Мэрилбон-стрит и исчез в мгновение ока. После этого, Ватсон, я не сходил с тротуара, но когда я шел по Вир-стрит, с крыши дома слетел кирпич и разбился вдребезги у моих ног. Я вызвал полицию и потребовал осмотра. На крыше для какого-то ремонта приготовили груды черепицы и кирпичей, и меня убеждали, что кирпич этот сбросил порыв ветра. Конечно, я знал, что это не так, но доказать ничего не мог. После этого я взял кеб и приехал к брату в его квартиру на Пэлл-Мэлл, где провел день. Теперь, когда я шел к вам, на меня бросился хулиган с дубинкой. Я сбил его с ног, и полиция его арестовала. Но могу заверить вас, что не будет установлено никакой связи между этим джентльменом, о чьи зубы я ободрал костяшки пальцев, и ушедшим на покой репетитором по математике, который, предположительно, занят решением примеров на доске в десяти милях отсюда. Вы понимаете, Ватсон, почему, едва войдя, я закрыл ваши ставни и почему я вынужден просить разрешения покинуть ваш дом через менее заметный выход, чем парадная дверь.

Меня часто восхищало мужество моего друга, но никогда сильнее, чем на этот раз, пока он спокойно сидел, перечисляя происшествия, которые вкупе должны были сложиться в день ужасов.

– Вы переночуете здесь? – спросил я.

– Нет, мой друг. Я для вас слишком опасный гость. Я обдумал мои планы, и все будет хорошо. Подготовка доведена до той стадии, когда для ареста мое присутствие не требуется, хотя для обвинительного приговора оно необходимо. Совершенно очевидно, что лучше всего мне уехать на несколько дней, остающихся до того, как полиция сможет действовать. Поэтому для меня было бы огромным удовольствием, если бы вы могли отправиться на Континент со мной.

– Пациентов сейчас мало, – сказал я, – и мой сосед охотно меня подменит. Я буду рад поехать.

– Завтра с утра?

– Если необходимо.

– О да! Крайне необходимо. Ну, так вот ваши инструкции, и прошу, мой дорогой Ватсон, следовать им неукоснительно, поскольку вы теперь мой партнер в игре против умнейшего негодяя и самого могущественного синдиката преступников в Европе. Так слушайте! Багаж, который вы возьмете с собой, вечером отправьте неадресованным с надежным посыльным на вокзал Виктория. Утром вы пошлете за кебом, предупредив посланного, чтобы он не брал ни первый, ни второй, какие могут подъехать. Впрыгните в кеб и поезжайте в тот конец Стрэнда, где находится Лаутерская Аркада, вручив кучеру адрес, написанный на листке бумаги, с просьбой листок не выбрасывать. Держите плату наготове и, чуть кеб остановится, бегите через Аркаду, подгадав достичь другого конца в четверть десятого. Возле тротуара увидите маленькую карету с кучером в тяжелом черном плаще с красным кантом у воротника. Вы сядете в нее и будете у вокзала к отправлению Континентального экспресса.

– Где я встречу вас?

– На вокзале. Второй вагон первого класса от паровоза будет зарезервирован для нас.

– Значит, вагон – место нашего рандеву?

– Да.

Тщетно я уговаривал Холмса остаться на вечер. Мне было ясно, что он опасается, как бы не навлечь беды на кров, приютивший его, и что есть причина, понуждающая его уйти. Еще несколько торопливых слов о наших планах на утро, и он встал, вышел со мной в сад и перелез через ограду, выходящую на Мортимер-стрит, тут же свистнул кебу, и я слышал, как он укатил.

Утром я ни на йоту не отступил от инструкций Холмса. Кеб был нанят с предосторожностями, которые обеспечивали, что он не окажется подставленным для нас, и сразу же после завтрака я поехал к Лаутеровской Аркаде, через которую прошел со всей быстротой, на какую был способен. Там ждала маленькая карета с очень внушительным, закутанным в темный плащ кучером, который, едва я сел, хлестнул лошадь и загромыхал к вокзалу Виктория. Чуть я вылез, как он повернул экипаж и умчался, даже не взглянув в мою сторону.

До сих пор все прошло без сучка без задоринки. Мой багаж ждал меня, и я без всякого труда нашел указанный Холмсом вагон, поскольку он был единственным в поезде с табличкой «Резервирован». Источником моей тревоги теперь стало отсутствие Холмса. Вокзальные часы показывали, что до отхода поезда остается всего семь минут. Я тщетно искал глазами в группах уезжающих и провожающих гибкую фигуру моего друга. Его нигде не было видно. Пару минут я потратил, чтобы помочь почтенному итальянскому священнику, тщетно втолковывавшему носильщику, что его багаж следует отправить в Париж. Затем, еще раз оглянувшись, я вернулся в вагон и обнаружил, что носильщик, вопреки табличке, устроил мне в попутчики моего дряхлого итальянского друга. Было бесполезно объяснять ему, что его присутствие равносильно вторжению. Мой итальянский был даже более ограниченным, чем его английский, а потому я покорно пожал плечами и продолжал с тревогой высматривать моего друга. Я похолодел от страха при мысли о том, что может означать его отсутствие: ночью какой-то удар попал в цель. Уже все двери были заперты, прогудел гудок, и тут…

– Мой дорогой Ватсон, – произнес некий голос, – вы даже не потрудились сказать «с добрым утром».

Я обернулся в неописуемом изумлении. Дряхлый священнослужитель повернулся лицом ко мне. На мгновение морщины разгладились, нос поднялся над подбородком, нижняя губа перестала выпячиваться, а рот – мямлить, тусклые глаза вспыхнули обычным огнем, согбенная фигура распрямилась. Затем я вновь увидел дряхлого старца, а Холмс исчез так же мгновенно, как и возник.

– Боже великий! – вскричал я. – Как вы меня напугали!

– Все предосторожности по-прежнему необходимы, – прошептал он. – У меня есть основания полагать, что они идут по нашим горячим следам. А! Вон и сам Мориарти!

Поезд как раз тронулся, и, поглядев назад, я увидел высокого человека, яростно проталкивающегося сквозь толпу и машущего рукой, будто желая остановить поезд. Но было уже поздно: мы быстро набирали скорость, и мгновение спустя вокзал остался позади.

– Как видите, со всеми нашими предосторожностями мы еле успели, – сказал Холмс со смехом.

Он встал, сбросил черную сутану и шляпу, свой маскарадный костюм, и уложил их в баул.

– Вы видели утренние газеты, Ватсон?

– Нет.

– То есть не знаете про Бейкер-стрит?

– Бейкер-стрит?

– Вчера ночью они подожгли наши комнаты. Но все обошлось.

– Боже мой, Холмс, это невыносимо!

– Они, должно быть, полностью потеряли мой след, когда их громила с дубинкой был арестован. Иначе им бы не пришло в голову, будто я вернулся к себе. Однако они, очевидно, приняли свои меры, установив слежку за вами, и это привело Мориарти на вокзал. Вы не могли допустить какую-нибудь оплошность?

– Я все делал так, как вы рекомендовали.

– Вы нашли карету?

– Да.

– Вы узнали кучера?

– Нет.

– Это был мой брат Майкрофт. В подобных случаях большое преимущество избегать необходимости доверяться наемнику. Но нам надо спланировать, что делать с Мориарти теперь.

– Но это же экспресс, а пароход отплывает сразу же по его прибытии, так что, по-моему, мы надежно от него избавились.

– Мой дорогой Ватсон, вы, видимо, не сделали вывода из моих слов, когда я сказал, что интеллектуально этого человека можно считать равным мне. Вы же не думаете, что, будь преследователем я, меня могло бы поставить в тупик столь незначительное препятствие? Так почему вы оцениваете его так низко?

– И что он сделает?

– То же, что сделал бы я.

– Так что сделали бы вы?

– Воспользовался бы заказным.

– Но он все равно не успеет.

– Вовсе нет. Этот поезд останавливается в Кентербери, и всегда с отплытием парохода происходит задержка минимум на четверть часа. Он догонит нас там.

– Можно подумать, что преступники мы. Его надо арестовать по приезде.

– И погубить работу трех месяцев. Мы поймаем большую рыбу, но рыбешки выскользнут из сети вправо и влево. В понедельник мы захватим их всех. Нет, арест исключается.

– Так что мы предпримем?

– Сойдем в Кентербери.

– А потом?

– Ну, потом нам придется прокатиться по суше в Ньюхейвен, а оттуда отплыть в Дьепп. Мориарти вновь сделает то, что сделал бы я. Он отправится прямо в Париж, найдет наш багаж и будет два дня ждать на вокзале. Тем временем мы побалуем себя парой саквояжей и, способствуя промышленности стран, через которые будем проезжать, спокойно доберемся до Швейцарии через Люксембург и Базель.

Я достаточно опытный путешественник, и потеря багажа не могла меня расстроить, однако, признаюсь, меня крайне раздражала мысль, что мы вынуждены петлять и прятаться из-за человека, чью жизнь чернили неописуемые гнусности. Но Холмс, бесспорно, понимал ситуацию много лучше, чем я. Поэтому в Кентербери мы сошли и узнали, что поезд до Ньюхейвена нам придется ждать час.

Я все еще с грустью смотрел вслед быстро удаляющемуся багажному вагону с моей одеждой, когда Холмс дернул меня за рукав и указал на линию в обратном направлении.

– Уже, как видите, – сказал он.

Вдали среди кентских лесов поднималась тонкая струя дыма. Минуту спустя паровоз с единственным вагоном стремительно появился на открытом крутом повороте перед станцией. Мы едва успели укрыться за грудой багажа, как он с грохотом и ревом пронесся мимо, обдав наши лица волной горячего воздуха.

– Вон он, – сказал Холмс, глядя, как вагон трясется и раскачивается на стрелках. – Как видите, есть пределы и для интеллекта нашего друга. Был бы подлинный coup de maitre[1], если бы он сделал дедуктивный вывод, какой сделал бы я, и поступил бы соответственно.

– А что бы он сделал, если бы нагнал нас?

– Нет никаких сомнений, что он попытался бы меня убить. Однако в эту игру могут играть двое. Вопрос теперь заключается в том, приступить ли нам к преждевременному второму завтраку здесь или же поголодать, прежде чем мы доберемся до буфета в Ньюхейвене.

В этот вечер мы добрались до Брюсселя и провели там два дня, на третий отправившись в Страсбург. Утром в понедельник Холмс телеграфировал лондонской полиции, и вечером в отеле нас ждал ответ. Холмс вскрыл его и тут же с проклятием швырнул в камин.

– Я мог бы предвидеть! – простонал он. – Сбежал!

– Мориарти?

– Они арестовали всю шайку, кроме него. Он ускользнул. Разумеется, когда я уехал, потягаться с ним было некому. Но я был убежден, что сдал дичь в их руки. Думаю, вам лучше вернуться в Англию, Ватсон.

– Почему?

– Потому что я опасный спутник для вас. Этот человек лишился своего занятия. Возвращение в Лондон для него гибельно. Если я верно понимаю его характер, он всю свою энергию посвятит тому, чтобы отомстить мне. Он прямо дал это понять в нашем коротком разговоре, и, думается, таково его намерение. Нет, я серьезно рекомендую вам вернуться к вашей практике.

Не тот совет, которому мог последовать не просто старый друг, но и ветеран многих кампаний. Мы сидели в salle ã manger[2] страсбургского отеля и спорили полчаса, но в тот же вечер продолжили наше путешествие и были уже далеко на пути в Женеву.

Чарующую неделю мы бродили вверх по течению Роны, а затем свернули у Лека и через перевал Гемми, все еще в глубоких снегах, и далее через Интерлакен спустились в Мейринген. Это было чудесное путешествие – нежная зелень весны внизу, девственная белизна зимы вверху, однако мне было ясно, что Холмс ни на мгновение не забывал про легшую на него тень. В уютных альпийских деревушках, в безлюдье горных перевалов его молниеносные взгляды, дотошное изучение каждого лица говорили мне о его убеждении, что, куда бы мы ни отправились, нам не уйти от опасности, которая преследует нас.

Помню, когда мы миновали Гемми и шли вдоль меланхоличного Даубензее, с обрыва справа от нас сорвался огромный камень, прогрохотал мимо и рухнул позади нас в озеро. В мгновение ока Холмс взбежал на обрыв и, стоя на высоком пике, вытягивал шею во все стороны. Тщетно наш проводник заверял его, что весной падение камней на этом месте постоянно, он ничего не сказал, но улыбнулся мне улыбкой человека, увидевшего то, чего он ожидал.

И все же, вопреки подобной бдительности, он ни на миг не поддавался унынию. Напротив, я не мог вспомнить, когда еще я видел его в столь превосходном расположении духа. Вновь и вновь он упоминал, что стоит ему удостовериться в избавлении общества от профессора Мориарти, как он с радостью завершит свою карьеру.

– Думаю, Ватсон, я могу позволить себе сказать, что прожил жизнь не совсем напрасно, – заметил он. – Если моя карьера завершится нынче вечером, я все равно могу быть доволен. Воздух Лондона стал чище благодаря моему присутствию там. В тысячах дел, насколько знаю, мои способности ни разу не были обращены во зло. Последнее время меня тянет заняться проблемами, которые предлагает Природа, а не теми, не столь значимыми, которые создает искусственное состояние нашего общества. Ваши записки завершатся, Ватсон, в тот день, когда я увенчаю свою карьеру поимкой или уничтожением самого опасного и самого талантливого преступника в Европе.

Я буду краток, но точен в том немногом, что мне осталось рассказать. Это не тема, на которой я остановился бы охотно, и все же я сознаю, что долг обязывает меня не упустить ни единой подробности.

Третьего мая мы добрались до деревушки Майринген, где остановились в «Инглишер Хоф». Содержал его тогда Петер Штайлер-старший. Он был умный человек и превосходно знал английский, так как три года прожил в Лондоне, где служил официантом в отеле «Гросвенор». По его совету днем четвертого мы отправились с намерением подняться на гряду и переночевать в деревушке Розенлауи. Однако мы получили строжайшую рекомендацию ни в коем случае не оставить в стороне Рейхенбахский водопад, низвергающийся примерно на полпути вверх, и непременно свернуть к нему, благо крюк невелик.

Это поистине место, наводящее страх. Бешеный поток, питаемый тающими снегами, падает в зловещую бездну, из которой тучи брызг устремляются ввысь, будто дым пылающего дома. Провал, в который рушится река, – это неизмеримая пропасть с поблескивающими угольно-черными каменными стенами, сужающаяся в клокочущий кипящий котел неведомой глубины, но переполненный и извергающий поток вверх через иззубренный край. Зеленая вода с неумолчным ревом вечно устремляется дальше, а густая колышущаяся завеса из брызг с шипением взлетает вверх, и голова отчаянно кружится от нескончаемых завихрений и рева. Мы стояли у самого края, вглядываясь в блистание воды, дробящейся далеко под нами о черные скалы, и слушали получеловеческий вопль, который гулко поднимался из бездны вместе с брызгами.

В скале была пробита тропа в форме полумесяца, позволявшая обозревать водопад во всей полноте. Но затем она обрывалась, и зритель возвращался обратно тем же путем. Мы как раз повернулись, когда увидели, что навстречу нам бежит швейцарский паренек и в руке у него конверт, а на конверте гриф гостиницы, которую мы недавно покинули, и адресован он хозяином мне. Оказалось, что через несколько минут после нашего ухода туда приехала английская леди в последней стадии чахотки. Зиму она провела в Давос-Платце, а теперь направлялась в Люцерн к своим друзьям, когда внезапно у нее началось кровоизлияние. Вряд ли она протянет несколько часов, но для нее было бы большим утешением присутствие английского доктора, и, если бы я вернулся… и т. д. Почтенный Штайлер заверил меня в постскриптуме, что мое согласие он сочтет за великое одолжение, поскольку леди наотрез отказывается от швейцарского врача и он понимает, какую ответственность это на него накладывает.

В такой просьбе отказать было невозможно – в желании соотечественницы, умирающей на чужбине. Однако оставить Холмса одного я тоже не мог. В конце концов мы договорились, что он удержит при себе молодого швейцарца как проводника и спутника, а я вернусь в Майринген. Мой друг сказал, что еще немного побудет у водопада, а затем неторопливо направится через отрог в Розенлауи, где вечером я присоединюсь к нему. Повернувшись в последний момент, я увидел, что Холмс прислонился к скале и, скрестив руки на груди, смотрит вниз на клокочущую воду. Вот так мне было суждено в последний раз увидеть его в этом мире.

У конца спуска я оглянулся. Водопад оттуда виден не был, но я увидел изгиб тропы, которая ведет к нему, петляя то вверх, то вниз. По ней, помню, очень быстро шел какой-то человек. Его черная фигура четко вырисовывалась на фоне зелени. И он, и энергия, с какой он шел, произвели на меня впечатление, но я тут же забыл о нем, торопясь добраться до моей цели.

В Майринген я пришел примерно через час с небольшим. Штайлер стоял на крыльце своей гостиницы.

– Ну, – сказал я, торопливо подходя к нему, – надеюсь, ей не хуже?

На его лице отразилось изумление, и, едва его бровь дрогнула, мое сердце налилось свинцом.

– Вы этого не писали? – спросил я, вытаскивая письмо из кармана. – В гостинице нет больной англичанки?

– Нет, конечно! – воскликнул он. – Но на нем гриф гостиницы… Ха! Да его же написал высокий англичанин, который пришел, когда вы уже ушли. Он сказал…

Но я не стал ждать его пояснений. Содрогаясь от страха, я уже бежал по деревенской улице к началу тропы, по которой так недавно спустился. На спуск мне потребовался час. При всех моих усилиях прошло еще два часа, прежде чем я вновь оказался перед Рейхенбахским водопадом. Альпеншток Холмса был по-прежнему прислонен к скале, но его самого нигде видно не было, и я тщетно кричал и звал его. Единственным ответом было эхо моего собственного голоса, отраженного окружающими обрывами.

Вид этого альпенштока заставил меня похолодеть и сглотнуть комок в горле. Холмс не пошел в Розенлауи. Он оставался на уступе шириной в три фута с отвесным обрывом с одной стороны и отвесным провалом с другой, пока его враг не добрался до него. Никаких следов молодого швейцарца тоже не было. Вероятнее всего, он был подкуплен Мориарти и оставил их наедине друг с другом. Но что произошло потом? Кто мог поведать нам, что произошло потом?

Я постоял минуты две, беря себя в руки, я был слишком ошеломлен ужасом случившегося. Потом я вспомнил методы Холмса и попытался применить их для разгадки недавней трагедии. Увы, это оказалось слишком просто! Во время нашего разговора до конца уступа мы не дошли, и альпеншток обозначал место, где мы остановились. Черная почва остается всегда мягкой благодаря нескончаемым брызгам, и даже птица оставила бы на ней отпечатки лапок. Две цепочки следов вели к дальнему концу уступа, обе от меня. Обратных следов не было. В паре ярдов от конца почва была истоптана в грязь, а окаймлявшие край терновник и папоротники были вырваны с корнем или поломаны. Я лег ничком и прищурился вниз, а брызги взметывались перед моим лицом. Уже наступили сумерки, и теперь мне удавалось различать лишь блеск влаги на черных отвесных стенах пропасти там и сям да далеко внизу в конце провала бурление воды. Я закричал, но до моих ушей донесся только получеловеческий вопль водопада.

Однако судьба распорядилась, чтобы я все-таки получил последнее слово привета от моего друга и товарища. Я упомянул, что его альпеншток был прислонен к выступу в скале. И тут я заметил там что-то блестящее и, протянув руку, обнаружил, что блестит серебряный портсигар, который он всегда носил с собой. Когда я взял его, вниз спорхнул бумажный квадратик, лежавший под ним. Подобрав его, я нашел три листка, вырванные из его записной книжки и адресованные мне. Таким характерным для него были и краткость обращения, и четкая твердость почерка, будто писал он у себя в кабинете.

«МОЙ ДОРОГОЙ ВАТСОН,

эти несколько строк я пишу благодаря любезности мистера Мориарти, который ждет, когда я буду готов для заключительного обсуждения вопросов, разделяющих нас. Он кратко изложил мне способы, помогшие ему избежать английской полиции и следить за нашими передвижениями. Они бесспорно подтверждают то крайне высокое мнение, которое сложилось у меня о его талантах. Я рад, что могу освободить общество от дальнейших последствий его присутствия, хотя, боюсь, ценой, которая будет тяжкой для моих друзей и особенно для вас, мой дорогой Ватсон. Однако я уже объяснил вам, что в любом случае моя карьера на переломе и что никакое ее завершение не может быть более приемлемым для меня, чем это. И, если уж признаваться вам во всем, я ничуть не сомневался, что письмо из Майрингена было фальшивкой, и позволил вам уйти, будучи убежден, что воспоследует нечто вроде этого. Сообщите инспектору Петтерсену, что документы, необходимые ему, чтобы шайку осудили, находятся в ящике моего бюро под «М», уложенные в синий конверт, подписанный «Мориарти». Я сделал все распоряжения о моем имуществе и оставил их у моего брата Майкрофта. Прошу, передайте мой привет миссис Ватсон, и остаюсь, мой дорогой друг,

искренне вашим.

ШЕРЛОК ХОЛМС».

Достаточно нескольких слов, чтобы сообщить то немногое, что еще остается. Расследование, проведенное экспертами, не оставляет сомнений, что схватка этих двоих завершилась именно так, как можно было ожидать в подобной ситуации: падением с края обрыва в объятиях друг друга. Любая попытка отыскать тела была заранее обречена на неудачу. И там, в глубинах этого жуткого котла бурлящей воды и клокочущей пены, останутся на все времена самый опасный преступник и несравненный защитник закона их поколения. Швейцарского юношу так и не нашли, и нет ни малейших сомнений, что он был одним из многочисленных пособников, которых оплачивал Мориарти. Что до шайки, в памяти публики еще свежо, с какой доскональностью собранные Холмсом улики разоблачили их организацию и как тяжело тяготела над ними рука покойника. Об их страшном главаре на процессе почти не упоминалось, и если я теперь вынужден без обиняков рассказать всю правду о нем, в этом повинны безрассудные защитники, попытавшиеся обелить его память нападками на того, кого я вовеки буду почитать как самого лучшего и мудрейшего человека из всех, кого я когда-либо знавал.


Сноски


1

Искусный ход (фр.).

(обратно)


2

Зд.: ресторан (фр.).

(обратно)

Оглавление

X