Энн Перри - Медиум с Саутгемптон-роу

Медиум с Саутгемптон-роу (пер. Юркан) (Томас Питт-22)   (скачать) - Энн Перри

Энн Перри
Медиум с Саутгемптон-роу

Anne Perry

Southampton Row


© 2002 by Anne Perry

© Юркан М. Ю., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017


Глава первая

– Досадная ситуация, – тихо произнес заместитель комиссара полиции Джон Корнуоллис, и на лице его застыло горестно-виноватое выражение. – Я сделал все, что мог, привел все возможные этические и юридические аргументы. Но, очевидно, мне не под силу бороться с властью «Узкого круга».

Томас Питт пребывал в потрясении. Он стоял в середине пронизанного солнечными лучами кабинета, и из-за окна до него доносились приглушенные стеклами крики извозчиков, цокот лошадиных копыт и грохот колес по булыжной мостовой. Этим жарким июньским днем по Темзе курсировало множество прогулочных лодок. После расследования Уайтчепельского заговора Томаса восстановили в должности суперинтенданта полицейского участка на Боу-стрит. Сама королева Виктория выразила ему благодарность за проявленные отвагу и преданность. А теперь Корнуоллис опять сообщил ему об увольнении!

– Но это же невозможно! – возразил Питт. – Ведь Ее Величество сама…

Взгляд его начальника не дрогнул, но в нем отразилась вся глубина душевного страдания.

– Для них нет ничего невозможного. У них больше власти, чем мы с вами можем даже представить. Королева всецело им доверяет. Если мы попытаемся довести до ее сведения наши сомнения, то тогда, уж поверьте мне, у вас не останется вообще никакого шанса, даже на место в Специальной службе[1]. Наррэуэй будет рад вашему возвращению, – добавил Джон через силу, точно слова застревали у него в горле. – Соглашайтесь, Питт. Ради вашего же блага, ради благополучия вашей семьи. На данный момент это лучшее из возможного. Тем более что вам уже удалось достичь там известных успехов. Вы принесли неоценимую пользу стране, помешав заговору Войси в Уайтчепеле.

– Как же, помешаешь ему! – с горечью возразил Томас. – Королева же посвятила его в рыцари, и «Узкий круг» по-прежнему достаточно силен, чтобы своевольно назначать угодных им суперинтендантов на Боу-стрит!

Корнуоллис поморщился, и кожа на его худощавом скуластом лице натянулась.

– Понятно, он еще силен. Но если б вы не помешали ему, то в Англии уже царил бы республиканский бардак, возможно, даже сопровождаемый гражданской войной, а сам Войси торжествовал бы в роли первого президента. К этому он и стремился. А вы помешали его планам, Питт, несомненно… и никогда не забывайте об этом. Уж он-то точно не забудет!

Плечи опального полицейского поникли. От обиды его охватила унылая досада. Что он скажет Шарлотте? Ее ужасно огорчит такая несправедливость по отношению к нему. Она всегда готова бороться вместе с ним, но тут уж ничего не поделаешь. Томас все понимал и возражал Корнуоллису только из-за потрясения и возмущения, осознавая жестокую несправедливость. Он действительно полагал, что его положение по меньшей мере надежно, раз уж сама королева признала его заслуги.

– Вам положен отпуск, – добавил Джон, – вот и воспользуйтесь им в свое удовольствие. Мне… мне чертовски жаль, что пришлось заранее сообщить вам об этой новости.

Питт не нашелся что ответить. От расстройства он забыл даже о вежливости.

– Уезжайте из Лондона в какое-нибудь приятное местечко, – посоветовал шеф. – В пригород или на побережье.

– Да… полагаю, вы правы. Так будет лучше для Шарлотты, для детей…

Все равно она будет обижена, думал Томас, но, по крайней мере, они вместе отдохнут на природе. Давно они уже не отдыхали нормально – им удавалось только выбираться на короткие прогулки по окрестным лесам или лугам, позволяя себе лишь иногда по выходным устраивать пикники с сэндвичами и спокойно любоваться небесами.

Миссис Питт пришла в ужас, но быстро подавила первую вспышку возмущения – возможно, в основном ради детей. На одиннадцатом году жизни Джемайма мгновенно улавливала смену настроения, да и Дэниел, будучи младше сестры всего на два года, тоже быстро реагировал на все происходящее. Скрыв обиду, женщина начала живо рассуждать о возможностях отпуска и планировать, когда они смогут отправиться в путь, раздумывая о том, много ли теперь могут позволить себе потратить.

Подготовка заняла всего несколько дней. Питты решили также взять с собой сына Эмили, сестры Шарлотты, – их дети были близки по возрасту, а Эдвард к тому же стремился увильнуть от формальных учебных занятий и ответственности, свалившейся на него как на отцовского наследника. После смерти первого мужа Эмили, лорда Эшворда, их единственному ребенку достались как титул отца, так и огромное состояние.

Они прекрасно поживут пару с половиной недель в коттедже в Харфорде, небольшом поселении в окрестностях Дартмура, решила Шарлотта. Ко времени их возвращения всеобщие выборы уже закончатся, и Питт вновь поступит в распоряжение начальника спецотдела Наррэуэя, руководившего зачаточной службой безопасности, в основном направленной на борьбу с фенианскими бомбистами и терзающими общество проблемами Гомруля, с которыми беспрестанно и пока неизменно с минимальной надеждой на успех боролся Гладстон[2].

– Даже не знаю, много ли брать для детей сменной одежды, – произнесла Шарлотта таким тоном, будто этот вопрос серьезно озадачивал ее. – Часто ли они будут там пачкаться, интересно…

Они с Томасом находились в спальне, пакуя последние вещи. Вскоре им предстояло сесть на дневной поезд и укатить в юго-западном направлении.

– Очень часто, надеюсь, – с усмешкой ответил Питт. – Забота о чистоте вредно сказывается на характерах детей… особенно мальчиков.

– Тогда мальчикам придется принять участие в стирке! – мгновенно парировала его жена. – Я покажу, как пользоваться утюгом. Это очень просто… только тяжело… и ужасно скучно.

Томас уже собрался ответить ей, когда появившаяся на пороге горничная Грейси сообщила:

– Тут извозчик доставил вам какую-то записку. Он передал ее мне. – И она вручила Питту сложенный листок бумаги.

Тот открыл его и прочел:

«Питт, мне необходимо немедленно увидеться с вами. Поезжайте на извозчике, доставившем вам это сообщение. Наррэуэй».

– В чем дело? – встревожено спросила Шарлотта, заметив, как помрачнело лицо ее мужа. – Что еще случилось?

– Не знаю, – ответил Томас. – Наррэуэй пожелал увидеть меня, но вряд ли по какому-то важному делу. Я не собирался начинать работать в Специальном отделе еще недели три.

Миссис Питт, естественно, знала, кто такой Виктор Наррэуэй, хотя и никогда с ним не встречалась. С момента ее знакомства с Томасом в 1881 году она принимала деятельное участие во всех его делах, которые возбуждали ее любопытство или вызывали гнев, а также если расследование затрагивало кого-то из ее близких. Более того, именно Шарлотта подружилась с вдовой Мартина Феттерса, убитого Джоном Эдинеттом в ходе заговора в Уайтчепеле, и в итоге выяснила причину его смерти. Так что для людей, не связанных с делами Специальной службы, она имела прекрасное представление о деятельности Наррэуэя.

– Что ж, постарайся убедить его не задерживать тебя долго, – сердито заявила она. – Ты же в отпуске, и сегодня днем отходит наш поезд. Лучше б он прислал свое сообщение завтра, когда мы успели бы уехать подальше от Лондона!

– Не думаю, что это важно, – небрежно бросил Питт и улыбнулся, хотя улыбочка у него получилась кривоватая. – В последнее время вроде бы ничего не взрывали, и вероятно, в свете предстоящих выборов, подобных акций до их окончания не последует.

– Тогда почему он не мог подождать до твоего возвращения? – спросила женщина.

– Вероятно, он мог бы, – уныло пожал плечами Томас. – Но я не могу себе позволить ослушаться его.

Очередное суровое напоминание о его нынешнем подчиненном положении.

Питт подчинялся непосредственно Наррэуэю, и никто теперь не мог оказать ему законную помощь – например, открыть доступ к общеизвестным знаниям или судебным решениям, которыми он пользовался раньше, служа в уголовной полиции. Если Виктор откажется от него, ему вообще некуда будет возвращаться.

– Да… – Шарлотта потупила взгляд, – я понимаю. Просто напомни ему о нашем поезде. На следующем нам не успеть доехать до Харфорда засветло.

– Хорошо. – Полицейский поцеловал жену в щечку, после чего, резко развернувшись, покинул комнату, спустился по лестнице и вышел на улицу, где его дожидался извозчик.

– Поедемте, сэр? – спросил его извозчик с козлов.

– Да, поедем, – согласился Питт.

Взглянув на кучера, он забрался в двуколку и опустился на сиденье как раз в тот момент, когда они тронулись в путь. Что же могло так срочно понадобиться от него Виктору Наррэуэю, раз он не мог дождаться его выхода из отпуска через три недели? Может, он просто решил показать свою власть, подчеркнув еще раз подчиненное положение Питта? Томас еще не успел толком разобраться в методах работы Специальной службы. Он почти ничего не знал о фениях, не имел опыта в обнаружении динамита или прочих взрывных устройств, мало знал о причинах каких-то политических заговоров, да и не хотел, честно говоря, ничего знать о них. Питт был детективом. Он научился мастерски распутывать уголовные преступления, учитывая все детали и страсти, способные привести к убийству человека, а не интриги и махинации шпионов, анархистов и революционеров.

Он блестяще разобрался с заговором в Уайтчепеле, но теперь с этим делом уже покончено. Даже та правда, что им удалось выяснить, предана молчанию и покоится в тайне вместе с недавно погребенными трупами, дабы сокрыть ужасные события, приведшие к их смерти. Чарльз Войси по-прежнему благоденствует, и Спецслужба не смогла найти никаких бесспорных доказательств его причастности к заговору. Но своеобразное правосудие все же свершилось. Ему, тайному предводителю движения по свержению королевской власти, пришлось лицемерно, рискуя жизнью, предстать в роли ее спасителя. Питт улыбнулся и почувствовал, как его горло сжалось от горя при воспоминании о том, как он стоял рядом с Шарлоттой и Веспасией Камминг-Гульд в Букингемском дворце на церемонии королевского посвящения в рыцари Войси за его заслуги перед Короной. Чарльз поднялся с колен, онемев от ярости – что Виктория восприняла как благоговение и благосклонно улыбнулась ему. Принц Уэльский также оценил его заслуги, и Войси, развернувшись, прошел мимо Томаса, взглянув на него с обжигающей ненавистью, полыхавшей в его глазах адским огнем. Даже сейчас, вспомнив об этом, Питт поежился, точно от холода.

Да, в Дартмуре они прекрасно отдохнут: безбрежные чистые небеса, гуляющий по просторам ветер, запахи земли и трав на сельских дорожках… Они будут гулять и болтать или просто гулять! Он будет запускать с Дэниелом и Эдвардом воздушных змеев, забираться на скалистые холмы, собирать ягоды, наблюдать за жизнью птиц или животных. И Шарлотта с Джемаймой смогут заниматься всем, чем захотят: наносить визиты, заводить новые знакомства, гулять по саду или собирать луговые цветы.

Двуколка остановилась.

– Вот и прибыли, сэр! – крикнул извозчик. – Смело заходите. Господа уж там, ожидают вас.

– Спасибо, – откликнулся Питт и, выбравшись на тротуар, прошел к крыльцу, ведущему к простой деревянной двери.

Дом вовсе не походил на ту мастерскую в Уайтчепеле, где он недавно встречался с Наррэуэем. Возможно, глава Спецслужбы менял адреса своих явок по мере служебной необходимости. Открыв дверь без стука, Томас вошел в коридор и, пройдя по нему, попал в приличную гостиную, за окнами которой находился крошечный сад, почти весь заросший розами, давно нуждавшимися в подрезке.

Виктор Наррэуэй сидел в одном из двух кресел. Не вставая с места, он пристально взглянул на Питта. Этот худощавый, безукоризненно одетый мужчина среднего роста производил поразительное впечатление на редкость умного человека. Даже во время отдыха взгляд начальника Спецслужбы искрился идеями, словно его ум не отдыхал никогда. Лицо его, с длинным прямым носом и почти черными, прикрытыми тяжелыми веками глазами, обрамляли густые темные волосы, казалось, присыпанные серебром.

– Садитесь, – распорядился он, видя, что Томас топчется на месте. – Мне не хочется задирать голову, глядя на вас. Да и вы со временем устанете и начнете нервничать, чем раздосадуете меня.

Питт продолжал стоять, засунув руки в карманы.

– А я не имел намерения задерживаться. Сегодня дневным поездом я уезжаю в Дартмур.

Наррэуэй поднял густые брови:

– С семьей?

– Да, конечно.

– Сожалею.

– Тут не о чем сожалеть, – ответил Томас. – Я как раз с огромной радостью еду в отпуск. Причем заслуженный, кстати, после Уайтчепела.

– Разумеется, – спокойно согласился Виктор. – И тем не менее вы не поедете.

– Нет, поеду.

Они знали друг друга от силы несколько месяцев и работали в достаточно независимой манере всего по одному делу. Питта не связывали с новым начальником такие долгие взаимоотношения, как с Корнуоллисом, к которому он не просто относился с большим уважением и симпатией, – он еще и доверял ему больше всех других людей. Томас еще не понимал толком, что представляет собой Наррэуэй как человек, и, конечно же, не доверял ему, несмотря на его поведение во время Уайтчепельского дела. Он полагал, что Виктор служит на благо страны и живет согласно его собственному этическому кодексу, но пока не понимал, в чем сущность этого кодекса, и между ними пока не завязались дружеские отношения.

– Пожалуйста, сядьте, Питт, – вздохнув, повторил Наррэуэй. – Я предполагал, что вы доставите мне известные психологические проблемы, но имейте хотя бы вежливость не давить на меня также физически. Мне неудобно задирать голову, чтобы видеть ваше лицо.

– Сегодня я уезжаю в Дартмур, – повторил его подчиненный, но все-таки сел в предложенное кресло.

– Нынче у нас восемнадцатое июня. Парламент соберется двадцать восьмого, – устало произнес Виктор, словно это знание печалило и неописуемо тяготило его. – И сразу начнется всеобщая предвыборная кампания. Полагаю, первые результаты мы получим к четвертому или пятому июля.

– Тогда я потеряю право голоса, поскольку буду отсутствовать дома, – заметил Питт. – Смею заметить, впрочем, что мой голос не будет иметь ровно никакого значения.

Наррэуэй неотрывно смотрел на него.

– Неужели ваш избирательный округ настолько коррумпирован?

Томас слегка удивился:

– Я так не думаю. Но он издавна считается либеральным, и общее мнение, видимо, склонится в пользу Гладстона, пусть и с незначительным перевесом. Но вы же не затем вызвали меня к себе на три недели раньше, чтобы сообщить о выборах!

– Нет, отчасти.

– Нет, даже приблизительно! – Питт начал вставать.

– Сядьте, – подавляя вспышку гнева, приказал Виктор резким, как удар хлыста, голосом.

Его сотрудник сел – больше от удивления, чем подчиняясь приказу.

– Вы хорошо справились с делом в Уайтчепеле, – спокойно и тихо произнес Наррэуэй, откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу. – Вы обладаете храбростью, воображением и способностью к самостоятельным активным действиям. И у вас есть моральные принципы. Выступив в суде, вы нанесли поражение «Узкому кругу», хотя могли бы дважды подумать, понимая, против кого выступаете. Вы – хороший детектив, лучший из моих подчиненных, и да поможет мне Бог! – воскликнул он. – Мои люди больше привыкли разбираться со взрывчатыми веществами и попытками политических убийств. Вам отлично удалось расстроить планы Войси, но еще лучше вы представили совершенное им убийство в таком виде, что он получил рыцарство за спасение трона. Это была великолепная месть. Республиканские соратники теперь считают его заклятым предателем. – Губы Виктора тронула легчайшая улыбка. – Раньше-то они видели его в кресле будущего президента! А теперь не доверят ему даже наклеивать почтовые марки.

Это следовало бы воспринять как высочайшую похвалу, однако, видя неизменно суровый, затененный веками взгляд начальника, Питт испытал лишь чувство опасности.

– Он никогда не простит вас за это, – заключил Наррэуэй так небрежно, словно сделал не более чем своевременное замечание.

– Я знаю, – хрипловато произнес Томас, чувствуя, как к горлу у него подступил комок, – и никогда не думал, что он на такое способен. Но вы также сказали в конце того расследования, что его месть не выльется в простое физическое насилие.

Кулаки бывшего суперинтенданта невольно сжались, и он испытал холодный страх, но не за себя, а за Шарлотту и детей.

– Не выльется, – кротко согласился Наррэуэй. На мгновение выражение его лица смягчилось, но тут же вновь посуровело. – Но он использует ваш гениальный ход к своей собственной пользе – в этом он также гениален.

Питт откашлялся:

– Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Теперь он ходит в героях! Посвященный в рыцари королевой за спасение трона, – сказал Виктор, упершись обеими ногами в пол и подавшись вперед, и его лицо внезапно исказилось от злости. – Он собирается баллотироваться в парламент!

– Что?! – ошеломленно переспросил Томас.

– Вы слышали, что я сказал! Войси баллотируется в парламент, и если он победит на выборах, то с помощью «Узкого круга» очень быстро пролезет на высшие должности. Он ушел из Апелляционного суда и занялся политикой. Очередное правительство будет консервативным – таково наше ближайшее будущее. Гладстону долго не протянуть. Помимо того, что ему уже восемьдесят три года, приверженность Гомрулю доконает его. – Глава Спецслужбы не сводил глаз с лица Питта. – И тогда мы увидим Войси на должности лорд-канцлера, во главе имперской судебной власти! У него будет возможность подкупить любой суд в стране, что означает в итоге всю судебную систему.

Это была кошмарная перспектива, но Питт уже понял, что она возможна. Все возражения замерли на его губах еще до того, как он произнес их.

Наррэуэй тем временем немного успокоился, хотя его видимое напряжение почти не изменилось.

– Его выдвинет Южный Ламбет, – добавил он.

Томас быстро представил карту Лондона.

– В него, по-моему, еще входит район Камберуэлла или Брикстона?

– Оба. – Взгляд Виктора оставался непреклонным. – И верно, этот округ выдвигает либералов, а Войси – консерватор. Но это не облегчает мне душу, а если вы успокоились, то вы глупец!

– Нет, – сухо бросил Питт. – Он найдет уважительную причину. Он сумеет добиться своего подкупом или запугиванием, пользуясь властью и влиянием «Узкого круга». А кто кандидат от либералов?

Наррэуэй заторможено кивнул, по-прежнему глядя на собеседника.

– Один новичок, Обри Серраколд.

Следующий вопрос Томаса был очевидным:

– Может, он тоже связан с «Узким кругом» и в последний момент уступит или откажется от выборов по иной причине?

– Нет, – уверенно ответил Виктор, не объяснив, однако, причин своей уверенности.

Если он и имел свои источники информации в недрах «Узкого круга», то явно не хотел раскрывать их – даже своим сторонникам. Кроме того, узнав о них, Питт мог бы отнестись к нему с еще большим недоверием.

– Если б я мог понять, на чем он будет строить свою кампанию или как собирается действовать, то мне не понадобилось бы, чтобы вы остались в Лондоне и понаблюдали за ходом дел, – продолжил Наррэуэй. – Вышвырнув вас с Боу-стрит, они, возможно, совершили одну из самых серьезных ошибок.

Очередное напоминание об их власти и несправедливости по отношению к Питту. Точное понимание сказанного ярко вспыхнуло в суровых глазах Виктора, и он не пытался скрыть этого. Они оба понимали, что в этом нет необходимости.

– Я же не смогу повлиять на избирателей! – с горечью воскликнул Томас.

Он уже не возражал против потери своего отдыха с Шарлоттой и детьми, но на лице его отразилась беспомощность перед неразрешимой проблемой. Полицейский даже не представлял, как подступиться к ней, не говоря уже о том, чтобы достичь победы.

– Не сможете, – согласился Наррэуэй. – Если б я нуждался в подобном влиянии, то нашел бы более ловких людей, чем вы.

– Тогда, вероятно, вы практически не лучше Войси, – неприязненно произнес Томас.

Его шеф вздохнул и вновь поудобнее устроился в кресле.

– Вы наивны, Питт, но мне это известно. Я использую доступные мне средства и не пытаюсь спилить дерево пилкой для ногтей. Вам нужно будет следить и слушать. Вы выясните, каковы средства Войси и как он их использует. Выясните, каковы слабости Серраколда и как их могут использовать. А если удача будет на нашей стороне, то нам откроются и все уязвимые и незащищенные места в доспехах Войси, и, обнаружив их, вы немедленно доложите мне о них. – Виктор вздохнул с задумчивой медлительностью. – Не ваша забота, как я предпочту поступить с ним. Постарайтесь понять меня, Питт! Совесть не позволит вам поступиться интересами обычных мужчин и женщин нашей страны. Но вам известна лишь малая часть общей политической картины, и вы не в состоянии выносить моральные суждения на государственном уровне. – На лице его не отразилось ни малейшей насмешки.

Дерзкий ответ замер на языке Томаса. Поручение Наррэуэя казалось ему совершенно невыполнимым. Понимает ли он, какова реальная власть «Узкого круга»? Это тайное общество, члены которого поклялись поддерживать друг друга, невзирая на собственные выгоды или преданность иным ценностям. Существовало множество тайных ячеек, но каждый член общества знал лично лишь горстку ближайших соратников, хотя все они беспрекословно подчинялись требованиям «Круга». Питт не знал ни единого случая предательства, открывшего миру личность кого-то из этих тайных членов. Внутренний смертельный приговор приводился в исполнение немедленно, и убийцы действовали с абсолютной беспощадностью, поскольку никто так и не смог узнать, кто именно входит в состав «Круга». Его членом мог оказаться ваш начальник или любой простой клерк, которого вы практически не замечали. Среди них мог быть ваш врач, управляющий вашим банком или даже священник вашего прихода. Только в одном вы могли быть уверены – что к ним не присоединилась ваша жена. Женщины вообще не имели доступа в политику, им не полагалось даже знать о подобных организациях.

– Мне известно, что от этого округа выдвигаются либералы, – продолжил Наррэуэй, – но нынешний политический климат крайне неустойчив. Социалисты уже не просто кричат – в некоторых областях они достигли реальных успехов.

– Вы сказали, что Войси будет баллотироваться от тори, – заметил Питт. – Почему?

– Потому что ответная консервативная реакция может быть очень мощной, – ответил Виктор. – И ежели социалисты зайдут чересчур далеко наломав дров, это может легко привести к власти тори, причем надолго… достаточно надолго для того, чтобы Войси успел стать спикером. А со временем – даже премьер-министром.

Эта чертовски неприятная мысль определенно имела под собой более чем реальные основания, и не учитывать было нельзя. Отмахнувшись от нее, как от притянутого за уши довода, можно было тем самым развязать Войси руки для достижения своих целей любыми способами.

– Вы сказали, что парламент собирается через четыре дня? – уточнил Томас.

– Верно, – согласился Наррэуэй. – Но вам придется начать уже сегодня. – Он глубоко вздохнул: – Вы уж извините, Питт.

* * *

– Что? – недоверчиво произнесла Шарлотта.

Она стояла возле лестницы, глядя на вошедшего в дом мужа, и ее раскрасневшееся от сборов лицо вспыхнуло от возмущения.

– Мне придется остаться из-за предстоящих выборов, – печально повторил он. – Войси собирается баллотироваться!

Жена пристально посмотрела на него. Мгновенно ей вспомнились тайные обстоятельства Уайтчепельского дела, и она все поняла. Но потом Шарлотта подавила страх.

– И что же вам предстоит сделать? – спросила она. – Ты не можешь запретить ему участвовать в выборах и не сможешь остановить людей, пожелавших избрать его. Это чудовищно, но ведь именно мы превратили его в героя, поскольку только так могли помешать его планам! Республиканцы теперь не захотят даже говорить с ним, не говоря уж о том, чтобы отдать за него свои голоса. Почему вы не можете позволить им самим разобраться со своим бывшим лидером? У них хватит ярости, чтобы прикончить его! Им просто не надо мешать. Полиции достаточно запоздать с приездом на место преступления.

Томас попытался улыбнуться.

– К сожалению, я не могу полагаться только на то, что, к нашей выгоде, их действия окажутся быстрыми и результативными. В нашем распоряжении всего лишь около десяти дней.

– Тебе же, дорогой, положены три недели отпуска! – Миссис Питт подавила внезапно подступившие к глазам слезы разочарования. – Это несправедливо! И чем ты сможешь помочь? Станешь рассказывать всем и каждому, что Войси обманщик, что он организовал заговор против монархии? – Она неодобрительно покачала головой: – Никто даже не знает, что там происходило! Он может засудить тебя за клевету или, вероятнее, запрет в Бедлам[3], объявив душевнобольным. Мы же сами убедили всех, что он практически самостоятельно совершил удивительный подвиг ради блага королевы! Она считает его великолепным рыцарем. Принц Уэльский и все его сторонники будут тоже за него. – Шарлотта презрительно фыркнула: – И никто не победит их – даже с помощью Рэндольфа Черчилля и лорда Солсбери.

Томас привалился спиной к балясине лестничных перил.

– Я понимаю, – согласился он. – Хотелось бы мне поведать принцу Уэльскому, как близко подобрался Войси к его свержению, но сейчас у нас нет никаких доказательств. – Он подался вперед и коснулся щеки Шарлотты. – Мне очень жаль. Я знаю, что у меня мало шансов, но необходимо хотя бы попытаться.

Ручейки слез заструились по лицу миссис Питт.

– Я распакую вещи утром. Сейчас у меня уже нет сил. И как же я объясню все Дэниелу и Джемайме… да еще Эдварду? Они с таким нетерпением ждали путешествия…

– Не надо ничего распаковывать, – оборвал ее муж. – Вы поедете.

– Одни? – вскинулась Шарлотта.

– Возьмете с собой Грейси. Я сумею прожить без вашей помощи.

Томасу не хотелось говорить супруге, как важен этот отъезд для ее же безопасности. Сейчас она сердита и разочарована, но со временем поймет, что он вынужден продолжить борьбу с Войси.

– А чем ты будешь питаться? Кто будет следить за твоей одеждой? – протестующе спросила она.

– Миссис Броди сможет мне что-нибудь приготовить и разберется с бельем, – ответил полицейский. – Не волнуйся. Забирай детей и радуйся там жизни вместе с ними. Когда Войси выиграет или проиграет, какими бы ни оказались результаты, я уже ничем не смогу помочь. И тогда я присоединюсь к вам.

– Тогда уже и времени не останется! – сердито воскликнула миссис Питт. – Результаты будут известны далеко не сразу!

– Он баллотируется от одного лондонского округа. И пройдет одним из первых.

– И все-таки на это потребуется не один день!

– Но тут уж, Шарлотта, я ничего не могу поделать.

– Я понимаю! – Женщине с трудом удалось совладать с голосом. – Не будь таким чертовски благоразумным. Разве ты даже не расстроился? Разве это не разъярило тебя? – Сжав кулак, она неистово взмахнула рукой. – Это же нечестно! У них полно других полицейских. Сначала они выбрасывают тебя с Боу-стрит и отправляют жить в какую-то халабуду в районе Спиталфилдса; потом, когда ты спасаешь и правительство, и трон, и Бог знает еще что, они восстанавливают тебя в звании… но тут же опять увольняют! А теперь еще покушаются на твой столь редкий отпуск… – Она всхлипнула и разразилась рыданиями. – И ради чего? Из-за чьего-то тупого упрямства! Ты не сможешь помешать Войси, если глупцы продолжают верить ему. Я ненавижу Специальную службу! Такое впечатление, что им никто не в силах противостоять! Они поступают как им вздумается, и никто не в силах остановить их…

– Примерно то же самое можно подумать про Войси и «Узкий круг», – заметил Томас, вяло попытавшись улыбнуться.

– Так и есть, насколько мне известно. – Супруга прямо взглянула на него; в глазах ее сверкнула вспышка понимания, которое она попыталась скрыть. – Но никто не сможет остановить его.

– Мне однажды удалось.

– Нам удалось! – запальчиво поправила женщина.

На этот раз полицейский откровенно улыбнулся:

– Сейчас же нет никакого таинственного убийства, и тебе, моя милая, нечего разгадывать.

– Как и тебе! – мгновенно подхватила Шарлотта. – Тебе остается только разбираться с политиками и их выборами, а женщины не имеют даже права голоса, не говоря уже о том, чтобы способствовать предвыборной кампании и занять свое место в парламенте.

– А вам это так нужно? – с удивлением спросил Питт.

Он с удовольствием поддержал бы любую тему, даже такую, – предпочитая скрыть то, под какой угрозой окажется безопасность его жены, едва Войси узнает, что он вновь занялся детективным делом.

– Разумеется, нет! – парировала Шарлотта. – Но с этим тоже ничего не поделаешь.

– Потрясающая логика.

Миссис Питт заколола шпилькой выбившуюся из прически волнистую прядь.

– Если б ты чаще бывал дома и проводил больше времени с детьми, то понял бы меня отлично.

– Что? – произнес Томас в полнейшем недоумении.

– То, что мне лично это не нужно, еще не означает, что этого не следует мне разрешить… А вдруг мне захочется! Спроси любого человека!

– Что спросить? – непонимающе покачав головой, уточнил Питт.

– Готов ли он позволить мне или кому-то еще решать, что можно, а что нельзя, – раздраженно заявила Шарлотта.

– Можно или нельзя что?

– Да все что угодно! – раздраженно воскликнула женщина, словно ее супруг не понимал очевидного. – Одна часть людей совершенно не признает для себя те законы, по которым предписывается жить другой части. Ради бога, Томас! Ты же сам обычно выдаешь детям распоряжения, а они логично возражают тебе, что сам-то ты этого не делаешь! Ты можешь сказать им, что они дерзко себя ведут, и отослать их наверх спать, но сам при этом понимаешь, что поступаешь несправедливо, и тебе это известно так же хорошо, как и им.

Питт смущенно покраснел, сразу вспомнив парочку подобных случаев. Он воздержался от извлечения каких-либо сходных черт между положением женщин в обществе и положением родителей по отношению к детям. Ему не хотелось ссориться, и он понимал, почему Шарлотта завела разговор на эту тему. Томас и сам испытывал такой же гнев и разочарование, однако подавил их в себе и поэтому сумел выбрать более правильный стиль поведения.

– Ты права! – вполне однозначно заявил полицейский.

Глаза его супруги на мгновение удивленно распахнулись, а потом, помимо воли, она начала смеяться. Шарлотта обвила руками шею Томаса, а он привлек ее к себе и, нежно погладив ее плечи и изящный изгиб шеи, завершил объятия страстным поцелуем.

А затем Питт отправился на вокзал, проводить Шарлотту и Грейси с детьми. Огромный зал, оглашавшийся гулким эхом, заполняла людская толпа, спешившая в разные стороны. Отсюда отправлялись поезда Юго-Западного направления, и сюда же они прибывали. В воздухе шипел выпускаемый поездами пар, лязгали двери вагонов, платформы дрожали от топота гуляющих, бегущих и шаркающих ног, грохота колес багажных тележек, и сам воздух, казалось, звенел от возбуждения – в нем сливались возгласы встречающих, провожающих и самих путешественников, предвкушающих будущие приключения. Вокзал сводил воедино все начала и концы.

Дэниел подпрыгивал от нетерпения. Эдвард, светловолосый, как и Эмили, пытался вести себя достойно лорда Эшворда, что удавалось ему целых пять минут – больше он не выдержал и стремглав пронесся по платформе, чтобы посмотреть, как ярится в топке огонь могучей машины после заброса истопником очередной лопаты угля. Кочегар глянул в его сторону и, улыбнувшись мальчику, смахнул рукой пот со лба, после чего вновь зачерпнул лопатой уголь.

– Ох уж эти мальчишки! – проворчала себе под нос Джемайма, выразительно взглянув на Шарлотту.

Наряд Грейси, не сильно выросшей с тех пор, как она тринадцатилетней девочкой поступила на работу в дом Питтов, соответствовал цели путешествия. Уже второй раз она уезжала из Лондона на отдых, и ей удавалось держаться очень уверенно и спокойно, хотя душевное волнение девушки выдавали блеск глаз и пунцовые щеки, как и тот факт, что она вцепилась в свою пухлую матерчатую сумку, словно в спасательный пояс.

Питт понимал, что они должны уехать – ради элементарной безопасности. Ему хотелось освободиться от тревог за своих близких и смело противостоять Войси, сознавая, что его приспешники не смогут найти их. Но тем не менее он испытывал еще и болезненную печаль в глубине души, когда подозвал носильщика и, вручив ему дополнительные три пенса за труды, велел занести их багаж в вагон.

Носильщик с готовностью отсалютовал, коснувшись форменной фуражки, и погрузил вещи на тележку. Толкнув ее вперед, он громко свистнул, но этот звук заглушили шипение извергающегося пара, скрежет лопат, гудение заброшенного с них угля в топках и пронзительные свистки проводников, разрешавших машинисту отправление. И вот уже очередной поезд дернулся и, набирая скорость, начал удаляться.

Дэниел и Эдвард носились друг за другом вдоль поезда в поисках свободного купе и вскоре вернулись, размахивая руками и торжествующе крича.

Путешественники сложили в купе ручную кладь и подошли к двери, чтобы попрощаться.

– Берегите друг друга, – напутствовал Питт, обнявшись с каждым членом семьи, включая Грейси, к ее удивлению и удовольствию, – и хорошенько там повеселитесь. Не упускайте ни единой возможности.

Захлопнулась последняя дверь, и поезд, вздрогнув, тронулся с места.

– Счастливого пути! – крикнул Томас и, взмахнув на прощанье рукой, отступил назад, видя, как состав, покачиваясь и содрогаясь, лязгая сцеплениями, тяжело набирает ход.

Он стоял, провожая их взглядом и видя, как вся компания приникла к окну, а Шарлотта пытается удержать детей. Ее лицо вдруг погрустнело от расставания, и она быстро отвернулась. Облака ревущего пара взлетали вверх и уносились под высокие многоарочные своды крыши. В воздухе носились запахи копоти, сажи, раскаленного металла и дымного огня.

Томас махал им до тех пор, пока поезд, свернув, не скрылся из виду, после чего по возможности быстро вернулся по платформе в здание вокзала и вышел на улицу. На стоянке полицейский забрался в ближайшую двуколку и велел извозчику отвезти его к палате общин.

Откинувшись на спинку сиденья, Питт постарался сосредоточиться на том, что ему предстоит выяснить, когда он туда доедет. Пока Томас еще находился на южном берегу реки, но поездка не займет много времени, даже при оживленном дневном движении. Парламент заседал на северном берегу, возможно, в получасе резвой езды от вокзала.

Томаса всегда глубоко тревожили проблемы социальной несправедливости, страдания бедняков и больных, невежество и предрассудки, но его мнение о политиках было совсем не высоким, и он сомневался, что они охотно примут какие-то меры по устранению тревоживших его дел, если только их не вынудят к этому личности, активно ратующие за реформы. Сейчас как раз создалась благоприятная обстановка для переоценки весьма поверхностных суждений и выяснения круга доступных возможностей как отдельных политиков, так и самого процесса реформирования.

Полицейский мог начать со свояка, Джека Рэдли, второго мужа Эмили и отца их маленькой дочери Эвангелины. Познакомились они в то время, когда Джек, обаятельный джентльмен, не имевший ни титулов, ни достаточных средств, не имел никакого права претендовать на благосклонное внимание светского общества, однако благодаря добродушному остроумию и приятной внешности его так охотно принимали в аристократических домах, что он мог позволить себе наслаждаться благами весьма комфортной и изысканной жизни.

Женившись на Эмили, Джек острее почувствовал бесплодность своего нового существования, что в итоге подвигло его баллотироваться в парламент, и к всеобщему – а особенно к его собственному – удивлению, он выиграл на выборах. Возможно, его вынесло в парламент на волне политической удачи, но с тех пор он проявил себя трезвомыслящим политиком и более принципиальным человеком, чем можно было предвидеть по предшествующему стилю его жизни. Во время обсуждения ирландского вопроса Рэдли проявил в Эшворд-холле как отменную храбрость, так и способность выносить правильные решения и действовать с достоинством. Уж он-то, по крайней мере, даст Питту более обстоятельные и, вероятно, более точные ответы, чем те сведения, что обычно поступают в прессу и открытые государственные источники.

Доехав до палаты общин, Томас расплатился с кэбменом и быстро взошел по ступеням. Он не рассчитывал, что его встретят с распростертыми объятиями, и полагал, что для пропуска ему придется послать Джеку короткую записку на одной из своих визиток, но полицейский охранник, знавший Питта по службе на Боу-стрит, встретил его довольной сияющей улыбкой:

– Добрый день, сэр, мистер Питт. Рад видеть вас, сэр. Надеюсь, ничего страшного не случилось?

– Всё в порядке, Роджерс, – ответил Томас, обрадовавшись, что ему удалось вспомнить имя полицейского. – Мне нужно повидать мистера Рэдли, если возможно. Надо обсудить с ним одно важное дельце.

– Да, пожалуйста, сэр. – Охранник обернулся и крикнул через плечо: – Джордж! Сможешь проводить мистера Питта наверх к мистеру Рэдли? Знаешь его? Почтенный депутат от Чизика. – Он вновь глянул на Питта: – Ступайте с Джорджем, сэр. Он проведет вас наверх, а то в этих кроличьих лабиринтах недолго и заблудиться.

– Спасибо, Роджерс, – искренне поблагодарил его Томас, – вы очень любезны.

Здание действительно изобиловало путаницей лестничных пролетов и коридоров с массой дверей, ведущих в неведомые кабинеты, и снующими взад-вперед служащими, поглощенными собственными делами. Полицейский обнаружил Джека одного в кабинете, который тот, видимо, делил с кем-то из коллег. Поблагодарив своего провожатого и дождавшись его ухода, Питт закрыл дверь и более обстоятельно поздоровался со свояком.

Джек Рэдли уверенно приближался к своему сорокалетию, хотя благодаря весьма приятной внешности и добродушному характеру выглядел значительно моложе. Он удивился, увидев родственника, но тут же отложил в сторону изучаемые им газеты и с любопытством взглянул на него.

– Присаживайся, – предложил он. – Что привело тебя сюда? Мне казалось, ты собрался в давно обещанный тебе отпуск… Да еще вместе с Эдвардом! – Глаза Джека помрачнели, и Томас осознал с горькой иронией, что свояк понимает несправедливость его отстранения от должности и перевод в Специальную службу и опасается, что он собирается просить его помощи в этом деле. Но помочь Рэдли тут ничем не мог, и сам Питт понимал это даже лучше его.

– С детьми поехала Шарлотта, – ответил Томас. – Эдвард пребывал в таком возбуждении, что, казалось, готов был занять место машиниста. А мне пришлось пока задержаться. Как тебе известно, через несколько дней начнутся выборы. – Насмешливая улыбка на мгновение смягчила черты его серьезного лица. – По причинам, которые я не могу открыть, мне необходимо собрать информацию по спорным вопросам… и некоторым людям.

Джек с шумом втянул воздух.

– По причинам, связанным со Специальной службой, – с улыбкой добавил Питт. – Ничего личного.

Рэдли слегка покраснел. Ему редко приходилось сталкиваться с неприятностями – по крайней мере, в делах Питта, не привычного к политическим дебатам и к неожиданным подножкам и ударам оппозиции. Вероятно, Джек не учел, что допросы подозреваемых во многом сходны с парламентской работой – оценка уклончивости ответов, изучение скрытого смысла мимики и жестов, предвидение ловушек и засад…

– Какие вопросы? – спросил политик. – Ирландское самоуправление обсуждается уже несколько поколений. Эта проблема по-прежнему не решена, хотя Гладстон упорно старается найти благоприятные решения. Однажды его уже пытались осадить, и на мой взгляд, если он будет упорствовать, то это определенно будет чревато для него потерей голосов, но никому не под силу заставить его отказаться от этой борьбы. Хотя, Бог знает, попыток было достаточно… – Его лицо печально скривилось. – Реже спорят о самоуправлении Шотландии… или Уэльса.

Питт поразился:

– Самоуправление Уэльса? – недоверчиво переспросил он. – И у них есть сторонники?

– Немного, – признал Джек, – так же, как и у Шотландии, однако проблема все же есть.

– Но, наверное, это не может повлиять на выборные места от Лондона?

– Может, если кандидат начнет настаивать на их решении, – пожал плечами Рэдли. – В сущности, вообще говоря, большинство протестующих людей географически удалены от нас. Лондонцы склонны считать, что всем должен править Вестминстер. А чем больше власти дается, тем больше ее хочется.

Ирландский Гомруль дебатировался уже десятилетия, и Томас решил пока не заострять на этом внимание.

– А что еще?

– Восьмичасовой рабочий день, – мрачно ответил Джек. – Самый животрепещущий вопрос – по крайней мере, на данный момент, – и я не вижу ничего равного ему. – Он взглянул на Питта с легкой озабоченностью: – В чем дело, Томас? Заговор, чтобы сбросить Старика?

Это было прозвище, которое уже давно закрепилось за Гладстоном.

– Ему не раз приходилось переживать подобные нападки, – добавил Рэдли.

– Нет, – быстро отозвался Питт, – явно ничего не затевается. – Ему хотелось бы открыть Джеку всю правду, но он не мог сделать этого как ради благополучия свояка, так и ради своего собственного. Он должен быть совершенно чист – никакого злоупотребления доверием, подкупа избирателей и нечестной предвыборной борьбы.

– С каких пор это начало волновать Специальную службу? – скептически бросил Джек, слегка отклонившись к спинке своего стула и случайно развалив локтем стопку книг и бумаг. – Им надлежит заниматься анархистами и террористами, особенно фениями. – Он нахмурился: – Не надо пытаться обмануть меня, Томас. Я предпочел бы, чтобы ты посоветовал мне подумать о моих собственных делах, а не ограничивался лживыми увертками.

– При чем тут увертки? – ответил Питт. – Дело затрагивает борьбу за одно конкретное место; и пока, насколько мне известно, нам не грозят ни ирландцы, ни террористы.

– Тогда почему ты? – спокойно сказал Рэдли. – Это как-то связано с осуждением Эдинетта? – Он имел в виду процесс над убийцей, так разъяривший Войси и «Узкий круг», что они, решив отомстить Томасу, добились его увольнения с Боу-стрит.

– Косвенно, – признал полицейский. – Ты практически дошел до точки, с которой тебе лучше заниматься своими делами и не лезть в чужие.

– Что за место? – с безупречным спокойствием спросил Джек. – Я не смогу помочь, оставаясь в неведении.

– Ты в любом случае не сможешь помочь мне, – прозаично возразил Питт. – Кроме как сведениями о насущных проблемах и вероятными предупреждениями по поводу тактики. Жаль, что в прошлом я не уделял особого внимания политике…

Рэдли вдруг усмехнулся, правда, с явным оттенком самоиронии.

– Так же, как и я, когда задумываюсь о том, каким незначительным может оказаться наше большинство!

Томасу захотелось уточнить, насколько надежно место самого Джека, но он решил, что лучше выяснит это в другом месте.

– Ты знаешь Обри Серраколда? – спросил он.

Теперь его свояк выглядел удивленным.

– Да, на самом деле я знаю его довольно хорошо. Его жена дружит с Эмили. – Он озабоченно нахмурился: – В чем дело, Томас? Я готов многое поставить на то, что он приличный человек, честный и образованный, и решил заняться политикой, чтобы служить нашей стране. Он не нуждается в деньгах и не стремится к власти как к таковой.

Сказанному следовало бы успокоить Питта, но вместо этого он представил человека, не подозревающего об опасности, которой тот не заметит, пока не станет слишком поздно – причем даже тогда он мог не распознать врага, поскольку его натура будет недоступна пониманию Серраколда.

Прав ли Джек в том, что, не открывая ему всей правды, Томас отказывается от, возможно, единственного доступного ему средства борьбы? Наррэуэй дал ему задание, которое казалось невыполнимым в данном положении. В нем не было ничего похожего на привычное для Питта расследование: он стремился не раскрыть преступление, а предотвратить ошибку в отношении морального закона, хотя, вероятно, и не затрагивающую государственных законов страны. Проблема заключалась не в том, что Войси нельзя допускать во власть – он имел такие же права, как и любой другой кандидат, – а в том, что он натворит, добившись власти, за два или три года, а возможно, даже за пять или десять лет. Однако нельзя наказать человека за то, что он, по вашему мнению, будет делать, какие бы губительные замыслы этот человек ни вынашивал.

Джек подался вперед, к столу:

– Томас, Серраколд – мой друг. Если ему угрожает какая-то опасность, любая, дай мне знать! – Он не пытался угрожать и что-то доказывать, и именно поэтому его слова прозвучали на редкость убедительно. – Я готов защищать моих друзей так же, как ты – своих. Личная преданность многое значит, и в тот день, когда она обесценится, я предпочту удалиться от политики.

Даже когда Питт боялся, что Рэдли ухаживает за Эмили из-за ее денег – а он действительно опасался этого, – Томас все равно относился к нему с симпатией. Джек обладал добродушием, способностью посмеяться над собой и при этом вел себя с явной непосредственностью, составлявшей сущность его обаяния. Не рискуя, Томас не имел бы никаких шансов на успех, поскольку не видел никакого безопасного пути даже для начала борьбы против Войси, не говоря уже о ее окончании.

– Никакой физической опасности, насколько мне известно, – ответил он, надеясь, что поступает правильно, решив проигнорировать наставления Наррэуэя и поделиться с родственником толикой правды. Даст Бог, это не обернется предательством для них обоих! – Скорее, можно говорить об опасности обманных ходов во время выборов.

Джек молчаливо ждал, догадываясь, что это не все.

– Что, возможно, погубит его репутацию, – добавил Питт.

– От кого?

– Если б я знал, то смог бы с гораздо большим успехом предотвратить их.

– Ты подразумеваешь, что не можете сказать этого мне?

– Нет, я просто не знаю.

– Тогда ради чего? Тебе явно известно что-то, иначе ты не пришел бы сюда.

– Ради политической выгоды, разумеется.

– Значит, угроза исходит от его соперника? Иного и быть не может…

– От тех, кто стоит за соперником.

Джек начал было спорить, но быстро умолк.

– По-моему, за каждым кандидатом стоит группа поддержки. Те, кого видно, вызывают минимальное беспокойство. – Он медленно поднялся из-за стола.

Ростом Рэдли лишь немного уступал Питту, но зато выглядел он настолько же элегантно, насколько его свояк – расхристано. Джек обладал естественным изяществом и по-прежнему тщательно следил за своей одеждой и внешним видом, как в те дни, когда еще делал ставку лишь на свое обаяние.

– Я с удовольствием продолжу наш разговор, но через час у меня заседание, а я еще толком не ел сегодня. Не желаешь ли присоединиться ко мне? – спросил он.

– Буду рад, – мгновенно согласился Томас, тоже вставая.

– Проходи, пожалуйста, в нашу парламентскую столовую, – гостеприимно предложил Джек, открывая дверь перед своим посетителем.

Правда, он немного помедлил в нерешительности на пороге, благосклонно взглянув на чистый воротник Питта, но с подозрением – на криво повязанный галстук и слегка оттопыривавшиеся карманы. В итоге, вздохнув, Рэдли смирился с неизбежным.

Томас последовал за свояком и вслед за ним устроился за одним из столиков. Сама обстановка здесь вызвала у него живейший интерес. Едва ли чувствуя вкус блюд, он наблюдал за другими едоками, полностью поглощенный этим занятием, пытаясь, впрочем, делать это незаметно. Портреты многих из них он видел в газетах и в основном даже знал их имена; другие лица казались ему лишь смутно знакомыми. А еще Питт питал надежду увидеть самого Гладстона.

Джек сидел, улыбаясь и с большим удовольствием поглядывая на самого Томаса.

Они уже перешли к десерту – горячему, приправленному патокой пудингу с заварным кремом, – когда возле их столика остановился крупный мужчина с жидкими светлыми волосами. Рэдли представил его как депутата Финча, одного из членов парламента от избирателей Бирмингема, а Питта – как своего свояка, не уточняя род его занятий.

– Рад знакомству, – вежливо сказал Финч и обратился к Джеку: – Привет, Рэдли. Вы уже слышали, что этот лейборист Гарди[4] действительно собрался баллотироваться? Причем даже не от Шотландии, а от Южного Вест-Хэма!

– Гарди? – удивленно повторил Джек.

– Ну да, Кейр Гарди! – раздраженно воскликнул Финч, не обращая внимания на Питта. – Тот самый, что с десяти лет трудился на шахтах. Одному Богу известно, умеет ли он даже читать или писать, а туда же – в парламент! Судачит о какой-то Лейбористской партии… чепуха какая-то! – Он резко раскинул руки. – Плохи дела, Рэдли! Это же наша сфера… профсоюзные организации и все такое. Он не пройдет, конечно… ни малейшего шанса. Но мы не можем на сей раз позволить себе потери сторонников. – Мужчина понизил голос: – Ожидается нервная заварушка! Чертовски нервная. Нам нельзя отступаться от сокращения рабочей недели, иначе мы потеряем голоса. А со временем и вообще можно ждать провала. Как бы мне хотелось, чтобы наш чертовски упертый Старик забыл хоть на время про Гомруль… Он же может резко снизить все наши шансы!

– Большинство остается большинством, – отозвался Рэдли. – Но двадцать или тридцать процентов тоже вполне приемлемы.

Его собеседник фыркнул:

– Нет, неприемлемы! Надо смотреть в будущее. Нам необходимы как минимум пятьдесят. Приятно познакомиться с вами… Питт? Питт, вы сказали? Славное имя для тори[5]. Надеюсь, вы не из них?

– А что, с ними лучше не связываться? – с улыбкой спросил Томас.

Финч глянул на него, и взгляд его голубых глаз вдруг исполнился доверительной откровенности.

– Вот именно, сэр, лучше не связываться. Надо смотреть прямо в будущее, нам необходимы надежные и разумные реформы. Никакой своекорыстный консерватизм ничего не изменит; он будет держаться за прошлое изо всех сил, как за каменную скалу. И недопустим также легкомысленный социализм, готовый менять все, что угодно, как плохое, так и хорошее, словно все в мире преходяще и прошлое уже ничего не значит. У нас величайшая нация на земле, сэр, но нашей власти еще нужна большая мудрость, если мы хотим продержаться и достойно выжить в столь неспокойное время перемен.

– В последнем, по меньшей мере, я могу согласиться с вами, – ответил Питт, стараясь держаться беззаботного тона.

Финч задумчиво помедлил, а потом, простившись с ним и Рэдли, удалился бодрой походкой, ссутулившись и чуть подавшись вперед, точно ему приходилось продираться через многолюдную толпу, хотя в реальности он миновал лишь официанта с подносом.

Томас следовал за Джеком к выходу из столовой, когда им навстречу попался премьер-министр, лорд Солсбери. На нем был добротный костюм в тонкую полоску, его удлиненное, довольно печальное лицо обрамляла пышная борода, а вот макушка изрядно полысела. Питт пребывал под таким сильным впечатлением, что не сразу заметил за его спиной человека, очевидно, сопровождавшего лорда. На умном и властном, хотя и бледноватом, лице этого спутника выделялся слегка крючковатый нос. На мгновение их взгляды встретились, и Томас застыл от полыхнувшей в этих глазах силы ненависти, такой откровенной, словно они находились одни в этом зале. Словно и не существовало вокруг гомона голосов, смеха, звяканья бокалов и стука посуды. Само время замерло. Не осталось ничего, кроме ненависти, отягощенной жаждой уничтожения.

Но вот настоящее вновь нахлынуло, как волна – человеческая, деловая, спорная, эгоцентричная. Солсбери и его спутник вошли, а Питт и Джек Рэдли вышли. Они уже прошли ярдов двадцать по коридору, когда Джек наконец решился нарушить молчание.

– Кто это сопровождал Солсбери? – спросил он. – Вы знаете его?

– Сэр Чарльз Войси, – ответил Питт, с изумлением услышав, как охрип вдруг его голос. – Ожидаемый кандидат в парламент от Южного Ламбета.

Рэдли остановился.

– Это же избирательный округ Серраколда!

– Да, – подавив волнение, твердо сказал Томас, – да… я знаю.

Его свояк медленно выдохнул. На лице его отразилось полное понимание и зарождающийся страх.


Глава вторая

Без Шарлотты и детей в доме стало одиноко. В нем не хватало сердечного тепла, смеха, домашней суеты и даже случайных ссор. Не стучали по полу каблучки Грейси, не слышались ее насмешливые замечания, и только два кота, Арчи и Энгус, спали, свернувшись в лужицах солнечного света, проникавшего через кухонные окна.

Но тут Питт вспомнил ненависть, полыхнувшую в глазах Чарльза Войси, и у него перехватило дыхание от захлестнувшего его облегчения и от осознания того, что его родные уже далеко от Лондона, где ни Войси, ни другие члены «Узкого круга» не смогут найти их. Небольшой коттедж в деревне на краю Дартмура представлялся Томасу самым безопасным местечком, и уверенность в этом предоставляла ему шанс всеми возможными способами попытаться помешать Войси выиграть выборы в парламент и начать восхождение к власти, благодаря которой может быть испорчена и загублена жизнь целой страны.

Устроившись за кухонным столом перед большой кружкой чая и приготовленными на завтрак подгоревшими гренками с домашним конфитюром, Питт удрученно размышлял над выданным ему заданием, на редкость расплывчатым и неопределенным. В нем не таилось неразрешенных загадок, допускающих разные толкования, и вообще было практически непонятно, что именно надо искать. Единственным оружием могли стать знания. Войси претендовал на место, за которое годами состязались только либералы. Чьи голоса он надеется завоевать? Он будет баллотироваться от консерваторов – единственная альтернатива либералам с каким-то шансом на формирование правительства, хотя, по мнению большинства, на этот раз все равно победит Гладстон, даже если его руководство не продлится долго.

Взяв очередной гренок с подставки, полицейский намазал его маслом и зачерпнул полную ложку конфитюра. Ему нравился этот резкий фруктовый вкус, достаточно сильный, чтобы сосредоточить на нем все чувства, забыв о терзавших голову мыслях.

Неужели Войси рассчитывает как-то завоевать доверие умеренных избирателей, увеличив тем самым отданные за него голоса? Или он провозгласит себя спасителем бедноты, готовым вести ее к социализму, и тем самым расколет поддержку левого крыла? Располагал ли он каким-то средством, пока неизвестным, с которым сможет повредить Обри Серраколду и загубить его предвыборную кампанию? Не мог же он открыто выступать во всех трех направлениях! Но за ним стоит «Узкий круг», и поэтому ему нет необходимости открывать свои планы. Никто из посторонних не представлял, где таится вершина этой власти, и, возможно, никто, кроме самого Войси, не знал ни фамилий, ни положения всех членов «Круга» или даже их общего количества.

Дожевав горелый гренок, Томас допил остатки чая и оставил грязную посуду на столе. Миссис Броди помоет все, когда придет, и наверняка еще разок покормит Арчи и Энгуса. Восемь утра – самое время начинать поиски новых сведений о политической позиции Войси и темы, которую он мог сделать сущностью своих выступлений, а также тех, кто мог открыто поддержать его, и места, где он собирался выступать со своими речами. Питт уже узнал в общих чертах от Джека, как будет действовать Серраколд, но этих сведений явно было маловато.

В конце июня пыльный город прел под жарким солнцем, еле вмещая в себя потоки людей, стремившихся получить выгоду от разного рода торговли, бизнеса и удовольствий. Почти на каждом углу уличные торговцы зазывно рекламировали свои товары, в открытых каретах восседали светские дамы, не снисходившие до столь мелочной суеты и прикрывавшие свои нежные личики от солнца стройными рядами похожих на огромные распустившиеся цветы зонтов прелестной раскраски. Тяжело грохотали повозки, нагруженные тюками добра, дребезжали овощные и молочные тележки, громоздкие неповоротливые омнибусы завистливо поглядывали на множество обгонявших их обычных извозчичьих пролеток и двуколок… Даже по тротуарам сновали толпы, и Питту приходилось ловко лавировать, двигаясь к намеченной цели. Уличный шум буквально оглушал и притуплял ум: крикливые скороговорки уличных торговцев, предлагающих для продажи множество разнообразных товаров, грохот колес по мостовым, бряцание упряжи, сердитые окрики извозчиков, звонкий перестук лошадиных копыт…

Томас предпочел бы, чтобы Чарльз Войси вообще забыл о его существовании, хотя после их случайной встречи в столовой Вестминстера тайное наблюдение Питта за ходом предвыборной кампании уже стало явным. Он сожалел об этом, но тут уж ничего нельзя было поделать, да к тому же, вполне вероятно, его участие все равно не прошло бы незамеченным. Эх, заметили б его хоть немного позже… Ведь, увлекшись политическими интригами оживленной предвыборной кампании, Войси мог и не обратить внимания на одну конкретную физиономию среди множества интересующихся им лиц.

К пяти часам дня Питт выяснил фамилии тех, кто поддерживал кандидатуру Войси как открыто, так и тайно, – по крайней мере, в соответствии с имевшимися списками. Он также узнал, что выдвинутая Чарльзом программа затрагивает традиционные – торговые и имперские – ценности консерваторов. Очевидно, этот политик мог привлечь голоса землевладельцев, предпринимателей и судовых магнатов, но сейчас избирательное право распространилось и на обычных людей, все состояние которых ограничивалось семейным домом или арендованной квартирой с платой, не превышавшей десяти фунтов в год. Разве для них не естественней было поддерживать профсоюзные организации, а следовательно, и Либеральную партию?

Очевидная видимость того, что для Войси нет реальной возможности выиграть предстоящие выборы, встревожила Питта гораздо больше, чем могла бы, если б ему удалось обнаружить какую-то брешь, какую-то слабость программы, чтобы использовать ее против него. Это означало, что сокрушительный удар по сопернику попытаются нанести из-за угла, а он, Томас, не имел ни малейшего понятия, какие направления надо защищать, не знал даже, где может скрываться уязвимое звено Серраколда.

Он шел по правому берегу реки к району доков и фабрик, темневших под стенами здания железнодорожного вокзала Лондон-бридж, намереваясь присоединиться к толпе рабочих на первом публичном выступлении Войси. Его глубоко интересовало, как поведет себя этот человек и какой прием ему окажут.

Заглянув в один из трактиров, полицейский заказал пирог со свининой и стакан сидра и потягивал его, прислушиваясь к разговорам за соседними столиками. Болтовня часто перемежалась взрывами смеха, но им не удавалось заглушить несомненный оттенок суровых и горьких высказываний. Лишь одно из них затрагивало ирландцев или злободневный вопрос Гомруля, но даже его обсуждали почти насмешливо. Зато вопрос о длительности рабочего дня вызывал горячие споры, и многие склонялись к весомой поддержке социалистов, хотя вряд ли кто-то здесь знал фамилию хоть одного из них. Питт точно не услышал упоминания имен как Сидни Уэбба[6] или Уильяма Морриса[7], так и красноречивого и горластого драматурга Шоу[8].

К семи часам вечера Томас уже стоял на пустыре перед фабричными воротами, за которыми в дымном воздухе серели мощные стены зданий. Издали доносился непрерывный ритмичный шум работающих механизмов, и горло саднило от едкого угольного дыма. Вокруг него скопилось дюжин пять или шесть мужчин в однообразных буровато-серых латанных и перелатанных одеждах, давно выцветших, выношенных на локтях и коленях и с истрепанными манжетами. Многие из них носили матерчатые кепки с твердыми козырьками, хотя вечер выдался теплый, и, что гораздо более необычно, даже с реки не долетал влажный холодный ветерок. Такая кепка стала традиционным символом практической принадлежности к рабочему классу.

Питт легко слился с толпой рабочих: свойственная ему неряшливость служила отличной маскировкой. Он прислушивался к их забавным замечаниям, к вульгарным, зачастую жестоким шуткам и улавливал в них оттенок отчаяния. И чем дольше полицейский слушал, тем меньше представлял, как Чарльз Войси с его деньгами, привилегиями и лощеными манерами, а теперь еще и с рыцарским титулом сумеет завоевать голос хоть одного из работяг. Ведь Войси защищал все то, что их угнетало и что воспринималось ими – справедливо или ошибочно – как грязная эксплуатация их труда и кража положенных им заработков. И вот это как раз пугало Питта, поскольку он отлично знал, что Войси абсолютно не склонен мечтательно полагаться на удачу.

Толпа уже начала беспокоиться и поговаривать об уходе, когда двуколка – именно двуколка, а не карета – остановилась шагах в двадцати, и Питт увидел, как из экипажа выбралась высокая фигура Войси, которая решительно направилась в сторону собравшихся. Его появление вызвало у Томаса невольную дрожь мрачного предчувствия, словно даже в этой толпе его враг мог узреть его и испепелить пылающей ненавистью своего взгляда.

– Неужели приехали, наконец? – выкрикнул из толпы грубый голос, мгновенно разрушая это наваждение.

– Конечно, я приехал! – повернувшись к рабочим, откликнулся Чарльз, вскинув голову. Он почти весело улыбался и не видел Питта, анонимно затесавшегося в компанию сотни мужчин. – Вы же имеете право голоса, не так ли?

Послышались редкие смешки.

– По крайней мере, он не притворяется, что ему на нас наплевать! – воскликнул кто-то в нескольких метрах слева от Томаса. – Я предпочел бы услышать честное фуфло, а не лживые посулы.

Войси подошел к повозке, которой отвели роль импровизированной трибуны, и легко забрался на нее.

Толпа зашевелилась, сосредотачивая внимание на будущем ораторе, но тихо роптала, явно ожидая возможности высказать неодобрение, возражения и оскорбления. Чарльз, казалось, прибыл в гордом одиночестве, но Питт заметил фигуры двух или трех полицейских, маячившие поодаль, и с полдюжины вновь подошедших мужчин, внимательно обозревающих толпу – крепких парней в неброских серых костюмах, но подвижных и оживленных, совсем не похожих на усталых фабричных рабочих.

– Вы пришли познакомиться со мной, – начал Войси, – поскольку вам любопытно узнать, что я могу сказать, и если вы одобрите мои предложения, то будете голосовать за меня, а не за либерального кандидата мистера Серраколда, чья партия, как вы помните, давно представляла вас в парламенте. И возможно, вы надеялись немного поразвлечься за мой счет.

Громогласный смех прорезала пара презрительных свистов.

– Итак, чего же вы хотите от будущего правительства? – спросил политик, и его следующие слова тут же заглушили ответы рабочих.

– Уменьшения налогов! – взревел кто-то под возмущенный свист.

– Сокращения рабочего дня! Нормальной рабочей недели, не длиннее, чем у вас!

Опять раздались взрывы смеха, но более резкого и сердитого.

– Достойной зарплаты! Приличных домов без протечек! Канализацию!

– Отлично! Так же, как и я, – признал Войси, и его уверенный голос услышали все, хотя он, казалось, не повышал его. – А еще я ратую за то, чтобы каждый желающий работать мужчина получил хорошую работу и каждая женщина тоже. Я ратую за мир, за прибыльную внешнюю торговлю, за уменьшение преступности, за более надежное правосудие, за дисциплинированную неподкупную полицию, за снижение цен на продукты питания, за то, чтобы каждому хватало хлеба, одежды и обуви. А также я люблю хорошую погоду, но…

Остаток его фразы заглушил рев смеха.

– Но вы не поверите мне, если я скажу, что могу разгонять тучи! – дождавшись относительной тишины, закончил Чарльз.

– Не поверим в любом случае! – выкрикнул звонкий голос, поддержанный очередным свистом и одобрительными возгласами.

Войси улыбнулся, но его поза осталась напряженной.

– Однако вы хотите послушать меня, поскольку ради этого и собрались тут. Вам интересно, что я могу сказать, – и вы правы.

На этот раз свиста не последовало. Питт почувствовал, как атмосфера начала меняться, словно гроза миновала, так и не разразившись.

– Верно ли, что большинство из вас трудится на этих фабриках? – Войси сделал широкий жест рукой. – И в этих доках?

По толпе пронесся гул согласия.

– Производите ли вы там товары, отправляемые для продажи по всему миру? – продолжил оратор.

Теперь толпа выразила согласие уже с оттенком раздражения. Собравшиеся не понимали причины его вопросов. А Питт понял, словно он уже слышал эти слова.

– Одежда делается из египетского хлопка? – повысив голос, спросил Войси, пристально следя за лицами и жестами слушателей, пытаясь понять по ним тоскливое или оживленное понимание. – Парчу везут из Персии и по древнему Шелковому пути из Китая и Индии? – продолжил он. – Лен – из Ирландии? Древесину из Африки, а каучук из Бирмы?.. Я мог бы продолжить этот перечень. Но весь он, вероятно, известен вам не хуже, чем мне. Все эти материалы производятся в нашей славной Империи. Именно поэтому мы являемся величайшей торговой страной в мире, именно поэтому Британия правит на морях, четверть обитателей Земли говорят на нашем языке, а королевские войска охраняют мир на суше и на море по всему земному шару.

Шум, поднявшийся после этого высказывания, имел другую окраску: в нем слышались оттенки гордости, гнева и любопытства. Некоторые выпрямились и расправили плечи. Питт быстро переместился за чью-то спину, уклонившись от блуждающего взгляда Войси.

– И это не просто мирская слава, – воодушевленно продолжал ораторствовать политик, – это крыша над вашими головами и пища на вашем столе.

– Но как насчет сокращения рабочего дня? – крикнул рослый рыжеволосый рабочий.

– Если мы потеряем Империю, то с чем вы будете работать? – парировал Чарльз. – Где мы будем покупать сырье и что продавать?

– Никто и не собирается терять Империю! – с насмешкой бросил ему рыжеволосый. – Даже социалисты не настолько безумны!

– Господин Гладстон готов потерять ее, – ответил Войси. – Разбазаривая по кускам! Сначала Ирландию, потом, возможно, Шотландию и Уэльс. А потом, кто знает, возможно, и Индию? Не будет больше ни пеньки, ни джута, ни красного дерева и каучука из Бирмы. А следом пропадет и Африка, отколется Египет… Если он готов потерять Ирландию у себя под носом, то почему не отказаться от всех владений?

После внезапной молчаливой паузы раздался громкий смех, но не веселый, а напряженный и резкий, скрывающий сомнение и, возможно, даже страх.

Томас взглянул на ближайших к нему мужчин. Все они неотрывно смотрели на Войси.

– Мы должны торговать, – продолжил тот, но уже более спокойным голосом, осознав, что ему больше нет нужды драть горло.

Его слышали в задних рядах толпы, и этого было достаточно.

– Нам необходимо сохранить господство, сохранить нашу власть на морях. Дабы распределять наши богатства более справедливо, мы должны быть уверены в том, что они у нас будут!

Гул голосов смутно выразил одобрение.

– Никто лучше вас не поймет ваших интересов! – Голос Войси одобрительно и даже торжествующе зазвенел. – И вы сможете свободно выбрать достойных представлять вас людей, которые знают, как создавать и поддерживать справедливую законность и как достойно и выгодно взаимодействовать с другими народами земли, дабы сохранить и приумножить наши богатства. Не выбирайте стариков, думающих, что их устами говорит Бог, хотя на самом деле они просто держатся за свое устаревшее прошлое, готовые отстаивать свои собственные одряхлевшие желания, забывая о ваших нуждах.

Толпа вновь загомонила, но на этот раз, как слышалось Питту, с разных сторон раздавались в основном одобрительные возгласы.

Чарльз не стал долго задерживать слушателей. Он понимал, что они устали и голодны, а рабочее утро наступит слишком быстро. У него хватило благоразумия закончить выступление на волне интереса и, более того, оставить им побольше времени для хорошего ужина и пары часов в трактире, где они могли все обсудить за кружкой-другой эля.

Он закончил речь парой коротких шуток и, оставив рабочих в приподнятом веселом настроении, быстро вернулся к своей двуколке и укатил.

Томас остался стоять в оцепенении и с гнетущим чувством горечи восхитился тем, как легко Войси удалось превратить враждебную толпу в людей, которые запомнят его имя, запомнят, что он не обманывал их, давая пустые обещания, что он не напрашивался на их одобрение, да еще и повеселил их. Они не забудут его слов о потере Империи, которая обеспечивает их работой. Возможно, она позволяет богатеть их хозяевам, но правда в том, что если хозяева будут бедны, то они станут еще беднее. Жизнь могла быть справедливой или несправедливой, но многие рабочие мыслили достаточно реалистично и могли понять, что так уж устроен земной мир.

Когда двуколка Войси скрылась из вида, Питт подождал еще несколько минут, а потом перешел по пыльной мостовой в тень фабричных стен и направился по узкому проулку обратно к широким и шумным улицам. По крайней мере, Чарльз показал одну из своих тактик, однако в ней невозможно было заметить никакой слабины. Обри Серраколду понадобятся не только обаяние и честность, чтобы сравняться с ним.

Возвращаться домой было рановато, тем более в пустой дом. Томас мог, конечно, почитать хорошую книгу, но безмолвие лишало его покоя. Тревожила даже сама мысль о безмолвном одиночестве. Должны же быть где-то еще полезные сведения, более важные, чем те, что он узнал от Джека Рэдли? Может, Эмили могла бы рассказать ему кое-что о жене Серраколда? Сестра Шарлотты обладала острой наблюдательностью и гораздо лучше ее реально оценивала хитроумные людские маневры. Она могла подметить те слабые места Войси, которые человек, настроенный больше на его политический курс и меньше на личностные качества, мог и не заметить.

Подавшись вперед на сиденье, полицейский назвал извозчику нужный адрес.

Но когда он прибыл к Эшворд-холлу, дворецкий сообщил ему с проникновенными извинениями, что мистер и миссис Рэдли уехали на званый ужин и вряд ли разумно будет надеяться на их возвращение по меньшей мере до утра.

Питт поблагодарил его и, как и предполагал дворецкий, отклонил предложение подождать их в доме. Он вернулся в кэб и велел извозчику отвезти его на Пикадилли, где жил Джон Корнуоллис.

Слуга, открывший дверь, без вопросов провел Томаса в небольшую гостиную его бывшего начальника. Обставленная в утонченно шикарном, но строгом стиле капитанской каюты, она поблескивала начищенной медью и темной полированной мебелью и по обилию книг скорее напоминала библиотеку. Над каминной полкой висела картина, запечатлевшая бригантину, скользящую по волнам на раздутых прямых парусах.

– Мистер Питт, сэр, – объявил слуга.

Корнуоллис, уронив книгу, с удивлением и тревогой поднялся с кресла.

– Питт? В чем дело? Что случилось? Почему вы не в Дартмуре?

Томас молчал.

Помощник комиссара полиции взглянул на слугу, а потом вновь посмотрел на гостя.

– Вы ужинали? – спросил он.

Питт вдруг осознал, что не ел ничего, кроме того пирога в трактире рядом с фабрикой.

– Нет… пока не успел. – Он опустился в кресло напротив хозяина дома. – Неплохо было бы перекусить хлебом с сыром… или пирогом, если у вас есть.

Он успел соскучиться по выпечке Грейси, а жестянки с печеньем дома опустели. Служанка ничего не готовила впрок, зная, что все они уедут в отпуск.

– Принеси мистеру Питту хлеба с сыром, – распорядился Корнуоллис, – и не забудь еще сидр и кусок торта. – Затем он опять взглянул на Томаса: – Или вы предпочитаете чай?

– Спасибо, сидр отлично взбодрит меня, – ответил Питт, поудобнее устраиваясь в мягком кресле.

Слуга удалился, закрыв за собой дверь.

– Итак? – вопросительно произнес Корнуоллис, вернувшись в свое кресло с озабоченным выражением лица.

Он не был красавцем, но его выразительным чертам была присуща гармония, и чем дольше вы смотрели на него, тем более привлекательным оно казалось. Движения капитана отличала плавная уравновешенность, выработанная за долгие годы работы во флоте, когда под ногами у него постоянно покачивалась корабельная палуба.

– Возникли кое-какие проблемы в связи с парламентскими выборами, за которыми Наррэуэй и поручил мне… проследить, – стал рассказывать Томас и увидел вспышку гнева в глазах Корнуоллиса, явно вызванную тем, что Виктор Наррэуэй не предотвратил увольнения Питта с Боу-стрит. Гнев его также усиливался повторным отстранением суперинтенданта от дел в угоду мести «Узкого круга». Исчезло ощущение былой уверенности и надежности положения, и для них обоих настали тяжелые времена.

Но Корнуоллис не стал докапываться до истины. Он привык к изолированному бытию морского капитана, который должен прислушиваться к мнению подчиненных ему офицеров, но делиться с ними только практическими аспектами дел, не срываясь в откровенность и не потакая собственным чувствам. Командиру приходилось неизменно держать дистанцию, поддерживая, по возможности, видимость того, что ему недоступны чувства страха, сомнений или гнетущего одиночества. Военно-морская служба приучила Корнуоллиса к жесткой дисциплине, и он уже не мог отказаться от нее. Она стала частью его личности, и он не воспринимал ее как некий вынужденный, выработанный годами стиль жизни.

Вернувшийся слуга принес поднос, заполненный тарелками с хлебом и сыром, пирогом и кувшином сидра со стаканами, за что Питт искренне поблагодарил его.

– Не стоит благодарности, сэр, – с поклоном ответил тот и удалился.

– Что вам известно о Чарльзе Войси? – спросил Томас хозяина дома, намазав маслом хлеб с хрустящей корочкой и отрезав толстый кусок белого с тонким вкусом сыра карфилли, чувствуя, как тот крошится под ножом. Затем с жадностью откусил большой кусок и, пережевывая бутерброд, с удовольствием ощутил на языке сливочно-кисловатый сырный вкус.

Корнуоллис поджал губы, но не стал спрашивать, зачем Питту понадобились такие сведения.

– Только то, что почерпнул из общеизвестных источников, – ответил он. – Войси окончил Хэрроу и Оксфорд, стал адвокатом. Проявил себя как блестящий законовед, изрядно разбогател на этих делах, но, что более ценно, в конечном счете приобрел множество влиятельных друзей и, не сомневаюсь, также несколько врагов. Добился повышения, став судьей, а потом быстро перебрался в наш Апелляционный суд. Он умеет рисковать, действует смело, однако при этом никогда не заходит слишком далеко.

Питт слышал все это прежде, но ему пришлось бы сильно сосредоточиться, чтобы выразить все имевшиеся у него знания в такой сжатой форме.

– Он весьма самолюбив, – продолжил помощник комиссара полиции, – но в повседневной жизни искусно скрывает это или, по крайней мере, умеет поддерживать видимость добродушия, держа больное самолюбие в узде.

– Чтобы быть менее уязвимым, – мгновенно вставил Питт.

– Вы рассматриваете это как слабость? – Корнуоллис верно уловил суть его замечания.

Томас с трудом вспомнил, что его бывший шеф ничего не знал о расследовании заговора в Уайтчепеле, за исключением открывшего его суда над Эдинеттом и заключительного посвящения Войси в рыцари. Он не знал даже, что Войси стоял у кормила власти «Узкого круга», – и лучше ему никогда не знать этого для его же собственной безопасности. Питт как минимум обязан скрыть от него такие подробности, учитывая их прошлую совместную работу. Более того, он и сам желал этого в сложившихся теперь между ними дружеских отношениях.

– Я стремлюсь к объективным знаниям, а они включают как достоинства, так и недостатки, – уклончиво ответил он. – Войси баллотируется в парламент от консерваторов, соперничая с сильным либеральным крылом. И уже поднял вопрос о самоопределении!

– И это серьезно обеспокоило Наррэуэя? – Брови Джона удивленно поднялись.

Его гость не ответил, и Корнуоллис удовлетворился его молчанием.

– Что вам нужно узнать о Войси? – спросил он. – Какого рода слабые места?

– Кого он любит? – тихо произнес Питт. – Кого боится? Что может насмешить его, вызвать благоговение, страдания, любые чувства? Что ему нужно, помимо власти?

Джон улыбнулся, глядя на Томаса пристальным невозмутимым взглядом.

– Это звучит так, словно вы готовитесь к битве, – заметил он с легким вопросительным оттенком.

– Я стараюсь понять, имеются ли у меня для борьбы хоть какие-то средства, – ответил Питт, не отводя глаз. – Так имеются ли?

– Сомневаюсь, – ответил Корнуоллис. – Если его и волнует что-то, кроме власти, я не слышал об этом и не знаю, какая потеря могла бы существенно уязвить его. – Он внимательно изучал лицо собеседника, пытаясь прочесть его скрытые мысли. – Войси любит жить в достатке, но без показного шика. Восхищение льстит его самолюбию, но он не станет заискивать, добиваясь его. Полагаю, у него даже нет такой нужды. Он находит массу удовольствий в своей домашней жизни – вкусная еда, хорошие вина, театр, музыка, светские приемы, – но с готовностью пожертвует всем этим ради желанной карьеры. По крайней мере, так говорят. Вам нужно, чтобы я попытался выяснить нечто большее?

– Нет! – резко воскликнул Питт. – Не надо… пока не надо.

Джон кивнул.

– Боится ли он хоть кого-то? – безнадежно спросил Томас.

– Никого, насколько я знаю, – сухо бросил его бывший начальник. – А у него есть основания? Неужели Наррэуэй боится… какого-то покушения на его жизнь?

И вновь Питт не ответил. Это молчание терзало его, хотя он и знал, что Корнуоллис его понимает.

– Но кто-то может взволновать его? Или, может, он о ком-то заботится? – упорно гнул свое Томас; он не мог позволить себе просто сдаться.

Джон немного подумал.

– Возможно, – сказал он наконец, – хотя, насколько это важно для него, я не знаю. Но мне думается, у него есть определенная зависимость от одной… особы, по меньшей мере. Однако, по-моему, она волнует его настолько, насколько он может позволить себе в силу своей натуры.

– Особа? Кто она? – спросил Питт, чувствуя, что блеснул наконец лучик надежды.

Корнуоллис остудил его пыл еле заметной печальной улыбкой.

– Его овдовевшая сестра на редкость обаятельна и пользуется большим успехом в обществе. Она, кажется – по крайней мере, на первый взгляд, – обладает добродушием и чувством моральной ответственности, которых он никогда не проявляет, несмотря на его недавнее посвящение в рыцари, о котором, полагаю, вам известно больше меня.

Последние слова он произнес просто как констатацию факта, без тени вопросительной интонации. Сознавая, что не имеет права вторгаться в некоторые сферы, Корнуоллис никогда не стал бы задавать навязчивых вопросов, не желая к тому же быть обиженным уклончивым ответом. Он слегка нахмурился – лишь легкая тень пролегла между его бровями.

– Но я встречал ее всего два раза, а мне трудно судить о женской натуре. – Теперь на лице Корнуоллиса проявилось легкое смущение. – Завсегдатай дамских салонов может иметь совершенно иное мнение. Однако она определенно является одной из важнейших ценностей его политического капитала для влиятельной компании, готовой поддержать его. С избирателями же он может, видимо, положиться разве что на собственное красноречие.

Его голос прозвучал удрученно: казалось, он опасался того, что в данном случае будет достаточно и одного красноречия. Питт боялся этого еще больше. Он видел, как Войси выступал перед рабочими. Известие о том, что политик имел в обществе такого влиятельного союзника, стало настоящим ударом. А ведь Томас надеялся, что, возможно, в холостой жизни как раз и кроется одна из слабостей Войси!

– Благодарю вас, – искренне сказал он.

– Хотите еще сидра? – спросил Джон, вяло улыбнувшись.

* * *

Эмили Рэдли любила бывать на званых приемах, особенно когда в их атмосфере царило опасное возбуждение, ощущалась борьба умов, аргументов и амбиций, скрытых под масками благодушия или обаяния, общественного долга или увлечения реформами. Парламент еще никто не распускал, но все знали, что такое могло случиться со дня на день. Вот тогда-то и начнется открытая предвыборная борьба! Она будет жесткой и быстрой – продлится, вероятно, с неделю. Закончилось время колебаний, обдумывания ударов по конкурентам или улучшения защиты. Все зависит от стремительности натиска и накала страстей.

Миссис Рэдли тоже подготовилась к своеобразной военной кампании. Будучи красивой женщиной, она отлично осознавала свои достоинства. Но сейчас, когда ей было уже за тридцать и у нее подрастали двое детей, Эмили требовалось немного больше стараний, чем раньше, чтобы выглядеть безукоризненно. Она отказалась от юношеских пастельных тонов, когда-то любимых ею за их мягкую приглушенность, и выбрала, по последней парижской моде, нечто более смелое, более изысканное. Основной тон ее юбки и лифа поблескивал темно-синим шелком, но его дополняла скроенная по косой серо-голубая полоса отделки, мягкими складками поднимавшаяся по лифу к левому плечу и вновь спускавшаяся к талии, где она соединялась в узел с другой, более широкой полосой, а их концы ниспадали с бедра. Рукава у этого платья были с обычными, высоко приподнятыми плечами, а дополняли наряд, разумеется, длинные, до локтя, лайковые перчатки. В качестве украшений миссис Рэдли выбрала бриллианты, отложив более привычный жемчуг.

Результат получился поистине прекрасным. Она чувствовала, что готова бросить вызов любой моднице в зале, даже ее нынешней ближайшей приятельнице, великолепной и стильной Роуз Серраколд. Роуз ей очень нравилась, и с момента их знакомства Эмили искренне надеялась, что муж этой женщины, Обри, пройдет в парламент, однако она не имела ни малейшего желания позволить кому-то затмить себя. Положение Джека оставалось вполне надежным. Он хорошо разбирался в политике и завел несколько полезных, влиятельных друзей, которые теперь, несомненно, поддержат его, но ничто не следовало считать само собой разумеющимся. Политическая сила – весьма переменчивая особа, и ее расположение необходимо поддерживать при каждом удобном случае.

Карета супругов Рэдли остановилась на Парк-лейн перед великолепным особняком Тренчарда, и Джек помог Эмили выйти. При входе их поприветствовал ливрейный лакей, и, проходя по холлу, они услышали громогласное объявление об их прибытии. Держа мужа под руку, миссис Рэдли вступила в гостиную с гордо поднятой головой и самоуверенным видом. В четверть девятого с гостями поздоровался полковник Тренчард с супругой – это было ровно через пятнадцать минут после времени, указанного в приглашении, которое чета Рэдли получила пятью неделями раньше. Такое опоздание считалось самым уместным моментом для прибытия, и они превосходно знали эту тонкость. Прибытие вовремя могли воспринять как вульгарное нетерпение, а опоздание к приветствию сочли бы грубостью. И поскольку об ужине обычно объявляли примерно через двадцать минут после появления первого гостя, можно было также незаметно появиться гораздо позже, когда все уже направлялись в столовую.

Этикет с незыблемой строгостью предписывал, в каком порядке, кому и с кем следовало проходить к столам, иначе вся эта процедура могла бы превратиться в хаос. Неизменно восхитительным считалось быть замеченной за красоту. Остроумием обычно тоже восхищались, но эта область считалась более рискованной. Существовала опасность выставить кого-то, в том числе и себя, на посмешище.

До объявления дворецким ужина не подавалось никаких напитков. На первых порах гости обычно просто сидели и обменивались любезностями с любыми знакомыми, дожидаясь начала шествия в столовую.

Возглавлял процессию хозяин дома под руку со старшей титулованной дамой, за ними следовали гости, в порядке дамских титулов, и в завершении шла хозяйка под руку со старейшим почетным гостем.

Эмили успела лишь перемолвиться парой слов с Роуз Серраколд, с легкостью заметив среди гостей ее светло-пепельные волосы и четкий прямой профиль еще до того, как она повернула голову и ее аквамариновые глаза обратились на последних прибывших. Лицо Роуз мгновенно озарилось радостью, и она быстро подошла к миссис Рэдли, поправив накидку из тафты бледно-розового оттенка. Впереди эта накидка ниспадала до талии, поверх бордовой, украшенной вышивкой парчи лифа. Такая же вышитая отделка повторялась на боковых вставках и нижней юбке. Только совершенно уверенная в себе женщина могла выглядеть настолько ослепительно в столь экстравагантном наряде.

– Эмили, как приятно видеть вас! – воодушевленно произнесла она.

Ее оценивающий взгляд мгновенно вспорхнул по платью подруги, однако она, изумленно вспыхнув, намеренно ничего не сказала о нем.

– Как восхитительно, что вы смогли прийти! – заявила миссис Серраколд вместо этого.

Миссис Рэдли улыбнулась в ответ.

– Как будто вы не знали, что я обязана здесь появиться! – приподняла она брови.

Они обе знали, что Роуз заранее ознакомили со списком гостей, иначе она могла бы не принять приглашение.

– В общем, я имела лишь смутное представление, – призналась миссис Серраколд и, подавшись вперед, добавила: – Вам не кажется, что сегодняшний прием немного напоминает вечерний бал перед сражением при Ватерлоо?

– Не тот повод, насколько я помню, – с шутливой досадой проворковала Эмили.

Роуз глянула на нее с явным пренебрежением.

– Завтра мы устремляемся в бой! – заметила она с преувеличенной выразительностью.

– Дорогая, мы воюем уже давно, – ответила ее подруга, когда Джек присоединился к ближайшей группе мужчин. – Многие годы! – пылко закончила она.

– «Не стрелять, пока не увидите белки их глаз»[9], – напомнила ей Роуз. – Или желтки, в случае леди Гарсонс. Эта особа пьет столько, что свалилась бы даже лошадь.

– Вам следовало бы повидать ее матушку! – изящно пожала плечами Эмили. – Ее дозы могли бы свалить и жирафу.

Откинув голову, миссис Серраколд залилась заразительным мелодичным смехом, побудившим множество мужчин взглянуть на нее с удовольствием, а их жен – смерить ее неодобрительным взглядом, прежде чем демонстративно отвернуться.

Столовая сверкала под ярким светом люстр, отражавшимся во множестве хрустальных граней на столе и в блеске серебра на снежно-белых салфетках. Розы выплескивались из серебряных ваз, а длинные плети жимолости, извиваясь в середине скатерти, распространяли благоухание.

Возле каждого столового прибора лежало меню – написанное, естественно, по-французски. Имя гостя, предварявшее список блюд, показывало также место, отведенное ему за столом. Лакеи начали подавать суп, сообразно с предпочтением каждого гостя из имевшегося выбора: суп из бычьих хвостов или раковый суп. Слева от Эмили оказался либеральный старейшина, а справа – богатый банкир. Ознакомившись с предстоящими восемью переменами блюд, она отказалась от супа, но банкир выбрал суп из бычьих хвостов и тут же начал поглощать его, согласно предписанным правилам.

Миссис Рэдли взглянула на сидевшего напротив Джека, но тот как раз озабоченно беседовал с одним либералом, который мог также помочь защитить его место в парламенте от враждебных происков. До нее доносились обрывки фраз, свидетельствующие об озабоченности распрями между ирландскими кандидатами, которые почти наверняка сыграют свою роль, если главные партии наберут близкое число голосов. Способность сформировать правительство могла зависеть от завоевания поддержки как парнеллистов[10], так и их противников.

Эмили устала от разногласий по вопросу Гомруля, поскольку о нем спорили с тех пор, как она себя помнила и, казалось, все так же безрезультатно, хотя миссис Рэдли изучала этот предмет еще во времена ученичества в классной комнате. Поэтому она обратила свое очаровательное внимание на соседа слева, весьма важного политика, который также отказался от первого блюда.

Вторая перемена предлагала на выбор лососину или корюшку. Миссис Рэдли предпочла последнюю и на некоторое время воздержалась от разговоров.

Отклонив очередную закуску – Эмили не пожелала ни острых яиц под соусом карри, ни сладкого мяса с грибами, – она прислушалась к обсуждению, происходящему напротив нее.

– Полагаю, нам следует отнестись к нему со всей серьезностью, – говорил Обри Серраколд, чуть подавшись вперед.

Свет поблескивал в его светлых волосах, а удлиненное лицо политика исполнилось серьезной озабоченности, исключавшей любой намек на шутку. Не осталось даже следа свойственного ему ироничного обаяния.

– Ради всего святого! – протестующе воскликнул соседствующий с Эмили старейшина, и его щеки зарумянились. – Этот охламон бросил школу и с десяти лет работал на шахтах! Даже обычные шахтеры обладают более основательным здравым смыслом, чтобы представить, как он мог бы представить их интересы в парламенте, какого дурака он тут может сыграть. К тому же он потерял связь со своей родной Шотландией, и в Лондоне у него нет никаких шансов.

– Конечно, нет! – возмущенно согласился мужчина добродушно-грубоватого вида, подняв бокал вина и после легкой заминки сделав изрядный глоток. – Именно нашу партию рабочие считают своей кровной защитницей, а не некоторые новомодные группировки, собравшие сверкающих глазами фанатиков с кирками и лопатами!

– Это просто своего рода ослепление, но из-за него мы можем потерять будущее, – возразил Обри с крайней серьезностью. – Не следует легко сбрасывать со счетов Кейра Гарди. Множество рабочих оценит его смелость и решительность, узнав, каких успехов он достиг в жизни. И со всей логичностью они могут подумать, что раз он достиг столь многого для себя, то сможет помочь также преуспеть и им.

– Заберет их из шахт и посадит в парламентские кресла? – скептически произнесла дама в маково-алом платье.

– О боже! – Роуз нервно сжала пальцами бокал. – Чем же тогда мы будем топить наши камины? Вряд ли от таких должностных лиц будет хоть малейшая практическая польза.

Раздался всплеск смеха, но нарочито оживленного и громкого.

Джек улыбнулся:

– На редкость забавно, в качестве застольной шутки… но будет не так весело, если шахтеры послушают, подумают да и отдадут голоса за Гарди, исполненного страстного желания реформ, но не имеющего ни малейшего понятия об их издержках… я имею в виду реальную цену реформ для торговли и связанных с ней заработков.

– Да они не захотят и слушать его! – изящно взмахнув рукой, заявил мужчина, чье лицо обрамляли белоснежные бакенбарды, однако его пренебрежительный тон свидетельствовал, что он не воспринимает серьезности Джека Рэдли по данному вопросу. – Большинство избирателей более разумны, – добавил он, заметив сомнение на лице своего собеседника. – Помилуйте, Рэдли, голосует только половина мужчин в нашей стране! Много ли шахтеров владеют собственными домами или платят за аренду более десяти фунтов в год?[11]

– То есть, по существу, – повернулся к нему Обри Серраколд, широко открыв глаза, – право голосования есть у тех, кто процветает при нынешних порядках? Разве это не сводит на нет весомость вашего аргумента?

Сидящие напротив обменялись быстрыми взглядами. Никто не ожидал последнего замечания, и некоторым оно явно не понравилось.

– О чем вы говорите, Серраколд? – осторожно поинтересовались «белые бакенбарды». – Не изменить ли нам нынешние славные порядки?

– Нет, – с равной осторожностью ответил Обри. – Но если они устраивают один пласт общества, то не тот самый пласт, которому следовало бы иметь право решать, сохранить их или изменить, поскольку все мы склонны понимать жизнь по-своему и сохранять то, что в наших интересах.

Слуги забрали использованные тарелки и, не удостоившись никакого внимания, подали охлажденную спаржу.

– У вас весьма слабое мнение о ваших коллегах в правительстве, – с кисловатой улыбкой заметил рыжеволосый мужчина. – Удивительно, что вам захотелось присоединиться к нам!

Серраколд улыбнулся с исключительным обаянием, на мгновение опустив глаза, прежде чем ответить.

– Ничего удивительного, – сказал он. – По-моему, мы, либералы, как раз благоразумны и честно используем данную нам власть, но вот в наших оппонентах я совсем не уверен.

Его слова встретили громким смехом, но Эмили заметила, что тревога рассеялась еще не до конца – по крайней мере, судя по Джеку. Она достаточно хорошо знала мужа и с пониманием отметила, как напряженно держат его руки нож и вилку, хотя он с неизменной ловкостью продолжал отрезать кончики спаржевых побегов. И его настороженное молчание продолжалось еще несколько минут.

Разговор свернул на другие политические проблемы. Традиционные легкие закуски убрали – их сменили более основательные перепелки, рябчики или куропатки. Миссис Рэдли по-прежнему отказывалась от большинства предложений. Так предписывалось поступать на светских приемах молодым барышням: это якобы укрепляло их дух, и Эмили всегда удивляло, почему же мужчины не склонны укреплять свой дух. Как-то в юности она спросила об этом отца – и получила в ответ взгляд полнейшего недоумения. Несправедливость этих негласных правил никогда не приходила ему в голову. Но она неизменно отказывалась от деликатесов, не чувствуя себя достаточно старой, чтобы признать себя свободной от благопристойной манеры поведения.

Дичь сменили сладости. В меню предлагались торт-мороженое, нектариновый конфитюр, ледяные меренги и клубничное желе, которое Эмили и выбрала. Она ела желе фруктовой вилочкой, что требовало изрядной сноровки и известной степени сосредоточенности.

После сырной тарелки подали разнообразное мороженое, неаполитанские сливки, малиновый сок и в заключение ужина – ананасы (видимо, из оранжереи), клубнику, абрикосы и дыни. Миссис Рэдли с изумлением взглянула на это искусно выложенное десертное изобилие, требовавшее ловкости в умении действовать ножом и вилкой, очищая и пробуя каждый из даров природы. Многие из едоков явно пожалели о сделанном выборе, особенно те, кто решил полакомиться абрикосами.

Разговоры возобновились. Эмили полагалось очаровывать, проявлять лестное для окружающих внимание, развлекать или чаще выглядеть веселой и заинтересованной. Величайшим комплиментом для человека служило то, что его сочли интересным, и она знала, что мало кто устоит перед лестным вниманием. Просто удивительно, как может открыться натура человека, если ему всего лишь позволить выговориться!

Под внешними продуманными проявлениями самоуверенности и бравады Эмили часто замечала затаенное смущение, порождавшее в ней растущую уверенность в том, что эти уже попавшие в правительственные круги деятели, знавшие хитрости и ловушки политики, не хотели проиграть на предстоящих выборах, но и не испытывали искреннего желания их выиграть. Столь странное противоречие вызывало у Эмили тревогу, поскольку она не понимала его причин. Внимательно слушая пространные речи, миссис Рэдли точно поняла, что каждый, в силу своих желаний или амбиций, желал бы выиграть свою собственную частную битву, но не общую войну. Похоже, они не знали толком, чем обернутся трофеи победителя.

Эмили слышала натянутый смех и напряженные, окрашенные разными чувствами голоса. В ярком освещении поблескивали ювелирные украшения, хрусталь бокалов и неиспользованные серебряные приборы. Упоительные тонкие ароматы изысканных блюд смешивались с сильным запахом душистой жимолости.

– Он говорил мне, что для политической деятельности нужны многолетний опыт, колоссальное мужество, масса холодного самообладания и большое тактическое искусство, чтобы распоряжаться властью, не повредив самому себе или ближайшему окружению, – напряженно сообщила Роуз, сверкая глазами.

– Тогда, моя милая леди, вам следует отказаться от столь опасной добычи, требующей от охотника мужества и силы, меткого глаза и бесстрашия, – решительно ответил ее сосед. – Полагаю, вы удовольствуетесь фазаньей охотой или какими-то другими развлечениями.

– Дорогой полковник Бертран, – ответила миссис Серраколд с великолепной невинностью во взгляде, – таковы же правила этикета по употреблению в пищу апельсина!

Полковник побагровел, услышав неудержимый взрыв смеха.

– О, извините! – едва услышав смех, воскликнула Роуз. – Боюсь, я выразилась слишком туманно. Жизнь полна самых разных опасностей – удачно избежав одной ловушки, человек неизбежно попадет в другую.

Никто не стал спорить. Многие здешние гости осознали высокомерный тон полковника, и никто не бросился на его защиту. Леди Уорден продолжала посмеиваться над ним время от времени до конца приема.

Когда трапеза наконец завершилась, дамы удалились из столовой, дабы джентльмены могли спокойно насладиться портвейном и, как Эмили прекрасно знала, завести серьезное политическое обсуждение вопросов тактики, а также денежной или торговой поддержки, ради которого и устраивался нынешний прием.

Для начала миссис Рэдли осознала, что оказалась в группе из полудюжины дам, мужья которых либо уже трудились в парламенте, либо надеялись попасть туда, либо имели деньги и основательную заинтересованность в исходе предстоящих выборов.

– Хотелось бы мне, чтобы они посерьезнее относились к этим новым социалистам, – заявила леди Моллой, едва вся компания устроилась в креслах.

– Вы имеете в виду мистера Морриса и приспешников этого фабианца Уэбба? – удивленно расширив глаза, уточнила миссис Ланкастер с улыбкой, граничившей с ироничной усмешкой. – Скажите честно, милочка, вы сами видели когда-нибудь мистера Уэбба? Говорят, что он весь какой-то недоразвитый, просто тощий недоросток!

Ответом ей послужили легкие усмешки дам, как робкие, так и довольные.

– Зато у его супруги всего хватает с избытком, – быстро вставила одна из собеседниц, – к тому же у нее весьма родовитые предки.

– Да, она еще сочиняет детские сказочки про ежей и кроликов, – закончила за нее миссис Ланкастер.

– Какое подходящее занятие! Если хотите знать мое мнение, то вся эта социалистическая идея принадлежит кролику Питу и миссис Тигги-Винкль[12], – рассмеявшись, заявила леди Уорден.

– А по-моему, тут нет ничего смешного! – возразила Роуз, не скрывая глубокого волнения. – Тот факт, что некоторые личности имеют несколько причудливую внешность, не должен мешать нам заметить ценности их идей или, что более важно, оценить опасность, которую эти идеи могут представлять для нашей реальной власти. Нам нельзя игнорировать их; более того, следует привлечь таких людей в союзники.

– Но они не пожелают союза с нами, милочка, – разумно заметила миссис Ланкастер. – Их идеи непрактично экстремальны. Они стремятся к созданию реально действующей Лейбористской партии.

Разговор свернул на конкретные реформы и сроки – или хотя бы попытки – их возможного осуществления. Эмили присоединилась с обсуждению, но именно Роуз Серраколд, выдвигавшая самые возмутительные предположения, вызывала больше всего смеха. Никто, и особенно миссис Рэдли, не мог толком понять, что же скрывается под остроумными и проницательными, волнующими и эксцентричными замечаниями этой дамы.

– Вы думаете, я шучу, не так ли? – спросила она Эмили, когда остальная компания разделилась на парочки.

– Нет, ничуть, – ответила та, повернувшись спиной к ближайшим дамам. Внезапно она поняла это с полной уверенностью и добавила: – Но, по-моему, вы поступили весьма благоразумно, позволив остальным думать именно так. Мы определенно находимся на той стадии понимания фабианства, когда нам хочется считать их забавными, но уже появляются первые подозрения того, что в итоге эти насмешки могут обернуться скорее против нас, чем пойти нам на пользу.

Роуз подалась вперед, и ее красивое напряженное лицо вдруг потеряло все легкомыслие.

– Именно поэтому, Эмили, мы должны прислушаться к ним и перенять по крайней мере лучшие из их идей… более того, большинство их идей. Грядут реформы, и нам необходимо быть в авангарде борьбы за них. Избирательное право должно распространяться на всех совершеннолетних, как на богатых, так и на бедных, а со временем также и на женщин. – Ее брови взлетели вверх. – Не смотрите же на меня с таким ужасом! Так должно быть. Каким путем должна развиваться наша Империя… впрочем, это уже другой вопрос. И неважно, что говорит мистер Гладстон, – нам надо добиться принятия закона о том, чтобы в любых сферах деятельности рабочий день не превышал восьми часов, чтобы ни один наниматель не мог заставить человека трудиться дольше.

– В том числе и женщину? – с любопытством поинтересовалась миссис Рэдли.

– Естественно! – мгновенно воскликнула ее собеседница, невольно ответив на неуместный вопрос.

Эмили прикинулась невинной овечкой:

– И если вы попросите свою служанку принести вам чай после этих восьми часов, то с удовольствием услышите в ответ, что она свои восемь часов отработала и свободна, поэтому за чаем вам придется сходить самой?

– Туше́! – Роуз побеждено склонила голову, раскрасневшись от досады. – Да, вероятно – по крайней мере, для начала, – нам следует говорить только о фабричных рабочих. – Она быстро пришла в себя и вновь сверкнула глазами. – Однако это не меняет того, что нам следует стремиться к реформам, если мы хотим выжить, не говоря уже о том, чтобы жить в более справедливом обществе.

– Нам всем хочется социальной справедливости, – с кривой усмешкой заметила Эмили. – Только каждый из нас имеет разные идеи насчет того, какова она… как ее достичь… и когда.

– Завтра! – пожав плечами, бросила миссис Серраколд. – А если говорить о консерваторах, то в самом туманном будущем, но только не сегодня!

Они не сразу заметили, что к ним вновь подошла леди Моллой, которая обращалась в основном к Роуз и, очевидно, еще усиленно размышляла над тем, что услышала от нее раньше.

– Мне следует вести себя осторожнее, верно? – печально произнесла миссис Серраколд, глядя вслед уходящей леди Моллой. – Бедняжка совсем запуталась.

– Не стоит ее недооценивать, – предостерегла Эмили. – Возможно, ей не хватает гибкости ума, но она крайне сообразительна там, где идет речь о практической выгоде.

– Какая скука! – Роуз изящно вздохнула. – Вот самое большое неудобство государственной службы: приходится угождать народу. Не то чтобы мне не хотелось, конечно! Но не кажется ли вам, что сложнее всего бывает добиться нужного понимания?

Миссис Рэдли невольно улыбнулась.

– Я отлично вас понимаю, хотя, признаться, в основном я даже не пытаюсь добиться этого. Не понимая вас, люди могут подумать, что вы болтаете глупости, но если вы будете вести себя достаточно уверенно, они могут поверить вам на слово, что не всегда бывает, когда достигается полное понимание. Искусство убеждения зависит не столько от величины ума, сколько от доброты сердца. И я знаю, что говорю серьезно, Роуз, поверьте мне!

Миссис Серраколд задумчиво помедлила, словно подыскивая какой-то остроумный ответ, но внезапно ее легкомысленная игривость совершенно улетучилась.

– Эмили, вы верите в жизнь после смерти? – спросила она.

Ее собеседница так поразилась вопросу, что переспросила – только для того, чтобы успеть немного обдумать его:

– Прошу прощения, не поняла?

– Вы верите в жизнь после смерти? – пылко повторила Роуз. – То есть в реальную жизнь, а не в туманное священное приобщение к потустороннему Господнему миру.

– Ну, наверное, верю. Не думаю, что там будет слишком ужасно. Но почему вы спросили?

Роуз грациозно повела плечиком, и на лице ее вновь появилось уклончивое выражение, словно она удержалась на краю какого-то признания.

– Я просто подумала, что смогу потрясти на мгновение вашу политическую практичность, – заявила она, однако оттенок насмешливости начисто исчез как из ее взгляда, так и из голоса.

– А сами вы верите? – спросила Эмили с легкой улыбкой, чтобы придать вопросу более легкомысленное, чем это было на самом деле, значение.

Ее приятельница помедлила, явно сомневаясь, как лучше ответить. Миссис Рэдли заметила эти сомнения, выразившиеся в напряженной позе – эффектное и яркое бордовое платье Роуз с розовой отделкой слегка натянулось на плечах, а ее тонкие пальцы побелели, вцепившись в подлокотники кресла.

– Вы думаете, что ее не существует? – тихо уточнила Эмили.

– Нет-нет! – Голос миссис Серраколд зазвенел полнейшей убежденностью. – Я совершенно уверена, что она есть! – И вдруг совершенно неожиданно Роуз успокоилась.

Эмили не сомневалась, что это удалось ей с большим трудом. Подруга взглянула на нее и вновь отвела глаза.

– Вы когда-нибудь бывали на спиритическом сеансе?

– На настоящем – нет, только на притязающих на реальность сеансах во время вечеринок. – Эмили пристально смотрела на Роуз. – Почему вы спросили? Неужели вы сами побывали на таком?

Миссис Серраколд вновь уклонилась от прямого ответа.

– Что значит настоящий сеанс? – чуть раздраженно произнесла она. – Демонстрации Дэниела Дангласа Хьюма[13] считались замечательными. Никому не удалось уличить его в шарлатанстве, а пытались многие! – Поведя глазами, она с явным вызовом взглянула прямо на Эмили, словно вступила уже на более твердую почву и больше не видела топких ловушек на этом опасном пути.

– А вы когда-нибудь видели его? – спросила Эмили, избегая прямого вопроса, который, как она была уверена, заключался не в Дангласе Хьюме, хотя она сама пока толком не понимала, что именно тревожило подругу.

– Нет. Но говорят, он мог левитировать, взлетая под потолок, или растягиваться, особенно его руки, – стала рассказывать Роуз, внимательно, хотя и с шутливым видом, следя за реакцией собеседницы.

– Должно быть, удивительное зрелище, – признала Эмили, не понимая, зачем кому-то захотелось демонстрировать подобные трюки. – Но я думала, целью спиритизма является общение с духами знакомых, но уже ушедших людей.

– Так и есть! Это просто демонстрация его способностей, – пояснила Роуз.

– Или способностей этих духов, – уточнила миссис Рэдли. – Хотя сомневаюсь, чтобы хоть кто-то из моих предков скрывал подобные таланты… если, конечно, не забираться в пуританские времена, вспоминая суды над ведьмами!

Роуз улыбнулась, но глаза ее оставались серьезными, и ее поза – шея и плечи – по-прежнему выдавала сильное напряжение. Внезапно Эмили догадалась, что именно тема общения с духами очень много значит для ее приятельницы. Небрежность тона служила щитом для ее уязвимости и спасением от болезненных насмешек над затаенными чувствами и опасениями того, что кто-то может поколебать или разрушить ее веру.

Миссис Рэдли ответила с полнейшей серьезностью, и ей даже не пришлось притворяться:

– Более того, я не представляю, как духи из прошлого могут общаться с нами, когда хотят сообщить нечто важное. И по правде говоря, не знаю даже, сопровождается ли такое общение странными видениями или звуками. Я могла бы судить о достоверности только по содержанию передаваемого сообщения, а не по антуражу его передачи.

Она начала сомневаться, продолжить ли ей такой щекотливый разговор или это будет навязчивым.

Однако миссис Серраколд мгновенно устранила сомнение подруги.

– Но если нет странных проявлений, то как же узнать, что сообщение подлинно, – ведь медиум может просто сообщить мне то, что, по ее мнению, мне хотелось услышать? – Она с усталым недоумением небрежно повела рукой. – Без всех этих вздохов и стонов, видений и постукиваний, без сияющей эктоплазмы и прочих сверхъестественных проявлений вряд ли можно считать сеанс встречей с духами! – Дама неуверенно рассмеялась. – Милая, не будьте такой серьезной. Едва ли это можно отнести к церковному таинству! Просто привидениям вздумалось побренчать цепями. Не можем же мы в жизни только и делать, что бояться… по крайней мере, таких глупостей, которые вовсе не имеют смысла? Лучше уж оставить опасения для чего-то действительного ужасного. – Она взмахнула рукой, сверкнув бриллиантами на пальцах. – Вы уже слышали предложения Лабушера[14] насчет того, чтобы использовать Букингемский дворец? Знаете, что будет, если ему представится возможность провести свои планы в жизнь?

– Нет… – Эмили не сразу удалось перестроиться с чисто чувственного восприятия на этот полный абсурд.

– Он готов превратить его в приют для падших женщин! – звенящим голосом сообщила Роуз. – Признайтесь, вы давно не слышали лучшей шутки?

– Неужели он действительно предлагал такое? – недоверчиво воскликнула ее подруга.

– Не знаю, но… – Миссис Серраколд усмехнулась: – Но если еще и не предлагал, то скоро предложит! Когда старая королева упокоится с миром, принц Уэльский наверняка распахнет для них двери.

– Роуз, ради Бога! – предостерегла Эмили и, оглянувшись, убедилась, что их никто не подслушивал. – Попридержите свой язычок! Некоторые не способны понять саркастические шутки, если они болезненно затрагивают их самих!

Роуз попыталась принять вид человека, захваченного врасплох, но ее великолепные светлые глаза искрились таким весельем, что она не смогла отказаться от него.

– При чем тут сарказм, милочка? Я говорю серьезно. А если эти женщины еще не пали, то с помощью такого кавалера обязательно падут!

– Я понимаю, но ради всего святого, не объявляйте вы об этом во всеуслышание! – прошипела Эмили в ответ, и обе они прыснули со смеху – как раз в тот момент, когда к ним как раз подплыли три дамы во главе с миссис Ланкастер, которым не терпелось узнать, какую же веселую сплетню они упустили.

Поездка в карете домой с Парк-лейн производила на миссис Рэдли уже совершенно новое впечатление. Шел второй час, но уличные фонари горели всю эту летнюю ночь, прекрасно освещая притихший и теплый город.

Эмили видела лишь часть лица Джека, озаренную каретным фонарем, но вполне четко разглядела в нем серьезность, скрываемую весь вечер.

– В чем дело? – тихо спросила она, когда они свернули с Парк-лейн и поехали на запад. – Что произошло там, в столовой, после нашего ухода?

– Бурное обсуждение разнообразных вопросов и планов, – ответил мужчина и, повернувшись, взглянул на нее, вероятно, неосознанно скрывшись в тени. – Я… я предпочел бы, чтобы Обри не наболтал так много лишнего. Я отношусь к нему с большой симпатией и полагаю, что он будет достойно представлять интересы народа, и вероятно, что еще более важно, в палате появится честный человек…

– Но? – вопросительно произнесла его жена. – Что-то не так? Неужели его могут не избрать? Ведь на это место, сколько помнится, всегда избирались именно либералы!

Она желала удачных выборов всем либералам, чтобы их партия вновь обрела большое влияние, но сейчас ей просто подумалось, как будет расстроена Роуз, если Обри проиграет. Как унизительно будет потерять такое надежное место, потерпеть личную неудачу, не связанную с политическими взглядами!

– Выиграть он может, насколько вообще можно быть уверенным в результате выборов, – согласился Джек. – И мы, вероятно, даже сформируем правительство, даже если большинство будет не таким подавляющим, как нам хотелось бы.

– Тогда что же не так? И не говори мне, что ничего не случилось! – возмущенно потребовала миссис Рэдли.

Ее муж закусил губу.

– Мне хотелось бы, чтобы Обри держал при себе более радикальные из своих идей. Он… он оказался ближе к социалистам, чем я полагал, – медленно, обдумывая свои слова, произнес Джек. – К чему, о господи, было заявлять, что он восхищается Сидни Уэббом? На данном этапе мы не в силах провести реформы. Народу они пока не нужны, и тори выставят нас на всеобщее осмеяние! Либо нам следует поддерживать Империю, либо не лезть на рожон со своими откровениями. Мы как раз поддерживаем, сознавая, что нельзя отмахнуться от этой проблемы как от несуществующей и ожидать сохранить торговлю, работу, мировой статус, соглашения или любые наши дела, не имея на то причины и цели. Идеалы чудесны, но без понимания реальности они могут погубить нас всех. Понятно, что огонь в камине полезен всем, однако разгулявшийся пожар способен все уничтожить.

– Так ты сказал об этом Обри? – спросила супруга политика.

– Пока не выдалось случая, но обязательно скажу.

Эмили немного помолчала, покачиваясь в тишине кареты и размышляя о неожиданном и странном интересе Роуз к спиритизму и о ее внутренней напряженности. Она сомневалась, стоит ли озадачивать Джека этими сведениями, но они слишком встревожили ее саму, чтобы легко забыть о них.

Карета резко свернула на более скромную улочку, где фонари попадались реже, и их лучи придавали кронам деревьев причудливые призрачные очертания.

– Роуз говорила со мной о медиумах, – вдруг невольно вырвалось у миссис Рэдли. – Думаю, что тебе также лучше посоветовать Одри предостеречь ее от подобных высказываний. Противники могут неверно истолковать их, а в преддверии выборов в недоброжелателях недостатка не будет. Видимо, Одри не привык подвергаться нападкам. Он так обаятелен, и почти все относятся к нему с симпатией.

Джек вздрогнул. Он развернулся в карете, чтобы лучше видеть лицо жены.

– Медиумы? Ты имеешь в виду медиумов типа Мод Ламонт? – Тревога в его голосе проявилась так остро, что Эмили не понадобилось смотреть на него для получения подтверждения.

– Она не упоминала Мод Ламонт, хотя о ней сейчас говорят все, – отозвалась женщина. – На самом деле она говорила о Дэниеле Дангласе Хьюме, но я полагаю, одно с другим связано. Она рассуждала о левитации, эктоплазме и прочих чудесах.

– Я никогда не могу понять, когда Роуз шутит, а когда нет… Может, она шутила? – спросил Рэдли, и этот вопрос явно не был риторическим.

– Не могу сказать наверняка, – призналась его супруга, – но мне так не показалось. У меня создалось впечатление, что втайне она чем-то глубоко встревожена.

Джек неловко сменил позу – причем сделано это было лишь отчасти из-за тряски по булыжной мостовой.

– Да, об этом я тоже поговорю с Обри. Личные развлечения обычного человека могут стать веревкой, на которой журналисты повесят кандидата в члены парламента. Могу представить себе, какие они опубликуют карикатуры! – Они как раз проезжали фонарный столб, и в его свете, прежде чем карета опять нырнула в сумрак ночи, Эмили на мгновение заметила, как болезненно сморщилось лицо ее мужа. – Спросите миссис Серраколд, кому суждено выиграть выборы! Черт побери, лучше уж… кому суждено выиграть на скачках в Дерби! – произнес он, копируя издевательский тон досужих разговоров. – Пусть спросит дух Наполеона, какой удар нанесет ему русский царь. Тот ведь не простил ему спаленной Москвы и двенадцатого года.

– Даже если б он знал, то вряд ли сообщил бы нам, – заметила Эмили. – К тому же еще менее вероятно, что он простил нам Ватерлоо.

– Если б мы не могли спросить любого, с кем воевали, то это исключило бы почти всех в подлунном мире, кроме португальцев и норвежцев, – возразил политик. – Но их знания о нашем будущем могут быть весьма ограниченными и, вероятно, не стоят и фартинга. – Он глубоко и озабоченно вздохнул: – Эмили, неужели ты действительно думаешь, что она не пообщалась случайно на какой-то загородной вечеринке с неким медиумом?

– Да… – произнесла миссис Рэдли с холодной убежденностью. – Да… К сожалению, думаю.

* * *

Следующее утро принесло иные тревожные новости. Сидя за завтраком, состоявшим из вареной селедки и хлеба с маслом – одно из немногочисленных блюд, которые он умел сносно готовить, – Питт просматривал газеты, когда его взгляд вдруг наткнулся на письмо издателю. Его напечатали на первой полосе броским впечатляющим шрифтом.

Уважаемый сэр,

Я пишу к вам в некотором потрясении, поскольку всю жизнь поддерживал Либеральную партию и все то, что она делала для нашего народа и, косвенно, для всего мира. Я восхищался либералами и одобрял предлагаемые ими реформы и принимаемые законы.

Однако, проживая в избирательном округе Южного Ламбета, я с нарастающей тревогой слушал выступление мистера Обри Серраколда, кандидата от либералов. Игнорируя былые либеральные ценности и разумные и просвещенные реформы, он, скорее, призывал к преобразованиям истерического социализма, которые способны уничтожить все наши прежние великие достижения в безумном и болезненном стремлении к переменам, возможно, благонамеренным, но неизбежно малоуспешным, а в силу их несвоевременности они обойдутся нам слишком дорого, подорвав в итоге всю нашу экономику.

Я призываю всех избирателей, обычно поддерживавших либералов, обратить особое внимание на слова мистера Серраколда и подумать, пусть даже с сожалением, стоит ли им поддерживать его; ведь если мы поддержим такие предложения, то всем нам, возможно, будет уготован гибельный путь.

Социальные реформы основаны на стремлении к идеалу и поддерживаются каждым честным человеком, но их следует проводить мудро, постепенно, со знанием дела внедряя в жизнь без ущерба для нашего общества. Если же проводить их поспешно, потакая возбужденным амбициям совершенно неопытного и, как видно, мало смыслящего в делах человека, то они приведут к разорению и несчастьям обширного большинства нашего народа, который заслуживает лучшего.

О чем и сообщаю вам с глубочайшей печалью,

Рональд Кингсли, генерал-майор в отставке.

Питт так долго взирал на это напечатанное письмо, что чай его успел совсем остыть. Вот и первый открытый удар по Серраколду, решительный и серьезный. Он мог повредить его предвыборной кампании.

Не оживился ли «Узкий круг», вступив в настоящую схватку?


Глава третья

Питт вышел на улицу, прикупил пять других газет и, вернувшись домой, убедился, что генерал-майор Кингсли со сходной печалью написал письма в каждую из них. В трех газетах письмо напечатали почти в том же виде, несущественно изменив одну или две фразы.

Окончательно отложив утренние газеты, Томас просидел в задумчивости еще несколько минут, осознавая, насколько серьезно следует отнестись к этой публикации. Кто такой Кингсли? Много ли народа прислушается к его мнению? И еще более важно, случайно ли он отправил свое письмо или это начало некой враждебной кампании в прессе?

Полицейский еще не пришел к заключению, стоит ли разузнать побольше об этом Кингсли, когда услышал звонок в дверь. Глянув на кухонные часы, он осознал, что уже десятый час. Должно быть, миссис Броди забыла ключи. Томас встал, досадуя на нежданную помеху, хотя он с благодарностью относился к ее работе, и пошел к двери под все более настойчивый трезвон.

Но на крыльце стояла вовсе не миссис Броди, а молодой человек в коричневом костюме с зализанными назад волосами и взволнованным выражением лица.

– Доброе утро, сэр, – вытягивая руки по швам, решительно произнес он. – Сержант Гренвилл, сэр…

– Если Наррэуэй хочет сообщить мне о критическом письме в «Таймс», то я уже ознакомился с ним, – довольно резко сказал Питт. – Как и в другой прессе вроде «Спектейтора», «Мейл» и «Иллюстрейтед Лондон ньюс».

– Нет, сэр, – озабоченно нахмурившись, ответил сержант, – дело связано с убийством.

– Что? – Сначала Томас подумал, что ослышался.

– Убийство, сэр, – повторил его коллега. – На Саутгемптон-роу.

Питт испытал острейшее сожаление, почти физическую боль, сменившуюся приступом ненависти к Войси и всему «Узкому кругу» за свое увольнение с Боу-стрит, где он занимался понятными, пусть даже при этом и чудовищными преступлениями, в которых благодаря мастерству и опыту ему почти всегда удавалось разобраться. Он преуспел в детективной работе, ставшей в итоге его призванием. Получив перевод в Специальную службу, Томас испытывал серьезные трудности, сознавая, что происходит, и не имея власти ничему помешать.

– Вы ошиблись, – вяло бросил он. – Я больше не занимаюсь убийствами. Ступайте и скажите вашему начальству, что я ничем не могу помочь. Доложите суперинтенданту Уэтрону на Боу-стрит.

Сержант даже не шевельнулся.

– Извините, сэр, я не успел толком доложиться. Это как раз мистер Наррэуэй хочет, чтобы вы взялись за это расследование. На Боу-стрит тоже не обрадовались, но им пришлось-таки открыть дело. И поскольку убийство произошло на Саутгемптон-роу, его поручили мистеру Телману. Он вроде как дельный полицейский. Но я думаю, вам это известно, учитывая, что вы долго работали с ним. Прошу прощения, сэр, но хорошо бы, если б вы отправились туда без промедления, ввиду того что тело обнаружили около семи утра, а сейчас уже скоро половина десятого. Нам только что сообщили, и мистер Нар-рэуэй сразу же отправил меня за вами.

– Почему? Бессмыслица какая-то! У меня уже есть задание.

– Он сказал, сэр, что это убийство с ним как раз и связано. – Гренвилл оглянулся через плечо. – Меня дожидается кэб. Если вы просто запрете дверь, сэр, то мы сразу и поедем.

Манера разговора и поведения этого полицейского не соответствовала тому, как сержант должен был бы обращаться к старшему офицеру, но он явно выполнял приказ начальства и не мог его ослушаться. Его устами говорил сам Наррэуэй.

С легкой досадой, не желая вмешиваться в первое порученное Телману самостоятельное дело, Питт все же принял предложение и последовал за Гренвиллом к двуколке. Выехав с Кеппел-стрит, они свернули к Рассел-сквер и потом еще ярдов двести проехали по Саутгемптон-роу до нужного дома.

– Кто жертва? – спросил Томас, как только они тронулись в путь.

– Мод Ламонт, сэр, – ответил Гренвилл. – Она вроде как числила себя спиритическим медиумом. Одна из особ, якобы способных общаться с покойниками. – Тон и лишенное каких-либо эмоций лицо сержанта выразительно показали, каково его мнение о подобных делах и даже то, что он считал неуместным описывать их словами.

– И почему же мистер Наррэуэй подумал, что это как-то связано с моим заданием? – поинтересовался Питт.

Его спутник невозмутимо смотрел вперед.

– Не могу знать, сэр. Мистер Наррэуэй никому не говорит того, что людям не положено знать.

– Правильно, сержант Гренвилл. Но что вы можете сказать мне, кроме того, что я уже опоздал и собираюсь поставить в неловкое положение моего бывшего подчиненного, забрав его первое дело, о котором я сам не имею ни малейшего представления?

– И я тоже ничего не знаю, сэр, – ответил Гренвилл, искоса бросив взгляд на Питта и вновь уставившись вперед. – За исключением того, что мисс Ламонт занималась спиритизмом, как я и сказал, и горничная обнаружила ее сегодня утром мертвой – вроде бы задохнувшейся. Да, еще медик говорил, что это нельзя считать несчастным случаем; поэтому, похоже, ее убил один из клиентов с вечернего сеанса. Полагаю, вам придется выяснить, который из них это сделал и, возможно, почему.

– И у вас нет никаких идей, как это может быть связано с моим текущим заданием?

– Я даже не знаю, какое у вас задание, сэр.

Томас предпочел промолчать, а вскоре двуколка остановилась – сразу за Космо-плейс. Спустившись на тротуар, Питт последовал за Гренвиллом, который привел его к входной двери очень красивого особнячка, явно говорившего о зажиточности владельца. Несколько ступеней вели к парадной двери из резного дуба, и по обе стороны от крыльца вдоль фасада тянулись дорожки, посыпанные чистым белым гравием.

Констебль, вышедший на их звонок, уже собирался опять закрыть дверь перед носом сержанта, когда увидел за его спиной Томаса.

– Вы вернулись на Боу-стрит, сэр? – с удивлением, похожим на радость, спросил он.

Гренвилл вмешался, не дав своему спутнику ответить:

– Пока нет, но это расследование поручено мистеру Питту. Приказ из Министерства внутренних дел, – заявил он тоном, не допускавшим никаких дальнейших обсуждений. – Где инспектор Телман?

Констебль выглядел озадаченным и заинтересованным, однако он умел понимать молчаливые намеки.

– В салоне, сэр, осматривает тело. Если угодно, следуйте за мной…

И, не дожидаясь ответа, полицейский отступил в сторону, пропуская своих коллег в исключительно уютную прихожую, декорированную в псевдокитайском стиле лакированными приставными столиками и бамбуковыми ширмами с шелковыми панелями, где также находилась и дверь, ведущая в сам салон. Там тоже царил восточный стиль; у стены пламенел лакированный красный шкаф и виднелся темный деревянный столик с абстрактной резьбой в виде затейливо переплетенных линий и четырехугольников. Центр комнаты занимал более крупный овальный стол, и вокруг него стояли семь стульев. Французские окна, прикрытые вычурными шторами, выходили в обнесенный стеной сад, где в изобилии цвели кусты. За угол заворачивала дорожка, вероятно, ведущая к фасаду этого особняка, либо к боковой калитке или к какому-то выходу на Космо-плейс.

Внимание Питта неизбежно привлекла неподвижная фигура женщины, которая полулежала в одном из двух мягких кресел, стоявших с каждой стороны от камина. Она выглядела лет на тридцать семь или тридцать восемь, была высокой и обладала прекрасной изящной фигурой. При жизни ее лицо с правильными чертами, обрамленное густыми темными волосами, вероятно, назвали бы красивым. Но в данный момент красоту исказила уродливая маска удушья. Застыл взгляд распахнутых глаз, кожа пошла пятнами, а изо рта на подбородок выплеснулась странная белая субстанция.

Сэмюэль Телман, как обычно мрачный, с зачесанными назад волосами, топтался посреди комнаты. Слева от него стоял более солидный коренастый мужчина с волевым умным лицом. Заметив возле его ног кожаный баул, Томас счел его судмедэкспертом.

– Простите, сэр. – Гренвилл извлек свою визитку и вручил ее Телману. – Это дело забирает Специальная служба. Вести его будет мистер Питт. Но для сохранения относительной секретности вам, сэр, вроде как лучше работать вместе с ним, – заключил сержант приказным тоном, не допускающим возражений.

Сэмюэль пристально уставился на бывшего начальника. Застигнутый врасплох, он усиленно старался скрыть свои чувства, но его огорчение с очевидностью выдали напряженность позы, прижатые к бокам руки и нерешительное молчание, вполне позволившее ему совладать с собой, чтобы обдумать ответ. Несмотря на то что враждебность во взгляде отсутствовала – по крайней мере, так показалось Питту, – в глазах его невольно отразились досада и разочарование. Телман так ревностно трудился ради повышения, несколько лет работал на побегушках под началом Томаса, и вот, едва он приступил к расследованию первого самостоятельного убийства, возвращается его бывший шеф и без всяких разъяснений опять собирается им командовать.

– Сержант, если вам нечего больше сообщить, – повернулся Питт к Гренвиллу, – то вы можете покинуть нас, чтобы мы занялись непосредственно расследованием. Инспектору Телману можно сообщить все, что нам известно на данный момент. За исключением того, почему Наррэуэй заключил, что это как-то связано с мистером Войси.

Томас не мог представить ничего менее вероятного, чем интерес Чарльза Войси к спиритическим сеансам. Да и его сестра, миссис Кавендиш, тоже вряд ли могла быть настолько легкомысленной, чтобы в столь уязвимое время посещать подобные сборища. А если могла, то поможет им или помешает то, что она скомпрометировала себя посещением здешнего сеанса?

Питт похолодел, подумав о том, каких действий ожидал от него Наррэуэй к их взаимной пользе. Мысль о соучастии в преступлении, использовании его в качестве своеобразного шантажа казалась отвратительной.

Познакомившись с медэкспертом, мистером Сноу, Томас повернулся к Телману:

– Что вам удалось выяснить на данный момент? – со всей возможной вежливой неопределенностью поинтересовался он.

Нельзя, чтобы собственная досада отразилась на его нынешнем положении. Сэмюэль ни в чем не виноват, и если в нем зародится упрямое непонимание, то им будет трудно в итоге достичь успеха.

– Сегодня утром ее обнаружила служанка, Лина Форрест. Из всех слуг только она и живет в доме, – сообщил Телман, окинув салон недоуменным взглядом, выражавшим, что, по его мнению, в таком богатом доме явно могли бы жить еще и лакеи, и кухарки. – Приготовив своей хозяйке утренний чай, она поднялась в ее комнату, – продолжил он. – Обнаружив, что постель нетронута и в спальне никого нет, встревожилась. Потом спустилась сюда, в салон, где видела хозяйку последний раз…

– Когда это было? – прервал его Питт.

– Перед началом вчерашних вечерних… делишек.

Инспектор побрезговал произнести слово «сеанс», и его слегка скривившиеся губы ясно выразили отношение ко всей этой спиритической глупости. В остальном он постарался убрать любые эмоции со своего аскетичного с впалыми щеками лица.

– Она не видела ее по окончании? – с удивлением уточнил Томас.

– Говорит, не видела. Я специально заострил на этом вопрос. Спросил, не просила ли хозяйка помочь ей раздеться, принять ванну или приготовить чаю перед сном. Но мисс Форрест все отрицала. – Голос полицейского не допускал сомнений. – Похоже, мисс Ламонт любила засиживаться допоздна с некоторыми… клиентами… и они предпочитали тайное общение без всяких слуг, чтобы никто случайно не ворвался в салон или не помешал им в процессе… – Он умолк и скривил губы.

– То есть в итоге служанка спустилась сюда и обнаружила ее? – Питт склонил голову в сторону расположенной в кресле фигуры.

– Верно. Примерно минут в десять восьмого, – добавил Телман.

– Не рановато ли для леди? – удивленно заметил его бывший начальник. – Особенно если она начинает работать только вечером и зачастую засиживается с клиентами допоздна.

– Об этом я тоже спросил, – сверкнув глазами, сообщил Сэмюэль. – Служанка сказала, что мисс Ламонт обычно вставала рано, а днем отдыхала.

Выражение его лица показало, что бессмысленно пытаться понять какие-то привычки особы, претендовавшей на способность общаться с духами.

– Служанка трогала что-нибудь в салоне?

– Говорит, не трогала, и я не нашел тут никаких подозрительных следов. По ее словам, мисс Форрест сразу поняла, что мисс Ламонт мертва. Она не дышала, лицо приобрело синеватый оттенок, а когда служанка коснулась пальцем ее шеи, то почувствовала, что она совсем холодная.

Томас заинтересованно повернулся к медику.

– Смерть наступила вчера вечером, – скривив губы, сообщил Сноу, глядя на Питта проницательным вопросительным взглядом.

Сам же Томас взглянул на тело и, подойдя ближе, пристально осмотрел лицо женщины и странную липкую массу, стекшую у нее изо рта на подбородок. Сначала он подумал, что некая проглоченная отрава вызвала рвоту, но при ближайшем рассмотрении обнаружил, что эта масса больше похожа на очень тонкую материю.

Выпрямившись, Томас обернулся к медику:

– Яд? – спросил он, уже мысленно представляя множество вариантов. – Отчего наступила смерть? Вы можете сказать? Судя по лицу, она задохнулась или была задушена.

– Асфиксия, – авторитетно заявил Сноу, чуть склонив голову. – А насчет того, из-за чего она задохнулась, – точно не скажу до исследований в лаборатории, но полагаю, использовался яичный белок…

– Что? – На лице Питта отразилось недоверие. – Как же она могла задохнуться из-за яичного белка? И что, собственно, по-вашему…

– Им пропитали какую-то ткань вроде муслина или марли. – Эксперт криво усмехнулся с видом человека, оказавшегося на грани более глубокого понимания человеческой натуры и опасавшегося того, что может ему открыться. – Она подавилась тканью. Вдохнула ее в себя. Но не случайно.

Пройдя мимо Питта, он раздвинул кружевную отделку на лифе платья покойной женщины. Кружева в его руке показали очевидное место разрыва, произошедшего до того, как появилась необходимость осматривать убитую, и вновь, ради приличия, прикрыл ими грудь. На теле, между возвышенностями груди, начал проявляться большой синяк, как раз успевший потемнеть перед тем, как смерть прекратила ток крови.

Взгляды Питта и Сноу скрестились.

– Ее силой заставили проглотить что-то? – уточнил Томас.

Медик кивнул.

– Я сказал бы, силой колена, – заметил он. – Кто-то засовывал материю в горло, зажав ей нос. Можно заметить легкую царапину от ногтя на щеке. Ее удерживали в кресле с основательным нажимом до тех пор, пока она не задохнулась, поскольку ей перекрыли доступ воздуха.

– Вы уверены? – Питт пытался выбросить из головы картину задыхающейся женщины и осознание того, как она мучилась, борясь с рвотными позывами.

– Ну да, насколько мы вообще можем быть пока в чем-то уверены, – проворчал Сноу. – Возможно, конечно, проводя вскрытие, я обнаружу нечто новое. Но умерла она от асфиксии. Об этом свидетельствуют выражение ее лица и эти точечные кровоизлияния в глазах.

Томас порадовался, что эксперт не стал настаивать на его личном осмотре упомянутых свидетельств. Ему приходилось раньше сталкиваться с такими убийствами, и он с удовольствием поверил медику на слово. Подняв руку жертвы, Питт слегка повернул ее и взглянул на запястье. Как и ожидалось, там обнаружились легкие синяки. Кто-то удерживал женщину – возможно, недолго, но насильно.

– Понятно, – тихо произнес Томас. – Я готов допустить, что тут использовались, как вы и сказали, яичные белки, но лучше вам поскорее убедиться в этом. Непонятно только, почему кто-то избрал такой странный и необычный способ убийства?

– Разобраться в этом – уже ваша задача, – сухо бросил Сноу. – Я смогу сообщить, что случилось с ней, но почему и кто… сие мне неизвестно.

Питт повернулся к Телману:

– Вы сказали, что ее обнаружила служанка?

– Да.

– Может, она рассказала вам что-то еще?

– Немного, лишь то, что она не видела и не слышала ничего после того, как оставила мисс Ламонт в ожидании клиентов. Но, по ее словам, хозяйку это не беспокоило. Одна из причин популярности мисс Ламонт у клиентов заключалась в обеспечении тайны посещений… как для них, так и для себя… Что бы это могло значить, по-вашему? – Сэмюэль озабоченно нахмурился, пытливо глянув на Томаса. – Чем они тут занимались?

Он упорно отказывался называть Питта сэром с тех самых трудных времен, когда тот сам – еще недавно – получил повышение. Телмана возмущало, что его шефа, сына какого-то там лесника, совершенно неуместно вдруг назначили командовать участком. Такую должность, по его мнению, следовало занимать джентльменам, отставным военным или морским офицерам вроде Корнуоллиса.

– Как бы вы назвали то, чем она тут занималась, – искусством, розыгрышами или шарлатанством? – спросил он Томаса.

– Вероятно, всем сразу, – ответил тот и продолжил рассуждать вслух: – На мой взгляд, это вполне приятное и безвредное развлечение, если так к нему и относиться. Но как тут узнаешь… Может, кто-то воспринимал сеансы излишне серьезно, независимо от ее намерений…

– Вот уж точно, не узнаешь! – хмыкнув, воскликнул инспектор. – Мне лично нравится смотреть, как ловко всякие фокусники играют с колодой карт или достают кроликов из шляпы. Вот такое искусство без всяких двусмысленностей воспринимается как развлечение.

– Вы узнали, какие клиенты заходили к ней вчера? Прибыли они по одному или все вместе?

– Служанка этого не знает, – ответил Телман, – или, по крайней мере, так говорит, и у меня нет причин не верить ей.

– Где она сейчас? Как вы думаете, она еще в состоянии отвечать на вопросы?

– О да, – уверенно заявил инспектор. – Немного потрясена, конечно, но выглядит просто как взволнованная женщина. Не думаю, что она осознает пока, чем это может обернуться для нее. Однако после проведения в доме тщательного обыска нам, видимо, лучше запереть эту комнату; и, может, стоит предложить ей пока пожить здесь? Во всяком случае, пока она не подыщет себе новой работы.

– Да, стоит, – согласился Питт. – Лучше пусть поживет. И мы будем знать, где ее искать, если возникнут новые вопросы. Я собираюсь поговорить с ней на кухне. Вряд ли ей захочется заходить сюда.

Направившись к выходу, Томас еще раз глянул на труп. Телман за ним не последовал. Ему самому теперь предстоит раздавать поручения подчиненным, посылать их искать нужные улики и опрашивать людей в ближайшей округе, хотя разумно предположить, что преступление совершили после наступления темноты и шансы на то, что кто-то заметил нечто полезное, незначительны.

Питт прошел по коридору в заднюю часть дома, мимо еще нескольких дверей. Одна из них, в конце, была открыта, и проникавший через нее солнечный свет украсил затейливым узором дочиста выскобленный дощатый пол. Полицейский остановился на пороге. Перед ним предстала хорошо убранная кухня, чистая и теплая. На темной кухонной плите тихо закипал чайник. Высокая женщина, излишне худощавая, с закатанными выше локтей рукавами, стояла возле раковины, погрузив руки в мыльную воду. Она не шевелилась, словно забыла, что ей надо делать.

– Мисс Форрест? – спросил Томас.

Служанка медленно обернулась. Выглядела эта женщина без малого лет на пятьдесят. Поседевшие на висках каштановые волосы она убрала со лба, скрепив их заколкой. Лицо ее оказалось незаурядным: красивый разрез глаз и благородные очертания скул дополнялись прямым, но не слишком впечатляющим носом и большим, изящно очерченным ртом. Хотя красавицей Лину Форрест никто не назвал бы – более того, в каком-то смысле она выглядела почти уродливой.

– Да. А вы очередной полицейский? – Женщина говорила с еле заметной шепелявостью, но вряд ли из-за какого-то речевого дефекта.

Она медленно вытащила руки из воды.

– Да, верно, – ответил Питт. – Вы, должно быть, сильно расстроены, но, к сожалению, мне все-таки придется озадачить вас новыми вопросами, поскольку мы не можем позволить себе затягивать следствие, дожидаясь лучших времен. – Говоря это, он испытывал какую-то глупую неловкость.

Казалось, Лина отлично владела собой, однако Томас знал, что потрясение по-разному действует на людей. Иногда внутренний шок настолько велик, что вообще не отражается на внешности.

– Моя фамилия Питт, – представился полицейский. – Присаживайтесь, пожалуйста, сюда, мисс Форрест.

С вялой покорностью служанка направилась к нему и, проходя мимо вешалки перед плитой, машинально вытерла руки полотенцем. Она села за стол на один из стульев с прямой жесткой спинкой, а Томас устроился напротив на таком же стуле.

– Что вы хотите узнать? – спросила Лина, пристально глядя в какую-то неведомую Питту точку над его правым плечом.

В кухне царил порядок: на буфете высилась горка чистой и скромной фарфоровой посуды, а на одном из широких подоконников лежала стопка выглаженного белья, несомненно, ждущего скорой уборки в шкаф. Под потолком досыхала очередная порция выстиранного белья, а возле задней двери на полу стояла полная корзина угля. Поблескивала чистотой и темная плита. Солнечные лучи мягко играли на боках медных кастрюль, подвешенных на поперечной балке, а в воздухе витал слабый аромат специй. Недоставало лишь запаха или вида какой-то готовящейся еды. Казалось, сам дом потерял смысл жизни.

– Мисс Ламонт принимала своих клиентов по отдельности или вместе? – спросил Питт.

– Приходили они по одному, – сообщила служанка, – и уходили так же, насколько мне известно. Но в сеансах участвовали все вместе. – Говорила она монотонным, лишенным выражения голосом, похоже, стараясь скрывать свои чувства. Может, ей хотелось защитить себя или хозяйку от насмешек?

– Вы видели их? – задал Томас следующий вопрос.

– Нет.

– Значит, они могли приходить и вместе?

– Ожидая некоторых клиентов, мисс Ламонт велела мне поднимать засов той боковой двери, что выходит к Космо-плейс, – сказала мисс Форрест. – И прошлым вечером я тоже так сделала, ради таких скромных особ.

– Вы имеете в виду – эти особы не хотели, чтобы кто-то узнал их?

– Да.

– И много бывало здесь таких скромников?

– Человека четыре, может, пять.

– Значит, вы обеспечивали им проход в дом со стороны Космо-плейс, минуя входную дверь на Саутгемптон-роу? Расскажите мне поподробнее, как именно они попадали сюда.

Лина прямо посмотрела на полицейского, наконец встретившись с ним взглядом.

– Там в садовой стене есть дверь, выходящая на площадь. На ней есть засов – большой, железный, – и они закрывают дверь на ключ, когда уходят.

– А что представляет собой упомянутый вами засов?

– Ну, когда он опущен, то закрывает садовую дверь изнутри. То есть даже с ключом ее уж не откроешь. Обычно мы держали тот вход на засове, отпирая его только перед приходом особого клиента.

– И ваша хозяйка принимала таких клиентов по одиночке?

– Нет, обычно их бывало двое или трое.

– И часто они появлялись?

– Вряд ли часто. В основном она сама ездила к клиентам на дом или на приемы. Эти избранные гости появлялись здесь примерно раз в неделю.

Питт попытался представить себе эту картину: горстка боязливых, взволнованных людей сидит вокруг стола в полумраке; каждый исполнен своих страхов и желаний, надеясь услышать какие-то голоса любимых, искаженные смертью, говорящие… о чем? О том, что они по-прежнему существуют? Что они были счастливы? Или они открывают какие-то унесенные в могилу тайны о былой любви или денежных кладах? Или, возможно, говорят о прощении за какие-то уже забытые грехи?..

– Значит, такие особые гости приходили сюда и вчера вечером? – опять спросил Питт.

– Должно быть, приходили, – ответила его собеседница, вяло поведя плечами.

– Но вы никого из них не видели?

– Нет. Я уж говорила, что они очень осторожничали. Да и все равно у меня вчера был выходной. И я ушла из дома сразу после их прихода.

– И где же вы отдыхали? – спросил Томас.

– Навестила подругу, миссис Лайтфут; она живет в Ньюингтоне, за рекой.

– Ее адрес?

– Лайон-стрит, четвертый дом; эта улица начинается сразу за Нью-Кент-роуд.

– Спасибо.

Питт вернулся к проблеме загадочных посетителей, решив, что надо будет проверить историю про визит к подруге – просто для порядка.

– Но ведь посетители мисс Ламонт, безусловно, видели друг друга, то есть, по крайней мере, были знакомы, – сказал Томас.

– Вот уж не знаю, – ответила Лина. – В салоне вечно стоял полумрак. Я знаю, как они сидели, потому что сама устраивала надлежащую обстановку. Расставляла правильно стулья. Они ведь сидели вокруг стола. При желании очень легко не привлекать внимания, оставаясь в тени. Я всегда ставила подсвечники только в одном месте. В них были красные свечи, а газовое освещение я выключала. В таком полумраке можно узнать только кого-то уже знакомого.

– А один из этих тайных клиентов приходил на вчерашний сеанс?

– Я так думаю, иначе она не стала бы просить меня открыть садовую дверь.

– А была ли дверь опять закрыта сегодня утром?

В глазах мисс Форрест плеснулась тревога – она сразу поняла значение вопроса.

– Даже не знаю. Я еще не смотрела.

– Тогда я сам взгляну. Но сначала расскажите мне еще немного о вчерашнем вечере. Все, что сможете вспомнить. К примеру, возможно, мисс Ламонт нервничала или что-то ее тревожило? Известно ли вам о том, получала ли она раньше какие-то угрозы или ей приходилось разбираться с клиентами, оставшимися разочарованными или несчастными после сеансов?

– Если ей и угрожали, то мне она не докладывалась, – ответила Лина. – Хотя она вообще никогда не говорила о своих сложностях.

На мгновение выражение ее лица изменилось. На нем отразилось какое-то глубокое и очень сильное волнение, которое она упорно старалась скрыть. Возможно, его порождал страх, или ощущение утраты, или ужас перед внезапной и жестокой смертью. Или что-то еще, о чем Питт мог и не догадываться. Верила ли она в существование духов, возможно, мстительных и возмущенных?

– Она самостоятельно разбиралась со своими делами, – добавила служанка, и лицо ее вновь обрело непроницаемое выражение, отражавшее лишь озабоченность его вопросами.

Томас задумался, много ли она знала о ремесле своей хозяйки. Ведь служанка постоянно жила в доме. Неужели она совсем не любопытна?

– А после сеансов вам приходилось убирать салон? – спросил он.

Рука мисс Форрест слегка дернулась: со стороны это выглядело лишь как легкое мышечное напряжение.

– Да. Приходящая уборщица занималась остальными комнатами, но салон мисс Ламонт поручала только мне.

– А вас не пугали мысли о проявлении сверхъестественных сил?

Вспышка презрения загорелась в глазах Лины и погасла. Когда она ответила, ее голос уже звучал с мягкой покорностью:

– Если вы их не трогаете, то и они оставят вас в покое.

– А вы верите в то, что мисс Ламонт обладала неким… сверхъестественным даром?

Женщина нерешительно помедлила, поддерживая непроницаемую маску. Не боролась ли в ней привычка преданности с правдой?

– Что вы можете рассказать мне о ее способностях? – продолжил расспросы Томас.

Внезапно это показалось ему крайне важным. Способ смерти Мод Ламонт, безусловно, был связан с ее искусством, подлинным или шарлатанским. Убийство никак не могло объясняться появлением случайного взломщика, нагрянувшего после сеанса, или даже алчностью каких-то родственников. Это преступление точно было вызвано какими-то личными чувствами, яростью или завистью, желанием уничтожить не только саму женщину, но и какие-то последствия ее профессиональной деятельности.

– Я… я толком не знаю, – неловко произнесла Лина. – Я ведь просто служила у нее. Она не откровенничала со мной. Но я знаю, что некоторые люди действительно верили ей. И не только те, кто бывал здесь. Как-то раз она сказала, что в своем салоне ей все удается на редкость хорошо. А в домах других людей сеансы похожи, скорее, на простое развлечение.

– Значит, вчера сюда приходили люди, стремившиеся к реальному общению с духами умерших, по каким-то своим насущным личным причинам.

Питт не спрашивал, а скорее делал логический вывод.

– Не знаю, но именно так она и говорила, – ответила служанка.

Она сидела в напряженной позе с прямой спиной, не опираясь на спинку стула, и ее сцепленные руки лежали на столе перед ней.

– Вы сами когда-нибудь участвовали в сеансе, мисс Форрест?

– Нет! – Ответ прозвучал мгновенно и страстно. Женщина откровенно возмутилась и опустила глаза, избегая взгляда Питта. – Пусть мертвые покоятся в мире, – добавила она упавшим почти до шепота голосом.

С неожиданной, ошеломляющей жалостью полицейский увидел, как слезы заполнили ее глаза и покатились по щекам. Мисс Форрест не пыталась извиняться, ее лицо точно оцепенело. Казалось, она просто забыла о присутствии полицейского, замкнувшись в своем собственном горе. Могла ли Лина горевать о ком-то из близких, а не о Мод Ламонт, застывшей в нелепой позе в одной из комнат особняка? Томасу захотелось, чтобы кто-то утешил служанку, посочувствовал и помог пережить ее тайное горе.

– У вас есть родственники, мисс Форрест? – спросил он. – Мы могли бы известить кого-то из ваших близких.

Женщина удрученно покачала головой.

– У меня была только сестра, но Нелл давно умерла, упокой Господь ее душу, – ответила она, сделав глубокий вдох, и расправила плечи.

Пусть и с большим трудом, но ей удалось совладать со своими чувствами.

– Вам нужно узнать, кто именно приходил сюда вчера вечером, – заговорила она. – Я не могу сказать вам этого, потому что не знаю, но у нее хранилась книжица со всеми этими делами. Она в ее письменном столе, и я не сомневаюсь, что он заперт, но ключ она носила на груди, на шейной цепочке. Или если вы не обнаружите его, то ящик можно вскрыть ножом, хотя это будет досадно. Жаль портить такую красивую вещь, конторка-то вся с инкрустациями и прочими украшениями…

– Я попробую найти этот ключ. – Питт поднялся со стула. – Позже мне опять придется поговорить с вами, мисс Форрест, но пока подскажите мне, где находится тот стол, а потом, пожалуй, приготовьте чай, хотя бы для себя. Может, инспектор Телман и его подручные тоже будут вам благодарны.

– Хорошо, сэр, – кивнула Лина и, чуть помедлив, добавила: – Спасибо вам.

– Стол? – напомнил ей собеседник.

– Ах да… Он стоит в малом кабинете, вторая дверь налево. – И служанка махнула рукой в нужном направлении.

Поблагодарив ее, Питт вернулся в салон, где находилось тело, и увидел, что Сэмюэль стоит у окна, пристально глядя в сад. Судебный медик уже ушел, зато в садике среди обильно цветущих камелий и длинноногих желтых роз маячил мрачный констебль.

– Была ли садовая дверь закрыта изнутри на засов? – спросил Томас.

Телман кивнул.

– А через французские окна на улицу не выйти… Значит, похоже, виновный уже находился в доме, – заметил он с несчастным видом. – Должно быть, убийца ушел через переднюю дверь – она захлопывается сама собой. Хотя служанка сказала, что ничего не знает, когда я расспрашивал ее.

– Об этом, может, служанка и не знала, зато мне она сообщила, что Мод Ламонт вела деловой дневник. Он закрыт в столе малого кабинета, а ключ от него висел на цепочке у нее на шее. – Питт кивнул в сторону покойной. – Он может многое объяснить нам – даже то, зачем сюда ходили клиенты. Вероятно, уж она-то знала их секреты!

Сэмюэль нахмурился.

– Вот ведь бедолаги! – возмущенно произнес он. – Какая нужда побуждает человека обращаться к такой особе в поисках ответов, которые следует искать в церкви или в своей собственной душе, полагаясь на здравый смысл? Нет, правда… о чем они могли ее спрашивать? – На его хмуром лице появилось выражение отвращения. – «Где вы сейчас пребываете? Как там обстановочка?..» Она могла наплести им все, что взбредет в голову… и как, интересно, они узнавали, правду ли она говорила? Нет, грешно наживаться, играя на горе людей, – он отвернулся. – А с их стороны глупо было давать деньги.

Питт не сразу уловил смысл этого нового поворота мысли, но он понял, что его коллега пытается побороть душевный гнев и смущение, избегая вывода о том, что он невольно жалел одного из этих клиентов, которому пришлось убить женщину, безмолвно сидевшую в ближайшем кресле, надавив ей коленом на грудь, поскольку она боролась за жизнь, задыхаясь от странной субстанции, закупорившей ей горло. Телман пытался представить неистовую ярость, подвигнувшую убийцу на преступление. Оставаясь покамест холостяком, он не привык к личному общению с женщинами, кроме тех, кого официально допрашивал в полицейском участке. И сейчас инспектор ждал, чтобы его бывший шеф сам разобрался с трупом, достав ключ оттуда, куда он, Сэмюэль, не мог даже посмотреть без неловкости и смущения.

Томас подошел к креслу, спокойно поднял кружева и ощупал тело под вырезом лифа. Его пальцы наткнулись на тонкую золотую цепочку, и он медленно вытаскивал ее, пока в его руках не оказался нужный ключ. Приподняв цепочку, с осторожностью снял ее через голову убитой, стараясь не нарушить прическу, хотя потом вдруг мысленно усмехнулся, осознав всю нелепость собственной осторожности. Какое значение сейчас могла иметь прическа? Но всего несколько часов тому назад эта женщина была еще жива, и ее лицо озарялось умом и чувствами. Тогда было бы немыслимо грубо коснуться ее шеи и груди.

Питт передвинул мешавшую ему руку, не обращая внимания на ее безжизненность и действуя чисто машинально. Именно тогда он заметил длинный волос, зацепившийся за пуговку на рукаве платья, резко отличавшийся по цвету от волос жертвы преступления. Убитая была брюнеткой, а зацепившийся за пуговицу светлый волос блеснул на мгновение, словно стеклянная нить. Когда полицейский положил руку на место, волосок вновь исчез из виду.

– Какое это может иметь отношение к Специальной службе? – вдруг спросил Телман, выдав голосом сильное раздражение.

– Понятия не имею, – ответил Питт, выпрямляясь и укладывая голову покойной в исходное положение.

Сэмюэль пристально взглянул на него.

– А вы собираетесь позволить мне ознакомиться с ее записями? – спросил он с вызовом.

Об этом Томас еще не подумал и поэтому теперь ответил не раздумывая, уязвленный абсурдностью ситуации:

– Разумеется, позволю! Мне необходимо выяснить гораздо больше, чем просто фамилии людей, приходивших сюда вчера вечером. Может понадобиться почти чудо, чтобы узнать все, что возможно, об этой женщине. Поговорить с остальными ее клиентами. Выяснить любые известные им мелочи. Какого рода люди приходили к ней и почему? Много ли они платили за услуги? Достаточно ли, чтобы она могла обзавестись таким домом? – Полицейский машинально окинул взглядом комнату, отметив затейливые обои и изысканную резьбу дорогой восточной мебели. У него хватило знаний, чтобы оценить стоимость, по крайней мере, некоторых предметов.

Телман нахмурился.

– Как же она узнавала, что надо говорить тем людям? – озадаченно произнес он, закусив губу. – В чем тут хитрость? Может, сначала она наводила нужные справки, а потом полагалась на свою догадливость?

– Вероятно. Она могла также очень тщательно относиться к выбору клиентов, предпочитая только тех, о ком уже что-то знала или не сомневалась, что вполне сможет выяснить нужные подробности.

– Я успел обыскать всю эту комнату. – Инспектор скользнул пристальным взглядом по обоям, газовым рожкам и высокому лакированному шкафу. – Не могу понять, как она обделывала свои трюки. Чем она их развлекала? Появлением призраков? Загробными голосами? Или устраивала трюки с летающими в саванах привидениями? Чем? Что заставляло их поверить, что они общаются с духами, а не просто слышат чей-то голос, говорящий то, что им хочется услышать?

– Не знаю, – честно ответил Питт. – Поспрашивайте других ее клиентов, Телман, но действуйте мягко. Не высмеивайте их доверчивость, какой бы смехотворной она вам ни казалась. Большинству из нас нужно больше того, что могут дать сиюминутные потребности или волнения жизни; у всех нас есть мечты, не осуществимые в земном мире, и мы стремимся приобщиться к вечности.

Ничего больше не добавив и не дожидаясь никакого ответа, Томас вышел, предоставив Сэмюэлю возможность продолжать обыск комнаты в надежде найти что-то неведомое ему самому.

Подойдя к малому кабинету, Питт открыл дверь. Высокий стол сразу бросился ему в глаза – это была, как и говорила Лина Форрест, красивая вещица из золотисто-коричневого дерева с изысканной инкрустацией, включавшей узор из фигурных пластинок более темных и светлых оттенков.

Он вставил ключ в замочную скважину и повернул его. Крышка конторки легко открылась, и Томас увидел рабочую поверхность стола, обтянутую кожей. Внутри оказалось два ящичка и с полдюжины разнообразных отделений. В одном из ящиков обнаружился ежедневник, и полицейский быстро нашел в нем страничку с записями на вчерашний день. Он увидел два имени и похолодел, мгновенно осознав, что оба они ему знакомы: Роланд Кингсли и Роуз Серраколд. Теперь Питт наконец понял, почему Наррэуэй привлек его к расследованию.

Продолжая спокойно стоять у стола, он попытался переварить эту информацию и все, что из нее следовало. Не мог ли длинный светлый волос, зацепившийся за манжет убитой женщины, принадлежать Роуз Серраколд? Неизвестно, ведь он никогда не видел ее, но это легко выяснить. Стоит ли ему показать тот волос Телману – или подождать, посмотрев, не найдет ли он его сам или не обнаружит ли его судмедэксперт, снимая одежду с покойной перед вскрытием?

Лишь через несколько мгновений Томас осознал, что на третьей строчке нет имени, зато изображен странный рисунок, похожий на письменность древних египтян: в таких овальных рамочках они писали разные слова и в том числе имена. Кто-то рассказывал ему, что рамочки, окружавшие имена фараонов, назывались картушами. В данном случае на строчке нарисовали овал с дугой внутри, над символом, похожим на строчную букву «f», но написанную как бы в зеркальном отражении. Рисунок выглядел очень простым и лично для Питта не имел никакого смысла.

Почему кто-то стремился к такой секретности, что даже сама Мод Ламонт предпочла изобразить в ежедневнике его (или ее) имя в виде загадочного рисунка? Общение с духовным медиумом вовсе не запрещалось. В этом не было ничего скандального, и такое общение не могло даже послужить темой для насмешек, за исключением тех случаев, когда к медиуму могли тайно обратиться люди, известные как ярые противники подобных увлечений – тогда, если б эта тайна раскрылась, их могли бы заклеймить как лицемеров. Спиритизмом увлекались многие: одни пытались проводить серьезные научные исследования, другие просто делали это ради удовольствия. В мире хватало одиночества, сомнений и печалей, и поэтому любой мог нуждаться в подтверждении того, что их покойные возлюбленные по-прежнему существуют где-то и заботятся о них даже после смерти. Возможно, христианские ценности, по крайней мере в виде нынешних церковных проповедей, любителям спиритизма больше не помогали.

Томас пролистал ежедневник, выискивая другие картуши, но не нашел их. Зато на полудюжине страниц, за прошедшие май и июнь, попадался тот же самый рисунок. Похоже, этот картуш появлялся здесь примерно каждые десять дней, но не строго регулярно.

Вновь просмотрев предыдущие страницы, Питт обнаружил, что Роланд Кингсли успел побывать в спиритическом салоне семь раз, а Роуз Серраколд – на три раза больше. И только три раза все они приходили на сеансы одновременно. Изучив ситуацию с другими именами, полицейский заметил, что многие клиенты ходили на сеансы месяцами, некоторые одну, две или даже три-четыре недели подряд, но потом больше не упоминались. Удовлетворились ли они результатом или, напротив, разочаровались? Телман мог бы разыскать их и выяснить, чем порадовала их Мод Ламонт и не могла ли эта «радость» стать причиной появления странного вещества, обнаруженного у нее во рту и в горле.

Почему такая утонченная женщина, как Роуз Серраколд, приходила сюда в поисках голосов, призраков… Какие ответы ее интересовали? И существовала ли какая-то определенная причина тому, что она посещала те же сеансы, что и Роланд Кингсли?

Питт не увидел, а скорее почувствовал, что Сэмюэль стоит на пороге. Он повернулся к нему. На лице его коллеги читался немой вопрос.

Томас передал ему ежедневник и подождал, пока он пару раз пройдется взглядом по странице.

– Что это означает? – спросил Телман, показывая на картуш.

– Понятия не имею, – признался Питт. – Кому-то так отчаянно хотелось сохранить инкогнито, что Мод Ламонт даже в личном дневнике не написала его имени.

– А может, она и не знала его? – предположил инспектор и вдруг, втянув в себя воздух, выпалил: – Может, потому ее и убили? Когда она выяснила имя клиента…

– …и попыталась шантажировать его? Чем же?

– Тем, что заставило его тайно ходить сюда, – ответил Телман. – Может, он вовсе не был клиентом? Может, он был тайным любовником? Это может стать поводом для убийства. – Он скривил губы: – Может, именно этим заинтересовалась ваша Специальная служба? Ведь он мог быть каким-то политиком и считал совершенно недопустимым, чтобы во время выборов его уличили в предосудительной любовной истории.

Глаза Сэмюэля возмущенно горели, показывая раздражение тем, что его помимо собственной воли привлекли к этому делу и при этом не сообщили никакой полезной информации.

Питт ждал проявления подобной обиды. Он почувствовал ее удар, однако испытал почти облегчение, что она наконец прорвалась наружу.

– Возможно, но я сомневаюсь в этом, – заявил он прямо. – По крайней мере, мне об этом ничего не известно. Я не имею ни малейшего представления, почему вдруг этим заинтересовалась Специальная служба, но раз уж меня привлекли к делу, то могу сообщить, что пока меня лично интересует только миссис Серраколд. И если окажется, что она убила Мод Ламонт, то я буду разбираться с ней как с любым другим преступником.

Телман немного успокоился, но изо всех сил старался скрыть это от Питта. Он слегка расправил плечи.

– От чего мы пытаемся защитить миссис Серраколд? – Если инспектор намеренно употребил множественное число, включив себя в дело, то никак не показал этого.

– Политические интриги, – коротко бросил Питт. – Ее муж баллотируется в парламент. А его соперник может воспользоваться подкупом или любыми незаконными средствами, чтобы дискредитировать его.

– Вы имеете в виду, использовав выходки его жены? – Теперь Сэмюэль выглядел потрясенным. – Значит, получается что-то вроде… политической ловушки.

– Возможно, и нет. Я надеюсь, что это не имеет к ней отношения, разве что она случайно попала в эту историю.

Телман не поверил Питту, что и отразилось на его лице. Впрочем, на самом деле Томас и сам не верил в сказанное. Он слишком хорошо ощутил на себе власть Войси, чтобы посчитать случайным любой удар в его пользу.

– А что представляет собой эта миссис Серраколд? – спросил его бывший помощник, с легкой озабоченностью нахмурив лоб.

– Понятия не имею, – признался Томас. – Пока я лишь начал собирать сведения о ее муже и, что еще важнее, о его противнике. Серраколд вполне состоятелен, он второй сын старинного рода. Изучал искусство и историю в Кембридже и много путешествовал. Проявляет большой интерес к реформам и, будучи сторонником Либеральной партии, претендует на место в парламенте от Южного Ламбета.

Лицо Телмана, точно зеркало, отражало все его чувства, хотя он пришел бы в ярость, узнав об этом.

– Привилегированный богач, не работавший ни дня за всю жизнь, вдруг вздумал, что ему хочется попасть в правительство, чтобы учить остальных уму-разуму. Или, скорее, запрещать нам жить своим умом, – интерпретировал он услышанное на свой лад.

Питт не стал утомлять себя спором. С точки зрения Сэмюэля, эти заключения, вероятно, были близки к правде. В той или иной степени.

Телман медленно сник. Не услышав аргументов, которые он надеялся оспорить, инспектор не испытал никакого удовольствия.

– Какого рода человек придет посмотреть на женщину, которая заявляет, что умеет общаться с духами? – вызывающе спросил он. – Неужели непонятно, что все это чепуха?

– Люди пребывают в поисках, – задумчиво ответил Томас. – Лишаясь своих любимых, уязвимые и обездоленные, они цепляются за прошлое, сознавая горестную невыносимость будущего. Не знаю толком… но слабых и доверчивых людей легко могут использовать дельцы, полагающие, что они наделены некими способностями или умеющие создать убедительные иллюзии… В общем-то, в сущности, не так неважно, чем именно они их заманивали.

Теперь на лице Сэмюэля застыла маска отвращения, скрывавшая внутреннюю борьбу с сочувствием.

– Это надо запретить! – процедил он сквозь зубы. – Какая-то смесь проституции и трюков ярмарочных шарлатанов, но те, по крайней мере, не наживаются на чужом горе!

– Мы не можем запретить людям верить в желаемое или необходимое им, – ответил Питт. – Или выяснять ту правду, которая им нравится.

– Правду? – насмешливо произнес Телман. – Почему они не могут просто ходить в церковь по воскресеньям?

Впрочем, на последний вопрос он не надеялся получить ответ. Инспектор знал, что ответа не будет: он и сам не знал, что можно сказать в таком случае. А он предпочитал не задавать вопросы, ответы на которые затрагивали очень личные сферы веры.

– Что ж, нам придется выяснить, кто это сделал! – решительно заявил он. – Полагаю, эта женщина имела право не быть убитой, как и любой из нас, даже если она совала любопытный нос не в свои дела. Я лично предпочел бы, чтобы моих предков не тревожили!

С этими словами он отвернулся от Томаса, но затем продолжил с озабоченным видом задавать вопросы:

– Как же им удается проделывать подобные трюки? Я обыскал всю ту комнату от пола до потолка и ничего не нашел: ни рычагов, ни педалей, ни проводов. Совсем ничего. И служанка тоже клянется, что она ничего такого не устраивала… Но все-таки, по-моему, тут дело нечисто! – Телман на некоторое время озадаченно умолк, но потом снова подал голос: – Как же, ради всего святого, внушить людям, что они видят, как вы взлетаете к потолку? Или что ваше тело растягивается и вы становитесь ростом с фонарный столб?

Питт задумчиво пожевал губу.

– Для нас важнее, как можно узнать то, что клиенты хотят услышать, чтобы удовлетворить их интерес.

Телман озадаченно уставился на него, и постепенно лицо его озарилось пониманием.

– Надо собрать сведения о клиентах, – еле слышно произнес он. – Эта служанка рассказывала нам кое-что утром. Говорила, что ее хозяйка очень привередливо выбирала клиентов. То есть выбирала только тех, о ком могла все разузнать. Это же просто – выбрать кого-то знакомого, послушать его, поспрашивать, а потом добавить то, что вы слышали. Может, даже можно поручить кому-нибудь проверить их карманы или сумки… – Инспектор загорелся этой версией, и в глазах его сверкнуло негодование. – А можно еще нанять кого-то поболтать с их слугами. Или тайно проникнуть в их дома, почитать письма, документы, сунуть нос в шкафы… Поспрашивать в магазинах, выяснить, сколько они тратят и кому задолжали…

Питт вздохнул.

– И когда вы выясните достаточно об одном или двух клиентах, – заключил он, – то, вероятно, осторожно попытаетесь использовать шантаж. Да, Телман, это дело может оказаться на редкость отвратительным, чертовски отвратительным.

Губы Сэмюэля жалостливо дрогнули, но он мгновенно поджал их, чтобы скрыть свои чувства.

– С кем из этих трех клиентов она могла зайти слишком далеко? – задумчиво произнес он. – И в какую сторону? Надеюсь, это не ваша миссис Серраколд… – Инспектор слегка вздернул подбородок, вытянув шею, словно воротник стал ему туговат. – Но если окажется, что это она, я не буду искать других виновных, чтобы порадовать Специальную службу!

– Мне все равно, что будете искать вы, – ответил Питт. – Я буду искать правду.

Телман постепенно успокоился. Он слегка склонил голову и впервые за все время улыбнулся.


Глава четвертая

Айседора Андерхилл сидела за роскошно накрытым обеденным столом и с благоприобретенной утонченностью гоняла по тарелке кусочки изысканного блюда, иногда отправляя один из них в рот. Не то чтобы еда ей не нравилась – это было традиционное меню, и блюда на столе стояли почти те же самые, что подавали в последний раз, когда они ужинали в этом великолепном зеркальном зале со старинными буфетами в стиле рококо времен Людовика XV, ярко освещенными позолоченными люстрами и канделябрами. Более того, насколько помнила миссис Андерхилл, даже гости за столом собрались практически те же самые. Во главе стола, разумеется, восседал ее муж, епископ. Ей показалось, что он выглядел слегка подавленным – бледным, с припухшими глазами, словно плохо спал или страдал от последствий чревоугодия. Однако же она заметила, что он еще практически не притронулся к еде. Может, опять неважно себя чувствовал или, что более вероятно, как обычно, слишком увлекся разговорами.

Беседуя с викарием, Андерхилл превозносил добродетели какой-то давно усопшей святой, о которой Айседора никогда даже не слышала. Как можно рассуждать об истинной добродетели и даже о святости, о преодолении страха и об оправдании мелочной суеты повседневной жизни, о великодушии прощения обид и порицаний, о радостном добродушии и о любви ко всем живым тварям – и при этом, однако, умудряться преподносить все эти достоинства с поистине утомительным занудством? Ведь жизнь святой исполнена чудес!

– А она вообще когда-нибудь смеялась? – внезапно поинтересовалась супруга епископа.

За столом все мгновенно притихли. Каждый из пятнадцати сотрапезников обернулся и взглянул на хозяйку так, точно та опрокинула бокал вина или пустила газы.

– Так смеялась? – повторила она.

– Она же святая, – снисходительно произнесла жена викария.

– Можно ли стать святой, не имея чувства юмора? – спросила Айседора.

– Святость является крайне серьезным испытанием, – строго взглянув на нее, попытался объяснить викарий, крупный мужчина с ярко-розовым лицом. – Господь избрал эту женщину, приобщив ее к святости.

– Нельзя стать избранницей Бога, не возлюбив ближних, – непреклонно заявила миссис Андерхилл, сверкнув глазами. – Но можно ли возлюбить людей, не осознав в полной мере смехотворность их бытия?

Викарий изумленно моргнул:

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

Айседора посмотрела на его маленькие карие глаза и прижимисто поджатые губы.

– Не понимаете, – согласилась она, отлично сознавая, как ничтожно в этом смысле его понимание.

Впрочем, миссис Андерхилл и сама была далека от святости, по ее собственной оценке. Она не могла представить, что кто-то, даже святая, могла бы полюбить этого викария. «Какие чувства на самом деле испытывает к нему его жена? – рассеянно подумала Айседора. – Почему она вышла за него замуж? Может, в молодости он выглядел лучше? А может, это был выгодный брак или даже акт отчаяния?»

Бедняжка…

Миссис Андерхилл перевела взгляд на епископа. Она попыталась вспомнить, почему сама вышла за него замуж и изменились ли они, в сущности, за тридцать лет брака. В молодости ей хотелось детей, но ее желания не сбылись. Когда-то Реджинальд представлялся ей целомудренным молодым человеком с многообещающим будущим. Он вел себя с ней вежливо и уважительно. Но что же именно она навоображала, что же тронуло ее в его лице, руках или речах настолько, что она согласилась на физическую близость и готова была внимать ему всю оставшуюся жизнь? Какие его мечты ей хотелось разделить с ним?

Если она и знала это когда-то, то давно успела забыть.

Сейчас за столом беседовали о политике, бесконечно обсуждая достоинства и недостатки разных парламентских кандидатов и рассуждая о том, что самоопределение Ирландии может стать началом распада, который в итоге расколет всю Империю и тем самым помешает стараниям миссионеров озарить светом христианской добродетели весь земной мир.

Окинув взглядом собравшихся за столом, Айседора подумала, много ли женщин прислушиваются к мужским рассуждениям. Все они вырядились в изысканные вечерние туалеты: закрытые платья, рукава с буфами, туго затянутые талии – все по последней моде. Несомненно, хотя бы некоторые из дам, глядя на эту белую льняную скатерть, изысканные блюда, наборы специй и традиционные букеты тепличных цветов, представляли лунный свет, играющий в пенном прибое бурных морей, и большие волны с барашками гребней, взмывающие и с непрерывным шумом разбивающиеся о скалы, или бледные пески выжженных солнцем пустынь, где на горизонте темнеют силуэты всадников в раздуваемых ветром балахонах…

Убрав лишние тарелки, слуги принесли новую перемену блюд, но Айседора даже не взглянула на очередные разносолы.

Как много времени она потратила впустую, мечтая о дальних странах и даже желая жить там?

Епископ отказался от предложенных угощений. Должно быть, он опять страдал от несварения желудка, но оно не помешало ему продолжать разглагольствовать о порочных слабостях, особенно о недостатке религиозной веры у парламентского кандидата Либеральной партии от Южного Ламбета. Похоже, особую неприязнь вызывала у него жена этого несчастного политика, хотя Андерхилл открыто признавал, что пока, насколько ему известно, он еще не знаком с нею лично. Но, по информации из достоверных источников, она восторгалась самыми прискорбными особами из круга крайних социалистов, так называемым Блумсберийским кружком[15], члены которого имеют радикальные и абсурдные понятия о реформах.

– Не примкнул ли к этому кружку и Сидни Уэбб? – поинтересовался викарий, неприязненно поморщившись.

– Наверняка он с ними заодно, может, даже числится в лидерах, – ворчливо внес свою лепту другой слегка сутулый критик. – Именно он, кстати, вдохновил на борьбу тех несчастных женщин!

– Неужели это приводит в восторг кандидата от Южного Ламбета? – недоверчиво произнесла жена викария. – Но это же может привести к беспорядкам, к полному хаосу! Его избрание грозит катастрофой.

– По правде говоря, такие взгляды, по-моему, высказывала миссис Серраколд, – уточнил епископ. – Но, разумеется, если б ее муж был состоятельным и мудрым человеком, он не позволил бы ей подобных заблуждений.

– Точно. Абсолютно точно, – подхватил викарий, энергично кивнув головой.

Слушая их и глядя на осуждающие чопорные лица, Айседора невольно прониклась симпатией к миссис Серраколд, хотя тоже никогда не встречалась с ней. Если б она имела право голоса, то отдала бы его за мужа этой женщины, который, видимо, баллотировался в парламент от Южного Ламбета. И поступила бы не глупее большинства мужчин. Чаще всего они голосуют, основывая свой выбор лишь на том, что за это голосовали прежде их отцы.

А епископ уже пустился в рассуждения о святости роли женщины как защитницы домашнего очага и хранительницы особой атмосферы покоя и невинности, где мужчины, сражавшиеся в мировых баталиях, могут найти исцеление для своих душ и восстановить духовные силы, готовясь утром вновь вступить в ожесточенную схватку.

– Звучит так, словно наши святые обязанности сводятся к горячей ванне и стакану теплого молока, – заметила Айседора в момент молчаливой паузы, пока викарий собирался с духом для ответа.

Супруг пристально посмотрел на нее.

– Превосходно сказано, дорогая, – согласился он. – Очищение и бодрящие напитки, бальзам для души и тела.

Как он мог ничего не понять? Он же знает ее больше четверти века – и все еще думает, что она одобряет его?! Неужели епископ не заметил сарказма в ее голосе? Или он достаточно хитроумно решил направить его против нее самой, разоружив ее этим поверхностным восприятием сказанного?

Миссис Андерхилл бросила на него взгляд через стол, почти надеясь увидеть в его глазах насмешку. Это было бы, по крайней мере, подтверждением их понимания, разумной связи. Но ничего подобного. Муж безучастно посмотрел на нее и, повернувшись к жене викария, пустился в воспоминания о своей благословенной матушке, которая, насколько помнила Айседора, была действительно весьма забавной, но, безусловно, не такой бесхарактерной особой, как он теперь описывал.

Однако много ли она знала людей, склонных видеть своих родителей объективно, не предпочитая наделять мать и отца шаблонными родительскими чертами и относиться к ним просто с традиционным почтением? Возможно, и сама она не так уж хорошо понимала собственных родителей?

Женщины за этим столом говорили крайне мало. Вмешательство в мужской разговор вообще могли счесть невоспитанностью, да они и не обладали достаточными знаниями, чтобы поддерживать его. Дамам полагалось быть кроткими и добронравными – по крайней мере, лучшим из них. Худшие же, по существу, были достойны лишь осуждения. Такие не так уж часто попадались в их кругу. Но быть добронравной и понимать что-то в добродетелях – не одно и то же. Такова смиренная участь женщин, а мужчины, рассуждая о хороших качествах характера, при необходимости указывали женщинам, как им следует себя вести.

Поскольку, за исключением любезного и заинтересованного выражения лица, ее участие в этой дискуссии считалось излишним и даже предосудительным, миссис Андерхилл позволила себе помечтать. Странно, как часто в галерее ее мысленных образов встречались дальние страны, особенно морские пейзажи. Она представляла безбрежные просторы океана, протянувшегося во все стороны до горизонта, пытаясь вообразить, что ощущает человек, оказавшийся там, на корабельной палубе, которая вечно раскачивается под ногами, под безжалостными ветрами и солнцем. Женщина думала о том, как такой человек пытается понять, что поддерживает хрупкую целостность его корабля и что необходимо для выживания и нахождения нужного пути в этих пустынных водах, способных вдруг вздыбиться ужасными штормовыми волнами и обрушиться на борт, равно как и смести и сокрушить его неукротимой стихийной силой. Или прихотливое течение вяло повлечет куда-то ваше судно под бессильно поникшими парусами…

Какая жизнь скрывается за океанскими просторами? Красивая? Пугающая? Невообразимая? И лишь звезды в небесах указывают путь – и, конечно, солнце и безупречные часы, если вы владеете мореходным ремеслом.

– …надо действительно поговорить кое с кем об этом, – заключила особа в коричневатых, табачной расцветки кружевах. – Мы полагаемся на вас, епископ.

– Всенепременно, миссис Ховарт. – Хозяин дома глубокомысленно кивнул, коснувшись салфеткой губ. – Всенепременно.

Айседора отвела глаза. Ей не хотелось быть вовлеченной в этот разговор. Почему бы им, ради разнообразия, не поговорить об океане? Прекрасная аналогия с тем, как одинок человек в своем жизненном плавании, как ему приходится справляться со всеми нуждами, и лишь понимание небесного закона может подсказать, в каком направлении следовать…

Капитан Корнуоллис, вероятно, это понимает. Внезапно миссис Андерхилл смущенно покраснела, осознав, как легко всплыло у нее в уме его имя, да еще и с каким-то креном в удовольствие. Ей показалось, будто все ее мысли вдруг стали очевидными. Заметил ли кто-то ее смущение? Они с Корнуоллисом, разумеется, никогда не разговаривали непосредственно на эту тему, но Айседора понимала его чувства гораздо лучше, чем любые речи. Он мог передать очень многое всего одной или двумя фразами, а эти пустословы, ее гости, целый вечер упражняются в красноречии, но не сказали почти ничего путного.

Епископ все еще разглагольствовал. Супруга взглянула на его самодовольное, равнодушное лицо, и вдруг по ее телу побежали мурашки, и она с омерзительным ужасом осознала, что на самом деле не любит его. Давно ли у нее возникло такое чувство? После знакомства с Джоном Корнуоллисом или раньше?

Что заставило ее провести целую жизнь в ежедневной близости – она не могла сказать «в приятном обществе» – с человеком, который ей на самом деле даже не нравился, не говоря уже о любви? Долг? Мораль? Равнодушие?

Как повернулась бы ее жизнь, если б тридцать один год назад она встретила Корнуоллиса? Может, тогда она и не полюбила бы его или он не увлекся бы ею. Ведь в то время оба они были совершенно другими людьми, жизнь еще не преподала им уроки досужей скуки и одиночества. В любом случае бессмысленно думать об этом. Прошлое невозможно исправить.

Но Айседора могла не упустить хотя бы будущее. Что, если она сбежит с этого глупого фарса, избавится от него раз и навсегда? Возможно ли это – уйти к Корнуоллису? Разумеется, никто из них даже в разговорах не заходил так далеко – это было бы немыслимо, – но миссис Андерхилл знала, что он любит ее, так же как и сама она постепенно обнаружила, что тоже полюбила его. Он обладал честностью, смелостью и простодушием, словно чистый родниковый источник для ее духовной жажды. Айседора вспоминала его шутки, ждала их, и они всегда оставались добрыми в ее памяти. Воспоминания о нем заставляли ее страдать. И из-за этого нелепый сегодняшний прием и ее присутствие на нем становились еще более мучительными. Имеет ли кто-то из гостей хоть малейшее представление о том, куда занесло ее воображение? Лицо хозяйки дома вспыхнуло от тайных мыслей.

Разговор по-прежнему шел о политике – тему опасности крайних либеральных идей обострили подрывом христианских ценностей. Либералы несли угрозу умеренности, посещению церкви, священным дням отдохновения, общественному смирению и подобающему почтению – и даже самой святости домашнего очага, охраняемого женской благопристойностью.

О чем Айседора могла бы поговорить с Корнуоллисом? Безусловно, не о том, что должны делать, говорить или думать другие люди! Они могли бы побеседовать об удивительных странах, о древних городах на берегах дальних морей, таких, к примеру, как Стамбул, Афины или Александрия – средоточиях древних легенд и опасных приключений. Перед мысленным взором жены епископа поблескивали согретые солнцем камни и сияла синева небес, такая яркая, что приходилось жмуриться. И воздух вокруг был напоен теплыми пряными ароматами. Достаточно будет уже просто поговорить об этом с капитаном – вряд ли ей суждено поехать туда, но можно просто слушать и мечтать. Она удовольствовалась бы даже молчаливым общением, зная, что их мысли одинаково прекрасны.

Что произойдет, если она уйдет отсюда к нему? Что она теряет? Репутацию, конечно. Ее ждет оглушительное осуждение! Мужчины будут возмущены и наверняка напуганы тем, что их собственные жены могут счесть эту идею достойной подражания и поступить точно так же! А женщины разозлятся еще больше, поскольку будут завидовать ей и ненавидеть ее за это. Те, кто тащил семейную лямку из чувства долга – а таких подавляющее большинство, – решительно сдвинут щиты добродетели. Она больше никогда не сможет общаться с ними. Они будут игнорировать ее на улицах. Она станет невидимкой. Забавно быть невидимой распутницей. Казалось бы, наоборот, она должна бросаться всем в глаза!..

Айседора улыбнулась своим мыслям и вдруг заметила смущение на лице сидящей напротив нее женщины. Видимо, разговор едва ли побуждал к веселью!

Реальность вернулась. Видения рассеялись, а с ними исчез и очаровательный и трудный путь избавления миссис Андерхилл от скучного вечера. Даже если у нее хватит сумасбродства пойти к Корнуоллису, он сам откажется от ее предложения. Крайне бесчестно было бы воспользоваться слабостью чужой жены. Испытает ли он хотя бы искушение? Вероятно, нет. Он придет в замешательство, устыдившись ее дерзости или того, что она могла даже подумать, будто он мог принять от нее такое предложение.

Будет ли этот удар невыносимым?

Нет. Если б он был человеком, способным принять ее измену, она не полюбила бы его.

Журчание разговора за столом стало более бурным из-за нового расхождения в теологических вопросах.

Но смогла бы она уйти, если б Корнуоллис мог принять ее? В своих мыслях миссис Андерхилл колебалась лишь мгновение – и сразу же испугалась собственной нерешительности, услышав удушающую напыщенность речей за этим окостеневшим безрадостным столом… Да… да! Она могла бы воспользоваться шансом и сбежать!

Но этого не случится. Айседора прекрасно понимала свое положение: несбыточность ее желания была более реальна, чем блики света на твердом краю стола под ее руками. Обтекая ее, волны голосов становились то громче, то тише. Никто не замечал, что она уже давно молчит, не удосуживаясь даже вежливо поддакивать.

Картина бегства к Корнуоллису промелькнула перед ее взором, как мечта, которая никогда не осуществится, но внезапно для миссис Андерхилл стало крайне важным узнать, пожелал бы он принять ее, если б появилась такая возможность – если бы каким-то образом их соединение могло стать приемлемым. Ничто больше не имело столь же важного значения. Ей необходимо вновь встретиться с ним, просто поговорить, пусть даже о пустяках, но убедиться, что она еще волнует его. Он никогда не признается в этом – и никогда не признавался. Возможно, ей не суждено услышать, как он говорит эти слова: «Я люблю вас». Ей придется довольствоваться молчанием, неловкостью, пылким взглядом и внезапным смущенным румянцем на его лице.

Где бы они могли встретиться, чтобы не вызвать никаких нареканий? В каком-то месте, куда они оба часто ходят, чтобы их встреча выглядела случайной… На какой-нибудь выставке живописи или произведений искусства. Айседора понятия не имела, где сейчас проходят новые выставки. Не имела, пока не осознала, что именно можно посмотреть. В Национальной галерее полно разнообразных шедевров, да и выставки там проводятся постоянно. Она напишет Корнуоллису, отправит ему короткое послание, произвольное приглашение сходить в музей, что бы там ни было. Это довольно просто выяснить. И она выяснит завтра же, первым делом. Она сможет написать, что ей было бы интересно узнать, понравится ли ему такая чудесная выставка. Если б там оказались морские пейзажи, то не пришлось бы придумывать никаких иных предлогов, но если будет что-то другое, то трудно будет догадаться, появится ли у Корнуоллиса заинтересованность – это выяснится, только если он придет. Вот такую нескромность как раз и осуждал викарий. Но что она теряла? Что она имела, кроме этих пустопорожних дней, бессвязных речей и уединения без интимности, без страсти, без веселья и чуткости?

Решение принято. Внезапно Айседора почувствовала, что проголодалась, но от пары ложек крем-карамели[16], поставленной перед ней, аппетит ее только разыгрался. Не следовало отказываться от предыдущих блюд, но теперь уже поздновато было сожалеть о них.

* * *

Оказалось, что в Национальной галерее проходит выставка живописных портретов Хогарта[17], а не его излюбленных сатирических картин с комментариями. На его веку – а жил он больше ста лет тому назад – критики ругали его, называя жалким колористом, но сейчас его репутация значительно возросла. Айседора легко могла предположить, что работы Хогарта стоит посмотреть, чтобы составить свое собственное мнение и либо согласиться с критиками, либо опровергнуть их.

Она быстро настрочила послание, не дав себе время смутиться и потерять смелость.

Дорогой капитан Корнуоллис!

Сегодня утром я узнала, что в Национальной галерее открылась выставка портретов кисти Хогарта, которые нещадно высмеивались в былые времена, но к которым сейчас относятся с гораздо более благосклонным вниманием. Поразительно, какие полярные мнения может порождать уникальный талант. И мне хотелось бы посмотреть его картины, чтобы составить собственное мнение.

Зная Ваше увлечение искусством и Ваши собственные творческие способности, я подумала, что, возможно, Вы также сочтете эти картины достойными осмысления.

Я понимаю, что у Вас мало времени на такие развлечения, но, надеясь, что служебные обязанности все-таки позволят Вам выкроить свободные полчаса, я решила сообщить Вам об этой выставке. Я и сама собираюсь провести там по меньшей мере столько же времени – возможно, ближе к вечеру, по окончании всех домашних дел. У меня разыгралось любопытство. То ли он так плох, как говорили в прошлом веке, то ли так хорош, как говорят нынче…

Надеюсь, Вы не сочтете, что я навязчиво посягаю на Ваше время.

С искренним уважением,

Айседора Андерхилл.

Как бы жена епископа ни пыталась улучшить стиль этого послания, оно все равно выходило более нескладным, чем ей хотелось. Надо было срочно, не перечитывая, отправить письмо, не позволив улетучиться остаткам храбрости.

Быстрая прогулка до почтового ящика на углу – и письмо безвозвратно кануло в его недрах.

В четыре часа миссис Андерхилл облачилась в выставляющий ее в лучшем свете летний костюм цвета увядшей розы с белыми кружевами, ниспадающими по коротким, доходящим до локтей рукавам, и, довершив наряд шляпкой, надетой под более щегольским углом, чем обычно, вышла из дома.

Только когда ее экипаж повернул на Трафальгарскую площадь, она вдруг осознала всю смехотворность своей затеи. Однако, уже подавшись вперед, чтобы сказать кучеру поворачивать обратно, женщина так и не произнесла ни слова. Если Корнуоллис придет и не обнаружит ее на выставке, то сочтет, что она намеренно пренебрегла общением с ним. Ей же вовсе не хотелось сделать бесповоротный шаг. Ведь тогда она уже не сможет ничего исправить. А он не тот человек, которому можно объяснить ее малодушие. Он просто не допустит больше такой обиды.

Откинувшись на спинку сиденья, Айседора овладела собой и спокойно ждала, когда экипаж остановится возле широких ступеней, поднимавшихся к входному портику галереи с величественной колоннадой. Она вышла из экипажа и расплатилась с извозчиком, а потом немного постояла на залитой солнцем площади, рассеянно глядя на голубей и туристов, юрких цветочниц и темнеющие чуть дальше впечатляющие изваяния каменных львов. Грохот уличного движения был почти не слышен из-за шума фонтанов.

Должно быть, вчера вечером от тоски и скуки у нее случилось помрачение рассудка! Отправив письмо Корнуоллису, она поставила себя в шаткое положение, и, чтобы вновь обрести уверенность в себе, ей придется либо отступить назад в ее тоскливый мир, либо шагнуть вперед в неведомую жизнь. Она не могла больше оставаться в таком подвешенном состоянии, страдая от одиночества и нерешительности, мечтая, но страшась собственных мечтаний.

Поднимаясь по лестнице к входу в галерею, миссис Андерхилл с удивлением осознала, как дрожат ее ноги.

– Добрый день, – сказала она стоявшему у дверей музейному работнику.

– Добрый день, мадам, – вежливо ответил тот, коснувшись своей форменной фуражки.

– Не подскажете, как пройти на выставку Хогарта? – спросила женщина.

– Налево, мадам, – сказал сотрудник галереи, кивнув в сторону гигантского рекламного объявления.

Айседора вспыхнула и от смущения едва смогла выдавить слова благодарности. Должно быть, он подумал, что она подслеповата! Зачем вообще ходить на выставку картин, если вы не способны разглядеть даже огромную афишу?

Решительно пройдя в фойе, миссис Андерхилл направилась с первый зал. Там уже прогуливались любители живописи, и, мельком взглянув на них, она сразу отметила пару знакомых лиц. Стоит ли сейчас привлекать к себе внимание разговором с ними? Но если она промолчит, не сочтут ли ее поведение пренебрежительным? Оно может стать причиной для обиженных замечаний и, безусловно, будет обсуждаться в гостиных их общих знакомых.

Жена епископа продолжала пребывать в сомнениях, но многолетние светские традиции сделали свое дело, и она невольно произнесла вежливое приветствие, мгновенно осознав, что, рассеянно пройдя мимо, могла бы погубить и свой шанс поговорить с Корнуоллисом. Едва ли она могла сказать или услышать что-то нужное в этом случайном общении.

Но раз уж они обменялись приветствиями, то вежливость требовала некоторого продолжения. Поинтересовавшись здоровьем знакомых и поговорив о погоде, миссис Андерхилл мысленно пожелала им отстать от нее, не имея ни малейшего желания обсуждать с ними картины. В итоге она пошла на хитрость и удалилась сама, сославшись на то, что заметила в соседнем зале одну знакомую пожилую даму, с которой ей просто необходимо срочно поговорить.

Там тоже бродила дюжина посетителей, но Корнуоллиса среди них не было, и у Айседоры сжалось сердце. Почему она размечталась, что он придет, словно капитан был всецело в ее распоряжении и, подчиняясь мимолетному порыву, мог сразу примчаться в художественную галерею? Она не сомневалась, что Корнуоллис увлечен ею, но увлечение не равносильно любви, тому глубокому чувству, что прочно поселилось в ее собственной душе!

Из первого зала начали выходить очередные знакомые дамы. Бежать было поздно, и миссис Андерхилл потратила еще полчаса на бессмысленные разговоры. Хотя не все ли теперь равно? Сама идея встретиться здесь с Корнуоллисом изначально была нелепа. Больше всего на свете ей теперь хотелось, чтобы она так и не осмелилась написать ему. Если б только на почте могли куда-нибудь засунуть ее письмо, потерять безвозвратно!

И вдруг Айседора увидела его. Он пришел! В любой толпе она узнала бы его с первого взгляда – уже по одной выправке, по развороту плеч… Через мгновение он может обернуться и увидеть ее, и тогда она должна быть во всеоружии. Но для этого необходимо совладать с бешено бьющимся сердцем и, всецело надеясь на то, что лицо не выдаст ее чувств, придумать какое-то уместное вступление, чтобы расположить его к общению, сохраняя при этом приличную сдержанность. Излишняя пылкость могла бы поставить ее в неловкое положение и вызвать его неодобрение.

Словно почувствовав ее пристальный взгляд, капитан медленно обернулся. Айседора заметила, как его лицо озарилось радостью, хотя он тут же постарался скрыть ее. К его облегчению, сама она, забыв обо всех своих тревогах, двинулась ему навстречу.

– Добрый день, капитан Корнуоллис. Я так рада, что вам удалось найти время для посещения этой замечательной выставки…

Изящным жестом дама показала на один из самых крупных групповых портретов – шесть запечатленных на полотне персонажей смотрели куда-то за левое плечо зрителя. Называлась картина «Слуги Хогарта».

– На мой взгляд, критики ошибались, – уверенно заявила Айседора. – Это гениальные портреты, они выглядят как живые, и у каждого какая-то своя особая индивидуальность. Взгляните, как встревожен этот бедняга в центре! Зато на лице женщины слева царит уверенное спокойствие…

– Да, а верхний слуга, видимо, почти ребенок, – согласился Джон, но через мгновение взгляд его с картины переместился на лицо собеседницы. – Я рад, что у нас появился шанс встретиться, – сказал он и, нерешительно помолчав, словно ему показалось, что его слова надуманно небрежны, добавил: – Мы… уже давно не виделись… в общем, так мне кажется. Как вы поживаете?

Миссис Андерхилл не могла себе позволить ответить правдиво, и все-таки ей очень хотелось признаться: «От ужасного одиночества меня спасают мечты. Я обнаружила, что муж досаждает мне не только своим поведением, а больше всего тем, что на самом деле я совершенно не люблю его». Вслух, однако, она сказала:

– Прекрасно, благодарю вас. А вы?

Отвернувшись от картины, Айседора мельком взглянула на Корнуоллиса, на чьих щеках проступил легкий румянец.

– О, прекрасно, – ответил он и тоже сразу отвел глаза.

Сделав пару шагов направо, Джон остановился перед следующей картиной. На этот раз художник написал портрет одного человека.

– Должно быть, во всем виновата мода, – задумчиво произнес Корнуоллис. – Похоже, критики просто поддерживали друг друга. Как мог беспристрастный человек счесть слабой такую великолепную живопись? Это лицо излучает жизнь. И как чудно проявлен характер персонажа… Чего еще можно желать от портрета?

– Даже не знаю, – призналась его спутница. – Возможно, критики увидели в них какое-то нарушение устоявшихся традиций? Порой люди предпочитают слышать только то, что поддерживает уже сложившееся у них мнение.

Говоря это, она думала о епископе и о бесконечных вечерних разговорах, когда ей приходилось слушать мужчин, огульно осуждающих чьи-то идеи. Сами по себе идеи могут быть как хороши, так и плохи. Но, не разобравшись в них, ничего определенного не узнаешь.

– К тому же осуждать гораздо проще, – добавила Айседора.

Джон быстро бросил на нее удивленный взгляд, но ни о чем не спросил. Естественно, не спросил! Ведь такой интерес мог показаться навязчивым и неуместным.

Нельзя было позволить их разговору зачахнуть. Ведь миссис Андерхилл пришла сюда именно ради встречи с Корнуоллисом, желая узнать, сходны ли их чувства. Разумеется, ей не на что надеяться… почти наверняка! Но все же надо выяснить, желал ли ее друг их общения так же страстно, как она сама…

– Не кажется ли вам, что его лица на редкость выразительны? – заметила она, когда они подошли к очередному портрету. – Пусть они безмолвны, однако при внимательном рассмотрении могут многое рассказать.

– Да, вы правы. – Капитан задумчиво опустил глаза и вновь взглянул на портрет. – Если человеку знакомы какие-то переживания, то он узнает их и на лицах других людей. Мне… мне вспоминается история с одним из моих боцманов. Его звали Филлипс. Я с трудом выносил его. – Он нерешительно помедлил, но так и не взглянул на собеседницу. – Как-то однажды ранним утром мы проходили мимо Азорских островов. Погода выдалась ужасная. С запада надвигался сильный шторм, волны вздымались футов на двадцать-тридцать. Любой нормальный человек испугался бы, но морской стихии присуща и своеобразная красота. Громады волн еще темны, но их пенные гребни пронизаны лучами утреннего света. Лишь на мгновение, до того как Филлипс отвернулся, я увидел на его лице восхищение этой красотой. Не помню даже, что он собирался делать… – Отсутствующий взгляд Корнуоллиса свидетельствовал о погружении в собственные мысли, о каком-то моменте былого понимания, магии этого понимания.

Айседора улыбнулась, разделяя с ним эти воспоминания, и живо вообразила описанную им картину. Ей нравилось представлять его на палубе корабля. Там было его истинное место, и та его стихия намного превосходила треволнения, бушевавшие в полицейском кабинете. Однако она не смогла бы познакомиться с ним, если б он продолжал служить во флоте. А если б он вернулся в море, ей пришлось бы вечно переживать из-за погоды всякий раз, когда поднимался ветер, опасаясь за его жизнь; и всякий раз, слыша о попавших в беду кораблях, она со страхом думала бы, не его ли это корабль.

Джон взглянул на нее, перехватив ее пристальный, согретый душевным теплом взгляд.

– Простите, – быстро извинился он, вспыхнув и отвернувшись, и его шея напряженно застыла. – Замечтался.

– О, я сама люблю помечтать, – быстро подхватила миссис Андерхилл.

– Правда? – Капитан вновь устремил на нее удивленный взгляд. – И о каких же странах вы… то есть… в общем… о каких краях вы предпочитаете мечтать?

«О любых странах, где мы могли бы быть вместе с вами», – могла бы правдиво ответить его спутница.

– О таких краях, где я никогда не бывала, – ответила она. – Иногда о Средиземноморье. Или, к примеру, об Александрии… Или о каких-нибудь городах Греции…

– По-моему, вам там понравилось бы, – тихо заметил Джон. – Нигде больше не увидишь таких потрясающих видов, великолепия сверкающего света и морской синевы. Есть, конечно, еще Индия… я имею в виду Вест-Индию. Если не забираться далеко на юг, то опасность лихорадки не велика. К примеру, на Ямайке или на Багамских островах.

– А вам хотелось бы опять вернуться в море? – спросила Айседора.

Она со страхом ждала ответа, боясь, что его сердце всецело принадлежит именно морю.

Корнуоллис взглянул на нее, и на мгновение его лицо совершенно лишилось защитной маски сдержанности.

– Нет. – Это было всего лишь лаконичное отрицание, но взволнованный тон голоса придал его ответу желанную ей окраску.

Женщина почувствовала, как ей передается его душевное волнение, вызывая головокружительное облегчение. Он не изменился. Не сказал ничего лишнего, коротко, одним словом, ответил на простой вопрос о путешествиях, но вложенное в него чувство откликнулось в ней мощной волной надежды, словно окрыляя ее. Айседора улыбнулась в ответ, позволив на миг проявиться истинным чувствам, и вновь отвернулась к портрету. Она лепетала о каких-то пустяках, отмечая колорит или фактуру живописи, и сама не понимала толком, о чем говорит, и сознавала, что Джон также не слушает ее.

Айседора как можно дольше оттягивала момент возвращения домой. Оно положило бы конец мечте, вернув ее в повседневную реальность, от которой она сбежала, и породив неизбежное чувство вины из-за того, что ее душа не на месте, даже если телом она оставалась у себя дома.

В итоге лишь около семи вечера миссис Андерхилл прошла через входную дверь и, едва оказавшись в холле, сразу почувствовала себя узницей этого унылого и мрачного жилища. Это была какая-то смехотворная глупость. На самом деле дом выглядел очень славным: его удобная и красивая обстановка радовала глаз приятными голубовато-желтыми оттенками. Сумрачно было только на душе у его хозяйки. Она прошла по холлу к лестнице, и как раз когда достигла ее подножия, дверь епископского кабинета открылась, и Реджинальд вышел оттуда с каким-то растрепанным видом, словно специально взъерошил пальцами волосы. На его бледном лице мрачно горели обведенные темными кругами глаза.

– Где ты пропадала? – ворчливо произнес он. – Тебе известно, который теперь час?

– Без пяти семь, – ответила его жена, взглянув на большие напольные часы, стоявшие у дальней стены.

– Второй вопрос был риторическим, Айседора! – резко бросил Андерхилл. – Я так же, как и ты, могу взглянуть на этот циферблат. Но ты не ответила, где пропадала.

– Посетила выставку Хогарта в Национальной галерее, – любезно сообщила женщина.

Брови Реджинальда удивленно поднялись:

– Разве она открыта до столь позднего часа?

– Там я встретила знакомых и увлеклась разговором, – пояснила его супруга.

Она выдала буквальную правду, не вдаваясь в подробности. Ее возмутило то, что приходится оправдываться перед мужем. Развернувшись, она уже собралась подняться к себе в комнату, чтобы снять шляпку и переодеться в подходящее для ужина платье.

– На редкость неуместная выставка! – категорически заявил епископ. – Хогарт изображал людей того сорта, которыми тебе не следует интересоваться. Подумать только, увековечить «Карьеру мота»![18] Порой мне кажется, Айседора, что ты утратила чувство ответственности. Пора тебе начать относиться к твоему положению значительно более серьезно.

– В галерее выставили его портреты! – раздраженно возразила дама и, обернувшись, смерила мужа взглядом. – Причем на редкость подобающие. Помимо прочего, он изобразил нескольких слуг с исключительно благопристойными лицами и полностью одетых. Даже в головных уборах!

– Тебе нет нужды дерзить мне, – укоризненно произнес Реджинальд. – А наличие головных уборов еще не говорит о добродетели. О чем тебе следовало бы знать!

Миссис Андерхилл потрясенно застыла.

– Почему, интересно, мне следовало бы знать об этом?

– Потому что тебе, как и мне, знакомы распущенные нравы и злые языки многих женщин, приходящих в церковь каждое воскресенье, – ответил он. – В головных уборах!

– Какой-то абсурдный разговор, – раздраженно заявила женщина. – Что с тобой случилось? Может, ты неважно себя чувствуешь?

Она не имела в виду какие-то физические недомогания. Поведение ее мужа все чаще граничило с ипохондрией, и Айседоре уже не хватало терпения ублажать его. Но внезапно она осознала, как сильно он переменился. Его и без того бледная кожа выглядела совсем обескровленной.

– Разве я выгляжу больным? – озабоченно спросил он.

– Да, несомненно, – честно ответила его супруга. – Что ты ел на обед?

В расширившихся глазах епископа сверкнул огонек разумного и радостного понимания, точно на него снизошло внезапное озарение. И от охватившей его досады щеки сразу порозовели.

– Жареный морской язык! – резко бросил он. – Сегодня я желаю ужинать в одиночестве. Мне нужно подготовить проповедь.

И без дальнейших объяснений, даже не взглянув на жену, он развернулся и удалился обратно в свой кабинет, громко захлопнув дверь.

Однако, когда подошло время ужина, его предпочтения явно изменились. Самой Айседоре есть как раз не хотелось, но она понимала, что было бы невежливо не отдать должное уважение стараниям кухарки, и поэтому сидела в одиночестве за столом, когда вдруг в столовой появился епископ. Женщина подумала, не высказать ли надежду, что его здоровье улучшилось, но сочла за лучшее промолчать. Муж мог истолковать ее слова как сарказм или осуждение… или того хуже, мог начать рассказывать ей в мельчайших подробностях, как именно он себя чувствует.

Суп они съели в тишине, но когда горничная подала на второе лососину с овощами, епископ наконец нарушил молчание:

– Да, перспективы выглядят мрачными. Я не ожидаю, что ты разбираешься в политике, но новые силы захватывают власть и влияние в определенных кругах общества. Некоторые легко очаровываются новыми идеями исключительно из-за их новизны и… – Он умолк, очевидно потеряв ход мысли.

Миссис Андерхилл терпеливо ждала продолжения – больше из вежливости, чем из интереса.

– Я опасаюсь этого будущего, – тихо заключил ее супруг, устремив взгляд в тарелку.

Давно привыкнув к его напыщенным утверждениям, Айседора вдруг с изумлением поняла, что поверила его словам. В голосе Реджинальда действительно слышался страх – не благочестивая забота о роде человеческом, а подлинная острая тревога того рода, что заставляет человека просыпаться в поту среди ночи с бьющимся сердцем. Мог ли он узнать нечто такое, что потрясло его, лишив привычного самодовольства? Убежденность в своей правоте вошла в его плоть и кровь, став своеобразным щитом против стрел сомнения, поражавших большинство людей.

Могло ли случится что-то непредвиденное? Честно говоря, жене епископа вовсе не хотелось этого знать. Вероятно, его тревога была связана с каким-то обидным или спорным разрешением проблемы внутри церковной иерархии или, что более трагично, с тем, что его влиятельный подопечный сбился с пути истинного. Айседоре следовало бы расспросить его, но сегодня вечером у нее не хватило бы терпения выслушивать очередные занудные вариации на старые темы, которые она слушала снова и снова в той или иной форме на протяжении всей своей замужней жизни.

– Ты со своей стороны можешь сделать все от тебя зависящее, – спокойно заметила она. – Полагаю, если ты просто будешь разбираться с текущими делами, не торопя события, то все выйдет не так уж плохо.

Вооружившись вилкой, она приступила ко второму блюду.

Оба супруга продолжали ужин в молчании, но вскоре, подняв глаза, миссис Андерхилл увидела в глазах мужа панический страх. Он смотрел на нее, словно вглядывался в какую-то необозримую даль, где видел нечто невыносимое. Его державшая вилку рука дрожала, а над губой выступили капельки пота.

– Реджинальд, что случилось? – встревожено спросила женщина. – Почему ты молчишь?

Она невольно испугалась за него. И это разозлило ее. Ей вовсе не хотелось ничего знать о его переживаниях, но Айседора не могла просто закрыть глаза, видя, как глубоко, почти смертельно ее супруг боится чего-то.

Андерхилл с трудом перевел дух.

– Ты права, – облизнув губы, пролепетал он. – Не будем торопить события. – Он уткнулся взглядом в тарелку. – Пустяки. Мне не следовало мешать тебе ужинать. Разумеется, пустяки. Я забегаю, – он сделал глубокий судорожный вздох, – слишком далеко вперед. Доверимся божественному… божественному провидению… – И епископ резко отклонился от стола и встал. – Мне достаточно. Прошу простить меня.

Его жена тоже приподнялась.

– Реджинальд…

– Не беспокойся! – отрезал он, направляясь к двери.

– Но…

Мужчина сердито взглянул на Айседору:

– Не устраивай трагедию на пустом месте! Я собираюсь еще поработать, почитать. Мне нужно все проанализировать. Необходимо разобраться… со всей обстоятельностью.

Хлопнув дверью, он оставил супругу одну в столовой, смущенной и такой же сердитой, как и он сам, но с нарастающим ощущением тревоги.

* * *

Коттедж на краю Дартмура оказался чудесным, именно таким, как мечталось Шарлотте, но в нем досадно не хватало столь важных для нее душевного тепла и целеустремленности ее мужа. Она с удивлением осознала, каким невыносимо жестоким оказалось в результате Уайтчепельское дело. От несправедливости его последствий миссис Питт кипятилась больше самого Томаса, и понимание бессмысленности дальнейшей борьбы ничуть не облегчило ее внутреннего возмущения. После церемонии в Букингемском дворце казалось, что, при всей ужасной цене этого дела для тетушки Веспасии, для Питта все закончится благополучно. Войси лишили шанса стать президентом Британской республики, о которой мечтали заговорщики, а Томас вернулся к службе на Боу-стрит.

А теперь, необъяснимо, все вновь переменилось. «Узкий круг» вовсе не развалился, как они надеялись. Более того, благодаря его власти и влиянию, невзирая на распоряжение королевы, Питта опять отстранили от привычных дел, отправив обратно в Специальную службу простым младшим сотрудником, не имевшим толком понятия о том, как ведутся дела в политической полиции, а Виктор Наррэуэй относился к нему весьма неблагосклонно и, видимо, не имел даже совести, чтобы сдержать обещание и предоставить ему давно и более чем заслуженный отпуск.

Но, с другой стороны, Питты не могли позволить себе ослушаться или даже выразить недовольство. Томас нуждался в работе в Специальной службе. Она оплачивалась почти так же хорошо, как на Боу-стрит, а жили они только на его жалованье. Впервые в жизни Шарлотта поняла, что бывают ситуации, когда недостаточно быть просто экономной в тратах, когда существует реальная опасность того, что источник дохода может просто иссякнуть и даже экономить будет нечего.

Но она старалась держаться уверенно и ради детей и Грейси делала вид, что только и мечтала о летнем отдыхе в этой солнечной и продуваемой ветрами дикой глуши, где скоро к ним присоединится и глава семьи. Все выглядело так, будто они прибыли туда ради волнующих приключений, а не потому, что Томас, тревожась об их безопасности, отправил их в глушь подальше от Лондона и мстительных происков Войси.

– Ох, я сроду не видела таких просторов! – изумленно воскликнула Грейси, когда они поднялись по тропе, извивавшейся по крутому склону, к вершине холма и, остановившись, разглядывали обширный панорамный вид раскинувшихся внизу вересковых пустошей – окутанные дымкой далекие зеленые холмы с красноватыми пятнами вереска, сбрызнутые кое-где золотистыми вкраплениями луговых цветов, и редкими темными стайками людей в далекой низине. – Неужто мы единственные забрались в такую глушь? – с благоговейным страхом спросила девушка. – И никто здесь больше вовсе не живет?

– Почему же никто, поблизости живут фермеры, – ответила Шарлотта, окидывая взглядом более темные вересковые возвышенности на севере и более пологие и оживленные склоны южных холмов и долин. – Приглядись повнимательнее… видишь, вон там вьется дымок! – Она показала на тонкий столбик серого дыма, настолько малозаметный, что разглядеть его можно было только при большом старании.

– Э-гей! – вдруг вскрикнула Грейси. – Вы уж поосторожнее там, ваша светлость!

Эдвард глянул на нее с усмешкой и со всех ног помчался вниз по склону, а Дэниел тут же устремился за ним. Разом повалившись в заросли зеленого папоротника, они сцепились руками и ногами и принялись кататься по траве, заливаясь громким счастливым смехом.

– Мальчишеские забавы! – пренебрежительно воскликнула Джемайма.

Но внезапно, отбросив гордость, она и сама вприпрыжку побежала следом за ними.

Шарлотта невольно улыбнулась. Здесь можно было радоваться жизни даже без Томаса. Их коттедж находился всего в полумиле от центра деревни – приятная прогулка. Люди выглядели дружелюбными и отзывчивыми. Вдали от города дороги были узкими и извилистыми, а из окон верхнего этажа открывались замечательные виды на бесконечно далекие холмы. Ночная тишина вызывала изумление, и однажды, задув свечи, лондонцы вдруг осознали, что вокруг коттеджа стоит кромешная тьма.

Но они жили в безопасности, и даже если это не казалось миссис Питт особо важным, так считал ее муж. Он чувствовал возможность опасности, и теперь Шарлотта могла помочь ему, лишь увезя детей в эти места.

Правда, еще в день приезда она услышала за спиной какой-то шум и, обернувшись, увидела малорослую лошадку с повозкой, поднявшуюся за ними по извилистой тропе. Ее вел мужчина с обветренным лицом – щурясь от яркого света, он поглядывал по сторонам, точно искал что-то. Заметив приезжих, он выбрался на более ровный участок и взглянул на Шарлотту более пристально.

– Добрый день, – произнес мужчина вполне любезно. – Вы, значитцца, и будете та самая дама, что сняла коттедж Гарта. – Он кивнул, но это утверждение, похоже, требовало ответа.

– Да, – подтвердила миссис Питт.

– Так вот так я же и сказал им, – удовлетворенно заметил незнакомец, вновь подтягивая поводья и побуждая свою лошадку идти вперед.

Шарлотта глянула на Грейси. Та шагнула было вслед за мужчиной, но потом остановилась.

– Может, кто-то просто полюбопытствовал? – тихо предположила она. – Не часто ведь к ним сюда приезжают новые люди.

– Да… конечно, – согласилась миссис Питт. – И тем не менее не позволяй детям убегать далеко. И хорошо запирай дверь на ночь. Так будет надежнее, здесь ведь все-таки дикие края.

– Ага… ну дык, – решительно поддержала ее Грейси. – Не хватало еще, чтобы к нам забрались какие-то дикие звери… вроде лис или другой живности. Не знаю, уж кто тут еще водится. – Она пристально посмотрела вдаль. – Какая же… красотища! Как вы думаете, может, мне стоит вести дневник или путевые заметки? Может, я больше в жизни не увижу ничего подобного…

– Отличная идея, – мгновенно отозвалась Шарлотта. – Мы все заведем дневники. Дети! Где вы? – позвала она и испытала до смешного сильное облегчение, услышав сначала их отклики, а потом увидев, как все трое мчатся обратно, ловко прыгая по поросшим травой кочкам. Нельзя было испортить им радость страхами, для которых у нее не было пока никаких оснований.


Глава пятая

На следующий день после убийства Мод Ламонт газеты, сочтя это преступление достаточно важным, поместили сообщение о нем на первой полосе, наряду с новостями о выборах и событиях в мире. Никто не сомневался в том, что это было преступление, а не несчастный случай или безвременная, но естественная кончина. Присутствие полиции подтвердило общее мнение, но полицейские сообщили журналистам лишь то, что их вызвала домработница, мисс Лина Форрест. Сама она говорить отказалась, а инспектор Телман лаконично подтвердил, что по данному делу начато расследование.

Стоя перед кухонным столом, Питт налил себе вторую чашку чая и предложил нервно переминавшемуся с ноги на ногу Телману тоже взбодриться. Но инспектор чинно отказался.

– Мы опросили с полдюжины других клиентов, – нахмурившись, доложил он. – Все они пользовались ее услугами. По их словам, они не знали другого медиума такой одаренности. Что бы это ни значило…

Последние слова Сэмюэль бросил почти с вызовом, точно надеясь, что Томас объяснит ему суть спиритической одаренности. Он выглядел глубоко опечаленным всей этой историей, однако было очевидно: что бы ему ни удалось выяснить со времени последней встречи с Питтом, новые сведения встревожили его, выведя из состояния простого презрения.

– Что она говорила им и в какой манере? – спросил Томас.

Телман сердито глянул на него.

– Духи вещали через ее уста, – ответил он, ожидая неизбежных насмешек. – Воздух дрожал и туманился, но они не сомневались, что перед ними возникает голова с лицом знакомого им человека.

– А где при этом находилась сама Мод Ламонт? – спросил Питт.

– Сидела на своем стуле во главе стола или в специально сделанной кабинке, где ее руки не могли ускользнуть из виду. Она сама предложила такое устройство для повышения их доверия.

– И много ли она брала за услуги? – поинтересовался Томас, прихлебывая чай.

– Одни говорили о двух гинеях, другие – о пяти, – покусывая губы, ответил его коллега. – Хитрость в том, что если она называла свои сеансы развлекательной вечеринкой, то никто не мог выдвинуть против нее обвинений. Даже мы не могли бы предъявить никаких претензий. Нельзя же арестовать фокусника, да и платили клиенты охотно. Хотя, по-моему, это то еще удовольствие… или утешение…

– Вероятно, ее деятельность аналогична приему патентованных лекарств, – задумчиво произнес Питт. – Если верить, что они избавят от головной боли или погрузят в здоровый сон, то, возможно, так и будет… И кто скажет, что у вас нет права попробовать?

– Но это же вздор! – негодующе воскликнул Телман. – Она наживалась на глупой доверчивости людей. Сообщала им то, что они хотели услышать. Любой мог бы сделать это!

– Разве мог бы? – быстро заметил Томас. – Поручите вашим подчиненным выяснить все более детально. Нам необходимо узнать, не располагала ли она источниками получения нужных реальных сведений. Пока для нас непонятно, где она черпала их.

В глазах инспектора отразилось недоверие, омраченное подлинной тревогой.

– Если она завела осведомителя, то мне необходимо узнать о нем все возможное! – резко добавил Питт. – И я имею в виду не бесплотного и бескровного духа, а живого человека из плоти и крови.

Сэмюэль облегченно улыбнулся, но чуть позже вспыхнул, залившись тусклой краской смущения.

Его бывший начальник усмехнулся. Впервые он обнаружил нечто достойное смеха с тех пор, как Корнуоллис сообщил, что ему придется вернуться в Специальную службу.

– Надеюсь, вы уже выяснили обо всех, кого могли видеть на Космо-плейс перед той садовой дверью в тот или любой другой вечер и кто мог быть нашим анонимным клиентом? – спросил он инспектора.

– Естественно, я все выяснил! Для этого мне и выделили сержантов и констеблей, – раздражительно буркнул Телман. – Не могли же вы так быстро забыть об этом! Я иду с вами на встречу с этим генерал-майором Кингсли. Не сомневаюсь, что ваше мнение о нем будет весьма проницательным, но мне хочется также составить собственное мнение. – Он сжал зубы. – К тому же он один из всего двух очевидцев, которые, как мы узнали, присутствовали на том… сеансе.

В последнее слово Сэмюэль вложил всю злость и разочарование, испытанные за время общения с людьми, которые использовали свои права быть одураченными, включая в итоге в свой дурацкий круг и его самого. Ему не хотелось жалеть их, а еще меньше хотелось понимать, причем эта борьба за отчужденность от них ясно отражалась на его лице, как и то, что в итоге он ее проиграл.

Питт испытующе посмотрел на коллегу, ища следы возможных страхов или суеверий, но не обнаружил ничего подобного. Он поставил на стол опустевшую чашку.

– В чем дело? – с обидой спросил Телман.

Томас улыбнулся ему, но не насмешливо, а с удивившей его самого симпатией.

– Пустяки, – ответил он. – Давайте пойдем и побеседуем с Кингсли и спросим его, почему он ходил к мисс Ламонт и что она сумела сделать для него, особенно в тот вечер, когда умерла.

Он развернулся и направился по коридору к выходу, предоставив Сэмюэлю возможность пройти мимо него, после чего закрыл дверь и запер дом.

– Доброе утро, сэр, – приветливо произнес проходивший мимо почтальон. – Очередной чудесный денек.

– Да, – согласился Питт, не узнавая этого парня. – Доброе утро. Вы недавно на нашей улице?

– Да, сэр. Всего две недели, – ответил служащий. – Вроде уже начинаю узнавать жителей. Встречал и вашу хозяйку пару дней назад. Красивая дама. – Его глаза расширились. – Хотя с тех пор я не видел ее. Надеюсь, не приболела? В такую пору запросто можно подхватить сильную простуду, что печально, конечно, учитывая летнюю жару.

Томас уже хотел ответить, что его жена уехала отдыхать, но с внезапным испугом осознал, что почтальоном может прикинуться кто угодно – а потом передать кому угодно собранные сведения!

– Нет, спасибо, не беспокойтесь, – быстро ответил он. – Она прекрасно себя чувствует. Всего доброго.

– И вам, сэр, всего доброго. – И, насвистывая сквозь зубы, почтальон продолжил свой путь.

– Я могу поискать кэб, – предложил Телман, окидывая взглядом Кеппел-стрит и не обнаружив никаких свободных одноколок.

– Почему бы нам не прогуляться? – спросил Питт, выбрасывая из головы почтальона и размашистым шагом устремляясь на запад, в сторону Рассел-сквер. – До его дома не больше мили. Пройдем мимо Воспитательного дома, а там уж до Гаррисон-стрит рукой подать.

Сэмюэль удивленно хмыкнул и, ускорив шаг, поравнялся со своим бывшим шефом. Тот незаметно усмехнулся. Он понял, что Телмана озадачило именно то, как Питт узнал, где живет Рональд Кингсли: по его сведениям, Томас не наводил справок в полицейском участке. Наверное, решил он в итоге, Специальная служба давно заинтересовалась личностью Кингсли.

Они молча миновали Рассел-сквер, перешли через оживленное движение на Уорберн-плейс и направились по Бернард-стрит к Брансвик-сквер и к массивным старинным стенам приюта. Дальше они повернули направо, безотчетно решив уклониться в сторону от детского кладбища. Этот вид всегда наводил на Питта печаль, и, искоса глянув на своего спутника, он увидел те же опущенные глаза и сжатые губы. Томас вдруг потрясенно осознал, что за все годы их совместной службы очень мало узнал о прошлом Телмана, за исключением его досады на бедность, которая так часто проявлялась с полнейшей откровенностью, что воспринималась уже вполне естественно, не вызывая желания узнать, какие подлинные страдания могли породить ее. Грейси, вероятно, лучше, чем Томас, узнала душу этого парня с суровой внешностью. Но, с другой стороны, сама Грейси выросла на тех же узких улочках, где все боролись за элементарное выживание. Возможно, ей даже спрашивать ничего не пришлось. Она могла относиться к этому прошлому иначе, но понимала и настроение Сэмюэля.

Питт, будучи сыном лесника, воспитывался в загородном поместье сэра Артура Десмонда. Его родители служили там, и однажды его отца обвинили и признали виновным в браконьерстве – по убеждению Томаса, совершенно ошибочно. С годами пылкость этого убеждения ничуть не ослабла. Но он не голодал больше одного дня и не подвергался опасностям уличных нападений, не считая драк с ровесниками. Синяки были его самыми тяжкими травмами, хотя, разумеется, его мягкому месту тоже частенько перепадало – и вполне заслуженно – от главного садовника.

В полном молчании полицейские миновали место детского погребения. Слова тут были излишними, вовсе не нужными.

– У него есть телефон, – наконец сообщил Питт своему спутнику, когда они свернули на Гаррисон-стрит.

– Что? – Телман был поглощен собственными мыслями.

– У Кингсли есть телефон, – повторил Томас.

– Вы звонили ему? – испуганно спросил Сэмюэль.

– Нет, я обнаружил его в справочнике, – пояснил Питт.

Инспектор густо покраснел. Он не думал, что частные лица могут обзавестись телефонами, хотя и знал, что у самого Томаса телефон есть. Может, когда-нибудь он тоже сможет позволить себе такую роскошь, и может быть, даже в силу служебной необходимости, – но не сейчас. Он лишь недавно получил повышение и, осознавая собственную неопытность, испытывал неловкость, как бывает, когда новый воротничок нещадно натирает шею. И еще больше Сэмюэля изводило то, что он не чувствовал себя вполне готовым к такой должности – особенно благодаря тому, что Питт постоянно следил за его действиями, забрав у него первое же самостоятельное расследование.

Бок о бок они подошли к дому Рональда Кингсли, и лакей пригласил их войти. Их провели по довольно темному, отделанному дубовыми панелями холлу, три стены которого заполняли картины славных баталий. Но сейчас не время было задерживаться и читать медные таблички на рамах, чтобы выяснить, какие именно сражения там изобразили. На первый взгляд большинство из них относилось к наполеоновским временам. На одной картине запечатлели похороны. Она производила более сильное впечатление по сравнению с остальными благодаря более искусной и выразительной палитре и ощущению трагичности, исходившему от согбенных скорбных фигур. Может, так хоронили Мура[19] после битвы при Ла-Корунье.

Утренняя гостиная, выдержанная в зеленовато-коричневых тонах, выглядела так же по-мужски строго, напоминая, скорее, рабочий кабинет благодаря кожаной мебели и книжным шкафам с толстыми единообразными томами. Противоположную стену украшала коллекция африканского оружия – разнообразные копья и оригинальные ассегаи[20]. Явные вмятины и засечки на них свидетельствовали о боевом прошлом. На центральном столе темнела изящная, но несколько стилизованная бронзовая статуя гусара. Зато великолепная отливка его лошади выглядела весьма натурально.

Когда дворецкий удалился, Телман с интересом огляделся, испытывая в то же время чувство неловкости. Этот зал принадлежал человеку, чуждому ему как по положению, так и по образованию, воплощая в себе все то, что обычно вызывало его негодование и обиду. Один частный случай, правда, заставил Сэмюэля увидеть в другом отставном военном офицере человека уязвимого и даже способного вызвать глубокое восхищение, но он по-прежнему считал это исключением. Владелец же этой гостиной, чья жизнь отражалась в картинах и обстановке, как минимум мог оказаться большим оригиналом – в общем, противоречивой натурой. Как мог кто-то, переживший самые настоящие ужасы, командуя на войне солдатами, настолько потерять связь с реальностью, что обратился за советом к особе, якобы способной общаться с призраками?

Дверь открылась, и вошел высокий сухопарый мужчина. Его лицо выглядело пепельно-бледным, как у больного. Коротко подстриженные волосы наряду с усами, легкой тенью темневшими над верхней губой, придавали ему довольно суровый вид. Держался он прямо, но, скорее, в силу выработанной долгой службой привычки, а не внутренней жизнестойкости.

– Доброе утро, джентльмены, – сказал хозяин дома. – Дворецкий сообщил мне, что вы из полиции. Чем я могу помочь вам?

В его голосе не прозвучало никакого удивления. Возможно, генерал успел прочесть в газетах о смерти Мод Ламонт.

Питт уже решил, что не станет упоминать о своей связи со Специальной службой. Не зная об этом, Рональд может предположить, что они с Телманом из одного участка.

– Доброе утро, генерал Кингсли, – ответил он. – Я – суперинтендант Питт, а это мой коллега инспектор Телман. С сожалением сообщаю вам, что два дня назад умерла мисс Ламонт. Ее обнаружили вчера утром в собственном доме. Учитывая обстоятельства, мы обязаны тщательно расследовать это дело. Я полагаю, вы присутствовали на ее последнем сеансе?

Сэмюэль напрягся, удивившись грубоватой прямоте своего коллеги.

Кингсли же глубоко вздохнул. Он выглядел бесспорно потрясенным. Предложив полицейским садиться, хозяин дома и сам опустился в одно из массивных кожаных кресел. Не желая быть инициатором неприятного разговора, он выжидал, пока они сами начнут его.

– Не могли бы рассказать нам, сэр, что там происходило с момента вашего прибытия на Саутгемптон-роу? – попросил Томас.

Генерал прочистил горло. Похоже, это далось ему с трудом. Питту показалось странным, что военный, который, несомненно, привычен к жестокости смерти, столь взволнован известием об убийстве. Или убийство на войне оценивалось по иному, более высокому счету? Разве солдатам не предписывалось идти в бой с положительно выраженным намерением убить как можно больше врагов? Правда, на этот раз была убита женщина, но едва ли это могло иметь значение. Женщины очень часто становились жертвами жестокости, мародерства и насилия, сопутствующих войнам.

– Я прибыл туда вечером, чуть позже половины девятого, – начал Кингсли. – Мы должны были начать без пятнадцати десять.

– Требовались длительные приготовления? – уточнил Питт.

– Их мы сделали на прошлой неделе, – сказал Рональд. – Это был мой четвертый визит.

– С теми же тремя людьми? – быстро спросил Томас.

Кингсли с нерешительным видом помолчал, но потом наконец ответил:

– Нет. С теми же – только третий.

– Кто они?

На этот раз генерал совсем не медлил с ответом:

– Не знаю.

– Но вы находились там вместе?

– Мы находились там одновременно, – поправил полицейского Рональд. – Но ни в коем случае не вместе, за исключением того… в общем, присутствие нескольких личностей помогает увеличить силу.

Он не стал пояснять, что имеется в виду.

– Можете ли вы описать их? – попросил Томас.

– Если вы, суперинтендант, узнали, что я там был, так же, как и мое имя и адрес, то неужели вы не знаете того же самого об остальных?

Лицо Телмана озарила вспышка интереса – Питт заметил это боковым зрением. Кингсли наконец проявил повадки лидера, каким и надлежало быть офицеру. Томас задумался о том, какое же ужасное потрясение побудило его обратиться к медиуму. Вторжение посторонних в жизненные раны людей всегда ощущалось как мучительная навязчивость, но мотивы убийства слишком часто скрывались как раз в ужасных событиях прошлого, и для понимания их сути приходилось разбираться во всех деталях.

– Мне известно имя женщины, – ответил полицейский на поставленный вопрос. – Но не личность третьего клиента. Мисс Ламонт обозначила его в своем ежедневнике лишь в виде загадочного рисунка в картуше.

Кингсли слегка нахмурился:

– Я понятия не имею о причинах такой таинственности. Ничем не могу помочь вам.

– Но вы можете описать мне его… или ее?

– Весьма неопределенно, – ответил Рональд. – Мы собирались там не ради приятного общения, и я не имел ни малейшего желания проявлять к остальным присутствующим никакого особого внимания, ограничиваясь обычной вежливостью. Но, насколько мне помнится, тот человек выглядел как мужчина среднего роста. Несмотря на жару, он носил какое-то бесформенное пальто, поэтому мне неизвестно, каково его телосложение. Волосы скорее светлые, чем темные, возможно седые. И вообще он сидел в более темной стороне салона, а светильники испускали красный свет, искажавший зрение. Мне кажется, что я смог бы узнать его при встрече, хотя не уверен.

– А кто появился там первым? – решил внести свою лепту в беседу Телман.

– Первым пришел я, – ответил Кингсли, – следом за мной – дама.

– Можете вы описать эту даму? – сразу спросил Питт, вспомнив о длинном светлом волосе на манжете Мод Ламонт.

– Мне казалось, вы узнали, кто она, – возразил военный.

– Мне известно ее имя, – пояснил Томас. – Но хотелось бы также узнать ваше впечатление о ее внешности.

Кингсли смирился.

– Высокая, выше большинства женщин, исключительно элегантная, пепельная блондинка с прической… – Он умолк, похоже, не найдя в своем лексиконе нужных слов.

Питт напряженно затаил дыхание, едва не задохнувшись в итоге.

– Благодарю, – пробормотал он. – Прошу вас, продолжайте.

– Другой мужчина пришел последним, – покорно продолжил Рональд. – Насколько мне помнится, он и на остальные встречи являлся последним. Входил через садовую дверь, а уходил первым.

– А кто уходил последним? – задал новый вопрос Томас.

– Дама, – ответил Кингсли. – Она еще оставалась, когда я ушел.

Он выглядел печальным, словно этот ответ не принес ему никакого удовлетворения или ощущения безопасности.

– Значит, неизвестный также вышел через сад? – уточнил Телман.

– Да.

– А мисс Ламонт выходила с ним, чтобы запереть за ним дверь на Космо-плейс?

– Нет, она оставалась с нами.

– А служанка?

– Нет, служанка ушла вскоре после нашего прихода. По-видимому, она вышла через дверь на кухне. Я видел, как она проходила по саду, как раз перед тем, как стемнело. Она еще несла фонарь, который оставила за входной дверью.

Питт живо представил себе путь по саду от заднего выхода из дома до Саутгемптон-роу. Он неизбежно вел к двери в садовой стене на Космо-плейс.

– Так она вышла из садовой двери? – спросил Томас.

– Да, – подтвердил Кингсли. – Вероятно, потому и взяла фонарь. И оставила его на главном крыльце. Я слышал ее шаги по гравию и видел свет.

Телман сделал вывод за него:

– То есть либо эта дама убила мисс Ламонт, либо это сделали вы или тот неизвестный, вернувшись через садовую дверь. Либо кто-то еще, совершенно нам не известный, пришел на какую-то более позднюю встречу, и мисс Ламонт сама впустила его через главную дверь. Но последнее сомнительно: по словам горничной, мисс Ламонт обычно уставала после сеанса, так что, распрощавшись с визитерами, сразу уходила спать. В ее ежедневнике никто больше не упомянут. И никого больше там не видели и не слышали. А в какое время ушли вы, генерал Кингсли?

– Примерно за четверть часа до полуночи, – ответил военный.

– Да, поздновато для нового гостя, – заметил Питт.

Рональд потер пальцами лоб, словно у него разболелась голова. Он выглядел усталым и подавленным.

– Я действительно не представляю, что произошло после моего ухода, – тихо произнес он. – Она казалась совершенно спокойной, ни малейшей тревоги или недовольства. И уж наверняка не могла кого-то бояться или вообще ожидать появления нового визитера. Верно, она устала, очень устала. Общение с духами умерших всегда приводит к сильному истощению. Обычно у нее едва хватало сил, чтобы пожелать нам доброй ночи и проводить до двери. – Генерал умолк и страдальческим взором уставился в раскинувшуюся перед его мысленным взором пустоту.

Сэмюэль мельком взглянул на Питта. Его смущали как глубина чувств Кингсли, так и абсурдная тема обсуждения. Замешательство инспектора явно выдавали нервно дергающиеся на коленях руки и напряженная неподвижность позы.

– Будьте добры, генерал Кингсли, опишите нам, пожалуйста, тот вечер, – попросил Томас. – Что именно происходило после того, как вы прибыли туда и собрались все остальные? Возможно, завязался какой-то разговор?

– Нет. Мы… каждый из нас приходил туда по своим личным причинам. Я не имел желания делиться ничем личным с другими, и, по-моему, остальные его тоже не испытывали. – Говоря это, Рональд отвел глаза, словно по-прежнему упорно держался за свою тайну. – Мы сели вокруг стола, ожидая, пока мисс Ламонт сконцентрируется на… вызове духов, – с запинкой произнес он.

Должно быть, военный заметил чувства Телмана, которые можно было назвать по меньшей мере скептицизмом, и отражавшуюся во взгляде смесь жалости и презрения. Его отношение, казалось, уже пропитало атмосферу гостиной.

Питт сомневался в своих чувствах, но вместо презрения и неловкости скорее испытывал своего рода подавленность. Причин ее он не мог бы назвать, но полагал, что она как-то связана с безумными попытками вызова духов умерших, при всей непостижимости такой возможности.

– Как именно вы расположились за столом? – спросил Томас.

– Во главе стола на стуле с высокой спинкой сидела мисс Ламонт, – ответил генерал, – напротив нее – женщина, а слева – припоздавший мужчина. Он сидел спиной к окнам. А сам я сидел справа. И, естественно, мы сцепили руки.

Телман нервно поерзал.

– Это традиционная практика? – уточнил Питт.

– Да, чтобы исключить предположения об обмане, – объяснил Рональд. – Некоторые медиумы даже предпочитают сидеть в специальных кабинках, вдвойне ограничивая свободу своих действий, и, полагаю, мисс Ламонт иногда пользовалась таким устройством, но не во время моих посещений.

– А почему она не делала так при вас? – резко спросил Телман.

– В этом не было необходимости, – ответил Кингсли, стрельнув в него сердитым взглядом. – Никто из нас не испытывал никаких сомнений. И нам не хотелось обижать ее таким… таким глупым физическим ограничением. Мы стремились не к дешевым развлечениям, а к знаниям, к выяснению более верных сведений.

– Понятно, – спокойно заметил Питт, не глядя на коллегу. – И что происходило дальше?

– Насколько я помню, мисс Ламонт вошла в транс, – ответил генерал. – Казалось, она поднялась в воздух, отделившись от стула на несколько дюймов, а чуть позже заговорила совершенно другим голосом. И я… – Он опустил глаза. – Я полагаю, что через нее с нами говорил ее дух-наставник. – Последняя фраза прозвучала так тихо, что Томас с трудом расслышал ее. – Он пожелал узнать, что мы хотели бы выяснить. Это был голос русского мальчика, замерзшего до смерти… далеко на севере, где-то за Северным полярным кругом.

На этот раз Телман словно окаменел.

– И что же вы ответили? – спросил Питт.

Ему требовалось узнать, зачем пришла Роуз Серраколд, но он боялся, что если Кингсли сначала ответит на этот вопрос и заметит, какова реакция Сэмюэля, то предпочтет скрыть причины своего интереса. А они, возможно, тоже были важны. В конце концов, именно этот человек написал то враждебное политическое письмо, нападая на Обри Серраколда, хотя и не знал, что его жена сидит рядом с ним за столом Мод Ламонт. Или знал?

Рональд хранил молчание.

– Генерал Кингсли? – повысил голос Питт. – Что вы хотели узнать через мисс Ламонт?

Откровенность далась военному с огромным трудом.

– Мой сын Роберт служил в Африке, воевал с зулусами, – не отрывая взгляда от пола, начал он. – Его убили там в ходе одной операции… – Теперь голос генерала срывался от волнения. – Мне хотелось убедиться, что его смерть… что его дух упокоился с миром. О той операции поступали… противоречивые отчеты. Я должен был узнать правду. – Он так и не посмотрел на Томаса, похоже, не желая видеть, что отразится на его лице, или обнажать собственную душевную рану.

Питт испытал, по меньшей мере, уместное удовлетворение.

– Понятно, – мягко произнес он. – И вам удалось получить известие?

Задавая этот вопрос, он уже догадался, что Кингсли не дождался никаких известий. Страх военного, казалось, материализовался в комнате, и теперь стали понятны причины его горестного потрясения. Со смертью Мод Ламонт он потерял возможность общения с тем единственным миром, откуда надеялся получить ответ. Разве могло у него возникнуть желание уничтожить ее?

– Нет… пока, – прошептал Рональд. Слова словно застревали у него в горле, и Питт даже на мгновение усомнился, слышал ли он их.

Он почувствовал, как мучается рядом с ним Телман. Инспектор привык к проявлениям обычного горя, но непостижимые страдания генерала вызвали у него глубокое замешательство и острую тревогу. Он сомневался даже в собственных чувствах. Ему следовало бы испытывать насмешливое раздражение, порожденное переживаниями всей его былой жизни. Но, взглянув мельком на лицо Сэмюэля, Томас увидел на нем выражение сострадания.

– А что хотела узнать дама? – Питт вновь повернулся к генералу.

Поглощенный собственными мыслями, тот с трудом вернулся к реальности и устремил на Томаса озадаченный взгляд.

– Не знаю толком. Ей очень хотелось пообщаться с матерью, но я не понял зачем. Должно быть, по очень личному делу, поскольку все ее вопросы казались мне какими-то туманными и неопределенными.

Какими же, интересно, могли быть ответы на такие вопросы? Питт вдруг напрягся, испугавшись того, что может сказать ему Кингсли. Почему Роуз Серраколд в такое исключительно уязвимое время рискнула сделать столь опасный и, возможно, смехотворный шаг? Неужели она совсем не понимала, к чему это может привести? Или поиски ответов были для нее настолько важными, что все остальное не имело значения? Что же могло так мучительно интересовать ее?

– Вопросы были связаны с ее матерью? – уточнил Томас.

– Да.

– И мисс Ламонт удалось связаться с ней?

– Очевидно.

– И что она хотела узнать?

– Вроде бы ничего особенного. – Вспоминая сеанс, Кингсли выглядел озадаченным. – Просто обычные семейные подробности, о других родственниках… давно усопших. О ее бабушке, отце… Она спрашивала об их самочувствии.

– Когда она спрашивала о них? – повысил голос Питт. – В тот вечер, когда убили мисс Ламонт? Или раньше? По возможности вспомните, пожалуйста, поточнее, что говорилось – это может очень помочь нам.

Рональд задумчиво нахмурился.

– Мне крайне трудно представить, что эта дама могла причинить какой-то вред мисс Ламонт, – убедительно произнес он. – Она, конечно, эксцентричная, яркая личность, но я не заметил в ней никакого гнева, никакой недоброжелательности или враждебности. Скорее… – Генерал умолк, не закончив фразу.

Телман подался вперед:

– Продолжайте, – ободрил Питт военного.

– Скорее страх, – тихо закончил тот, словно сам когда-то переживал такое же чувство. – Но вам нет смысла спрашивать меня, чего она боялась, поскольку я не могу даже представить себе этого. Казалось, ее очень волновало, доволен ли ее отец, вылечился ли он. Странный вопрос, на мой взгляд, – словно его болезнь могла проявиться и в ином мире. Но, возможно, такое беспокойство объяснимо для человека, любившего кого-то. Любовь не всегда подчиняется доводам разума. – Рональд по-прежнему прятал глаза, словно говорил и о своих тайных чувствах.

– А второй мужчина, что он хотел узнать? – продолжил расспросы Томас.

– Честно говоря, не помню ничего конкретного, – нахмурившись, произнес Кингсли таким тоном, словно только сейчас с изумлением осознал это.

– Но он ведь присутствовал на сеансах вместе с вами как минимум трижды? – напомнил ему Питт.

– Верно, он выглядел глубоко озабоченным, – уверенно заявил генерал и уже открыто, ничего не пытаясь скрыть, взглянул на Томаса.

Этот незнакомец явно не волновал его и не вызвал у него даже сочувствия.

– Он задавал какие-то очень серьезные вопросы и не успокаивался, пока не получал ответов, – пояснил военный. – Однажды я даже спросил мисс Ламонт, не считает ли она его циником или скептиком, но она, казалось, понимала причины его интереса, и они совсем не тревожили ее. Я… я счел это… – Он опять умолк.

– Странным? – подсказал Сэмюэль.

– Нет, я хотел сказать – утешительным, – возразил Кингсли.

Он не стал пояснять свою мысль, но Питт понял его. Мод Ламонт приходилось быть крайне убедительной в ее искусстве, какова бы ни была его природа, чтобы присутствие скептика не испортило ее сеансы. Но, с другой стороны, она, очевидно, не ощущала чью-то ненависть, что в итоге и привело ее к смерти.

– И тот неизвестный не пытался ни с кем связаться, не называл никаких имен? – напористо спросил инспектор.

– Называл несколько, – возразил ему Рональд, – но без особого пыла. Мне даже показалось, что он называл имена наугад.

– А что, собственно, он пытался выяснить? – не сдавался Питт.

– В общем-то, я так и не понял, – признался военный.

Томас серьезно посмотрел на него:

– Нам неизвестно, кто он, генерал Кингсли. Возможно, именно он убил Мод Ламонт. – Питт заметил, что генерал поморщился и его взгляд вновь стал растерянным. – Что вы можете сказать о его голосе, его манерах или, может, о каких-то характерных чертах? Стиле одежды или, к примеру, о его воспитании? Назвали бы вы его хорошо образованным человеком? Высказывал ли он каким-то образом свои убеждения или мнения? Представляете ли вы, каково, допустим, его происхождение, доход или положение в обществе? Какова могла быть его профессия или род занятий? Может, он упоминал о каких-то родственниках, жене – или о месте жительства? Издалека ли ему приходилось ездить на эти сеансы? Постарайтесь припомнить любые мелочи!

И вновь Кингсли погрузился в долгую задумчивость, так что Питт уже опасался, что вовсе не дождется ответа. Наконец генерал все-таки начал медленно говорить:

– Манера его речи выдавала прекрасное образование. Немногочисленные высказывания наводили на мысль о связи скорее с гуманитарными науками, чем с естествознанием. В одежде, насколько я мог видеть или судить по его виду, он придерживался неброского, строгого стиля. Он явно нервничал, но я приписал бы это самой атмосфере сеанса. Не помню никаких особых высказываний, хотя у меня возникло ощущение, что он более консервативен, чем я.

Томасу вспомнилась газетная статья.

– Но разве вы не консервативны, генерал Кингсли? – поинтересовался он.

– Нет, сэр. – Теперь Рональд смело встретил его взгляд. – Я служил в армии, общался с самыми разными людьми, и мне очень хотелось бы видеть в рядах нашего правительства новых членов, способных улучшить нынешнее положение в стране. Думаю, когда приходится сталкиваться с трудностями и даже со смертью бок о бок с соратником, то яснее видишь его достоинства, а в мирских суетных обстоятельствах они проявляются менее явно.

Светящееся откровенной доброжелательностью лицо этого человека не допускало никаких сомнений в искренности его слов. Однако они резко противоречили его посланиям в четыре разные газеты. Питт, как никогда, был уверен в том, что Войси привлек Кингсли к участию в этой предвыборной кампании, но не знал только, добровольно тот согласился на это или по принуждению. Как не знал он и того, мог ли генерал при достаточном нажиме приложить руку к смерти Мод Ламонт.

Томас задумался, стоит ли упомянуть об этих статьях против Серраколда и сообщить, что та дама, присутствовавшая на сеансах, – его жена. Но сейчас он не видел никаких выгод от такой откровенности и решил, что лучше подождать более удобного момента и уж тогда воспользоваться преимуществом возможного изумления. Поэтому он поблагодарил Кингсли и, поднявшись, направился к выходу, не обращая внимания на мрачное недовольство тащившегося за ним Телмана.

– И что вы об этом думаете? – спросил Сэмюэль, как только они оказались на залитой солнцем улице. – Что заставило такого человека обратиться к этой… этой… – Он тряхнул головой. – Не представляю, как она обделывала свои делишки, но тут явно какое-то надувательство. Как же мог образованный человек с ходу не распознать его? Если старшие командиры нашей армии верят в такого рода… сказочки…

– Образование не отменяет одиночества или горя, – заметил Питт.

В Телмане еще жил очень наивный ребенок, несмотря на преимущественно суровый реализм большинства его взглядов. С одной стороны, это раздражало его бывшего начальника, но, как ни странно, такая наивность и привлекала его в Сэмюэле. Инспектор естественно стремился к познанию мира.

– Мы все ищем способы облегчения боли душевных ран, – продолжил Томас. – Каждый спасается, как может.

– Если б я потерял близкого человека и попытался так утешиться, – задумчиво произнес Телман, уткнувшись взглядом в тротуар, – и если б обнаружил, что кто-то обманул меня, то я мог бы, наверное, в приступе отчаяния или безумия попытаться придушить обманщика… хотя не уверен, конечно. А что, если… если кто-то подумал, будто та белая ткань принадлежала призраку – ну, или какому-то призрачному облачению, – и из лучших побуждений засунул его обратно ей в рот? Будет ли это считаться убийством или просто несчастным случаем?

Питт невольно улыбнулся:

– Если бы все так и происходило, то на сеансе присутствовали трое, и по крайней мере двое из них могли бы вызвать врача или полицию. Если же в убийстве участвовали все трое, то это уже некий сговор, предумышленный или непредумышленный.

Сэмюэль хмыкнул и, поддав ботинком камешек, отправил его в сточную канаву.

– Полагаю, теперь мы собираемся повидать миссис Серраколд? – спросил он.

– Да, если она дома. А если нет, то можно будет подождать ее.

– Думаю, вы тоже хотите сами вести с ней разговор?

– Не хочу, но придется. Ее муж баллотируется в парламент.

– И на него ополчились ирландские бомбисты? – Телман подбавил в голос оттенок сарказма, но тем не менее его интонация предполагала вопрос.

– Нет, насколько мне известно, – сухо ответил Питт. – Это было бы весьма сомнительно, так как он разделяет идеи Гомруля.

Его спутник опять хмыкнул и пробурчал что-то под нос.

Томас не стал утомлять себя, спрашивая, что он там бурчит.

Около часа они дожидались возвращения домой Роуз Серраколд. Их оставили в ярко-красной утренней гостиной, центральный стол которой украшала хрустальная ваза с благоухающими розовыми розами. Питт незаметно усмехнулся, заметив, как поморщился Телман. Обстановка самой комнаты выглядела необычно, почти ошеломляюще на первый взгляд, учитывая коллекцию роскошных и изысканных картин на стенах и над простым белым камином. Но, попривыкнув к такому антуражу, Томас постепенно стал находить в нем все больше приятных достоинств. Его заинтересовали лежавшие на низком столике альбомы. Прекрасно сделанные, они позволяли гостям скоротать время. Первый альбом представлял собой своеобразный гербарий. Все виды растений в нем сопровождались написанной аккуратным и витиеватым почерком краткой историей вида: в ней приводились сведения о значении их названий, естественной среде обитания, а также о том, кто и когда впервые вырастил их в Англии. В свободное время Питт с удовольствием копался в своем садике, поэтому теперь стал с увлечением разглядывать этот альбом. Его воображение потрясла исключительная смелость ботаников, самоотверженно лазавших по горам Индии и Непала, Китая и Тибета в поисках очередных более совершенных цветов и с трепетной заботой привозивших их обратно в Англию.

Сэмюэль в это время расхаживал по комнате. Он заглянул в другой альбом с акварелями, запечатлевшими виды портовых городков Британии – красивые картинки, но совершенно не интересовавшие его. Хотя, возможно, если б там оказался вид деревеньки Дартмура, где жили Грейси и Шарлотта, у Телмана мог бы появиться интерес. Но Питт все равно не сообщил ему, куда именно они уехали, и инспектор просто позволил себе помечтать, представляя, что они могли там сейчас делать, пока сам он торчал здесь, в этом чужом доме. Много ли у Грейси теперь забот или она свободно радуется жизни, гуляя по холмам и наслаждаясь солнечными днями? Девушка мгновенно предстала перед его мысленным взором – маленькая и решительная. Он видел ее сообразительное веселое личико с зачесанными назад волосами и глаза, с неизменным интересом смотревшие на мир. Вероятно, ей еще не приходилось бывать в таком месте, в сотнях миль от привычного города с его узкими улочками, где она выросла, многолюдными и шумными, с запахами вкусной стряпни, канализации, подгнившего дерева и дыма. Сэмюэль представил пейзажи вокруг той деревни – возможно, это были цветущие пустоши, почти беззащитные в своей природной красоте. Если вдуматься, то и сам он никогда еще не бывал в подобном месте, разве что в мечтах или пока разглядывал подобные картинки.

Будет ли Грейси хотя бы вспоминать его там, на отдыхе? Вероятно, нет… или лишь изредка. Инспектор еще не знал толком, как она относится к нему. Во время расследования Уайтчепельского дела ему казалось, что она наконец смягчилась и стала добрее к нему. Но они по-прежнему спорили почти по любому поводу, спорили о важных делах правосудия и общества и о том, как подобает вести себя мужчине или женщине. Все убеждения и опыт Телмана говорили, что она заблуждается, но он не мог выразить это при помощи каких-либо наглядных примеров, чтобы доказать девушке свою правоту. Он решительно не мог ничего объяснить ей. А она просто смотрела на него тем испепеляющим, нетерпеливым взглядом, словно он был беспокойным ребенком, и продолжала заниматься какими-то своими делами, готовкой или глажкой, с необычайно деловитым видом, точно показывая, что именно на женщинах держится мир, пока мужчины попусту спорят о нем.

Может, написать ей письмо, пока она там отдыхает?

Это был трудный вопрос. Шарлотта научила свою горничную читать, но это было совсем недавно. Может ли привести ее в замешательство необходимость ответа? Хуже того, в письме ей могут встретиться непонятные слова, – и не покажет ли тогда она его письмо своей хозяйке? Эта мысль заставила Сэмюэля смущенно сжаться. Нет уж! Писать он определенно не будет. Лучше не рисковать. И возможно, лучше – просто на всякий случай – не писать нигде ее адрес.

Его рассеянный взгляд еще блуждал по какому-то пейзажу в альбоме, когда Роуз Серраколд наконец вошла в гостиную, и он, так же как и Питт, сразу напряженно выпрямился, опустив руки по швам. Телман не представлял, какого рода особу он ожидал увидеть, но точно не такую потрясающую женщину в роскошном сиреневом в темно-синюю полоску платье с пышными рукавами и осиной талией. Ее светло-пепельные волосы, уложенные в безупречную прическу, мягкими волнами обрамляли голову, не свиваясь в причудливые локоны. Сама же она взирала на обоих полицейских, удивленно расширив замечательные небесно-голубые глаза.

– Добрый день, миссис Серраколд, – после паузы произнес Питт. – Извините нас за неожиданное вторжение, но трагические обстоятельства кончины мисс Ламонт помешали мне заранее договориться о визите. Я понимаю, что сейчас, во время предвыборной кампании, вы, должно быть, крайне заняты, но наше дело не может ждать. – Сталь его голоса исключала возможность возражений.

Хозяйка дома замерла в странной неподвижности. Она даже не повернула голову в сторону Телмана, хотя не могла не заметить, что он стоит всего в нескольких шагах от нее. Дама не сводила пристального взгляда с Томаса. Лицо ее не выразило никаких эмоций, позволявших предположить, знала ли она уже о смерти Мод Ламонт. Наконец Роуз заговорила тихим, покорным голосом:

– Безусловно. И как именно, мистер… Питт, вы полагаете, я могу помочь вам?

Очевидно, дворецкий сообщил ей о визитерах, и она вспомнила названную им фамилию суперинтенданта, хотя и с некоторым затруднением. Ее невежливость проявилась неосознанно – просто эта женщина не видела в нем человека, принадлежавшего к ее кругу общения.

– Вы стали одной из последних, кто видел ее живой, миссис Серраколд, – ответил Томас. – И вы видели других людей, участвовавших в последнем сеансе, так что должны знать, что там произошло.

Если Роуз и удивилась, откуда у Питта такие сведения, то не упомянула об этом.

Телман с интересом размышлял о том, как же его коллеге удастся вытянуть из этой дамы всю нужную информацию. Они не обсуждали возможные подходы, и поэтому Сэмюэль понял, что Питт и сам не уверен в исходе разговора. Роуз была связана с его новым заданием в Специальной службе. Ее муж баллотировался в парламент. Бывший шеф не поделился с Телманом тем, какое именно ему поручено дело, но тот подозревал, что ему надлежит постараться избежать скандальной огласки или, если это окажется неизбежным, действовать крайне осторожно и по возможности быстро и деликатно. Он не завидовал Питту. По сравнению с этим расследование убийства представлялось инспектору обычной рутиной.

Миссис Серраколд чуть приподняла тонкие брови.

– Я не знаю, как она умерла, мистер Питт, и не представляю также, на кого следует возложить ответственность или кто мог бы предотвратить такое несчастье. – Ее голос звучал совершенно спокойно, хотя она сильно побледнела, а лицо ее словно окаменело, поэтому о влиянии внутренних чувств приходилось судить лишь по полнейшему отсутствию их внешнего проявления. Она не смела показать их.

Телман обратил внимание на исходивший от нее еле уловимый аромат духов и на легкий шелест шелка, сопровождавший ее появление. Она принадлежала к тому типу женщин, которые вызывали у него беспокойство и тревогу. Он остро осознавал ее присутствие, однако не имел ни малейшего понятия о реалиях ее жизни, ее чувствах или взглядах.

– И все-таки на чьей-то совести лежит такая ответственность. – Голос Питта вывел его из задумчивой отрешенности.

Миссис Серраколд даже не подумала предложить им сесть.

– Поскольку ее убили, – закончил Томас.

Роуз медленно и глубоко вдохнула, задержала дыхание, а потом еле слышно выдохнула.

– Неужели кто-то вломился к ней в дом? – спросила она и немного помедлила, прежде чем продолжить. – Возможно, Мод забыла запереть садовую дверь, выходившую на Космо-плейс? Последний клиент пришел из сада, а не через парадную дверь.

– Ограбление тут ни при чем, – сообщил Питт. – Дом остался в полном порядке. – Не сводя с женщины взгляда, он напряженно следил за ее реакцией. – И способ убийства, похоже, свидетельствует о мотивах сугубо личного характера.

Слегка задев рукавом Томаса, миссис Серраколд прошла к темно-красному креслу и опустилась в него, позволив шелковым волнам юбок с тихим шелестом улечься вокруг ее ног. Заметив, как сильно она побледнела, Телман подумал, что до нее наконец дошла суть сообщения Питта. Поразило ли ее такое известие? Или она уже знала об убийстве и ее просто терзали воспоминания и осознание того, что о нем стало известно, тем более полиции? Или, возможно, осознание, что Мод убили по личным мотивам, подсказало ей, кто совершил преступление?

– Не уверена, что мне хотелось бы знать подробности, мистер Питт, – быстро сказала дама, похоже, уже полностью овладев собой. – Я могу рассказать вам только то, что видела сама. Тот вечер показался мне совершенно обычным. Никаких ссор, никакой враждебности я не заметила и полагаю, что, если б нечто подобное случилось, я обратила бы на это внимание. Несмотря на ваше сообщение, я не могу поверить, что виновен один из клиентов, присутствовавших на том сеансе. Безусловно, я тут ни при чем… – Ее голос слегка дрогнул. – Я… я очень ценила ее дар. И… относилась к ней с искренней симпатией.

Казалось, Роуз хотела добавить что-то еще, но передумала и пристально посмотрела на Томаса, ожидая его ответной реакции.

Решив больше не дожидаться приглашения, Питт сел напротив нее, предоставив Сэмюэлю право последовать его примеру.

– Миссис Серраколд, не могли бы вы описать мне тот вечер? – попросил он.

– Наверное, могу. Я приехала к ней незадолго до десяти часов вечера. Военный уже сидел в салоне. Видите ли, мне ничего о нем не известно, кроме того, что его особо интересовали какие-то сражения. Он задавал вопросы только о войне в Африке, поэтому я и предположила, что он из военных или раньше воевал. – На лице женщины промелькнула тень сострадания. – У меня сложилось впечатление, что он потерял кого-то из близких.

– А третий участник? – спросил Томас.

– Гм, – пожала плечами хозяйка дома, – расхититель гробниц? Он пришел последним.

Теперь Питт выглядел изумленным.

– Прошу прощения, что вы сказали?

Роуз скривилась, явно выражая неодобрение.

– Я мысленно дала ему такое прозвище, сочтя его скептиком, пытавшимся лишить нас веры в воскрешение духа. Он задавал какие-то… мудреные вопросы, причем в такой ожесточенной манере, точно стремился нащупать особо уязвимые раны… – Она пристально взглянула Питта, стараясь оценить, что именно он понял, если вообще мог хоть как-то понять ее слова, или она напрасно поставила себя в неловкое положение.

На Телмана снизошло внезапное озарение, словно он увидел эту особу в простом платье, которое могла бы носить его мать или Грейси, и эти шелестящие шелка уже не затмевали более ясного понимания. Она крайне нуждалась в способностях Мод Ламонт. Отчаянно желая что-то узнать, эта женщина вынуждена была обратиться к медиуму – и растерялась, узнав, что Мод умерла. В глубине ее блестящих голубых глаз притаилось отчаяние.

Но ее очередные слова опять привели инспектора в замешательство. Безупречно сдержанная манера ее речи вновь убедительно показала ему, что они принадлежат к разным мирам.

– Или, возможно, у меня слишком богатое воображение, – с улыбкой заметила Роуз. – На самом деле я едва видела его лицо. По-моему, он боялся узнать правду. – Уголки ее губ приподнялись, словно ей хотелось рассмеяться, но она сдержалась, осознав неуместность смеха в данной ситуации. – Он приходил и уходил через садовую дверь. Может, будучи высокопоставленной особой, он совершил ужасное преступление и захотел узнать, не могут ли мертвые выдать его? – вдохновенно, увлеченная собственной идеей, заявила она. – Как вам такая версия, мистер Питт?

Не замечая Телмана, дама смотрела только на Томаса, и на ее спокойном оживленном лице проявилось почти вызывающее выражение.

– Она приходила мне в голову, миссис Серраколд, – ответил Питт с непроницаемым видом. – Но меня заинтересовало, что вы тоже выдвинули такое предположение. Не могла ли Мод Ламонт решить воспользоваться подобными откровениями?

Веки Роуз дрогнули. Волнение выразилось также и в ее напрягшейся шее и стиснутых зубах.

Томас ждал.

– Воспользоваться ими? – резко произнесла женщина. – Вы имеете в виду нечто вроде… шантажа? – На ее лице отразилось изумление, возможно, чуть наигранное.

Питт еле заметно улыбнулся с подчеркнутой любезностью, словно знал гораздо больше, чем мог сказать.

– Ее убили, миссис Серраколд. И следовательно, она умудрилась завести по крайней мере одного тайного личного врага, попавшего в отчаянное положение.

Кровь окончательно отхлынула от ее лица. Телман даже подумал, не хлопнется ли дамочка в обморок. Теперь он вполне убедился, что именно ее положение серьезно тревожило Томаса. Именно ее участие в сеансе побудило Специальную службу взяться за это дело, забрав его у обычной уголовной полиции и у него самого. Неужели Питт имел какие-то тайные причины считать ее виновной? Инспектор пристально посмотрел на бывшего шефа, но, несмотря на их долгую совместную службу и пережитые вместе трагедии и страсти, ему не удалось сейчас понять, какие чувства скрываются за невозмутимым лицом бывшего начальника.

Роуз сменила позу. Напряженную тишину гостиной нарушил тихий скрип китового уса в обтягивающем корсете ее лифа.

– Я понимаю, что это ужасно, мистер Питт, – тихо произнесла она. – Но мне никак не приходит в голову, чем я могу помочь вам. Насколько я поняла, один из тех клиентов очень переживал за своего сына и хотел узнать что-то о его смерти, которая произошла в каком-то сражении в Африке. – Дама перевела дух, слегка приподняв подбородок, точно ей вдруг стало трудно дышать, хотя высокий вырез платья вовсе не давил ей на горло. – О другом мужчине могу сказать лишь то, что мне показалось, будто он приходил посмеяться над медиумом или опровергнуть наличие у нее особых способностей. Не представляю, ради чего он так утруждал себя! – Ее тонкие брови поднялись. – Если вы не верите в дар духовного общения, то почему бы просто не забыть о подобных опытах, позволив тем, кто стремится получить знания, сделать это спокойно? Безусловно, так поступил бы благопристойный и сострадательный человек. Только полный невежа мог бы помешать людям проводить религиозные обряды. Столь грубое вмешательство просто неуместно и жестоко.

– Не могли бы вы описать, что именно в его поведении или словах вызвало у вас такое впечатление? – попросил Питт, немного подавшись вперед. – Прошу вас, миссис Серраколд, расскажите все, что сможете вспомнить.

Роуз немного помолчала, видимо, оживляя воспоминания, прежде чем ответить.

– У меня появилось ощущение, будто он пытается уличить ее в каком-то обмане, – наконец сказала она. – Он постоянно крутил головой, бросая косые взгляды во все стороны, точно пытался высмотреть какой-то скрытый трюк. И вечно отвлекался, опасаясь слишком увлечься самим сеансом. – Она улыбнулась. – Но так ничего и не высмотрел. Я чувствовала его волнение, но не понимала, чем оно вызвано. Я лишь иногда поглядывала на него – меня, естественно, больше волновала связь с мисс Ламонт.

– А что он мог там высмотреть? – спросил Томас, оставаясь совершенно серьезным.

Похоже, его собеседница засомневалась, как лучше ответить, или, может быть, попыталась решить, стоит ли доверять полицейскому.

– Ее руки, – задумчиво сказала она. – Когда духи вещали через нее, она выглядела совсем по-другому. Иногда мне казалось, что изменяются черты ее лица, волосы, очертания фигуры… Она озарялась каким-то странным светом. Ее выражения вызвали у того скептика насмешки. Хотя на лице ее как раз проявлялась ирония, словно предвидя его насмешливый скептицизм, она могла лишить его силы. Однако поза ее оставалась напряженной, у нее даже побелели костяшки пальцев. Изо рта у нее вырывалось странное светящееся дыхание, и говорила она совершенно не своим голосом.

Питт почувствовал, как в нем зарождаются противоречивые чувства: к страху примешивалось желание поверить в сказанное – и в то же время посмеяться над ним. Все это звучало вполне по-человечески, уязвимо и очень откровенно, однако при этом и легко объяснимо.

– Постарайтесь поточнее вспомнить, что именно он спрашивал у нее, – попросил Томас.

– Он просил описать загробную жизнь, рассказать нам, что духи там видят, чем занимаются – в общем, как там живут и что ощущают, – ответила миссис Серраколд. – Спросил, есть ли там некоторые люди и как они сейчас выглядят. Еще спросил, не видит ли она там его тетушку Джорджину, но у меня возникло ощущение, что в этом вопросе таилась ловушка. Я подумала, что, возможно, у него даже нет никакой тетушки.

– И какой он получил ответ?

– Отрицательный, – улыбнулась Роуз.

– И как он отреагировал?

– Странно. – Женщина пожала плечами. – По-моему, он обрадовался. И после этого как раз начал задавать те вопросы про загробную жизнь, про то, чем там занимаются. Особенно его интересовало, есть ли по ту сторону какие-то виды наказаний.

Питт выглядел озадаченным.

– И что ему ответили?

Глаза миссис Серраколд насмешливо сверкнули.

– Что он спрашивает о том, что ему пока не пришло время узнать. Думаю, я ответила бы ему так же, если бы была духом!

– Он не понравился вам? – спросил Томас.

Замечания Роуз казались проницательными, критичными и категоричными, однако его привлек такой насмешливый настрой, а присущая ей живость производила очаровательное впечатление.

– Честно говоря, вы угадали. – Она опустила глаза, задумчиво взглянув на блестящий шелк своей юбки. – Он выглядел каким-то испуганным. Однако все мы чего-то боимся, если обладаем толикой воображения или о чем-то беспокоимся. – Женщина вновь встретилась взглядом с Томасом. – И это не дает нам повода или предлога высмеивать чужие потребности. – На глаза ее набежала тень, словно она мгновенно пожалела о своей излишней откровенности.

Затем женщина поднялась с кресла и сделала грациозный поворот, оказавшись в итоге боком к Питту и спиной к Телману. Соблюдая приличия, им пришлось встать вслед за ней.

– Как ни печально, но я не могу сообщить вам ни его имени, ни где он живет, – спокойно заметила Роуз. – Я вообще глубоко сожалею, что ходила туда. Поначалу это казалось невинным развлечением, попыткой обрести новые знания, легким своеволием. Я более чем убеждена в свободе духа, мистер Питт. Презираю цензуру и ограничения познаний… для любого человека во всех сферах жизни! – Она говорила уже совсем другим тоном, без всякой иронии и осторожности. – Мне хотелось бы добиться принятия закона о полной свободе религии. Мы должны жить, как цивилизованные люди, и уважать неприкосновенность личности так же, я полагаю, как и неприкосновенность материальной собственности. Но нельзя ограничивать свободу ума, а больше всего – духа!

Решительно развернувшись, она смело взглянула на Питта изумительными сверкающими глазами, и лицо ее вновь порозовело.

– А не этого ли как раз пытался добиться тот, третий клиент, миссис Серраколд? – спросил Питт.

– Не будьте наивным! – саркастически бросила женщина. – Половину жизненных сил мы тратим на попытки навязать людям то, что им надлежит думать! И больше всего старается Церковь. Неужели вы не прислушиваетесь к проповедям?

Питт улыбнулся.

– Вы пытаетесь разрушить мою веру, миссис Серраколд? – невинно поинтересовался он.

Щеки Роуз вспыхнули.

– Простите, – извинился Томас. – Очевидно, что свобода одних личностей слишком легко подавляется другими. Зачем вы ходили к мисс Ламонт? С чьим духом вам хотелось связаться?

– По-вашему, это как-то связано с расследованием? – отозвалась дама и наконец жестом предложила ему вернуться в кресло.

– Да, поскольку ее убили либо пока вы находились там, либо вскоре после вашего ухода, – ответил Питт, спокойно опустившись в кресло и заметив, что Телман последовал его примеру.

Роуз напряженно застыла.

– Я понятия не имею, кто в этом виновен, – чуть слышно произнесла она. – Уверена лишь в том, что я тут абсолютно ни при чем.

– Мне сообщили, что вы хотели пообщаться с вашей матерью. Это верно?

– Кто вам сообщил? – вспыхнула женщина. – Тот военный?

– А что вас так возмутило? Вы же сообщили мне, что он хотел связаться со своим сыном и узнать, каким образом его настигла смерть.

– Верно, – признала миссис Серраколд.

– Так что же вы хотели узнать от своей матушки?

– Ничего, – мгновенно ответила Роуз. – Мне просто хотелось поговорить с ней. Разве это не вполне естественно?

Телман не поверил ей – и понял, что Питт тоже не верит, заметив, как напряженно застыли на коленях его руки. Однако Томас не стал оспаривать ее слова.

– Да, безусловно, естественно, – согласился он. – А посещали вы других спиритических медиумов?

На этот раз женщина молчала так долго, что ее нерешительность стала очевидной. В итоге, сдаваясь, она слегка приподняла руку:

– Нет. Признаю, мистер Питт: до встречи с мисс Ламонт я никому не верила.

– А как вы познакомились с ней, миссис Серраколд? – уточнил Томас.

– Мне ее порекомендовали, – сказала Роуз, казалось, удивившись его вопросу.

Питт еще больше заинтересовался ее историей и оживился – хотя и надеялся, что не показал этого.

– Кто же? – спросил он.

– Неужели вы полагаете, что это важно? – парировала его собеседница.

– Либо вы поделитесь со мной этими сведениями, миссис Серраколд, либо мне придется выяснить их самому.

– И вы будете выяснять?

– Да.

– Щекотливый вопрос! И совершенно излишний. – Дама рассердилась, и на ее гладких скулах вспыхнули два ярких пятна. – Насколько мне помнится, это была Элеонора Маунтфорд. Я не помню, как она сама узнала о ней. На самом деле, видите ли, она считалась весьма популярной… я имею в виду мисс Ламонт.

– Она обслуживала много клиентов из светского общества? – невыразительным голосом произнес Питт.

– Не сомневаюсь, что вам это уже известно. – Роуз слегка приподняла брови.

– Да, мне известно содержание ее ежедневника, – согласился Томас. – Спасибо, что уделили нам время, миссис Серраколд.

Он вновь поднялся с кресла.

– Мистер Питт… мистер Питт, мой муж баллотируется в парламент. И я…

– Мне известно и это, – тихо произнес Томас. – И я понимаю, какое преимущество может получить в прессе партия консерваторов, если им станет известно о ваших визитах к мисс Ламонт.

Женщина покраснела, но вызывающе взглянула на него, не спеша с ответом.

– Мистеру Серраколду известно, что вы посещали мисс Ламонт? – спросил он.

Взгляд Роуз дрогнул.

– Нет, – едва слышно вымолвила она. – Я ходила к ней в те вечера, которые он проводил в клубе. А в клуб он ходит регулярно. Это было вполне удобно.

– Не слишком ли велик риск? – задумчиво произнес Томас. – Вы ходили одна?

– Безусловно! Это чисто… личное дело. – Дама с трудом выдавливала из себя слова, и ей явно стоило огромных усилий попросить полицейского: – Мистер Питт, если б вы смогли…

– Я буду предельно сдержан, по возможности, – пообещал он. – Но любые ваши воспоминания могли бы помочь нам.

– Да… конечно. Мне хотелось бы кое-что обдумать. Помимо вопросов правосудия… мне самой будет не хватать ее. Всего доброго, мистер Питт… инспектор…

Роуз чуть помедлила, забыв фамилию Телмана. Но она явно не сочла это важным и, не утомляя себя ожиданием его подсказки, выплыла из комнаты, предоставив горничной проводить гостей к выходу.

Дом Серраколда полицейские покинули в полном молчании. Томас осознавал, как смущен Сэмюэль, да и сам испытывал сходное замешательство. Миссис Серраколд совершенно не соответствовала его представлениям о жене человека, которого так расхваливали в свете его возможного выбора в высшее государственное учреждение. Эксцентричная, оскорбительно высокомерная, она тем не менее восхитила его своей честностью. Ее наивные идеалистичные взгляды порождались стремлением к толерантности, не доступной, правда, ей самой.

Но главное было в том, что она осознавала свою уязвимость, раз за разом посещая сеансы Мод Ламонт и отчаянно желая что-то узнать у нее, хотя и понимала, какими губительными последствиями это может обернуться, если об этом узнают. И волосы у нее оказались длинными и светлыми, золотисто-пепельными. А у Томаса никак не выходил из головы тот волос на рукаве Мод, и его появление там могло быть как важным, так и чисто символическим.

– Выясните поточнее, как Мод Ламонт заполучала клиентов, – сказал он Телману, когда они, увеличивая темп, удалялись от особняка мистера Серраколда. – Узнайте, сколько ей платили. И одинаково ли она оценивала свои услуги для разных клиентов? А еще узнайте, как это соотносится с ее доходами.

– Шантаж? – бросил Сэмюэль с нескрываемым отвращением. – Душераздирающая ситуация, и кто же мог купиться на такую… чепуху? Впрочем, дураков всегда хватало с избытком! И неужели все они с готовностью платили за молчание?

– Это зависит от ценности имевшегося у нее компромата, – ответил Питт, сойдя с тротуара на мостовую и обходя кучу лошадиного навоза. – У большинства семейных людей есть секреты, которые они предпочли бы не раскрывать. Не обязательно преступление, просто неблагоразумные поступки или слабости – ведь мы всегда боимся, что их могут использовать против нас. Никому не понравится, если его выставят дураком.

Телман напряженно смотрел вдаль.

– Дурак уже тот, кто ходит к подобной особе и верит, что извергаемые ею яичные белки являются посланием из мира духов, – бросил он со злостью, порожденной жалостью, которой ему решительно не хотелось испытывать. – Но я выясню о ней все возможное. И больше всего мне хочется узнать, каким же образом она дурила людей.

Перейдя на другую сторону улицы, полицейские успели ступить на тротуар, когда до несущегося на них четырехколесного экипажа оставалась всего пара шагов.

– Я думаю, тут использовался комплексный подход, складывающийся из механических приспособлений, ловкости рук и силы внушения, – предположил Питт, останавливаясь на краю тротуара, чтобы позволить проехать мимо карете, запряженной четверкой лошадей. – Полагаю, про яичные белки вы узнали после вскрытия? – язвительно спросил он.

– И про марлю, – раздраженно хмыкнув, сообщил инспектор. – От нее она и задохнулась. Материя забила этой несчастной не только горло, но даже проникла в легкие.

– Так… И о чем еще вы забыли упомянуть?

Телман злобно глянул на коллегу:

– Ни о чем! Дожив лет до тридцати семи или тридцати восьми, она сохранила отменное здоровье. Умерла от асфиксии – вы уже видели синяки. Вот и всё, – проворчал он. – И я намерен выяснить, что за дела хотели скрыть ее клиенты. Хватало ли ей ума и сообразительности, чтобы по тем случайным и пустяковым вопросам догадаться, к примеру, где дедушка Эрни спрятал свое завещание? Или крутил ли чей-то отец роман с девицей из дома напротив? В общем, любые семейные секреты!

– Полагаю, многое можно услышать на светских приемах, – заметил Питт. – Наблюдая за поведением гостей, небрежно задавая вопросы, слегка подбавляя напористости здесь и там, она могла набрать недостающие сведения, чтобы прийти к весьма вероятным догадкам. А остальное, видимо, обеспечивалось собственными умозаключениями клиентов. Воображаемые и реальные угрозы в равной мере способны породить чувство вины. Вспомните, сколько раз вы видели, как люди, ошибочно думая, что нам что-то известно, выдавали себя с головой?

– Много, – буркнул Телман, уворачиваясь от тележки торговца овощами. – Но что, если она перегнула палку и кто-то до смерти возненавидел ее? Это могло стать для нее полным крахом.

– Похоже, так и произошло. – Томас искоса взглянул на коллегу.

– Почему же тогда это убийство так заинтересовало Специальную службу? – с оживленной досадой спросил тот. – Только потому, что Серраколд баллотируется в парламент? Неужели Специальную службу теперь привлекают политические игры? В этом все дело?

– Нет, не в этом! – резко возразил Питт, обидевшись и разозлившись из-за того, что Сэмюэль мог даже предположить такую возможность. – Меня совершенно не волнует, – он щелкнул пальцами, – кто именно будет избран. Меня волнует, чтобы предвыборную борьбу вели честно. На мой взгляд, большинство идей, которые я слышал от Обри Серраколда, весьма легкомысленны. Он не имеет ни малейшего понятия о реальности. Но если он проиграет, то я хочу, чтобы победу одержали выступающие против его взглядов избиратели, а не люди, которые подумают, что его жена совершила какое-то преступление, если она его вовсе не совершала.

Телман продолжил путь в угрюмом молчании. Он не стал извиняться, хотя пару раз и открывал рот, шумно вздыхая с таким видом, словно хотел что-то сказать. Когда они вышли на оживленную широкую улицу, инспектор простился с Томасом и решительно зашагал в другую сторону, напряженно выпрямив спину и вздернув голову, а сам Питт пошел искать двуколку, чтобы ехать с докладом к Виктору Наррэуэю.

– Итак? – спросил глава Спецслужбы, откинувшись на спинку кресла и невозмутимо взирая на Питта.

Тот сел, не дожидаясь приглашения.

– На данный момент можно подозревать одного из трех клиентов, посетивших ее в тот вечер, – ответил полицейский. – Генерал-майора Кингсли, миссис Серраколд, а также не известного никому мужчину, которого, возможно, знала только сама Мод Ламонт.

– Что значит «никому»? Вы имеете в виду, никому из клиентов?

– Не только. Служанка, очевидно, тоже не знала, кто он. Она говорит, что никогда не видела его. Он приходил и уходил, пользуясь французскими окнами и дверью в садовой стене.

– Почему? Оставалась ли та садовая дверь открытой? Тогда любой мог незаметно войти и выйти.

– Дверь в садовой стене выходит на Космо-плейс, и она оказалась запертой на ключ, но засов был убран, – пояснил Питт. – Ключи от нее имелись у особых клиентов. Их имена нам неизвестны. О них нет никаких записей. Французские окна защелкиваются сами собой, поэтому невозможно узнать, вышел ли кто-то через них после смерти мисс Ламонт. Что же касается причин такой скрытности, то, очевидно, он не хотел, чтобы кто-то вообще знал о его визитах.

– А почему он таскался туда?

– Не знаю. Миссис Серраколд полагает, что он был скептиком, пытавшимся уличить Мод Ламонт в жульничестве.

– Чего ради? Научный или личный интерес? Выясните это, Питт.

– Я так и намеревался! – резко ответил Томас. – Но для начала хотелось бы узнать, кто он?

Наррэуэй задумчиво нахмурился:

– Вы упомянули Рональда Кингсли? Не тот ли это писака, который обругал в газетах Серраколда?

– Да…

– Что – да? – Блестящие темные глаза Виктора буравили подчиненного. – Есть нечто большее?

– Он напуган, – неуверенно произнес Питт. – Его терзает что-то, связанное со смертью сына.

– Выясните все о нем!

Томас собирался еще добавить, что личные взгляды Кингсли не кажутся такими враждебными, как в его послании в газеты, хотя он и сомневался в этом. У него лишь сложилось такое впечатление, и он не доверял Наррэуэю, не знал его достаточно хорошо, чтобы рискнуть высказать туманные подозрения. Работая с малознакомым человеком, всегда испытываешь некоторые трудности. Питт понятия не имел, какие взгляды у самого Наррэуэя, не знал о его увлечениях или потребностях, о его слабостях… Даже его прошлое до их знакомства полностью скрывалось за мраком неизвестности.

– А как насчет миссис Серраколд? – продолжил Виктор. – Я не одобряю социалистические идеи Серраколда, но они в любом случае лучше того, что может принести удачное начало карьеры Войси в правительстве. Мне срочно необходимы ответы, Питт. – Внезапно он резко склонился к столу. – Мы сражаемся с «Узким кругом». Если вы сомневаетесь в их способностях, то вспомните Уайтчепел. Подумайте об убийстве на сахарном заводе, вспомните мертвого Феттерса на полу его собственной библиотеки. Подумайте, как близки они были к победе! И подумайте о своей семье!

Томас похолодел.

– Я только об этом и думаю, – процедил он сквозь зубы.

Питт с трудом сохранял спокойствие – как раз потому, что волновался насчет Шарлотты и детей, – и разозлился на напоминание Наррэуэя.

– Но если Мод Ламонт убила Роуз Серраколд, то я не стану ничего скрывать, – добавил Томас. – Если мы так поступим, то поведем себя не лучше, чем Войси, и он поймет это так же, как и мы.

Лицо Наррэуэя помрачнело.

– Не читайте мне нотации, Питт! – возмутился он. – Вы не дежурный констебль, дующий в свисток при виде воришки, залезшего в чужой карман! На кону нечто большее, чем шелковый носовой платок или золотые часы, – на кону судьба правительства. А если вам нужны простые ответы, возвращайтесь к ловле карманников.

– Что же именно, вы полагаете, отличает нас от «Узкого круга», сэр? – ледяным, раздраженным тоном произнес Томас, особенно подчеркнув последнее слово.

Его шеф поджал губы; помимо сдерживаемого гнева, на его лице также отразилась вспышка восхищения.

– Я не просил вас, Питт, защищать Роуз Серраколд, если она виновна. Не будьте так чертовски напыщенны! Хотя из ваших слов у меня сложилось впечатление, будто вы думаете, что она может быть виновна. Зачем она вообще таскалась к этой злосчастной особе?

– Пока не знаю. – Томас вновь успокоено откинулся на спинку кресла. – Она призналась, что хотела связаться с покойной матерью, и Кингсли подтвердил, что именно эту причину она выдала Мод Ламонт, но миссис Серраколд не сообщила мне, что именно она спрашивала или почему это значило для нее так много, что она готова была обманывать мужа и рисковать его карьерой, учитывая, какой дурой ее мог выставить любой из пронырливых консервативных журналистов.

– И ей удалось связаться с духом матери? – поинтересовался Наррэуэй.

Слегка ошеломленный Питт пристально глянул на него. В ясных глазах Виктора не промелькнуло и следа иронии. Можно было подумать, что он верил в возможность такой связи.

– Она не достигла своей цели, – уверенно ответил Томас, – и все еще нацелена на поиски ответа, способного удовлетворить ее нужды… и опасения.

– Она верила в спиритические способности Мод Ламонт. – Эта фраза главы Спецслужбы прозвучала утвердительно.

– Да.

Наррэуэй медленно и тихо вздохнул.

– А описывала она вам, как это происходило?

– Вероятно, изменялась внешность Мод Ламонт – ее лицо озарялось светом, даже дыхание казалось светящимся. Она вещала другим голосом, – рассказал Питт и перевел дух. – А еще казалось, что она поднимается в воздух, а руки ее удлиняются.

Напряжение Виктора поубавилось, но вряд ли исчезло окончательно.

– Многие из них способны на такое. Вокальные трюки, фосфорные мази… И все-таки… я полагаю, мы верим в то, во что хотим верить… или в то, что внушает нам благоговейный страх, – сказал он и отвел глаза. – И некоторые из нас вынуждены выяснять это, каким бы опасностям они ни подвергались. Другие предпочитают извечную неопределенность… они не в силах вынести потерю последней надежды. – Наррэуэй резко выпрямился в кресле. – Нельзя недооценивать Войси, Питт. Он не позволит жажде мщения встать на пути его амбиций. В данный момент вы для него неважны. Но он никогда не забудет, что именно вы переиграли его в Уайтчепеле. Не забудет – и наверняка не простит. Он будет выжидать время и дождется, когда вы будете беззащитны. Он не станет торопиться, но однажды нанесет удар. Я буду следить за вашей спиной, пока смогу, но и я порой допускаю ошибки.

– Мы столкнулись с ним… в палате общин, три дня назад, – сказал Питт, невольно испытав внутреннюю дрожь. – И я понял, что он ничего не забыл. Но если я позволю себе испугаться, то можно будет считать, что он уже выиграл. Моя семья уехала из Лондона, но я пока ничем не могу помешать ему. Признаюсь, если б я думал, что есть какой-то спасительный выход, я рискнул бы воспользоваться им… но пока ничего нет.

– Вы более реалистичны, чем я думал. – В тоне Наррэуэя проскользнуло скупое уважение. – Я негодовал на Корнуоллиса за то, что он навязал мне вас. Взял вас, чтобы оказать ему услугу, но, возможно, это не так уже плохо.

– А почему вы сочли себя обязанным оказать ему услугу? – Эти слова вырвались у Томаса прежде, чем он успел подумать.

– Не ваше дело, Питт! – резко бросил его шеф. – Ступайте и выясните, с каким дьяволом связалась эта особа… и найдите доказательства!

– Слушаюсь, сэр.

И лишь вновь оказавшись на грохочущей колесами и залитой вечерним солнцем улице, Томас опомнился и спросил себя, кого именно имел в виду Наррэуэй – Роуз Серраколд или Мод Ламонт.


Глава шестая

Открыв газету на следующий день после убийства на Саутгемптон-роу, Эмили в первую очередь поинтересовалась политическими новостями. В глаза ей бросилась отличная фотография мистера Гладстона, но на этот раз ее больше волновали лондонские избиратели. До начала голосования оставалось меньше недели, и миссис Рэдли испытывала острое волнение, более сильное, чем на предыдущих выборах, поскольку теперь уже познакомилась с возможностями государственной службы и ее честолюбивые планы на Джека соответственно возросли. Он доказал свои способности и – что, вероятно, было даже важнее – преданность делу. На этот раз его могли вознаградить более высокой должностью, а также, к общей выгоде, большей властью.

Вчера Джек произнес замечательную речь. Толпа восприняла ее просто восторженно. Эмили пролистала газету, выискивая одобрительные отзывы на нее, но вместо этого наткнулась на имя Обри Серраколда, сопровождавшееся статьей, которая начиналась вполне благодушно. Лишь прочитав половину, женщина осознала скрытый между строк сарказм и завуалированные намеки на легкомыслие его взглядов, которые, несмотря на благие намерения, были, по мнению автора, порождены невежеством играющего в политику богача, неописуемо снисходительного в своих амбициозных попытках изменить по собственному усмотрению жизнь других людей к лучшему.

Эмили пришла в ярость. Она пристально посмотрела на мирно завтракавшего Джека и спросила, ткнув в статью пальцем:

– Ты видел это?

– Нет. – Ее муж протянул руку, и миссис Рэдли вручила ему газету, собрав рассыпавшиеся листы. Она наблюдала, как по мере чтения сходятся его брови и как на лбу у него углубляется вертикальная морщинка.

– Это повредит ему? – спросила дама, увидев, что ее супруг дочитал статью. – Не сомневаюсь, что он будет обижен, но я имею в виду его шансы быть избранным, – быстро добавила она.

Огонек изумления, на миг вспыхнувший в глазах Рэдли, сменился мягким светом понимания.

– Ты хочешь, чтобы он выиграл, не так ли? Ради Роуз…

Эмили не представляла, что ее мысли настолько очевидны. Это было нехарактерно для нее. Обычно она показывала только то, что хотела, в отличие от Шарлотты, мысли которой мог прочитать практически любой. Однако иногда было очень утомительно держать все в себе.

– Да, верно, – признала женщина. – Мне казалось, что его положение более или менее надежно. Ведь это место давно отдается либералам. Почему сейчас что-то должно измениться?

– Эмили, не стоит придавать особого значения какой-то газетной статье. Если вы осмеливаетесь сказать что-то новое, то всегда найдутся те, кто не согласится с вами.

– Но ты не согласен с ним, – с полной серьезностью произнесла миссис Рэдли. – Джек, в любом случае не мог бы ты как-то защитить его? Он, конечно, ратует за реформы, но его пытаются представить сторонником гораздо более крайних мер. К тебе люди прислушаются. – Тут Эмили увидела, как тень сомнения омрачила его лицо. – В чем дело? – спросила она. – Ты перестал верить в него? Что же происходит? Неужели, чтобы угодить нашим политикам, надо быть бесцветной серой личностью?

Лицо Джека повеселело, но лишь на мгновение.

– Не серой, но лучше приглушенных тонов. Эмили, не принимай все как должное. Нельзя быть уверенным даже в том, что меня ждет победа на выборах. В нынешней игре слишком много спорных вопросов, которые могут изменить настроение избирателей. Гладстон, как обычно, больше печется о Гомруле, но я полагаю, что решающим будет вопрос сокращения рабочего дня.

– Однако консерваторы его не одобряют! – возразила миссис Рэдли. – Поэтому у них меньше преимуществ, чем у нас. Ты же можешь объяснить это людям!

– Я уже объяснил. Но консервативное неодобрение Гомруля звучит разумно, по крайней мере, для рабочих в Лондоне, где наши доки и склады обслуживают целый мир. – Политик напряженно взглянул на жену. – Я слышал разглагольствования Войси – люди слушали его разинув рты. Он становится весьма популярным. Сама королева возвела его в рыцари за храбрость и преданность Короне. Никто толком не знает, что он сделал, но, очевидно, Войси спас трон от крайне серьезной угрозы. Он завоевывает публику практически еще до того, как открывает рот.

– Мне казалось, что королева не пользовалась особой популярностью, – неуверенно произнесла Эмили, припомнив некоторые из скверных замечаний, которые она слышала как в светском обществе, так и среди самых простых людей.

Королева Виктория слишком давно отказалась от общественной жизни, продолжая пребывать в трауре по Альберту, хотя с его смерти миновало уже тридцать лет. Бо́льшую часть времени она проводила в ее любимом Осборне, на острове Уайт или в Балморале, своей резиденции в горной Шотландии. Народ почти никогда не видел ее. Давно не устраивалось никаких официальных церемоний, никаких роскошных волнующих и знаменосных празднеств, никакого ощущения единства, которое могла бы обеспечить только она.

– Мы по-прежнему не хотим, чтобы ее лишили трона, – заметил Джек. – Очевидно, наше упрямство сказывается как в общем, так и в личном плане. – Он сложил газету и, вставая, бросил ее на стол. – Но, разумеется, я поддержу Серраколда. – Наклонившись, Рэдли коснулся губами озабоченно нахмуренного лба жены. – Не знаю, когда вернусь. Вероятно, к ужину.

Проводив его взглядом до двери, Эмили налила себе очередную чашку чая и вновь развернула газету. И именно тогда увидела сообщение о смерти Мод Ламонт, наступившей, как утверждала полиция, в результате намеренного убийства. После упоминания участка на Боу-стрит сообщалось также, что, очевидно, расследование поручено инспектору Телману. Сам он не делал никаких заявлений, но предположений хватало с избытком. Богатое воображение журналистов заменяло неведение. Каких клиентов принимала убитая? Кто приходил к ней в тот вечер? Кого ей якобы удалось вызвать из прошлого и из-за каких открывшихся тайн ее убили? Чьи секреты настолько отвратительны, что ради их сокрытия можно было пойти на убийство? Намек на скандально жестокое насилие звучал весьма внушительно.

Сама не понимая зачем, миссис Рэдли перечитала сообщение второй раз, хотя каждое его слово уже отпечаталось в ее памяти, как и осознание всех ужасных последствий. А еще Эмили отчетливо помнила, как Роуз Серраколд говорила, что общалась с Мод Ламонт. Их обрывочный разговор о спиритизме быстро связался во вполне складную историю. Миссис Рэдли испытала тревогу за приятельницу, вспомнив исходящее от нее ощущение уязвимости и страха, которые угрожали усугубить опасность их с Обри положения, а возможно, даже и положения Джека. Эмили поняла, что пришла пора предпринять какие-то спасительные действия.

Она благоразумно поднялась наверх в детскую, чтобы провести утро со своей маленькой дочкой, Эвангелиной, где ее встретило множество самых разнообразных вопросов. Любимым словом малышки стало «почему».

– Где Эдвард? – Девочка сидела на полу, и ее личико забавно выражало огорчение. – Почему его нет дома?

– Он уехал на каникулы с Дэниелом и Джемаймой, – ответила Эмили, предлагая Эви ее любимую куклу.

– Почему?

– Потому что мы обещали ему.

– Почему? – В округлившихся глазках ребенка не отразилось никакого сомнения.

– Они с Дэниелом стали большими друзьями.

Вспомнив об этом теперь, миссис Рэдли с тревогой спросила себя, что могло помешать Томасу отправиться отдыхать с женой и детьми, а вслед за этим почти сразу подумала о том, почему его восстановление в должности на Боу-стрит так необъяснимо отменили. И Шарлотта почему-то вдруг с непонятной неохотой приехала за Эдвардом, хотя раньше с удовольствием планировала совместный отдых мальчиков. Она лишь вяло заметила, что Томаса с ними не будет, и намекнула на возможные неприятности, но не стала ничего уточнять.

– И мы большие друзья, – заявила Эви, по-своему понимая ответ матери.

– Конечно, прелесть моя. И мы с тобой большие друзья, – заверила ее Эмили. – Хочешь, мы порисуем? Я нарисую что-нибудь на этой половинке листа, а ты можешь рядом нарисовать домик.

Она переживала за Шарлотту. Ей будет трудно свыкнуться с мыслью о том, что Питт лишился высокой должности в полиции. Это, конечно, не значило, что такой должностью можно было гордиться, но все же она заслуживала некоторого уважения. А теперь Томас занимался расследованием, о котором его жена едва посмела упомянуть, и его новые дела вообще не следовало обсуждать. Разумеется, вставала еще и денежная проблема, решение которой пока терялось в тумане неопределенности.

Больше всего миссис Рэдли сейчас огорчало сознание того, что ей не с кем поделиться своими тревожными мыслями. В прошлом она помогала сестре, если та привлекала ее к расследованиям Питта, наиболее интересным и драматическим, связанным с людьми из высшего светского общества. Они с Шарлоттой имели доступ в великосветские гостиные и салоны, которого никогда не имел Томас. Сестры практически сами разобрались в нескольких особенно странных и ужасных убийствах. Последнее время это случалось все реже, и Эмили начала осознавать, что ей не хватает не только общения с Шарлоттой, насыщенного сложными и волнующими последствиями, но и приобщения к увлекательной детективной жизни, полной победами и отчаянием, опасностями, судебными процессами, вопросами вины и невиновности. Все это побуждало ее к более глубоким размышлениям, в отличие от преимущественно мирных политических проблем, обычно затрагивавших общие дела, принципы и законы, а не личные жизни мужчин и женщин с их плотскими интересами и мечтами, с их реальными радостями и горестями.

Если б она опять сумела как-то помочь Шарлотте и Томасу, то окунулась бы в насущные и неотложные проблемы настоящей жизни. Они побудили бы ее подвергнуть собственные убеждения серьезному испытанию, недостижимому при обычных досужих размышлениях. Такая жизнь вызывала чувство опасности, что как раз и привлекало Эмили. Ее сестра отдыхала где-то в Дартмуре, и миссис Рэдли даже не знала точного адреса, а Томас, как обычно, был скрытен и почти неуловим. Однако она могла сама пойти и повидать Роуз Серраколд и выяснить как можно больше о ее общении с медиумами и, возможно, о ее причастности к смерти Мод Ламонт.

Готовясь к выезду, Эмили выбрала платье, сшитое по последней парижской моде. Бледно-розовый наряд с широкими диагональными лавандовыми полосами на юбке украшала белая гофрированная вставка на лифе, доходящая до узкой горловины. Миссис Рэдли еще не привыкла к новым для нее приглушенным мягким оттенкам, но они выгодно подчеркивали ее достоинства.

Она нанесла все обязательные визиты женам важных персон, с которыми следовало поддерживать постоянные, тесные связи. Середину дня Эмили провела в их гостиных за разговорами о погоде и банальных новостях, обмениваясь комплиментами и ведя легкомысленную пустую болтовню, утешаясь тем, что в данном случае важны не слова, а общее впечатление ее присутствия.

Покончив с деловыми визитами, она позволила себе вернуться к вопросам, которые подсознательно беспокоили ее с самого утра, и наконец велела кучеру ехать к дому Серраколда. Открывший двери лакей проводил ее в залитую солнечным светом оранжерею, насыщенную влажными испарениями, поднимавшимися от мокрых растений, от земли и от журчащей воды. Роуз сидела в одиночестве, созерцая лилии, расцветившие гладь пруда. Она тоже принарядилась в платье для визитов эффектного оливково-зеленого цвета с белыми кружевами и благодаря своей исключительной стройности и светлым волосам сама напоминала в нем экзотический водный цветок.

Но при ближайшем рассмотрении, увидев встревоженный взгляд подруги, Эмили заметила ее странное напряжение, из-за которого она так растянула шелковую ткань платья, что оно лишилось привычного для нее вида экстравагантной элегантности.

– Эмили, как я рада вас видеть! – воскликнула миссис Серраколд с облегчением, озарившим ее лицо. – Клянусь, я не велела принимать никого, кроме вас! – Она явно вдруг пришла в крайнее замешательство. – Кошмар какой-то, убили Мод Ламонт! Полагаю, вы уже знаете об этом из газет. И это случилось два дня назад… в тот вечер, когда я была там! То есть я приходила к ней на сеанс тем вечером… Эмили, сегодня днем ко мне приходили полицейские. Не представляю, что мне сказать Обри. Что я могу сказать?

Миссис Рэдли поняла, что пора переходить к практической стороне дела, отбросив изъявления доброго сочувствия. Если она собиралась выяснить нечто ценное, то нельзя было позволить Роуз самой вести этот разговор. И Эмили сразу перешла к самому существенному:

– Неужели Обри не знал, что вы ходили на спиритические сеансы?

Миссис Серраколд удрученно качнула головой, и ее золотистые волосы блеснули на солнце.

– Почему же вы не сказали ему?

– Он не одобрил бы моей затеи! – мгновенно откликнулась Роуз. – Обри не верит в общение с духами.

Эмили немного подумала. Подруга явно чего-то недоговаривала, скрывала какой-то секрет. Не зная, с чем он связан, она не сомневалась, однако, что именно он вынудил Роуз обратиться к медиуму.

– Он мог счесть мое намерение несколько неуместным, – продолжала подыскивать объяснения хозяйка дома, потупив глаза, хотя на губах ее блуждала еле заметная улыбка.

– Но вы решили обратиться к ней, несмотря ни на что, – заметила миссис Рэдли. – Причем сейчас, перед самыми выборами. Значит, у вас имелась для этого обращения исключительно весомая причина, перевесившая возможное неодобрение Обри и все губительные последствия, реальные или воображаемые, для его возможного избрания. Или вы совершенно не сомневались, что он в любом случае победит на выборах? – Она старалась говорить сочувственным тоном, скрывая раздражение, вызванное столь наивной самонадеянностью.

Брови Роуз вдруг резко поднялись. Она хотела ответить, но слова замерли у нее на устах.

– Полагаю, да, – промямлила она и внезапно пылко добавила: – Неужели… неужели вы думаете, что это может иметь какое-то значение? Я же не убивала ее! Видит Бог… я по-прежнему нуждаюсь в ее помощи!

Эмили понимала, что вторгается в запретные личные сферы, но сейчас было не до приличий.

– Роуз, почему вы так нуждались в ней? – спросила она. – Что она могла сообщить столь важного и срочного, учитывая теперешнюю ситуацию?

– Она связывала меня с иным миром, разумеется! – раздраженно воскликнула миссис Серраколд. – А теперь мне придется искать нового медиума и начинать все сначала! А времени осталось совсем мало… – Внезапно она прикусила язык, осознав, что и так сказала слишком много.

– Времени? – подхватила ее приятельница. – До выборов? Это как-то связано с выборами?

Неожиданно ее мысли заполнили вопросы о том, почему Томас остался в Лондоне.

Роуз теперь выглядела отстраненной.

– Осталось мало времени до того, как Обри выиграет выборы и станет членом парламента, – ответила она. – Тогда у меня будет гораздо меньше возможностей на личную жизнь.

Она по-прежнему лгала либо говорила не всю правду, но Эмили не могла уличить ее. В чем же может быть дело? В политической или личной тайне? И как это выяснить?

– А что вы рассказали заходившему полицейскому? – порывисто спросила миссис Рэдли.

– Разумеется, я рассказала о двух других клиентах, которые участвовали в том сеансе. – Роуз встала и подошла к кованому железному столику, где стояла ваза с пионами и дельфиниумом. Некоторое время она рассеянно теребила стебли и переставляла цветы, ничем, впрочем, не улучшив вид букета. – Кажется, тот тип с Боу-стрит думает, что это сделал один из них. – Она вздрогнула и попыталась скрыть свой страх, небрежно пожав плечами. – На мой взгляд, он совсем не похож на полицейского. На редкость спокойный и вежливый, но почему-то он привел меня в замешательство. Хотелось бы думать, что он больше не придет, но подозреваю, что мне еще придется лицезреть его. Если, конечно, они быстро не обнаружат виновного. Наверняка им окажется тот скептик. Это не мог быть военный, так стремившийся побеседовать с духом своего сына. Он, как и я, возлагал на эти сеансы большие надежды.

Эмили задумалась. Она понятия не имела, о чем говорит Роуз, но сейчас не собиралась признаваться в неведении.

– А если военный выяснил что-то неприятное для него? – мягко спросила она. – Что тогда?

Вытащив дельфиниум из вазы, хозяйка дома замерла, забыв опустить цветок обратно в воду. Ее лицо страдальчески скривилось, а глаза омрачились печалью.

– Тогда он мог сильно расстроиться, – охрипшим от волнения голосом ответила она. – Мог уйти в отчаянии… и… и наверное, постараться успокоиться. Ну, не знаю как… Как поступают люди, если… если слышат что-то невыносимое?

– Некоторые способны на месть, – заметила миссис Рэдли, наблюдая за напряженной позой Роуз, неловко застывшей вполоборота к ней, отчего шелк ее платья покрылся мелкими складками. – Если не ради самой мести, то, по крайней мере, ради того, чтобы никто больше не узнал этой кошмарной новости.

Несмотря на жалость, которую она испытывала, видя вполне реальное страдание Роуз, ее воображение разыгралось. Кто же были те мужчины? Какая причина могла побудить их убить медиума? И с какой тайной столкнулась Роуз?

– Именно это и предположил тот полицейский, – заметила миссис Серраколд после короткой заминки.

Эмили знала, что после ухода Питта с Боу-стрит его помощник получил повышение.

– Телман? – уточнила она.

– Нет… Он представился как Томас Питт, – ответила ее подруга.

Эмили тихо вздохнула. Ну вот, наконец смутная тревога обрела скверную и пугающую определенность! Больше не осталось сомнений в том, что убийство этого медиума имело политическую подоплеку, иначе Питта не привлекли бы к его расследованию. Неужели в Специальной службе не могли предвидеть такое несчастье? Или как раз предвидели? Шарлотта сообщила сестре лишь о том, что ее мужу дали новое задание, но миссис Рэдли хорошо разбиралась в нынешних общественных проблемах и понимала, что Спецслужба занимается только делами, связанными с насилием, анархией и угрозами правительству и трону и, как следствие, с угрозой мирной жизни страны.

Роуз по-прежнему стояла спиной к Эмили и не могла видеть ее реакции. Так что теперь ее гостья разрывалась между верностью подруге и собственной семье. Она просила Джека поддержать Обри Серраколда, но ее мужу явно не хотелось оказывать ему поддержку, хотя он и не признался в этом, и теперь миссис Рэдли поняла его правоту. Она считала само собой разумеющимся, что Джек вновь будет членом парламента со всеми вытекающими из этого возможностями и выгодами. Видимо, ее суждение было слишком поверхностным. Существовали силы, которые она недооценила, иначе Питта не стали бы отзывать из отпуска из-за какого-то несчастного преступления, порожденного страстью или жульничеством на Саутгемптон-роу.

В голове у нее созрела одна очевидная мысль. Если Роуз невольно рассказала медиуму о каком-то неприятном случае из своей прошлой жизни, о каком-то опрометчивом шаге или глупом поступке, который сейчас мог выглядеть скверно, то возможности для политического шантажа так и бросались в глаза. А в таких условиях любая шантажистка с легкостью предоставляла повод для убийства.

Эмили с новым осознанием пригляделась к Роуз, к ее искаженной, экстравагантной элегантности и отметила бушевавшие в подруге страсти, почти не скрываемые тонкой вуалью утонченного спокойствия. Миссис Серраколд делала вид, что у нее лично все в порядке, но что-то явно терзало ее – какая-то свежая рана, какая-то пока непонятная уязвимость.

– Зачем вы обратились к Мод Ламонт? – резко спросила миссис Рэдли. – Вам все равно придется рассказать об этом Питту. Он будет копаться в вашем прошлом, пока не выяснит все досконально, и в процессе этого может обнаружить множество других деталей, которые вы, возможно, особенно предпочли бы держать в секрете.

Брови Роуз изумленно изогнулись.

– Правда? Вы говорите так, словно знакомы с ним. Разве он уже копался в вашем прошлом? – насмешливо, отвлекая от себя внимание, произнесла она, придав при этом голосу вызывающую остроту, способную побудить Эмили к ответу. По крайней мере, ей очень этого хотелось.

– Он не тратит время на такие пустяки, и вряд ли это вообще могло ему понадобиться, – с улыбкой ответила миссис Рэдли. – Он приходится мне зятем. И уже располагает обо мне всеми интересующими его сведениями.

Она испытала момент удовольствия, заметив потрясенное сомнение на лице подруги, отразившее попытку понять, не разыгрывает ли ее Эмили, и сменившую сомнение волну гнева, когда она осознала правдивость сказанного.

– Неужели тот шокирующий полицейский действительно какой-то ваш родственник? – раздраженно произнесла Роуз. – По-моему, в данных обстоятельствах вы могли бы предупредить меня! – воскликнула она, но тут же легким взмахом руки отказалась от своих слов. – Хотя, полагаю, имея в родне полицейского, я тоже не спешила бы афишировать это… К счастью, у меня таковых нет! – воскликнула женщина намеренно оскорбительным тоном.

Эмили мгновенно вспыхнула от гнева. Она поднялась с кресла, уже собираясь ответить на оскорбление, когда дверь открылась и в оранжерею вошел Обри Серраколд. На его продолговатом светлокожем лице играло обычное добродушно-насмешливое выражение, а губы слегка изгибались, словно предвосхищали мгновенное появление улыбки, когда он сам вполне осознает, когда и кому ее уместно адресовать. Как всегда безукоризненно одетый, сегодня Обри облачился в черный сюртук и брюки в едва заметную полоску, и этот наряд дополнял идеально повязанный галстук. Его камердинер, вероятно, относился к галстучным узлам как к своеобразному искусству. Холодная отчужденность с вызывающей очевидностью проявлялась в напряженных позах обеих дам и в странной замкнутости их лиц, но хозяин дома, руководствуясь хорошими манерами, сделал вид, что ничего не заметил.

– Эмили, как приятно вас видеть! – произнес он с такой искренней радостью, что на мгновение могло показаться, будто он действительно не заметил взрывоопасной атмосферы.

Затем политик направился к гостье и, по пути проходя мимо Роуз, нежно коснулся ее руки.

– Вижу, вы стоите, – заметил он Эмили, – и надеюсь, это означает, что вы только что пришли, а не то, что вы собрались покинуть нас? Я чувствую себя слегка подавленным, потрепанным жизнью, точно перезрелый персик к десерту, на который с сомнением поглядывало слишком много людей, в итоге отказавшись от него. – Серраколд печально улыбнулся. – Я понятия не имел, как чертовски утомительно бывает спорить с людьми, которые на самом деле ничего не хотят слышать и давно уже решили, что все ваши аргументы – сущая чепуха. Вы уже пили чай?

Обри огляделся, ища признаки подноса или другие свидетельства недавнего угощения.

– Возможно, для чая уже поздновато. Думаю, я предпочел бы взбодриться виски. – Мужчина взялся за шнурок колокольчика, чтобы вызвать дворецкого, и ироничный огонек, мелькнувший в его глазах, выдал понимание того, что своей оживленной болтовней он лишь стремится заполнить молчание. Тем не менее мужчина продолжил: – Джек предупреждал меня, что большинство людей имеют вполне сложившиеся взгляды, в основном полученные по наследству, так же как получили их по наследству их отцы и деды… либо, в редких случаях, прямо противоположные взглядам предков. И что любые дискуссии во многом подобны легкому ветру, играющему в кронах деревьев. Признаюсь, мне подумалось, что он излишне циничен. – Политик удрученно пожал плечами. – Передайте ему мои извинения, Эмили. Он оказался необычайно прозорливым.

Миссис Рэдли заставила себя улыбнуться в ответ. Она не разделяла многие политические взгляды Обри, но ни в коем случае не ставила их ему в вину, невольно относясь к нему самому с искренней симпатией. Общение с ним обычно бывало исключительно интересным и оживленным и крайне редко вызывало неприятный осадок.

– Просто он успел приобрести опыт, – ответила Эмили. – По его словам, люди голосуют, основываясь на чувствах, а не на доводах разума.

– На самом деле, очевидно, он подразумевал их чувство голода. – В глазах Обри на мгновение вспыхнули смешинки, но тут же потухли. – Как же мы вообще можем улучшить этот мир, если заботимся только о завтрашнем обеде? – Он взглянул на Роуз, но та хранила мрачное молчание, по-прежнему не глядя на свою гостью, словно вообще отказывалась замечать ее присутствие.

– Что ж, если на завтра у нас не будет обеда, то мы не доживем до вашего чудесного будущего, – парировала Эмили. – Так же, как и наши дети, – прибавила она более серьезно.

– Вы правы, – тихо произнес Серраколд.

Внезапно исчезло все его легкомыслие. Теперь они говорили о том, что глубоко волновало всех их. Только Роуз продолжала хранить напряженное молчание, терзаемая скрытым страхом.

– Более справедливые законы обеспечат и более здоровую пищу, Эмили! – с пылкой важностью заявил Обри. – Но люди жаждут зрелищ не меньше, чем хлеба. Им необходимо поверить в самих себя, в то, что они трудятся не просто ради куска хлеба с маслом, а на это способны немногие.

В душе миссис Рэдли хотелось бы согласиться с ним, но разум подсказывал ей, что в своих мечтаниях он слишком забегает вперед. Они выглядели дальновидными и даже прекрасными, однако и столь же неосуществимыми в данное время.

Эмили мельком глянула на Роуз, отметив смирение в ее глазах, обидчивый изгиб губ и пепельную бледность лица. Гостья наслаждалась ароматом лилий и влажным теплом, поднимавшимся от земли, ощущая жар солнца на каменных плитах пола, но в то же время она чувствовала и превалирующий над всем этим страх. Зная, как неистово ее подруга разделяла взгляды своего мужа, возможно, даже провоцируя их излишнюю смелость, миссис Рэдли задумалась о том, что же ей могло так отчаянно понадобиться узнать, если она собиралась искать другого медиума даже после того, что произошло с Мод Ламонт?

И что именно случилось с Мод Ламонт? Неужели она перестаралась с попытками политического шантажа, воспользовавшись знанием какой-то ужасно опасной тайны? Или пронюхала про какую-то семейную трагедию, любовную измену? А может, пробудила в ком-то жуткую ревность из-за украденного или направленного по ложному пути мужского внимания? Или она обещала передать какие-то указания из загробного мира, к примеру, о деньгах или наследстве, а потом изменила своему слову? Вариантов было множество. И они могли бы не иметь к Роуз никакого отношения, если б Томас занялся этим делом в обычном порядке, как полицейский с Боу-стрит, а не по специальному заданию Специальной службы!

Мог ли тот неизвестный клиент оказаться каким-то политиком или чьим-то любовником, мог ли он вынашивать честолюбивые планы? Или воспылал к самой Мод безумной страстью, а она ему отказала, и он, не стерпев унижения, вернулся и прикончил ее?

Наверняка Питт тоже подумал о таких версиях.

Эмили пристально посмотрела на Обри. На первый взгляд выражение его лица казалось крайне серьезным, но насмешливый огонек всегда таился в глубине его глаз, словно он осознавал безмерную комичность какой-то тайной ситуации и ощущал себя отчасти актером, не более и не менее важным, чем любой другой человек, вне зависимости от остроты собственных чувств. Вероятно, в основном именно поэтому миссис Рэдли относилась к нему с искренней симпатией.

Роуз по-прежнему не смотрела на Эмили. Она прислушивалась к словам мужа, но ее застывшая в напряжении спина выразительно показывала, что она не забыла о ссоре с подругой, хотя и скрывала ее, не желая объяснений с Обри.

Одарив ее спину легкой и милой светской улыбкой, Эмили высказала радость по поводу того, что ей удалось повидать обоих супругов. Она пожелала Обри успеха и вновь подтвердила, что готова поддержать его, так же как и Джек, хотя в последнем миссис Рэдли была менее уверена и, простившись, направилась к выходу. Роуз проводила ее до фойе. Она держалась любезно, оживив голос веселой благожелательностью, но глаза ее оставались холодными.

По дороге домой, сидя в карете, с трудом лавировавшей в море двуколок, кэбов, ландо и дюжине прочих видов колесного транспорта, Эмили размышляла, что именно ей следует сообщить Питту и стоит ли вообще что-то говорить ему. По крайней мере, миссис Серраколд ожидала от нее именно этого, потому так и рассердилась, словно уже чувствовала себя преданной. Это было несправедливо и незаслуженно.

Однако миссис Рэдли все же невольно решила, что надо передать Томасу все, что может быть полезно для него, в плане объяснения всего случившегося, причем ради блага самой же Роуз!

Впрочем, нет, не ради Роуз. Ради правды и ради Джека. Пока Эмили озадаченно размышляла о смерти этой особы-медиума, перед ее мысленным взором все время маячил Джек – она ощущала его присутствие так, словно он стоял рядом, почти зримо. Ей нравился Обри, и она желала ему выиграть выборы – не только ради той пользы, которую он мог принести своим избранием, но и особенно ради его собственного благополучия. Однако страх того, что его провальная предвыборная кампания может повредить и Джеку, побудил миссис Рэдли на поиски правды.

Ей никогда не приходило в голову, что ее муж мог проиграть. Она думала только о будущих возможностях, привилегиях и удовольствиях. Теперь же, пока ее карета, покачиваясь, катилась вперед, сопровождаемая прореза́вшими жаркий воздух грубыми окриками извозчиков, Эмили со страхом осознала, что в случае его проигрыша ее ждет горькая перемена судьбы, такая же досадная, как та, с которой сейчас пришлось столкнуться Шарлотте. Приглашения на приемы могли стать гораздо более редкими и менее интересными, а круг общения – безмерно более скучным. Как она вернется в то праздное общество после волнующих политических споров и безрассудной мечты о власти? А еще перед ней мог весьма существенно и остро встать вопрос о том, как ей удастся скрыть собственное унижение, осознавая, что она больше не способна сделать ничего достойного уважения?

Миссис Рэдли укрепилась в решении помочь Джеку добиться победы. Она прекрасно осознавала свои эгоистичные мотивы, но это не имело ни малейшего значения. Мотивы эти затрагивали эмоции не больше, чем солнечный свет – глубоководные морские течения. Она должна была сделать все возможное, чтобы помочь мужу.

И ей было просто необходимо с кем-то посоветоваться. Но ее сестра Шарлотта уехала в Дартмур, и даже неизвестно точно, куда именно, а их мать, Кэролайн, укатила в турне со своим вторым мужем Джошуа, который, будучи ведущим актером, играл сейчас в одной из пьес мистера Уайльда на гастролях в Ливерпуле.

Но даже если бы обе они не покинули Лондон, главным доверенным лицом Эмили могла быть только леди Веспасия Камминг-Гульд, двоюродная бабушка ее первого мужа, ставшая одной из ее самых ближайших подруг. Поэтому, подавшись вперед, миссис Рэдли приказала кучеру отвезти ее к дому Веспасии, несмотря на то что она не отправила к ней заранее свою визитку и даже не уведомила ее о предполагаемом визите, что было полнейшим нарушением правил этикета. Но, с другой стороны, леди Веспасия сама всегда пренебрегала этими правилами, если они мешали ей сделать то, что она считала нужным, так что она почти наверняка простит такую небрежность.

Эмили повезло: леди Камминг-Гульд оказалась дома и даже уже полчаса как простилась с последним визитером.

– Милочка, что за радость видеть тебя! – воскликнула Веспасия, и не подумав подняться с кресла, стоявшего возле окна залитой солнцем гостиной, выдержанной в палевых тонах. – Особенно в столь исключительно неурочное время, – добавила она, – поскольку ты не прикатила бы ко мне, если б у тебя не появилось нечто ужасно интересное или неотложное. Скорее же присаживайся и рассказывай, в чем дело! – Она указала на стоящее напротив нее кресло и окинула оценивающим взглядом наряд гостьи.

Волосы тетушки уже посеребрило время, хотя спина ее оставалась прямой, и у всех по-прежнему вызывали восхищение ее изумительные глаза и аристократические черты лица, благодаря которым в свое время она и слыла первой красавицей. Веспасия никогда не следовала моде, но неизменно определяла ее.

– На редкость милый наряд, – одобрила она. – Ты наносила визит, желая произвести впечатление… подозреваю, на даму, которая с особой трепетностью относится к выбору туалетов.

Эмили улыбнулась с радостным облегчением, почувствовав себя в компании человека, к которому она относилась с безоговорочной любовью.

– Все верно, – признала она, – такова Роуз Серраколд. Вы знакомы с ней?

Пути Веспасии и Роуз вполне могли не пересекаться, поскольку их разделяли представители знати двух поколений, а также бездна социального статуса и весьма солидного благосостояния, хотя Обри и считался более чем обеспеченным в материальном плане. Миссис Рэдли не представляла, одобрит ли ее пожилая родственница политические взгляды Роуз. В некоторых сферах жизни сама Веспасия придерживалась крайних взглядов и с отвагой тигрицы боролась за те преобразования, которые считала необходимыми. Но она также оставалась реалисткой и подходила к жизненным проблемам на редкость практично. Скажем, могла с легкостью заметить, что социалистические идеалы порой основаны на неблаговидных склонностях человеческой натуры.

– И почему же визит к миссис Серраколд привел тебя ко мне, а не домой, чтобы переодеться к обеду? – спросила леди Камминг-Гульд. – Не доводится ли ей родней Обри Серраколд, кандидат в парламент от Южного Ламбета? Если верить газетам, он отстаивает довольно глупые идеалы…

– Да, она его жена, – ответила миссис Рэдли.

– Эмили, я же не записывалась в дантисты, чтобы вытаскивать из тебя сведения клещами, как зубы!

– Простите, – покаянно произнесла гостья. – Сейчас, когда я попыталась облечь встревожившие меня проблемы в слова, я вдруг осознала, насколько они абсурдны.

– В жизни полно абсурдных проблем, – ободрила ее старая леди. – И это не означает, что они не существенны. Твоя проблема как-то связана с Томасом? – поинтересовалась она откровенно озабоченным тоном, и глаза ее помрачнели.

– И да, и нет, – спокойно ответила Эмили.

И вдруг у нее возникло новое, уже совсем не абсурдное ощущение опасности. Если уж Веспасия испугалась за Питта, то дело действительно серьезно!

– Томас и Шарлотта собирались отдохнуть в Дартмуре, но Томаса отозвали из отпуска и…

– Кто? – сразу прервала ее старая леди.

Эмили подавила волнение. С мучительным замешательством она осознала, что Томас не сообщил Веспасии о своем повторном увольнении с Боу-стрит. Но придется просветить ее. Отмалчиваясь, гостья лишь оттягивала неизбежное.

– Специальная служба, – произнесла она вдруг охрипшим, обостренным страхом голосом и заметила, как удивление хозяйки дома быстро сменилось осознанием суровой реальности. – Его опять уволили с Боу-стрит, – продолжила миссис Рэдли. – Шарлотта сообщила мне, когда приехала за Эдвардом, чтобы взять его с ними в Дартмур. Питта отправили обратно в Спецслужбу, а там ему отменили отпуск.

Веспасия едва заметно кивнула:

– Понятно, ведь Чарльз Войси баллотируется в парламент. А он возглавляет «Узкий круг».

Она сочла излишним дальнейшие рассуждения, заметив на лице Эмили полное понимание этой чудовищной проблемы.

– О боже! – невольно воскликнула миссис Рэдли. – Вы уверены?

– Да, дорогуша, совершенно уверена.

– И… Томасу известно об этом!

– Скорее всего. Наверное, поэтому Виктор Наррэуэй и отменил ему отпуск. И наверняка приказал сделать все возможное, чтобы помешать проискам Войси, хотя я сомневаюсь, что это в его силах. До сих пор планы Войси удалось нарушить только один раз.

– И кто же их нарушил? – В душе Эмили зародилась надежда, и сердце ее учащенно забилось.

– Один мой друг, – с улыбкой ответила пожилая дама, – Марио Корена, но это стоило ему жизни. И мы с Томасом не смогли толком помочь ему. Теперь Войси уже ничем не сможет повредить Марио, но он не забудет, что еще не рассчитался с Томасом и, возможно, также со мной[21]. На мой взгляд, дорогуша, ты поступишь благоразумно, если не будешь писать Шарлотте в Дартмур.

– Неужели положение действительно настолько опасно, что… – Во рту у миссис Рэдли вдруг пересохло, а губы ее странно онемели.

– Нет, до тех пор, пока ему неизвестно, где она живет.

– Но она же не сможет вечно оставаться в Дартмуре!

– Конечно, нет, – согласилась Веспасия. – Но ко времени ее возвращения выборы закончатся, и, возможно, мы сумеем найти способ связать Войси по рукам и ногам.

– Он ведь не пройдет в парламент? Южный Ламбет давно и надежно поддерживает либералов, – сказала Эмили. – Чего ради Войси претендует на их место, а не выступает от консерваторов? Бессмыслица какая-то!

– Ты заблуждаешься, деточка, – с полнейшей невозмутимостью заметила леди Камминг-Гульд. – Просто нам пока непонятен его план. Войси всегда поступает исключительно разумно. Не знаю, как он намерен устранить с пути кандидата от либералов, но, полагаю, ему удастся победить его.

Миссис Рэдли похолодела, несмотря на то что солнце заливало своим теплом эту тихую гостиную.

– Я как раз поддерживаю дружеские отношения с этим либеральным кандидатом, – рассказала она. – И пришла к вам из-за его жены. Она участвовала в последнем спиритическом сеансе медиума Мод Ламонт, которую убили на Саутгемптон-роу. Роуз как раз приходила к ней в тот злосчастный вечер. Томас расследует это дело, и, по-моему, мне удалось узнать кое-что важное.

– Тогда ты должна рассказать ему, – уверенно, без тени сомнения, заявила Веспасия.

– Но мы с Роуз дружим, и она доверилась мне. Если я предам подругу, то не смогу простить себе.

На этот раз пожилая леди не торопилась с ответом. Ее собеседница ждала.

– Если тебе приходится выбирать между друзьями, – наконец сказала Веспасия, – а таковыми являются и Роуз, и Томас, то выбирать тут нечего – нужно просто поступить по совести. Нельзя подходить к людям с разными мерками, когда речь идет о нравственных побуждениях, основанных на понятиях долга и преданности. Они не зависят от близости к тебе твоих друзей, от их невинности или уязвимости или даже от степени их доверия к вам. В данном случае надо поступать так, как подсказывает тебе совесть. Поступать в соответствии с твоими собственными честными побуждениями.

Осмыслив сказанное, Эмили однозначно поняла намек тетушки на то, что ей следует рассказать Томасу обо всех откровениях Роуз.

– Да, – согласилась она, – вероятно, я и сама так думала, но мне просто трудно свыкнуться с мыслью о необходимости такого поступка.

– Тебе кажется, что Роуз могла убить ту женщину?

– Не знаю. Полагаю, что могла.

Несколько минут дамы просидели в полной тишине и в итоге перешли к обсуждению других тем: предвыборных кампаний Джека, мистера Гладстона и лорда Солсбери, а также уникального явления Кейра Гарди и возможности того, что однажды он может действительно успешно пройти в парламент. Потом Эмили еще раз поблагодарила Веспасию и удалилась, запечатлев на ее щеке легкий поцелуй и пожелав на прощание всего наилучшего.

Вернувшись домой, миссис Рэдли поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться к ужину, хотя она и не собиралась никуда выезжать. Эмили отдыхала в своем будуаре, когда пришел Джек. Он выглядел усталым, и штанины его брюк покрылись пыльным налетом, словно ему пришлось долго бродить по улицам.

С необычной поспешностью Эмили поднялась ему навстречу, словно ей не терпелось услышать какие-то важные новости, хотя она и не ожидала ничего, кроме мелких подробностей кампании, большинство из которых могла узнать из ежедневных газет, если б сочла их достойными внимания.

– Какие успехи? – спросила она, испытующе заглянув в большие серые глаза мужа, опушенные неизменно восхищавшими ее длинными ресницами. В них отразилась радость встречи. Миссис Рэдли давно поняла, что Джек относится к ней с сердечной теплотой, и удивлялась тому, как трепетно до сих пор сама ждет этих проявлений любви. Но за блеском спокойной радости она разглядела во взгляде супруга затаившуюся тревогу.

– Что случилось? – быстро спросила Эмили.

Рэдли помедлил с ответом и заговорил с явной неохотой. Слова застревали у него в горле, хотя обычно он с легкостью делился новостями, и его жену испугало уже само его молчание.

– Обри? – прошептала она, вспомнив о предупреждениях Веспасии. – Он может проиграть, верно? И вы сильно встревожены?

Джек улыбнулся, чтобы успокоить Эмили.

– Мне лично он нравится, – честно сказал он, опускаясь в кресло напротив жены и вытягивая уставшие ноги. – И на мой взгляд, если б он немного более реально отнесся к проблемам нашего общества, то стал бы прекрасным членом парламента. В любом случае несколько мечтателей нам не помешают. – Мужчина слегка пожал плечами. – Это уравновесит наших приземленных честолюбцев, которые стремятся к должности только ради собственных выгод.

Миссис Рэдли поняла, что он умалчивает о подлинном ущербе, который может вызвать проигрыш Обри. Именно Джек подтолкнул его к политике и даже во многом помог ему с выдвижением в кандидаты, да и позже не раз оказывал Серраколду поддержку. Он делал все, как обычно, с легкой небрежностью, невольно продолжая поддерживать имидж человека, который легко относится к жизни, работает лишь иногда ради удовольствия, а больше всего ценит собственные удобства, популярность, добрый стол и вкусные вина, сохраняя обаяние и обходительность. По молодости Рэдли всегда ценил красоту и флиртовал с такой же естественностью, с какой дышал. Женитьба на женщине, которая никогда не свернула бы на кривую дорожку и всегда докапывалась до того, что именно ее не устраивало, стала самым трудным решением в его жизни, и со временем он осознал также, что не мог бы поступить лучше.

Эмили, будучи крайне осмотрительной, никогда не говорила ему, что она очень мудро видит только то, что считает благоразумным видеть. Таким принципом она руководствовалась, живя со своим первым мужем, Джорджем Эшвордом. Но когда Эмили подумала, что он изменил ей – не просто физически, но воспылав новой любовью, – это ранило ее более глубоко, чем можно было ожидать при всей ее искушенности. И она не имела намерения позволять Джеку думать, что он может поступить так же. Эмили разглядела в нем внутренние силы и всепоглощающую целеустремленность, которые вели по жизни и Питта. Именно страх того, что он может не оправдать собственных надежд, побуждал Рэдли вести дела с показной небрежностью, и теперь его жена с пугающей болью поняла, что готова сделать все возможное, чтобы уберечь его от неудачи.

– В тот вечер, когда убили ту женщину-медиума, Роуз была у нее в доме, – сдержанно сообщила она. – Томас уже допрашивал ее. Она обезумела от страха, Джек!

Лицо политика помрачнело, и на этот раз ему не удалось скрыть нервного напряжения. Он резко выпрямился в кресле, потеряв остатки внешнего спокойствия.

– Томас? При чем тут Томас? Он же больше не служит на Боу-стрит!

Миссис Рэдли ждала не такого отклика, хотя и опасалась, что может его услышать. Однако прочие вопросы и критические замечания по поводу легкомыслия или эгоизма Джека сейчас могли и подождать.

– Эмили! – Голос Рэдли прозвучал резко от опасения того, что супруга знала и пока утаивала от него нечто более важное.

– Я не знаю, – заявила она, смело встретив его взгляд. – Шарлотта ничего не сообщила мне. Полагаю, что преступление связано с политикой, иначе Томаса не привлекли бы к нему.

Джек прижал ладони к щекам и, задумчиво прищурившись, пробежал пальцами по волосам. Эмили ждала его отклика, чувствуя, как от тревоги у нее сжимается горло. Роуз что-то скрывала. Могло ли это повредить Обри, а через него и Джеку? Она пристально посмотрела на мужа, боясь задавать вопросы.

Рэдли побледнел. Теперь он выглядел еще более усталым. Казалось, в одно мгновение он пережил пору цветущей молодости, и его жена вдруг увидела, как он будет выглядеть через десять или даже через двадцать лет.

Затем Джек встал с кресла и, отвернувшись от нее, сделал пару шагов в сторону окна.

– Сегодня Дэвенпорт посоветовал мне держаться немного подальше от Обри ради моей собственной пользы, – еле слышно произнес он.

Эмили показалось, что тишина в комнате стала гнетущей. Вечернее солнце за окном уже позолотило кроны деревьев.

– И что ты ему ответил? – спросила женщина.

Она осознала, что ей не понравился бы любой ответ. Если б ее муж отказался последовать этому совету, то его имя продолжали бы связывать с Обри Серраколдом и, разумеется, с Роуз. А если Обри будет продолжать высказывать те же самые крайние взгляды, если он будет все больше показывать свой идеалистический, наивный подход, то оппонент извлечет из этого выгоду, выставив его глупым экстремистом, в лучшем случае бесполезным, а в худшем – опасным для общества. Тогда и Джека могут счесть точно таким же, погубив за компанию и его и приписав ему те идеи и принципы, которых он никогда не придерживался и которые полностью отвергал. Благодаря этой поддержке о нем будут судить как о таком же экстремисте, как Обри, что станет для него столь же фатальным.

И если Роуз каким-то образом причастна к смерти медиума, это тоже может повредить Обри и Джеку вне зависимости от того, на чьей стороне правота. Люди запомнят только то, что она причастна к преступлению.

Однако если Джек согласился с советом Дэвенпорта и уже отступился, чтобы обезопасить себя, оставив Серраколда бороться в одиночку, то как сама она, Эмили, отнесется к этому? Не слишком ли высока будет цена безопасности, а отчасти и верности дружбе? Может, такова мотивация истинных политиков? Но если человек с такой легкостью отказывается от друзей, то на кого же он сможет рассчитывать, когда сам попадет в беду? Ведь однажды помощь ему обязательно понадобится!

Миссис Рэдли задумчиво поглядывала на широкую спину мужа, на его идеально сшитый костюм и на досконально, до каждого завитка волос, знакомый затылок, осознавая при этом, как мало она знает о том, какие мысли бродят в его голове под этой знакомой шевелюрой. На что он мог решиться ради спасения собственного места в парламенте, если возникнет искушение? В полном замешательстве женщина внезапно позавидовала Шарлотте, видевшей, с какой решимостью Питт справлялся с многочисленными трудностями, научившись в итоге владеть своими чувствами, обретя сострадание и рассудительность – в общем, став хозяином положения. Сестра Эмили уже знала, чем чреваты испытания, в силу особенностей натуры ее мужа. Джек же был обаятельным и веселым, нежным по отношению к своей жене и, насколько она знала, хранил верность близким людям. Он, несомненно, обладал восхищавшей ее честностью, а в некоторых делах – и решительностью. Но как он поступит, столкнувшись с риском реальной потери?

– Что же ты ответил ему? – повторила миссис Рэдли.

– Я сказал, что не бросаю друзей без причины, – ответил ее супруг срывающимся голосом. – По-моему, причина для этого может быть только одна, но к тому времени, когда она выяснится, возможно, будет слишком поздно. – Он вновь повернулся к Эмили: – Зачем, ради всего святого, именно сейчас ей приспичило обратиться к медиуму?! Она же не глупа! Она должна понимать, как могут истолковать ее визиты… – Политик застонал. – Могу себе представить, какими оскорбительными будут карикатуры! А зная натуру Обри, можно предположить, что он вполне способен высказать ей лично, насколько она безответственна, и даже разъяриться на нее, но ни за что не выскажет своего отношения публично, ни единым намеком. Неважно, во что это ему обойдется, – он будет всячески защищать ее. – Джек опять отвернулся к окну. – И, по правде говоря, зачем она вообще обратилась к медиуму? Я могу понять, когда множество людей развлекается таким образом на приемах, но чтобы отправиться на тайный сеанс…

– Мне тоже непонятно. Я попыталась прояснить этот вопрос, а она рассердилась на меня, – призналась Эмили упавшим голосом. – Но в любом случае, Джек, она точно отправилась туда не ради развлечения. Легкомыслие тут ни при чем. По-моему, она пытается выяснить нечто такое, что ужасает ее.

Глаза Рэдли расширились:

– Выяснить с помощью медиума? У нее что, не осталось ни капли разума?

– Возможно.

– Что ты имеешь в виду? – застыв на месте, спросил Джек.

– Да ничего; моего разумения тут не хватает, – раздраженно ответила Эмили. – До начала выборов остались считанные дни. Газеты каждый день подбрасывают горячие материалы. Времени на то, чтобы исправить какие-то ошибки и вновь завоевать голоса людей, практически не остается.

– Понятно. – Джек подошел к ней и ободряюще приобнял ее за плечи, но Эмили почувствовала, как напряжены его нервы. В нем бушевало возмущение, готовое прорваться наружу – неясным оставалось только, на кого оно направлено.

Спустя несколько минут муж извинился, сказав, что пойдет наверх переодеться, и через полчаса спустился к уже накрытому ужину. Для удобства общения они с супругой обычно оставляли дальние концы стола свободными и садились с двух сторон, напротив друг друга. Отблески света играли на столовых приборах и бокалах, а выцветшее солнце за высокими окнами еще пускало золотистые лучи, отражаясь от оконных стекол стоящих напротив домов.

Лакей убрал использованные тарелки и подал очередное блюдо.

– Ты очень расстроишься, если я проиграю? – внезапно спросил Джек.

Эмили замерла, не донеся вилку до рта. Она мучительно нервно сглотнула, будто в горло ей вдруг попала кость.

– А ты полагаешь, это возможно? – спросила она. – Не намекнул ли на это Дэвенпорт, учтя, что ты можешь не отказаться от поддержки Обри?

– Не уверен, – честно ответил Рэдли. – И я сомневаюсь, что готов ценой дружбы заплатить за власть. Возмутительно, когда меня ставят перед подобным выбором. Возмущает лицемерие, приспособленчество, подгонка и обрезка собственных мотиваций до тех пор, пока ты не займешь призовое место, отказавшись в итоге от себя самого. Где тот предел, при котором надо сказать: «Я не желаю так поступать»… или «Я готов поступать так, как считаю нужным, вне зависимости от того, во что мне это обойдется»? – Он взглянул на супругу, видимо, ожидая ответа.

– Возможно, если тебе предложат сказать то, во что ты не веришь, – предположила она.

Джек усмехнулся с оттенком горечи.

– И мне надлежит быть честным с самим собой, чтобы понять, во что же именно я верю? Придется разбираться в том, в чем разбираться не хочется?

Миссис Рэдли промолчала.

– А как быть с удобным молчанием? – продолжил ее муж, повысив голос и забыв об ужине. – Как быть с соглашательским воздержанием? Благоразумной слепотой? С опрометчивым сочувствием? Или Пилат поступил правильно, умыв руки?

– Обри Серраколд отнюдь не тянет на Христа, – заметила Эмили.

– Пределом служит моя собственная честь, – резко произнес Рэдли. – Как мне придется поступить, чтобы получить новую должность? И как жить, пытаясь удержать ее? Если б не подвернулся Обри, то подставили бы кого-то другого или нашли бы более материальный повод? – Он вызывающе посмотрел на супругу, словно нуждался в ответе.

– А что, если Роуз убила ту женщину? – спросила она. – И Томас выяснит это?

Джек ничего не сказал. На мгновение на лице его отразилась такая мука, что Эмили пожалела о своих вопросах, хотя эти самые вопросы упорно терзали ее мысли, подкрепляемые раздумьями обо всех возможных тяжких последствиях. Что ей следует рассказать Томасу и когда? Или лучше самой постараться все выяснить? И главное, как ей защитить Джека? Что представляет самую большую опасность – преданность с подмоченной репутацией и риск потерять свое собственное место? Или предательство и должность, купленная ценой собственного малодушия? Должен ли он проигрывать выборы за компанию с другом?

Внезапно женщина жутко рассердилась на то, что Шарлотта укатила в какой-то милый коттедж в Дартмуре, где просто спокойно предается отдыху с детьми, не озадачиваясь никакими особыми нравственными вопросами, в то время как сама она, Эмили, из-за этого не может даже спросить ее совета, не может поделиться с ней всеми этими напастями.

Но понимал ли сам Обри, что происходит на самом деле? Миссис Рэдли живо представила его проницательное и ясное лицо, с присущей ему насмешливой наивностью, и у нее возникло ощущение, что как раз в этой своей наивности он слишком уязвим.

Однако это было не ее дело – защищать его! Оберегать его следовало Роуз, вот только почему вместо этого она безумно увлеклась голосами духов из иного мира? Что такое смертельно важное ей понадобилось узнать именно сейчас?

– Предупреди его! – воскликнула Эмили, выплывая из раздумий.

Джек потрясенно взглянул на нее:

– Насчет Роуз? Неужели он не в курсе?

– Не знаю! Нет… откуда мне знать? Кто вообще может знать, что на самом деле происходит между двумя людьми? Я имела в виду, что тебе лучше предупредить его о политических сложностях. Скажи, что не сможешь поддерживать его, если он зайдет слишком далеко в своих социалистических призывах.

Рэдли напряженно взглянул на жену:

– Я пытался. Но не уверен, что он поверил в серьезность моих слов. Он слышит то, что хочет, и… – Он умолк, заметив осторожно вошедшего дворецкого. – В чем дело, Мортон?

Тот замер в горделивой позе, с преисполненной важности физиономией.

– Сэр, вас желает видеть мистер Гладстон. Он находится в известном вам клубе на Пэлл-Мэлл[22]. Я взял на себя смелость, послав Альберта закладывать карету. Надеюсь, я поступил правильно.

Это был риторический вопрос. Мортон, будучи пылким поклонником этого «великого старца»[23], не мог даже допустить мысли о промедлении при получении такого приглашения.

Эмили заметила, как напрягся Джек: на его шее проступили жилы, и он молча вздохнул. Не исходило ли предупреждение насчет Обри… уже от самого лидера Либеральной партии? Или хуже того… предложение поддержать самого Гладстона с обещанием более высокой и влиятельной должности после выборов? Внезапно миссис Рэдли точно поняла сущность своих страхов, и ей стало дурно, когда она осознала их. Гладстон мог предложить ее мужу шанс достичь того, что она так давно лелеяла в мыслях, в мечтах. Но какой ценой?

Даже если лидер либералов хотел совсем другого, Эмили все равно боялась, что Джек может поддаться искушению и пойти по дурному пути. Почему же она не доверяла ему, представляя еще не расставленные силки, еще не захлопнувшиеся капканы? Неужели она сомневалась в его способностях? Или в том, что ему не хватит силы воли отказаться от шанса удачного повышения? Сможет ли он поступить целесообразно, оправданно? Не сведутся ли его политические амбиции лишь к освоению искусства компромиссов?

Когда-то Эмили сама жила крайне прагматично. Что ее так тревожит? Неужели она изменилась и та сдержанная и амбициозная молодая особа осталась в прошлом? Уже задаваясь этим вопросом, она поняла, что ответ на него кроется в осознании тех трагических событий, людских слабостей и духовных жертв, с которыми они с Шарлоттой столкнулись, помогая иногда Томасу расследовать преступления. Миссис Рэдли поняла, что амбициозность ведет к несчастьям и ослепляет, делая людей неразборчивыми в целях и средствах их достижения, и это уже не казалось ей такими пустяками, как раньше. Даже те, кто стремился только к добру, порой легко впадали в заблуждение.

Джек нежно поцеловал жену и направился к двери, пожелав ей на прощанье приятных снов. Одному Богу известно, как поздно он вернется. Эмили кивнула, давая понять, что не будет дожидаться его возвращения, хотя и понимала, что на самом деле будет. Какой смысл пытаться уснуть, пока она не узнает, чего хотел Гладстон… и как Джек ответил ему?

Она услышала, как муж прошел по холлу, как открылась и закрылась входная дверь.

Лакей поинтересовался, подавать ли следующее блюдо. Ему пришлось повторить вопрос, прежде чем хозяйка дома вежливо отклонила его предложение.

– Передайте, пожалуйста, кухарке мои извинения, – сказала она. – Я все равно не смогу проглотить ни кусочка, пока не узнаю последние новости.

Эмили не оправдывалась – она просто хотела быть вежливой. Жизнь давно научила ее тому, что элементарная вежливость может быть вознаграждена сторицей.

Она решила дождаться мужа в гостиной. На глаза ей попался томик «Нады», только что изданного нового романа Хаггарда[24]. Он лежал на столике, где она оставила его почти неделю тому назад. Возможно, книга увлечет ее и время ожидания пройдет менее мучительно…

Отчасти так и случилось. На полчаса Эмили захватили страсти и страдания жизни зулусов в Африке, но потом у нее в голове вновь забрезжили собственные страхи, и она, поднявшись с кресла, начала мерить шагами комнату, а ее мысли беспомощно метались, пытаясь охватить множество разных проблем. Все-таки очень странно, что Роуз Серраколд осмелилась так безоглядно, даже осознавая губительные последствия, стремиться к услугам медиума? Очевидно, она чего-то боялась. То ли за себя, то ли за Обри, то ли еще за кого-то… Почему же она не могла дождаться окончания выборов? Или Роуз безоговорочно верила в победу мужа, считая при этом, что должна заранее разрешить все возможные сомнения? А может, после победы могло быть уже слишком поздно?

Размышления о поступках подруги помогали миссис Рэдли отвлекаться от более мучительных мыслей о Джеке и о том, почему Гладстон мог срочно послать за ним.

Она вновь опустилась в кресло и открыла книгу, дважды прочла очередную страницу, но так и не уловила смысла.

Раз двадцать как минимум Эмили поглядывала на часы – и наконец услышала, как хлопнула парадная дверь и из холла донеслись знакомые шаги Джека. Она опять схватила книгу, чтобы он, войдя в комнату, увидел, как она отложит ее в сторону. Его появление женщина встретила улыбкой.

– Не желаешь ли, чтобы я приказала Мортону принести для тебя что-нибудь освежающее? – спросила она, протягивая руку к колокольчику. – Как прошла встреча?

Немного помедлив, Рэдли тоже улыбнулся:

– Спасибо, что дождалась меня.

Женщина прищурилась, почувствовав, как вспыхнули ее щеки.

Его улыбка стала шире. С самого начала отношений, даже когда Эмили еще считала их не более чем банальным флиртом, преходящим увлечением, ей в душу запало неизменное обаяние Джека, отягченное легким насмешливым беспокойством.

– Я ждала вовсе не тебя! – возразила она, стараясь удержаться от ответной улыбки и догадываясь, что она все равно предательски отразилась в ее глазах. – Мне хотелось узнать, что же так срочно понадобилось сообщить вам мистеру Гладстону. Я ведь живо интересуюсь политикой.

– Тогда, полагаю, мне стоит так же живо посвятить тебя во все подробности, – великодушно признал Рэдли, выразительно взмахнув рукой.

Развернувшись на каблуках, он решительно направился обратно к двери, а потом внезапно покачнулся, слегка ссутулился, приподнял одно плечо и, изображая крайнее недовольство, двинулся вперед, опираясь на воображаемую трость. Уставившись на Эмили, он подслеповато прищурился.

– «Великий старец» встретил меня весьма любезно. «Мистер Рэдли, не так ли?» – уточнил он, хотя отлично знал, что это я. Он же сам и послал за мной! Кто еще мог осмелиться к нему прийти? – Джек вновь близоруко прищурился и приложил ладонь к уху, делая вид, что внимательно прислушивается к ответу, стараясь не упустить ни единого слова. – «Я буду рад, мистер Рэдли, помочь вам всем, чем смогу. Ваши благие труды не прошли незамеченными». – В его голосе невольно проскользнула гордость, и воодушевление слегка подпортило старческую маску.

– Продолжай же! – сгорая от нетерпения, воскликнула Эмили. – О чем вы говорили?

– Ну, я выразил ему благодарность, разумеется!

– Но ты согласился на его помощь? Не смей говорить, что ты отказался!

Дымка печали на мгновение омрачила глаза политика.

– Безусловно, я согласился! Даже если он вовсе не собирался на самом деле помогать мне, было бы неучтиво и чертовски глупо огорчить его сомнениями в реальности его порыва.

– Джек! Что он собирается предпринять? – изумленно спросила миссис Рэдли. – Ты же не допустишь…

Она умолкла, не договорив, видя, что ее муж вновь принялся изображать Гладстона. Пригладив и без того безупречный пластрон и затянув посильнее узел галстука, он нацепил на нос воображаемое пенсне и уставился на нее немигающим взором. Его правая рука поднялась и с медлительной мучительностью попыталась сжать в кулак пальцы, якобы изуродованные артритными шишками.

– «Мы должны победить! – пылко воскликнул он. – Впервые за шестьдесят лет моей государственной службы нам предстоит столь тяжелая борьба». – Джек солидно прокашлялся, прочистив горло, и продолжил еще более страстно: – «Давайте же и впредь будем благотворно трудиться на нашем поприще, не доверяя его всем этим сквайрам и пэрам…» – Он помолчал и воскликнул с шутливой обидой: – Эмили, тут тебе надлежало бы издать одобрительный возглас! Как я могу продолжать, если ты не играешь должным образом свою роль? Ты же представляешь общее собрание! Так уж веди себя соответственно.

– Я думала, что он пригласил только тебя, – быстро сказала женщина, испытав острое разочарование, хотя и попыталась скрыть его.

Почему же она возлагала на эту встречу столь большие надежды? Невероятно, что они могли в итоге оказаться настолько существенными!

– Только меня, – подтвердил Рэдли, поправляя на носу воображаемое пенсне и вновь невозмутимо уставившись на жену. – Однако любая речь мистера Гладстона обращена к общему собранию. Просто в данном случае собрание представлял один индивидуум.

– Джек! – воскликнула Эмили, нервно усмехнувшись.

– «Не полагаясь ни на их титулы, ни на земельные владения», – продолжил ее муж цитировать Гладстона, горделиво расправив плечи, и тут же поморщился, изображая прошившую суставы боль. – «Более того, не полагаясь ни на кого из смертных, но на одного лишь Всемогущего Господа, владыку небесной справедливости, предопределившего для нас принципы права, единства и свободы, коими мы и должны руководствоваться и следовать в наших жизненных устремлениях». – Он насупился, сведя вместе брови. – «Сие означает, разумеется, что Его главным заветом является самоуправление для ирландцев, и ежели мы не поддержим их незамедлительно, то нас поразят семь казней египетских, преобразившиеся в жуткие напасти происков торизма, а не ровен час, и социализма…»

Тревога вдруг слетела с души Эмили, точно пальто, ненужное в теплый вечер, и она невольно начала смеяться.

– Он не говорил этого! – простонала она, всхлипывая от смеха.

Джек усмехнулся:

– Ну, возможно, нынче он использовал несколько иные выражения. Но раньше Гладстон говорил именно так. В сущности, он заявил, что мы должны выиграть выборы, ибо если нам не удастся предоставить Ирландии законные права ограниченного самоуправления, то нас веками будут преследовать кровопролития и потери. А все прочие наши заботы – сокращение рабочей недели, предотвращение любой ценой предлагаемых лордом Солсбери планов тесного союза с папской курией…

– А при чем тут папская курия? – недоуменно спросила миссис Рэдли.

– Ну, с папой римским, – пояснил ее супруг. – Мистер Гладстон стойко поддерживает шотландскую кирху, несмотря на то что в стремлении вернуть папскую благосклонность она быстро и неуклонно теряет популярность.

Эмили потрясенно задумалась. Уильям Гладстон всегда представлялся ей образцом религиозной нравственности. Он славился своими проповедями и по молодости пытался наставить на путь истинный уличных женщин, а его жене многих удалось накормить и обогреть.

– Такое впечатление… – начала миссис Рэдли, но умолкла, сочтя несущественным то, что хотела сказать. – Он ведь намерен выиграть, верно?

– Верно, – мягко согласился Джек, возвращаясь к своему естественному виду. – Люди иногда посмеиваются над ним, а его политические противники занудствуют по поводу его возраста, но…

– А сколько ему уже?

– Восемьдесят три. Но он по-прежнему с завидной увлеченностью и энергией ездит по стране, проводя предвыборную кампанию, а уж лучшего оратора, способного очаровать толпу, я в жизни не видел. Мне довелось послушать его пару дней назад. Народ бурно приветствовал его. Пришли даже люди с малышами на плечах, просто чтобы в будущем детки могли сказать, что воочию видели самого Гладстона. – Рэдли почти машинально поднес руку к глазам. – Пришли даже те, кому он вовсе не нравится. Одна женщина в Честере бросила в него куском имбирного пряника. Славно, что она не наша кухарка! Пряник оказался таким жестким, что действительно ушиб старика. К тому же он попал в его более зрячий глаз. Но синяк отнюдь не помешал ему продолжить кампанию с тем же пылом. В его планах еще посещение Шотландии и кампания за его собственное место… и всевозможная помощь своим сторонникам. – В голосе Джека с легкой неохотой прорезалось восхищение. – Но он не готов пока согласиться на сокращение рабочей недели! Ирландское самоуправление прежде всего.

– И у него есть хоть какие-то шансы узаконить это?

– Никаких, – бросил политик, тихо хмыкнув.

– Надеюсь, Джек, ты не спорил с ним?

Рэдли отвел глаза.

– Нет. Но это может дорого нам стоить. Каждый политик стремится выиграть эти выборы единолично, чего не скажешь о партиях. Слишком велико бремя, а наши итоговые успехи весьма сомнительны.

– Ты имеешь в виду, что избиратели могут предпочесть оппозицию? – озадаченно спросила Эмили.

Ее муж пожал плечами:

– Этот парламент долго не продержится. Все просто тянут время, сберегая силы для следующих выборов. А они могут последовать очень скоро… даже меньше чем через год.

Миссис Рэдли уловила странный нервный оттенок в его голосе – он явно о чем-то умалчивал.

Отвернувшись, Джек посмотрел в сторону камина и так пристально уставился в висевшую над ним картину, точно пытался просверлить ее взглядом.

– Сегодня вечером мне предложили присоединиться к «Узкому кругу», – произнес он, продолжая глядеть в ту сторону.

Эмили похолодела. Заледенев от ужаса, она вспомнила историю Веспасии и столкновение Питта с этой незримой тайной силой, с какой-то непонятной мощной властью, человеческих истоков которой никто не знал. Именно из-за происков членов «Узкого круга» Питт потерял место на Боу-стрит и его сослали, почти как преступника, в трущобы Уайтчепела. То, что он опять выплыл и в отчаянной борьбе добился победы, купленной ценой крови, обеспечило ему безжалостную враждебность этих людей.

– Это невозможно! – воскликнула женщина охрипшим от страха голосом.

– Я знаю, – ответил ее муж, не поворачиваясь к ней.

Свет люстры поблескивал на черной ткани его смокинга, подчеркивая, как сильно та натянулась на его напряженной спине. Почему он не смотрит ей в глаза? Почему не выплеснет тот же гнев, что охватил ее? На мгновение Эмили даже усомнилась, произнесла ли вслух свое несогласие. Она словно онемела, боясь нарушить тишину гостиной.

– Джек? – наконец прошептала она.

– Разумеется. – Мужчина медленно повернулся, заставив себя улыбнуться. – Все это, очевидно, обойдется в нешуточную цену. Способность сделать нечто полезное, добиться реальных перемен и расположения важных особ – и сохранить собственную честь. Не имея никакого влияния, можно плясать на краю политической арены всю жизнь, не осознавая этого до самого конца, а возможно, и вовсе никогда не осознав, что от вас на самом деле ничего не зависело, поскольку реальная власть ускользнула из ваших рук. Ее всегда крепко держали скрытые властные руки…

– Анонимный властитель, – еле слышно произнесла миссис Рэдли. – Он может быть вполне приятным и добропорядочным на вид человеком, чьи замыслы неведомы или непонятны, хотя его истинная порочная натура скрывается под личиной невинности, и можно даже подумать, что он ваш друг. – Она решительно поднялась с кресла. – Ты не мог заключить сделку с этим дьяволом!

– Я вообще не уверен в правомочности заключения каких-либо политических сделок, – печально произнес Джек, мягко коснувшись ее плеча, и она почувствовала через тонкий шелк платья, как он нежно погладил ее руку. – На мой взгляд, политика зиждется на здравом рассуждении, указывающем, что допустимо, а что нет, и на способности предвидеть то, к чему может привести тот или иной путь.

– Что ж, путь «Узкого круга» ведет к отказу от права независимых действий, – заметила Эмили.

– Власть в правительстве тоже не предполагает независимости. – Супруг мягко поцеловал ее, и она, окаменев на мгновение, отшатнулась и пристально посмотрела на него. – Достижение некоторой реальной власти помогает улучшить положение доверившихся тебе людей, твоих избирателей, – продолжил он. – То бишь честно сдержать свои обещания, действуя на пользу тех, кто лишен власти сам изменить жизнь к лучшему… не ради упрочения своего положения и банального удовлетворения или спокойствия собственной совести.

Миссис Рэдли опустила глаза, не зная, что и сказать. Она не понимала, как выразить свои чувства словами – даже как выразить их самой себе, как найти аргумент, четко указавший бы путь между беспомощностью, с одной стороны, и компромиссом – с другой. Невозможно добиться успеха, не заплатив известную цену. Какая же цена приемлема? И насколько неизбежна ее высота?

– Эмили? – произнес политик с тревогой в голосе.

Очень легкой тревогой, но привычная для него усмешка сейчас выглядела бы жалкой маской.

– Я отказался! – заверил Джек супругу.

– Я поняла, – ответила та, с дрожью подумав, откажется ли он в следующий раз, если доводы будут убедительнее, аргументы – соблазнительнее, а титулы и награды – еще весомее. Ее привел в замешательство собственный страх. Неужели только в Питте она могла бы не сомневаться? Но, с другой стороны, Томас реально столкнулся с властью «Узкого круга» – и почувствовал, какие раны она наносит.


Глава седьмая

Шарлотта и Грейси мирно занимались хозяйством на кухне коттеджа. Уже отдраив каменный пол, служанка приступила к мытью плиты, а миссис Питт начала замешивать тесто для хлеба, поставив маслобойку на мраморную столешницу в прохладной кладовке. Солнечные лучи проникали сквозь открытую дверь, и легкий ветерок приносил с дальних пустошей свежие и пряные ароматы луговых трав и болотных растений. Дети играли, лазая по яблоне и то и дело оглашая сад заливистым смехом.

– Если наш отчаянный лорд опять порвет штаны, слезая с дерева, то я уж и не знаю, как вы будете оправдываться перед его матерью! – сердито заявила Грейси, имея в виду Эдварда, успевшего в развеселых играх порвать всю привезенную с собой одежду.

Каждый вечер Шарлотте приходилось усердно заниматься починкой. Одну пару брюк Дэниела она вынуждена была пожертвовать на заплатки. Даже Джемайма возмущалась неудобством длинных юбок: она затыкала подол за пояс и сильно укорачивала их, лазая по каменным стенам, громогласно заявив при этом, что нет такого естественного и нравственного закона, предписывающего девочкам не лазать по деревьям и вообще не развлекаться так же, как развлекаются мальчики.

Они питались хлебом, сыром и фруктами, малиной, земляникой и сливами – пока, к счастью, никто не страдал плохим пищеварением, – а также свежими колбасками из лавки деревенского мясника. Жизнь казалась бы идеальной, если б к ним смог присоединиться Томас.

Шарлотта уже поняла, что это невозможно, даже если и не догадывалась о конкретных причинах. К тому же Войси не мог узнать, где они отдыхают, убеждала она себя, но тем не менее постоянно прислушивалась к детским голосам и почти каждые десять минут выходила на крыльцо, проверяя, все ли на месте.

Грейси предпочитала помалкивать на эту тему. Она ни разу не напомнила, что они брошены здесь на произвол судьбы, хотя миссис Питт слышала, как по вечерам служанка обходит дом, проверяя, надежно ли закрыты все окна и двери. Не упоминала она и имени Телмана, однако Шарлотта знала, что девушка должна думать о нем после их сближения во время расследования дела в Уайтчепеле. Молчание Грейси в каком-то смысле было красноречивее слов. Возможно, ее чувства к инспектору наконец перерастут в нечто большее, чем дружеская симпатия?

Закончив месить тесто, Шарлотта разложила его подниматься по формам для выпечки и вышла в сад, чтобы вымыть руки у водопроводной колонки. Окинув взглядом дерево, она увидела, что Дэниел уже оседлал самую верхнюю ветку из тех, что еще способны были выдержать его тяжесть, а Джемайма вылезла на развилку прямо под ним. Продолжая приглядываться к листве, миссис Питт надеялась, что ее шелест выдаст местонахождение племянника, но надежды не оправдались.

– Эдвард! – позвала она. – Эдвард!

Куда он мог удрать за несколько минут?

На ее призывы никто не ответил, хотя они привлекли внимание ее сына.

Быстро перебирая руками, Дэниел спустился к нижней развилке и спрыгнул на землю. Менее опытная Джемайма слезала гораздо медленнее и осторожнее, к тому же стесненная неудобством за все цепляющихся юбок.

– Мы можем заглянуть за садовую стену, – рассудительно предложил Дэниел. – В той стороне земляничная полянка, – ухмыльнувшись, показал он.

– Он пошел туда? – спросила Шарлотта срывающимся от страшного волнения голосом.

Осознавая смехотворность собственных страхов, она тем не менее не могла успокоиться. Эдвард ведь всего лишь пошел собрать ягод, как мог бы поступить любой ребенок; нет нужды даже волноваться, не говоря уже о панике. Она позволила воображению возобладать над здравым смыслом.

– Пошел за ягодами? – опять спросила женщина, теперь чуть более спокойно.

– Не знаю. – Дэниел уже с тревогой взглянул на нее: – Может, мне залезть повыше и посмотреть?

– Да! Да, пожалуйста, – попросила его мать.

Джемайма к тому времени уже спрыгнула на траву и, выпрямившись, с досадой разглядывала небольшую дырку на платье. Увидев, что Шарлотта смотрит на нее, девочка пожала плечами.

– Дурацкие юбки иногда ужасно цеплючи! – недовольно воскликнула она.

Дэниел проворно и быстро вскарабкался обратно на дерево. Он уже отлично выяснил, по каким веткам удобнее лазать.

– Никого не вижу! – крикнул он с вершины. – Должно быть, Эдвард пошел искать другую полянку, где побольше ягод. Его нигде не видно!

У Шарлотты екнуло сердце, и кровь, бросившись в голову, оглушительно застучала у нее в ушах. Мир перед глазами начал расплываться. Что, если Войси решил отомстить Питту, причинив вред ребенку Эмили? Или, может, он просто перепутал детей… Что же теперь делать?

– Грейси! – крикнула миссис Питт. – Грейси!

– Шо такое? – Горничная распахнула заднюю дверь и выбежала в сад, сверкая испуганными глазами. – Шо случилось?

Шарлотта попыталась подавить страх и успокоиться. Нельзя паниковать и пугать Грейси. Это глупо и бесполезно. Но, невзирая на доводы разума, она по-прежнему ужасно боялась.

– Эдвард… куда-то подевался… побежал искать землянику. – Женщина перевела дух. – Но на ближней полянке его нет. – Она лихорадочно подыскивала оправдания для того безумного страха, который служанка явно могла осознать по ее голосу и лицу. – Я боюсь, что он может забрести в болото. Даже дикие звери иногда попадают в трясину. Мне…

Грейси не стала дожидаться новых пояснений.

– Вы оставайтесь здесь с ними! – Она махнула рукой в сторону Дэниела и Джемаймы. – А я пойду погляжу, где он.

И не дожидаясь согласия Шарлотты, девушка подхватила юбки, с поразительной скоростью промчалась по саду и исчезла за громко захлопнувшейся вслед за ней калиткой.

Побледневший Дэниел взглянул на мать:

– Мама, ну он же не мог забраться в болото. Вы показывали нам, как выглядит трясина, такая вся зеленая и сочная… И он знает, как там опасно!

– Нет, разумеется, не мог, – согласилась Шарлотта, не сводя глаз с калитки.

Как же лучше поступить – пойти следом вместе с Дэниелом и Джемаймой? Или безопаснее будет остаться в саду? Нет, нельзя, чтобы Грейси в одиночестве искала Эдварда. О чем она только думает! Им нельзя разделяться.

– Идемте искать! – Миссис Питт порывисто подошла к сыну и, схватив его за руку, направилась к калитке так стремительно, что он едва не упал. – Джемайма! Иди ко мне. Мы все отправляемся на поиски Эдварда. Только не разбегайтесь! Мы должны держаться рядом!

Они прошли сотню ярдов по дороге, видя, что впереди примерно на таком же расстоянии маячит хрупкая фигурка Грейси, когда из-за вершины холма выехала двуколка, и Шарлотта с волной облегчения и слезами на глазах увидела Эдварда, сидящего рядом с кучером. Мальчик рискованно подпрыгивал на краешке сиденья, сияя счастливой улыбкой.

Миссис Питт настолько рассердилась на него за испытанный страх, что с удовольствием отшлепала бы мальчишку – так сильно, чтобы он не мог сидеть за столом за ужином, а лучше и за завтраком! Но это было бы совершенно несправедливо – он же не сделал ничего плохого. Взглянув на счастливое личико Эдварда, его тетя подавила раздражение и, окликнув Грейси, перешагнула через дорожную колею и направилась навстречу кучеру, остановившему двуколку поблизости от них.

Прибежавшая обратно мисс Фиппс переглянулась с хозяйкой, прищурив глаза, чтобы скрыть глубину собственного облегчения. В этот момент Шарлотта поняла, как же много они с горничной таили в себе, стараясь уберечь друг друга от волнений и притворяясь, что всё в порядке. Душа ее преисполнилась благодарности и трогательной любви к этой девушке, и хотя внешне у них было совсем мало общего, душевно они стали очень близки.

* * *

Дом Питта на Кеппел-стрит ничуть не изменился – все книги и безделушки находились точно на своих местах. В гостиной на каминной полке даже стояла ваза с цветами. Лучи утреннего солнца, светившего в кухонные окна, играли на отполированной скамейке и разливались теплом по полу. В бельевой корзине, свернувшись клубочками, довольно урчали Арчи и Энгус. И тем не менее странное безлюдье делало это жилище похожим скорее на театральную декорацию, чем на реальный дом. Закипавший на плите чайник лишь подчеркивал полное безмолвие. Затихла лестница, лишившись перестука шагов, Грейси не гремела посудой у раковины и не шуршала запасами в кладовке. Никто не кричал, спрашивая, куда подевались вторая тапочка, носочек или нужный учебник…

От Шарлотты не поступало никаких вестей, и ничто не напоминало о реальном времени. А тиканье часов на кухне казалось лишь эхом, отголоском прошлой жизни.

Однако Томас чувствовал себя спокойнее, сознавая, что его семья уехала далеко от Лондона и живет в безадресной безопасности Девона. Он убеждал себя, что никто из «Узкого круга» не станет по приказу Войси мстить вместо него его близким, что Войси не станет платить не заслуживающим доверия наемникам и что он не может сейчас позволить себе рисковать, после того как Питт, хитро раскрутив следствие в Уайтчепеле, представил его предателем не только своих друзей и союзников, но и их общего дела. Это могло вызвать разногласия среди членов «Узкого круга», отстаивавших идеалы личной преданности или своекорыстные интересы, но так ли произошло на самом деле, Томас пока не имел никакой возможности узнать.

Он не мог выкинуть из головы горящие ненавистью глаза Чарльза Войси, когда новоявленный рыцарь проходил мимо него в Букингемском дворце после церемонии посвящения, которое устроили они с Веспасией, воспользовавшись жертвенной смертью Марио Корены. Это навеки покончило с честолюбивым замыслом Войси, уже видевшего себя во главе республиканской Британии.

И такая же ненависть обожгла Томаса, когда они с Чарльзом случайно столкнулись в столовой парламента. Подобные страсти были неугасимы. Питт мог сидеть здесь, на своей собственной кухне, относительно спокойно, лишь сознавая, что его близкие надежно спрятаны вдали от столицы. И не имело значения, как сильно ему не хватало привычного ощущения их присутствия в доме, – он считал одиночество ничтожной ценой за душевное спокойствие.

Связано ли убийство Мод Ламонт с претензией Войси на место в парламенте? Пока обнаружились лишь две возможные связи: присутствие на последнем сеансе Роуз Серраколд и присутствие там же Рональда Кингсли, написавшего разгромные письма в газеты против Обри Серраколда. Покопавшись в прошлом Кингсли, Питт обнаружил, что его прежние политические взгляды странно противоречили тем, что он высказал в газетах.

Но, с другой стороны, во время выборов проявляются иногда и крайние политические взгляды. Угроза проигрыша вскрывает скверные стороны человеческой натуры, и к победе точно так же может привести стремительный и дерзкий натиск человека, от которого ожидали скромной добродетельности и даже благородства.

Или ниточка ведет к неизвестному, означенному лишь тайнописью в картуше, который мог иметь с Мод Ламонт особые личные отношения? Может, это дело вовсе не связано с Войси, а Виктор Наррэуэй просто пытается всеми возможными средствами помешать ему пролезть к власти?

Если б на месте Наррэуэя был Корнуоллис, Питт не сомневался бы, что каждый нанесенный им удар будет умным, но беспристрастным. Джон Корнуоллис, воспитанный суровыми морскими законами, открыто вступал в сражение и сражался до конца.

Взглядов Наррэуэя, его побуждений или опыта, а также тех побед и поражений, которые могли сформировать его характер, Томас не знал. Не знал он даже, способен ли его новый начальник солгать своим подчиненным, отдавая им те или иные приказы, ради собственной тайной выгоды. Питту приходилось осваиваться постепенно во мраке туманной неизвестности. Для надежности, чтобы его не использовали в каких-то неблаговидных целях, он должен был как можно больше разузнать о Наррэуэе.

Но сначала ему необходимо было выяснить, почему Рональд Кингсли так ожесточенно ополчился на Серрколда. В разговоре с Томасом генерал выражал иные взгляды. Не могла ли Мод Ламонт манипулировать им, угрожая раскрыть то, что она узнала из его вопросов духам усопших?

Что заставляет успешного и вроде бы практичного человека обратиться за помощью к медиуму? Многие люди трагически теряют сыновей и дочерей, но большинство из них находят в себе силы, основанные на согревавшей их в прошлом любви и на внутренней вере, формальной или искренней, в некое божественное произволение, способное в будущем позволить им воссоединиться. Они продолжают жить, как могут, трудясь, утешая других близких, возможно, спасаясь в мире великой музыки или литературы, или находя успокоение в уединении на природе, или даже изнуряя себя заботами о других обездоленных. Они не обращаются к спиритическим «говорящим доскам»[25], не стремятся в поисках ответов узреть знакомые черты в выделяемой медиумом эктоплазме.

Что же в смерти сына так безумно встревожило Кингсли? И если тут задействован шантаж, то сама ли Мод Ламонт шантажировала его, или она только снабжала сведениями кого-то другого, кого-то ныне здравствующего, кто мог продолжать выгодно пользоваться ими.

Допустим, шантажом занимался кто-то из членов «Узкого круга»… Может, даже сам Чарльз Войси?

Вот это могло бы понравиться Наррэуэю! И не имеет никакого значения, правда это или нет. Возможно, Питт несправедливо подозревал Войси во всех смертных грехах. Даже сам страх, который полицейский теперь испытывал, мог уже быть отчасти его местью, возможно, еще более изощренной, чем реальный удар.

Допив чай, Томас оставил грязную посуду прямо на столе, где миссис Броди должна была сразу заметить и вымыть ее, и вышел из дома. Стремительно дойдя до Тоттенхэм-Корт-роуд, он так разгорячился, что замедлил шаг, решив нанять двуколку.

Утро Питт провел в военном архиве, собирая сведения о карьере Рональда Кингсли. Несомненно, Наррэуэй захочет изучить их, если уже не изучил, но бывшему суперинтенданту хотелось составить собственное мнение на тот случай, если его восприятие послужного списка генерала окажется отличным.

Ссылок личного характера оказалось немного, и Томас быстро прочел их. Рональд Джеймс Кингсли начал служить в армии восемнадцати лет, как поступали ранее и его отец с дедом. Стаж его охватывал более сорока лет девятнадцатого века начиная с периода обучения, за которым последовало первое заграничное назначение. В конце сороковых годов он участвовал в войне с сикхами, в середине пятидесятых познал ужас Крымской войны, когда и был упомянут в нескольких депешах, а сразу за этим попал в кровавую баню индийского Сипайского восстания.

Позже, в середине семидесятых годов, во время очередной англо-ашантийской войны, Кингсли отправился в Африку, а в конце этого десятилетия воевал также с зулусами, после чего был награжден за проявленную отвагу.

Получив серьезное ранение, генерал вернулся в Англию, причем пострадал, видимо, и его моральный дух. Больше он не покидал страну, хотя и продолжал достойно служить и вышел в отставку только два года назад в возрасте шестидесяти лет.

Дальше Питт разыскал материалы по сыну Рональда, погибшему в одной из тех самых зулусских войн. Согласно записям, это произошло третьего июля 1879 года, во время трагической переправы через Белую Умфолози. За эту разведывательную операцию капитан лорд Уильям Бересфорд получил Крест Виктории, высшую награду, которой с недавних пор награждали за исключительную доблесть на поле боя. Потери британцев от неожиданного столкновения с большим отрядом зулусов ограничились еще двумя убитыми и несколькими ранеными. С другой стороны, зимняя битва при Изандлване доказала, что зулусы не только храбры, но и исключительно искусны в ведении войны. Во время обороны Роркс-Дрифт гарнизон показал превосходную британскую выучку и достойное мужество. Эта оставшаяся в истории операция воспламеняла воображение мужчин и мальчишек, когда они слушали историю о том, как восемь офицеров и сто тридцать два солдата – пятеро из которых были больны – выдержали осаду почти четырех тысяч зулусов. Семнадцать британских солдат погибли, и одиннадцать героев наградили Крестом Виктории.

Стоя в тихом архивном зале, Питт закрыл том с документальными записями. Формальные отчеты давали слабое представление как о палящем зное пыльных долин другого континента, так и о добродетелях или пороках, малодушии или отваге англичан, попавших туда по долгу службы или в поисках приключений, побуждаемых внутренним порывом или внешней необходимостью, выживших и погибших в тех кровопролитных сражениях.

Но когда полицейский, поблагодарив архивиста, спустился по лестнице и вышел на свежий воздух, где солнечные лучи сплетали затейливые узоры в клубящемся над тротуаром пылевом облаке, сердце его сжалось от смешанных чувств вины и гордости, а также от отчаянного желания сохранить все, что было хорошего на земле, и защитить близких ему людей. Воины, защищавшие Роркс-Дрифт, противостояли чему-то гораздо более простому и понятному, чем тайные происки «Узкого круга» и политические предательства ради осуществления амбициозных целей.

Томас доехал в кэбе до конторы Виктора Наррэуэя и начал с нарастающим гневом мерить шагами его кабинет, сердясь на то, что его вынуждали терять время в ожидании начальства.

Наррэуэй прибыл почти часом позже и удивился, увидев раздраженный взгляд подчиненного.

– Судя по выражению вашего лица, вы обнаружили что-то интересное? – с вопросительной интонацией произнес он, закрыв дверь в свой кабинет. – Ради Бога, Питт, садитесь и доложите об всем толком! Виновна ли в чем-то Роуз Серраколд?

– В потворстве своим желаниям, – ответил Томас, подчиняясь указанию. – А больше ни в чем, насколько мне известно, хотя я еще в процессе поиска.

– Уже хорошо! – сухо бросил Наррэуэй. – За это Ее Величество и платит вам.

– На мой взгляд, не только Бог, но и Ее Величество ужаснулась бы тому, какие дела творятся на земле во имя всего святого. Если бы узнала, разумеется! – воскликнул Питт и, не дав Виктору шанса возразить, тут же приступил к докладу: – На самом деле сегодня утром я копался в досье майора Кингсли, пытаясь понять, почему тот обратился к Мод Ламонт и почему его письма в газеты с обличениями Серраколда противоречат взглядам, высказываемым им в обычном разговоре.

– Это разумные взгляды? – Наррэуэй не сводил с сотрудника пристального и невозмутимого взгляда. – Так что же вы накопали?

– Ознакомился с послужным военным списком, – сдержанно ответил Томас. – И с тем, что его сын погиб в перестрелке в Африке на той же самой Зулусской войне, за отважное участие в которой отца достойно наградили. И от столь тяжелой утраты генерал, похоже, так и не оправился.

– Да, у него был один сын, – заметил Виктор. – Более того, это вообще был его единственный ребенок. Его супруга умерла молодой.

Питт испытующе взглянул на шефа, пытаясь разглядеть за простой констатацией горестных фактов проявление человеческих чувств, но так и не понял, имели ли они место. Может, Наррэуэй так часто сталкивался со смертью, с людскими трагедиями, что они больше не трогали его? Или просто запрещал себе какие-либо чувства в тех случаях, когда они могли поколебать те решения, которые следовало принять в общественных интересах, а не в интересах тех, кому он сочувствовал? Непроницаемая маска на умном, покрытом морщинами лице главы Специальной службы не позволяла проникнуть в его душу. За ней скрывались какие-то страсти, но чем они порождались – умом или сердцем?

– Как он погиб? – спросил Питт.

Виктор поднял брови, удивленный тем, что его собеседника заинтересовал подобный вопрос.

– Он был одним из трех парней, убитых во время разведывательной операции на Белой Умфолози. Они наскочили на весьма хитро устроенную засаду большого отряда зулусов.

– Да, это я прочел в архиве. Но почему Кингсли пытался прояснить обстоятельства его смерти через особу вроде Мод Ламонт? – задумчиво произнес Томас. – И почему именно сейчас? Со времени тех событий у реки Умфолози прошло тринадцать лет!

Гнев, полыхнувший в глазах Наррэуэя, сменился болью.

– Питт, если б вам уже довелось терять близких, то вы знали бы, что такие раны никогда не заживают. Люди учатся жить с ними, скрывать их бо́льшую часть времени, но никому не известно, когда и почему такая рана вновь начнет кровоточить – внезапно, по прошествии многих лет, опять лишая вас самообладания. – Теперь он говорил совершенно спокойно. – Мне часто приходилось сталкиваться с такими страданиями. Кто знает, чем они могли быть вызваны у генерала? Встречей с молодым человеком, чье лицо напомнило ему сына? Или со стариком, гулявшим с внуком, которого у самого Кингсли никогда не будет? Старой знакомой мелодией… Да чем угодно! Смертельные раны не излечиваются, просто их боль затихает на время.

Томас осознал, что за внешним спокойствием его начальника скрываются глубоко личные переживания. Последние философские рассуждения явно родились под влиянием душевного волнения. Но печально отстраненный взгляд Наррэуэя и сурово сжатые губы не позволяли даже подумать о каком-то проявлении внешнего сочувствия.

Питт сделал вид, что ничего не заметил.

– Есть ли какая-то связь между Кингсли и Чарльзом Войси? – спросил он.

Виктор сверкнул глазами:

– Бога ради, Питт, не думаете же вы, что я не сказал бы вам об этом, если б знал?

– Вы могли предпочесть, чтобы я выяснил это самостоятельно и…

Наррэуэй резко подался вперед, сжав кулаки.

– У нас нет времени на подобные игры! – процедил он сквозь зубы. – Мне некогда, черт возьми, разбираться в том, что вы там обо мне думаете! Если Чарльз Войси пролезет в парламент, его уже не остановишь, а он способен начисто развратить наше высшее государственное учреждение. Он по-прежнему возглавляет «Узкий круг». – Глава Спецслужбы мрачно взглянул на Питта. – По крайней мере, так я думаю. Там есть и другой мозговой центр, но кто именно, мне неизвестно… пока.

Подняв руку, Виктор почти вплотную свел вместе большой и указательный пальцы.

– Войси был на волосок от полного провала! Благодаря нам с вами, Питт. И он этого никогда не забудет. Но нам мало покончить с ним. За ним явится новый Второй заместитель, а за тем – и Третий, и у меня нет ни малейшей идеи, кем они могут оказаться. Эта порочная организация, подобно болезни, поразит самое сердце нашего правительства, какая бы партия ни пришла к власти в Вестминстере. Мы не можем решать дела, не имея власти, и также не можем пойти на сделку с ней! Тут необходимо блюсти баланс интересов. Если мы опережаем их на шаг, успевая отследить появление новых заговоров и сразу избавляясь от сорняков безумия, то не должны пребывать в иллюзии, что способны окончательно от них избавиться, что мы выиграли и уже непогрешимы, недостижимы для новых происков… до очередных ростков безумия. Ибо тогда все начнется сызнова, с новыми игроками и на новом игровом поле.

Внезапно Наррэуэй откинулся на спинку кресла.

– Найдите сами связь между Кингсли и Чарльзом Войси, и неважно, имеет ли она отношение к смерти той женщины или не имеет. И будьте осторожны, Питт! Работая под началом Корнуоллиса, вы хорошо проявили себя как детектив, эксперт, знаток своего дела. Но в нашем деле вы – темная лошадка, новый игрок. И вы способны как выиграть, так и проиграть. Не забывайте об этом.

– А вы? – хрипловатым голосом спросил Томас.

Внезапная улыбка оживила лицо Наррэуэя, но в глазах его еще тлел обжигающий огонь.

– О, я намерен выиграть! – заявил он.

Виктор не сказал, что лучше умрет, чем ослабит хватку, подобно бульдогу, чьи челюсти не разомкнет даже смерть. Это было излишне.

Поднявшись с кресла, Питт тихо пробормотал какие-то слова благодарности и вышел из кабинета. В голове у него кружились оставшиеся без ответа вопросы – не о Кингсли или Чарльзе Войси, а о самом Наррэуэе.

Он решил ненадолго заскочить домой и в конце Кеппел-стрит услышал чей-то призывный оклик:

– Постойте, мистер Питт, добрый день!

Полицейский удивленно обернулся – и опять увидел почтальона, с улыбкой протягивающего ему письмо.

– Добрый день, – быстро ответил он, вдруг загоревшись надеждой на то, что ему написала Шарлотта.

– От миссис Питт, не так ли? – оживленно поинтересовался почтовый работник. – Наверное, отдыхает в каком-то райском уголке?

Томас взглянул на полученный конверт. Почерк был очень похож, но все же принадлежал не Шарлотте. Да и к тому же почтовый штемпель поставлен в Лондоне.

– Нет, – ответил Питт, не сумев скрыть разочарования в голосе.

– Она ведь уехала всего пару дней назад, – утешил его почтальон. – А издалека письма идут дольше. Вот вы скажите мне, куда она уехала, а я скажу вам, сколько дней оттуда идут письма.

Томас едва не назвал ему Дартмур, но вдруг испугался, посмотрев на улыбающуюся физиономию парня с цепким пристальным взглядом. Он заставил себя успокоиться, хотя это далось ему с трудом.

Почтальон ждал.

– Вы очень любезны, – сказал Питт и назвал первое пришедшее ему в голову место: – Они уехали в Уитби.

– Значит, в Йоркшир? – догадался его собеседник, исключительно довольный собой. – Ну, в это время года письма оттуда обычно доставляют дня за два, а то и одного хватает. Скоро получите, сэр. Может, они там так весело отдыхают, что и письмецо черкнуть некогда. Доброго дня, сэр.

– И вам всего доброго.

Стараясь унять тревогу, полицейский трясущимися руками вскрыл конверт. Письмо оказалось от Эмили, и, судя по всему, она написала ему вчера днем.

Дорогой Томас, я поддерживаю дружеские отношения с Роуз Серраколд; после вчерашнего визита к ней у меня возникло ощущение, что я узнала кое-что полезное для вас.

Прошу вас заехать ко мне, когда будет возможность.

Эмили.

Питт сложил записку и сунул ее обратно в конверт. День клонился к вечеру, а в это время его свояченица обычно наносила визиты или сама принимала гостей, но ему вряд ли следовало ждать более удобного стечения обстоятельств – ведь она могла подсказать ему нечто важное. Он не мог позволить себе упустить ни малейшей возможности.

Развернувшись, полицейский вновь зашагал обратно к Тоттенхэм-Корт-роуд. Уже через полчаса он сидел в гостиной Эмили, и та неловко, с некоторым смущением, рассказывала ему о своей ссоре с Роуз Серраколд. С нарастающей уверенностью миссис Рэдли заявила, что какой-то безумный страх вынудил Роуз обратиться к Мод Ламонт, несмотря на угрозу насмешек, и что при этом она если и не обманывала Обри, то предпочла умолчать о своих посещениях спиритических сеансов. А попытка Эмили предостеречь подругу вызвала у той негодование, поставившее под угрозу их дружбу.

Закончив, она пристально посмотрела на Питта виноватыми глазами.

– Спасибо, – тихо произнес он.

– Томас… – начала Эмили.

– Нет, – перебил ее гость, предваряя вопрос. – Я не знаю, виновна ли она в убийстве, но я не смогу закрыть глаза на факты вне зависимости от того, кому они могут повредить. Могу лишь обещать, что не причиню лишних неприятностей, и надеюсь, что вы уже сами это знаете.

– Да, – кивнула Эмили, оставаясь, впрочем, по-прежнему напряженной и бледной, – конечно, знаю.

Она явно хотела добавить что-то еще, но передумала и просто предложила Питту чаю, от которого он вежливо отказался. С одной стороны, полицейский хотел бы согласиться – за день в нем накопилась усталость, и его мучила жажда, да и голод тоже, если подумать, – но сейчас их с Эмили обуревали слишком противоречивые эмоции, и оба они искали ответы на слишком много тревожных вопросов, чтобы вместе приятно проводить время за чаепитием. Томас еще разок коротко выразил свояченице благодарность и откланялся.

Тем же вечером он позвонил в предвыборный штаб Джека, чтобы выяснить, где тот собирается выступать, и отправиться туда, намереваясь сначала послушать и осознать политический настрой толпы, а потом, по возможности, более точно оценить перспективы Обри Серраколда.

По правде говоря, Томас тоже начал серьезно беспокоиться за самого Джека. Течение нынешней предвыборной кампании, в отличие от прошлой, сулило гораздо больше подводных камней. Многие либералы могли потерять свои позиции.

Прибыв на место, Питт обнаружил, что там собралось уже две или три сотни людей. В основном это были мужчины с ближайших фабрик, но попадалось среди них и немало женщин, одетых в тусклые юбки и блузки, пропитанные по́том и пылью тяжкого труда. Некоторые горожанки выглядели совсем юными, лет на четырнадцать или пятнадцать, а изможденные и обтянутые кожей лица других, одетых в бесформенную рабочую одежду, никак не позволяли угадать их возраст. На вид этим работницам можно было дать лет шестьдесят, но Томас отлично знал, что, вероятнее всего, им нет еще и сорока, просто они истощены работой и плохим питанием. Все лучшее эти женщины отдавали мужьям и детям, которых в большинстве семей было слишком много.

Возмущенный задержкой ропот толпы прорезал пронзительный свист. Полдюжины людей ушли, громко ругаясь.

Питт вяло топтался среди рабочих и пытался уловить суть их разговоров. О чем они думают и что им нужно? Имело ли для большинства из них хоть какое-то значение, за кого именно голосовать? Джек честно отстаивал интересы своих избирателей, но осознают ли они это? В прошлый раз перевес голосов в его пользу был невелик. На волне популярности либералов Рэдли мог бы ни о чем не беспокоиться, но на грядущих выборах даже Гладстон не мечтал о безоговорочной победе. Он включился в борьбу увлеченно и инстинктивно, и к тому же этот человек давно привык к борьбе, но его рассудительный ум молчал.

Внезапно толпа настороженно притихла, и Томас оживился. Прибыл Джек – он пробирался через толпу, по пути пожимая руки всем желающим, и мужчинам и женщинам, и даже парочке мальчишек. Забравшись на заднюю часть телеги, предоставленной ему в качестве импровизированной трибуны, он начал выступление.

Его перебили почти сразу же. Плешивый мужчина в коричневой куртке взмахнул рукой и громогласно поинтересовался, сколько часов в день он работает. Вопрос встретили взрывы хохота и очередные пронзительные свистки.

– Что ж, если после этих выборов я не вернусь в парламент, то вообще останусь безработным. Поэтому ответ будет – нисколько! – ответил Рэдли.

Рабочие опять ответили смехом, но уже не глумливым, а добродушным. Дальше сразу завязалась своеобразная дискуссия о сокращении рабочей недели. Голоса звучали все громче, и порождающий их гнев становился угрожающим. Кто-то швырнул камень, но он пролетел в метре от Джека и завершил полет, ударившись в стену склада и упав на землю.

Глядя на красивое и, казалось бы, добродушное лицо своего свояка, Питт видел, что тот с трудом держит себя в руках. А несколько лет назад он, возможно, не стал бы и стараться сохранить самообладание.

– Пожалуйста, голосуйте за консерваторов, – Джек сделал широкий жест, – если вы думаете, что они помогут вам!

В ответ послышались злые выкрики, проклятья и презрительный свист.

– От них уж точно ничего хорошего не дождешься! – крикнула костлявая женщина, слегка шепелявя из-за сломанных передних зубов. – Они способны лишь изводить нас новыми налогами да навязывать нам никому не понятные законы.

В таком духе встреча продолжалась еще с полчаса. Постепенно терпение и добродушное подшучивание Рэдли завоевали симпатии большинства собравшихся, но по его напряженному лицу и усталой позе Питт догадался, каких усилий это ему стоило. Часом позже неудовлетворенный, измотанный и взбудораженный враждебным натиском толпы и затхлой духотой территории доков оратор спустился с телеги, и Томас догнал его по пути к ближайшей проезжей улице, где уже можно было нанять двуколку. Как и Войси, Джек из тактических соображений отказался от собственного экипажа.

Он с удивлением повернулся к Питту.

– Превосходное выступление, – улыбнувшись, искренне одобрил тот.

Полицейский не стал добавлять никаких легковесных замечаний о завоеванной победе. Теперь, при ближайшем рассмотрении, он увидел и очевидную усталость в глазах родственника, и копоть, осевшую на его благородных чертах лица. В сумерках уже начали зажигать уличные фонари, но они прошли мимо фонарщика, даже не заметив его.

– Ты пришел ради моральной поддержки? – с сомнением произнес Джек.

– Нет, – признался Питт, – мне надо бы побольше узнать о миссис Серраколд.

Свояк удивленно посмотрел на него.

– Ты ужинал? – спросил тот.

– Нет еще. Неужели ты думаешь, что Роуз причастна к тому злосчастному убийству? – Рэдли остановился и прямо взглянул на Питта. – Я знаком с ней пару лет, Томас. Она, безусловно, эксцентрична и склонна к некоторой идеализации жизни, в силу чего ее не назовешь практичной особой, но посягательство на чью-то жизнь совершенно не в ее натуре.

Джек рассеянно сунул руки в карманы, что было совершенно не характерно для него: обычно он с особой щепетильностью относился к своим костюмам, не допуская ни малейшего отклонения от безупречного вида, не говоря уже об оттянутых карманах.

– Не представляю, что могло подвигнуть ее обратиться к медиуму именно сейчас, в такое чреватое опасностями время. – Он поморщился. – Но могу представить, каким насмешкам при случае подвергнет ее пресса. Однако, честно говоря, Войси пробил весьма солидную брешь в позиции либералов. Вначале мне казалось, что Обри легко завоюет признание нужного количества избирателей, если не наговорит каких-то откровенных глупостей. Но сейчас, к сожалению, победа Войси уже не кажется мне такой невозможной, как пару дней назад. – Политик продолжал шагать по проулку, задумчиво глядя вдаль.

Оба смутно осознавали, что за ними, отставая шагов на тридцать, следует группа разношерстно одетых сторонников.

– Роуз Серраколд, – напомнил Питт. – Тебе что-нибудь известно о ее родных?

– Ее мать, насколько я знаю, слыла светской красавицей, – ответил Джек. – Отец происходил из хорошего рода. Не могу сейчас припомнить их фамилию. По-моему, он умер довольно молодым, но от болезни; ничего подозрительного в его кончине не было, если у тебя возникли какие-то версии на сей счет.

Но Томасу приходилось учитывать любые возможности.

– Они богаты? – задал он новый вопрос.

Они с Рэдли перешли дорогу и повернули налево, сопровождаемые эхом шагов по мостовой.

– По-моему, нет, – ответил Джек. – Точно не богаты. А вот Обри вполне обеспечен.

– Есть ли тут хоть какая-то связь с Войси? – спросил Питт, пытаясь придать своему голосу небрежность и подавить тревогу, поднимавшуюся в нем уже при простом упоминании этого имени.

Рэдли мельком глянул на него:

– Ты имеешь в виду у Роуз? Если она так полагает, то лжет – по крайней мере, неосознанно. Она мечтает о победе Обри. Если б она знала о Войси хоть что-то, то, безусловно, так и сказала бы.

– А генерал Кингсли?

Джек озадачился:

– Какой генерал Кингсли? Или ты имеешь в виду умника, настрочившего в газету резкое письмо о взглядах Обри?

– В несколько газет, – уточнил Питт. – Да. Есть ли у него причины для личной неприязни к Серраколду?

– Обри о них ничего не известно, разве что он тоже пытается что-то скрыть, но я мог бы поклясться в его искренности. На самом деле он на редкость открытый человек. И эта критика потрясла его. Он не привык подвергаться личным нападкам.

– Могла ли Роуз быть с ним знакома?

Они уже прошли полдороги по узкому тротуару мимо глухой стены, огораживавшей территорию какого-то склада. Одинокий уличный фонарь освещал лишь круг в несколько ярдов, включавший участок мостовой и пересохшей сточной канавы.

Рэдли опять остановился. Он сдвинул брови и прищурился:

– Полагаю, что ты тактично избежал слова «роман»?

– Возможно, но я имел в виду скорее любой вид знакомства, – начиная раздражаться, ответил Питт. – Джек, мне необходимо выяснить, кто убил Мод Ламонт, – желательно доказав со всей убедительностью, что Роуз тут ни при чем. Насмешки по поводу ее посещения спиритических сеансов будут детским лепетом по сравнению с тем, как Войси постарается разделать ее в газетах, если обнаружится хоть какой-то секрет, допускающий, что ради его сокрытия она могла совершить убийство.

Они все еще стояли в раструбе фонарного света. Питт заметил, как поморщился его родственник, но через мгновение лицо его стало отстраненно задумчивым. Джек резко побледнел и ссутулился.

– Тут сам черт не разберется, Томас, – устало произнес он. – Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю, и я практически ничего не в силах объяснить таким вот избирателям. – Он махнул рукой назад, в сторону собравшихся на его выступление рабочих, сейчас уже скрытых массивно выступающим зданием склада.

Питт не стал ничего уточнять – он и сам видел, с какими сложностями столкнулся Джек.

– Я привык считать, что выбор основывается на каких-то разумных доводах, – продолжил Рэдли, вновь трогаясь в путь.

Впереди, в сгущающихся сумерках, соблазнительно горела вывеска старого паба «Козья ножка».

– А у них сплошные эмоции, – с горечью заметил политик. – Чувства подавляют разум. Даже не знаю, нужно ли нам пытаться завоевать голоса… для либералов я имею в виду. Безусловно, власть нам нужна! Без нее мы бессильны. Можно с тем же успехом отказаться от борьбы, без боя сдавшись оппозиции! – Он быстро глянул на Питта. – Наша страна первая в мире начала развивать промышленность. Ежегодно мы производим товаров на миллионы фунтов, и заработанные деньги идут в основном на пользу нашему народу.

Томас ждал продолжения этих рассуждений, после того как они вошли в зал «Козьей ножки», устроились за свободным столиком и Джек заказал для себя пинту эля. Питт выбрал свой обычный сидр и вернулся к столику с двумя кружками.

Рэдли с удовольствием сделал несколько глотков, прежде чем вернуться к разговору:

– Производство постоянно растет, и для элементарного выживания нам необходимо кому-то продавать эти товары!

И теперь Томас вдруг осознал, куда клонит его собеседник.

– Имперские интересы, – спокойно заметил он. – И вновь всплывает проблема Гомруля?

– Еще как всплывает! – откликнулся Джек. – Возникает сопутствующий вопрос, имеем ли мы вообще моральное право на имперские замашки.

– Не поздновато ли озадачиваться им сейчас? – сухо спросил Питт.

– Этому вопросу уже много сотен лет. И как я уже говорил, нынешние выборы основываются не на доводах разума. Если мы сейчас избавимся от Империи, то где будем продавать произведенные товары? Во Франции, Германии и остальных странах Европы, не говоря уж об Америке, – везде теперь налажено свое производство. – Рэдли закусил губу. – Товаров становится все больше, а рынки сбыта уменьшаются. Чудесно и идеально было бы отказаться от имперских амбиций, но мы потеряем рынки сбыта, не говоря уже о том, что наш народ начнет умирать от голода. Если рухнет экономика страны, то никакая власть ей уже не поможет, пусть даже исполненная самых благих намерений.

Из чьих-то рук выскользнула мокрая кружка и, упав на пол, разбилась вдребезги. Послышались вялые проклятия. Нарочито заливистый женский смех встретил чью-то скабрезную пьяную шутку.

Джек ожесточенно сжал кулаки.

– И удачной ли будет кампания, если вы попытаетесь увлечь людей пылкой речью: «Голосуйте за меня, и я избавлю вас от богатств столь ненавистной вам Империи. Безусловно, к сожалению, это обойдется для вас потерями работы и жилья и даже упадком для всего города. Фабрики начнут простаивать, поскольку спрос на их продукцию – при малом числе покупателей – резко упадет. Закроются не только магазины, но и фабрики с заводами. Зато мы поступим благородно и должны будем гордиться нашей нравственной правотой!»

– Неужели наши товары не выдержат конкуренции на мировом рынке? – спросил Питт.

– Мир в них не нуждается. – Его свояк взбодрился, выпив полкружки эля. – Повсюду производят свои собственные товары. Ты можешь представить, чтобы кто-то проголосовал за такое будущее? – Он поднял брови, выразительно распахнув глаза. – Или ты полагаешь, что нам следует говорить одно, а делать другое? Солгать во имя торжества справедливости! Захотят ли они спасать свои души такой ценой?

Полицейский предпочел промолчать.

Впрочем, Джек и не ждал ответа.

– Все сводится к проблеме регулирования и соотношения сил власти, не так ли? – мягко продолжил он, окидывая пристальным взглядом заполненный людьми зал паба. – Можно ли схватиться за этот меч, не поранившись? Кто-то же должен! Но уверены ли вы, что владеете им лучше, чем ваш вероятный конкурент? Достаточно ли сильны ваши убеждения, чтобы сражаться за них? А если недостаточно, то чего вы стоите? – Рэдли вновь посмотрел на Питта. – Подумать только, если что-то вдруг перестанет волновать нас до такой степени, что нам не захочется рисковать своим положением! Тогда можно потерять даже то, что мы уже обрели. Могу представить, как отнесется к этому Эмили… – Он уставился на почти опустевшую кружку и криво усмехнулся, а потом вдруг удивленно взглянул на Томаса. – Более того, я предпочел бы противостоять скорее Эмили, чем Шарлотте.

Питт вздрогнул, и перед его мысленным взором, сменяя друг друга, пронеслись образы его близких. На мгновение он почти с физической болью осознал, как ему не хватает Шарлотты. Он отправил ее подальше от Лондона ради ее же безопасности, но пока еще ни на шаг не продвинулся в желанной и благородной борьбе за славное дело. Похоже, оглядываясь в прошлое, он предпочел бы по возможности избежать открытого противостояния с Войси.

– Что, как ты полагаешь, произойдет, если вы уступите власть? – неожиданно спросил он.

Лицо Джека мгновенно вспыхнуло, исключая возможность обмана. Ну, или уклончивого ответа.

– Мне предложили присоединиться к «Узкому кругу». Разумеется, я отказался! – поспешно произнес он, взглянув на собеседника. – Но мне чертовски ясно дали понять, что если я присоединюсь к ним, то мои противники будут более сговорчивы. Невозможно просто не замечать их козней и…

Питту вдруг показалось, что на него дохнуло холодом морозной ночи.

– Кто предложил тебе это? – тихо спросил он.

Политик еле заметно качнул головой:

– Я не могу сказать тебе.

У Томаса уже вертелся на языке вопрос насчет Чарльза Войси, но в последний момент он вспомнил, что Джек ничего знает о заговоре в Уайтчепеле и что для его же безопасности лучше ему оставаться в неведении. Или не лучше? Он внимательно посмотрел на Рэдли, сидящего напротив него за столиком с кружкой в руках: его лицо еще сохранило массу обаяния и некоторого простодушия, которые Питт подметил в нем с первых дней их знакомства. Джек обладал житейской мудростью в том, что касалось обычаев и нравов высшего общества, но сохранил наивную неискушенность к более темным сторонам светской жизни, не ведая о жесткости извращенных умов и замыслов. Эгоистическая праздность и легкомысленные измены на приемах в загородных домах казались легкими слабостями в сравнении с теми пороками, с которыми доводилось сталкиваться Томасу. Будут ли знания об этом более серьезной защитой? Или более серьезной опасностью? Если Войси заподозрит, что Джеку известно о его лидерском положении в «Узком круге», то Рэдли может стать очередным кандидатом на устранение!

Однако, если Джек так ничего и не узнает, не лишит ли его Питт защиты против соблазнов этого извращенного интеллекта? Разве его свояк не является рядовым кандидатом от либералов? Или его пытаются обезоружить для нанесения очередного удара Томасу? Порочное предложение могло стать безгранично более привлекательным, чем поражение.

Или, возможно, это чисто случайное совпадение и Питт порождает своих собственных демонов?

Отъехав назад на стуле, полицейский встал, допивая последний глоток сидра, и поставил кружку на стол.

– Пора двигаться. Нам обоим предстоит неблизкий путь домой, а на мостах поздним вечером слишком оживленное движение. Не забывай о Роуз Серраколд.

– Так ты полагаешь, Томас, что она убила ту женщину? – Джек тоже поднялся из-за стола, оставив недопитую кружку эля.

Они протиснулись через заполненный людьми зал к выходу из паба и вышли на улицу, уже окутанную ночной тьмой, а Питт все хранил молчание.

– Либо она, либо генерал Кингсли, либо третий клиент, чья личность нам пока не известна, – наконец ответил полицейский.

– Тогда это наверняка третий неизвестный, – мгновенно отозвался его спутник. – Станет ли порядочный, честный человек скрывать свою личность из-за какого-то необычного увлечения, пусть немного глупого и даже вызывающего презрение, но совершенно пристойного и далекого от какого-то преступного умысла? – с воодушевлением произнес он. – Дело тут, очевидно, нечисто! По всей вероятности, он-то и дождался ухода других клиентов и проскользнул обратно в дом, чтобы разобраться с ней. Может, она занималась шантажом, и он убил ее, чтобы она не выдала его тайну. И придумал отличный способ для сокрытия тайных визитов, посещая ее сеансы вместе с другими клиентами. Можно легко изобразить интерес к заупокойной жизни какого-нибудь прапрадеда или любого другого предка. Глупо, но невинно.

– Очевидно, его не интересовали какие-то конкретные предки. Он производил впечатление скептика, – возразил Томас.

– Ну, тогда еще лучше. Он стремился дискредитировать ее, доказав, что она жульничает. И это могло быть совсем нетрудно. Но сам факт, что он не разоблачил ее, предполагает наличие другого мотива.

– Возможно, – согласился Питт, когда они проходили мимо очередного уличного фонаря.

С реки долетали порывы слегка усилившегося ветра – он игриво гонял по тротуару помятые страницы старых газет, то швыряя их на мостовую, то оставляя в покое, загнав в укромные уголки. У дверей маячили нищие: им пока рано было искать местечко для ночлега. Уличная женщина зазывно поглядывала на прохожих в надежде подцепить богатого клиента. Томас и Джек шли рядом, приближаясь к мосту, а от воды уже потянуло кисловатым болотистым запахом.

* * *

В ту ночь Питт долго не мог заснуть и спал очень плохо. Тишина дома давила на него какой-то тревожной опустошенностью. Он проснулся поздно с головной болью и уже сидел за кухонным столом, когда услышал звонок в дверь. Медленно поднявшись, полицейский в одних носках направился к двери.

На крыльце стоял Телман с каким-то замороженным видом, хотя утро выдалось теплым и легкие облачка уже рассеивались. К середине дня солнце опять должно было нещадно жарить.

– Что случилось? – спросил Томас, отступая назад с гостеприимным жестом. – Судя по вашему лицу, ничего хорошего.

Озабоченно нахмурившись и сурово поджав губы, Сэмюэль с мрачным видом вошел в прихожую и огляделся с блеснувшей во взгляде надеждой, видно, забыв, что Грейси там сейчас быть не могло. Он выглядел несчастным и каким-то безмерно одиноким.

Питт последовал за ним на кухню.

– Так что случилось? – повторил он, когда Телман прошел к дальней стороне стола и сел, не заметив чайник и даже не взглянув на кексы и печенье.

– Вроде бы нам удалось выяснить личность человека, записанного в том ежедневнике в виде пары закорючек в… как вы там говорили – картуше? – ответил он совершенно невыразительным голосом, постаравшись убрать из него малейшие оттенки чувств и предоставив хозяину дома самому судить о важности этих сведений.

– Надо же…

В комнате повисла напряженная тишина. Издалека донесся собачий лай, и Питт даже расслышал, как в соседнем доме кто-то вывалил в подвальный желоб мешок угля. Он испытал смутное тревожное ощущение. На лице его гостя маячило странное предчувствие трагедии, словно он уже осознал бремя какой-то злосчастной тайны.

Потом Телман слегка взбодрился.

– Он подходит под описание, – вяло произнес он. – По росту, возрасту, телосложению, цвету волос и даже по голосу, если судить по словам нашего осведомителя. Полагаю, это может быть он, иначе суперинтендант Уэтрон не передал бы нам эти сведения.

– Что заставило его выбрать именно этого человека из множества других, подходивших под описание? – спросил Томас. – Ведь нам сообщили лишь о том, что, вероятно, он мог быть седым мужчиной, среднего роста, лет шестидесяти, не отличавшимся ни особой худобой, ни полнотой. Похожих на него людей в округе Саутгемптон-роу найдется не одна тысяча, может, даже десятки тысяч, с учетом доступности пригородных поездов. – Он подался вперед, пристально взглянув на Сэмюэля: – Выкладывайте все остальное, Телман. Почему именно этот человек?

Инспектор ничуть не смутился:

– Потому что это вышедший на пенсию профессор, видимо, недавно потерявший жену после продолжительной болезни. А все их дети умерли в юном возрасте. У него больше никого не осталось, и он ужасно переживает свое одиночество. Вроде как… он начал странно себя вести, бродит по городу, заговаривает с молодыми женщинами, точно пытается вернуть прошлое. Может, ищет своих умерших детей. Он выглядит отчаявшимся и таким жалким, будто его уличили в предосудительном увлечении вроде извращенного тайного созерцания эротических сцен. О нем уже начали поговаривать… слегка.

– И где он живет? – безрадостно спросил Питт. – И с чего вообще Уэтрон решил, что этот бедолага имеет какое-то отношение к смерти Мод Ламонт? Он живет где-то поблизости от Саутгемптон-роу?

– Нет, – быстро сказал Телман, – в Теддингтоне.

Томас подумал, что ослышался. Городок Теддингтон раскинулся на берегах Темзы гораздо выше по течению, за Кью-Гарденз, даже за Ричмондом.

– Где, где вы сказали? – переспросил он.

– В Теддингтоне, – повторил его гость. – Но он легко мог приехать сюда на поезде.

– Чего ради ему тащиться в такую даль? – скептически спросил Питт. – Медиумов сейчас везде хватает. Зачем ему могла понадобиться именно Мод Ламонт? И не слишком ли дороги ее услуги для вышедшего на пенсию педагога?

– В том-то и дело, – удрученно протянул Телман. – Он по-прежнему известен как весьма солидный и почтенный ученый. Строчит академические учебники по разным научным направлениям. Совершенно непонятные, наверное, большинству из нас. Но в ученых кругах его считают мировым светилом.

– Наличие у него средств еще не объясняет, зачем ему понадобилось таскаться в Лондон к медиуму, чьи сеансы заканчиваются около полуночи, – возразил Томас.

Сэмюэль глубоко вздохнул:

– Может, вы поняли бы его мотивы, если б оказались на месте лица высокого духовного сана, чья репутация строилась на проникновении в сущность христианской веры. – Его лицо вновь отразило борьбу сочувствия с презрением. – Если б вы задумали вывести на чистую воду особу, которая плюется пропитанной яичными белками марлей, заявляя, что это выделения духов, то предпочли бы как раз уехать как можно дальше от дома. Лично я укатил бы даже в другую страну! И меня ничуть не удивляет, что он мог таскаться в ее дом и входить через садовую калитку, даже не открыв мисс Ламонт своего имени.

Внезапно Питту открылась трагическая логичность такой версии. Она объясняла все таинственные особенности посещений этого незнакомца и то, почему он так боялся любых намеков на свою личность, что предпочел даже не называть, чьих духов он хотел бы вызвать. Ситуация казалась прискорбной и в то же время весьма сомнительной, но при толике воображения вполне понятной. Старый человек, лишившийся всего, что он любил. Последний удар, кончина жены, должно быть, совершенно расшатал его нервы. Даже сильнейшие духом люди в течение долгого жизненного пути порой переживают периоды безутешного душевного мрака.

Телман наблюдал за бывшим начальником в ожидании ответа.

– Надо бы встретиться с ним, – задумчиво сказал Томас. – Как его фамилия и где именно в Теддингтоне он живет?

– На Удни-роуд, всего в нескольких сотнях ярдов от железнодорожной станции. То есть из Лондона надо ехать по Юго-Западной линии.

– А его имя?

– Фрэнсис Рэй, – сообщил Сэмюэль, следя за выражением глаз Питта.

Томасу вспомнился картуш с каким-то символом, похожим на зеркальное отражение буквы «f». Теперь он лучше понял несчастный вид Телмана и то, почему инспектор не смог отмахнуться от такой версии, как бы ему того ни хотелось.

– Все понятно, – заключил он.

Сэмюэль хотел что-то добавить и уже открыл рот, но, передумав, молча закрыл его. К тому, что они оба уже знали, он не мог добавить ничего нового.

– А что ваши подручные выяснили о других клиентах? – немного помедлив, спросил Питт.

– Не слишком много, – угрюмо откликнулся его гость. – Клиентура – на редкость разношерстная. Если и есть у них что-то общее, так это деньги и время, чтобы потратить их на поиски чудесных знамений от каких-то покойников. Некоторые одиноки, другие пребывают в замешательстве, нуждаясь, чтобы усопшие мужья или отцы не оставляли их жизнь без знаков внимания и любви… – Его голос звучал все тише. – Большинство же испытывают чисто праздный интерес, желая развлечься или испытать острые ощущения. Никто не выражал серьезного недовольства или разочарования.

– А удалось ли вам выяснить, кто еще из клиентов мог приходить к ней через садовую дверь со стороны Космо-плейс?

– Нет. – Глаза инспектора полыхнули негодованием. – Непонятно даже, как подступиться к их поискам. С чего начать?

– А как насчет прибыльности бизнеса Мод Ламонт?

Глаза Телмана округлились.

– Она огребала раза в четыре больше меня, даже с учетом инспекторской прибавки!

Питт точно знал, сколько его бывший подчиненный будет теперь получать, так что он мог представить, каким прибыльным стал бы бизнес Мод Ламонт, если б она работала по четыре или пять дней в неделю. И все-таки доходов от него не хватило бы на содержание такого особняка и приобретение столь экзотического гардероба.

– Шантаж? – решительно спросил Телман, и его лицо скривилось в гримасе отвращения. – Мало того, что она пудрила им мозги, так еще и заставляла платить за молчание о выуженных секретах? – Он не нуждался ни в каком отклике Питта, просто ему ужасно хотелось выплеснуть в словах свою горечь. – Некоторые особы так упорно нарываются на убийство, что остается только удивляться, почему их не пристукнули гораздо раньше!

– Увы, это не избавляет нас от необходимости найти того, кто убил ее, – невозмутимо заметил Томас. – Факт убийства нельзя оставить без ответа. Хотелось бы мне иметь возможность сказать, что правосудие с неизменной объективностью оценивает каждое деяние и соразмерно и справедливо выносит вердикты о наказании и помиловании… Понятно, что сие невозможно. Ошибки бывают в любых сферах. Но разрешение личной мести или убийства, за исключением случаев угрозы жизни, привело бы к анархии.

– Да знаю я! – огрызнулся Сэмюэль, раздосадованный тем, что коллега указал ему на беспомощность закона, которую он и сам уже вполне ясно понял, видно, решив, что ему просто не под силу так же легко выразить эти мысли.

– У служанки удалось еще что-нибудь выяснить? – Питт предпочел не заметить досады напарника.

– Ничего полезного. В общем, она выглядит разумной женщиной, но, мне кажется, знает о жульнических приспособлениях на тех сеансах больше, чем говорит нам. Должна знать. Она одна постоянно жила там. Все прочие слуги, кухарка, прачка и садовник, работали в доме днем и уходили до того, как начинались эти приватные сеансы.

– Если только ее также не ввели в заблуждение, – предположил Томас.

– Нет, она – разумная женщина, – возразил его собеседник, повысив голос от сознания того, что приходится повторяться. – Она не попалась бы на всякие уловочки вроде скрытых педалей, зеркал или светящихся фосфорных мазей и на прочие глупые трюки.

– Большинство из нас склонны верить тому, во что нам хочется верить, – задумчиво произнес Питт. – Особенно если желаемое очень важно. Иногда потребность веры столь велика, что мы не осмеливаемся выразить никаких сомнений – ведь они могут разбить наши мечты, а без них жизнь потеряет смысл. И разум тут совершенно ни при чем. Это вопрос выживания.

Телман пристально посмотрел на него. Казалось, он опять хотел что-то возразить, но передумал и промолчал. Очевидно, ему не приходило в голову, что сама Лина Форрест тоже могла иметь какие-то сомнения и привязанности и покойные близкие могли иметь огромное значение в ее жизни. Инспектор слегка покраснел, молча признавая свое упущение, и Томас с большей симпатией отнесся к его пониманию.

Затем Питт медленно поднялся из-за стола.

– Ладно, поеду я повидаюсь с этим мистером Рэем, – сказал он. – Теддингтон!.. Похоже, Мод Ламонт обладала недюжинным талантом, раз заставляла кого-то таскаться из Теддингтона на Саутгемптон-роу.

Телман не нашелся что ответить.

Его бывший шеф не стал тратить время, обдумывая, какой подход лучше использовать к преподобному Фрэнсису Рэю, когда он найдет его. В данном случае любые вопросы казались ужасными. Так что лучше было положиться на импровизацию, не позволяя излишним опасениям завести его в неловкие и даже фальшивые словесные дебри.

Добравшись до вокзала, он выяснил, как лучше доехать до Теддингтона, и ему сказали, что в пути придется сделать пересадку, но его первый поезд должен отойти через одиннадцать минут. Купив билет прямого сообщения, полицейский поблагодарил кассира и направился к выходу, где стоял уличный торговец, чтобы прикупить свежую газету. В основном на газетных страницах освещались вопросы предвыборной кампании и традиционное место отводилось злобным карикатурам. Питт заметил также рекламу будущей торговой выставки малорослых лошадок и ослов, которая должна была проводиться через пару недель в Народном дворце на Майл-Энд-роуд.

Кроме него, на платформе поезда ждали две пожилые дамы и большое семейство, очевидно, собравшееся провести выходной день на природе. Взволнованные предстоящим путешествием дети неумолчно болтали и подпрыгивали от нетерпения. Томас задумался, понравилось ли Дэниелу, Джемайме и Эдварду в Девоне, ведь они любили бывать за городом, – или им показалось, что все там какое-то чужое, и теперь они скучают по своим городским друзьям? Скучали ли они по нему? Или их – и, конечно, Шарлотту вместе с ними – переполняли восторги от новых увлекательных прогулок и впечатлений?

Последнее время Питт видел их слишком редко: сначала его оторвали от семьи дела в Уайтчепеле, а теперь вот из-за нового задания отменился отпуск! За прошедшие два месяца ему едва удавалось перекинуться парой слов с Дэниелом и Джемаймой, не говоря уже о том, чтобы обстоятельно обсудить с ними более серьезные темы и попытаться понять, какие чувства и мысли скрываются за беспечной детской болтовней. Когда они с Наррэуэем наконец разберутся с Войси, он должен будет обязательно проводить с детьми хотя бы день, а лучше пару дней в неделю вне зависимости от того, удастся ли им к тому времени обнаружить убийцу Мод Ламонт. Как минимум Наррэуэй обязан предоставить ему нормальные выходные, да и не мог же он всю оставшуюся жизнь бегать от Войси! Тогда этот амбициозный заговорщик сочтет себя победителем, не приложив к этому ни малейших усилий.

Питт не осмеливался даже задумываться о Шарлотте – он настолько тяжело переживал ее отсутствие, что боялся усугубить свои страдания любыми воспоминаниями. Даже мечты о ней причиняли ему мучения.

Извергая облака дыма и лязгая по рельсам железными колесами, к платформе подкатил поезд, принеся с собой знойные и мощные запахи копоти, сразу вызвавшие у Томаса в памяти момент расставания с женой так живо, словно она уехала всего мгновение тому назад. Он заставил себя вернуться к реальной жизни, открыл дверь вагона и, вежливо пропустив вперед двух пожилых дам, последовал за ними и устроился на свободном месте.

Поездка была недолгой. Через сорок минут полицейский уже вышел в Теддингтоне. Как и сказал Телман, Удни-роуд находилась всего в одном квартале от станции, и через несколько минут Томас уже стоял перед хорошо сделанной калиткой в заборе дома под номером четыре. Он немного помедлил, разглядывая его освещенный солнцем фасад и вдыхая ароматы множества разных цветов и свежий сильный запах недавно политой теплой земли. Эти ощущения пробудили целый мир дорогих воспоминаний, на мгновение ошеломив Томаса.

Несведущему могло показаться, что перед ним почти заброшенный, растущий сам по себе сад, но Питт безошибочно видел свидетельства многолетнего ухода и забот, затраченных на выращивание разных видов растений и поддержание порядка этой природной вольности. В цветниках не было увядших цветочных головок, никакого мусора, никаких сорняков. Глаз радовала яркая цветовая палитра, бок о бок цвели давно знакомые, экзотические и местные растения. Один внимательный взгляд на них мог многое поведать о посадившем их человеке. Сам ли Фрэнсис Рэй занимался садом или он платил за труды приходящему садовнику? Если верным было последнее, то никакая плата не могла быть выше вознаграждения, получаемого им самим от результата его искусных трудов.

Открыв калитку и войдя в сад, Томас аккуратно прикрыл ее за собой и направился по дорожке к дому. Растянувшись на подоконнике, блаженствовал под солнцем черный кот, а в пятнистой тени под малиновым львиным зевом прогуливалась другая, пестрая кошка. Питт мысленно взмолился о том, чтобы причина его прихода сюда оказалась ошибочной.

Он постучал во входную дверь, и открывшая ее девушка в форменном платье – никак не старше пятнадцати лет – с интересом взглянула на него.

– Это дом мистера Фрэнсиса Рэя? – спросил полицейский.

– Верно, сэр.

Юная служанка выглядела обеспокоенной, увидев незнакомого человека. Возможно, к Рэю заходили в гости только его собратья-священники или местные жители.

– Сэр… может, вы подождете, пока я схожу и узнаю, дома ли он. – Девушка отступила назад, явно сомневаясь, то ли предложить посетителю войти, то ли оставить его на крыльце, то ли лучше вообще закрыть дверь, на тот случай, если незнакомец захочет стащить затейливые медные бляхи лошадиной сбруи, поблескивающие за ней на стене прихожей.

– Могу я подождать в саду? – спросил Томас, оглянувшись на цветы.

Служанка испытала заметное облегчение.

– Да, сэр. Конечно, подождите. Хозяин заботится о нем со всей душой; правда, красиво получается? – Она вдруг сморгнула набежавшие на глаза слезы.

Питт догадался, что после утраты жены Рэй отдает все силы уходу за садом. Вероятно, физический труд помогает справиться с горем, а цветы могут стать приятной компанией, поглощающей все внимание, и дарят взамен только красоту, не задавая никаких вопросов и никак не навязывая своего общества.

Полицейскому не пришлось долго жариться на солнце, наблюдая за игривой пестрой кошкой, – вскоре сам Рэй вышел из дома и направился к нему. Он был среднего роста, ниже Питта по меньшей мере дюйма на четыре, хотя в молодости эта разница могла быть и меньше. Плечи хозяина дома ссутулились, а спина немного согнулась, но больше всего неизгладимые черты душевных страданий отпечатались на его лице. Запавшие глаза окружили тени, от носа ко рту протянулись глубокие морщины, а на тонкой, обтягивающей скулы коже остались следы неловких бритвенных порезов.

– Добрый день, сэр, – спокойно произнес профессор голосом на редкость красивого богатого тембра. – Мэри-Энн сказала, что вы хотели видеть меня. Я – Фрэнсис Рэй. Чем могу быть вам полезен?

В первый момент Питт даже подумал, что лучше солгать. То, что он собирался сделать, могло вызвать только новую боль, обернувшись грубой и неоправданной навязчивостью. Но эту мысль сразу сменила другая. Ведь этот человек мог быть означен в ежедневнике жертвы в виде загадочного картуша, и даже если он ни в чем не был виноват, то мог бы помочь новыми сведениями не только о том вечере, но и о других встречах, где присутствовали Мод Ламонт с Роуз Серраколд и генералом Кингсли. Проведя целую жизнь в храме, он наверняка стал тонким знатоком человеческой натуры.

– Добрый день, мистер Рэй, – ответил полицейский. – Меня зовут Томас Питт.

Ему не хотелось затрагивать тему убийства Мод Ламонт, но он не имел никакой другой причины для визита в дом Фрэнсиса Рэя и претензии на его внимание. Хотя не обязательно было говорить сейчас всю правду.

– Я пытаюсь оказать определенную помощь в расследовании недавней трагедии, произошедшей в городе, в весьма неприятных обстоятельствах одной смерти, – начал Томас.

Лицо Рэя мгновенно омрачилось, но взгляд его оставался приветливым.

– Тогда нам лучше пройти в дом, мистер Питт. Если вы приехали из Лондона, то, вероятно, пропустили ланч. Я уверен, что у Мэри-Энн найдется чем угостить нас обоих, если вы не откажетесь от нашей простой пищи.

Осознавая, что выбора у него нет, Томас решил принять предложение. Ему нужно было обязательно поговорить с профессором, и, отказавшись от гостеприимного приглашения и сразу приступив к разговору, он поступил бы неучтиво и обидел хозяина, не имея на то никакой причины, кроме успокоения собственной совести и безупречного с юридической точки зрения поведения. Сохранение определенной дистанции между ними совершенно не помогло бы ему сделать визит менее навязчивым, а подозрения менее чудовищными.

– Спасибо, не откажусь, – вежливо ответил он, последовав за Рэем по дорожке и войдя в дом в надежде, что не доставит юной Мэри-Энн особого беспокойства.

Мельком окинув взглядом прихожую, Питт направился к кабинету, где подождал немного, пока Фрэнсис отдавал распоряжения служанке. Помимо украшавших стену медных блях, в прихожей также имелись затейливая медная стойка для тростей и зонтов и резная деревянная скамья со спинкой и подлокотниками – судя по их виду, времен Тюдоров, – и несколько очень талантливых рисунков зимних, лишенных листвы деревьев.

Мэри-Энн поспешила на кухню, а Рэй, направившись к кабинету, увидел, что именно разглядывает Питт.

– Вам нравятся эти рисунки? – мягко спросил он взволнованным голосом.

– Да, очень нравятся, – ответил Томас. – Красота оголенных ветвей не менее впечатляюща, чем у деревьев с густыми кронами.

– Вы сумели понять это? – На мгновение лицо хозяина дома озарилось улыбкой, точно лучом солнечного света в весенний день, в следующий миг скрывшегося за тучей. – Их рисовала моя покойная жена. Она обладала даром видеть сущность красоты природы.

– И талантом художника, способного поделиться этой красотой с другими, – сам того не желая, добавил Питт.

Он ведь приехал сюда выяснить, не обращался ли этот человек к медиуму, пытаясь встретиться с призраками покойных близких, что противоречило бы всей его жизни и исповедуемой им вере. Томас даже мог допустить в принципе, что Рэй убил эту доверчивую художницу, предавшую его веру.

– Благодарю, – пробормотал Фрэнсис, быстро отвернувшись, чтобы скрыть волнение, и проходя в свой кабинет – небольшую, заставленную книжными шкафами комнату, украшенную гипсовым бюстом Данте на постаменте и акварелью с портретом молодой шатенки, со смущенной улыбкой смотревшей на мир.

На письменном столе, возможно, в опасной близости к краю, стояла серебряная ваза с гармонично подобранным букетом роз всевозможных оттенков. Питт предпочел бы поподробнее ознакомиться с названиями лежавших на столе книг, но успел прочесть только три из них: исторические фолианты Иосифа Флавия[26] и Фомы Кемпийского[27], а также том с толкованиями трудов святого Августина[28].

– Прошу вас, садитесь и поведайте мне, чем я могу вам помочь, – предложил Рэй. – У меня масса свободного времени, и я не смог бы сейчас найти более достойного применения моих слабых сил. – Он сделал попытку улыбнуться, но улыбка получилась совершенно безрадостной, хотя и доброй.

Не имело смысла дольше оттягивать неприятное начало.

– Вы случайно не знакомы с генерал-майором Рональдом Кингсли? – начал Питт.

Фрэнсис немного подумал.

– Кажется, я слышал эту фамилию.

– Высокий джентльмен, раньше много служивший по военной части в Африке, – уточнил Томас.

Рэй облегченно вздохнул:

– Ах да, конечно! Зулусская война, не так ли? Отличился отменной храбростью, насколько я помню… Нет, лично мы незнакомы, но я наслышан о его подвигах. Мне очень жаль, что ему довелось пережить такую трагедию; я знаю, что он потерял своего единственного сына… – Глаза ученого заблестели и, казалось, на мгновение почти отрешились от реальности, но затем он овладел своим голосом, и его внимание вновь сосредоточилось исключительно на том, чем он мог помочь Питту.

– Дело связано не с его тяжелой утратой, – быстро возразил полицейский, не успев подумать, не противоречит ли он самому себе, – а с его присутствием в доме другого человека незадолго до его смерти… смерти того, к кому он пришел в попытке найти утешение после смерти его сына… или в попытке найти утраченную связь. – Он помедлил, переводя дух и наблюдая за выражением лица Рэя. – Убили одну женщину, популярного медиума.

Неужели профессор не читал об этом в газетах? Ведь почти все сейчас захвачены новостями о предстоящих выборах!

Фрэнсис нахмурился и помрачнел.

– Вы имеете в виду одну из тех мошенниц, которые заявляют, что способны общаться с духами покойных, и бесчеловечно забирают деньги у скорбящих родственников, радуя их обманными загробными голосами и знаками?

Едва ли он смог более очевидно выразить свое презрение к такому занятию. Но было ли оно порождено религиозными убеждениями или же его собственным предательством? В глазах его теперь сверкал настоящий гнев – мягкий и любезный человек за несколько мгновений изменился до неузнаваемости. Вероятно, заметив внимание Томаса, он продолжил:

– Это жутко опасное занятие, мистер Питт. Я не желал бы никого обидеть, но эту деятельность, по-моему, лучше запретить, хотя я не стал бы действовать столь жестокими методами.

Полицейский озадаченно взглянул на него:

– Почему же оно так опасно, мистер Рэй? Возможно, я неправильно понял вас. Ее убили совершенно земными средствами, и это убийство никак не связано с оккультными силами. Меня интересовали ваши возможные знания о других обращавшихся к ней людях, а не о божественных силах.

Рэй вздохнул:

– Вы, мистер Питт, придерживаетесь современных взглядов. Нынче мы поклоняемся науке как некоему идолу, и прародителем нашего человеческого рода теперь считается не Господь, а мистер Дарвин. Но силы добра и зла действенны по-прежнему, в какие бы маски мы сегодня их ни рядили. Вы предполагаете, что эта спиритическая особа не имела никаких способностей общения с потусторонним миром, и вы, вероятно, правы, но это отнюдь не означает, что их не существует.

Томасу вдруг стало как-то зябко в этой теплой комнате, и он осознал, что холодный страх охватил его самого. Не слишком ли быстро он проникся симпатией к Рэю? Обаятельный и кроткий старик проявил гостеприимство и, дабы скрасить одиночество, даже пригласил Питта на ланч. Он с любовью занимался садом и заботился о котах – но также верил в возможность общения с духами мертвых, и его глубоко и остро возмущали те, кто пытался сделать это. И его гостю теперь нужно было хотя бы выяснить причины этого раздражения.

– Таков грех Саула, – пылко продолжил Рэй, словно вдруг прочтя мысли Питта.

Тот непонимающе взирал на священника. Из школьных уроков не всплывало никаких воспоминаний.

– Первый библейский царь Саул. – Фрэнсис внезапно смягчился и пояснил с оттенком вины: – Он обратился к волшебнице в Аэндоре, чтобы связаться с духом пророка Самуила[29].

Питт тихо охнул, но тут же взял себя в руки, видя, какой выразительной силой исполнен взгляд Рэя. Он едва сдерживал бушевавшие в нем чувства. И тогда Томас невольно задал ему напрашивающийся вопрос:

– И ему удалось связаться с ним?

– О да, конечно, – ответил ученый. – Но это заронило семя неповиновения в его душу, он возгордился перед Господом, что в итоге породило гнев и зависть и привело к его грешной смерти. – Лицо старого теолога излучало ревностную веру, а на виске у него напряженно подрагивала извилистая жилка. – Нельзя, мистер Питт, недооценивать опасность поиска знаний, которым надлежит быть сокрытыми. Это влечет за собой чудовищные несчастья. Избегайте их, как избегали бы чумной ямы.

– У меня нет ни малейшего желания интересоваться такими знаниями, – честно признался Томас и вдруг со смешанным чувством благодарности и вины осознал, как легко ему было так сказать, не испытывая никакого невыносимого горя и мрака одиночества, какие испытал его собеседник, никакого настоящего искушения. Невыносимой казалась уже сама мысль о возможных потерях, и Питт предпочитал верить в то, что угрозу в глазах Войси породило всего лишь чувство ярости за поражение в Уайтчепеле, слепой ярости, не способной воплотиться в действие.

– Надеюсь, если я потеряю кого-то из близких, то буду искать утешение в вере в воскрешение, согласно обещаниям Господа, – добавил он, смущенно заметив, как дрожит его голос.

Внезапно, содрогнувшись от холодного страха, Томас с невольным беспокойством подумал о Шарлотте и детях, уехавших в далекую и совершенно незнакомую ему деревню. Находятся ли они там в безопасности? С самого отъезда о них ничего не известно! Удалось ли ему обеспечить им надежную защиту, достаточно ли она надежна? А что, если недостаточно? Что, если Войси воспользуется его отсутствием и попытается отомстить им? Это могла быть примитивная, очевидно, грубая и слишком безрассудная месть, чреватая опасностью для самого мстителя… Но она могла также стать чертовски мучительной для Питта… смертельно мучительной. Если его родные погибнут, какой смысл ему будет жить дальше?

А сейчас перед ним сидел пожилой сломленный человек, настолько терзаемый утратой, что она, подобно кровоточащей ране, пропитала сам воздух кабинета – и Томас почувствовал эту безумную боль. Не изменит ли его самого столь чудовищная утрата? Разве не безрассудно и не безумно самонадеянно проявлять такую самодовольную глупость, такую уверенность в том, что он никогда не обратится к медиумам, картам Таро, гаданию на чайных листьях – к любому средству, способному заполнить пустоту окружающего мира, мира вселенской толпы чужих людей, совершенно не затрагивающих его душу?

– По крайней мере, я на это надеюсь, – опять добавил полицейский, – но наверняка не знаю.

Глаза Рэя наполнились слезами, но он продолжал прямо смотреть на гостя, не замечая, как они стекают по его щекам.

– У вас есть семья, мистер Питт?

– Да. Жена и двое детей, – ответил Томас и засомневался – не отягчил ли он своими словами страдания старика?

– Вы – счастливец. Говорите им все, что думаете, пока есть время. И не забывайте ежедневно благодарить Господа за то, чем Он одарил вас.

Питт упорно старался вернуться мыслями к причине своего приезда сюда. Ему следовало убедиться окончательно, что Рэй не мог быть таинственным клиентом, означенным в ежедневнике Мод Ламонт в виде загадочного картуша.

– Я постараюсь, – пообещал он. – К сожалению, пока все свои силы и время я трачу на попытки разобраться в кончине Мод Ламонт, чтобы предотвратить ошибочное обвинение невинного человека в ее убийстве.

Фрэнсис недоуменно взглянул на него:

– Если там произошло преступление, то в нем, безусловно, должна разбираться полиция, как это ни прискорбно. Я прекрасно понимаю ваше нежелание того, чтобы они были замешаны в это дело, но, боюсь, вы не имеете морального выбора.

Питт почувствовал укол стыда за то, что сознательно ввел в заблуждение этого страдальца.

– Полиция уже вмешалась, мистер Рэй. Но одна из дам, присутствовавших на последнем вечернем сеансе, является женой человека, который баллотируется в парламент, а третий клиент, пожелавший сохранить свою личность в секрете, продолжает оставаться неизвестным.

– И вам хотелось бы узнать, кто он? – мгновенно отозвался профессор с поразительной догадливостью. – Даже если б я знал, мистер Питт, если б мне доверили такую тайну, я не смог бы открыть ее вам. Самое большее, что я мог бы сделать, – это посоветовать такому человеку со всей силой моей убедительности быть честным с вами. Но в таком случае я уже посоветовал бы это ему, используя все имеющиеся в моем распоряжении доводы и призывы, не связываться с таким грешным и опасным делом, как поиски знаний о покойных. Единственное благочестивое знание о том мире достигается посредством молитв. – Он покачал головой с легким неодобрением. – Но я никак не пойму, почему вы пришли к заключению, что я могу быть вам полезен?

Питт весьма изобретательно начал импровизировать:

– Вы славитесь своими познаниями на эту тему и убедительным осуждением подобной деятельности. Мне подумалось, что вы можете располагать некоторыми сведениями о характере медиумов, особенно о мисс Ламонт, а они могли бы помочь в расследовании. Она считалась очень популярной особой.

Рэй вздохнул:

– К сожалению, если у меня и есть какие-то познания, то они исключительно общего характера, ничего конкретного. К тому же в последнее время память моя стала не столь остра, как прежде. Я начал забывать некоторые вещи и, к сожалению, признаюсь, у меня появилась склонность повторяться. Понравившуюся мне смешную историю я могу рассказывать множество раз как новую. Люди очень добры и тактичны, и я даже предпочел бы, чтобы в данном случае они были менее вежливы. Теперь я никогда не знаю, говорил ли я уже прежде то, что рассказываю, или не говорил.

– Мне вы ничего не повторили дважды, – с улыбкой возразил полицейский.

– Но я еще и не рассказал вам ни одной истории, – печально заметил его собеседник. – Ведь мы еще даже не приступили к ланчу и не прогулялись по саду, где я, несомненно, показал бы вам каждый цветок по меньшей мере два раза.

– Любой цветок заслуживает того, чтобы на него взглянули дважды, – ответил Питт.

Через несколько секунд пришла Мэри-Энн, несколько смущенно сообщив им, что ланч подан, и они перешли в небольшую столовую, где служанка, очевидно, постаралась навести красоту, придав обстановке еще более привлекательный вид. Стол с тщательно отглаженной скатертью был накрыт к ланчу, фарфоровую посуду с лазурными колечками дополняло до блеска начищенное старинное серебро, а в центре стола красовался фарфоровый кувшин с букетом цветов. Девушка подала наваристый и густой овощной суп и хлеб с толстой хрустящей коркой, масло и мягкий, рассыпчатый белый деревенский сыр, а также домашние маринованные пикули, сделанные, как догадался Питт, из кусочков ревеня. Благодаря такому угощению Томас осознал, как сильно соскучился по домашней пище в своем собственном доме, покинутом и Шарлоттой, и Грейси.

На десерт Мэри-Энн подала сливовый пирог с девонширским кремом, сделанным из густых топленых сливок. Томас с огромным трудом удержался от того, чтобы не попросить добавки.

Рэя, казалось, вполне устраивала молчаливая трапеза. Вероятно, его радовало уже то, что он обедает не в одиночестве.

Отобедав, они направились в сад полюбоваться цветниками. И только по пути к выходу полицейский вдруг заметил на журнальном столике буклет, рекламирующий сеансы Мод Ламонт, в котором она предлагала вернуть скорбящим общение с духами близких, покинувших этот мир, и дать им возможность сказать все те драгоценные и важные слова, которых лишила их безвременная кончина.

Фрэнсис шел впереди и уже остановился на лужайке, залитой ослепительными лучами солнца, красиво поблескивающими на ярких цветах и чисто-белых крашеных оградках. Едва не запнувшись о порог балконных дверей, Питт вышел вслед за хозяином.


Глава восьмая

Епископ Андерхилл не тратил много времени на личные разговоры с прихожанами. В основном он общался с ними по формальным случаям, отправляя обряды венчания, конфирмации и, иногда, крещения. В силу своего призвания, однако, ему приходилось в обозримых границах епархии давать наставления духовенству, и если служители Церкви испытывали какое-то духовное бремя, они справедливо считали, что могут обратиться к епископу за помощью и утешением.

Айседора привыкла встречать обеспокоенных людей любого возраста, от юных викариев, потрясенных возложенной на них ответственностью или озабоченных карьерными амбициями, до почтенных священников, неожиданно осознавших, что они уже не в силах достойно справляться с их назначением и заботами о благополучии паствы.

Больше всего ее страшили несчастные, понесшие тяжелые утраты, потерявшие жену или ребенка и пришедшие искать более существенного утешения и укрепления веры, чем доставляли им ежедневные молитвенные ритуалы. Они могли оказывать огромную поддержку прихожанам, но собственное горе порой ошеломляло их.

Сегодня таким обездоленным оказался его преподобие Паттерсон, чья дочь умерла во время родов. Этот пожилой сухопарый мужчина понуро сидел в епископском кабинете, прикрыв лицо ладонями.

Миссис Андерхилл принесла поднос с чаем и поставила его на маленький столик. Не сказав ни слова, женщина тихо наполнила обе чашки. Она достаточно хорошо знала Паттерсона, чтобы не спрашивать, добавлять ли ему молоко или сахар.

– Я думал, что смогу понять, – с отчаяньем произнес гость. – Почти сорок лет я исправно служил священником нашей церкви! Одному Богу известно, скольким людям мне удалось облегчить тяжесть утрат, а теперь все те же увещевания, что я произносил столь усердно, совершенно не помогают мне самому. – Он пристально взглянул на епископа: – Почему? Почему я не верю в них, говоря сам с собой?

Айседора ожидала, что ее муж ответит ему, что причина в страшном потрясении, в возмущении глубиной страданий и что целительное время постепенно способно облегчить его боль. Даже ожидаемая смерть является огромным и таинственным испытанием, и человеку, посвятившему себя Богу, как и любому мирянину, необходимо мужество, дабы достойно встретить его. Вероисповедание не является непреложной данностью, и вера не избавляет от страданий.

Реджинальд Андерхилл, казалось, никак не мог подобрать нужных слов. Он издал несколько тяжелых вздохов, прежде чем заговорил:

– Дражайший брат мой, в течение жизни вера любого из нас подвергается самым тяжким испытаниям. Я уверен, что вы выдержите эту утрату с вашей обычной стойкостью. Вы исполнены благочестия, найдите же утешение в осознании праведности.

Паттерсон пристально посмотрел на епископа. На лице его отразилось обнаженное страдание, и он, поглощенный этим чувством, не замечал уже даже присутствия Айседоры.

– Если я исполнен благочестия, то почему это случилось со мной? – простонал он. – Почему я не чувствую ничего, кроме растерянности и боли? Почему не могу узреть в своей утрате промысла Божьего, почему не снисходит на меня хотя бы толика божественного откровения?

– Божественное является неизъяснимым таинством, – в глубоком волнении изрек епископ, не глядя на посетителя, а уставившись застывшим взглядом в дальнюю стену. Он казался таким встревоженным, будто так же, как и его собеседник, не мог обрести утешения. – Сие для нас непостижимо. Вероятно, нам не дано постигнуть божественный смысл.

Паттерсон не дождался ни малейшего утешения. Лицо его страдальчески сморщилось, и Айседоре, боявшейся пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимания, показалось, что у него сейчас вырвется дикий вопль, порожденный вскипавшим в нем горчайшим разочарованием.

– Нет в этом вовсе никакого смысла! – воскликнул он срывающимся голосом. – Она жила полной жизнью, вынашивала ребенка. Она светилась от счастья, ожидая разрешения от бремени… а не дождалась ничего, кроме страданий и смерти. Как такое могло произойти? Как?! Бессмысленно! Жестоко, опустошительно и глупо, будто во всем мироздании нет никакого смысла! – Священник громко всхлипнул, подавив подступившие к горлу рыдания. – Почему я прожил жизнь, убеждая людей веровать в истинного и любящего Господа, в то, что все Его высшие замыслы мы прозрим в должное время, а когда мне самому понадобилось прозрение… я не прозрел ничего, кроме мрака кромешного… и загробной тишины? Почему? – Его возмущенный голос зазвенел от гнева. – Почему?! Неужели вся моя жизнь обернулась фарсом? Скажите мне!

Епископ смущенно помедлил, неловко поерзав в кресле.

– Скажите же мне! – снова вскричал Паттерсон.

– Дражайший брат мой… – пробормотал Андерхилл. – Мой дражайший… брат, наступили темные времена… все мы во мраке, и мир ныне кажется чудовищным. Ужас покрывает все, подобно надвигающейся ночи, беспросветной ночи… и рассвет в той тьме немыслим…

Айседора не выдержала:

– Мистер Паттерсон, ваше чувство утраты, безусловно, ужасно! – пылко сказала она. – Когда любишь кого-то всей душой, смерть причиняет страшную боль, но особые мучения приносит безвременный уход молодых. – Женщина шагнула к страдальцу, не обращая внимания на потрясенный вид ее мужа. – Но, по Господнему замыслу, утраты составляют часть испытаний, ниспосланных человеку. И весь смысл их в том, что они расширяют границы посильных тягот, выпадающих на нашу долю. И все сводится к единственному вопросу – веруете ли вы в Бога? Если веруете, то сумеете выдерживать эту боль до тех пор, пока не переживете ее, обретя новую силу. Если же вера ослабла, то вам лучше серьезно подумать, во что именно вы веруете, попытаться постичь это всей душой. – Ее тихий голос звучал с необычайной добротой. – Мне кажется, вы станете сильнее, осознав свой жизненный опыт, и вновь обретете вашу веру… почувствуете, что она не покидала вас… что главная ее сила неизменно жила в глубине вашей души. И ее вам будет достаточно.

Паттерсон в изумлении взглянул на миссис Андерхилл. Размышляя над ее словами, он почувствовал, как боль начала уменьшаться.

Епископ повернулся к жене. Постепенно скептицизм в его взгляде становился все слабее, и в итоге на его лице осталось то самое выражение, что появлялось на нем во время сна – во время странной рассеянной пустоты, ожидающей заполнения мыслями.

– Поистине, Айседора… – начал он, но умолк.

Реджинальд пребывал в очевидной растерянности, не зная, как поступить с ней или с Паттерсоном, но, помимо этого, какое-то тайное душевное волнение постепенно подавило даже его гнев и смущение. Начисто исчезло обычное для него самодовольство, исчезла та привычная для его супруги непробиваемая уверенность, с которой он отвечал на любые вопросы, и новая брешь его душевного сомнения напоминала открытую рану.

Айседора взглянула на Паттерсона.

– Люди умирают вне зависимости от их праведности или греховности, – уверенно заявила она. – И определенно не для того, чтобы наказать кого-то. Такая мысль чудовищна и способна уничтожить подлинные сущности добра или зла. Причин, по которым люди уходят, множество, но многие из них объясняются, очевидно, несчастными случаями. И единственная несомненность, постоянно поддерживающая нас, заключается в том, что Господь управляет нашей судьбой на более возвышенном уровне, и нам не дано знать, какова она. Более того, даже если б нам открылась тайна судьбы, мы не смогли бы постигнуть ее. Нам нужно лишь веровать в Него.

Паттерсон растерянно моргнул:

– Миссис Андерхилл, в ваших устах все это звучит так просто…

– Возможно. – Женщина улыбнулась с неожиданным унынием, вспомнив, что никто не услышал ее собственные молитвы, а ее духовное одиночество временами становилось почти невыносимым. – Но простыми словами можно говорить и о весьма сложных проблемах. Проблемах, требующих непростого решения. Я не скажу, что мне самой удается быть непоколебимой в вере – не более чем вам или любому из людей.

– Вы очень мудры, миссис Андерхилл, – серьезно взглянул на нее священник, пытаясь прочесть по ее лицу, какие переживания научили ее такой мудрости.

Айседора быстро отвернулась. Нельзя было делиться столь уязвимыми чувствами, а если б он хоть что-то понял по выражению ее лица, это было бы уже полной изменой Реджинальду. Ни одна счастливая в браке женщина не испытывала такого безысходного одиночества.

– Выпейте лучше чай, пока он еще горячий, – посоветовала она. – Это не решит проблемы, но поможет нам обрести силы для новых попыток.

И, не дожидаясь никакого ответа, жена епископа удалилась из кабинета, тихо закрыв за собой дверь.

Остановившись посреди холла, она ошеломленно осознала, во что осмелилась вмешаться. Ни разу за всю семейную жизнь Айседора не захватывала так дерзко роль своего мужа. От нее ждали одобрения его действий, поддержки, преданности и благоразумной сдержанности. А она только что нарушила почти все эти правила. Она выставила его безнадежно беспомощным перед одним из младших священников.

Нет! Ничего подобного. Он сам выставил себя беспомощным. И в этом нет ее вины. Он сам пребывал в сомнениях, когда ему следовало быть убедительным и исполненным спокойной уверенности, быть своего рода якорем для попавшего в шторм Паттерсона, который, по крайней мере, временно потерял самообладание.

Почему? Что же произошло с Реджинальдом? Почему он не смог с полной уверенностью и воодушевлением заявить, что любовь Господа распространяется на каждого человека, будь то мужчина, женщина или ребенок, и если разум отказывается понимать это, то должно возобладать чувство веры? Ведь сущность веры именно в чувственном восприятии. Большинство людей укрепляются в вере или хотя бы делают вид, что веруют, если имеют все, что нужно. И невозможно оценить истинность веры, пока она не подверглась испытанию.

Айседора вернулась в кухню, намереваясь обсудить с кухаркой завтрашний ужин. Этим вечером они с епископом уезжали на очередной политический прием, один из непрерывной череды приемов последних дней. Хотя учитывая, что до выборов оставались считанные дни, скоро все могло измениться.

Что же сулит ей будущее? Новые вариации на старые темы, растянутого до бесконечности одиночества.

Уже сидя в гостиной, женщина услышала, как ушел Паттерсон, и поняла, что через несколько минут муж явится разбираться с ней за ее вмешательство. Она стала ждать его, размышляя, что скажет в свое оправдание. Не проще ли всего без долгих разговоров просто извиниться? Ее поступку не может быть оправданий. Она подрывала его авторитет, предложив утешение, которое надлежало принести ему самому.

Андерхилл появился в гостиной лишь через четверть часа. Судя по бледности мужа, Айседора ожидала, что он вот-вот выплеснет на нее свое возмущение. Но разумное извинение словно застряло у нее в горле.

– Ты выглядишь измученным, – заметила она с меньшим сочувствием, чем ей следовало бы испытывать, и искренне устыдилась собственной черствости.

Ей следовало встревожиться. Более того, епископ с таким трудом опустился в кресло, словно действительно серьезно заболел.

– Где ты повредил плечо? – Женщина попыталась компенсировать свое равнодушие, заметив, как супруг поморщился и, устроившись поудобнее, начал растирать руку.

– Очередной приступ ревматизма, – проворчал он. – Хотя и весьма острый. – Реджинальд улыбнулся, но эта вынужденная улыбка почти мгновенно сменилась гримасой боли. – Ты должна поговорить с кухаркой. Последнее время она стала готовить из рук вон плохо. Никогда в жизни у меня еще не бывало столь болезненного несварения.

– Может, принести тебе молока с марантовым крахмалом? – предложила миссис Андерхилл.

– Не могу же я до конца жизни жить на одном молоке с марантовым крахмалом! – огрызнулся ее муж. – Мне необходимо, чтобы в доме поддерживался порядок, а на кухне готовили съедобные блюда! Если б ты уделяла больше внимания своим обязанностям, вместо того чтобы вмешиваться в мои дела, у нас не осталось бы никаких проблем. Ты отвечаешь за мое здоровье – вот и озаботься им, не пытаясь утешить страдальцев вроде Паттерсона, не способных стойко встретить превратности судьбы.

– Смерти, – уточнила Айседора.

– Что? – Ее муж вскинул руку и сердито глянул на нее.

Он действительно сильно побледнел, и над его верхней губой поблескивала испарина.

– Он не может смириться со смертью, – добавила женщина. – Со смертью своей дочери.

Должно быть, это ужасно – потерять ребенка, хотя одному Богу известно, какое множество людей пережило такое горе.

В тайниках души миссис Андерхилл пряталась опустошающая боль, порожденная отсутствием у них с мужем детей. Ей давно удалось почти смириться со своей бездетной долей, и лишь иногда боль вдруг возвращалась, приводя ее в сильное замешательство.

– Она уже не ребенок, – буркнул епископ. – Ей было двадцать три года.

– Ради Бога, Реджинальд, при чем тут ее возраст?! – Айседоре становилось все труднее сдерживать раздражение. – В любом случае не имеет никакого значения, что именно вызвало его страдания. Наша задача – постараться утешить его или, по меньшей мере, заверить в нашей поддержке и напомнить, что со временем вера облегчит его горе. – Она тяжело вздохнула: – Даже если ему не хватит жизни дождаться облегчения. Разве это не главное предназначение Церкви – укреплять силы обездоленных и скорбящих, не способных найти облегчения в мирской жизни?

Внезапно Андерхилл поднялся с кресла, закашлялся и прижал руку к груди.

– Задача Церкви, Айседора, – указывать нравственные пути, дабы истинные верующие могли достичь… – Он запнулся и умолк.

– Реджинальд, ты болен? – спросила женщина, уже готовая поверить, что у ее мужа действительно все очень плохо со здоровьем.

– Нет, разумеется, я здоров! – сердито воскликнул он. – Просто устал, заработал из-за тебя несварение желудка… и приступ ревматизма. Мне хотелось бы, кроме того, чтобы ты держала окна либо открытыми, либо закрытыми, а не оставляла вечные щелочки, из-за которых в доме полно сквозняков!

В его пронзительном голосе Айседора вдруг с изумлением различила явный оттенок страха. Был ли этот страх связан с тем, что ему так поразительно не удалось помочь Паттерсону? Боялся ли он какой-то собственной слабости, предвидя будущее падение авторитета?

Миссис Андерхилл попыталась вспомнить другие случаи, когда слышала, как ее муж утешает страдальцев или смертельно больных. Конечно, епископ всегда уверенно успокаивал их: он с легкостью находил нужные слова, цитировал Священное Писание, свои старые проповеди или высказывания великих отцов Церкви… Природа одарила его красивым бархатистым тембром голоса, и лишь эта физическая характеристика никогда не переставала радовать Айседору, даже сейчас.

– Ты уверен, что… – начала она и умолкла, неуверенная в том, что, собственно, хочет уточнить.

Или ей не хотелось настаивать на ответе, который вовсе не хотелось услышать?

– В чем? – бросил ее супруг, поворачиваясь к ней в дверях. – В чем я уверен? Почему ты спросила? Я же уже объяснил тебе, что во всем виновато пищеварение и приступ ревматизма. Что за сомнения? Неужели ты полагаешь, что мне может быть еще хуже?

– Нет, разумеется, нет, – быстро признала женщина. – Ты совершенно прав. Извини мое необоснованное беспокойство. Я позабочусь о том, чтобы кухарка осторожнее пользовалась специями и не злоупотребляла сдобой в выпечке. И гусей выбирала менее жирных.

– От гусятины мы отказались много лет назад! – раздраженно огрызнулся Андерхилл, выходя из гостиной.

– Мы ели ее на прошлой неделе, – проворчала его жена себе под нос. – У Рэндольфа. Что никак не согласуется с твоей диетой!

К сегодняшнему вечеру Айседора готовилась с крайней тщательностью.

– Предстоит какой-то особенный прием, мэм? – с интересом, граничившим с любопытством, спросила камеристка Марта, занимаясь прической хозяйки. Она как раз убрала назад последнюю светлую прядь, отчего на лбу миссис Андерхилл сразу стал заметен «вдовий пик», который, если верить приметам, предвещал раннее вдовство. Впечатляющий признак, и она вовсе не пыталась скрыть его.

– Я не жду ничего особенного, – ответила Айседора с оттенком самоиронии. – Но меня очень порадовало бы, если бы там случилось нечто из ряда вон выходящее. Иначе вечер обещает быть неописуемо скучным.

Марта не нашлась что ответить, но отлично поняла свою госпожу. Она давно служила в господских домах, и жена епископа была не первой дамой, которая старалась скрыть глубокое раздражение под маской благонравного спокойствия.

– Понятно, мэм, – кротко бросила она, продолжив создавать чуть более экстравагантную прическу, выставляющую красоту ее хозяйки в лучшем свете.

Епископ оставил без комментариев внешность Айседоры – как ее эффектную прическу, так и платье цвета морской волны с обтягивающим лифом, смело подчеркивающим округлости груди, и отделанным изысканными белыми кружевами, которые также украшали разрез на юбке, расходящийся у самого пола, и широкой оборкой охватывали весь подол. Он молча взглянул на жену и, вновь отвернувшись, помог ей подняться в экипаж и приказал кучеру трогаться.

Сидя рядом с мужем в тускло освещенном салоне кареты, миссис Андерхилл задумалась о том, как приятно было бы нарядиться в модное платье для мужчины, способного получить удовольствие от ее внешности, порадоваться выбранному цвету и стилю, заметить, как платье подчеркивает ее достоинства, а главное – заметить, как красива она сама. В большинстве женщин есть своеобразная прелесть, пусть даже лишь впечатляющая грациозность или тембр голоса, но, заметив чье-то восхищение, она словно расправляет крылья, и лицо ее озаряется очаровательным внутренним солнышком.

Никогда не слыша от Реджинальда интимных или восторженных комплиментов, Айседора постепенно настолько зачахла, что ей стоило некоторых усилий держать высоко голову, улыбаться и вести себя достаточно самоуверенно.

И вновь она позволила себе помечтать. Понравилось бы Корнуоллису выбранное ею платье? Если б она нарядилась специально для него, то, возможно, он встретил бы ее у подножия лестницы – и с изумлением или даже с легким благоговением оценил бы, как прекрасно может выглядеть дама в шелковом платье с кружевами и какое тонкое благоухание распространяют ее духи. Хотя он, разумеется, вряд ли был сведущ в дамской моде.

Прекрати мечтать! Надо ограничивать полеты фантазии. Дама смущенно вспыхнула от собственных мыслей и решительно повернулась к епископу, чтобы разрушить приятное наваждение, начав любой пустяковый разговор.

Почему-то во время этой поездки ее муж вел себя нехарактерно тихо, точно вообще не осознавал, что она сидит рядом с ним. Обычно он заводил разговор о тех, кого пригласили на прием, и перечислял для нее их достоинства и недостатки, а также говорил, чего можно ждать от них в качестве благодетелей Церкви в целом и его епархии в частности.

– Как ты полагаешь, чем мы можем помочь бедному мистеру Паттерсону? – спросила наконец миссис Андерхилл, когда они уже подъезжали к месту назначения. – Он выглядит ужасно несчастным.

– Ничем, – буркнул Реджинальд, не поворачиваясь. – Айседора, его дочь умерла. А со смертью никто ничего поделать не может. Такой конец неминуемо уготован всем, и ежедневно умирает множество окружающих нас людей. Как бы мы ни радовались солнечному дню, наступит ночь, и нам неведомо, откуда мы пришли, а еще менее ведомо, куда мы уйдем… если вообще есть куда уходить. Нельзя унижать Паттерсона обманными речами. Если он обретет веру, то поможет себе сам. Ты не можешь одарить его своей верой, если допустить, что ты веруешь, а не просто выдаешь желаемое за действительное, как большинство людей. А сейчас лучше приведи себя в порядок, мы почти приехали.

Выйдя из кареты, Андерхиллы поднялись по ступеням крыльца, и перед ними сразу гостеприимно распахнулись парадные двери. Как обычно, об их прибытии было церемонно доложено. Когда-то Айседора разволновалась, услышав, что Реджинальда объявили как «его милость епископ». Казалось, такой титул подразумевает безграничные возможности, более достойные, чем у любого аристократа, поскольку он не унаследован от родителей, а пожалован Богом. Теперь же, входя в зал под руку с мужем, она спокойно созерцала шумное и многоцветное море гостей. Оказалось, что все титулы – это всего лишь людское одобрение, выказываемое тому, кто наиболее полно соответствует желаемому образцу, кто угождает нужным людям и умеет жить, никому не досаждая. Реджинальд не был избран для высочайшего призвания, требующего отваги и смелости, не был способен изменять жизнь к лучшему, а мог лишь осторожно, избегая опасностей, следовать по проторенному пути, всем известному и удобному. С крайним консерватизмом он хранил то, что уже было достигнуто, – как хорошее, так и плохое.

После церемонии представления миссис Андерхилл чуть отстала от мужа, встречая знакомых улыбками и обмениваясь с ними вежливыми приветствиями. Она старалась уделить каждому лестное внимание.

– Мистер Обри Серраколд, – подсказала ей леди Уорбойс. – Он баллотируется от Южного Ламбета. Миссис Андерхилл, – представила она Айседору политику. – Епископ Андерхилл.

– Здравствуйте, мистер Серраколд, – с должной учтивостью произнесла Айседора и неожиданно осознала, что этот человек искренне заинтересовал ее.

Обри с улыбкой ответил на ее приветствие, и после обмена взглядами Айседора заметила в его глазах затаенный насмешливый огонек, словно оба они сознавали, что разыгрывают какие-то смешные и глупые роли, которые честь обязывает их играть перед публикой. Епископ уже направился к очередному влиятельному гостю, а Айседора вдруг неосознанно тоже улыбнулась Серраколду. Его приятное удлиненное лицо обрамляли волнистые светлые волосы, спадавшие на лоб косой челкой. Миссис Андерхилл сразу вспомнила, что где-то слышала о нем – вроде бы он был вторым сыном маркиза и мог бы именоваться лордом, но предпочел не использовать положенный ему «титул учтивости». Она с интересом подумала о том, какие у него могут быть политические взгляды. Ей хотелось надеяться, что они у него есть и что он стремится в парламент не просто ради того, чтобы разнообразить время тоскливого праздного безделья.

– Вы меня приятно удивили, мистер Серраколд, – с неподдельной живостью заметила женщина. – И какую же партию вы представляете?

– У меня есть большие сомнения на тот счет, миссис Андерхилл, что какая-то партия захочет отвечать за подобного мне соратника, – слегка скривившись, ответил ее новый знакомый. – Я достаточно откровенно высказал некоторые из своих собственных взглядов, и они понравились далеко не всем.

Ответ невольно заинтересовал Айседору, и, должно быть, интерес проявился на ее лице, поскольку Обри незамедлительно пустился в объяснения:

– Для начала я совершил непростительный грех, сочтя, что законопроект о восьмичасовом рабочем дне следует принять раньше, чем самоуправление для Ирландии. Я не вижу причин, препятствующих разрешению обеих этих проблем, ведь тогда мы с большей вероятностью завоюем поддержку более широких масс общества и заложим основы власти, способной осуществить другие, более важные реформы, начиная с предоставления всех государственных прав колониям нашей Империи.

– Я не уверена насчет Империи, но остальное звучит исключительно разумно, – согласилась миссис Андерхилл. – Даже более того, все это достойно законного утверждения.

– Вы настроены скептически! – с шутливым отчаянием воскликнул ее собеседник.

– Ничуть. – Разве может быть скептичной жена епископа? – ответила она.

– Ах! Ну, разумеется… – Обри избежал излишней откровенности, вынужденный представить ей троих присоединившихся к ним гостей, включая его собственную жену, с которой Айседора еще не встречалась, хотя и слышала, что о ней говорили как со смятением, так и с восхищением.

– Добрый вечер, миссис Андерхилл. – Роуз повернулась к ней с чуть наигранным интересом.

Супруга епископа не увлекалась ни политикой, ни последней модой, несмотря на ее изящное платье цвета морской волны. Она выглядела традиционно благопристойной и обладала изяществом и красотой, не подверженными никаким изменениям.

А вот Роуз Серраколд выглядела вопиюще авангардистски. Наряд из бордового атласа с гипюровой отделкой поразительно сочетался с ее бледной кожей, вызывая ассоциации снежно-опаловой белизны в кроваво-рубиновой оправе. Ее сверкающие аквамариновые глаза, казалось, вглядывались в каждого гостя в зале с какой-то странной жаждой, словно она высматривала кого-то конкретно и никак не могла его найти.

– Мистер Серраколд рассказывал мне о реформах, которые он желал бы осуществить, – любезно сказала Айседора.

Роуз просияла ослепительной улыбкой.

– Я уверена, что у вас есть свои собственные мысли по поводу необходимых преобразований, – ответила она. – Не сомневаюсь, что, руководя епархией, ваш муж стал мучительно осознавать и нищету, и несправедливость, а ведь их можно легко устранить, введя более справедливые законы? – с вызовом добавила она, полагая, что ее собеседница сошлется на неведение и тем самым проявит лицемерие, как иные христиане, обученные этим епископом.

Миссис Андерхилл ответила мгновенно, не пытаясь оценить, что подразумевали ее слова:

– Безусловно. Мое воображение тревожат не перемены, а то, как мы сможем осуществить их. Любой, даже самый хороший закон необходимо обеспечить правовыми санкциями: должно быть определено наказание, каковое мы хотим и будем способны наложить на нарушителя, – а таковые, несомненно, будут, даже если им просто захочется испытать силу закона.

Роуз пришла в восторг.

– Вы действительно думали об этом! – Жена политика явно изумилась. – Извините, я недооценила ваш искренний интерес. – Она понизила голос так, что его могли слышать лишь ближайшие к ним гости, и продолжила говорить, несмотря на внезапное затишье оказавшихся поблизости дам, напряженно прислушивающихся к тому, что она скажет: – Нам необходимо все обсудить, миссис Андерхилл. – Сверкнув кольцами на длинных пальцах изящной ручки, она увлекла Айседору в сторону от малознакомой группы гостей, в которую они попали более или менее случайно. – У нас ужасно мало времени, – продолжила миссис Серраколд. – Мы должны пойти гораздо дальше традиционных предложений лидеров Либеральной партии, если намерены принести хоть какую-то реальную пользу. Отмена платы за обучение в начальной школе в прошлом году уже принесла свои чудесные плоды, но это только начало. Впереди у нас еще масса дел. Всеобщее образование лишь открыло путь решения проблемы бедности. – Она перевела дух и пылко заявила: – Мы должны облегчить жизнь женщинам, позволив им ограничить число детей! Бедность и истощение, как физическое, так и умственное, являются неизбежным следствием постоянных беременностей и рождения множества детей, которых бедные семьи не в силах даже обеспечить нормальной едой и одеждой. – Роуз вновь глянула на Айседору с откровенным вызовом в глазах. – Мне жаль, если это противоречит вашим религиозным убеждениям, но обеспеченная жизнь жены епископа разительно отличается от жизни бедных семей, ютящихся в одной или двух комнатах без воды с еле теплящимся очагом, которым приходится растить и кормить по дюжине детей, тщетно пытаясь содержать их в чистоте.

– Не усугубит ли сокращение рабочего дня их положение? – спросила миссис Андерхилл, постаравшись не обижаться на выпад, который, в конце концов, не имел отношения к реальной проблеме.

Изогнутые дугой брови Роуз резко поднялись:

– Чем же это может повредить им? Любого рабочего, будь то мужчина или женщина, необходимо защитить от эксплуатации! – Вспыхнувшее в ней раздражение окрасило ее бледные щеки в розоватый цвет.

Айседора предпочла бы скорее выяснить взгляды собеседницы, чем высказывать свои собственные, но в этот момент их разговор удачно прервала подошедшая к ним подруга Роуз, с которой они обменялись сердечными приветствиями. Эта дама представилась миссис Андерхилл как миссис Суонн и, в свою очередь, представила свою спутницу, особу лет сорока, исполненную самоуверенной зрелости, но еще сохранившую достаточно цветущий вид, чтобы привлекать к себе взгляды большинства мужчин. Она с достойным изяществом держала свою темноволосую голову, и ее безусловно самоуверенная манера общения не мешала ей, однако, выказывать благожелательный интерес к окружающим.

– Миссис Октавия Кавендиш, – с оттенком гордости произнесла миссис Суонн.

Успев лишь подумать, что новая знакомая, должно быть, стала вдовой, Айседора продолжила разговор, тактично спросив:

– Вероятно, вы интересуетесь политикой, миссис Кавендиш? – Это было вполне естественное предположение, учитывая, с какой целью устраивался сегодняшний прием.

– Только в свете изменения законов, которые, надеюсь, пойдут всем нам на пользу, – ответила Октавия. – Надо обладать мудрой прозорливостью, чтобы предвидеть последствия наших действий. Порой самые благородные помыслы приводят к непредвиденно плачевным результатам.

Миссис Серраколд распахнула свои очаровательные глаза.

– Миссис Андерхилл как раз собиралась пояснить нам, чем может быть опасен восьмичасовой рабочий день, – сказала она, оценивающе глянув на миссис Кавендиш. – Боюсь, в душе она сочувствует консерваторам!

– Право, Роуз, не может быть, – предостерегающе произнесла миссис Суонн, бросив одобрительный взгляд на Айседору.

– Нет, может! – запальчиво воскликнула миссис Серраколд. – Пора нам отказаться от сладкоречивого притворства и говорить то, что мы на самом деле думаем. Неужели так трудно быть честным? На мой взгляд, честность не только предпочтительна, она крайне необходима! Разве наш моральный долг не предполагает упорство в постановке насущных вопросов и требовании надлежащих ответов?

– Роуз, оригинальность мышления прекрасна, но вы рискуете зайти слишком далеко! – с нервной запинкой заметила миссис Суонн.

Она успокаивающе положила руку на предплечье подруги, которую оригиналка мгновенно сбросила.

– Ведь миссис Андерхилл, возможно, не… – попыталась Суонн заступиться за жену епископа.

– Что ж, вы так не думаете? – спросила Роуз, вновь просияв ослепительной улыбкой.

Прежде чем Айседора успела ответить, в разговор вмешалась миссис Кавендиш.

– Сверхурочная работа ужасно тяжела и решительно несправедлива, – учтиво заметила она. – Но она все же лучше безработицы…

– Это грабительское вымогательство! – Голос миссис Серраколд зазвенел от безумного гнева.

Октавия же блестяще владела собой.

– Если оно намеренное, тогда вы, несомненно, правы. Но если работодатель сталкивается с падением прибыли и более серьезной конкуренцией, то он не может позволить себе увеличения затрат. А если позволит, то разорится, и его рабочие тоже потеряют работу. Нам необходимо сохранить Империю, раз уж мы ее создали, хотим мы того или нет. – Она улыбнулась, завуалировав язвительность своих слов, но наделив их убедительной силой. – Политика заключается в поиске реальных возможностей, и они не всегда совпадают с нашими желаниями, – добавила женщина. – По-моему, политикам должна быть свойственна ответственность за свои действия.

Айседора перевела взгляд с миссис Кавендиш на Роуз и заметила на лице последней неожиданное изумление. Миссис Серраколд столкнулась с равной противницей и теперь оказалась не в состоянии опровергнуть логику ее аргументов. Она невольно признала, что на этот раз ее разбили в споре. Такого удара ей еще не приходилось испытывать.

Взглянув в сторону Обри Серраколда, Айседора подметила в его добрых глазах своеобразную печаль, понимание вероятных больших потерь.

Нечто подобное, возможно, жена епископа замечала и во взгляде Джона Корнуоллиса. В нем так ярко проявлялись смелость и ум, жажда чести и отвращение к кричащей безвкусице, что она с готовностью выдержала бы любые удары судьбы, стремясь защитить его. И это было безгранично важно не только для нее самой, но и само по себе. Ничто в Реджинальде Андерхилле не могло пробудить в ней столь пылкого сострадания, отчасти мучительного, отчасти радостного.

Ее размышления прервало появление другого гостя – его фамильярный взгляд на миссис Кавендиш явно показал, что они пришли сюда вместе. Айседору не удивило, что у столь эффектной особы есть хотя бы один поклонник. Эта дама выделялась не только внешней физической красотой – она обладала характером, интеллектом и ясностью ума, что было весьма необычно для женщины.

– Позвольте представить вам моего брата, – быстро сказала Октавия. – Сэр Чарльз Войси. Миссис Андерхилл, мистер и миссис Серраколд. – Супружескую пару она упомянула, слегка поджав губы, и Айседора внезапно вспомнила, что Войси и Серраколд претендовали на одно и то же место в парламенте.

Один из них неизбежно проиграет. Супруга епископа посмотрела на Войси с оживленным интересом. Насколько она могла видеть, он имел мало сходства с сестрой. Более смуглый, с золотисто-каштановой шевелюрой, Войси совсем не походил на белокожую Октавию с блестящими темно-русыми волосами. На его удлиненном лице выделялся кривоватый нос, вероятно когда-то сломанный и плохо сросшийся. Их с сестрой объединял лишь живой ум и осознание какой-то особой, внутренней силы, которая проявлялась в Чарльзе настолько мощно, что Айседоре невольно показалось, будто она ощущает исходящий от него жар.

Миссис Андерхилл тихо произнесла уместно вежливое приветствие и сразу заметила, что Обри Серраколду удалось скрыть свои чувства и знание того, что его противник принадлежит к другому типу политиков, готовых использовать в предвыборной борьбе любые средства. Однако вежливый, церемонный обмен любезностями никого не мог обмануть.

Роуз застыла с недовольным видом: вся ее хрупкая фигурка с узкой спиной и стройными бедрами, обтянутая яркой шелковой тафтой, и даже поблескивающие бриллиантами пальцы, казалось, излучали возмущение. В свете горевших над ними люстр тонкая кожа на ее шее выглядела голубовато-белой, а если приглядеться, то становились заметны и тонкие голубые вены. А кроме того, от нее исходило ощущение страха. Айседора почувствовала его, словно запах искусственных духов, примешавшийся к витавшим в воздухе ароматам лаванды, жасмина и многочисленных натуральных запахов лилий, красовавшихся в вазах на столах. Неужели для миссис Серраколд так важно выиграть? Или ее страх вызван иной причиной?

Гостей пригласили в столовую, и все направились к столу, строго соблюдая порядок титулов и званий. Будучи женой епископа, миссис Андерхилл прошла в первых рядах, после самой именитой аристократии, намного опередив простых смертных, к которым в основном и принадлежали парламентские кандидаты. Столы ломились от изобилия изысканного хрусталя и фарфора. Посверкивали безупречно стройные ряды начищенных до блеска ножей, вилок и ложек.

Сначала заняли свои места леди, за ними последовали джентльмены. Первое блюдо подали без задержки, и деловой вечер продолжился: возобновились разговоры, оценки и суждения, а также искрометные пустые речи, маскирующие заключенные сделки, выискивание недостатков и слабостей и их ловкое использование при обнаружении. За этим столом зарождались будущие дружеские союзы и выявлялись будущие противники.

Айседора мало прислушивалась к разговорам. Большинство споров на такие темы она уже слышала раньше: экономические, нравственные и финансовые проблемы, религиозные сложности и оправдания, политические требования…

Но внезапно миссис Андерхилл в изумлении насторожилась: ее ум прояснился, когда она услышала, с каким воодушевлением епископ произнес имя Войси.

– Наивность не защитит нас от ошибок благонамеренных деятелей, чьи знания человеческой натуры значительно уступают их желанию принести пользу, – с убедительной пылкостью заявил ее муж.

Он не взглянул в сторону Обри Серраколда, при этом Айседора заметила, что, по крайней мере, трое ее соседей по столу поступили ровно наоборот. Роуз напряженно замерла, и ее тонкие пальцы застыли на бокале вина.

– Последнее время я стал понимать, что мудрое правление нуждается в сложных всесторонних исследованиях, – продолжил Реджинальд с таким решительным видом, словно вознамерился высказаться с обстоятельной дотошностью. – Нельзя, чтобы в правительстве работали дилетанты, пусть даже исполненные самых благих намерений. Мы просто не можем допустить столь дорогостоящую ошибку. Один неудачный эксперимент в торговой и финансовой сфере или отказ от законов, которым мы подчинялись веками, – и тысячи людей пострадают, прежде чем мы сумеем устранить эти ошибки и восстановить утраченное равновесие. – Он с глубокомысленным неодобрением покачал головой. – За всю нашу историю мы еще не сталкивались с более опасной проблемой. И ради спасения тех, кому мы служим, тех, кто верит нашему мудрому руководству, мы не можем позволить себе быть сентиментальными, потворствуя собственным желаниям. – Сверкнув глазами, Андерхилл мельком взглянул на Обри. – Это наша первейшая и главная обязанность, иначе ничего благотворного мы не добьемся.

Серраколд побледнел, и его глаза заблестели. Он не стал утомлять себя возражениями. Осознавая глупую бессмысленность такой застольной дискуссии, политик продолжал молчать, напряженно сжав нож и вилку.

После безмолвной паузы с полдюжины гостей вдруг заговорили разом, выступая в защиту сказанного и выдвигая новые возражения. Но, оценивающе посмотрев на этих ораторов, Айседора поняла, что они учли важность мнения Реджинальда. Внезапно очарование идеалов как-то потускнело, потеряв реально значимую силу.

– На редкость бескорыстное мнение, милорд, – заметил Войси и, повернувшись, взглянул на епископа. – Если б все духовные лидеры обладали вашей смелостью, мы могли бы понять, к кому обращаться за нравственным руководством.

Андерхилл ответил ему вялым взглядом. Лицо его побелело, а грудь тяжело вздымалась, словно ему вдруг стало трудно дышать.

Наверное, опять мучается несварением, решила его жена. Он съел слишком много этого супа с сельдереем. Ему следовало быть осмотрительнее; он же знает, что его желудок плохо переносит сельдерей. А по пылкости произнесенной речи можно было подумать, что он злоупотребил еще и вином!

Вечер шел своим чередом, одни завоевывали сторонников, другие – теряли. Вскоре после полуночи гости начали разъезжаться. Реджинальд и Айседора покинули прием в числе первых.

Когда они сели в карету и тронулись в путь, миссис Андерхилл повернулась к мужу:

– Чего ради, скажи на милость, ты так ополчился на мистера Серраколда? Да еще в присутствии этого несчастного кандидата! Если он придерживается слишком крайних взглядов, то никто не допустит, чтобы их признали законными.

– А ты полагаешь, что мне следовало дождаться, когда их представят в парламенте, и только тогда выступить против них? – резковато спросил епископ. – Возможно, ты предпочла бы даже, чтобы я дождался, когда их примут в палате общин и передадут на рассмотрение в палату лордов, где я уже с полным правом смогу обсудить эту проблему? Не сомневаюсь, что «светские лорды» отменят большинство из них, но, к сожалению, я не настолько уверен в моих собратьях «духовных лордах». Они путают идеальные устремления с практическими возможностями. – Он прочистил горло. – Время истекает, Айседора. Бездействие сейчас недопустимо. Завтра, возможно, уже ничего нельзя будет исправить.

Миссис Андерхилл поразилась до глубины души. Последнее замечание было совершенно не характерно для ее мужа. Она впервые слышала, чтобы он высказывался с такой озабоченностью и настолько неосторожно, практически не оставляя себе никаких путей для отступления, в случае изменившихся обстоятельств.

– Реджинальд, ты действительно хорошо себя чувствуешь? – спросила она, тут же пожалев о своем вопросе.

Ей вовсе не хотелось услышать перечисление досадных недостатков, замеченных им за этим обедом в обслуживании или во взглядах и выражениях других гостей. Женщина пожалела, что не прикусила язычок – лучше бы она просто выразила спокойное одобрение. Но сказанного не воротишь.

– Нет, – печально откликнулся Андерхилл, повысив голос. – Я чувствую себя отвратительно. Должно быть, меня посадили на самом сквозняке. Разыгрался ревматизм, да еще в груди появилась острая боль.

– По-моему, ты опрометчиво выбрал суп с сельдереем, – предположила его супруга, безуспешно попытавшись придать своему голосу сочувственный оттенок; но ее слова все равно прозвучали равнодушно.

– Боюсь, проблема гораздо серьезнее, – произнес епископ с внезапным едва скрытым страхом.

Айседора почти не сомневалась, что если б могла разглядеть лицо мужа, скрытое сумраком кареты, то убедилась бы, что охвативший его страх настолько силен, что он близок к потере самообладания. Но она как раз порадовалась темноте. Ей не хотелось разделять эти переживания. Слишком часто Реджинальда охватывали пустые, беспричинные страхи.

– Расстройство пищеварения порой вызывает весьма неприятные ощущения, – невозмутимо заметила женщина. – Надо только немного потерпеть, не придавая им серьезного значения. Тогда боль пройдет, не причинив никакого вреда, а излишняя озабоченность может привести к бессоннице. Прошу тебя, не волнуйся.

– Ты вправду так думаешь? – спросил Андерхилл.

Он не стал поворачиваться к жене, но она почувствовала, как он воодушевился.

– Естественно, – успокаивающе ответила Айседора.

Остаток пути до дома супруги проехали в молчании, хотя она остро чувствовала страдание мужа. Оно колыхалось между ними, подобно третьему призрачному спутнику.

* * *

Случайно проснувшись ночью, миссис Андерхилл увидела согбенную спину Реджинальда, сидевшего на краю кровати с пепельно-бледным лицом. Его левая рука бессильно повисла, точно парализованная. Айседора мгновенно закрыла глаза, мечтая вновь погрузиться в прерванный сон. Ей снились морские просторы и легкий плеск волн, бьющихся о борт лодки. Она живо увидела там Корнуоллиса – он стоял, радостно улыбаясь, подставив лицо свежему ветру. В любой момент он мог обернуться и встретиться с ней взглядом. Возможно, Джон что-то скажет, но скорее всего промолчит. Между ними царило понимающее молчание, разделенная глубочайшая радость не нуждалась в словах.

Но совесть не позволила женщине наслаждаться морским пейзажем. Она сознавала, что рядом сидит страдающий от боли Реджинальд. Вновь открыв глаза, Айседора медленно приподнялась с подушек.

– Я принесу тебе горячей воды, – сказала она, откидывая одеяло и вставая с постели.

Ее тонкая ночная рубашка ниспадала до самого пола, и этой летней ночью она не нуждалась в дополнительной одежде для тепла или ради скромности. В этот час в доме все давно спали.

– Нет! – сдавленно вскрикнул Андерхилл. – Не оставляй меня!

– Несколько глотков воды могут тебе помочь, – ободряюще заметила его жена, невольно проникаясь к нему жалостью.

Он выглядел ужасно: мертвенно-бледная кожа блестела от пота, а напряженное тело застыло, съежившись от боли. Супруга опустилась перед ним на колени.

– Не чувствуешь ли ты тошноту? Вероятно, за ужином тебе попалось что-то несвежее или плохо приготовленное…

Ничего не ответив, епископ продолжал сидеть, понуро уставившись в пол.

– Все пройдет, ты же знаешь, – мягко произнесла женщина. – Ты немного испуган, но подобные недомогания всегда проходят. Вероятно, в будущем тебе следует меньше думать о том, как бы не обидеть гостеприимных хозяев, и отказываться от большинства изысканных угощений, отдавая предпочтение лишь самым простым блюдам. Некоторым непонятно, как часто тебе приходится есть наравне со всеми гостями во вред себе, и в конце концов такие нагрузки могут стать чрезмерными.

Реджинальд поднял на жену потемневшие испуганные глаза, молчаливо умоляя о какой-то помощи.

– Хочешь, чтобы я послала за доктором Гарольдом?

Это был чисто риторический вопрос – просто надо было хоть что-то предложить. В лучшем случае их доктор мог посоветовать выпить настойку перечной мяты, как уже бывало в прошлом. И вообще унизительно было посылать за ним из-за какого-то вспучивания живота, пусть даже мучительно болезненного. Раньше епископ упорно отказывался от его помощи, сознавая, что из-за этого может лишиться должного уважения к своему высокому сану. Кто будет смотреть с благоговением на священника, не способного справиться с собственным пищеварением?

– Не желаю его видеть! – в отчаянии выдавил Андерхилл и всхлипнул. – Ты полагаешь, мне попалась какая-то дрянь за ужином? – В его тоне прозвучала такая безумная надежда, словно он умолял супругу подтвердить это.

Айседора догадалась: он с ужасом думает о том, что его мучения вызваны не обычным расстройством пищеварения, а серьезным заболеванием, заработанным в результате долгих лет мелких недомоганий. Неужели его жутко напугала какая-то острая боль? Или страдание и смущение от рвотных позывов, вышедших из повиновения внутренних физических отправлений, требующих дополнительного очищения и особой осмотрительности в дальнейшем? Неожиданно миссис Андерхилл стало искренне жаль мужа. Конечно, тайный ужас мог испытать любой человек, но особенно он сказывался на тех, чья жизнь строилась на собственной власти и огромном самомнении. В глубине души Реджинальд, должно быть, подозревал, какими безнадежно слабыми выглядели его попытки сохранить уважение окружающих. На самом деле он не воображал, что жена любит его, понимал, что она не испытывает той нежной страсти, которая могла бы дальше согревать их семейный очаг. Нет, ее удерживал рядом с ним только долг, но это было едва ли не унизительнее, чем выдача милостыни нищим, хотя, возможно, ее также радовало, что окружающие видели в ней достойную жену при муже, где ей и следовало быть. А как они в реальности прожили жизнь – в любви и согласии или без оных, – все равно никто никогда не узнает.

Епископ по-прежнему смотрел на супругу, ожидая подтверждения того, что его страхи излишни, что боль пройдет. А Айседора не могла оправдать его ожидания. Даже если б он был ребенком, а не пожилым мужчиной старше ее самой, она не смогла бы солгать ему. Болезнь стала реальной. И невозможно было вечно отказываться признавать ее.

– Я помогу тебе всем, чем смогу, – прошептала женщина.

Она осторожно коснулась руки мужа, сжимающей его колено. Казалось, затопивший его чувства ужас начал перетекать через кожу в ее пальцы. И внезапно Айседору озарило новое понимание: Реджинальд до ужаса страшится смерти. Всю жизнь он проповедовал любовь Божию, подчинение заповедям, не допускавшим ни сомнений, ни толкований, смиренное принятие земных страданий с полнейшей верой в будущую вечную жизнь на небесах… а его собственная вера ограничивалась словами. И, заглянув в бездну смерти, он не увидел небесного света, не узрел ожидающего его Бога. Он чувствовал себя одиноким, как ребенок в ночи.

Миссис Андерхилл с изумлением осознала, что готова отказаться от своих собственных мечтаний.

– Я буду с тобой. Не беспокойся. – Она сжала руку супруга и обняла его за плечи. – Тебе нечего бояться. Таков путь всего человеческого рода, нам всем предстоит пережить такой переход. Тебе поможет вера. Ты не одинок, Реджинальд. С тобой всякая Божия тварь. Это лишь краткий переход в вечность. Ты видел, как туда ушло множество людей, смело и достойно. Ты тоже сможешь… Тебе достанет и веры, и мужества.

Епископ продолжал сутулиться на краю постели, но постепенно напряжение покинуло его. Должно быть, боль отступила, поскольку он разрешил жене помочь ему лечь обратно в кровать и через несколько мгновений спокойно уснул. Тогда Айседора встала и, перейдя на свою сторону постели, тоже легла.

Она страшно вымоталась, но благословенное забвение снизошло на нее лишь под утро.

Реджинальд встал в свое обычное время. Он был немного бледным, но в остальном выглядел вполне нормально. О ночном эпизоде епископ предпочел не вспоминать. Более того, он боялся встретиться с женой глазами.

Его поведение ужасно рассердило Айседору. Он не имел мужества даже поблагодарить ее, хотя бы одарить признательным взглядом или даже простой улыбкой. Женщина онемела от возмущения. Однако и ее муж пребывал в ярости, сознавая, что она видела его слабость и унижение, его обнаженный страх. Миссис Андерхилл понимала его, но тем не менее с презрением отнеслась к такому духовному оскудению.

Да, он был серьезно болен – последние сомнения в этом рассеялись. Пусть на сегодня он предпочел забыть о болезни, но та никуда не исчезла. И сейчас Айседора, как никогда, нужна ему – пусть это будет привязанность, жалость, уважение или просто долг, но она обречена быть с ним до конца. А болезнь ведь может затянуться на долгие годы. Женщина представила свою будущую жизнь в виде протянувшейся до горизонта дороги, дороги, окруженной плоской, серой равниной. Она могла раскрасить ее в мечтах, но они никогда не станут реальностью.

Возможно, мечты никогда и не сулили реального воплощения. Все остается неизменным, за исключением ее познаний.


Глава девятая

– Я не верю своим глазам! – взорвался Джек Рэдли, просматривая газету за завтраком; лицо его побледнело, а руки дрожали.

– В чем дело? – с тревогой спросила Эмили, мгновенно вспомнив, что со времени убийства Мод Ламонт прошла всего неделя. Неужели Томас обнаружил какие-то улики, указывающие на вину Роуз? Только теперь миссис Рэдли осознала, как страшилась именно этого. Ее охватило чувство вины. – Что ты там прочел? – Голос женщины срывался от страха.

– Обри! – воскликнул Джек, отбросив газету, словно не мог даже видеть ее. – Он настрочил письмо издателю. Полагаю, ему хотелось дать опровержение на письмо генерала Кингсли, но он чертовски неудачно осуществил эту задумку.

– Неудачно? Ты имеешь в виду, что он написал нечто легкомысленное? Это не похоже на Обри!

Эмили вспомнился его красивый голос – не просто четкая дикция, но и стиль выражения мыслей.

– Что же он там высказал? – поинтересовалась она.

Джек глубоко вздохнул и прикусил губу, явно не склонный отвечать, точно оглашение написанного могло придать тексту более реальную опасность.

– Неужели все так скверно? – спросила его жена, чувствуя укол ледяной иглы тревоги. – Неужели так серьезно?

– Да, полагаю, серьезно.

– Ладно, либо прочти вслух, либо передай газету мне! – потребовала миссис Рэдли. – И ради всего святого, не говори больше о плохом, если не желаешь ничего объяснять!

Политик опустил взгляд на газетный лист и начал читать, тихо, почти монотонно:

– «Недавно в этой газете генерал-майор Рональд Кингсли обвинил меня в оторванном от реальности идеализме, в игнорировании великих достижений и побед нашего народа, а заодно и славных заслуг людей, сражавшихся и умиравших ради нашей безопасности и ради блага других стран, одаривая их нашими справедливыми законами и свободами. В обычной ситуации я мог бы спокойно дождаться того, когда само время покажет, как он заблуждался. Мне достаточно веры хорошо знающих меня друзей и прочих людей, способных быть честными в своих суждениях. Однако поскольку я выступаю кандидатом в парламент от Южного Ламбета, то близость выборов лишила меня такой роскоши, как время. Прошлое нашей страны богато славными событиями, которые я не могу, да и не желаю менять. Но будущее мы способны изменить ко всеобщему благополучию. Постараемся оставить без внимания величавые поэтические хвалы военным катастрофам вроде атаки Легкой бригады в Крыму, где из-за неумелого командования генералов встретили бессмысленную смерть наши отважные собратья[30]. Лучше будем сочувствовать выжившим в таких безумных операциях, когда они ковыляют мимо нас по улицам, ослепшие или искалеченные, и когда лежат, сокрытые от наших взоров стенами госпиталей и прикованные к больничным койкам. Давайте возложим цветы на славные могилы героев! Но давайте также позаботимся о том, чтобы их сыновья и внуки избежали такой участи. Ее мы не только способны, но и обязаны изменить».

– Ничего плохого! – возразила Эмили. – Насколько я понимаю, все верно – прекрасная, справедливая и честная оценка.

– Я еще не закончил, – уныло бросил Джек.

– Ладно, что он там еще добавил?

Рэдли вновь устремил взгляд в газету:

– «В военное время, в случае угрозы со стороны других стран, нам нужна дееспособная армия. Но нам не нужны искатели приключений, одним миром мазанные с империалистическими захватчиками, полагающие, что, будучи англичанами, мы имеем право завоевывать любые другие понравившиеся нам страны, либо веруя в то, что их жители обретут лучшую жизнь, когда наши законы и учреждения силой оружия вытеснят их собственные, либо втайне полагая, что нам самим выгодно воспользоваться их землями, полезными ископаемыми и любыми другими природными богатствами».

– О, Джек! – пораженно воскликнула Эмили.

– И дальше в том же духе, – с горечью произнес ее муж. – Он не стал прямо обвинять Кингсли в корыстном стремлении к славе за счет заурядного человека, но намекнул на это достаточно ясно.

– Зачем? – удивилась миссис Рэдли, остро ощущая слабость позиции Обри. – Я думала, что у него больше… здравого смысла. Даже если все сказанное – правда, сейчас она не завоюет ему нужных сторонников среди избирателей! Согласные с ним все равно останутся на его стороне, зато несогласные решительно отвернутся! – Она прижала ладони к щекам. – Как он мог проявить такую наивность?

– Видимо, Кингсли спровоцировал его, – ответил Джек. – По-моему, Обри всегда ненавидел оппортунизм, особенно идею того, что сильные мира сего имеют право брать все, что захотят, – а именно так он понимает империализм.

– Не слишком ли узкий подход? – произнесла Эмили скорее задумчиво, чем вопросительно.

В своих взглядах она не полагалась на мнение мужа или любого другого авторитета. Реальное знание положения дел было для нее достаточно важным, но надо же при этом учитывать, что чувствует и как понимает их большинство простых людей.

– Я все больше и больше склоняюсь к тому, что успешная политическая борьба зависит лишь от хорошего понимания человеческой натуры и умения держать рот на замке, когда слова бесполезны, – сказала женщина. – Не выдавать откровенной лжи, учитывая, что на ней вас могут поймать, никогда не терять самообладания и не давать пустых обещаний.

Джек улыбнулся, но совсем нерадостно.

– Хотелось бы мне, чтобы ты поделилась своими мыслями с Обри пару дней назад.

– Ты думаешь, эта статья может иметь серьезные последствия? – уцепилась за новую надежду Эмили. – Статья ведь вышла только в «Таймс»? Да. Много ли избирателей Южного Ламбета прочтут ее, как ты полагаешь?

– Не знаю, но готов держать с тобой пари на все, что угодно, что Чарльз Войси прочтет! – откликнулся Рэдли.

Подумав немного, его жена загадала купить новый зонтик, если выиграет, но сразу осознала, что зонтика ей не видать. Естественно, Войси должен был не только прочитать, но и выгодно использовать столь опрометчивое выступление.

– Говоря о военных, Обри огульно выставил генералов дураками, – с ноткой отчаяния продолжил Джек. – Видит Бог, дураков в истории хватало, но разработка тактики сражения гораздо сложнее, чем можно подумать. Проблемы порой таятся в хитроумных маневрах противника, устаревшем вооружении, несвоевременных поставках провианта, даже в перемене погоды! Или просто в откровенном невезении. Назначая нового маршала, Наполеон спрашивал его не о том, насколько тот умен, а о том, насколько удачлив!

– А о чем спрашивал Веллингтон? – парировала миссис Рэдли.

– Не знаю, – признался ее муж, вставая из-за стола. – Но он явно не одобрил бы выпада Обри. По сути, тут нет ничего бесчестного и плохого с точки зрения политики, но это чертовски глупая тактика борьбы с таким человеком, как Чарльз Войси!

Вскоре после полудня Эмили с Джеком отправились послушать выступление Войси перед народом. Оно состоялось в Кеннигтоне. Толпы горожан гуляли в парке, наслаждаясь солнечным днем, лакомились мороженым, мятными леденцами и глазированными яблоками и пили лимонад, готовые к любым развлечениям, в том числе и к задиристым нападкам на оратора. Более того, никого особо не волновало, что будет говорить Войси. Просто выдался подходящий случай интересно провести на природе часок-другой – это гораздо интереснее, чем наблюдать за вялой игрой в крикет компании мальчиков в дальнем конце парка. Если выступающий хотел завоевать их внимание, ему надо было сказать что-то интересное для горожан, и если он пока не знал, что может заинтересовать их, то должен был постараться быстро это выяснить.

Конечно, только некоторые из слушателей имели право голоса, но выборы могли изменить будущее всех, поэтому так много народа и собралось возле пустующей эстрады, на которую Войси взошел с полной уверенностью и начал выступление.

Притенив лицо шляпкой, Эмили сначала окинула взглядом толпу, потом взглянула на Чарльза Войси, а потом, напоследок, искоса – на Джека. Она не слишком внимательно прислушивалась к пламенной речи, но сознавала, что оратор взывает к чувству патриотизма и гордости. Это был чертовски тонкий ход – он прославлял слушателей в самом общем смысле, побуждая их чувствовать себя причастными к процветанию Империи, хотя ни разу не упомянул собственно имперских амбиций. Миссис Рэдли видела, что собравшиеся приободрились: их лица невольно озарились самодовольными улыбками, плечи горделиво расправились, а носы задрались. Чарльз пробудил в них чувство сопричастности, приобщил к победам, к избранным мира сего.

Поглядывая на Джека, Эмили заметила, как кривятся уголки его губ. Лицо мужа выражало жесткое неодобрение, но в глазах, пусть и неохотно, проскальзывало невольное восхищение.

Войси же продолжал ораторствовать. Он ни разу не упомянул имени Серраколда, как будто его соперника не существовало вовсе. Чарльз не поставил свою аудиторию перед выбором: голосуйте за меня или за другого кандидата, голосуйте за консерваторов или либералов. Он говорил так, словно выбор уже был сделан. Он и его слушатели стали единомышленниками, поскольку принадлежали к одной расе, одному народу и вместе определяли судьбу страны.

Конечно, одна речь не могла бы переубедить никого. На многих лицах Эмили видела стойкое недоверие, неприязнь, гнев и равнодушие. Но Войси и не нуждался во всеобщем признании – достаточно было завоевать большинство голосов, во всяком случае среди тех, кто в любой ситуации был готов голосовать за консерваторов.

– Похоже, он побеждает? – тихо произнесла миссис Рэдли и, оценивающе глянув на супруга, прочла ответ на его лице.

Возмущенный, безоружный и разочарованный, Джек в то же время остро осознавал, что если б он поддался желанию выступить в защиту Обри Серраколда, то не достиг бы никакого успеха, а лишь продемонстрировал бы преданность другу и, вероятно, подверг бы риску свою собственную кандидатуру. Ничто теперь не внушало той уверенности, какую он испытывал всего неделю назад.

Эмили продолжала наблюдать за мужем, отметив, кроме всего прочего, как внимательно прислушивается толпа к словам Войси. Да, сейчас люди внимали ему, но она знала, насколько переменчивой бывает популярность. Стоит похвалить людей, развеселить их, подать им надежду на будущие выгоды, поддержать их взгляды – и они завоеваны. Но достаточно намека на угрозу, осознанного оскорбления или даже скуки – и они вновь потеряны в качестве союзников.

Как же поступит Джек?

Отчасти миссис Рэдли хотелось, чтобы он поддержал друга, сделал все возможное, показав объективное превосходство Обри над этим беспринципным кандидатом, так ловко манипулирующим доверчивыми избирателями в своих корыстных целях. Письмо Серраколда в газету отлично сыграло на руку Войси. Почему он повел себя так глупо? На душе у Эмили вдруг стало ужасно тяжело, когда непрошеный ответ вдруг пришел ей на ум. Потому что он идеалистичен, но наивен. Хороший человек, искренний мечтатель, но пока не политик, а обстоятельства не дадут ему времени стать им. Никаких генеральных репетиций, только премьерный выход.

Эмили вновь посмотрела на Джека и увидела, что тот по-прежнему пребывает в нерешительности. Она не стала ничего спрашивать, так как была не готова услышать ответ, каким бы он ни оказался. Ее муж говорил верно – не стоит платить за власть слишком большую цену. Однако без власти многого не достигнешь – возможно, даже совсем ничего. Борьба стоит дорого – такова природа любой борьбы принципов, любой победы. И если вы отказываетесь от борьбы из-за ее опасности, то победа достанется не вам, а таким, как Войси. И какова же тогда будет цена? Если порядочные люди опускают меч, буквально и фигурально, то победа достается тем, кто его подхватывает. На чьей же стороне правота?

Если б это было так легко понять, то, возможно, больше людей приняли бы верное решение и лишь немногие остались бы в заблуждении.

Миссис Рэдли шагнула к Джеку и взяла его под руку. Он повернулся к ней, но глаза его смотрели в сторону.

На этот вечер их давно пригласили на прием, который Эмили раньше ждала с нетерпением, надеясь, что он будет весьма приятным. Менее церемонный, чем традиционный ужин, он предоставлял больше возможностей для общения с самыми разными, интересными для каждого из присутствующих людьми – уже потому, что никто не сидел за столом. На подобных вечерах обычно устраивались какие-нибудь концерты или там, к примеру, играл небольшой оркестр с заезжим вокалистом, или струнный квартет, или выдающийся пианист.

Однако супругам Рэдли также сообщили, что туда приглашены Роуз и Обри Серраколд, а известие об этой дневной речи Войси наверняка должно было достигнуть ушей нескольких гостей, поэтому было ясно: уже через часок после начала приема все гости будут в курсе не только безрассудного письма Обри в газету, но и превосходного отклика на него в речи его соперника. Теперь вечер обещал стать малоприятным и даже провальным. И как бы ни собирался поступить Джек, время не дало бы ему никакого простора для принятия решения.

Пусть и несправедливо, но миссис Рэдли сердилась на Шарлотту за то, что самой ей было теперь не с кем обсудить столь важные события. Больше она ни с кем не могла откровенно поделиться своими сокровенными чувствами, сомнениями или проблемами.

Эмили с обычной тщательностью выбирала наряд и готовилась к выходу. Впечатление имело огромное значение, и она давно сообразила, что хорошенькая и эффектная женщина завоюет мужское внимание гораздо легче, чем некрасивая скромница. А с недавних пор миссис Рэдли также поняла, что тщательный уход за кожей и волосами, выбор выигрышного цвета и стиля платья и непосредственная самоуверенная улыбка могут заставить окружающих поверить, что вы гораздо красивее, чем на самом деле. Соответственно она выбрала облегающий талию наряд с ниспадающими легкими складками натурального зеленого цвета с набивным рисунком – этот оттенок всегда шел ей. Впечатление оказалось настолько сильным, что даже Джек, несмотря на мрачное настроение после речи Войси, сверкнул глазами и не удержался от комплимента.

– Благодарю, – удовлетворенно ответила его супруга.

Она, конечно, одевалась, как на битву, но и муж по-прежнему оставался завоеванием, значившим для нее исключительно много.

Они прибыли на час позже указанного в приглашении времени, что являлось практически самым ранним с точки зрения допустимых светских приличий. Десяток других приглашенных прибыл чуть раньше и сразу после них, и уже вскоре заполнившие холл гости начали бурно обмениваться приветствиями. Дамы сбрасывали накидки. Вечер выдался теплый, но после полуночи, когда гости обычно начинали разъезжаться, могло быть прохладно.

Эмили мысленно отметила появление нескольких аристократических дам и жен политиков, с которыми разумно было бы завести дружеские связи, и нескольких просто симпатичных особ. Она понимала, что у Джека на этот вечер есть свои собственные деловые планы, которыми он не мог пренебречь. Чета Рэдли приехала сюда не только ради удовольствия.

Заранее настроившись с очаровательным вниманием выслушивать разные глупости и отвешивать подобающие основательные комплименты, Эмили и сама заготовила парочку новостей и полезных сплетен, которые лишь выиграют от повторения.

Спустя часа два, уже после начала концерта – такую невзрачную певицу миссис Рэдли видела впервые в жизни, но недостатки внешности с лихвой искупал летящий красивый голос истинной оперной примадонны, – Эмили наконец заметила Роуз Серраколд. Должно быть, та прибыла совсем недавно, поскольку ее потрясающий наряд никто не оставил бы без внимания. Ярко-красное в черную полоску платье с богатой отделкой из черных кружев на рукавах и лифе великолепно подчеркивало ее исключительную стройность. Помимо прочего, плечо, лиф и юбку украшали алые цветы. Подойдя к группе стульев, она присела на один из них, напряженно расправив плечи, – свет поблескивал на ее золотисто-светлых волосах, подобно солнечным лучам на блестящих початках кукурузы. Эмили поискала взглядом Обри, но не нашла его в зале, даже в отдалении от жены.

Певица пела потрясающе и безраздельно завладела умами и чувствами слушателей; ее голос звучал настолько великолепно, что было бы варварством мешать ее выступлению разговорами. Но едва объявили антракт, миссис Рэдли встала и направилась к Роуз. Вокруг нее уже собралась небольшая компания, и, дожидаясь, когда кто-нибудь из дам отойдет в сторону, Эмили прислушалась к оживленному разговору. Мгновенно догадавшись, что именно обсуждается, хотя никто не называл никаких имен, она почувствовала леденящий страх за миссис Серраколд.

– Признаюсь, он гораздо умнее, чем я думала, – печально заявила одна дама в желтом. – Боюсь, мы недооценивали его.

– А по-моему, вы переоцениваете его моральные принципы, – резко парировала Роуз. – Вероятно, именно в этом и заключалась наша ошибка.

Эмили уже хотела вставить слово, но еще кто-то из дам опередил ее:

– Разумеется, он сделал нечто выдающееся, раз королева пожаловала его рыцарским достоинством. Полагаю, нам следует пересмотреть свое отношение к нему. Мне очень жаль, дорогая.

Возможно, в этом сожалении прозвучала снисходительность, но именно она побудила Роуз к дальнейшим возражениям.

– Я уверена, что он проявил поистине необычайную находчивость! – с иронией воскликнула она. – Вероятно, она обошлась ему в несколько тысяч фунтов… весьма вовремя вложенных в дело, чтобы консервативный премьер-министр успел дать ему положительную рекомендацию.

Эмили напряженно замерла. К горлу у нее подступил комок, сверкающий зал закачался, перед глазами маячили размытые очертания светильников, и ей показалось, что она сейчас потеряет сознание. Всем известно, что обеспеченные люди делали щедрые пожертвования в фонды обеих политических партий, получая взамен звания рыцарей или даже пэров. Это был отвратительный и постыдный факт, но именно за счет жертвенных вкладов и существовали обе партии. Однако заявить, что конкретного человека вознаградили за вклад, было непростительной и ужасно опасной глупостью, если только говорящий не имел возможности и желания доказать свои слова. Эмили понимала, что Роуз, боясь проигрыша Обри, хваталась за любую, самую безумную зацепку в предвыборной борьбе. Она боролась из лучших побуждений, поскольку знала, как прекрасны замыслы ее мужа, и страстно верила ему, но к борьбе ее также побуждала и любовь к нему, и понимание того, что он всем сердцем желал победы.

Видимо, миссис Серраколд страшилась еще и разъедающего душу чувства вины из-за своей собственной плачевной роли в случае поражения. Если б газеты узнали о ее связи с Мод Ламонт и как-то использовали это, Роуз наверняка стала бы вечно винить себя в том, что собственные потребности волновали ее больше, чем карьера Обри.

Но сейчас главным было как можно скорее остановить ее, пока она не наговорила непоправимых глупостей.

– Право, дорогая, это на редкость смелое высказывание! – озабоченно нахмурившись, заметила дама в желтом.

Тонкие брови Роуз резко взлетели вверх.

– Если борьба за завоевание места в правительстве в нашей стране не требует редкостной смелости, то дождаться от него какой-то пользы можно будет, только говоря правду.

Эмили отчаянно пыталась придумать, как спасти ситуацию, но ничего стоящего ей в голову не приходило.

– Роуз, какое чудесное платье! – Даже сама она сознавала, насколько глупо и натянуто прозвучали ее слова.

А окружающие, должно быть, сочли ее полной идиоткой.

– Добрый вечер, Эмили, – сухо ответила миссис Серраколд.

Миссис Рэдли, конечно, отлично помнила об их недавней ссоре. Вся сердечность их дружбы исчезла, и, вероятно, Роуз уже осознала, что Джек вряд ли поможет Обри, дабы не поставить под угрозу свое собственное положение. И даже если б он мог помочь ее мужу, то лишь ценой того, что из-за столь неразумной дружбы Гладстон мог не предложить ему более высокой должности. Серраколда могли счесть не заслуживающим доверия, подобным сорвавшейся с лафета пушке на палубе раскачивающегося корабля. И если Эмили и не могла спасти его место на этих выборах, то, по крайней мере, в ее силах было сохранить его честь и репутацию для следующих, которые, судя по всему, состоятся очень скоро.

Эмили заставила себя улыбнуться, опасаясь, что ее лицо выглядит так же ужасно, как она себя чувствовала.

– Как рассудительно с вашей стороны не сказать, что именно это он и сделал! – Она сознавала, что говорит излишне резко и громко, но зато ей удалось привлечь к себе внимание всей компании. – Но боюсь, что своими словами вы вызвали ошибочное мнение насчет денежного вклада, хотя ценность иных услуг для… консерваторов превыше всех денег.

Миссис Рэдли с трудом выуживала из памяти обрывочные сведения, случайно услышанные от Шарлотты или Грейси об Уайтчепельском заговоре и участии в нем Войси. Порой они бывали чертовски скрытны. Проклятье! Подбавив своей улыбке обаяния, Эмили окинула пристальным взглядом остальных дам, взиравших на нее совершенно изумленно и зачарованно в ожидании того, что еще она собирается сказать.

Роуз раздраженно вздохнула. Эмили должна была быстро продолжить, пока слова ее подруги не погубили все окончательно.

– Разумеется, сама я знаю далеко не все, – поспешно заявила она. – Хотя кое-что мне известно, но прошу вас, не спрашивайте меня о подробностях! Это дело определенно пронизано огромным мужеством и жестокостью… Больше я не могу ничего сказать, не желая никого выставить в ложном свете, вероятно, даже пагубном… – Миссис Рэдли позволила этим намекам повиснуть в воздухе. – Но несомненно, его услуга представляла огромную ценность для Ее Величества и для партии консерваторов. Вполне естественно, что его вознаградили… и вполне справедливо. – Она стрельнула в Роуз нервным предостерегающим взглядом. – Не сомневаюсь, дорогая, что именно это вы и имели в виду!

– Он лицемерит, – отрезала миссис Серраколд. – И стремится к власти ради своей выгоды, а не ради того, чтобы законно и справедливо помочь большинству людей, помочь бедным, неграмотным и обездоленным – всем тем, кто больше всего нуждается в нашей заботе. Достаточно немного послушать его речи – и любой слушатель, доверяющий больше своим мыслям, чем чувствам, сразу ясно распознает скрытое лицемерие.

Очередное обвинение она уже направила на всех окружающих.

Эмили запаниковала. У Роуз, видимо, появилась склонность к саморазрушению, и разумеется, заодно она могла погубить и Обри, что в итоге приведет ее к бесконечным страданиям и чувству вины. Неужели она не соображает, что делает?

– Все политики склонны говорить все, что угодно, если полагают, что это завоюет им голоса, – намеренно повышенным тоном заявила миссис Рэдли. – Так легко пойти на поводу у толпы, пытаясь угодить ей…

Роуз сердито сверкнула глазами, явно подумав, что приятельница намеренно противоречит ей, в очередной раз предавая их дружбу.

– Не все политики ищут дешевой популярности, подобно плохим актрисам! – язвительно откликнулась она.

Эмили потеряла самообладание:

– Неужели? Как же мне не пришло на ум такое сравнение! Но вы, очевидно, больше знаете о плохих актрисах, чем я!

Одна дама нервно усмехнулась, еще одна поддержала ее, а остальные явно встревожились. Перепалка достигла особой остроты, больше уже никому не хотелось быть свидетелем ее завершения, и дамы отчаянно придумывали уместные предлоги, чтобы отойти и присоединиться к другому обществу. Одна за другой они покинули Эмили и Роуз, бормоча туманные оправдания.

Миссис Рэдли сразу взяла подругу за руку и почувствовала, как сильно она напряжена.

– Да что же с вами происходит? – прошипела она. – Вы обезумели?

Лицо миссис Серраколд потеряло даже свой естественный чуть розоватый оттенок, словно вся кровь до последней капли отхлынула от него.

Эмили крепко держала ее руку, опасаясь, что подруга может хлопнуться в обморок.

– Идемте, присядем! – распорядилась она. – Живо! Сядете на стул, пока не потеряли сознание.

Она заставила Роуз сделать несколько шагов к ближайшим стульям, усадила ее и, закрывая ее собой от гостей, вынудила склонить голову почти к самым коленям. Ей хотелось бы принести бедняжке освежающий напиток, но она боялась оставить ее одну.

Миссис Серраколд сидела недвижимо. Эмили ждала. Никто к ним не приближался.

– Мы не можем сидеть тут вечно, – наконец заметила миссис Рэдли вполне дружелюбным тоном. – Я не смогу помочь вам, пока не узнаю, что случилось. – Она взывала к здравому смыслу приятельницы, не желая спровоцировать очередную вспышку гнева. – Почему Обри ведет себя как идиот? Это как-то связано с вами?

Роуз вскинула голову. От возмущения на щеках ее проступили розовые пятна, а голубые глаза сверкнули мрачным огнем.

– Обри вовсе не идиот! – прошептала она с жутким напряжением.

– Я не сомневаюсь в его уме, – более мягко заметила Эмили. – Но ведет он себя по-идиотски, а вам удалось даже превзойти его. Неужели у вас нет ни малейшего представления о том, как чудовищно опасно прозвучало ваше обвинение в адрес Войси? Даже если все сказанное вами верно и вы смогли бы доказать это – хотя вы не можете, – то вам все равно не удалось бы привлечь на свою сторону ни одного избирателя таким выступлением. Люди не любят, когда ниспровергают героев или разбивают их мечты. Они ненавидят обманщиков, но точно так же ненавидят и тех, кто вывел их из заблуждения. Если им хочется верить, что он герой, то ничто не разубедит их. Всем своим видом вы показывали безнадежное отчаяние. И тот факт, что вы, возможно, правы, не имеет ровно никакого значения.

– Но это чудовищно! – запротестовала Роуз.

– Безусловно, – согласилась ее подруга. – Но глупо сейчас устанавливать свои правила в этой игре. Вы неизбежно потерпите поражение. Надо играть по установленным правилам… стараясь пользоваться ими с максимальной выгодой, но ни в коем случае не нарушать их.

Миссис Серраколд задумчиво молчала.

Эмили решила вернуться к своему первому вопросу обо всем этом плачевном деле, который, по ее мнению, мог быть сущностью проблем.

– Зачем вам понадобился медиум? Только не говорите, что вы просто хотели услышать успокаивающий голос вашей матушки. Вы никогда не поступили бы так перед выборами, да еще утаив свои намерения от Обри. Вас терзает чувство вины, однако вы продолжаете упорствовать. Почему, Роуз? Какие проблемы прошлого вы хотели разрешить такой ценой?

– Вас это никак не касается! – жалобно воскликнула Роуз.

– Еще как касается, – возразила Эмили. – Это может повредить Обри – в сущности, уже повредило – и также повредит Джеку, если вы надеетесь, что он постарается помочь и поддержать Обри на этих выборах. К чему так упорствовать? Ведь то, что теперь он пошел на попятную, стало уже более чем очевидно.

Миссис Серраколд, сверкая сердитым взглядом, явно хотела что-то возразить, но в итоге так ничего и не сказала, видимо, подумав, что слова тут бесполезны.

Эмили подтащила второй стул, села напротив нее и, расправив юбки, чуть подалась вперед.

– Может быть, Мод Ламонт шантажировала вас тем, что вы ходили на ее сеансы? – предположила она и заметила, как Роуз скривилась. – Или тем, что вы узнали от вашей матушки? – настойчиво добавила она.

– Нет, ничего подобного! – вспыхнула Роуз. Она не солгала, но Эмили поняла, что ее подруга по-прежнему скрывает правду.

– Роуз, перестаньте увиливать! – взмолилась она. – Эту особу убили. Кто-то ненавидел ее до смерти. Это не мог быть безумец, случайно забредший в ее дом. Ее убил кто-то из клиентов, присутствовавших на последнем вечернем сеансе, и вы сами знаете это! – Женщина помедлила и, решившись, тихо спросила: – Неужели это были вы? Не угрожала ли она вам таким ужасным разоблачением, что вы задержались у нее в доме и задушили ее, затолкав в горло какую-то марлю? Вы хотели защитить Обри?

Лицо Роуз помертвело – от расширившихся зрачков глаза ее стали почти черными.

– Нет! – крикнула она.

– Тогда почему? Какие-то семейные тайны?

– Я не убивала ее! О боже! Я нуждалась в ее помощи, клянусь!

– Почему? В чем таком ужасно важном она могла помочь вам? – Миссис Рэдли не поверила ее словам, но ей хотелось наконец заставить Роуз открыть всю правду. – Может, она поделилась с вами тайнами о других людях? Связанных с властью?

Миссис Серраколд выглядела потрясенной. На лице ее отразились смешанные чувства мучения, ярости и стыда.

– Эмили, как вы могли подумать обо мне такие страшные вещи? Вы отвратительны!

– Я? – вызывающе спросила ее подруга, провоцируя Роуз сказать правду.

– Ничем я никому не повредила… – Та потупила взор. – За исключением Обри.

– У вас хватило смелости взглянуть правде в глаза? – не сдаваясь, спросила Эмили.

Она видела, что Роуз начала бить дрожь, предваряя потерю самообладания. Подавшись вперед, миссис Рэдли мягко завладела ее руками, по-прежнему закрывая ее от остальных гостей в зале, где продолжали идти своим чередом тщеславные светские разговоры, распространяться сплетни, завязываться интрижки, создаваться и разрушаться деловые союзы.

– Что вам понадобилось узнать? – вновь повторила Эмили свой вопрос.

– Не умер ли мой отец душевнобольным, – прошептала миссис Серраколд. – Порой я совершаю безумные поступки… Вы сами только что спросили меня, не обезумела ли я. Неужели я безумна? И тоже сойду с ума и умру, как он в каком-то сумасшедшем доме? – Ее голос сорвался. – Неужели Обри придется провести всю оставшуюся жизнь, беспокоясь о том, что я могу натворить? Неужели я стану для него помехой, неужели ему придется вечно следить за мной и постоянно оправдываться… за те ужасные вещи, что я могу сказать или сделать? – Она судорожно вздохнула. – Он не сможет отказаться от меня, не сможет отправить меня в сумасшедший дом, он вообще не способен никому причинить боль ради собственной безопасности. Он дождется того, что я погублю его жизнь, и это невыносимо!

Охваченная отчаянной жалостью, Эмили потеряла дар речи. Ей хотелось обнять Роуз, прижать ее к себе и утешить, но это было невозможно. Тем более что в заполненном людьми зале ее жест вынудил бы умолкнуть и воззриться на них даже самых озабоченных и поглощенных собой гостей. Миссис Рэдли могла утешить собеседницу лишь словами. Но главным было найти нужные для нее слова.

– Роуз, безумно вас заставляет поступать страх, а не унаследованная болезнь, – сказала Эмили. – Все мы порой поступаем легкомысленно, и ваши поступки ничуть не более глупы, чем у других людей. Если вам понадобилось узнать, отчего умер ваш отец, то следовало бы отыскать врача, который лечил его.

– Тогда об этом узнают все на свете! – воскликнула миссис Серраколд, повысив голос от ужаса и вцепившись в руки подруги. – Я не смогу этого вынести!

– Нет, все останется в тайне…

– Но Обри…

– Я схожу с вами, – пообещала Эмили. – Мы скажем, что решили провести день за городом, а сами поедем и узнаем, какой врач наблюдал за ним. Он сможет не только сказать, страдал ли ваш отец помешательством, но и могло ли безумие поразить его одного из-за какого-то несчастного случая или болезни – и может ли оно вообще передаваться по наследству. Существует множество видов сумасшествия, и каждый из них вызывается разными причинами.

– А если пронюхают газетчики? Поверьте мне, Эмили, по сравнению с этим сообщение о том, что я ходила на спиритические сеансы, сочтут пустяковым капризом!

– Тогда подождем до окончания выборов.

– Нет, мне необходимо узнать заранее! Если Обри станет членом парламента, если ему предложат какую-то должность в правительстве, в Министерстве иностранных дел… а я окажусь… – Роуз умолкла, будучи не в силах произнести ужасавшие ее слова.

– Тогда это будет ужасно, – закончила за нее Эмили. – А если окажется, что ничего ужасного нет, а вы попросту сойдете с ума от глупого страха, то начисто лишитесь всех шансов на благополучный исход. Причем так и не узнав правды.

– Вы уверены? – спросила миссис Серраколд. – Я имею в виду, вы действительно поедете со мной? – И вдруг лицо ее вновь побледнело, омрачившись безнадежными и мучительными страданиями. – Тогда, видимо, вы отправитесь к вашему полицейскому зятю и все ему выложите! – Это было порожденное отчаянием обвинение, а вовсе не вопрос.

– Нет, – ответила Эмили. – Я не стану ничего выяснять – только вы сами будете знать, что ответит вам врач. И безусловно, полицию совершенно не касается, от какой болезни умер ваш отец… если только это не побудило вас убить узнавшую обо всем Мод Ламонт.

– Я не виновата! Мне… мне даже не удалось связаться с духом моей матушки. – Голова Роуз вновь поникла, и она закрыла лицо руками, охваченная мучительным страхом и замешательством.

Из музыкальной гостиной вновь донеслось великолепное сопрано певицы, и Эмили заметила, что они остались в зале почти одни, не считая дюжины джентльменов в дальнем конце, возле выхода в коридор, которые продолжали что-то сосредоточенно обсуждать.

– Идемте, – решительно сказала она. – Вам лучше сполоснуть лицо холодной водой и выпить горячего чаю в столовой, а потом мы вернемся в гостиную к остальным. Дадим им понять, что мы обсуждаем проведение приема в саду или в загородном особняке. Но лучше держаться одной версии. К примеру, пусть это будет праздничный прием… со сбором денег на благотворительность. Пошли!

Роуз медленно поднялась со стула, расправила плечи и послушно отправилась вместе с Эмили.


Глава десятая

Питт и Телман вернулись в особнячок на Саутгемптон-роу. У Томаса росла уверенность в том, что за ним постоянно следят – и когда он проходил по Кеппел-стрит, уходя из дома, и когда возвращался обратно, – хотя он никогда никого не встречал на пути, кроме почтальона и молочника, который обычно торчал со своей тележкой на углу переулка, ведущего к Монтегю-плейс, и продавал желающим молочные продукты.

Томас получил два коротких письма от Шарлотты, сообщавших, что у них всё в порядке. Родные очень скучали по нему, не считая того, что прекрасно отдыхали. Обратный адрес на письмах не значился. Питт отвечал жене сразу, но из осторожности опускал письма в почтовый ящик подальше от Кеппел-стрит, где новый любопытный почтальон не мог их увидеть.

Этим жарким летним утром особняк на Саутгемптон-роу выглядел совершенно безмятежно, даже идиллически мирно. По улице, как обычно, сновали насвистывающие рассыльные, спеша доставить какие-то послания, заказанные бакалейные продукты, рыбу или домашнюю птицу и прочие товары. Один из них отвесил игривый комплимент горничной, согнавшей с крыльца уличного кота, и она, усмехнувшись, громогласно отругала его:

– Давай катись отсюда по своим глупым делишкам! Только и можешь, что цветочки доставлять!

– Шикарные фиалки! – выкрикнул в ответ рассыльный, взмахнув рукой.

В самом доме царила более мрачная атмосфера. Полузадернутые шторы, как положено, напоминали о смерти, но, с другой стороны, так поступали и в обычной жизни, просто для защиты комнат от слишком яркого света или для создания более интимной обстановки.

В салоне, где умерла Мод Ламонт, абсолютно ничего не изменилось. Лина Форрест встретила полицейских вполне вежливо, хотя по-прежнему выглядела усталой и еще более напряженной. Возможно, она наконец осознала реальность кончины Мод и скорую необходимость поиска новой работы. Должно быть, нелегко было жить одной в доме, где всего неделю тому назад убили женщину, которую она знала и видела ежедневно в самых интимных ситуациях. Похоже, Лина обладала отменной стойкостью духа, раз ей удалось все же сохранить самообладание. Ей и прежде, несомненно, не раз приходилось сталкиваться со смертью, а служба у мисс Ламонт еще не означала сама по себе какой-то личной симпатии к хозяйке. Мод могла быть жестокой, излишне требовательной, ворчливой или высокомерной. Некоторые особы полагали, что служанки должны быть готовы к их услугам в любой час дня или ночи, когда бы им ни вздумалось вызвать их, будь то пустяковое поручение или настоящая необходимость.

– Доброе утро, мисс Форрест, – учтиво произнес Питт.

– Доброе утро, сэр, – ответила Лина. – Могу ли я еще чем-то помочь вам? – Она мельком глянула и на Телмана.

Оба полицейских уже были в салоне, и каждый из них с тревогой осознавал, что здесь произошло, возможно, задаваясь вопросом о причинах убийства. Томас много думал об этом и уже по дороге коротко обсудил разные версии с напарником.

– Садитесь, пожалуйста, – предложил он служанке, после чего они с Сэмюэлем тоже опустились в кресла.

– Мисс Форрест, – начал Питт, убедившись, что женщина смотрит на него с неизменным вниманием, – учитывая, что входная дверь была закрыта, французские окна, – он взглянул на них, – прикрыты, но не заперты, и оставался единственный выход из сада на Космо-плейс через садовую дверь, запертую, но не закрытую на засов, следует неизбежное заключение, что мисс Ламонт убил один из клиентов, пришедших в дом на этот, последний сеанс. Единственной альтернативой мог быть их общий сговор, хотя это практически невероятно.

Служанка молча кивнула в знак согласия. На лице ее не отразилось ни тени удивления. Вероятно, она уже сама сделала такие же выводы. Целую неделю Лина могла думать об этом, и подобные размышления, должно быть, вытеснили из ее головы любые другие мысли.

– Не появилось ли у вас новых предположений насчет того, почему кто-то мог затаить злобу на мисс Ламонт?

Женщина по-прежнему молчала, похоже, сомневаясь, стоит ли ей что-то сказать. Ее явно охватила какая-то тайная тревога.

– Прошу вас, мисс Форрест, – ободрил ее Томас, – ваша хозяйка имела возможность легко выяснить самые опасные и сокровенные тайны, открытие которых погубило бы репутацию людей, какие-то постыдные поступки, прошлые грехи или незабываемые мучительные трагедии.

Питт заметил глубокое сострадание, промелькнувшее по лицу Лины, словно та на мгновение представила страдания и ужасные подробности воспоминаний таких несчастных. Возможно, раньше она служила у других господ, переживших горе – например, смерть детей – или страдавших от несчастных браков или романов. Зачастую дамы не осознают, как хорошо бывают осведомлены их камеристки и как много они знают о самых интимных сторонах хозяйской жизни. Некоторые женщины симпатизировали служанкам, как молчаливым наперсницам, но других ужасало, что кто-то мог проявить особую догадливость, видя самые интимные моменты их жизни. Подобно тому, как невозможно сохранить ореол героя в глазах своего лакея, ни одна тайна госпожи не останется неведомой ее горничной.

– Верно, – еле слышно подтвердила Лина. – Мало секретов останется скрытыми для хорошего медиума, а ее считали очень хорошей.

Питт пристально посмотрел на мисс Форрест, пытаясь прочесть по ее глазам и лицу, не скрываются ли за этими общими словами более важные знания. Мод Ламонт вряд ли могла скрыть от своей служанки каких-то постоянных сообщников, помогавших устраивать фальшивые спиритические представления или добывать личные сведения о предполагаемых клиентах. А если у нее был любовник, то он тоже мог выдать себя раньше или позже, пусть даже реакцией на его появление самой Мод. Преданность ли побуждает Лину Форрест хранить хозяйские секреты или чувство самосохранения – ведь если она выдаст их, кто согласится в будущем взять ее на работу, открывающую доступ к семейным тайнам? Поэтому ей следует быть крайне осторожной. Мод не успела дать положительных рекомендаций ни ее навыкам, ни личным качествам, к тому же последним местом ее работы стал дом, где произошло убийство. А внешне Лина выглядела если не ужасно, то при самом благожелательном взгляде исключительно невзрачно.

– Бывали ли у нее какие-то постоянные визитеры, не принимавшие участие в сеансах? – спросил Телман. – Мы разыскивали ее знакомых, которые могли снабжать ее сведениями о нужных ей людях… о том, что им хотелось бы услышать.

Мисс Форрест опустила глаза, видимо, смутившись.

– Зря хлопотали. Клиенты сами ей все выкладывали. К тому же она отлично читала по лицам, догадываясь, о чем люди умалчивали. Угадывала все почти мгновенно. Не упомню уж, сколько раз так было: только я подумаю о чем-то, а она уже сама говорит то, что мне хотелось сказать.

– Мы обыскали дом с целью обнаружения дневников, – сообщил Сэмюэль Питту. – И не нашли ничего, кроме записей о назначенных встречах. Должно быть, она все держала в памяти.

– А что вы, мисс Форрест, думаете о ее дарованиях? – внезапно спросил Томас. – Верите ли вы в способность связываться с духами покойных?

Он пристально следил за выражением лица женщины. Она отрицала, что помогала Мод Ламонт, но ей, несомненно, приходилось оказывать ей какую-то помощь – ведь с ними больше никто не жил.

Лина медленно набрала в грудь побольше воздуха и шумно выдохнула.

– Даже не знаю. Учитывая, что я сама потеряла и мать, и сестру, мне хотелось бы верить, что они находятся там, где я еще могла бы поговорить с ними.

На ее помрачневшем лице смутно отразились затаенные, уже едва скрываемые чувства. Очевидно, семейные утраты еще терзали ее душу, и Питт огорчился, что пробудил их, вынудив показать их перед чужими людьми. Такое личное горе не следует выставлять напоказ.

– А вы сами видели материализацию каких-то духов? – спросил он.

Загадка убийства Мод Ламонт – по крайней мере, отчасти – скрывалась где-то в этом доме, и Томас должен был раскрыть ее вне зависимости от того, повредит ли она Войси, или выборам, или чему угодно. Он не мог позволить себе оставить убийство нераскрытым вне зависимости от возможных грехов жертвы, спровоцировавших кого-то на преступление.

– Я была уверена, что видела, – нерешительно произнесла мисс Форрест. – Давно. Но когда вам чего-то очень сильно хочется, как тем клиентам… – она взглянула на кресла, где обычно сидели посетители Мод во время сеансов, – то, наверное, можно увидеть все, что угодно.

– Да, вы правы, – согласился полицейский. – Но вы не поинтересовались, с чьими духами хотели связаться те клиенты? Припомните все, что вы слышали, все, что знали о проявлениях спиритических способностей мисс Ламонт. Другие клиенты рассказывали нам о странных голосах и музыке, но левитация, похоже, происходила только в этом салоне.

На лице служанки отразилось недоумение.

– Поднятие в воздух, – пояснил Питт и увидел вспышку понимания в ее глазах. – Телман, осмотрите-ка еще разок стол, – приказал он и вновь обратился к Лине Форрест: – Вспоминается ли вам, что иногда по утрам после сеансов вы видели здесь что-то необычное: может, что-то отсутствовало или был странный запах, пыль или порошок – все, что угодно?

Женщина молчала так долго, что Томас уже засомневался, думает ли она о чем-то или просто не намерена отвечать.

Сэмюэль сидел в кресле, которое раньше занимала Мод, и взгляд Лины был прикован к нему.

– Вы когда-нибудь передвигали этот стол? – неожиданно спросил инспектора Питт.

– Нет. Он прикован к полу, – ответил Телман. – Я уже пытался раньше сдвинуть его.

Томас встал.

– А как насчет этого кресла? – спросил он, подходя к нему.

Сэмюэль тут же встал, поднял кресло и с удивлением увидел, что там, где стояли ножки, на половицах остались четыре мелких углубления. Несомненно, половицы не могли продавиться столь сильно даже при очень длительном нажиме. Инспектор подошел к другому креслу и, подняв его, не нашел под ним никаких вмятин. Питт быстро взглянул на Лину и заметил тень знания на ее лице.

– Где включается подъемное устройство? – сурово спросил он. – Мисс Форрест, вы находитесь в крайне шатком положении. Не рискуйте вашим будущим, обманывая полицию. – Ему не хотелось угрожать ей, но он не мог позволить себе тратить время на разборку пола и поиски механизма. К тому же необходимо было выяснить, не участвовала ли в представлении сама служанка. Позже это могло оказаться решающей уликой.

Сильно побледнев, Лина встала и подошла к спинке хозяйского кресла. Наклонившись, она коснулась середины одного из резных цветов на краю стола.

– Нажмите на нее, – приказал Томас.

Она подчинилась, но ничего не произошло.

– Нажмите еще раз! – приказал он.

Женщина замерла в напряженной неподвижности.

Очень медленно кресло начало подниматься, и, посмотрев вниз, Питт увидел, как половицы под ним также поднялись. Это были именно те половицы, на которые опирались его четыре ножки; остальные не изменили своего положения. Тишина стояла полнейшая. Отличная смазка механизма позволяла ему работать бесшумно. Поднявшись примерно на восемь дюймов от пола, кресло остановилось.

– Так вы знали, по крайней мере, то, что подъем кресла был трюком. – Томас испытующе посмотрел на Лину Форрест.

– Я только недавно обнаружила это, – дрожащим голосом ответила она.

– Когда?

– После ее смерти. Я начала все разглядывать. А вам не сказала, потому что мне показалось… – Служанка потупилась, но сразу вновь взглянула на Питта. – Ну, она ж померла. И я подумала, что больше уж она никому не повредит. Ничего больше не сможет узнать.

– Полагаю, вам лучше рассказать нам, что вы еще узнали, мисс Форрест.

– Ничего больше, только про кресло. Я… я услышала о том, что она делала, от тех, кто заходил сюда… с цветами, выразить соболезнование. Поэтому и поискала тут. А сама-то я в сеансах никогда не участвовала. Никогда здесь не сидела!

Томасу больше ничего не удалось вытянуть из Лины. После быстрого осмотра стула и стола они спустились в подвал и обнаружили на редкость хитроумный механизм, содержащийся в идеальном порядке, а также несколько электрических ламп – таких же, какими освещался дом, работавших от стоявшего в подвале генератора.

– Зачем так много ламп? – задумчиво произнес Питт. – В самом доме электрического освещения мало, только в салоне и столовой. А в остальных комнатах используются газ и уголь для отопления.

– Понятия не имею, – признался Телман. – Похоже на то, что электричеством она пользовалась больше для своих трюков, а не просто для освещения. Фактически, если подумать, наверху в доме есть всего три электрических лампы. Может, она планировала еще куда-то их пристроить?

– И заранее прикупила лампы? – подняв брови, уточнил Томас.

Его коллега пожал своими костлявыми, но широкими плечами.

– Главное, нам надо выяснить, что она узнала о тех трех клиентах, потому как из-за этого один из них убил ее. У каждого из них имелись какие-то тайны, а она шантажировала их. Готов поспорить на это!

– Что ж, Кингсли приходил сюда, чтобы разузнать о смерти сына, – ответил Питт. – Миссис Серраколд хотела связаться с духом матери, поэтому ее тайна, вероятно, сокрыта в семейном прошлом. Нам осталось выяснить, кто такой этот «Картуш» и зачем он сюда таскался.

– И почему не пожелал даже назвать своего имени! – раздраженно прибавил Сэмюэль. – На мой взгляд, это может означать, что он – какая-то известная в обществе шишка. И что его тайна настолько ужасна, что он не хотел рисковать, – хмыкнул инспектор. – А что, если она узнала его? И именно поэтому задушил ее?

Питт немного подумал над его словами.

– Но, по словам миссис Серраколд и генерала Кингсли, он не спрашивал ни о чем конкретном…

– Не успел! Может, он хотел сначала убедиться, что она не врет про свои способности, – с нарастающей уверенностью воскликнул Телман. – Или, может, когда он убедился бы в ее натуральной связи с духами, то спросил бы ее о ком-нибудь. Вдруг он пока просто проверял ее? Оба очевидца говорили, что им показалось, будто как раз это он и пытался сделать.

Телман прав, признался себе Томас, но что из этого следует? Питт не верил в версию того, что это мог быть Фрэнсис Рэй, тем более если предполагалось, что убийца придавил коленом грудь Мод Ламонт и заталкивал ей в горло пропитанную яичными белками марлю до тех пор, пока ткань не забила ее легкие и она не умерла, задыхаясь и давясь этим кляпом.

Сэмюэль наблюдал за своим бывшим шефом.

– Нам придется найти его, – мрачно заключил он. – Мистер Уэтрон настаивает, что наш убийца из Теддингтона. По его словам, доказательства мы найдем именно там, если поищем. Он уже намекнул, что мне стоит послать туда наш отряд и…

– Нет! – резко оборвал его Питт. – Если уж кому-то и придется ехать к нему, то мне.

– Тогда вам лучше отправляться прямо сегодня, – предупредил инспектор. – Иначе Уэтрон может…

– Этим расследованием руководит Специальная служба, – вновь оборвал его Томас.

Телман мрачно насупился, поджал губы и, полыхнув обиженным взглядом, так сильно сжал челюсти, что на виске его забилась тонкая жилка.

– Не слишком ли мало улик мы можем предъявить?

Питт почувствовал, что краснеет. Критика была справедливой, но от того не менее обидной, и усугублялась обида тем, что в Специальном отделе он чувствовал себя не на своем месте, когда кого-то назначили как раз на его место в участке на Боу-стрит. Томас не позволял себе и думать о неудаче, но эта смутная мысль подсознательно тревожила его, ожидая момента слабости, дабы оформиться в мучительное логическое заключение. Тоскуя по вечерам в пустом доме, усталый Питт сознавал, что не имеет никакого четкого плана для продолжения расследования, и мысленно видел перед собой лишь зловещую черную дыру, грозившую затянуть его в свою бездну.

– Я сам съезжу, – коротко отрезал он. – А вы лучше постарайтесь выяснить, как она добывала материал для шантажа. Просто наблюдала и слушала или предпринимала какие-то инициативные расследования? Возможно, всплывет нечто полезное.

На лице Телмана отразились сомнения – похоже, его одолевали противоречивые чувства. Он явно испытывал какое-то мучительное раздражение, вероятно, сожалея о том, что высказал затаенные мысли.

– Увидимся завтра, – проворчал инспектор и, развернувшись, ушел.

* * *

Сидя в поезде, следующем к Теддингтону, Питт прокрутил в уме все возможные линии расследования версии Фрэнсиса Рэя. На первый план неизменно выходили брошюра с рекламой услуг Мод Ламонт, замеченная им на столике, и ярость Рэя при упоминании вызывающих духов медиумов. Томас отвергал возможность того, что этот пожилой человек мог быть так ужасно расстроен смертью жены, что дошел до безумия и в первые дни траура, испытывая мощную глубину горя, усомнился в истинности собственной веры и обратился к медиуму. И страстность его убежденности в греховности такого обращения могла спровоцировать такое же отношение к греховной соблазнительности самого медиума и попытку избавиться от острого недовольства собой, покончив с нею! И чем глубже эти мысли проникали в сознание Питта, тем ожесточеннее он старался отвергнуть их.

Доехав до Теддингтона, Томас вышел из поезда, но на этот раз не стал ср