Константин Кириллович Звонарев - Агентурная разведка. Книга первая. Русская агентурная разведка всех видов до и во время войны 1914-1918 гг.

Агентурная разведка. Книга первая. Русская агентурная разведка всех видов до и во время войны 1914-1918 гг. (Спецслужбы в войнах XX века)   (скачать) - Константин Кириллович Звонарев

Звонарев Константин Кириллович
Агентурная разведка
Книга первая. Русская агентурная разведка всех видов до и во время войны 1914-1918 гг.

Для служебных целей


Часть I. Русская агентурная разведка до русско-японской войны 1904–1905 гг


Глава первая. Агентурная разведка разных ведомств

Министерство иностранных дел. Платная агентура. — Послы и консулы. — Рассылка агентурных материалов. — Дипломатические курьеры. — Случай с графом Игнатьевым. — "Черные кабинеты". — Работа русского "черного кабинета". — Покупка шифров и кодов. — Дипломатические разговоры.

Министерство внутренних дел. Департамент полиции. — Интерес к революционным организациям. — Совместная работа полиции буржуазных стран. — Военная контрразведка. — На что тратились деньги в департаменте полиции.

Министерство двора. Дворцовая агентура. — Система работы, — не деньгами, а подарками и орденами. — Личные адъютанты царей. — Определение их задач Вильгельмом II и назначения.

Министерство финансов, торговли и промышленности. Интересующие их вопросы. — Способы получения сведений.


Хотя целью настоящего труда является рассмотрение агентурной разведки, направлявшейся военным ведомством, мы, однако, для полноты представления, вкратце укажем и на другие ведомства, ведшие самостоятельно агентурную разведку для освещения вопросов, интересовавших эти ведомства.

В царской России не было почти ни одного ведомства-министерства, которое в том или ином виде не занималось бы зарубежной агентурной разведкой или контрразведкой. Внутри же военного ведомства, несмотря на существование специального органа разведки в Главном штабе, несколько главных управлений военного министерства вели самостоятельную агентурную разведку по узкоспециальным, их интересовавшим вопросам.

* * *

Министерство иностранных дел имело за рубежом свою платную агентуру и тратило на нее довольно солидные суммы. Эта агентура должна была добывать секретные сведения дипломатического и политического характера. Этой разведкой ведал и руководил в центре — департамент политических дел министерства иностранных дел, а на местах, за рубежом — дипломатические представители, — послы и консула. Они имели платных тайных агентов для сбора нужных секретных сведений и документов. В политическом департаменте эти сведения группировались по отдельным вопросам и странам и выпускались отдельными литографированными бюллетенями, рассылавшимся почти всем центральным учреждениям и русским дипломатическим представительствам за границей. Каждое сведение, помещенное в бюллетене, сопровождалось указанием его официального источника (посольства или консульства). Нередко в них помещались без всяких изменений дешифрованные телеграммы послов и консулов. Иногда такого рода бюллетени рассылались заграничным адресатам по обычной почте, правда, с надписью: "совершенно секретно в собственные руки" и в пакетах, запечатанных сургучной печатью. Понятно, что "черные кабинеты" иностранных государств имели полную возможность ознакомиться с содержанием такого рода "совершенно секретных" пакетов… Так называемыми "дипломатическими курьерами" в то время пользовались крайне редко, в особо важных случаях, да притом и состав этих дипломатических курьеров допускал возможность при помощи определенной суммы денег ознакомиться с содержанием порученной им архисекретной и важной почты. До чего плохо обстояло дело в этом отношении, показывает следующий факт, рассказанный бывшим царским цензором С. Майским[1].

"…Про графа Н. П. Игнатьева и "черном кабинете" сохранилось предание, что он, будучи послом в Турции, отправлял свои донесения в простых (не заказных) письмах, заделанных в грошовые конверты, которые пролежали некоторое время вместе с селедкой и мылом, и заставлял своего лакея писать адрес не на имя министра иностранных дел, коему письмо предназначалось, а на имя его дворника, или истопника, по частному адресу. Вот такие меры предосторожности, пожалуй, действительно спасали его корреспонденцию от перлюстрации. Прибегал же Игнатьев, по преданию, к таким мерам потому, что, будучи еще русским военным атташе в Лондоне, он получил однажды письмо из Петербурга со следами оттиска почтовых штемпелей всех на одной стороне вложения, хотя на конверте штемпеля были положены одни на лицевой, а другие на клапанной стороне конверта. Оттисками этих штемпелей можно было безусловно доказать, что его письмо было перлюстрировано в Лондоне, или на британских островах, и Игнатьев упрекнул великобританского министра иностранных дел в том, что его подчиненные вскрывают письма члена русской миссии: министр дал честное слово лорда, что в Англии "черного кабинета" не существует, уличенный же оттисками штемпелей в противном, он, смеясь, заметил: "А что же я, по вашему, должен быть сказать? Неужели вы думаете, что нам не интересно знать, что вам пишет ваш министр и что вы ему доносите про нас?"

Но и само русское министерство иностранных дел, в свою очередь, при помощи "черного кабинета", подчиненного министру внутренних дел, извлекло много ценных сведений из переписки иностранных послов со своими правительствами. О том, как эта "операция" производилась, рассказывает тот же Майский в указанной выше брошюре:

"…Эта корреспонденция получилась в Петербурге и отправлялась за границу в особых постпакетах и была большею частью зашифрована с помощью кода и запечатана одной или несколькими печатями. Все эти предосторожности, однако, не спасали ее от перлюстрации, так как, во-первых, она попадала в "черный кабинет" полностью в своем постпакете. Попадала она туда и тогда, когда сдавалась на почту всего за несколько минут до заделки постпакета перед отправлением его на вокзал. Во-вторых, — потому, что в секретной экспедиции имелась полная коллекция безукоризненно сделанных металлических печатей как всех иностранных посольств, консульств, миссий и агентств в

Петербурге и министерств иностранных дел за границей, так и всех послов, консулов, атташе, министров и канцлеров. С помощью печаток вскрывать и заделывать эту дипломатическую переписку, без малейшего следа вскрытия, не представляло никаких затруднений. В третьих — потому, что имелись шифрованные коды всех стран, с помощью которых эта корреспонденция свободно читалась и переводилась уже не в "черном кабинете", а в другом, однородном с ним, учреждении при министерстве иностранных дел, куда попадали копии со всех получаемых посольствами и отправляемых ими зашифрованных телеграмм. В особо важных случаях туда попадали и такие ультра секретные донесения, которые отправлялись со специальными курьерами в кожаных портфелях с замком. Для получения такого рода корреспонденции пускался в ход презренный металл и не было случая, чтобы золото не открывало замка портфеля и не давало возможности всего на несколько минут взглянуть глазом объектива фотографического аппарата на содержание тщательно запечатанных вложений портфеля. В этих делах все сводилось только к тому, во сколько червонцев обойдется вся эта манипуляция. Здесь кстати будет заметить, что все (или почти все) эти курьеры, фельдъегеря, служители и пр. были подкуплены. За весьма небольшую мзду, выплачиваемую им помесячно или поштучно, они приносили в указанное место не только все содержимое корзин у письменного стола своих господ, но и копировальные книги из их канцелярий, черновики их писаний, подлинники получаемых писем и официальных донесений и даже целые коды и шифровые ключи. Для достижения этого им приходилось иногда брать у спящих господ ключи от их письменного стола или от несгораемого шкафа, снимать с них отпечаток из воска и заказывать дубликаты ключей, или пускать ночью в канцелярию посольства таких лиц, которые могли бы выбрать то, что было нужно. Поражаться надо было доверию некоторых послов к своим лакеям, которые их продавали за гроши.

Однажды произошел такой случай: вместо одного посла великой державы был назначен другой, который должен был с собой привести весь новый штат служащих, так как прежний посол старым своим слугам не доверял, но в письме к новому послу очень ходатайствовал за одного, по его выражению "незаменимого" человека, своего выездного лакея, т. е. именно за то лицо, которое за незначительное месячное вознаграждение доставляло из посольства все, что было угодно…."

Шифры и коды, однако, приобретались не только при помощи служащих посольств. Они покупались также в Париже и Брюсселе, где у известных лиц имелась открытая торговля иностранными кодами и шифрами.

Приведенная выше довольно длинная выписка подтверждает ту кипучую агентурную деятельность, которую вело царское министерство иностранных дел не только за границей через своих официальных представителей, но и в самой России при помощи "черного кабинета" и специальной агентуры в иностранных посольствах и в других дипломатических учреждениях.

За границей представители министерства иностранных дел пользовались не только специальными тайнами агентами, но и всякими встречами и разговорами с разными официальными лицами и общественными деятелями. Например, по словам А. А. Половцева[2] бывший посол в Японии перед войной 1904–1905 гг. Извольский говорил ему, что он сообщал министерству иностранных дел сведения о японских военных приготовлениях, полученные им "от военных агентов иностранных держав и преимущественно Франции".

Кроме того, необходимо также указать, что ни одно ведомство без ведома и содействия министерства иностранных дел не имело возможности послать своих агентов заграницу и более или менее сносно их там маскировать. Хотя и неохотно и не всегда, но министерство иностранных дел эти услуги все же оказывало, взамен чего, согласно существовавших правил, послы и пр. представители министерства иностранных дел имели право знакомиться с материалами, добытыми агентами других ведомств.

Все это, вместе взятое, ставило министерство иностранных дел в смысле осведомленности в довольно выгодное перед остальными ведомствами положение.

* * *

Министерство внутренних дел или, вернее, его департамент полиции также имел заграницей свою самостоятельную агентуру. Основной задачей этой агентуры являлось освещение русских революционных организаций и отдельных революционеров и их деятельности заграницей. Страны, в которых русские политические эмигранты чаще всего находили себе убежище, были наводнены агентами департамента полиции. Эти агенты существовали и "работали" почти совершенно открыто и были известны местным властям. Несмотря на такое выгодное положение, департаменту полиции, однако, казалось, что дело можно устроить на еще более прочных и обширных основаниях, если заключить официальное соглашение с некоторыми правительствами о совместной объединенной борьбе с революционным движением. Проекты такого рода соглашения несколько раз предлагались русскими царями Германии, но не встречали сочувствия. Департамент полиции, однако, не унывал и самостоятельно, на свой страх и риск, входил в частные тайные соглашения с германской полицией. Последняя за плату оказывала услуги русской полиции по преследованию русских политических эмигрантов. Услуги эти оказывались тайком, но все же кое-что из этой области стало общеизвестным. Так, например, запрос германских социал-демократов в Рейхстаге 19 января 1904 года о деятельности русских полицейских шпионов и о содействии им германской полиции обрисовал картину весьма сердечной совместной деятельности германской полиции со шпионами русской полиции[3].

Помимо этой деятельности, департамент полиции до 1911 г. имел в своих руках также и военную контрразведку. Но, по сравнению с первой, эта часть его деятельности была в загоне. Заграничная агентура в целях военной контрразведки почти не использовалась. Главная ставка ставилась департаментом полиции на подкуп сотрудников иностранных посольств и внешнее наблюдение. Результаты военной контрразведывательной деятельности департамента полиции были настолько слабы и стоили так дорого, что, после долгих споров, в 1911 году Генеральный штаб взял военную контрразведку в свои руки.

В ведении министерства внутренних дел, как это было уже указано выше, находился также и "черный кабинет", территориально расположенный в главном почтамте.

Как и на что департамент полиции тратил ассигнованные на эту разнообразную агентурную деятельность средства, показывает хотя бы следующий факт, рассказанный А. В. Богданович[4].

"….Галкин тоже говорил, что Черевин и другие дополнили сведения Шишкина насчет безобразий, которые производил Дурново (полиция) в течении пяти лет: посылал своих любовниц агентами тайной полиции в Париж, давал 5.000 рублей на путешествие, и, не бывши уверенным, что там они останутся ему верны, отправлял туда же следить за их поведением настоящих сыщиков. А тут думали, что все это делается с целью государственной охраны".

Можно было бы провести бесконечное количество аналогичных примеров деятельности департамента полиции.

* * *

Министерство двора также вело самостоятельную зарубежную агентурную разведку. Эта агентура занималась, главным образом, собиранием разных придворных сплетен, выяснением и освещением дрязг, склок, и вообще закулисной интимной жизни иностранных дворов. Мимоходом, в зависимости от наклонностей и способностей главного агента, изредка освещались также вопросы политические, дипломатические и военные. Эта агентура по количеству действовавших в ней лиц не была обширной, но за то она была прекрасно обставлена, с большими возможностями и снабжена весьма крупными суммами денег. Руководили этой агентурой специальные доверенные русского царя при дворах иностранных монархов. Официальное назначение этих высокопоставленных шпионов Вильгельм II определял следующими словами[5].

"Принимая по внимание наши близкие отношения, — писал Вильгельм Николаю Романову, — и частый обмен письмами и сообщениями, чем постоянно и напрасно приводится в движение сложный механизм посольств, не хочешь ли ты возобновить старый обычай, соблюдавшийся нашими предками около ста лет, а именно иметь каждому из нас при своем штабе личного адъютанта? Дела более интимного и частного характера могли бы идти, как и в прежние времена, непосредственно через них и сношения благодаря этому значительно упростились бы. Я бы с удовольствием принял в мой "maison miliraire" кого-нибудь из лиц, которым ты действительно доверяешь, а ты не желаешь ли иметь Мольтке?

В другом письме (№ 56, от 6 VI 1904 г.) Вильгельм опять пишет Николаю Романову по тому же вопросу.

"В качестве военного атташе я выбрал майора графа Лансдорфа — моего личного адъютанта. Я дал ему инструкции, чтобы он считал себя исключительно состоящим при твоей особе, как это бывало во времена Николая I и Александра II. В своих донесениях он ответственен только передо мной лично, и ему раз навсегда запрещено входить в сношения с кем-либо другим, будь то генеральный штаб, министерство иностранных дел или канцлер. Таким образом, ты можешь доверить ему какие угодно поручения, запрос, письмо и т. д. для меня и пользоваться им в любом деле в качестве непосредственной связи между нами. Если бы ты пожелал прислать кого-нибудь из твоей свиты, кто бы пользовался твоим полным доверием, то я принял бы его с удовольствием, так как считаю крайне необходимым, чтобы во время серьезных событий ты мог бы в случае надобности возможно быстрее сноситься со мной, без громоздкого и нескромного аппарата канцелярий посольств и т. д."

Эта личные адъютанты, с такими скромными официальными задачами, имели поручения весьма секретного характера, как это видно хотя бы из дневника Татищева, бывшего до войны 1914–1918 гг. представителем Николая Романова при Вильгельме. Разница в исполнении этих поручений шпионами обычного типа и личными адъютантами заключалась в том, что последние прямым подкупом для получения нужных им сведений пользовались в виде исключения и крайне редко. Они предпочитали оплачивать своих вольных и невольных агентов дорогими подарками, выклянчивать для них ордена и т. д. Но главным их излюбленным способом собирания сведений были: кутежи, обеды, интимные чаепития, балы и т. п. Понятно, что такого рода постановка собирания секретных сведений стоила громадных сумм денег и допускала возможность самых беззастенчивых злоупотреблений со стороны этих царских доверенных. Но этим тогда не смущались, лишь бы побольше пикантных и интимных сплетен давал такой агент из жизни двора, к которому он был приставлен.

* * *

Министерства финансов, торговли и промышленности также имели самостоятельные зарубежные агентуры. Интересовались они, главным образом, секретными сведениями финансового, коммерческого и экономического характера. Эти данные добывались официальными агентами указанных ведомств, находившимися при заграничных посольствах. Сбор сведений они производили, главным образом, из официальных и неофициальных периодических и другие специальных изданий, посредством банков, коммерческих и промышленных предприятий и т. д. Для этих целей они старались использовать услуги отечественных коммерсантов и финансистов, имевших дела с заграничными коммерческими предприятиями и банками.

Однако, насколько можно судить по имеющимся данным, эти агентуры были довольно слабы, и, как только представлялась необходимость добыть более или менее важные и секретные сведения, все министерства обращались за содействием к министерствам военному или иностранных дел. Так, например, еще в июне 1839 г. командир корпуса горных инженеров обратился к послу в Берлине П. К. Мейендорфу с письмом, в котором писал, что "царь поручил министерству финансов (пути сообщения в то время находились в ведении министерства финансов. — К.З.) наблюдать за ходом и успехом устройства железных дорог в других странах и для того собирать благовременно все по сей части сведения". От Мейендорфа требовались сведения о железных дорогах Пруссии.


Глава вторая. Взаимоотношения ведомств, ведших агентурную разведку

Отсутствие объединения разведывательной деятельности разных ведомств. — Преимущественное положение министерства иностранных дел. — Вражда министерства иностранных дел с военным ведомством и трогательное единение и согласие с министерством внутренних дел. — Обсуждение вопросов военной разведки министрами: военным, иностранных дел и внутренних дел. — Протокол совещания забыт его участниками. — Министерство иностранных дел продолжает издеваться над военным ведомством. — Проекты организации агентурной разведки в Германии и Австро-Венгрии.


Разведывательная деятельность различных ведомств объединена не была. Каждое из них работало на свой страх и риск, ничего не зная о том, что делается и что добывается другим ведомством. Все ведомства, ведшие зарубежную разведку, волей неволей вынуждены были иметь постоянный односторонний контакт с министерством иностранных дел по поводу отправки того или иного сотрудника за границу, поддержания с ним связи и т. д. Ввиду того, что сотрудники всех остальных ведомств заграницей официально в порядке общей службы подчинялись послу, они вынуждены были показывать или даже давать копии своих донесений и докладов последнему.

Министерство иностранных дел прекрасно учитывало эти обстоятельства и старалось использовать их в своих чисто ведомственных интересах. Больше того, при малейшем отказе исполнить какой либо каприз министерства иностранных дел, оно вставляло палки в колеса разведывательной деятельности такого смелого" ведомства. Особенно сильно в этом отношении страдало ведомство военное.

Единственно с кем у министерства иностранных дел существовало трогательное единение и согласие — это с департаментом полиции министерства внутренних дел. К этому имелось много разнообразных причин, но главными из них были следующие.

1. В руках министерства внутренних дел находился "черный кабинет", дававший министерству иностранных дел много ценнейших документов из дипломатической почты иностранных государств.

2. При желании департамент полиции мог сильно препятствовать министерству иностранных дел при выдаче сотрудникам последнего свидетельств о благонадежности, необходимым для выезда за границу, как это и проделывалось неоднократно с офицерами, посылавшимся за границу военным ведомством.

3. Министерство иностранных дел для поддержания своих акций заграницей было крайне заинтересовано в успешной борьбе с революционным движением внутри России.

"Козлом отпущения" для всех капризов министерства иностранных дел являлось военное ведомство, не сумевшее себя поставить на должную высоту. Оно и шага не могло сделать без того, чтобы не встретиться, в том или ином виде, с противодействием министерства иностранных дел. Этот антагонизм дошел до того, что в июне 1892 г. по приказанию царя понадобилось созвать специальное совещание, состоявшее из министров: военного, иностранных и внутренних дел. Предметом обсуждения на совещания явился вопрос "о своевременном приведении русской армии на военное положение в случае разрыва с нашими западными соседями". Протокол совещания был утвержден царем. В результате этого совещания военное министерство получило следующее задание: "чтобы при объявлении нам войны не быть застигнутыми врасплох, получать из Германии и Австро-Венгрии возможно точные сведения о всех военных приготовлениях от наших миссий, консульств и других агентов".

Для этой цели на военного министра было возложено:

1. Принятие мер к ознакомлению наших консулов в Германии и Австро-Венгрии с техникой приведения их вооруженных сил на военной положение.

2. Содержание тайных военных агентов при консулах, пребывающих в наиболее важных в военно-политическом отношении пунктах.

Казалось бы, что постановления этого совещания, утвержденные царем, являлись как бы законом для царских чиновников и подлежали немедленному проведению в жизнь. В действительности же дело обстояло совершенно иначе. Вначале военное министерство принялось весьма горячо за создание агентурной сети в пограничных районах соседних государств. Позднее, натолкнувшись на пассивное, а нередко и активное, и даже открытое сопротивление министерства иностранных дел, громадные формальности и канцелярщину, — военное министерство охладело и в конце концов махнуло рукой на постановления совещания и на надпись царя "быть по сему". Министерство иностранных дел в течении 12 лет почти регулярно через каждые два-три года запрашивало военное министерство: "что сделано военным ведомством для проведения в жизнь постановлений совещания 1892 г."? Каждый такой вопрос неизменно сопровождался критикой слабых мероприятий и нерешительности военного ведомства и сообщением, что "министерство иностранных дел слагает с себя ответственность за могущие быть последствия от неисполнения высочайшей воли".

В первое время военное ведомство аккуратно отвечало на эти запросы министерства иностранных дел, не подозревая, видимо, их истинного смысла и цели. Но позднее, когда оно поняло, что министерство иностранных дел своими запросами как бы показывает свою громадную заинтересованность в хорошей поставке военной разведки, а с другой стороны, всеми силами тормозит налаживание этого дела, — оно перестало отвечать.

Приведенная выдержка из постановлений указанного совещания показывает также, что военная разведка была поставлена настолько слабо и военное ведомство было настолько беспомощно, что потребовалось обсуждение вопросов военной разведки в компании министров иностранных и внутренних дел.

Весьма характерный пример из области взаимоотношений министерств военного и иностранных дел приводят в своем дневнике А. А. Половцев[6].

"….Завтракает у нас посланник в Копенгагене Извольский. Рассказывает главные черты своего пребывания посланником в Японии. У него на глазах создавались армия и флот, предназначавшиеся для войны с Россией. О таковых приготовлениях Извольский писал министру иностранных дел Ламздорфу, который не обращал на его донесения внимания, полагая, что это составляет обязанность военного агента, а между тем военным агентом был Ванновский, попавший на эту должность исключительно потому, что он был племянником военного министра. Ванновский ничего не сообщал Извольскому на том основании, что военные приготовления не касаются дипломата, так что Извольскому приходилось собирать эти сведения от военных агентов иностранных государств, преимущественно французского".

Аналогичных примеров имеется бесконечное количество. Они даю убийственную характеристику обоих этих ведомств, не сумевших подняться выше мелких дрязг и склок ради общего дела.

Во исполнение постановлений совещания 1892 года министерство иностранных дел решило провести в жизнь следующие мероприятия:

1. Предпринять некоторые новые назначения пограничных консулов.

2. Поручить своей 1-й экспедиции снабдить всех пограничных консулов в Пруссии и Австрии однообразным шифром для сношений с Берлином и Веной, генерал-губернаторами Варшавы, Вильно и Киева, а также для сношений между собой.

3. Предложить посланникам в Дании и Швеции, а также послу в Лондоне, подыскать доверенных лиц, которым консула могли бы адресовать вышеупомянутые телеграммы.

4. Поручить 1-й экспедиции составить словарь условного языка для открытых телеграмм.

5. Поручить генеральному консулу в Данциге барону Врангелю главный надзор за единством в действиях прочих консулов в Пруссии.

6. Снабдить последнего особым шифром для сношений с Варшавой и Вильно.

В декабре 1895 года посол в Берлине Остен-Сакен сообщил министру иностранных дел, что из всех указанных выше преднамерений министерства иностранных дел отчасти исполнены лишь первые три пункта, и то не вполне. Так, например, вице-консул в Торне не назначен, несмотря на всю важность этого пункта. Во всей Познанской области, населенной поляками и имеющей с Россией общую границу на сотни верст, не имеется ни одного русского агента. Из трех русских миссий в Германии только один граф Муравьев ответил Остен-Сакену, что требуемая "личность для передачи депеш им отыскана".

Последние же три пункта оставались неисполненными, Генеральный консул барон Врангель никаких письменных приказаний и инструкций "о главном надзоре за единством действий консулов" не получил и даже не знал, "чего он может требовать от них — ему ни в чем не подчиненных, а тем более от военных агентов в Кенигсберге или будущего — в Торне".

Особого шифра для сношений с генерал-губернаторами Варшавы и Вильно Врангель также не получал.

Далее Остен-Сакен указывал, что выбор кандидатов на пограничные консульские посты в Мемеле, Кенигсберге, Торне и Бреславле, а в особенности в Данциге, — должен производиться, ввиду трудности и ответственности возлагаемых на них поручений, — крайне осмотрительно. При выборе этих лиц такт, знания, опытность и безукоризненное прошлое, по мнению Сакена, — "будут играть важную роль". Он отметил, что Прусское правительство зорко следит за русскими пограничными агентами, понимая их значение, и поэтому "мы должны быть вдвойне осторожны в выборе". Но это исполнялось министерством иностранных дел далеко не всегда. Как на пример неудачного подбора консулов Сакен указал на двух бывших консулов — Платона в Бреславле и Эбергарда в Мемеле.

Кроме того, он указывал на желательность выбора консулов на пограничные пункты преимущественно из среды бывших военных, поступающих на службу в министерство иностранных дел…

Остен-Сакен считал, что всем пограничным консулам необходимо назначить штатных секретарей или вице-консулов из числа русских чиновников ибо "присутствие и службу в их канцеляриях прусско-подданных я считаю неуместными и опасными. Нельзя забывать, что к пограничным консулам беспрестанно командируются с секретными поручениями чиновники и офицеры разных ведомств и что в делопроизводстве находится масса дел самого доверительного характера. Кроме того, в этих консульствах хранятся шифры трех министерств: военного, внутренних и иностранных дел… Ни Германия, ни Франция этого не допускают в своих консульствах. Так, например, в Данциге и Кенигсберге выяснилось, что эти лица состояли на содержании прусской полиции. Эти же иностранцы должны заменять наших пограничных консулов во время их служебных разъезда, отпусков, болезни и принимать секретные депеши и разных чиновников и офицеров, командированных в Пруссию…"

Эти выдержки из доклада Остен-Сакена показывают, как мало было сделано министерствами иностранных и военных дел для организации военно-политической разведки на западе.

Министерство иностранных дел ответило Остен-Сакену, что оно с благодарностью принимает высказанные им мысли и на этом успокоилось.

Через девять лет, а именно — 13 мая 1904 года, министр иностранных дел писал Остен-Сакену, между прочим, следующее:

"… Имею честь обратиться к вашему сиятельству с покорнейшей просьбой сообщить мне самым доверительным образом ваш отзыв по нижеследующим вопросам:

1. Снабжены ли наши консула в пограничных местностях инструкцией от Главного штаба и необходимыми сведениями о современной организации и расположении германской армии в приграничных провинциях?

2. Имеют ли означенные консула шифр для сношений непосредственно с Главным штабом и воинским начальством русских пограничных округов?

3. Приисканы ли те частные лица, через которых предполагалось совещанием передавать от консулов Главному штабу сведения чрезвычайной важности, и выработан ли словарь условного языка для сношений этих частных лиц?

4. Организован ли и как контроль посольства над означенной деятельностью консулов?

В том случае, если осуществление указанных мероприятий встретило какие-либо затруднения и по каким-либо соображениям не было еще приведено в исполнение в той или другой части, я просил бы ваше сиятельство сообщить мне, равным образом ваше мнение, признаете ли вы ныне современным возбуждение вопроса о пересмотре условий, выработанных совещанием 1892 года, системы собирания военно-политических сведений, поскольку дело относится к подведомственным вам консулам, или полагаете, что современная организация нашей военной агентуры в Германии в достаточной степени обеспечивает собирание предусмотренных совещанием 1892 года данных…"

На это письмо министра иностранных дел Остен-Сакен ответил (21 мая 1904 г.), что возложить требуемые обязанности на пограничные консульства без предварительной реорганизации их состава было бы делом, по меньшей мере, — рискованным, так как обязанности эти носят специальный и доверительный характер и требуют специальных, тщательно выбранных, агентов, обладающих, кроме военных познаний, утонченным тактом, испытанностью и добросовестностью.

Применение выработанного секретным совещанием 1892 года проекта, — по словам Остен-Сакена, — не состоялось и никаких дальнейших предписаний для осуществления этого проекта получено не было.

Далее Остен-Сакен писал: "не считая себя компетентным в военном деле, я затрудняюсь ответить на предложенный мне вами вопрос, насколько современная организация нашей военной агентуры достаточно обеспечивает собирание предусмотренных совещанием 1892 г. данных. Скажу только, что при строго добросовестном отношении к своему долгу прусской администрации, добывание секретных сведений предоставляется для наших военных агентов весьма трудным и рискованным делом. К тому же надзор за последними ведется весьма тщательный. Не берусь судить о результате их деятельности, который более известен Главному штабу.

Что же касается до современности пересмотра условий совещания 1892 года, то оно, казалось бы, было в настоящее время нежелательным.

Вряд ли новое устройство собирания сведений военно-политического характера ускользнуло бы от внимания здешнего правительства, что могло бы вызвать весьма нежелательные и даже опасные для нас последствия. Возбуждение подозрения германского правительства против нас ослабило бы добрососедские отношения его к настоящим затруднениям на Дальнем Востоке…"

На этом вопрос о создании агентурной сети на западе согласно постановлений совещания 1892 года — и закончился.

Как видим, дело вперед не подвинулось, и все осталось по старому, т. е. никакой агентурной сети создано не было…


Глава третья. Агентура военного ведомства

Органы агентурной разведки и их штаты в военном ведомстве. — Отсутствие объединения разведывательной деятельности разных учреждений военного ведомства. — Результаты несогласованности и необъединенности в деле разведки, провалы агентов.


Военное ведомство имело специальный орган по ведению военной агентурной разведки в иностранных государствах. Название и подчиненность этого органа менялись соответственно реорганизациям военного ведомства. Например, в 1812 году агентурной разведкой ведал "военно-ученый комитет", непосредственно подчиненный военному министру. В 1815 году этот "комитет" перешел в непосредственное подчинение начальника вновь созданного Главного штаба. При реорганизации центрального военного аппарата в 1903 году "военно-ученый комитет" был упразднен и вместо него создано VII отделение (статистика иностранных государств) 1-го военно-статистического отдела управления 2-го генерал квартирмейстера Главного штаба.

Согласно приказу по военному ведомству № 133 от 11/IV-1903 г., VII отделение состояло из:

Начальника отделения (полковник Генштаба)…………………..1.

Столоначальников (штаб, офицеры Генштаба)………………….8.

Их помощников (обер-офицеры или подполк. генштаба)..….8.

Всего, таким образом, было 17 офицеров Генштаба, к которым нужно еще добавить писарей, военных чиновников и прикомандированных офицеров.

Задачи "отделения по военной статистике иностранных государств" в том же приказе (§ 13, п. 2) определены следующим образом:

"Сбор, обработка и издание военно-статистических материалов по иностранным государствам. Переписка по военно-агентурной части. Командирование офицеров с научными целями. Рассмотрение изобретений по военной части".

Как видим, здесь полное смешение добывающих (оперативных) и обрабатывающих функций в одном органе, даже без выделения хотя бы небольшого оперативного аппарата. Понятно, что такая структура крайне вредно отзывалась на работе, вносила в дело путаницу и работа хороших результатов давать не могла. Это обстоятельство дало себя почувствовать вскоре же после выхода указанного приказа и было учтено VII отделением. Один из сотрудников этого отделения — капитан Никольский — представил доклад по начальству, в котором указал, что "с первых же дней действий новой организации выяснилась необходимость иметь начальнику военного статистического отдела, в непосредственном ведении, особое делопроизводство по личному составу военных агентов, вместе со всеми делами по негласной агентуре и денежным суммам".

Из дальнейшего доклада капитана Никольского выяснилось, что особое делопроизводство, не предусмотренное штатами, было создано "домашним способом", посредством возложения этих обязанностей на двух офицеров из числа 17 штатных сотрудников VII отделения. Таким образом, явочным домашним порядком был создан как бы оперативный орган, непосредственно ведавший официальными и тайными военными агентами. Он ведал их назначением, вел им учет, кое-когда давал задания, высылал им деньги, получал от них отчеты, донесения и доклады, вел с ними переписку, — т. е. являлся исполнительным органом начальника военно-статистического отдела.

Таким образом, разделение функций произошло. Но оно ударилось в другую крайность и вылилось в уродливые форму — полной обособленности между добывающим и обрабатывающим органами. Настолько ненормальной была эта обособленность, что начальник обрабатывающего органа Михельсон вынужден был писать, что "вопрос по военной агентуре чрезвычайно важен и сложен, но в VII отделении нет многих данных по этому вопросу, так как все сношения с агентами и даже посылка инструкций им для разведки(курсив Михельсона) делалась всегда помимо VII отделения". Другими словами, даже задания вырабатывало особое делопроизводство без ведома и участия обрабатывающего органа — VII отделения.

Бичом особого делопроизводства Военно-Статистического отдела была весьма частая, ненормальная смена личного состава. Так, за время с 1-го мая 1903 г. по 1-ое марта 1905 г. в особом делопроизводстве переменилось 6 офицеров, т. е. весь его состав переменился три раза. Капитан Никольский объяснил это явление тяжелым материальным положением и полным недостатком получаемого содержания, принуждавшими офицеров искать заработка на стороне, что "сильно вредило успеху всего дела". "При невозможности иметь частную работу, — по словам Никольского, — офицер уходит из Петербурга; невозможность же эта обусловливается частью тем обстоятельством, что занятия, по необходимости, в особом делопроизводстве оканчиваются позднее, нежели во многих других отделениях Главного штаба. Частые перемены в личном составе делопроизводства крайне нежелательны, так как без надобности посвящают большое число в организацию негласной разведки…"

Местными органами военно-статистического отдела по сбору сведений об иностранных армиях являлись:

1. Официальные военные агенты (атташе).

2. Негласные военные агенты при консульствах, миссиях и посольствах.

3. Офицеры, командировавшиеся заграницу под тем или иным благовидным предлогом и

4. Отчетные отделения штабов военных округов (номинально, ибо они не были подчинены военно-статистическому отделу).

Здесь, однако, необходимо оговорить, что помимо VII отделения и его местных органов, указанных выше, военной разведкой совершенно самостоятельно и независимо занимались также и некоторые другие центральные управления и отделы военного министерства, как, например, — искусственное отделение главного инженерного управления, главное артиллерийское управление, главный крепостной комитет, главный морской штаб и т. д.

Никакой координации и объединения разведывательной деятельности этих учреждений не было. Одно учреждение не знало, что делается, что имеется в другом учреждении и что им предпринимается. Сплошь и рядом одна и та же работа проделывалась разными управлениями военного министерства. Так, например, разведчик главного инженерного управления получил сведения о постройке в 1896 году двух фортов в одной из германских крепостей. Разведчики штаба Варшавского военного округа обнаружили эти же форты в 1904 г. Штаб округа, как о чем-то новом, сообщил эти сведения Главному штабу, получившему их уже раньше из главного инженерного управления, тоже случайным путем.

Или следующий пример. Штаб Варшавского военного округа, произведя разведку военных железнодорожных платформ в пограничной полосе Германии, сделал из их расположения свои выводы для отчетной работы. Тоже самое сделал и штаб Виленского округа. Когда же потом в VII отделении свели данные (без выводов) обоих округов, то получилась совершенно разноречивая картина, ускользнувшая от штабов обоих округов благодаря тому, что между ними не было контакта и обмена сведениями.

Очень часто несогласованность в работе разведки вредила делу и приводила к расшифрованию разведывательной работы. Так, например, случилось в отношении русской разведки в Галиции. Галиция была отведена для разведки штабу Московского военного округа, так как именно там должна была развернуться в случае войны формируемая им полевая армия. Но тот же район входил в сферу разведки штабов Киевского и Одесского военных округов, VII отделения Главного штаба и главного инженерного управления, благодаря чему в этом районе получилось большое скопление разведчиков, главным образом офицеров Ген. Штаба, приезжавших под разными предлогами на рекогносцировки этой местности. Понятно, что это не могло не привлечь внимания австрийской контрразведки, в результате чего провал следовал за провалом…

В таком положении центральный орган агентурной разведки находился вплоть до новой реорганизации центрального аппарата военного ведомства, последовавший после русско-японской войны.


Глава четвертая. Официальные военные агенты (атташе)

Узаконение института военных атташе. — Агентурная работа русского полковника Чернышева. — Запрещение военным агентам заниматься агентурной разведкой. — Подбор военных агентов и его результаты. — Оценка японской армии русским военным агентом, ген. Куропаткиным и ген. Ивановым. — Посылка во главе русской эскадры во Францию адмирала, не знавшего французского языка и мотивы этой посылки. — Взаимоотношения военных агентов С послами. — Оценка германской армии русским послом Шуваловым. — Отпуск средств военным агентам на агентурную работу.


После узаконения в 1864 году института военных агентов (атташе), в первое время считалось, что они должны все необходимые сведения добывать только совершенно легальным путем, не прибегая к подкупу, т. е. шпионажу. Но история этого вопроса показывает, что изредка все же попадались среди военных агентов люди, решавшиеся ради пользы дела рисковать карьерой и развивавшие работу по разведке шире тех легальных рамок, в какие их желало поставить так называемое международное право. Так, известно, что еще задолго до официального признания института военных агентов, а именно в 1809 г., русский полковник Чернышев, состоявший неофициальным военным агентом при Наполеоне, занимался шпионажем в довольно широком масштабе и доставлял России сведения о самых тайных замыслах Наполеона. Последний это знал, но не желая преждевременно раскрывать свои карты, лишь в 1812 году под благовидным предлогом (отвоз письма русскому царю) отправил Чернышева в Россию.

Но среди военных агентов России очень редко появлялись "Чернышевы", которые на свой страх и риск, а в большинстве случаев, особенно в первое время, и на свои собственные средства, взялись бы создавать агентурную сеть. Почти до самого начала русско-японской войны Россия не поручала своим официальным военным агентам сбора сведений тайным образом, а если бы даже такое требование и было предъявлено, то навряд ли из этого вышло что-либо положительное. Объясняется это подбором людей, назначавшихся на должности военных агентов России заграницей исключительно на среды аристократов и придворных, служивших в гвардии. В военные агенты в то время можно было попасть лишь по высокой и солидной протекции. Одни фамилии военных агентов России в конце девяностых годов весьма красноречиво говорят об этом. Вот для примера несколько из них:

Флигель-адъютант полковник князь Витгенштейн — в Париже; генерал-майор барон Торнау — в Вене; генерал адъютант Адельберг 3-й — в Берлине и т. д.

Понятно, что аристократом этого сорта было не до разведки, к ней они способны не были. Они умели блестяще вести себя в блестящем обществе, ухаживать за дамами, выпивать, танцевать на великосветских и придворных балах и, самое большее, — купить и выслать в военное ведомство один-другой вышедший из печати литературный труд об армии той страны, в которой они находились. Эти офицеры являлись сливками русского офицерского корпуса не по своим знаниям военного дела и способностям к сбору нужных сведений и к изучению армий соседей, а по своему социальному положению. Поэтому даже самые лучшие из них не могли дать ничего ценного своему главному штабу об иностранных армиях.

По словам офицера Ген. штаба полковника М. Грулева[7], лишь в 1908 г. впервые было введено обязательное командирование капитанов гвардии в офицерскую стрелковую школу. До того времени "для офицеров гвардии наука и знания считались предметами совершенно излишними".

Чтобы выйти из такого нелепого положения, когда в определенную страну назначался свыше военный агент, способный описывать только внешний лоск — парады, балы и т. п., т. е. быть не работником, а только представителем своей армии, к некоторым из них в более крупных странах пытались придавать по одному — по два молодых офицера, но тоже обязательно из гвардейских полков. Обычно они рано или поздно заражались настроениями своих шефов и шли по их стопам.

Поэтому не удивительно, если Россия накануне русско-японской войны имела военным агентам в Японии протеже военного министра Куропаткина, полковника Ванновского, который не стеснялся утверждать, что "при всяком значительном усилии японских солдат, у них делается болезнь — опухоль языка[8]".

Характерно, что даже по возвращении в Россию Ванновский считал возможным писать в своем докладе, что "японская армия далеко еще не вышла из состояния внутреннего неустройства, которое неизбежно должна переживать всякая армия, организованная на совершенно чуждых ее народной культуре основаниях, усвоенных с чисто японской слепой аккуратностью и почти исключительно по форме, а отнюдь не по существу, как, впрочем, это замечается и во всех прочих отраслях современной японской жизни. Вот почему, если, с одной стороны, японская армия уже давно не азиатская орда, а аккуратно, педантично организованное по европейскому шаблону более или менее хорошо вооруженное войско, то с другой — это вовсе не настоящая европейская армия, создавшаяся исторически, согласно выработанным собственной культурой принципам.

Пройдут десятки, может быть сотни лет, пока японская армия усвоит себе нравственные основания, на которых зиждется устройство всякого европейского войска, и ей станет по плечу тягаться на равных основаниях хотя бы с одной из самых слабых европейских держав. И это, конечно, в том случае, если страна выдержит тот внутренний разлад, который происходит от слишком быстрого наплыва чуждых ее культуре исторической жизни идей"…

Эта оценка японской армии, видимо, весьма понравилась Куропаткину и он на этом докладе Ванновского написал: "Читал. Увлечений наших бывших военных агентов японской армией уже нет. Взгляд трезвый[9]".

Еще более "суровый и уничтожающий" отзыв о японской армии дал ген. Иванов — начальник штаба 1-го Сибирского корпуса, присутствовавший в 1901 году на маневрах японской армии.

По словам того же Поливанова (см. выше), дело в конце концов дошло до того, что помимо Ванновского, для обследования японской армии был командирован полковник Ген. штаба Адабаш. Но он, однако, ограничился лишь тем, что вошел в контакт с французским военным агентом и пользовался исключительно его сведениями.

Весьма характерный пример того, какие требования предъявлялись офицерам, командировавшимся за границу, передаёт А. В. Богданович[10]:

"… Тобизен говорил, что когда царь решил послать эскадру во Францию, он приказал дать себе список контр-адмиралов, которые хорошо говорят по-французски и которые хуже. Список говорящих похуже царь снова вернул, чтобы написано было, кто говорят по-французски хуже всех. Оказалось — Авелан. Он и был послан, чтобы меньше там болтал"…

Понятно, что при таком подборе лиц для разведывательной работы за рубежом от них нельзя было ожидать ничего путного.

С другой стороны, большим тормозом являлись также постоянные столкновения военных агентов с послами. Последние никак не могли помириться с полуавтономным положением военных агентов. В инструкции военным агентам[11], утвержденной военным министром 16-го декабря 1880 года, взаимоотношения между военным агентом и послом определялись следующим образом:

"В официальных своих сношениях они (военные агенты. — К. 3.) должны строго следовать указаниям дипломатических наших представителей, к которым должны обращаться также в случае всяких недоразумений и до сведения коих обязаны доводить как общие результаты своей деятельности, так в особенности все данные, имеющие политический характер".

Но этого для министерства иностранных дел было мало. В 1900 г. оно подняло вопрос о полном и непосредственном подчинении военных агентов послам, мотивируя это требование тем, что послы в большинстве случае являются следующими в военных вопросах.

Военное министерство на это не пошло и в результате дальнейшего спора в силе осталось прежнее положение.

Здесь кстати будет привести один пример, характеризующий осведомленность послов в военных вопросах[12]:

"19 января 1891 г. Обедал у нас Церпицкий, командир Выборгского полка имени императора германского Вильгельма. Рассказывал, что в Берлине граф Шувалов собрал всех русских офицеров, там находящихся, чтобы узнать их мнение о германской армии и предложил им всем дать письменные ответы, дав на эту работу час времени. Сам он тоже написал. Когда были прочитаны эти ответы, которые очень высоко ставили германскую армию во всех отношениях, Шувалов сознался, что он, как отставший от военного дела, не понимал дела, так что признавал германскую армию хорошей, но не столь блестящей, как сейчас увидел из прочитанных отзывов, что, значит, он вводил правительство свое в заблуждение, не придавая в своих отчетах этой армии никакого значения"….

Средства на секретные расходы военным агентам также отпускались крайне своеобразно. Самая большая сумма была — 3 000 рублей в год. Эта сумма, предназначенная на секретные расходы, отпускалась в безотчетное распоряжение военного агента и в расходовании ее он ни перед кем не отчитывался.

Официальную военную литературу, карты и т. п. военные агенты не имели права закупать без особого в каждом отдельном случае разрешения Главного штаба. На такого рода покупки отпускались особые суммы. О каждой вышедшей военной книге военные агент обязан был давать свой отзыв-рецензию и лишь после этого он получал предложение ее приобрести. Как военные агенты ухитрялись давать отзывы о книгах, не покупая их, остается секретом русского Главного штаба…

Несмотря, однако, на такую своеобразную постановку дела, при которой военные агенты о порученной их наблюдению иностранной армии знали чрезвычайно мало, они все же при составлении описания этой армии имели чуть ли не решающее слово. Технически это проделывалось следующим образом. Обзор в двух экземплярах с широкими свободными полями составлялся кем-либо из офицеров центрального органа разведки. После этого один экземпляр обзора отсылался соответствующему военному агенту, который должен был его проредактировать и внести свои поправки. Таким образом, получилась весьма своеобразная картина: человек, видевший только внешний лоск и блеск армии, имевший только то, что ему считали нужным дать и показать официальные учреждения, — должен быть давать оценку обзору этой армии, составленному в некоторой своей части на основании секретных документов, абсолютно этому военному агенту неизвестных и нередко противоречивших полученным им официально материалам.

Таким образом, ясно, что ценность русских военных агентов в деле разведки и изучения иностранных армий в большинстве случае была равна нулю. Русское военное ведомство в то время еще совершенно не умело использовать этот институт для изучения иностранных армий и боевой мощи своих соседей.

Такое положение сохранилось в неприкосновенности вплоть до русско-японской войны.


Глава пятая. Тайные военные агенты

Агенты при посольствах и консульствах. — Процедура оформления назначения тайного военного агента. — Маскировка тайных агентов. — Забота министерства иностранных дел о сохранении "добрососедских отношений" с иностранными государствами в ущерб разведке.


Еще до узаконения института военных агентов в 1864 году, почти все крупные государства, особенно перед задуманной войной, старались тайком включить в состав своих посольств по несколько офицеров для освещения военных вопросов. Россия в этом отношении не отставала от других государств.

Известно, что еще в 1810 году, готовясь к предстоящей войне, Барклай-де-Толли просил русских посланников в Пруссии, Австрии, Франции, Швеции и Саксонии — собирать сведения "о числе войск, об устройстве, вооружении и духе их, о состоянии крепостей и запасов, способностях и достоинствах лучших генералов, а также о благосостоянии, характере и духе народа, о местоположениях и произведениях земли, о внутренних источниках держав или средствах к продолжению войны и о разных выходах, предоставляемых к оборонительным и наступательным действиям"… Для облегчения этой задачи посланников военный министр признал нужным иметь при значительных миссиях офицеров, которые бы "если и не исключительно, то в особенности бы занимались наблюдениями по части военной во всех отношениях". С этой целью уже находились: Брозин — в Касселе, Ренни — в Берлине, полк. Тейльфон-Сераскирхен — в Вене, майор Прендель — в Дрездене, поручик Граббе — в Мюнхене[13]. Большинство из этих офицеров находилось при указанных миссиях под видом гражданских чиновников и служащих министерства иностранных дел.

С конца же XIX и начала XX веков параллельно институту официальных военных агентов строился институт тайных военных агентов, главным образом, на следующих принципах: в какое-либо пограничное консульство под видом консула, вице-консула, или секретаря консульства направлялся рядовой, не именитый, офицер Генерального штаба. В большинстве случае ему поручался сбор нужных сведений посредством личного наблюдения, разговоров с нужными людьми и т. д., в исключительных же случаях допускался подкуп нужных лиц, покупка секретных документов и сведений. Таким образом, эти офицеры являлись как бы организаторами и руководителями агентурной сети в отведенном им районе.

Вся сеть тайных военных агентов, которую имело особое делопроизводство на западе, состояла из несколько консулов (в Данциге, Черновицах, Бродах) и нескольких служащих консульств — в Кенигсберге, Будапеште и пр.

Но водворение этих офицеров в пункты их деятельности было сопряжено с неслыханными формальностями и канцелярской волокитой, заключившимися в следующем.

Особое делопроизводство отмечало кандидата на пост тайного военного агента. Об этом представлялся доклад Начальнику Главного штаба. Последний представлял этот доклад в перефразированном виде военному министру. Военный министр запрашивал согласие министра иностранных дел, который обычно такие вопросы не решал в Петербурге, а запрашивал мнение соответствующего посла. Если же речь шла о назначении офицера вице-консулом или секретарем консульства, то посол запрашивал об этом также и мнение консула. Ответы всех этих инстанций шли обратно по той же бюрократической лестнице в своем первоначальном порядке.

Когда, наконец, военный министр получал благоприятный для выдвигаемого кандидата ответ, он испрашивал "высочайшего соизволения". После получения этого "высочайшего соизволения" офицеру предлагалось подавать по команде на высочайшее имя прошение об отставке. Наконец, отставка получена. Офицер подает прошение на имя министра иностранных дел о зачислении его на службу по этому министерству. В последнем он числится в "резерве чинов" от 2 до 5 месяцев для ознакомления со своими новыми обязанностями и "убеждение всех, его знающих, в том, что серьезно решил порвать с военной службой и пойти по дипломатической служебной лестнице".

И лишь после прохождения всех этих мытарств и получения согласия того правительства, куда офицер назначался, он мог отправиться к месту новой службы.

С первого взгляда может показаться, что вся эта длиннейшая процедура, тянувшаяся месяцами, а иногда и годами, проделывалась с целью самым тщательным образом замаскировать предстоящую тайную деятельность офицера. Эта цель, однако, не достигалась и вся процедура имела совершенно обратные последствия. Дело в том, что во всех этих бесчисленных докладах и письмах, с пометками "совершенно секретно", "доверительно" и т. д., совершенно открыто писалось о секретном назначении офицеров. Такого рода письма на имя послов, консулов и обратно, запечатанные сургучными печатями и имеющие соответствующие надписи, обычно посылались простой почтой. Понятно, что в "черных кабинетах" эти письма подвергались соответствующей обработке, и не успевал еще офицер прибыть к месту новой службы, как контрразведка той страны, куда он должен был ехать, уже до мельчайших подробностей знала о его секретных поручениях и истинном его назначении.

Посол в Берлине граф Шувалов находил такого рода маскировку тайных военных агентов шитой белыми нитками еще и по следующим соображениям, о которых он писал министру иностранных дел 9-го февраля 1898 года:

"… Я смею полагать, что раз на офицеров возложена будет ответственная и сложная обязанность, то необходимо было бы для пользы самого дела поставить этих офицеров в такое положение, которое обеспечило бы их по мере возможности от подозрения германским правительством истинной цели их пребывания в пограничных местностях и рода их занятий.

До сих пор большинство наших консулов имеет при себе в качестве секретарей лиц вольнонаемных, занятых, так сказать, черной работой, отчего и звание это в Германии считают равносильным канцелярским писарям.

Теперь же, если эти должности неожиданно займут люди, принадлежащие к высшим классам общества, с выдающимся образованием и положением, то не изволите ли ваше пр-во допустить, что у местных явится невольное подозрение об истинной причине появления подобных консульских секретарей в пограничных с Россией местностях.

Раз же подозрение здешней полиции, зорко следящей за всеми русскими, будет возбуждено, то за нашими негласными агентами будет учрежден такой бдительный надзор, что всякая деятельность их будет парализована. Хорошо еще, если дело ограничится этим, ибо в противном случае, при малейшей неосторожности со стороны нового секретаря консульства, мы рискуем иметь целый ряд самых прискорбных столкновений с опасностью испортить наши соседские отношения"…

В этом отношении у Шувалова имеется несколько благоразумных мыслей, заслуживающих внимания. Но в последнем указании о "порче соседских отношений" сказывается совершенно открыто точка зрения министерства иностранных дел, вечно мечтавшего лишь о "соседских отношениях" в ущерб всему остальному.


Глава шестая. Командировки офицеров в соседние страны

Благовидные предлоги этих командировок. — Командировки офицеров заграницу в разведывательных целях многими управлениями военного ведомства и штабами военных округов. — Отсутствие обмена результатами этих командировок. — Насыщение пограничной полосы командированными и, как результат этого, — провалы. — Провал двух русских офицеров на торжествах открытия Кильского канала и вмешательство в это дело Вильгельма II.


Видя, что ни официальные, ни тайные военные агенты ничего существенного по военной разведке не дают, Главный штаб начал практиковать в весьма широком масштабе командировки молодых офицеров Генерального штаба в соседние страны, под тем или иным благовидным предлогом. Но этим делом занимался не только Главный штаб в лице своего Особого делопроизводства. Офицеров командировали за границу все, кому только было не лень, — почти все главные управления военного министерства, морского ведомства и штабы военных округов. Нередко одни и те же задачи возлагались на офицеров, командируемых различными управлениями. Полученными в результате этих командировок сведениями указанные управления обменивались лишь иногда, и то, как мы уже указывали выше, совершенно случайно.

Командировки офицеров производились под самым разнообразными предлогами, — под видом лечения, отпуска, поездки на охоту, на маневры, к родным в гости, под видом путешествия, усовершенствования в иностранных языках и т. д. Командировались они также под ширмой коммерсантов, ученых, учащихся и т. д. Но все это делалось без определенного плана и системы, без соблюдения должной конспирации, без распределения между разными управлениями районов обследования и задач. В результате получалось, что в одном, более интересном, районе такого рода разведчиков скоплялось громадное количество, в то время, как в других — не было ни одного. Даже отчетные отделения штабов военных округов, которые тоже весьма широко практиковали такого рода командировки, не согласовывали их с Главным штабом и даже предварительно об этом ему не сообщали. Лишь по окончании такой командировки некоторые (далеко не все) отчетные отделения представляли в Главный штаб копии отчетов по этим командировкам.

В результате такого хаоса получалось, что контрразведка соседей без большого труда раскрывала этих разведчиков, командированных под ложными предлогами арестовывала, а командированных под благовидными предлогами ставила в такие условия, что при всем желании большинству из них ничего сделать не удавалось.

Арестованных таким образом офицеров обычно судили и после вынесения приговора обменивали на таких же своих неудачников. Нередко в этом обмене осужденных за шпионаж принимали участие даже цари.

В общем можно сказать, что такого рода приемы разведки стоили весьма дорого в смысле денежных средств и в смысле потерь людьми. Никаких ценных результатов дать они не могли, как по условиям и обстановке работы, так и благодаря личному составу офицеров, получавших такие командировки.

Так например, перед русско-японской войной командующий войсками Приамурского округа пробовал отправлять в Японию в отпуск на 2–3 месяца по несколько офицеров, выдавая им небольшую — в размере 300–400 рублей — денежную поддержку и требуя от них представления "какого-нибудь отчета о том, что они видели и слышали". Первые же "отчеты" убедили в совершенной бесплодности этой меры. И это понятно, ибо, что мог видеть, слышать и понимать в иностранной армии юный поручик без всякой соответствующей подготовки и при полном незнании иностранных языков[14]?

Следующая выписка из письма (от 10 июля 1895 года) Вильгельма на имя Николая Романова[15]также дает представление о том, как производилась такого рода разведка и чем она иногда кончалась:

"… Случилось одно происшествие, о котором, мне кажется, я должен сообщить тебе, так как я уверен, что произошло оно без ведома Алексея, а став известным среди нашего офицерства, оно произвело очень неприятное впечатление. На борт "Грозящего" — судно, на котором я пригласил адмирала Скрыдлова и его капитанов пройти канал (речь идет о торжестве открытия Кильского канала. — К. 3.), тайным образом были приняты два инженерных офицера, о присутствии которых ничего не было заявлено нашим властям. Старшим был полковник Бубнов. Офицеры эти вместе с лейтенантом, специалистом этого дела, имевшим большой фотографический аппарат, все время делали снимки с наших фортов и батарей, заметки и рисунки, и наконец, когда Скрыдлов заметил, что мой морской атташе был очень удивлен, видя на судне совершенно незнакомых людей, — они были ему представлены, как два управляющих водными работами и водными путями. В Киле поведение Бубнова сделалось настолько подозрительным, что полиция и жандармы стали за ним следить. Он ходил переодетым в статское платье и шатался вокруг укреплений, что иностранцам строжайше воспрещается.

Я полагаю, что не совсем красиво, будучи приглашенным в качестве гостя и присутствуя на празднике в чужой стране, открывшей вам гостеприимно двери и пустившей вас в свою военную гавань, злоупотреблять гостеприимством, шпионя у своего друга, да еще надевая при этом личину. Последствием этого будет то, что к русским военным судам будут относиться с большим недоверием и создается тягостное настроение, о котором я очень сожалею и которое я надеюсь преодолеть…."


Глава седьмая. Отчетные отделения штабов военных округов

Назначение отчетных отделений — изучение вероятных противников. — Способы сбора сведений. — Результаты работы отчетных отделений за 1903–1904 гг. — Ограбление отчетным отделением Киевского военного округа штаба австрийской дивизии, спровоцированного австрийцами с целью заставить русских поверить дезинформационным документам.


При штабах Петербургского, Виленского, Варшавского, Киевского, Одесского, Московского, Кавказского, Туркестанского военных округов и Приамурского и Заамурского округов пограничной стражи существовали так называемые отчетные отделения, занимавшиеся разведкой. Официальный штат этих отделений был крайне ограничен. Точно определенного района разведки им не отводилось, а лишь указывалось, что такой-то округ в случае войны должен сформировать такую-то полевую армию, которая займет участок примерно там то. Вот этот примерный участок округа и старались осветить и изучить. Так, например, разведывательный аппарат Петербургского военного округа освещал Скандинавские страны, аппарат Виленского округа — Германию, Варшавский округ — Австро-Венгрию и Германию, Киевский и Московский округа — Австро-Венгрию, Одесский округ — Австро-Венгрию, Румынию и Турцию и т. д.

Подобно тому, как в центральном органе разведки Главного штаба не было определенного, точного и ясного представления о том, как организовать и вести разведку и какие конкретные задачи ей ставить, так и штабы военных округов этими вопросами не задавались. Кое-что делали, кое-кого посылали и кое-какие сведения получали. Приемы и способы разведки практиковались те же, что и в Главном штабе. Лишь изредка, случайно, по своей собственной инициативе, на свой страх и риск, кто-либо из офицеров разведывательной службы штаба того или иного округа предпринимал какой либо самостоятельный шаг по добыче секретных сведений и документов.

Штабы военных округов в своей разведывательной работе пользовались всякими возможностями. Они имели своих постоянных тайных агентов из среды иностранных подданных, командировали на рекогносцировки под тем или иным предлогом офицеров генштаба, организовывали кражи документов посредством подкупа солдат соседей, опрашивали дезертиров армий соседей, купцов, возвращавшихся с полевых работ рабочих и т. д. Но все это носило случайный характер.

Пристраивать руководителей агентуры штабов западных округов к консульствам или другим официальным русским учреждениям заграницей можно было лишь с высочайшего разрешения в каждом отдельном случае.

До 1903 года штабы военных округов не имели также права непосредственно сноситься с официальными военными агентами. В ноябре 1903 года было утверждено новое "положение о письмоводстве в военном ведомстве", в котором вопрос о непосредственном отношении штабов военных округов с официальными военными агентами был изложен в следующей редакции:

"Когда войскам встречается надобность в содействии наших военных агентов за границей, то с просьбами об этом следует обращаться в окружные штабы, начальники которых, в зависимости от содержания вопроса, сносятся с военными агентами или сами непосредственно, или через Главный штаб".

Но, несмотря на это "положение", Особое делопроизводство все время старалось препятствовать непосредственным сношением с военными агентами не только войсковых частей, но и штабов военных округов, настаивая, чтобы все сношения происходили лишь через Особое делопроизводство.

Довольно полную картину результатов разведывательной работы штабов военных округов дает следующая ведомость за 1903–1904 гг., составленная в Главном штабе в марте 1905 года:


Как видим, хотя ничего особо существенного по разведке штабы военных округов и не давали, все же они дали больше, чем непосредственная агентура Главного штаба. Судя по сводке Главного штаба, лучше всех как будто бы работал штаб Киевского военного округа, давший несколько ценных мобилизационных документов австрийской армии. Однако, весь вопрос в том, являлась ли эти документы подлинными или подложными, дезинформационными? Со слов Сухомлинова[16]нам известно, как разведчики штаба Киевского военного округа попались на следующую удочку австрийской контрразведки.

Недалеко от русской границы, в Злочеве был расположен штаб австрийской кавалерийской бригады, развертывавшейся в военное время в дивизию. Бригада ушла в лагерный сбор из Злочева, оставив для охраны штабного имущества лишь караульную команду, в которой находилось много славян. Караул перепился "замертво", а в это время несгораемый шкаф, в котором хранились секретные документы, был взломан, и все дело по мобилизации похищено русскими разведчиками.

По словам Сухомлинова, «особенно, ценны были, между прочим, маршруты следования австрийских подрывных частей для разрушения наших железных дорог. Конечные пункты оказались избранными очень удачно, несомненно, по рекогносцировкам опытных австрийских разведчиков.»

Материал этот давал возможность значительно пополнить и частично исправить сборники сведений о неприятельской армии. Когда я об этом подробно докладывал, Драгомиров (командовавший Киевским военным округом, а Сухомлинов в то время был его начальником штаба. — К. 3.) мне сказал:

— Ну, вот, видишь, разве это не лучше того осетра, которого ты собирался ловить на Урале? Ну, вот что, братишка, — забирай это все и вези в Петербург Сахарову, — утри им там нос и пусть увидят, как в Киеве умеют работать…

Это ликование Драгомирова и посылка начальника штаба в Петербург показывает, как редки были такого рода секретные документы в жизни русского военного ведомства.

Как в штабе Киевского военного округа, так и в Главном штабе все были так обрадованы этой добычей, что никому даже в голову не приходило поинтересоваться, подлинные ли это документы. Обстановка их добычи была настолько реальна и правдоподобна, что ни у кого никаких сомнений не вызывала.

Уже после войны 1914–1918 г. мы случайно узнали от одного из участников с австрийской стороны в этой комбинации, что австрийская контрразведка подготовила все содержимое несгораемого шкафа из дезинформационных документов и незаметно помогла русским разведчикам устроить нападение на этот шкаф, с целью создать большую правдоподобность этого нападения, чтобы русские поверили похищенным документам.

Как видим, расчеты австрийцев вполне оправдались.


Глава восьмая. Расходы на агентурную разведку

Ассигнования на агентурную разведку до русско-японской войны. — Распределение ассигнованных сумм. — Расходование денег не по прямому назначению, несмотря на мизерность ассигнований.


До русско-японской войны Главному штабу отпускалось на ведение разведки по 113.650 рублей золотом в год, по статье сметы военного ведомства, носившей название — "на известное его императорскому величеству употребление" и 149.420 руб. золотом по интендантской смете на содержание официальных военных агентов, их путевые, телеграфные, почтовые, канцелярские и пр. расходы.

Сумма (113.650 рубл.), отпускавшаяся на ведение, агентурной разведки, распределялась следующим образом:

Помимо этих сумм, штаб Туркестанского военного округа получал ежегодно на разведку по интендантской смете еще 20.000 рублей.

'В 1895 году командующий Кавказским военным округом получил высочайшее соизволение" на выделение этой суммы в свое распоряжение на ведение разведки в Турции и Персии. Таким образом, 50 % из всей секретной сметы шло только одному округу. Главный штаб, а потом и Генеральный штаб, несколько раз пытались добиться отмены этого нелепого "соизволения", но ничего из этого не вышло.

Казалось бы, что суммы эти были до того мизерными, что их никак не могло хватить на расходы по агентурной разведке. На самом же, деле была совершенно иная картина. Почти во всех округах получались остатки, несмотря даже на то, что деньги расходовались иногда не по своему прямому назначению (бывали расходы на содержание часовен, покупку венков для умерших архимандритов и пр.).

* * *

Такова в общих чертах была постановка, организация и работа разведки и результаты этой работы до начала русско-японской войны. С такой разведкой русская армия выступила на войну с Японией. Русская армия не знала Японии, не знала ее армии. Больше того, она имела о ней совершенно ложное, извращенное представление. Только благодаря ложным и бравурным донесениям официальных и тайных агентов русской разведки и могла зародиться уверенность в легкости победы над японцами, в том, что "шапками их закидаем".

Виновным в этом был русский Главный штаб. Он не позаботился об упорядочении дела разведка, о сборе верных сведений, не позаботился также о создании разведки на театре военных действий.

Можно смело сказать, что до русско-японской войны Россия военной разведки в Японии не имела, в других же странах эта разведка также была крайне слабой. То, что было — нельзя назвать разведкой. Это был, какой то хаос, какая то неразбериха. Военное ведомство старалось свалить вину на министерство иностранных дел; наоборот, министерство иностранных дел ссылалось на военное ведомство. В результате никто ничего достоверно не знал. Пользовались слухами и случайными сведениями случайных сомнительных источников, но о своем противнике не имели даже приблизительно верных данных.

Такая беззаботность тем более поразительна, что последняя русско-турецкая война уже дала почувствовать результаты отсутствия хорошо поставленной агентурной разведки. Заблуждение, в которое русские были введены имевшимися до этой войны сведениями о турецкой армии, имело одинаково печальные последствия на обоих театрах военных действий. Как на Балканском полуострове, так и на Кавказе, русские встретили сверх ожидания сильнейшего противника и поплатились тяжелыми разочарованиями за неточность сведений, которые они имели от своей разведки[17].


Часть II. Русская агентурная разведка во время русско-японской войны


Глава первая. Организационные мероприятия и источники сведений

Сведения о японской армии, дававшиеся Главным штабом частям, уезжавшим на театр военных действий. — Организация разведки на театре военных действий. — Нежизненность этой организации. Отсутствие сведений о противнике. — Рухнувшие надежды на кавалерию. — Безрезультатная работа войсковой разведки.


Когда началась война, Главный штаб был вынужден снабжать отправляющихся на театр военных действий офицеров и целые войсковые части данными о неприятеле.

О том, каковы были эти данные, рассказывает Е. И. Мартынов[18]:

"Желая перед отправлением в Манчжурию получить некоторые сведения о противнике, я обратился в военно-ученый комитет Главного штаба, где мне дали соответствующую часть "Сборника новейших сведений о вооруженных силах иностранных государств".

Эта небольшая желтая книжка заканчивалась общими выводами относительно действий крупных отрядов, причем из приведенных в ней четырнадцати пунктов впоследствии подтвердился лишь один (относительно преследования.); все же остальные оказались ложными".

Далее Мартынов говорит, что "до войны в русской армии господствовало пренебрежительное отношение к японцам. Даже будущий наш полководец ген. Линевич, который во время похода на Пекин, казалось бы, имел возможность познакомиться с японскими войсками, называл их не иначе, как "япошками", и в продолжений указанной экспедиции при каждом удобном случае третировал их начальника, выдающегося ген. Фукушиму. Правда, после Пекинского похода стали изредка проскальзывать в печати и благоприятные отзывы о японцах, принадлежавшие более дальновидным людям, но высшее начальство усмотрело в этом опасность для духа русской армии, и вскоре заскрипели послушные перья, выставлявшие японские войска в неблагоприятном и даже комическом виде".

В другой брошюре тот же автор[19]пишет, что "слушателей Академии Генштаба спрашивали о том, сколько золотников соли на человека возится в различных повозках германского обоза, каким условиям должна удовлетворять ремонтная лошадь во Франции, но организация японской армии оставалась для нас тайной до такой степени, что перед моим отправлением на войну главный специалист по этому предмету категорически заявил мне, что Япония не может выставить в Манчжурии более 150.000 человек".

Тот же Мартынов рассказывает, как в обществе ревнителей военных знаний некий вице-консул, долго проживший в Японии, сделал сообщение, в котором доказывал, что "японцы, как истые представители желтой расы, храбры лишь при успешном ходе дела; наоборот, малейшая неудача возбуждает в них неудержимую, безграничную панику."

Одной из слабых сторон японской армии Куропаткин находил "отсутствие религиозного чувства: в военных школах никакого религиозного образования и воспитания не дают; храмов при школах не имеется; будущие офицеры всевышнему не молятся ни в горе, ни в радостях. То же явление наблюдается и в армии. В этом и заключается большая слабость японской армии. Без религии и без веры в промысел божий выдержать тяжелые испытания войны, вынести тяжелые потери и лишения могут лишь отдельные лица"[20].

После назначения ген. Куропаткина главнокомандующим русскими войсками против Японии, он представил Николаю Романову доклад, в котором высказывал свою уверенность в быстрой и легкой победе и придавал весьма ничтожное значение японской армии. При составлении плана предстоящей компании исходили из полной уверенности в том, что никакого серьезного сопротивления русская армия не встретит. Заканчивался доклад, — по словам А. С. Лукомского[21], - указанием, что "после разгрома японской армии на материке должен быть произведен десант в Японии, должно быть подавлено народное восстание и война должна закончиться занятием Токио."

Одним словом, все сведения из всех русских источников о японской армии говорили о том, что японцы ничего серьезного из себя не представляют и война с ними при помощи икон и молебнов будет равной прогулке на параде.

Вера же в иконы и молебны была так сильна, что назначенный командующим Маньчжурской армией ген. Куропаткин, вместо ознакомления с вооруженными силами противника и изучения театра военных действий, читал "лекции" великому князю Михаилу Александровичу о "росте и аллюрах японской лошадки" и занимался сбором икон и молебнами[22]. Видя это, недаром говорил известный остряк ген. Драгомиров, что "столько набрал Куропаткин образов, что не знает, каким образом победить"[23].

Спустя месяц после прибытия на театр войны, а именно 15 апреля 1904 года, Куропаткин объявил войскам армии свои первые указания, озаглавленные — "указания начальникам маньчжурской армии до ротного и сотенного командира включительно и всем начальникам штабов".

В этих "указаниях" он давал блестящую характеристику японской армии, заявляя, что сильные стороны этой армии преобладают и что "в японцах мы, во всяком случае, будем иметь очень серьезного противника, с которым надо считаться по европейскому масштабу… Но мы имеем над японцами огромное преимущество в нашей религиозности, в вере в промысел божий".

Кроме того, оказывается, что по сведениям Куропаткина — "японцы любят есть по утрам и, не поевши спокойно утром, чувствуют себя весь день слабыми", а поэтому Куропаткин приказывал: "этим пользоваться и мешать правильному питанию японцев по утрам"[24].

Вот так в потемках, в слепую блуждал командующий русской армией, впадая из одной крайности в другую, из одного необоснованного преувеличения в другое…

* * *

С переходом на военное положение организация разведки, как таковой, представилась в следующем виде.

Согласно "Положения о полевом управлении войск в военное время"[25], которое действовало во время русско-японской войны, в управлении генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего было сосредоточено "делопроизводство по всем распоряжениям, касающимся стратегических операций, по сбору и содержанию сведений о расположении и действии армии, о неприятеле и о местности, и вообще по службе Генерального штаба".

В ст. же 57 того же "положения" говорилось:

"Сосредотачивая в своем управлении сведения, получаемые от полевых управлений о неприятеле и о местности, он со своей стороны принимает меры к собиранию таковых и распоряжается их обработкою и приведением в удобный для пользования вид. Сообщение сих сведений полевым управлениям армий лежит на непосредственной его обязанности…"

Об управлении генерал-квартирмейстера штаба армии в том же "положении" говорилось следующее:

"Ст. 199. Управление состоит из четырех отделений: оперативного, отчетного, разведывательного и топографического."

"Ст. 202. К предметам занятий разведывательного отделения относятся: а) собирание сведений о силах, расположении, передвижениях и намерениях неприятеля; б) собирание статистических сведений о театре войны и содержание их в постоянной исправности; в) отыскание надежных лазутчиков (лазутчик — агент-ходок. — К. 3.) и проводников из местных жителей, содержание тех и других и распределение их по назначению, согласно получаемым указаниям; г) опрос пленных и лазутчиков, проверка их указаний по собранным всеми путями сведениям о неприятеле, обработка всех этих сведений, составление общего свода и сообщение из них войскам того, что будет признано необходимым для облегчения частных соображений и д) заведывание военными корреспондентами, находящимися при армиях."

О начальниках штабов корпуса и дивизии в том же "положении" сказано следующее.

"С разрешения командира корпуса (дивизии), он осматривает лично и сколько возможно чаще расположение неприятеля; при этом он принимает на себя начальствование над войсками, для того назначенными".

"Он представляет командиру корпуса (дивизии) о мерах к сбору сведений о противнике и испрашивает его разрешения на производство расходов по содержанию шпионов, лазутчиков и пр.".

Из приведенных выписок из "Положения о полевом управлении войск в военное время" видно, что разведывательный аппарат, в виде отделения управления генерал-квартирмейстера, полагался лишь при штабе армии.

Характерно также, что, согласно "Положению", штаб главнокомандующего фронтом не должен был объединять и руководить разведывательной деятельностью штабов армий, а лишь получать от них материалы, обрабатывать их и сообщать штабам армий. Аппарата же для этого тоже не было предусмотрено.

Генерального штаба полковник Чернозубов утверждал[26], что "служба эта будет возложена на одного из офицеров Генерального штаба".

При составлении "Положения" 1890 года по словам Чернозубова, основной идеей было освободить главнокомандующего от мелочных забот и дать ему тем полную возможность вникнуть в главное. Вследствие такого характера деятельности штаба главнокомандующего, мелкие детали разведывательной службы стушевываются и подаются уже в готовом виде разведывательными отделениями подведомственных армий. "В виду этого, — по словам Чернозубова, — и не ощущается необходимости в особом отделении. Вполне достаточно, если делопроизводство по этой части будет возложено на одного из двух офицеров Генерального штаба".

Как известно, до октября 1904 года все русские войска, находившиеся на театре военных действий, составляли лишь одну Маньчжурскую армию. В октябре было произведено разделение их на три армии. До того момента каждый корпус и отдельный отряд (а таковых было несколько) был в полном смысле слова предоставлен сам себе в области добычи сведений о противнике. Штаб армии издавал свои разведывательные сводки, но до штабов корпусов они редко доходили. Для кого печатались эти сводки — неизвестно. Каждый штаб корпуса на свой страх и риск начал организовывать свою агентурную сеть; каждый делал это по своему. Результаты, конечно, были самыми плачевными. Обмена имевшимися сведениями о противнике между корпусами не было. В первое время пытались ограничиться исключительно войсковой разведкой. Но первые же попытки показали, что это — вещь трудная, чтобы не сказать — для русских невозможная, потому, что японцы очень хорошо охраняли свои позиции. Пройти через них можно было только с боем, на что, в то время, русская армия не была способна. Кинулись на фланги, но и здесь японцы были на чеку. Верных карт не было. Местность — неровная, пересеченная, и незнакомая войскам. Налицо были: незнание языка противника и местного населения, двусмысленное отношение этого населения к русским, крайне скудные и подчас неверные сведения об организации, численности и свойствах армии противника и т. Д. Приходилось действовать при помощи китайцев-проводников, но, пока их разыскивали, японцы уже знали, где именно предполагается набег и принимали контрмеры.

А. Свечин[27]рассказывает, что разведка велась не кавалерией, а по преимуществу охотничьими командами (команды пеших и конных разведчиков при полках и даже баталионах), которые работали добросовестно. Но, в общем разведка велась крайне неумело. Особенно неопытны и неумелы были не младшие начальники-исполнители, а высшие, руководившие разведкой. Крайне робкое в серьезных действиях, наше управление в организации разведки отличалось и большой смелостью, и непрактичностью. Разведочные команды получали странные задачи. Обследованием фронта противника не довольствовались; стремились войсковыми частями обследовать тыл противника, расположение его главных сил, открыть планы и намерения врага. Как сквозь сито, гнали через неприятельские аванпосты наши охотничьи команды. Из полков выбирались лучшие нижние чины, лучшие офицеры; им давались самые туманные инструкции; собранные команды угонялись за 100 верст на гибель, тем более верную, чем отважнее были офицеры. Сотни пропавших без вести оплачивали совершенно нестоящие сведения, принесенные одним удачником. В июне месяце 1904 года это преступное уничтожение лучших сил Восточного отряда достигло самого большого напряжения… Примерно около 8-го июня была выслана масса команд охотников — от всего Восточного отряда свыше 10 команд; никто не возвратился; В безрезультатных охотничьих предприятиях было загублено не менее 15 % офицеров отряда и 10 % солдат… В этих разведочных делах мы теряли не только лучших людей Восточного отряда, мы теряли веру в себя, мы постепенно приучали всех к неудачам, постепенно разучивались одерживать победы"…

На организацию агентурной разведки на театре военных действий в начале войны вообще смотрели сквозь пальцы. Главный штаб полагал, что многочисленная русская кавалерия великолепно справится с задачами разведки. Е. И. Мартынов подтверждает это мнение Главного штаба, говоря, что "перед войной все полагали, что благодаря огромному перевесу в числе и качестве кавалерии мы будем знать каждое движение противника, последний же будет бродить впотьмах".

На деле же произошло обратное: русская кавалерия не могла проникать вглубь расположения противника и потому не доставляла никаких ценных сведений. Между тем японцы, пользуясь своей малочисленной кавалерией лишь для ближней разведки, все важнейшие сведения о группировке и направлении русских сил получала от агентурной разведки.

Капитан французской службы Рауль-де-Рюдеваль, со слов ген. Штакельберга, еще более определенно передает эти рухнувшие надежды на кавалерию[28]:

"…У нас было много кавалерии и мало шпионов и мы были все время плохо осведомлены. Наш противник имел мало кавалерии и много секретных агентов и знал все своевременно"…

Вот несколько примеров. По словам комиссии по описанию русско-японской войны[29], "11 и 12 марта 1904 года ген. Мищенко получил, главным образом, от американского миссионера первые более или менее достоверные сведения о противнике. Выяснилось, что в первых числах марта между Анчжю и Пеньяном было собрано 17.000 японских войск, что ген. Мищенко считал вполне правдоподобным… Это сведение, ставшее известным через Сеульскую газету и американского миссионера, было первым за все время похода, вносившим некоторое понятие о составе сил противника. Высадка у Гензана японского десанта подтверждалась, но сила его оставалась неизвестной"…

16 марта ген. Мищенко отошел к Сенчену и, "в виду достоверных сведений о занятии Кусена японским отрядом до 400 человек конницы и пехоты с 5 орудиями, где на самом деле никого не было, решил отступить к. р. Ялу".

"Как видно было, этот конный отряд Мищенко, пользуясь исключительно сведениями, добывавшимися от лазутчиков и опросом местных жителей, — не мог дать сколько-нибудь ценных по достоверности сведений ни о силах, ни о группировке японских войск в Корее".

Надеялись в отношении добывания сведений и на пленных. Но и эти надежды не оправдались, ибо пленных брал тот, кто наступал.

В середине 1904 года, когда русские войска терпели поражение за поражением, приток пленных совершенно прекратился. Тогда Куропаткин приказал платить за каждого пленного японского солдата по 100 рублей, а за офицера — 300 руб., независимо от обычной награды за военное отличие[30].

Но такая своеобразная мера количества пленных увеличить не могла, а наоборот — вызвала недовольство в рядах русской армии, считавшей эту меру "глубоко противной с точки зрения общепринятой морали при открытой войне между двумя равноправными воюющими сторонами".[31]

Через разведывательное отделение штаба 1-й армии за время с 26 октября 1904 г. по 1 сентября 1905 г. прошло всего лишь 366 пленных японцев, а через штабы шести корпусов той же армии за тоже время — 15 офицеров и 808 солдат. При этом необходимо отметить, что большинство офицеров попали в плен тяжело ранеными и вскоре умерли от ран. Значит, оставались пленные солдаты. Они, по мнению руководителей русской разведки, "в громадном большинстве обладали значительным умственным развитием, вполне сознательно и с большим интересом относились к вопросам своей службы, обстановки и действиям своих войск в широким смысле. Обладая большою способностью к пониманию чертежа вообще (в частности чтение карт) и к изложению своих показаний с помощью схематического чертежа, солдаты враждебной нам армии всегда были в состоянии дать показания несомненной ценности".

Необходимо отметить, что японцы, по-видимому, возвели в принцип возможно широкое и полное ориентирование войск до рядовых солдат включительно, а эта система в связи с интеллигентностью народа давала то, что каждый рядовой солдат был более или менее хорошо осведомлен относительно состава, группировки и действий не только своего полка, но и дивизии, и "очень часто, даже армии". В частности, японские кавалеристы были всегда лучше осведомлены и в общем интеллигентнее пехотинцев.

Но вся беда то заключалась в том, что этих интеллигентных пленных было до смешного мало и что "далеко не все пленные охотно давали показания, ясно отдавая себе отчет в важности соблюдения военной тайны. Прирожденная вежливость, доходящая до угодливости, свойственная японскому народу, заставляла большинство отвечать на вопросы, но почти на каждый вопрос ответом была ссылка на незнание или явно неправдоподобное показание".

В первое время на это не обратили особого внимания и принимали обычные русские меры "развязывания языков" — удары по лицу, насмешки, издевательства и т. д. Но видя, что это не помогает, начали искать другие средства. Под конец войны додумались, наконец, до изолирования более интересных пленных от остальных (с целью изъять их из под влияния унтер-офицеров и старших вообще) и стала пользоваться агентурным опросом, т. е. среди пленных сажали переодетого под японца китайца, подслушивавшего разговоры пленных.

До чего взятие японца в плен было редким явлением в жизни русской армии, показывает также рассказанный Е. И. Мартыновым факт, когда начальник дивизии ген. Добржинский незадолго до конца войны так обрадовался пойманному войсками его дивизии пленному японцу, что "воссев на коня, водил его в штаб 3-й дивизий, в штаб корпуса и по соседним бивакам".

В общем и целом, войсковая разведка, благодаря вышеуказанным причинам, а также благодаря полному отсутствию какой либо организации и систематичности этого дела, — ничего существенного не давала.

Была надежда еще на один источник сведений — на захват разного письменного материала, т. е. разных официальных документов, частных писем, газет и т. п. Однако, во время русско-японской войны русские и здесь не имели успеха. В официальном отчете штаба 1-й армии по этому поводу говорятся следующее:

"…Случаи захвата официальных документов были очень редки и захваченные документы имели только исторический интерес"…

В 1-й армии за все время войны было лишь два случая захвата официальных документов. Первый — это документы канцелярии 2-го резервного японского полка, захваченные в январе 1905 года и второй, — диспозиция, захваченная на офицере 42-го резервного пех. полка.

Эти документы дали интересный материал для ознакомления с бытом и деятельностью противника (журнал военных действий 9-го резервного полка), но сведений о современной группировке противника в нем почти не оказалось.

Тот же отчет признает, что "официальная переписка является наиболее ценным документальным материалом, но благодаря, обстоятельствам кампании, он захвачен и использован быть не мог".

Частные письма японцев доставлялись как войсковой, так и агентурной разведкой в довольно большом количестве, но в большинстве случаев их содержание никакой ценности не представляло. Более или менее ценные данные давали лишь адреса и почтовые штемпеля на конвертах этих писем.

Хотя единичный факт находки в данной деревне конверта с адресом данной войсковой части не давал возможности установить, что эта именно часть и расположена в деревне, — говорит автор отчета штаба 1-й армии, — но ряд таких адресов, совпадающих с другими признаками, уже достаточно обеспечивал правильность предположения, что войсковая часть, указанная на нескольких конвертах, действительно расположена в полном составе в данном пункте. Значительно содействовало этому способу определения то обстоятельство, что противник усиленно избегал дробления своих нормальных единиц и части его армий, дивизий и бригад в громадном большинстве случаев располагались совокупно".

Важные данные давали также почтовые штемпеля частей (преимущественно армий) на конвертах. По ним можно было с полной уверенностью заключать о принадлежности данной дивизии или бригады к той или другой армии, а также и устанавливать переход части из состава одной армии в другую.

Однако, русской разведкой были обнаружены случаи, когда японцы с целью введения русских в заблуждение разбрасывали подложные конверты и письма.

Получение русскими японских газет организовано не было. Лишь изредка в руки русской разведки попадали отдельные разрозненные номера.

Вот почти и все те источники сведений и приемы русской разведки, коими пользовались войсковые части до штабов армий включительно.

Комиссия по описанию русско-японской войны[32]также подтверждает, что в мирное время агентурной разведки в Японии и Корее организовано не было. Попытка создать агентурную сеть была сделана в 1902 году штабом Приамурского военного округа, но встретила отрицательное отношение Главного штаба к этому вопросу. Организовать агентурную разведку сразу по объявлении войны, конечно, можно было, но результатов от нее, по крайней мере в ближайшее время, ожидать было нечего. Все остальные способы разведки, применявшиеся русскими, не могли дать сведений о сосредоточении и плане действия японцев. Наспех созданная некоторыми корпусами агентурная разведка давала сбивчивые и противоречивые сведения. Количество японских войск исчисляли по количеству занятых японцами в селениях под постой войск помещений, не зная даже приблизительно, сколько человек помещалось в каждом дворе.

15 апреля, 1904 года Куропаткин телеграфировал военному министру, что он "все еще в неизвестности, где 2-я японская армия". Он указывал, что “по некоторым сведениям, можно предполагать, что часть 2-й армии высадилась в Корее. Крайне желательно выяснить это достоверно. Не представляется ли возможность, жертвуя большими суммами денег, выполнить это через наших военных агентов более положительным образом, чем ныне", — спрашивал Куропаткин. Нечего конечно говорить, что и военный министр не смог помочь Куропаткину в этом вопросе…

Тогда Куропаткин поручил начальнику транспортного отдела своего штаба ген. Ухач-Огоровичу создать агентурную разведку. Ген. Л. Н.Соболев[33]признает, что "разведывательная служба в штабе Куропаткина была деятельна, но не была поставлена на должную высоту и наши сведения о численном составе армии противника были недостаточно точны"…

Тем временем успешное наступление японских войск продолжалось, куропаткинская армия терпела поражение за поражением и штаб Куропаткина от недооценки японской армии ударился в сторону ее переоценки, или, как говорит А. Свечин[34]-"штаб Куропаткина обнаружил тяготение к преувеличенной оценке японских сил. Раздутое нами представление о японском перевесе в силах тягостным бременем ложилось на управление войсками".


Глава вторая. Агентурная разведка штабов армий

Организация и работа агентурной разведки штаба III армии. — Вербовка, подготовка, отправка и оплата агентов. — Количество отправленных и возвратившихся агентов. — Ценность доставленных сведений. — Расходы. — Агентурная деятельность штаба I армии.


В октябре 1904 года, когда все русские войска были разделены на три армии, штабы этих армий приступили к организации агентурной разведки. Как она была организована, как работала и какие давала результаты, — мы постараемся иллюстрировать выдержками из довольно сумбурных отчетов двух армий — III и I.

Авторы отчета III-й армии утверждают, что ни инструкций по организации разведки, ни руководителей и агентов, ни сведений о том, как поставлено дело сбора сведений о противнике и указаний, в каком направлении должен был работать вновь сформированный штаб армии — штабом главнокомандующего дано не было.

А между тем эти указания были особенно необходимы, ввиду того, что III-я армия занимала центральное положение. От передовых ее укреплений противник находился в расстоянии от нескольких десятков сажен до двух верст. Высылка агентов-ходоков прямо на фронте представлялась невозможной и не могла принести желанных результатов.

В состав вновь формируемого штаба не поступило ни одного лица, уже поработавшего в разведывательных органах на театре военных действий и сколько-нибудь знакомого с характером китайцев и выработавшего приемы обращения с ними.

Наиболее близкое соприкосновение с населением имел военный комиссар Мукденской провинции. По своему служебному положению он мог иметь среди китайцев известное значение и влияние. К его помощи вынужден был обратиться штаб армии и от него получил первых шесть китайцев, которые не имели никакой подготовки и могли быть использованы лишь как агенты-ходоки. Ожидать от таких агентов особо ценных сведений было трудно.

В силу этого вскоре же, по рекомендации Мукденского отделения русско-китайского банка, было заключено условие с одним мелким чиновником-китайцем, который служил в этом банке. Этот чиновник обязался подыскивать, нанимать и несколько подготовлять агентов, задачи которым ставил штаб армии.

Агенты этого чиновника селились под видом торговцев в указанных им наиболее важных пунктах ближайшего тыла расположения противника для наблюдения на месте за этими пунктами. От себя они должны были высылать помощников, которые, проходя по дорогам в различные, заранее намеченные пункты, должны были собирать сведения о числе и роде расположенных там войск, орудий, обозов, о местах расположения складов, магазинов и пр.

Эти агенты-резиденты, собирая сведения, пересылали их через агентов связи своему патрону-чиновнику, который должен был доставлять эта сведения не менее одного раза в неделю в штаб армии.

В первое время доставлявшиеся сведения можно было считать мало надежными. Они были отрывочны. Тем не менее при сопоставлении получаемых этим путем сведений с другими источниками, они все-таки помогали воспроизвести общую картину как расположения противника, так и тех перемещений, которые совершались в указанном районе.

Кроме разведки этого "подрядчика шпионажа", в тылу противника была создана еще одна крупная агентурная организация во главе с русским офицером. Он разместил своих агентов по четырем постоялым дворам, дав им задачу производить опрос проезжающих (незаметный, конечно).

Для создания возможности перекрестной разведки двое из хозяев этих постоялых дворов также были завербованы без ведома поселенных у них русских агентов.

Этим же офицером периодически высылались агенты-ходоки для сбора сведений о передвижениях войск противника, о подходе к нему укомплектований, а после падения Порт-Артура — о движении армии Ноги.

В самом Мукдене для "опросной" разведки в городе были наняты китайцы, на обязанности которых лежало посещение курилен опиума, постоялых дворов и гостиниц. Таким путем предполагалось, с одной стороны, вести опрос приезжих с юга, а с другой — следить за шпионами противника.

Вопрос о вознаграждении за разведку был поставлен следующим образом.

Китайцу-чиновнику был выдан заимообразно аванс в 5.000 руб. и 500 руб. безвозвратно для устройства мелких торговых предприятий в тех пунктах, в которых были поселены постоянные агенты-резиденты. Затем он должен был получать ежемесячно от штаба армии 1.800 руб. и уже сам расплачивался с агентами по своему усмотрению.

Упомянутый выше офицер для своей агентурной организации получал ежемесячно от штаба армии 1.000 руб., что, при наличии у него 10–15 агентов-ходоков, составляло плату каждому от 40 до 100 руб. в месяц.

В отношении отдельных агентов, посылавшихся для доставления или проверки тех или иных сведений, вознаграждение соразмерялось со степенью опасности предприятия и с ценностью добытых сведений. Обычно уплачивалось от 15 до 50 рублей.

В общем на агентурную разведку во время нахождения III армии на реке Шахе было израсходовано около 12.000 руб.

Отсутствие централизации в организации разведки, конечно, являлось отрицательной стороной этого дела. В последнее время нахождения армии на позициях у Шахе, в штабе III армии были получены негласные сведения о том, что практичные китайцы создали в Мукдене собственное центральное бюро сведений о японцах, из которого получали сведения и агенты штаба III армии. Этим устранялась возможность взаимной проверки агентов и одно и то же сведение продавалось в различные русские разведывательные организации. Надо полагать, что в таком бюро некоторые сведения фабриковались при участии японцев.

Определить общее число работавших для III армии агентов всех видов и наименований, а также количество ценных донесений за этот период, не представляется возможным, так как соответствующие дела штаба армии при отступлении от Мукдена были утеряны.

Вследствие неожиданности и спешности этого отступления, вся организация агентурной разведки разрушилась, так как агенты принадлежали к местному населению. Только с остановкою армии на Сыпингайских позициях и с прибытием штаба армии в дер. Чанцзвацзы, т. е. около 16 марта 1905 года, началось вновь налаживание агентурной разведки.

Расположение штаба армии в уединенной деревне, удаленной от крупных центров, делало выбор и отыскание агентов крайне трудным.

К этому нужно еще прибавить, что и желающих заняться этим делом после мукденской катастрофы было очень мало.

Престиж японцев поднялся, а русских пал. Все население ждало, что с минуты на минуту русские отойдут далее к северу, и поэтому предполагалось, что за каждую услугу, оказанную русским, японцы, по принятому ими правилу, жестоко отомстят.

Переводчики штаба армии из студентов Восточного института имели недостаточный навык в разговорном языке, не знали многих терминов и являлись малоопытными в отношении с китайцами.

На случай дальнейшего отхода III армии к северу, в наиболее важных населенных пунктах необходимо было подготовить агентурную сеть заранее, дабы не повторилось положение какое было после Мукдена, когда во вновь занятом противником районе не осталось ни одного агента русской разведки.

И здесь вербовка агентов для высылки их в район расположения противника была поручена уже упомянутому выше чиновнику-китайцу. Вербовку он производил среди местных сельских грамотных жителей, а частью отыскивал агентов в ближайших к расположению штаба армии городах. Подавляющее большинство завербованных агентов работало из-за денег и лишь несколько человек, которыми руководило чувство мести за насилия, причиненные японцами их родным, была добровольцами.

По явке в штаб каждый агент ознакамливался старшим адъютантом, через переводчика, с приемами тайной разведки и с различными военными приметами, касавшимися способа узнать ту или другую часть. Все это производилось наскоро и в общих чертах.

Как только агент хоть немного усваивал нужные сведения, ему ставилась известная задача и он высылался в район расположения пр-ка.

Каждому высылаемому давалось удостоверение за подписью старшего адъютанта, с приложением гербовой печати. Удостоверение выдавалось на строго определенный срок, соответственно расстоянию, которое агент должен был пройти. В удостоверении указывалось, что агент имеет право пройти в сторону противника и обратно только по одному разу, а сам он предупреждался, что может идти только по указанному ему маршруту, так как на других пунктах удостоверение было недействительным.

Этой оговоркой надеялись избежать передачи удостоверения японской контрразведке, которая могла бы их использовать в своих целях.

Фамилия агента записывалась при отправлении в особую книгу; в ней же отмечалась поставленная ему задача, время высылки, а также приблизительный срок его возвращения.

На путевые расходы каждому агенту выдавалось по 50 коп. в сутки.

Строго определенного жалованья агентам не назначалось, так как опыт показал, что при таком способе оплаты ни один агент более или менее добросовестно не служил. Хотя бы условной добросовестности можно было достигнуть только системой выдачи наградных, увеличивая постепенно размер их, в зависимости от ценности доставленных сведений.

Агенты-ходоки высылались обыкновенно сериями по известным маршрутам серия за серией с промежутком в 2–3 дня. Делалось это, с одной стороны, для того, чтобы "вести разведку непрерывно", а с другой, чтобы иметь "возможность проверять работу одних агентов работой других".

Каждый агент обязывался принести из какого-либо пункта своего маршрута (обыкновенно — конечного и наиболее интересного) какое-либо вещественное доказательство своего пребывания в этом пункте. Такой мерой русская разведка надеялась хоть отчасти гарантировать себя в том, что агент был именно там, куда его посылала.

Из числа завербованных агентов некоторые стали после месячной работы более осмысленно относиться к выполнению поставленных им задач. Они приносили все, что могло дать хоть какую-нибудь возможность напасть на след группировки сил противника. Часто приносились письма, конверты, бандероли газет, бирки с ружей, части одежды с штемпелем части и пр.

Штаб III армии в то время верил в возможность нападения японцев со стороны Монголии и очень сильно этого опасался.

Поэтому для наблюдения за Монголией была создана специальная агентурная организация, во главе с офицером пограничной стражи, знавшим китайский язык. По словам авторов "отчета", этот офицер давал довольно сносные сведения о передвижениях японских разъездов поблизости от монгольской границы.

Подготовка контрразведки в районе Ш армии выразилась в следующем.

В пяти пунктах в тылу армии были посажены агенты-резиденты. На большой маньчжурской дороге был открыт маленький постоялый двор; на этой же дороге имелись два агента, которые периодически обходили все постоялые дворы этого важного участка и следили за проходящими китайцами.

Таким путем, с одной стороны, подготовлялись агенты-резиденты разведки на случай отхода армии к северу, а с другой, — устанавливался надзор за населением и появлением подозрительных личностей, служивших шпионами противника.

Одному из помощников старшего адъютанта была поручена организация второй линии наблюдения за тылом армии и в Монголии.

Отсутствие верных карт не позволяло контролировать движения агентов-ходоков, на которых, помимо их прямой задачи — сбор сведений о японцах, — возлагалось также составление маршрутов пройденных путей. Как люди совершенно неподготовленные для этой цели, они не могли дать правильного отчета о пройденных ими путях, почему совершенно не представлялось возможным составить более или менее правильную схему дорог, по которым проходили агенты. Все, что делали агенты, приходилось принимать на веру. Несколько лучше обстояло дело с назначением агентов-резидентов, ибо пункты выбранные для их постоянного местопребывания, имелись на русских картах и районы, которые обслуживались ими, были известны.

По смете на 1905 год на ведение агентурной разведки и контрразведки в течении первого полугодия было отпущено для III армии: 100.000 руб. и на наем переводчиков — 80.000 руб. Из этих сумм за все время существования армии было израсходовано на наем переводчиков — 12.000 руб. и на агентурную разведку и контрразведку — 18.000 руб., причем из них 12.000 руб. были израсходованы за время стояния армии на позициях по р. Шахе Число агентов-ходоков и их вознаграждение за второй период видны из следующей таблицы:

Количество агентов контрразведки и их оплата видны из следующей таблицы:

Из первой таблицы видно, что число высланных агентов-ходоков далеко не соответствует числу вернувшихся. Объясняется это тем, что многие из них попадали в руки японской контрразведки, многие же предпочитали ограничиться получением аванса и, не подвергая себя риску, оставаться в тылу противника.

Что же касается ценных донесений, то их в общем было немного Объясняется это отчасти тем, что японцы, после ряда неудач русских, стали пользоваться среди китайцев большим престижем, отчасти скрытностью и умением японцев охранять свои секреты, а также и неподготовленностью русских агентов.

К этому следует добавить, что, по мере постепенного расширения своего территориального влияния, японцы немедленно брали в свои руки — и при том весьма энергично — гражданское управление в районе своего тыла. Они без всякого стеснения сменяли китайскую администрацию и водворяли на места смененных своих сторонников. Все это помогало им бороться с русской агентурной разведкой.

Имея в своих руках администрацию и принимая на службу китайских солдат занятого им района, они могли без особых затруднений вести самый точный учет и надзор за населением, доходивший до того, что ими была устроена перепись всех деревень, занятых их войсками. Хозяин каждой фанзы имел особое удостоверение, в котором было указано число обитателей фанзы.

Наблюдение японцев за русскими шпионами дошло до того, что каждый китаец, не имевший удостоверения от местного старшины, не имел права появиться в поле. Малейшее подозрение влекло за собой арест. Если же китаец не мог вывернуться и доказать легальность своего появления в известном районе, его без всякого суда казнили, до зарывания в землю живым включительно.

Понятно, что при таких условиях число агентов-ходоков, желавших служить русским, с каждым днем уменьшалось. Некоторые из них, сходив один-два раза, отказывались от дальнейшей службы; другие же, довольствуясь получкой путевых денег, — исчезали.

Некоторые агенты, в большинстве случаев терроризированные японцами, не ходили вовсе в тыл противника, а предпочитали собирать сведения от прибывших с юга китайцев или от получивших оттуда письма.

Один из приемов, гарантировавших, по мнению руководителей агентуры штаба III армии, деятельность разведки, а впоследствии рекомендованный и штабом главнокомандующего, заключался в требовании счета из какой-либо лавки промежуточного или конечного пункта маршрута агента-ходока. Однако, после нескольких случаев приноса действительных счетов, агенты начали печатать поддельные счета. Обнаружена эта фабрикация была в Чженьяньтуне.

Подобный факт указывает, что по крайней мере 50 %, если не больше, агентов были вредны для дела. Остальная же половина служила более или менее добросовестно. К ним в большинстве случаев принадлежали те, за которых ручались богатые китайцы землевладельцы, рисковавшие своим имуществом и подбиравшие действительно надежных людей.

Для получения сведений о противнике требовалось 14–20 суток.

* * *

Постановка разведки в I и II армиях в общих чертах была такой же, как и в III армии. Так, например, штаб I армии получил при сформировании лишь 3-х агентов, из коих один находился в Японии, один в Китае и один — в Корее. Агенты эти давали сведения лишь о том, что делалось в тылу противника, а так как эти сведения шли окружным путем, через Китай, то всегда запаздывали и никакой ценности не представляли.

Штаб I армий в своем отчете указывал, что недостатка в агентах он не ощущал. Их можно было не только найти, но они сами предлагали свои услуги по разведке. Среди влиятельных китайцев (крупных коммерсантов, высокопоставленных чиновников и пр.) было, во-первых, много лиц, относившихся к японцам враждебно. Тут были представители семей, члены которых погибли в японо-китайскую войну 1894-95 гг. и которые предлагали русским свои услуги из чувства кровной мести; были представители крупных китайских торговых фирм, интересы которых настолько тесно были связаны с русскими интересами на Дальнем Востоке, что они готовы были содействовать, конечно, за хорошую плату, русским военным успехам. Так например, весьма крупный китайский коммерсант Тифонтай предлагал организовать агентурную разведку, но требовал за это несколько миллионов рублей, не давая при этом никаких гарантий в успешности этого дела. Такие лица, по словам отчета штаба I армии, были хорошо известны русской местной военной администрации. Обширные связи их с населением всех провинций и всего Китая делали их участие в агентурной разведке особенно желательным и полезным. Но штабу I армии в первое время отпускали на ведение агентурной разведки ограниченную сумму денег, и он не мог даже пытаться поставить работу при помощи этих лиц, ибо для этого требовалось сразу с самого начала затратить громадную сумму.

Разведывательное отделение штаба I армии, в отличие от штаба Ш армии не сочло нужным непосредственно заниматься агентурной разведкой, имея для этого, во-первых, что-то вроде посредников или вернее — подрядчиков, а во-вторых, взвалив всю тяжесть этого дела на штабы корпусов. Известно, что такими посредниками или подрядчиками, или как их официально называли — заведывающими тайной разведкой, — при штабе I армии состояли три офицера-восточника. Они работали по непосредственным указаниям разведывательного отделения штаба армии и посылали ему свои донесения. Однако, ничего существенного агентурная деятельность этих офицеров не дала.

После отступления русских от линии р. Шахэ к Сыпингаю, агентурная разведка штаба I армии совершенно развалилась и ее начали создавать опять заново. Развал этот штабные разведчики объясняли тем, что неожиданность отступления, якобы, помешала оставить в тылу противника агентов-резидентов, в то время, как разведывательные органы I армии и раньше таковых имели лишь в двух или трех пунктах. Кроме того, это внезапное отступление, якобы, так отразилось на симпатиях местного населения, что оно от готовности, служить русским перешло к готовности служить против русских — японцам.

Но и вновь организованная агентура I армии, с совершенно новым составом агентов (старые агенты во время отступления исчезли), давала крайне неудовлетворительные результаты. Донесения, отрывочные и противоречивые, не давали почти никакого материала для каких-либо выводов и могли служить лишь слабым подтверждением данных, добывавшихся войсковой разведкой и установленных документами. Так, например, одно время агентура армии довольно долго утверждала, что за армией Куроки стоит армия Нодзу. Этому в штабе армии поверили и приняли было соответствующие меры. Потом все это оказалось ложью.

Хотя разведывательные органы русской разведки и давали своим агентам задания доставлять японские газеты, выполнить это последним удавалось крайне редко. Следовательно, почерпнуть какие либо ценные сведения из японской прессы разведка не могла. Правда, здесь играло роль также и то обстоятельство, что японские газеты были крайне сдержанны и русская разведка, даже достав их, едва ли смогла бы почерпнуть из них что-либо ценное.

Разведывательное отделение штаба I армии и входящие в ее состав корпуса за время с 26 октября 1904 года по 1-е сентября 1905 года израсходовали на агентурную разведку 49.768 рублей.


Глава третья. Агентурная разведка штабов корпусов

Стихийная организация агентурной разведки. — Сверху никаких указаний, никаких инструкций. — Изобретательность некоторых корпусов. — Руководители агентурной разведки корпусов. — Приемы работы, — Количество агентов. — Расходы. — Изобретательность агентов-китайцев. — Результаты.


В начале войны, когда выяснилось что штабы армий и главнокомандующего не в состоянии обеспечить войска необходимыми сведениями о противнике, корпусам было предложено организовать свою собственную агентурную разведку. При этом никаких указаний, инструкций, разграничений районов и пр. корпусам дано не было. Каждый должен был действовать по своему усмотрению.

Мы попытаемся здесь дать краткое описание приемов и результатов агентурной работы, более деятельных в этом отношении корпусов.

В 5-м корпусе(III армия) заведование агентурной разведкой было возложено на подполковника Генштаба, прикомандированного для этой цели к штабу корпуса. Этот подполковник предпочел не заниматься сам организацией и непосредственным руководством агентурной сети, а, хотя с и большим трудом, подыскал для этой цели специального переводчика. Дело в том, что имевшиеся при штабе корпуса переводчики предпочитали быть посредниками между войсками и местным населением при разного рода хозяйственных заготовках, что было для них гораздо более прибыльным. С переводчиком подполковник заключил условие, по которому тот обязывался поставлять агентов-ходоков и руководить их деятельностью под свою личную ответственность, выражавшуюся в том, что, если агент принесет заведомо ложные сведения или будет задержан в притоне русских агентов, то в первый раз переводчик лишается половины своего месячного жалованья, а во второй раз — всего и передается русским властям для суда по обвинению в мошенничестве. Для обеспечения добросовестного выполнения взятых переводчикам на себя обязательств, удерживалось его жалованье за один месяц.

Для проверки добросовестности службы агентов-ходоков подполковник принимал со своей стороны, помимо уже известных, еще следующие меры.

1. На выдаваемых агентам от имени штаба корпуса удостоверениях должны были иметься расписки офицеров с указанием времени, когда агент прошел линию сторожевого охранения и вернулся обратно.

2. Сведения, не подтвержденные приносом вещественных доказательств, оплачивались ничтожными суммами (10–15 руб.).

3. Агенты высылались с таким расчетом, чтобы они никогда не встречались в штабе корпуса и не знали бы друг друга в лицо.

Каждому агенту-ходоку ставилась особая задача. От посылавшихся в глубокий тыл требовались обычно сведения о деятельности железной дороги, о расположении складов, о настроении населения и о передвижении крупных войсковых частей.

Посылавшимся в ближайшие районы давался определенный маршрут, следуя которому агент должен был записать каждую деревню по пути своего движения, запомнить все, что он по пути видел, и принести вещи японских солдат (куртки, гетры, нагрудные знаки, фуражки, — одним словом все, на что кладутся клейма). На практике это требование почти никогда не выполнялось, вследствие изолированности японских войск от китайского населения. Более добросовестные агенты и не принимали на себя такого поручения.

Необходимо отметить, что в доставке японских вещей было обнаружено следующее ловкое мошенничество. Агентом 5-го корпуса была принесена гетра с клеймом 27-го пех. полка, поднятая, по его словам, в Каньпинсяне. Спустя три дня после этого агент штаба III армии принес поднятую им якобы в Цзиньцзяньтуне гетру с клеймом того же 27-го пех. полка. Оказалось, что обе эти гетры принадлежали одному и тому же солдату 6-й роты 27-го пех. полка и были приобретены обоими агентами в упомянутом выше центральном бюро русских агентов.

Таким образом, к доставке японских вещей нужно было относиться с такой же осторожностью, как и к доставке счетов от торговых фирм. Изобретательные китайцы быстро применились к русским требованиям и стали торговать вещами японцев, как торговали счетами торговых фирм. Вещи эти покупались у японцев, или же случайно находились и затем доставлялись в центральное бюро русских агентов. Одно такое бюро было обнаружено в Дава.

5-й корпус имел всего 28 агентов-ходоков, из коих 5 чел. пропали без вести. Израсходовал штаб этого корпуса за время с 1-го июля по 1-е октября 1905 года всего 1.095 руб., из коих лишь 885 руб. пошли на оплату агентов, а остальные — на содержание переводчиков.

В 6-м корпусе(III армия) агентурой с ноября 1904 г. ведал личный адъютант командира корпуса. Он привлек в качестве агентов-ходоков известных ему китайцев, а также имел доверенного, который вербовал и посылал агентов в тыл противника. Всего агентов-ходоков у него было 27 чел., из коих некоторые состояли на месячном жаловании, остальным же оплачивались доставленные сведения. В общем, каждый агент в месяц обходился в среднем около 70–80 рублей. Всего корпус получил на агентурные расходы 10.000 руб., а израсходовал лишь 2.082 руб.

Штаб 17-го корпуса(III армия) приступил к созданию агентурной сети в начале сентября 1904 года. Это дело было поручено капитану Генерального штаба, создавшему при штабе корпуса целое разведывательное отделение в составе: начальника (сам капитан), одного вольноопределяющегося, двух студентов института восточных языков и нескольких китайцев — в качестве переводчиков.

Кроме того, в кавалерийских частях, приданных корпусу, находились специальные офицеры, уполномоченные разведывательным отделением, которые также вербовали и высылали агентов в тыл противника.

Возложенная на китайцев-переводчиков вербовка агентов производилась, главным образом, среди жителей окрестных селений (но не городов), обязательно из числа владельцев земли или фанз, имевших родственников и умевших читать и писать по-китайски.

Переправка агентов в тыл противника производилась следующим образом. Агенту выдавалось официальное удостоверение для свободного пропуска через линию фронта русских войск. После этого он сдавался конным охотникам, конвоировавшим его 15–20 верст в указанном ему направлении, причем по пути следования агенту запрещалось с кем бы то ни было разговаривать.

Несмотря на простые задачи, ставившиеся агентам, исполнялись они крайне поверхностно и недостаточно. Объяснялось это тем, что агенты были напуганы японцами, а также отсутствием контроля над агентами, неподготовленностью их и вообще трудностью сбора сведений. Практика корпуса показала, что только одна треть агентов возвращалась со сведениями. Из остальной же части только незначительный процент попадал в руки японцев (3 из 30), а остальные, получивши задаток, скрывались.

Всего штаб корпуса за всю кампанию имел 78 агентов и израсходовал 7.600 руб., из коих на оплату агентов пошло всего лишь 3.062 руб.

Заведывающим агентурной разведкой штаба 1-го корпуса (I армия) состоял строевой ротмистр.

Для вербовки агентов при штабе корпуса находились два китайца, родители коих имели в Мукдене значительные торговые предприятия. За все время ведения агентурной разведки штаб корпуса имел всего 13 агентов-ходоков. Они не были постоянными. Лучшие из них удерживались более продолжительное время; те же, которые оказывались малоспособными, отпускались нередко после первого же исполнения поручения. Высылались агенты в тыл противника в большинстве случаев с флангов расположения корпуса. Продолжительность пребывания агентов в тылу противника колебалась от 6 до 45 дней, в зависимости от данной задачи.

Агенты получали 60-120 руб. в месяц на всем готовом; кроме того, при каждой посылке в тыл противника выдавалось до 30 руб. на разные расходы и за хорошо выполненное поручение — наградные в размере до 25 руб. Расходы агентов оплачивались в том случае, если они превышали выданный при отправке аванс.

Неиспытанным агентам вместо месячного жалованья выдавалась сдельная плата в размере 30–50 руб. за выполненное поручение; помимо этого оплачивались также дорожные расходы и еда, но не свыше 15 руб. и выдавались наградные в размере 10–25 руб.

Агенты-резиденты за каждое присланное ими письмо получали по 10–15 руб. Связь с ними поддерживалась обыкновенно через их родственников, которым они пересылали письма в Мукден, а оттуда уже в штаб корпуса. Агентов-резидентов было крайне мало, да и пользоваться ими начали лишь в последний период войны.

Никаких документов, кроме конвертов от японских писем, агентами доставлено не было.

В Таулуском отряде(I армия) ведение агентурной разведки было возложено на офицера Генерального штаба, который к этому делу привлек лектора и студента института восточных языков, одного казачьего вахмистра, знавшего китайский язык, и китайца-переводчика.

В первое время вербовкой агентов занимался переводчик или лектор, а затем сами агенты вербовали других.

Оплата агентов производилась следующим образом: поденно по 50-100 коп. и сверх того за каждое донесение, в зависимости от его ценности. В среднем каждый агент, таким образом, за один рейс получал от 5 до 30 рублей.

Агентов одновременно имелось от 5 до 10 чел. Донесений было получено всего 75, документов — ни одного.

Провалов было довольно много, но известна участь только двух агентов: один из них был японцами закопан живым в землю, другой — повешен.

Штаб 2-го Сибирского корпуса(I армия) с октября 1904 года по апрель 1905 г. не имел ни определенного района разведки, ни специального руководителя агентурной разведкой. Между делом разведкой занимался начальник штаба корпуса. Агенты набирались случайно. Постоянных агентов был только 1 чел. Агентами доставлено было всего 5 донесений и ни одного документа. За каждое донесение платили агентам 5-100 рублей.

После 20-го апреля 1905 года заведывающим разведкой был назначен офицер Ген. штаба. Этот офицер определил сам себе район разведки перед фронтом корпуса и разделил его на ближний и дальний. За первым было установлено беспрерывное наблюдение и, по словам этого офицера, ему ежедневно было известно количество японских войск в более крупных пунктах этого района.

Во второй район высылались особо надежные агенты, якобы, доставлявшие весьма ценные сведения. Иметь постоянное наблюдение за этим районом не представлялось возможным из-за недостатка агентов.

Этот офицер делил своих агентов на три категории.

1. Агенты-резиденты.

2. Агенты-ходоки и

3. Агенты связи.

Агентов-резидентов он имел 6 чел., расположенных в шести разных пунктах. При каждом из них находилось по три агента связи и столько же при заведывающем разведкой корпуса. Назначение их было следующее. Как только от резидента приходил агент связи, к нему же немедленно высылался другой агент связи из штаба корпуса. Благодаря такому порядку, якобы, удавалось достичь того, что донесения не задерживались, поступали регулярно, и резидент также регулярно получал руководящие указания. Резидент имел несколько осведомителей, которые шныряли по всему району и собирали нужные сведения.

В общем, по словам этого офицера, такая система давала, хорошие результаты и от резидентов получались даже документы.

Агентов-ходоков, высылавшихся из штаба корпуса, этот офицер делил на два разряда: на получавших постоянное жалованье, суточные и наградные и на нанимавшихся для исполнения какой-либо определенной задачи со сдельной оплатой.

Практика показала, что агент-китаец, получавший определенное, хотя и небольшое, месячное жалованье, чувствовал известную зависимость от нанимателя и относился к своему делу с большей добросовестностью. Поэтому, более или менее подходящих и способных агентов старались переводить на постоянное месячное жалованье.

Кроме того, высылались агенты для следования вместе с крупными неприятельскими войсковыми частями. Наиболее подходящими для этого оказались мастеровые. Так, например, при одной из дивизий армии Куроки имелись в качестве агентов данного корпуса — кузнец и плотник.

Наиболее трудную задачу для агентуры этого корпуса представляла вербовка агентов. Нужно было вербовать таких лиц, которые имели бы родственников в тылу противника. Им легче Удавалась проникнуть в тыл противника и проживать там более продолжительное время, ибо родственники ручались за их благонадежность. Необходимо отметить, что к агентам-резидентам ходили только их родственники, или же выдававшие себя за таковых.

Агентов держали много, так как китайцы обычно довольствовались небольшим заработком, почему, накопив некоторую сумму денег, в большинстве случаев, временно отказывались работать.

В самом начале агентуре удалось завербовать ученого китайского врача и его родственника. Благодаря тому, что они оба пользовались большим почетом среди местного населения, с их помощью удалось завербовать достаточное количество агентов в тылу противника. Завербовать агента без посредства влиятельного китайца — было вообще задачей трудно выполнимой.

Хорошие результаты получались, если опрос агентов производил кто-либо из офицеров, знавших китайский язык, так как агенты никакого доверия к переводчикам-китайцам не питали. Кроме того, последние требовали от агентов вознаграждения, вернее — взяток.

Хотя, в общем, агенты давали правдивые сведения и сознавались, когда им не удавалось проникнуть до указанного пункта, но все же на их честность положиться было нельзя и приходилось посылать специальных агентов для проверки их донесений.

Посылать агента так, чтобы другие этого не знали, не представляло особых затруднений потому, что сами агенты тщательно друг от друга скрывали свою работу по шпионажу.

При опросе, когда сведения агентов сильно расходились, устраивались очные ставки. Обычно в таких случаях один из агентов сознавался, что он, почему-либо не дошел до указанного пункта и дал неверные сведения. В таких случаях виновный подвергался наказанию, но не за неисполнение задачи, а за неправдивость.

Под конец войны некоторые агенты сильно усовершенствовались. Так, например, при наступлении японцев они во время боя прибегали и точно сообщали о силах наступающих и о направлении их движения.

Постоянное жалованье агентов, не считая наградных, доходило до 60 руб. в месяц; простые агенты получали от 15 до 30 руб. в месяц. За документы платилось особо, например, за конверт — 5 руб., за конверт с письмом — 10 руб. и т. д. За все время такого рода документов было доставлено около 200 и около 100 донесений.

В штабе 3-го Сибирского корпуса(I армия) агентурной разведкой ведал офицер Генерального штаба с несколькими помощниками из студентов института восточных языков.

Агенты вербовались, что называется, прямо с улицы. Проверяли их благонадежность и способности тем, что в первое время им давали простые задания. В зависимости от их исполнения, выносилось решение о пригодности или непригодности каждого данного лица для разведки. Процент непригодных был весьма велик. В общем, количество агентов колебалось от 10 до 25 человек одновременно.

Найти подходящих людей было крайне трудно. Охотников отправиться в тыл противника было мало. Приемом же — брать заложниками отца или брата агента и казнить их в случае невозвращения последнего или доставки неверных сведений, как это, якобы, практиковали японцы, — агентура корпуса не пользовалась. Количество совершенно бесценных донесений было громадно.

Оплачивались агенты в зависимости от ценности донесения, его достоверности и своевременности. Если к донесению были приложены вещественные доказательства (письма, ярлыки и пр.), то платилось по 25–30 руб., за маловажные 3–5 руб.

В штабе 4-го Сибирского корпуса(I армия) агентурой ведал офицер-восточник, под непосредственным руководством начальника штаба корпуса.

В этом корпусе, благодаря отсутствию разграничения района разведки, агенты высылались с таким расчетом, чтобы определить расположение противника впереди фронта корпуса и двух с ним соседних корпусов (вправо и влево). Агентов было 1–5, ибо после каждого поражения русских они разбегались и новые весьма неохотно шли на службу. В большинстве случаев проход через линии фронта был невозможен; можно было пробираться лишь на флангах.

Оплата агентов производилась в зависимости от ценности принесенных сведений и документов. Надежные агенты получали жалованье помесячно — от 25 до 75 руб., сдельно — от 5 до 25 руб. за донесение.

В штабе 7-го Сибирского корпуса(был сформирован из отряда Ренненкампфа и вошел в состав I армии) агентурой ведал армейский офицер. Он редко находился при штабе корпуса, а почти всегда ютился где-либо вблизи передовых позиций, сам ходил на разведку и т. д., объясняя это желанием быть в курсе дела и иметь возможность лично проверять сведения агентов. По крайней мере, так он писал в своем отчете.

Агентов он также вербовал, якобы лично во время поездок по окружным деревням, главным образом из местных жителей-китайцев, которым ему удалось оказать те или иные услуги и, следовательно, на благодарность которых можно было рассчитывать. Вербовал также и переводчик-китаец, вербовали испытанные агенты, главным образом своих родных и знакомых, за которых давали ручательства.

В первый период, т. е. ноябрь 1904 г. — февраль 1905 г., корпус имел, кроме случайных, 40 агентов. В марте-мае 1905 г. их было 36 чел., в июле-сентябре — 38 чел.; всего через корпус прошло 139 агентов. Этими агентами было доставлено 152 донесения и 75 документов.

Плата агентам колебалась в месяц от 5 до 45 руб., в среднем каждый агент получал около 20 руб. Кормовые деньги, выдававшиеся в первое время в размере 2–5 руб., под конец по разным причинам дошли до 20 руб. в сутки.

При посылке агентов им внушалось не ходить с русской стороны в компании с кем бы то ни было, не надевать хорошей одежды, не выдавать своей грамотности, говорить, что идет с юга, живет неподалеку, иметь всегда наготове правдоподобный предлог, объяснявший его присутствие в данном районе, в противном же случае — прикинуться кретином. Если у агента не было в тылу противника родных или близких знакомых, ему предлагалось таковых приобрести и совершить с ними обряд "Кэтоу", т. е. побратимства, который свято чтился между китайцами. Агент должен был просить этих новых знакомых сообщить ему в следующий его приход все интересовавшие русскую разведку сведения о противнике. Агенту внушалась необходимость не только не избегать японцев, но, наоборот, стараться встречаться с ними возможно чаще и, если возможно, наняться к ним на работу, если не слугой к офицеру, то хотя бы на земляные работы, перевозку тяжестей, в интендантский обоз и т. д.; обязательно посещать курильни опиума, игорные дома и т. п. притоны и с содержателями их установить хорошие отношения, часто ходить под видом торговца-разносчика с мелочными товарами; стараться заводить знакомство с китайцами — японскими переводчиками, с прислугой японцев и т. д. Агентам также предлагалось не брать с собой русского удостоверения-пропуска, а прятать его, куда-либо под камнем между позициями русских и японцев.

По возвращении из тыла противника агенты на день — на два размещались все вместе в особой фанзе. Отлучаться далеко им было воспрещено и никто из посторонних китайцев к ним не допускался. Все эти мероприятия объяснялись заботой об их безопасности. Опрос агента никогда не производился в присутствии постороннего китайца или другого агента. Разговор между агентами о делах, касавшихся их шпионской деятельности, категорически запрещался; за соблюдением этого запрещения следил живший вместе с агентами китаец-переводчик.

Агентов-резидентов в этом корпусе не было. Были попытки пользоваться ими, но они не дали хороших результатов.

* * *

На этом мы и ограничимся в описании агентурной деятельности отдельных корпусов. Приведенными примерами исчерпываются почти все "новые", "оригинальные" и "своеобразные" приемы агентурной разведки, практиковавшиеся штабами армий и корпусов.

Необходимо лишь еще раз подчеркнуть ту зависимость от переводчиков, в какой находились не только войсковые части, но и высшие штабы русской армии во время русско-японской войны. Своих надежных переводчиков не было. Приходилось прибегать к услугам китайцев, иногда очень плохо говоривших по-русски. Наличность таких переводчиков в армии составляла хотя и неизбежное, но большое зло. Большинство из этих переводчиков являлись людьми мало интеллигентными и мало надежными. Они могли служить лишь проводниками, или же посредниками между населением и войсками по покупке жизненных припасов. В последней роли переводчик-китаец, пользуясь, так сказать, привилегированным положением, обращался в китайского чиновника, обострявшего отношения русских с населением принудительными покупками и %% сборами. Еще во время стояния на р. Шахэ и затем после отхода из-под Мукдена штаб главнокомандующего сообщал войскам, что из ряда следственных дел о шпионаже обнаружилось, что среди переводчиков были подкупленные японцами.

Как посредник в деле разведки и опроса пленных, а также при изложении заданий агентам-китайцам, китаец-переводчик оказался малопригодным: он не имел никакого понятия об организации сил противника, не был совершенно знаком с военными терминами.

Русских, знавших китайский язык, было мало: несколько офицеров, прослуживших много лет на Дальнем Востоке, и солдаты, преимущественно приамурских казачьих войск. В числе последних большие услуги оказывали казаки-буряты своим знанием монгольского языка. Но все эти лица знали только простонародный разговорный язык, письменности же и официального литературного языка они не знали.

Еще в 1899 году во Владивостоке был открыт восточный институт, куда командировались и офицеры, но военному ведомству он принес мало пользы. Лица, окончившие этот институт, знали язык теоретически и без практики в качестве переводчиков были крайне слабы.


Глава четвертая. Агентурная разведка военного комиссара, его помощников, начальника транспортов штаба главнокомандующего, подрядчика Громова и штаба начальника тыла

Задачи военного комиссара и его помощников в мирное время. — Их бездействие. — Незнание административного деления Мукденской провинции. — Отсутствие верных топографических карт. — Агентурная деятельность военного комиссара. — Вербовка и подготовка агентов. — Школа для подготовки агентов. — Оторванность агентурной деятельности военного комиссара от действующих войск. — Результаты. — Агентурная деятельность начальника транспортов и подрядчика Громова. — Ликвидация этой деятельности в июле 1905 г. и создание разведывательного отделения при штабе главнокомандующего. — Назначение начальником разведывательного отделения быв. начальника транспортов ген. Ухач-Огоровича.


Помимо штабов армий и корпусов, агентурной разведкой на театре военных действий занимались: так называемый военный комиссар и его помощники, начальник транспортов при штабе главнокомандующего ген. Ухач-Огорович, подрядчик Громов и штаб начальника тыла.

Сейчас посмотрим, как вели агентурную разведку указанные лица, по всем признакам никакого отношения к разведке не имевшие.

Задача военного комиссара и его помощников в мирное время заключалась в том, чтобы "следить за развитием и организацией различных китайских войск в трех маньчжурских провинциях, а также в наблюдении за китайскими властями в смысле строгого исполнения ими договора 1902 года".

Были ли даны военному комиссару какие-либо задания для подготовки к войне в смысле изучения страны (ее средств, склонения на свою сторону влиятельной китайской администрации, выбора и подготовки преданных и надежных агентов) — нам неизвестно. Однако, судя по некоторым данным, задачи эти не входили в круг деятельности военного комиссара. Так, например, ни к началу войны ни в начале ее не было составлено карты административного устройства Мукденской провинции. Общепринятая населением и нанесенная на китайских картах граница ее с Монголией не была известна русскому военному ведомству. Не было известно также то обстоятельство, что к Мукденской провинции принадлежат округа: Ляоянчжоу с областным городом Чженьцзяньтунем и Дурухуан.

События показали, насколько китайская администрация оказывалась всегда осведомленной обо всем и даже о предстоящих действиях японцев. При том влиянии, которым пользовался по своему служебному положению комиссар, он мог бы, конечно, заблаговременно подготовить вопрос о негласном содействии русским со стороны некоторых китайских чиновников.

В еще более широких размерах могла проявиться деятельность комиссара в мирное время по выбору и подготовке сети агентов в различных пунктах провинции, особенно в таких торговых центрах, как г. г. Инкоу, Ляоян, Мукден и пр.

Но подготовки такой не было. Китайская администрация, сочувствуя японцам, умела ревниво оберегать тайну тех сведений, которые до нее доходили, и, быть может, принимала участие в заблаговременных заготовках припасов для потребностей японцев.

Разведывательная деятельность военного комиссара и его помощников началась только с открытием военных действий и, по-видимому, с такими же случайными и совершенно неподготовленными средствами с какими пришлось иметь дело всей русской армии. Правда, количество людей, имевшихся в распоряжении военного комиссара, было довольно большое, но степень их надежности и полезности для разведывательной работы оставляла желать лучшего.

Серии ходоков высылались в район расположения противника; сведения, ими доставлявшиеся, взаимно проверялись при большом числе высылаемых агентов. Но сами-то высылаемые агенты-ходоки не были совершенно подготовлены к той работе, которую они на себя принимали.

Поэтому сведения, собиравшиеся комиссаром, сводились к чрезвычайно гадательному определению числа японцев, занимавших тот или другой пункт, без указания, к какому времена эти данные относились и к составу какого войскового соединения принадлежали обнаруженные японские войска. Агенты комиссара не сумели или не смогли, например, дать сведений о готовившемся, а затем и начавшемся обходном движении армии Ноги в феврале 1905 года, о сборе запасов в Синминтине и т. д.

Все такие сведения, которые получались от военного комиссара, конечно, не могли дать ни картины группировки сил противника, ни их общей численности.

Были у военного комиссара и агенты-резиденты, но сведения, доставлявшиеся ими, ничем не отличались от сведений агентов-ходоков.

Разведывательная деятельность военного комиссара совершенно не связывалась с разведывательной деятельностью штабов армий. Комиссар не знал районов и целей разведки армий, а штабы армий не были посвящены в деятельность комиссара.

Общей руководящей идеи и разграничения обязанностей и работы между органами, ведавшими агентурной разведкой, установлено свыше не было; следовательно, нельзя было вести перекрестной разведки, которая давала бы возможность проверить правильность приносимых агентами сведений.

После отступления русских от Мукдена разведка комиссара прекратилась, так как и он, по-видимому, лишился своих агентов. Только в конце апреля 1905 года опять стали войсками получаться от него отрывочные сведения.

В это время военным комиссаром была открыта школа для подготовки агентов-ходоков. В этой школе преподавались приемы разведки и изучалась организация японских войск. Во главе школы был поставлен студент владивостокского восточного института, состоявший редактором издававшейся военным комиссаром газеты "Шин-цин-бао", — человек, не знавший организации японской армии, и вообще едва ли знакомый с приемами агентурной разведки. В результате школа не оправдала возлагавшихся на нее надежд и в конце июля была ликвидирована.

При разведывательном отделении военного комиссара существовала еще и другая школа, более упрощенного типа, деятельность которой оказалась более удачной. Подготовленные в ней агенты-ходоки стали давать более ценные сведения.

Кроме комиссара агентурной разведкой занимались также и его окружные помощники, работа коих, однако, не дала никаких существенных результатов.

Как мы выше уже указывали, агентурной разведкой занимался также начальник транспортов при штабе главнокомандующего ген. Ухач-Огорович и подрядчик Громов. Оба они были подчинены штабу главнокомандующего и как бы заменяли разведывательное отделение управления генерал-квартирмейстера, которого в штабе главнокомандующего не было почти до самого конца войны. Когда же незадолго до конца войны это разведывательное отделение было создано, во главе его был поставлен тот же Ухач-Огорович. Почему дело агентурной разведки было поручено начальнику транспортов и подрядчику, — лицам, не имевшим к нему никакого отношения, — остается секретом главнокомандующего.

Понятно, что ничего ценного и толкового эти лица по разведке дать не могли и не дали.

Согласно того же "Положения о полевом управлении войск и т. д.", в Харбине был создан "штаб тыла" сотделом генерал-квартирмейстера, состоявший из строевого, отчетного, разведывательного и топографического отделений[35]. Нам неизвестны подробности разведывательной деятельности этого штаба. Известно лишь то, что когда русские войска стояли под Мукденом, он, наравне с агентурой военного комиссара и начальника транспортов, давал сведения, заставившие главнокомандующего ожидать опасности совсем не с той стороны, откуда она грозила в действительности.

* * *

В июле 1905 года, когда уже для всех стало очевидным, что ведение агентурной разведки совершенно посторонними учреждениями и людьми ничего хорошего не дает и не обещает дать в будущем, было приказано упомянутые разведывательные учреждения ликвидировать. Начальник транспортов предложил своих агентов штабу III армии. Последний согласился их принять, но, когда дело дошло до передачи, то оказалось, что все агенты состояли на определенном месячном жалованье и отказались работать при сдельной оплате. Штаб III армии отказался принять эти условия агентов. Соглашение не состоялось, и агенты начальника транспортов были уволены.

После этого начальник транспортов ген. Ухач-Огорович получил новое назначение — начальника вновь формирующегося разведывательного отделения штаба главнокомандующего. Пока новое отделение вошло в курс дела, война кончилась и оно фактически проявить себя не успело.

Понятно, что при такой постановке дела не могло быть и речи о правильном руководстве и объединении разведывательной деятельности в войсковых частях фронта. Каждый работал по-своему, сам собирал сведения и сам пользовался ими. Бывали случаи, когда агенты одного разведывательного органа одновременно служили у других, или, прогнанные одним органом, поступали на службу к другим и т. д. Штаб III армии пробовал бороться с этим злом следующим образом. Он фотографировал своих агентов, и фотографии их рассылал по подчиненным ему корпусам. Но этот прием из пределов одной армии не выходил и, понятно, никаких реальных результатов дать не мог.


Глава пятая. Агентура Главного штаба

Запоздалое задание военным агентам заняться разведкой против Японии. — Ассигнование средств. — Результаты. — Тайный агент на заводах Круппа. — Его информация. — Вмешательство Вильгельма. — Агентурная охрана эскадры Рождественского. — Провокационные сообщения известного провокатора Гартинга-Ландезена и Тульский инцидент.


Накануне и в самом начале войны Главный штаб как будто бы забыл о существовании военных агентов, которым можно было бы поручить наблюдение за деятельностью японцев, за покупкой вооружения, и пр. в нейтральных странах. О военных агентах в европейских странах, правда, вспомнили несколько раньше, о военном же агенте в Китае вспомнили лишь после разгрома под Мукденом. Как только грянула Мукденская катастрофа, военный агент в Китае получил категорическое предписание организовать агентурную сеть. Но уже было поздно и предписание в жизнь проведено не было.

Военным агентам в европейских странах впоследствии были отпущены следующие суммы на разведку против Японии:

Таким образом, всего было отпущено 65.000 руб., израсходовано же всего лишь 32.000 руб. Из этого можно заключить, что средств у военных агентов было вполне достаточно, но они не нашли им применения. И это понятно, ибо агентурную сеть нельзя создавать в один день, это делается месяцами и годами.

Кроме того, Главный штаб имел самостоятельных и непосредственно ему подчиненных агентов — двух в Японии и одного в Китае, которым в начале войны было отпущено в их безотчетное распоряжение 52.000 руб. на организацию и ведение агентурной разведки против Японии.

О том, какие результаты дали все эти мероприятия, подробных данных нет. Имеющиеся же косвенные отрывочные данные показывают, что в общем ничего ценного разведка Главного штаба не дала и, по существу, как созданная наспех и совершенно оторванная от театра военных действий, — дать не могла.

Весьма красноречивую иллюстрацию того, что Главный штаб не сумел использовать даже те данные, которые он имел, дает факт, рассказанный Мих. Лемке[36].

"… Во время японской войны у нас был шпион из старших служащих завода Круппа, сообщавший нашему военному агенту в Берлине о дне и часе каждой отправки орудий японцам, месте погрузки и перегрузки, сроков проходов портов и пр. За это он получал по 1.000 руб. в месяц. Эти сведения наш военный агент своевременно сообщал Генеральному штабу — и хоть бы один транспорт был бы уничтожен…"

На основании сведений этого агента, русское министерство иностранных дел выразило свое недовольство Германии. В дело вмешался сам Вильгельм, стараясь доказать Николаю Романову, что Германия помогает только России. В письме от 6-го февраля 1905 г. он писал ему[37]:

"… Расследование, произведенное в конторах гамбургско-американской пароходной кампании, показывает, равным образом, что слухи о том, будто бы она на своих пароходах перевозила пушки и снаряды для Японии, совершенно неосновательны; ни оружия, никаких других военных материалов она в Японию не перевозила и для Японии не брала. Видимо, тучи французских и английских агентов, осаждающих адмиралтейство и военное министерство, рассерженные на наши фирмы, которые снабжают твое правительство хорошо и лучше, чем это делают французские и английские фирмы, распускают бесчисленное количество разных уток. Я посоветовал бы поменьше верить им и сверх того дать им пинка, чтобы они слетели в Неву…"

Кому поверило русское военное ведомство, — своему агенту, или же Вильгельму, неизвестно. Известно только, что протест больше не возобновлялся.

При правильной и своевременной постановке дела разведки и при соответствующем подборе весьма ценные услуги мог бы оказать военный агент в Лондоне. Но работа этого военного агента была поставлена до такой степени слабо, что, например, командовавший эскадрой адмирал Рожественский вынужден был пользоваться провокационными сведениями небезызвестного агента-провокатора департамента полиции Гартинга-Ландезена[38]. Морское министерство вынуждено было ассигновать на это дело 300.000 рублей и просить департамент полиции дать кого-либо из своих агентов для агентурного охранения эскадры Рожественского. Департамент полиции выделил для этой цели И. Ф. Манасевича-Мануйлова, получившего за это дело даже Владимира IV степени[39]. Как известно, в результате сведений этих двух "знаменитостей" департамента полиции, Рожественский в ночь на 21-ое октября 1904 г. у Доггер-Банк открыл огонь по английским рыбачьим судам, приняв их за японских истребителей. Этот инцидент тогда вызвал громадное негодование в Англии и едва не повел за собою разрыва с Россией. Кое-как его удалось затушевать, заплатив Англии 60.000 фунт ст.

Если вспомнить стремление Германии во что бы то ни стало поссорить Англию с Россией и, таким образом, расстроить "Entente Cordiale" ("сердечное согласие"), то станет совершенно ясным, откуда, из каких источников шла информация Гартинга и Манасевича о присутствии японских истребителей в Северном море. Прямым подтверждением, на наш взгляд, этого мнения является телеграмма Вильгельма Николаю Романову от 17 (30) октября 1904 года, в которой он пишет:

"… Слышал частным образом, что тульские рыбаки уже заявили, что среди своих судов они видели чужой пароход, не принадлежащий к их рыбацкой флотилии и им неизвестный. Значит тут была измена. Думаю, что английское посольство в Петербурге должно знать эту новость, которую доселе скрывают от английской публики из боязни "blamage" ("шума").


Глава шестая. Военная агентура департамента полиции

Задания Морского министерства по агентурной охране эскадры Рожественского и поручение их выполнения Мануйлову. — Сведения Мануйлова. — Оценка работы Мануйлова департаментом полиции.


Нам остается сказать еще несколько слов о той помощи, которую старался оказать военному ведомству департамент полиции.

Из книжки Бецкого и Павлова мы узнаем, что с начала военных действий Манасевичем-Мануйловым была создана, по поручению департамента полиции, непосредственная внутренняя агентура при японских миссиях в Гааге, Лондоне и Париже. Мануйлову, якобы, удалось установить наблюдение за корреспонденцией этих миссий, осветить настроение и намерения японцев "причинить повреждения судам второй эскадры на пути следования на восток". Кроме того, Мануйлов, якобы, достал также дипломатические шифры Америки, Китая, Болгарии и Румынии. Тот же Мануйлов, якобы, перехватывал письма японского военного агента в Стокгольме — Акаши.

От морского министерства Мануйлов имел поручение охранять Балтийский флот, получив на это дело 300.000 руб. Для артиллерийского управления военного министерства он покупал какие-то чертежи новых орудий и т. д.

В общем, вся эта агентурная деятельность Мануйлова, кроме "охраны Балтийского флота", обошлась за время с 19 октября 1904 года по 14 июля 1905 года, т. е. за 9 месяцев — 52.628 руб.

Все эти, добытые Мануйловым, материалы, однако, были раскритикованы самим департаментом полиции и признаны никуда не годными. Вот что писал департамент полиции:

1. Мануйлов берет слишком дорого за свои сообщения.

2. Мануйлов совершенно не церемонится с фактами. Они (факты) показали, что выписки и фотографии, которые Мануйлов выдавал за копии и фотографии японских шифров, просто-напросто взяты из китайского словаря, что военные чертежи и планы, которые заинтересованные агенты иностранных держав всучили Мануйлову, работая не в пользу, а против России".

После такой оценки работы Мануйлова со стороны департамента полиции, конечно, не приходится говорить о ценности ее для русского военного ведомства.


Глава седьмая. Заключение

Отсутствие достоверных сведений о японской армии. — 25 % прибавка. — Мнение "эксперта" о японской армии и его постепенное изменение. — Признания Куропаткина. — "Важная причина неудач — малая осведомленность о противнике".


Итак, можно сказать, что русская армия начала и кончила войну с Японией без разведки, без знания своего противника.

До какой степени плохо было поставлено дело разведки во время русско-японской войны, показывает хотя бы тот факт, что русское командование, неуверенное в достоверности имеющихся и доставлявшихся разведкой сведений о численности японской армии, прибавляло к имевшимся данным о численности еще по 25 % надбавки. Даже сам Куропаткин после заключения мира притворился весьма неприятно пораженным этой своеобразной надбавкой. Он писал[40]о прибавке в 25 %, которая, "как только заключили перемирие, вдруг исчезла и японцев оказалось менее, чем мы считали по данным разведки, ожидая боя…"

Когда война кончилась, Куропаткин в том же "отчете" вышучивал одного из русских "экспертов" по японским делам, который "утверждал во Владивостоке до начала войны с Японией, что мы можем считать одного русского солдата равным трем японским". После первого поражения он умерил свой тон и допустил, что, пожалуй, можно противопоставить каждому японцу одного русского. К концу следующего месяца он объявил, что "если желаем одержать победу, мы должны выставить на каждого японца по три русских…" Вышучивая задним числом легкомысленные суждения сомнительного "эксперта" в японских делах, сам Куропаткин, также болевший этим общим недугом по оценке сил японцев, — принял эти суждения все-таки за чистую монету. На этом основании при выработке плана кампании войны бывший военный министр и впоследствии главнокомандующий принял в основание возможность "сбросить японцев в море", даже при численном превосходстве с их стороны…

В своих "записках"[41]Куропаткин признает, что "мы не оценили материальных и особенно духовных сил Японии и отнеслись к борьбе с нею недостаточно серьезно". Куропаткин обвинял в этом "проглядении" ему неподчиненный долгое время Главный штаб…

В апреле 1905 года опомнился также и генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего. Он написал длинный доклад главнокомандующему о необходимости разведки. В этом докладе он, между прочим, говорил, что "одной из важных причин наших неудач в столкновении с японцами является неуверенность в своих силах, даже в своем численном превосходстве. Неуверенность эта происходит, отчасти, от малой осведомленности войск о данных, добытых уже разведкой…"

Это показывает, что даже те жиденькие сведения, которые имелись в русских штабах, не были известны соответствующим войсковым начальникам.


Часть III. Русская агентурная разведка с 1906 г. по 1914 год


Глава первая. Планы реорганизации агентурной разведки

Приказ о новой организации центрального органа разведки. — Критика прежней организации разведки — доклады Никольского, Михельсона и др. — Попытка министерства иностранных дел забрать агентурную разведку в Азии в свои руки. — Сведения о постановке агентурной разведки в иностранных государствах — доклад военного атташе в Турции полк. Хольмсена. — Расчет и дислокация тайных агентов. — Идея реванша и попытка Ген. штаба объединить агентуру всех ведомств на Дальнем Востоке. — Проект Лехмусара о поддержке революционного движения в Корее против Японии. — Отчет о результатах агентурной работы в 1907 году.


В начале 1906 г., в результате работ разных компаний и совещаний по реорганизации управления армий, был издан приказ по военному ведомству с опубликованием новых штатов разных военных учреждений, в том числе и вновь созданного Генерального штаба. К последнему перешли также и разведывательные функции.

Согласно приказа по военному ведомству от 22/IV 1906 года за № 252, было создано 5-ое делопроизводство части 1-го обер-квартирмейстера, в которое перешли оперативные-добывающие функции разведки. Личный состав этого делопроизводства должен был состоять из 5-ти штатных делопроизводителей — полковников или подполковников Генштаба и 6-ти их помощников в тех же чинах.

Обработка добытых этим делопроизводством сведений и материалов об иностранных армиях была сосредоточена в шести делопроизводствах части 2-го обер-квартирмейстера следующим образом:

Как видим, тут уже налицо разделение добывающего и обрабатывающего органов разведки, при чем бросается в глаза весьма своеобразное распределение стран между обрабатывающими делопроизводствами; так например, Турция делится между двумя делопроизводствами. По каким соображениям был установлен такой порядок, нам неизвестно.

Новый орган разведки взялся за дело весьма горячо и энергично еще до официального объявления штатов и положения о 5-м делопроизводстве. Почти весь старый личный состав был отстранен от дела и заменен новым. Деятельность прежнего аппарата разведки подверглась всесторонней критике, в которой участвовали даже те лица, кои до того стояли к разведке очень близко и имели на ее деятельность известное влияние.

Мы вкратце остановимся на более ценных критических замечаниях, ибо они дают возможность заглянуть в закулисную сторону русской агентурной разведки.

Капитан Никольский, на которого мы уже выше ссылались, написал "Краткий очерк положения нашей негласной военной агентуры в настоящее время и желательные общие условия ее правильной организации". В этом очерке он, между прочим, указывал, что русская агентурная разведка военных сил и средств иностранных государств, не имея никакой определенной программы, "представляется совершенно случайной и всегда получает не то, что надо, а лишь то, что доставляет слепой случай".

Причину такого положения автор "очерка" видел, главным образом, в отсутствии организации службы разведки. Он сам признавал, что почти полная неосведомленность русской разведки о состоянии вооруженных сил Японии показывала, насколько мало в действительности Россия знала о своих соседях.

Хотя Никольский и допускал, что сведения, имеющиеся об европейских государствах должны быть несравненно полнее, но, судя по тому, что они в большинстве случаев добывались лишь случайно, без определенной системы и притом устаревшими, — он предполагал, что эти сведения были далеко неудовлетворительными и не могли представить истинной картины о силах соседей.

По мнению Никольского, "в настоящее время (т. е. к концу 1905 г.) сравнительно сносно поставлена разведка лишь на Ближнем Востоке[42], где мы имеем под видом консулов, ряд негласных военных агентов в Эрзеруме, Ване, Хаме и в Персии. В Европейских государствах негласная разведка, главным образом, производится военными агентами, официальными представителями нашей армии. В силу официального положения, военным агентам крайне неудобно вести негласную разведку на широких началах и каждый из них постоянно рискует в случае обнаружения его разведывательной деятельности отчислением от должности".

"При усиленном негласном надзоре, каковой обыкновенно установлен за военными агентами, последним приходится ограничиваться лишь случайно приобретаемыми, с большим риском для себя, сведениями, т. е. другими словами, — военные агенты поставлены в невозможность систематически вести негласную разведку, почему и все сведения, ими добываемые, суть случайные и требующие проверки".

Предложения разных случайных лиц, коими пользовалась русская разведка — являлись, по мнению Никольского, источником совершенно случайным и притом еще более ненадежным, если принять во внимание, по его словам, что "в некоторых иностранных государствах принята система фабрикации самими штабами заведомо ложных документов, которые и предлагаются к покупке при посредстве подставных лиц".

Никольский полагал, что для правильной постановки дела разведки необходимо принять следующие меры:

1. Выработать определенную программу разведки;

2. Отпустить достаточное количество средств;

3. Сохранить в полной тайне структуру как общей организации, так и самых разведок;

4. Установить непрерывность негласного наблюдения за известным районом иностранного государства.

В заключение Никольский указывал, что соблюдение выдвинутых им условий уж не так трудно. Некоторые затруднения, по его мнению, могли встретиться лишь при ассигновании необходимых средств. Но и здесь он видел выход в том, что уж если сочли возможным субсидировать Черногорию в размере 331.000 руб. в год, "то, надо полагать, что для более полезного назначения тоже найдут возможным отпускать ежегодно приблизительно ту же сумму".

Сохранения в тайне общей организации, а также и "самих разведок", по мнению Никольского, можно было достигнуть при выполнении следующих условий:

1. Руководство разведкой всех видов должно быть централизовано;

2. Во главе разведки должны встать лица, продолжительное время работающие в этой области и подчиненные непосредственно одному из высших начальников;

3. Негласные агенты, производящие сбор сведений, должны быть вполне независимы друг от друга, и один другого совершенно не знать.

Соблюдение первого и второго условий, по мнению Никольского, дало бы возможность посвятить в дело разведки весьма ограниченное количество лиц, что более гарантировало бы сохранение тайны и сделало бы менее возможным повторение таких случаев, как, например, дело поручика Леонтьева в Варшаве в 1903 году (Леонтьев служил по разведке в штабе Варшавского военного округа и одновременно состоял агентом германской разведки).

Никольский надеялся, что при полном сосредоточении управления всей агентурной разведкой в одних руках — в разведывательном отделении, — все военные учреждения, которым необходимо получать секретные сведения об иностранных государствах, будут обращаться непосредственно к лицу, возглавляющему разведывательное отделение, и последнее будет совершенно самостоятельно добывать требуемые сведения при посредстве своих агентов, известных лишь отделению.

Соблюдение третьего условия, по словам Никольского, дало бы возможность контроля над действиями каждого агента путем сопоставления добываемых ими сведений. Кроме того, этим гарантировалось бы сохранение в тайне всей системы организации разведывательной службы в случае измены или провала агента.

Непрерывность наблюдения дала бы возможность представить полную и истинную картину состояния сил противника в любой момент. Примером подобного непрерывного и полного наблюдения, по мнению Никольского, могла бы служить японская организация разведки в Приамурской области, где задолго до войны японцы, якобы, не только следили постоянно за перемещениями или увеличением войск, но даже вели у себя, в Главном штабе, именные списки офицеров русских пограничных гарнизонов, отмечая каждого прибывшего и убывшего.

Значительным подспорьем к ведению агентурной разведки, по мнению Никольского, могла бы служить организация этой разведки на основаниях, принятых в некоторых государствах (Франция, Япония), где особо назначенные лица предлагают и продают иностранцам сфабрикованные сведения и документы, получая за них деньги, идущие затем на содержание личного состава агентуры. Кроме материальных выгод, подобная организация направляет деятельность иностранных агентов в направлении, желательном для применяющих этот способ, в то же время показывая, чего именно иностранцы не знают про данную страну.

Мы так подробно остановились на "очерке" капитана Никольского для того, чтобы показать, какой сумбур и непонимание царили в организации русской агентурной разведки после русско-японской войны. Хотя большинство из того, о чем пишет Никольский, являлось самыми элементарными, азбучными истинами и правилами разведки, все же, оказывается, они не были известны русскому Генеральному штабу.

Мнение Никольского о царившем в русской разведке хаосе подтвердил также в своем "всеподаннейшем" отчете и командующий войсками Киевского военного округа за 1904 год. Он, между прочим, писал:

"… Война с Японией дала наглядные доказательства, какое громадное значение имеет правильная организация разведки вероятного противника предстоящих театров войны. Дело это носит у нас чисто случайный характер и правильной организации не имеет. Мы не только не принимаем мер, чтобы проникнуть в замыслы наших врагов и изучить их средства для ведения войны, но не можем уберечься от сети тех разведочных органов, которые они распространили в наших пределах.

К каким печальным последствиям ведет такое положение этого дела с открытием военных действий, не приходится пояснять…"

В начале 1906 года помощник начальника военно-статистического отдела полковник Михельсон, убедившись на горьком опыте русско-японской войны в недееспособности русской агентурной разведки, представил по команде доклад, дошедший до начальника Главного штаба, в котором рисовал картину положения русской разведки "в настоящее время" и давал советы, как ее нужно организовать в будущим с точки зрения органа, обрабатывающего добытые сведения. Как всякий доклад того времени по этому вопросу, он начинался ссылкой на печальные события на Дальнем Востоке. Доклад весьма обстоятелен и дает полную картину того хаоса и неразберихи, которая существовала в деле разведки того времени, почему мы на нем остановимся несколько подробнее.

Михельсон считал, что при сложности современного военного дела возможный неприятель не сможет полностью скрыть всех своих приготовлений к войне. Дело разведки неприятеля по своему характеру походит на диагнозы врача по внутренним болезням, или на судебное следствие по искусно скрытому преступлению.

Из этого следует, что дело разведки мирного времени требует продолжительной подготовки и специализации служащего ей кадра офицеров Ген. штаба и выполнения следующих условий:

1. Объединение работы всех офицеров Ген. штаба, изучающих данное государство, в одно общее, стройное и планообразное целое;

2. Возможно долгого удержания опытных работников на систематизации и обработке сведений по данной армии.

"В настоящее время, — писал Михельсон, — дело разведки мирного времени находится в следующем положении.

"Разведкой занимаются четыре органа: VII отделение Главного штаба, военные агенты, отчетные отделения штабов округов, искусственное отделение главного инженерного управления. Сюда надо прибавить еще: агентуру главного артиллерийского управления и случайные командировки (например инженерно-строительная часть). Нельзя не держать связи и с главным морским штабом.

"Деятельность всех этих учреждений совершенно не объединена и одно учреждение не знает, что делается в другом, часто одна и та же работа делается параллельно в разных местах. Благодаря этому, общий итог работы этих органов разведки и обработки добытых сведений едва ли может считаться сколько-нибудь удовлетворительным.

"Сверх того, все эти органы разведки, кроме своего прямого дела, заняты еще другими обязанностями, к делу разведки совершенно не относящимися.

"Так как деятельность VII отделения заключается в систематизации и обработке получаемых из разных источников сведений, то характер делопроизводства в нем таков, что результаты деятельности могут быть видны только в местах работы. Между тем до сих пор, благодаря стремлению подвергнуть ее бумажному отчету, установлено было требование разных срочных докладов и отчетов. Так как они представлялись начальнику Главного штаба, военному министру и восходили до всеподаннейших докладов, то они требовали весьма тщательной редакции внешности и иногда по нескольку раз заключали в себе одни и те же сведения (например, сведение, извлеченное в штабе из газеты "Berliner Tageblatt", представлялось в рапорте военным агентом, из этого рапорта делалось извлечение для доклада, затем об этом писалось в так называемых "отчетах о деятельности военных агентов" по третям — раз и за год — второй раз). Кроме того, в отделение присылалось для перевода много писем и бумаг на иностранных языках, хотя бумаги эти с деятельностью данного стола ничего общего не имели. Из всякого рапорта военного агента, занимавшего более двух страниц, независимо от его содержания, делалось "извлечение" и т. д. Все это в такой степени раздергивало и кромсало по частям время, что настоящей работой по изучению иностранных государств приходилось заниматься по собственной инициативе во внеслужебное время".

Относительно удержания опытных в деле разведки офицеров на этого рода службе надо заметить, что введенная с 1-го мая 1903 г. новая организация Главного штаба нанесла этому вопросу такой удар, что в течение уже первого года Главный штаб вынужден был брать чуть ли не всякого, кто сам соблаговолит согласиться на службу в Главном штабе ("на имеющую ныне открыться вакансию послан запрос 7-ми офицерам. От 5-ти получен отрицательный ответ. 2 еще не ответили") — (доклад Михельсона).

Объяснялось это главным образом тем, что реформа Главного штаба 1903 года поставила офицеров, служивших в Главном штабе на один уровень с чиновниками, выслужившимися из писарей. Работа офицеров Ген. штаба, требовавшая зачастую самостоятельного мышления, творческих, новых комбинаций, вызываемых быстро изменяющеюся общественной жизнью, была поставлена на одну доску с канцелярской рутиной.

Такое положение — (по мнению Михельсона), — в связи с положением материальным, само собой являлось принуждением к уходу из Главного штаба, ибо "понятно, что штаб-офицеры Ген. штаба, сверстники которых состоят начальниками штабов дивизий и пользуются правами полковых командиров, не могут довольствоваться положением, равным чиновнику столоначальнику".

Нарисовав печальное положение дела, полковник Михельсон предложил следующие меры для улучшения его постановки:

Во первых — объединить деятельность всех офицеров Ген. штаба, работающих над данным государством.

Во вторых — обеспечить достаточное число опытных работников.

На докладе Михельсона 2-ой ген. — квартирмейстер Поливанов написал, что он проекту сочувствует, но "данное время неблагоприятно для организации мероприятий в смысле штатных изменений, а потому возможно ограничиться лишь некоторыми компромиссами".

Министерство иностранных дел внимательно следило за реорганизационными мероприятиями военного ведомства, особенно в области разведки. Видя, что в это ведомстве идет долгое писание всевозможных докладов и проектов, некоторые "горячие головы" из министерства иностранных дел сделали довольно скромную попытку — прихватить к министерству иностранных дел разведку всех видов, на первых порах, во всей Азии. Эта попытка зафиксирована в "проекте учреждения при первом департаменте министерства иностранных дел разведочного бюро", сводившемся к следующему предложению:

1. Деятельность бюро охватывает Малую Азию, Аравийский полуостров, Персию, Афганистан, Тибет, Индо-Китай, Индию, Китай, Японию, Корею, все английские колонии на востоке и Монголию.

2. Агенты этого бюро делятся на две категории: на постоянных и инспекторов. Агенты постоянные должны жить в каком-либо пункте, заранее им указанном и заниматься самыми разновидными профессиями, по указаниям бюро. Инспектора, преимущественно офицеры Ген. штаба, дважды в год объезжают постоянных агентов и доносят о желательных изменениях.

3. Каждому агенту отводится строго ограниченный район действий, который он должен изучить до мельчайших подробностей.

4. Желательно войти в соглашение с ведомством торгового мореплавания, дабы оно предписало капитанам коммерческих судов по приходе из в какой-либо порт отсылать в разведочное бюро краткое донесение о слышанном и виденном в предшествующем порту.

5. Желательно также войти в соглашение с духовным ведомством для ежегодной посылки, за счет разведочного бюро, православных миссионеров в Персию, Китай, Корею, Афганистан и Японию. Обязать этих миссионеров вести ежегодный журнал своих впечатлений и один раз в год отсылать краткий конспект этого дневника начальнику разведочного бюро.

Стоимость всего этого предприятия его инициаторы определяли в размере 800.000 руб. в год, т. е. "равной стоимости одного миноносца", причем они утверждали, что "разведочное бюро принесет России значительно более пользы, чем миноносец".

В министерстве иностранных дел этот "проект" подвергся детальному обсуждению, но в конце концов решили сдать его в архив, даже не предложив вниманию военного ведомства.

В Генеральном штабе долго ломали головы над всеми этими бесчисленными докладами и проектами и, наконец, решили, что нужно попытаться получить сведения о том, как дело агентурной разведки поставлено в иностранных государствах и сообразно с этим решить вопрос. Во исполнение этого решения всем русским военным агентам заграницей было разослано циркулярное письмо, предлагавшее срочно собрать соответствующие данные.

Однако этот циркуляр остался гласом вопиющего в пустыне. Из всех военных агентов откликнулся лишь один, — военный агент в Константинополе — полковник Хольмсен. Он писал, что, несмотря на его "весьма близкие и дружественные отношения с коллегами", ему "не удалось привести в точную известность, сколько именно денег тратится различными государствами для таковой цели".

"… Относительно постановки этого дела в Турции, — писал Хольмсен, — можно сказать, что этот вопрос совершенно не разработан, тайная разведка в сопредельных странах целиком предоставлена усмотрению находящихся в этих странах военных агентов, которым, однако, для этой цели отпускаются деньги в самом ограниченном размере.

Далее Хольмсен сообщал свои наблюдения о приемах тайной разведки иностранных государств на ближнем Востоке.

Сообщенные данные показались, однако, слишком сложными для русского Генерального штаба. Все изложенные им комбинации и приемы не укладывались ни в какие схемы и штатно-тарифные таблицы. А русский Генеральный штаб все зло и все причины неудач искал именно в том, что его агентурная служба до сих пор не поддавалась схематическому и штатно-тарифному изображению. Поэтому он отбросил в сторону все, на что указывал Хольмсен и другие, и приступил к составлению схемы агентурной сети на всем земном шаре и к выработке штатов и окладов агентам.

По схеме, относящейся к концу 1906 г., было намечено, что Генеральный штаб должен иметь в Германии агентов в следующих пунктах: в Берлине, Магдебурге, Ганновере, Касселе, Штутгардте, Страсбурге и Мюнхене. Каждому из этих агентов ставилась (теоретически по штату) определенная задача. Штаб Варшавского военного округа должен был иметь агентов: в Торне, Кульме, Лейпцене, Познани, Бреславле, Кротошине, Оппельне, Глогай, Кюстрине, Лейпциге и Дрездене. Виленский военный округ: в Мариенбурге, Данциге, Кенигсберге, Тильзите, Инстербурге, Лике и Алленштейне. При этом, помимо указания пунктов и количества агентов, было указано, что "территориальным разграничением сфер разведки Генерального штаба и военных округов будет служить Берлинский меридиан; линия разграничения между Варшавским и Виленским военными округами будет лично установлена впоследствии по сношении с названными округами".

В Австро-Венгрии агенты Генерального штаба, по схеме, должны были находиться в следующих пунктах: в Вене, Граце, Инсбруке, Аграше, Сараеве, Праге и Иосифштадте.

Агенты Варшавского военного округа: в Кракове, Перемышле и Львове.

Агенты Киевского военного округа: в Паша, Германштадте, Темешваре, Будапеште, Пресбурге, Коломне и еще в четырех пунктах обозначенных буквами А, Б, В и Г.

Агентов Генерального штаба предположено было, по схеме, иметь:

По мысли Генерального штаба, все эти лица должны были "комплектоваться из интеллигентных людей, по возможности — из военного общества, на оклад 8.000 руб. в год. Одни нанимаются в тех государствах, где не предположено устроить сеть агентуры и где выбраны такие центры, которые имеют по тем или другим причинам важное значение для международного шпионажа. Их назначение — вербовать агентов преимущественно среди офицеров, попавших в затруднительное материальное положение, добывать секретные документы и, кроме того, держать Генеральный штаб в курсе современного состояния дела разведки в Европе и Америке (ее приемы, организация, меры борьбы и т. п.). Во время войны эти лица могли бы служить для связи…".

В Турции и Румынии, по схеме, Генеральному штабу полагалось иметь агентов в Константинополе и Бухаресте. Но агенты должны были быть и в Браилове, Адрианополе, Яссах, Галлиполи, Галаце и Монастыре.

На Дальнем Востоке (Китай и Япония), по схеме, полагалось иметь 138 разных наименований агентов и тратить на их содержание в год 64.800 рублей.

Всех этих агентов предполагалось иметь "образованными" и в совершенстве знающими свое дело. Для их подготовки намечалось открытие пяти специальных школ.

Для проведения этого плана в жизнь нужны были деньги. Генеральный штаб разработал смету расходов в сумме 1.007.600 рублей в год, т. е. на 823.050 руб. больше, чем до этого времени. В объяснительной записке к этой смете, между прочим, говорилось, что "расход на внешнюю разведку определен примерно, в предположении, что потребуется иметь: главных тайных агентов Генерального штаба — 15, а каждому штабу округа по 2; вспомогательных тайных агентов Ген. штаба — 10, а каждому штабу округа — 4–5.

По данным опыта, расход на главных тайных агентов колеблется от 6 до 18 тысяч руб. в год, а на вспомогательных — от 2 до 4 тысяч руб. в год…".

Смета была предоставлена по команде, но "на верху" подверглась сильному сокращению, так что в конце концов было отпущено лишь 385.000 руб. Конечно, нельзя сказать, чтобы эта сумма была бы велика или достаточна. Однако, при верном определении возможного противника и сосредоточении на нем "главных" финансовых ресурсов, кое-что сделать было бы можно. Но Ген. штаб решил вопрос по-своему. Он никак не мог опомниться от удара Японии и, что самое важное, оказался зараженным идеей реванша. Не успела улечься еще реорганизационная лихорадка, как все остальные вероятные противники были оставлены, если не совсем без надзора и изучения, то на попечении пограничных военных округов, а сам Генеральный штаб со своей "главной" агентурой начал ломать головы вокруг вопроса как бы забраться в секреты Японии.

Выше мы уже отмечали, что некоторые из чинов министерства иностранных дел еще раньше предлагали объединить всю разведку на Востоке при министерстве иностранных дел, создав специальное разведывательное бюро для этой цели. Военное ведомство тоже пришло к заключению о необходимости объединить разведку всех ведомств на Дальнем Востоке, однако, с той лишь разницей, что этот объединенный орган должен был находиться при Генеральном штабе. Из этого предложения Генерального штаба ничего не вышло потому, что каждое из ведомств, ратовавших за объединение разведки на Востоке, хотело подчинить это объединение обязательно себе. Так как ни одно из них уступить не хотело, то на разговорах дело и закончилось.

Единственно, что удалось Генеральному штабу выторговать от министерства иностранных дел, это несколько консульских мест на Дальнем Востоке.

Разные предприимчивые дельцы учитывали растерянное настроение Генерального штаба и засыпали его самыми сногсшибательными и заманчивыми предложениями, проектами и планами. Не имея возможности привести их все, мы остановимся на одном, весьма характерном для царского правительства, проекте штабс-капитана Лехмусара (2 октября 1910 г.).

Лехмусару казалось, что русское правительство могло бы очутиться в весьма выгодном положении, если бы оно не ограничивалось одними "простыми разведками", т. е. сбором сведений, а обратило бы внимание, "на поддержание в корейцах того враждебного к японцам настроения, которое господствует теперь среди большинства корейского населения". Он указывал, что один видный корейский деятель уже просил русские власти во Владивостоке оказать некоторую поддержку корейскому национальному движению, но тогда мысль эту нашли опасной и даже не решились подвергнуть ее обсуждению.

Лехмусар указал, что в 1909 году корейцы получили из Петербурга от бывшего корейского посланника принца И-Пом-Чин'а 10.000 руб., "но эти деньги попали в неблагонадежные руки и растаяли по чужим карманам". В 1910 г., после аннексии был организован сбор денег между корейцами Уссурийского края, но арест русскими властями главных деятелей помешал делу.

Программа действий Лехмусара вкратце была следующей.

1. Лехмусар, по указанию высшего русского начальника, должен был действовать через какого-нибудь верного корейца, который от своего имени под руководством Лехмусара действовал бы через других корейцев.

2. Среди корейцев должна была распространяться специальная литература, направленная против японцев, ибо "таким именно способом японцы возбуждали против нас корейцев перед последней войной".

3. Нужно было оказать поддержку инсургентскому движению, которое за последнее время почти что заглохло, вследствие отсутствия средств. "Что касается ныне принятого способа борьбы инсургентов, — писал Лехмусар, — посредством вооруженных нападений на японских жандармов и на маленькие войсковые отряды, то такой способ надо признать не достигающим цели; вместо этого необходимо направить действия инсургентов главным образом на разрушение железных дорог, телеграфных линий и опытных японских ферм, чтобы расстроить японскую экономическую жизнь в стране".

4. Сумму расходов на поддержание такого рода деятельности в Корее Лехмусар на первое время определял в 20.000 руб. в год.

В заключение Лехмусар заявлял, что, в случае обнаружения такой его тайной деятельности, он согласен взять всю вину на себя лично, как будто "действовавший по своей собственной инициативе из симпатий к корейскому народу".

Этот удивительный проект скорее всего был направлен в сторону активной (разрушительной), чем информационной разведки. Но заслуживает внимания не сам этот "проект", а те резолюции верхов царского ведомства, которых он удостоился, и та переписка, которая возникла по этому вопросу между военным министерством и министерством иностранных дел.

Проект доклада по этому вопросу от имени начальника Генерального штаба был составлен для военного министра. В этом докладе довольно подробно излагалась история этого вопроса и разногласия между разными ведомствами. Из доклада мы узнаем, что военный министр уже ранее просил министра внутренних дел указать Приамурскому генерал-губернатору ген. Унтебергеру на необходимость создать благоприятную почву для использования Кореи, в случае нужды, в целях русской государственной обороны, "поскольку таковая цель достижима путем твердого, но благожелательного и внимательного отношения русской государственной власти к нуждам и интересам населяющих Южно-Уссурийский корейцев, в рядах которых насчитывается не мало влиятельных и преданных России политических эмигрантов".

В таком же духе было написано и министру иностранных дел с просьбой поддержать военное ведомство.

Однако, как министр внутренних дел, так и министр иностранных дел категорически восстали против каких бы то ни было комбинаций с корейцами.

В этот спор вмешался председатель совета министров Столыпин, который указал министрам — военному, внутренних и иностранных дел, что "ввиду наших новых отношения с Японией, вытекающих из последнего договора, намеченная вашим высокопревосходительством (военным министром. — К. 3.) мера утратила свою прежнюю остроту и важность и, во всяком случае, могла бы подлежать осуществлению лишь с особой осторожностью". Вместе с тем Столыпин обращал внимание Приамурского генерал-губернатора на то, что "означенная мера может почитаться практически приемлемой лишь постольку, поскольку она совместима с теми ограничениями в отношении к корейцам, которые установлены в виде противодействия наплыву в наши владения желтой расы".

Идея реванша, которой был проникнут проект Лехмусара, вообще господствовала в умах и настроениях военной головки, что видно также из следующего отчета 5-го делопроизводства части 1-го обер-квартирмейстера о своей деятельности за истекший (1907) год.

Отчет начинался ссылкой на то, что "1907 год внес в область сбора сведений о вероятных противниках новое начало", заключавшееся в том, что "все мероприятия в названной области были предприняты на основании выработанного плана и строгой системы".

Автор доклада считал нужным "сознаться", что в прежние годы "большая часть мероприятий в указанной области носила характер случайный и прерывчатый, причиной чему являлось отсутствие как особых разведывательных органов, так и строгой системы в деятельности тех органов, на которые, между прочим, была возложена разведывательная работа, последствием этого являлась та недостаточная осведомленность о вероятных противниках, даже в пределах отпускавшихся весьма скудных средств, так рельефно сказалась в минувшую войну".

Уроки этой последней, по словам автора — и побудили Генеральный штаб обратить серьезное внимание на реорганизацию разведки.

Какими же предпосылками Генеральный штаб руководствовался в этой своей "реорганизаторской" работе?

На этот вопрос дает ответ автор указанного отчета.

"… Генеральный штаб пришел к заключению, что дальневосточные государства приобретают в настоящее время значение важных в международной политике факторов…", а поэтому Ген. штаб "преимущественно сосредоточил свое внимание на возможно лучшей организации сбора сведений именно о наших дальневосточных соседях".

Как видим, идея реванша еще в 1907 году тянула руководителей царской разведки на Дальний Восток и приковывала к себе их сугубое внимание.

Указав на недостаточность средств и трудность ведения агентурной разведки на Дальнем Востоке и перечислив достигнутые результаты, автор отчета подчеркнул, что "общее положение разведки не может быть признано удовлетворительным", по следующим причинам:

1. Недостаточность отпускаемых средств.

2. Отсутствие помощи и поддержки со стороны остальных ведомств, особенно министерства иностранных дел, которое, при желании, могло бы оказать военному ведомству громадные услуги, хотя бы в смысле насаждения агентурной сети. Но этого на самом деле не было.

"При наличности существующей у нас междуведомственной обособленности, — говорит автор отчета, — разведка, в особенности на Востоке, даже при больших средствах, никогда не достигнет надлежащей высоты, так как в силу непреодолимых для военного ведомства трудностей, фундамент ее — сеть неподвижных агентов-резидентов — никогда не будет иметь необходимых для сего очертания и густоты".

Такова оценка работы разведывательных органов со стороны самого Генерального штаба.


Глава вторая. Отпуски денежных сумм на агентурную разведку

Увеличение ассигнований после русско-японской войны. — Распределение ассигнованных сумм. — Переход военной контрразведки в ведение Ген. штаба.


Сейчас несколько слов о самом больном вопросе всех разведок — денежных отпусках.

После русско-японской войны и вплоть до 1909 года русский Генеральный штаб ежегодно получал на секретные расходы 344.140 рублей. В 1909 году Государственная дума вотировала еще дополнительный ежегодный отпуск сроком на три года в размере 160.000 рублей.

В 1910 г. военное министерство возбудило ходатайство об увеличении отпуска денег на секретные расходы с 1 января 1911 г. еще на 1.143.720 рублей сроком на 10 лет. Это ходатайство было уважено. Таким образом, начиная с января 1911 года Генеральный штаб начал получать на секретные расходы всего 1.947.850 рублей ежегодно.

В 1913 году министерство финансов пыталось уменьшить эту сумму. Тогда Генеральный штаб представил объяснительную записку, в которой указывал, что ассигнования на секретные расходы в иностранных государствах выражаются в следующих размерах:

Эти цифры были взяты из бюджетов за 1913 г. и, конечно, явно не соответствовали действительности. Суммы на секретные расходы иностранных государств всевозможным образом маскировались, отпускались по сметам других ведомств или по другим, совершенно невинным, статьям. Известно, например, что в Германии по смете военного ведомства на секретные расходы в 1913 году было отпущено 392.500 марок, а по смете министерства иностранных дел — 1.300.000 марок.

С другой стороны, в объяснительной записке доказывалось, что Россия находится в особых условиях по протяжению своих границ и по количеству соседей. Протяжение одних сухопутных границ Генеральным штабом исчислялось в 17.017 верст, из коих 3.555 на западе, 1.217 на Кавказе и 12.245 в Азиатской России.

Число самостоятельных государств, граничивших с Россией, достигало 11-ти.

При отпуске 1.917.850 руб. в год тратилось на разведку на западе 305.000 руб., на востоке — 317.000 руб. Кроме того, с 1911 года к Генеральному штабу перешла и военная контрразведка, на которую на западе тратилось около 395.000 руб. и на востоке — 204.000 руб. в год.

Интенсивность своей разведывательной и контрразведывательной деятельности Ген. штаб иллюстрировал примером Варшавского военного округа, который, якобы, имел 57 агентов заграницей и 68 внутренних контрразведывательных пунктов.

После таких "убедительных" доводов смета генерального штаба, конечно, было утверждена и на 1913 год в размере 1.917.850 рублей.

Интересно распределение этой суммы по отдельным пунктам расхода.

На расходы, связанные с подготовкою и использованием по разведке офицеров, знавших иностранные языки:



Так была распределена вся, ассигнованная на секретные расходы военного ведомства, сумма в размере 1.947.850 рублей.

Если к этой сумме прибавить еще 224.130 руб., расходовавшихся ежегодно на содержание официальных военных агентов (см. выше), то получается довольно внушительная цифра -2.171.980 руб. Однако, как это видно из подобного перечня распределения, не вся сумма расходовалась на агентурную разведку.

Из нее нужно выкинуть субсидию Черногории, расходы на контрразведку, на выдачу пособий офицерам и т. д., что составляет 1.280.050 рублей. Таким образом, на разведку в прямом смысле этого слова оставалось всего лишь 891.920 руб. Из этой суммы военные округа расходовали в год 290.000 руб., военные агенты — 309.180 руб., а Ген. штаб непосредственно — 292.800 руб.

Нельзя сказать, чтобы такое распределение отпускавшихся на разведку кредитов было целесообразным. Сумма, отпускавшаяся штабам военных округов, не соответствовала тем задачам, которые ставились последним, она была чересчур мала, ибо к тому времени Ген. штаб старался всю тяжесть разведки перевалить на плечи военных округов. Ген. же штаб в своем распоряжении оставлял непомерно большую сумму денег, которую не знал как и на что израсходовать. Нельзя признать целесообразным, также крайне мизерные отпуски средств некоторым военным агентам, которым не только было разрешено, но и приказано заниматься агентурной разведкой, как например, военному агенту в Лондоне.

С другой стороны, отпускавшиеся на агентурную разведку средства не всегда расходовались по своему прямому назначению. В этом отношении грешили не только местные органы, но и сам Генеральный штаб, пользуясь тем, что расходование этих сумм фактически никем не проверялось. Например, Генеральный штаб ежегодно тратил по 3.040 руб. на "содержание в Сан-Стефано храма-усыпальницы и причта при нем". Некоторые военные округа из отпускаемых на разведку сумм выдавали пособия разным лицам, ничего общего с разведкой не имевшим, строили памятники когда-то павшим воинам и т. д. Военные агенты покупали на агентурные суммы венки на могилы умерших попов и т. д.

Генеральный штаб пытался вести с этими ненормальностями борьбу. Но, так как и сам он был погрешным в такого рода махинациях, то, понятно, борьба эта цели не достигала.


Глава третья. Руководящие указания и мероприятия Ген. штаба в отношении официальных военных агентов (атташе)

Разбивка всех государств земного шара на 4 разряда. — Жалованье военным агентам и прочие расходы. — Подотчетные суммы на агентурные расходы. — Совещание по выработке заданий для военных агентов. — Спор Ген. штаба с некоторыми Главными управлениями военного министерства о праве последних на самостоятельный сбор необходимых им сведений. — Срочное задание военному агенту в Париже — выяснить пригонку ружья у французского барабанщика. — Покупка документов в пределах сметы Ген. штаба "с высочайшего соизволения". — Взгляды Начальника Ген. штаба на приемы и способы работы военных агентов. — Положение о порядку ассигнования, расходования и отчетности по суммам, отпускавшимся Ген. штабу на секретные расходы. Попытки улучшить качественный состав военных агентов. — Четыре требования. — Вопросы связи с военными агентами в мирное время. — Казенные пакеты военных агентов и русская таможня и цензура. — Разъяснения Ген. штаба о "прикосновенности" квартир военных агентов. — Осведомитель германской контрразведки в русском посольстве в Берлине. — Порядок хранения секретных документов. — Нижние чины полевой жандармерии в роли личных слуг военных агентов. — Взаимоотношения военных агентов с послами и консулами. — Запрещение военным агентам выступать в прессе без разрешения Ген. штаба. — Попытка Ген. штаба дать оценку донесениям военных агентов. — Указания Ген. штаба военным агентам — пользоваться не мелкими агентами, а крупными. — Просьба к военному агенту в Австро-Венгрии — помочь Ген. штабу создать свою агентурную сеть. — Ген. штаб и шпионы-профессионалы. — Регистрационные карточки тайных агентов, скомпрометировавших себя. — Новая инструкция военным агентам и лицам, их заменявшим.


Помимо Дальнего Востока, Генеральный штаб уделял также не мало времени и энергии введению разъединенных, разбросанных разведывательных ячеек в определенные рамки. Так, в организационном отношении, Генеральным штабом была составлена "штатная ведомость распределения военных агентов и их помощников по разрядам".

В упрощенном виде эта "штатная ведомость" рисуется следующим образом:

1. Военные агенты в государствах, отнесенных к 1-му разряду, — в Англии и Америке, получали: жалованья — 1.628 рублей, столовых — 4.342 руб. в год, квартирных — 1.500 руб. и на служебные расходы в год — 800 руб.

2. Военные агенты в государствах, отнесенных ко 2-му разряду — в Австро-Венгрии, Германии, Франции, Китае и Японии, жалованья получали по 1.628 руб., столовых — 3.799 руб., квартирных — по 1.200 руб. и на служебные расходы — по 700 руб. в год.

3. Военные агенты в государствах, отнесенных к 3-му разряду — в Бельгии, Дании, Италии, Турции и Черногории, получали жалованья по 1.628 руб., столовых — 2.713 руб., квартирных — 1.200 руб. и по 600 руб. на служебные расходы.

4. Военные агенты в государствах, отнесенных к 4-му разряду — в Швейцарии, Румынии, Болгарии, Сербии и Греции, жалованья получали по 1.628 руб., столовых — 2.171 руб., квартирных — 1.200 руб., на служебные расходы — по 400 руб. в год.

5. Военные агенты в государствах, отнесенных к 5-му разряду — в провинции Хорасан и Персии, получали жалованья по 1.178 руб., столовых — 1.682 руб., квартирных — 900 руб., на служебные расходы — 400 руб.

На военного агента в Бельгии были возложены также агентские обязанности по Голландии, а на военного агента в Дании — по Швейцарии и Норвегии.

Помощников имели военные агенты в Англии, Китае (два помощника) и Японии.

Жалованье военные агенты получали не по чину, а по занимаемой должности.

Сумма "на служебные расходы" отпускалась в полное и безотчетное распоряжение военных агентов и их помощников и предназначалась на содержание верховой лошади, канцелярии, на приобретение приказов, инструкций, уставов, газет и журналов для личного пользования военного агента.

Кроме этих сумм, каждый военный агент еще получал ежегодно в свое безотчетное распоряжение разъездные деньги в размере:

Все эти суммы, отпускавшиеся военным агентам, исчислялись золотом, считая один рубль равным 1/10 полуимпериала или 4 франкам.

Эти суммы, однако, не исчерпывают все отпуски военным агентам. При назначении на должность каждый военный агент получал так называемую "курьерскую дачу" (равную стоимости 3-х билетов первого класса до места назначения) и 500 червонцев (5.000 руб.).

При отчислении военного агента он получал ту же курьерскую дачу и 1.000 руб. кредитными.

Что из себя представляли "курьерские дачи", показывает тот факт, что в 1907 году на эту надобность было ассигновано 24.800 руб.

Таким образом, военный агент в стране 1-го разряда, помимо "курьерских дач" и червонцев, получал в год 7.270 руб.

На агентурные расходы все военные агенты вместе получали до 45.000 руб. в год. Но в 1907 году такой безотчетный отпуск военным агентам сумм на агентурные расходы был признан нерациональным, ибо выяснилось, что эти суммы не расходовались по своему прямому назначению, а являлись как бы дополнительным содержанием военных агентов. Поэтому впредь было решено отпускать военным агентам эти суммы на агентурные расходы под отчет.

Вообще же содержание военных агентов (без отпусков на агентурные расходы) обходилось в год 148.420 руб. золотом или 224.130 руб. кредитными, причем сюда еще не входили расходы на оплату телеграфа и почты, которые также относились на интендантскую смету.

Считая организационные вопросы так или иначе введенными в штатно-тарифные нормы, Генеральный штаб приступил к урегулированию вопроса работы военных агентов по существу.

Прежде всего необходимо было дать указания относительно того, чем именно интересуется Ген. штаб. До этого времени всем посылавшимся заграницу официальным и тайным военным агентам вместо точных, ясных и определенных заданий, периодически освежаемых, ставилась лишь одна общая задача — освещать данное государство в военно-политическом, экономическом и статистическом отношениях. Расшифровки этой всеобъемлющей формулы не давалось. Лишь в 1906 году была осознана необходимость детализировать даваемые общие задачи. Для этой цели в начале 1906 года при Генеральном штабе было созвано специальное совещание "по составлению программы для военных агентов". На совещании были представлены почти все главные управления военного министерства. Собралось всего 5 генералов и 4 полковника Генерального штаба. На этом совещании Генеральному штабу пришлось выслушать много неприятных истин. Агентура Генерального штаба беспощадно критиковалась представителями главных управлений военного министерства и некоторые из них требовали создания собственной, самостоятельной и независимой от Генерального штаба, агентуры. Так, например, представитель главного артиллерийского управления заявил, что “до сих пор артиллерийское ведомство не имело и не могло иметь постоянных агентов заграницей и должно было получать нужные сведения через Генеральный штаб от военных агентов. Однако такой порядок оказался на практике совершенно неудовлетворительным, вследствие слабой организации нашей военной агентуры и неподготовленности лиц, ее составляющих". Ежегодные командировки по 3–4 офицера заграницу, с целью, главным образом, технического усовершенствования, также не могли дать нужных артиллерийскому управлению сведений. Когда же представители Генерального штаба заявили, что не может быть и речи о создании специальной агентуры артиллерийского управления, представитель этого управления внес предложение "пересмотреть организацию военной агентуры и включить в ее состав офицеров-артиллеристов. В тех же случаях, когда в составе военной агентуры не будет специалистов, периодически командировать таковых для совместной работы с военными агентами по разбору и собиранию сведений по артиллерийской части".

Кроме того, представитель артиллерийского управления настаивал на предоставлении этому управлению "некоторой самостоятельности и независимости в собирании специально-технических сведений, для чего в бюджете этого управления должны быть особые денежные средства, как для специальных командировок, так и для покупки в исключительных случаях ценных документов и чертежей.

Однако последнее требование руководителя главного артиллерийского управления было категорически отвергнуто начальником Генерального штаба. Видя такое отношение начальника Генерального штаба к вопросу о децентрализации агентурной разведки, представитель главного инженерного управления ограничился тем, что представил совещанию специальную "декларацию", в которой, между прочим, указывалось, что это управление много сведений получает через посредство иностранных фирм, но эти сведения должны всегда тщательно контролироваться, так как "фирмы очень часто предлагают то, что заграницей при испытании оказалось непригодным для дела". Далее "декларация" указывала, что наиболее ценные сведения возможно получать только через посредство военных агентов, но что практика показала, что донесения военных агентов по техническим вопросам инженерного ведомства носят совершенно случайный характер и не основываются "на строгой и вместе с тем необходимой по существу дела программе".

Представители Генерального штаба указывали в ответ на все эти упреки, что в будущем работа агентурной разведки улучшится, что вся беда в том, что до сих пор ни одно из центральных управлений не представляло своих требований на нужные сведения.

В результате этого совещания все главные управления военного министерства представили громадные ведомости с перечнем необходимых им сведений. Генеральный штаб из этих отдельных ведомостей составил общую сводку и разослал их своим 12 военным агентам. Но самое характерное здесь то, что эта сводка вышла до того обширной и, следовательно, невыполнимой, что сам Ген. штаб, препровождая ее военным агентам для исполнения, счел нужным заявить следующее:

"… Различными отделами военного министерства представлены требования сведений, которые им необходимы и которые должны быть вами исполнены. Сведения эти до известной степени сокращены в особом совещании, но все-таки представляются весьма обширными. Прежде чем приступить к исполнению заявленного, предлагаю вам составить себе программу и постепенность исполнения. То, что может быть добыто непосредственно вами, то вы исполните, то же, что потребует помощи посторонних лиц и специалистов, должно быть вами выделено и заявлено."

"В интересах дела я считаю необходимым сообщить вам, что помощь в этом отношении может быть оказана лишь в ограниченном размере…"

Таким образом, вместо того, чтобы ясно и определенно заявить военным агентам, что вот, мол, вам программа минимум с перечнем наиболее важных и необходимых в первую очередь сведений и программа максимум с перечнем сведений общего, но более второстепенного характера, Генеральный штаб препроводил им всю кипу заданий и заявил, — "разберитесь в них и составьте себе программу действий". Понятно, что военные агенты "составили себе программу", но эта программа как раз шла в разрез с потребностями военного ведомства. Ясно, что ни один военный агент не включил в свою программу вопросов, освещение которых сопряжено с трудностями. Он себе наметил для исполнения более мелкие вопросы, не требовавшие особого труда, но маловажные для военного ведомства. Следовательно, и здесь Генеральный штаб не мог подняться до уровня руководителя и свалил решение такого важного вопроса в агентуре на плечи исполнителей — военных агентов.

Необходимо отметить, что в смысле постановки конкретных задач своим подчиненным исполнительным органам и в настаивании на их исполнении Генеральный штаб хромал на обе ноги. Он, видимо, был бессилен отличить важные вопросы от мелких, первоочередные от второстепенных. И, когда читаешь иногда мелочные до смешного задания, создается впечатление, что все крупное, большое и важное в жизни иностранных армий русскому Генеральному штабу было уже известным, оставалось лишь выяснить второстепенные вопросы и разные мелочи. Так, например, в конце 1906 года военному агенту в Париж летит задание: "Срочно выяснить порядок пригонки ружья у барабанщиков французской армии, достать рисунки и фотографии, уясняющие эту программу". Легко себе представить, сколько труда и энергии военный агент затратил на освещение этого "архиважного" вопроса.

Таким образом, снабжение военных агентов вышеуказанной кипой заданий нельзя рассматривать как разрешение вопроса руководства и направления разведывательной деятельности военных агентов. Изменений в это вопрос не было внесено до начала войны 1914–1918 гг. Каждый военный агент доставлял то, что ему случайно попадало в руки, но доставлял это лишь тогда, когда добыча и этих случайного характера сведений не требовала затраты денег. Если же за эти сведения нужно было платить деньги, даже в пределах сметы военного агента или Генерального штаба, — решение вопроса передавалось… царю. Чтобы не быть в этом вопросе голословным, мы приведем два из многочисленных примеров.

От военного агента в Париже капитана графа Игнатьева был получен рапорт (от 6 сентября 1906 года № 115) следующего содержания:

"Один из тайных агентов, работающих у меня, предложил мне приобрести копию секретного плана мобилизации итальянской армии и, как образец, принес мне первые 50 страниц II тома. Копия сделана фотографическим способом…

"Я первоначально ответил, что данные эти не могут особенно интересовать мое правительство, на что агент мне объяснил, что весь документ заключает в себе около 1.000 печатных страниц и что Россию может интересовать план сосредоточения итальянской армии к швейцарской границе для совместных действий с германскими армиями против Франции.

"Из дальнейших расспросов выяснилось, что документ этот уже был в руках бывшего начальника русской тайной полиции в Париже г-на Мануйлова, который, якобы, предлагал его приобрести военному министерству, но получил отрицательный ответ.

"Со своей стороны предполагаю, что означенный документ был уже продан французскому правительству и агент мой, сохранив копии, желает получить вторично за него деньги в России.

"Зная однако трудность получения каких-либо сведений от французского Главного штаба и не будучи осведомлен о степени интереса к плану сосредоточения итальянской армии, считаю долгом об изложенном довести до сведения вашего".

1-й обер-квартирмейстер ответил на это предложение, что "начальник Генерального штаба приказал отклонить приобретение плана мобилизации итальянской армии".

В данном случае такое решение вопроса вполне понятно, так как русский Генеральный штаб получил этот мобилизационный план итальянской армии от французов.

Но совершенно непонятен и нецелесообразен порядок, изложенный ниже в предложениях военного агента в Лондоне, особенно испрашивание разрешения царя на расходование суммы из им же утвержденной сметы.

Военным агентом в Лондоне до апреля 1907 года был свиты его величества генерал-майор Вогак. В августе 1906 года один из его агентов предложил ему купить следующие документы (см. доклад военного министра на высочайшее имя от 15 апреля 1907 г. за № 26):

" 1. Хранимый под строгим секретом и трудно добываемый военный "Газеттир" Афганистана.

2. Укрепления Афганистана и их вооружения.

3. Новый план войны лорда Китченера, включающий действия Японии.

4. Военный договор с феодальными индийскими князьями, с замечаниями лорда Китченера.

5. "Газеттир", касающийся Персии и Малой Азии.

6. "Monthly minutes of India office", т. е. ежемесячную сводку всех распоряжений и сведений индийского правительства.

7. Секретную дорожную карту Афганистана с укреплениями.

Дальше Вогак писал:

"Приобретение всех этих документов вызывает расход в 13.000 рублей, не считая денег на выписку № 6.

Ввиду того, что у нас сведения, подобные вышеприведенным почти вовсе отсутствуют, то приобретение таковых является в высшей степени желательным.

В настоящее время добыт документ чрезвычайной важности, а именно: "Новый план войны лорда Китченера, включающий действия Японии".

За означенный документ просят 250 фунтов стерлингов (около 2.500 руб.). Расход этот предлагается произвести из сумм сметы Главного управления Генерального штаба по параграфу "на известное вашему императорскому величеству употребление".

Испрашивается: благоугодно ли будет вашему императорскому величеству соизволить на изложенное".

Этот документ показывает, во-первых, чему равнялась самостоятельность Генерального штаба и военного министерства в вопросах ведения разведки; во-вторых, из него вытекает роль Николая Романова в вопросах разведки; в третьих же, становится ясной и подтверждается бюрократическая волокита в решении оперативных вопросов разведки.

Результаты этого странного порядка налицо и характеризуются следующим документом — рапортом преемника на пост военного агента в Лондоне ген. Вогака — ген. Ермолова (от 3 апреля 1907 г. за № 12). Он писал относительно указанного выше предложения агента следующее:

"§ 1 — приобретен ген. Вогак, § 2 — поздно, случай упущен, § 3 — приобрести сейчас стало неудобным, § 4 — лицо, предлагавшее нам, продало его Франции за 4.000 франков (160 англ. фун.), мы предлагали только 50 англ. фун., § 6 — приобрел ген. Вогак за 100 англ. фун., § 7 — приобрел ген. Вогак за 250 англ. фун.".

Такой порядок, как видим, неизбежно приводил к тому, что упускался случай и возможность приобрести тот или иной документ. И это совершенно понятно. Ведь человек, который решился на продажу другому государства вверенных ему секретов своей страны, в большинстве случаев, делал это из-за запутанности своего финансового положения. Обычно ему нужно было достать определенную сумму к определенному сроку. Он, следовательно, не мог ждать "высочайшего соизволения" в течение нескольких месяцев, а вынужден был искать более состоятельного и самостоятельного покупателя, который бы сразу взял "товар" и заплатил условленную сумму.

Благодаря этому, у русского Ген. штаба нередко из-под носа ускользали самые ценные документы.

На абсурдность такого положения вещей указывали все. В частности, командир сводного корпуса в Маньчжурии в своем рапорте на имя военного министра (от 20 октября 1906 года, № 342–798) писал:

"Наш военный агент в Японии Ген. штаба полковник Самойлов по прежним штатам получал, кроме своего содержания, в полное и безотчетное распоряжение еще три тысячи рублей в год на секретные расходы. Ныне, со введением новых штатов, эта статья вовсе уничтожена и на секретные расходы не полагается по штату ничего, а установлено, что в случае необходимости приобретать какие-либо секретные сведения, необходимо об этом представление и тогда могут быть отпущены деньги.

"Такой порядок представляет то громадное неудобство, что между предложением и получением разрешения проходит слишком много времени; обыкновенно же люди, предлагающие свои услуги, не ждут, они идут на такую деятельность, в особенности японцы, лишь под давлением каких-либо экстренных обстоятельств, вроде крупного проигрыша, уплаты по векселю и тому подобных случаев, требующих немедленно достать денег, а не ждать их 4 месяца…".

Начальник Генерального штаба, в оправдание этого положения ответил следующее:

"Сколько мы бы ни тратили этим путем денег, мы только ими обогатим японцев, а взамен получим то, что они пожелают нам дать. Это положение вполне нормальное для полковника Самойлова и до поры до времени выйти из него он не будет в состоянии. Чтобы парализовать это положение, мною была установлена еще до отправления Самойлова к месту назначения особая организация, которая постепенно будет расширяться. Средства, данные в распоряжение начальника Генерального штаба, по размерам задач не велики и приходится иметь необыкновенную экономию и осторожность, желая тратить их производительно. Было бы весьма легко распределить всю сумму между агентами, но нахожу такой способ непрактичным и ныне, в особенности по отношению к Дальнему Востоку.

"Наши военные агенты за время войны привыкли к таким безгранично широким тратам, что те суммы, которые пришлись бы на их долю теперь, показались бы им ничтожными. Их надо приучить работать с меньшими деньгами, самим изучая страну, следя за жизнью, вращаясь в обществе, а не при помощи продажных людей, в большинстве случаев достающих сомнительный материал.

"Я очень сожалею, что военному агенту в Токио были, как то мне было передано ген. — майором Орановским, отпущены сравнительно большие суммы".

Вот это — действительно классический, по своей неграмотности и непониманию существа дела разведки, взгляд начальника Генерального штаба на приемы ведения агентурной разведки. Таковы были в России начальники Генерального штаба.

В таком положении этот вопрос оставался до августа 1912 года, когда военным министром было утверждено "Положение о порядке ассигнования, расходования и отчетности по суммам, отпускаемым Ген. штабу на секретные расходы". Согласно этого "положения", все без исключения суммы, предназначенные на секретные расходы по Ген. штабу, должны были заноситься ежегодно в смету Ген. штаба и основанием для их расходования служил высочайше одобренный проект сметы секретных расходов в наступающем году.

Проект этой сметы составлялся ежегодно на основании следующих данных:

а) утвержденных начальником Ген. штаба докладов о развитии разведки и контрразведки;

б) частных предположений окружных штабов и вообще всех исполнительных разведывательных органов, непосредственно подведомственных Ген. штабу, о желательном развитии их разведывательной деятельности и вытекавших из этого изменениях в расходах;

в) кратких предварительных сведений о произведенных в текущем году расходах и ожидавшихся к началу нового года остатках от ассигнований текущего года, сообщавшихся по телеграфу к 1-му декабрю в Ген. штаб;

г) особых распоряжений по расходованию секретных сумм на некоторые специальные секретные мероприятия.

По утверждении сметы царем, Ген. штаб сообщал по телеграфу штабам военных округов и вообще всем подведомственным ему разведывательным органам размер открывавшегося им кредита на новый сметный год и переводил полностью или частями, в зависимости от потребности средств, окружных штабов назначенные им кредиты. Суммы, ассигнованные остальным разведывательным органам, непосредственно подведомственным Ген. штабу, переводились на их имя в местные банки.

Расходование секретные сумм, согласно этого нового положения, должно было производиться следующим образом:

а) в Ген. штабе: все расходы в пределах отделов высочайше одобренной сметы секретных расходов в данном году производились по общим указаниям начальника Ген. штаба распоряжением генерал-квартирмейстера. Расходы, вызывавшие перемещения ассигнований из одного отдела сметы в другой, производились лишь с особого каждый раз разрешения начальника Ген. штаба по письменным докладам отдела генерал-квартирмейстера.

б) в окружных штабах: все расходы в пределах отделов смет, утвержденных начальниками окружных штабов, производились распоряжением окружных генерал-квартирмейстеров;

в) разведывательные органы, непосредственно подведомственные Ген. штабу, имели право расходовать ассигнованные им суммы своей властью в пределах всей утвержденной сметы, донося, однако, о каждом случае перемещения ассигнований из одного отдела сметы в другой с мотивировкой такого перемещения.

Отчеты всеми без исключения учреждениями и лицами, коим отпускались суммы на секретные расходы по смете Ген. штаба, должны были представляться последнему.

По получении в Ген. штабе денежных отчетов от подчиненных ему органов, они докладывались начальнику Ген. штаба, после чего через военного министра представлялся на высочайшее одобрение общий денежный отчет по секретным суммам за истекший год.

Русский Генеральный штаб решил после своего возникновения также улучшить качественныйсостав военных агентов, как разведчиков. Уж очень била в глаза полная непригодность для изучения иностранных армий личного состава существовавшего института военных агентов. Но положение Генерального штаба в этом вопросе было больше, чем щекотливое. Назначать на должность военного агента в первоклассных странах хорошего разведчика, но не именитого, не гвардейского офицера, — было невозможно. Назначать же графов и князей — полковников и генералов "свиты его величества" — не составляло никакой пользы для изучения армий иностранных государств.

Про одного из таких военных агентов в Лондоне — ген. Ермолова, русский морской агент капитан 1-го ранга Рейн писал в 1911 года начальнику Морского Ген. штаба, что "он (Ермолов) для своего поста малоподвижен и с ленцой. Помощник его, излишний по сущности работы здесь военного агента, подполковник Голеевский, карикатура офицера Ген. штаба, не слишком далекий, малообразованный и несколько аррогантный человек. Пользы какой либо Ермолов мне принести не может по своей малой осведомленности и тяжести на подъем. К подп. Голеевскому мои отношения вежливые, но совершенно безразличные, так как в серьез его брать нельзя

И вот, Генеральный штаб решил комбинировать, искать среди этой придворной камарильи лиц, которые бы совмещали в себе все условия, — и разведывательные способности, и знатное происхождение и положение, и принадлежность к гвардии. Источником, снабжавшим Ген. штаб военными агентами по прежнему был оставлен Петербургский военный округ.

31-го октября 1906 года генерал-квартирмейстер генерального штаба ген. — майор Дубасов писал (№ 846) начальнику штаба Петербургского военного округа следующее: "По приказанию начальника Генерального штаба. Главное управление Ген. штаба, стремясь поставить вопрос разведки вообще, а военной агентуры в частности, на более прочных основаниях, просят сообщать для внесения в список кандидатов на должность военных агентов и их помощников нижепоименованные сведения о тех офицерах Ген. штаба, которые желали бы и могли бы с успехом быть назначены на вышеупомянутые должности:

Начальник Ген. штаба предъявляет этим офицерам следующие требования:

1. Воспитанность, тактичность и умение держать себя в обществе.

2. Любовь и склонность к разведке.

3. Владение иностранными языками.

4. Желательно, чтобы названные офицеры были материально обеспечены помимо службы.

По понятным причинам офицеры, которые обременены долгами или предаются разного рода излишествам (кутежи, карты, женщины и т. д.), должны быть, конечно, исключены…"

Несмотря, однако, на благия намерения которые этими четырьмя требованиями преследовал Генеральный штаб, ему их в жизнь провести полностью не удавалось. Военными агентами в более крупные и интересные европейские страны приходилось назначать тех из офицеров Ген. штаба, которые имели высокие протекции. Понятно, что разведка от этого только проигрывала. "Четыре требования" сводились к нулю и из них соблюдались лишь 1, 3 и 4.

С другой стороны, русско-японская война так напугала власть имущих, что они начали придумывать всевозможные причины своей неосведомленности об истинном состоянии и положении японской армии и свои выводы начали обобщать.

Весьма характерным объяснением такого рода являются рассуждения начальника штаба войск Дальнего Востока ген. Орановского на имя военного агента в Китае полковника Огородникова (отношение от 9 июля 1906 года за № 4341).

По мысли этого начальника штаба, военный агент, находясь долго на одном месте, усваивает "свой определенный взгляд, который может получить предвзятое направление. Ярким примером такого явления может служить бывший военный агент в Японии полковник Ванновский, который с самого начал внушил себе чувство презрения к японской армии и к японским порядкам, стараясь убедить в этом всех остальных, и работал все время в таком вредном для нас направлении…".

Значит, по мысли ген. Орановского, военных агентов нужно было, по возможности, чаще сменять, чтобы они не могли "усвоить свой определенный взгляд" на армию и порядки данной страны. Начальник же Генерального штаба писал, что военных агентов "надо приучить работать с меньшими деньгами, самим, изучая страну, следя за жизнью, вращаясь в обществе". Тут два противоположных взгляда, друг друга исключающих и оба одинаково неверных, не жизненных и вредных для дела разведки. Ибо, если "почаще сменять" всех военных агентов, то они, не успев войти в "общество", должны будут уезжать и из "личного" изучения страны ничего не получиться. Изучение страны и армии только посредством "вращения в обществе" и "слежки за жизнью" дает именно такие результаты, какие дала деятельность злосчастного родственника Куропаткина — Ванновского…

Выше мы указали, что главное артиллерийское управление военного министерства добивалось права на ведение самостоятельной агентурной разведки заграницей. На это Генеральный штаб не согласился. Тогда было выдвинуто требование — назначить помощников военных агентов по технической части. На это Ген. штаб согласился, но лишь в 1910 году, когда стала очевидной необходимость обратить серьезное внимание на техническую разведку. В виде опыта было решено назначить помощников военных агентов по технической части при военных агентах во Франции и Австро-Венгрии. Однако, министерство финансов на этот вопрос смотрело иначе и в соответствующих ассигнованиях отказало. Генеральный штаб на этом успокоился и вопрос заглох до начала войны 1914–1918 гг., когда стало возможным не считаться с мнением министерства финансов…

Больным вопросом в деятельности разведки являлся вопрос связи в мирное время с официальными военными агентами и офицерами-разведчиками, прикомандированными под ложными предлогами к посольствам и консульствам. Казалось бы, что этот вопрос является самым легким и несложным, но на деле было иначе. Если бы военное ведомство надеялось на дипломатических курьеров министерства иностранных дел, то оно получало бы почту от своих военных агентов, особенно находившихся в восточных странах, в год два-три раза. Кроме того, нужно иметь в виду, что надежность этих дипломатических курьеров было весьма проблематичной и возможность их подкупить не представляла для иностранной контрразведки большого труда и даже не требовала особенно больших денег. И, как в старое "доброе" время, когда деятельность "черных кабинетов" казалась крайне ограниченной и неусовершенствованной, Генеральный штаб до самого начала войны 1914–1918 гг. продолжал вести со своими военными агентами самую секретную переписку по обыкновенной почте. Бывали случаи, когда военные агенты против этого протестовали, указывали что "вся входящая и исходящая корреспонденция военного агента (телеграфная и почтовая) подвергается перлюстрации" (см. рапорт военного агента в Вене полк. Марченко, от 29/IV 1907 г., № 135). Но это не помогало. Легкомысленное отношение Генерального штаба к этому важнейшему вопросу агентуры доходило до того, что он счел возможным сообщить военному агенту в Китае следующую ересь (6 октября 1907 г. № 631):

"… Пересылка корреспонденции вам будет производиться не через министерство иностранных дел, ибо это затрудняет наши миссии, а через Петербургский почтамт заказною бандеролью непосредственно на имя военного агента в Китае…".

Значит, из-за нежелания "затруднять наши миссии", Генштаб сознательно облегчал противнику возможность проникать в его агентурные дела. Из переписки, довольно обширной, по вопросам связи видно, что даже на упаковку и заклейку корреспонденции не обращалось должного внимания. Так, военный агент в Вене в апреле 1907 года вынужден был донести Генеральному штабу (№ 331), что "печати на конверте № 901 были треснуты и конверт имел подозрительный вид. Испрашиваю особо секретные бумаги в синей обертке заклеивать предварительно в конверте с помощью "Syndetikona (особо приготовленного гуммиарабикума, не растворяющегося на пару)".

Военный агент в Болгарии полковник Леонтьев дополнял эту картину предложением (13/III 1907 г., № 53):

"… Необходимо ввести взаимное извещение о полученных номерах, так как некоторые донесения посылаются почтой, где пропажи составляют обычное явление, да и телеграммы не всегда доставляются по адресу…".

Командир сводного корпуса в Маньчжурии ген. — лейт. Дембовский в рапорте на имя военного министра (21/Х 1906 г., № 8880/811) писал:

"… Несмотря на неоднократные просьбы в посылке пакетов, адресованных на имя нашего военного агента в Японии, не иначе, как через штаб крепости Владивосток, полковник Самойлов продолжает получать пакеты по японской почте с надписями: "секретно" и "совершенно секретно", что вполне в расчетах японцев, читающих нашу корреспонденцию…".

Комендант Владивостокской крепости, писал 19/1 1907 г. (№ 29), начальнику Генерального штаба:

"… К сожалению, не все пакеты, имеющие назначение военному агенту в Японии, предварительно посылаются и поступают в штаб крепости. Так, зарегистрирован случай сдачи секретного пакета в Харбине, имеющего следующую надпись: "Секретно. Военному агенту в Японии, полковнику Самойлову. Токио, через крепость Владивосток".

Согласно этой надписи, наша почта, не сдавая пакета в штаб крепости, направила его обычным порядком и, как предполагает полк. Самойлов, этот пакет и еще другие пять поступили к нему, побывав в руках японцев и с явными следами, что они были вскрыты.

У читателя, не посвященного в "тайны" Владивостокской крепости, может создаться впечатление, что если бы пакет посылался через ее штаб, то это значило бы, что он не мог попасть в руки японцев. В действительности же дело обстояло следующим образом. Штаб крепости, получив с русской почты секретный пакет для военного агента в Японии, ждал прибытия русского парохода и сдавал его капитану для отвоза в какой-либо порт, где имелось русское консульство. Гарантий же, что японцы на пароходе не имели всего человека, конечно, никаких не было.

Характерно, что когда Ген. штаб запросил министерство иностранных дел — нельзя ли как-нибудь связь с агентами Ген. штаба в Персии и Бомбее поддерживать через посредство этого министерства, — последнее ответило, что "все сведения, поступающие из Персии, могли быть пересылаемы в штаб Кавказского военного округа при посредстве шахской почты", а из Бомбея "еженедельно шифром по английской почте через Порт-Саид на Батум".

Русский морской агент в Америке (капитан 1-го ранга Васильев) в своих отчетах за 1911 г. и 1912 г. приводил весьма характерный пример того, как чиновники русского министерства иностранных дел относились к упаковке и пересылке дипломатической почты.

Он писал, что "в присутствии секретарей посольства однажды, в виде опыта, были вынуты пакеты из посольского вализного мешка, не трогая печатей, замков и не разрезая наружного шва у мешка".

"О легкости и простоте вскрытия запечатанного конверта, снятии копий или фотографий с документов говорить не стоит. Между тем, министерство иностранных дел, посылая для сведения своих представителей заграницей литографированные копии секретных и несекретных депеш их коллег, под общим названием "дипломатический салат", а также и шифры, совершенно не подозревает, что с документов этих могут снять копии на почте в Вашингтоне… Мой рассказ о важно-комической роли, которую исполняют курьеры-чиновники министерства иностранных дел, развозя по Европе донесения своих шефов, видимо, произвел должное впечатление, так как наше посольство в Вашингтоне получило грозный запрос по этому поводу. Однако посольство, подтвердив справедливость всего вышеизложенного, высказало сомнение, чтобы вашингтонское правительство так интересовалось русскими делами.

"Так как последнее заключение основано лишь только на святой наивности и на доверии, которые едва ли могут быть приемлемы в подобных случаях, то и для полноты картины позволю себе добавить, что в вашингтонском почтамте заведывающим отделением иностранной корреспонденции состоит г. Milas, служивший ранее в министерстве иностранных дел и лет пять тому назад бывший вторым секретарем американского посольства в Петербурге. Неужели он случайно находится на службе в почтамте? Неужели случайно нами получаются заказные письма и пакеты вскрытыми со штемпелем "Opened by mistake"? Неужели также случайно французский посол тому же Кудашеву при мне говорил, что написал официальную ноту с протестом против вскрытия его писем? Ведь не секрет также, что почтмейстеры в Париже, Бухаресте, Галаце, Берлине и т. п. состоят на огромном жалованьи у министерства внутренних дел (русского. — К. 3.) и вся нужная для нас корреспонденция доставляется в наши миссии, посольства и консульства для перлюстрации писем тайными агентами, состоящими при них…".

Связь с военным агентом в Константинополе также поддерживалась посредством капитанов русских пароходов. Здесь все как будто бы шло хорошо, пока одного из таких капитанов не накрыла русская же таможня в Одессе. Привезенные капитаном для штаба Одесского военного округа газеты были таможней переданы в цензуру, которая так "процензуровала" эти газеты, что когда они, наконец, попали в штаб округа, то оказалось, что самые интересные места в этих газетах замазаны до неузнаваемости цензорской кисточкой. Поднялся громадный скандал, в результате которого действия таможни и цензуры в прошлом были оправданы, но впредь было предложено пакеты в адрес штаба округа пропускать, не задерживая и не подвергая цензуре…

Штаб Черноморского флота в сентябре 1906 года тоже писал начальнику Морского Ген. штаба, что Севастопольская таможня начала задерживать и подвергать вскрытию и таможенному досмотру адресованные на имя штаба морским агентом в Константинополе казенные пакеты, запечатанные гербовою печатью посольства и с надписью "Expedition officielle", причем присылавшиеся агентом еженедельно номера турецких газет, а также книги на иностранных языках, отправлялись в цензуру. Таможенные чиновники заявили, что они будут вскрывать даже пакеты с надписью "секретно".

На запрос Морского Ген. штаба министр финансов ответил, что действия Севастопольской таможни были вполне правильными, так как от вскрытия освобождалось только то, что везли фельдъегеря.

Через два месяца министр финансов изменил этот взгляд и сообщил начальнику Морского Ген. штаба, что "как выяснилось из сношения с главным управлением по делам печати, казенные посылки, препровождаемые из Константинополя от нашего морского агента на имя штаба Черноморского флота, не должны подлежать рассмотрению цензуры".

Положение в вопросе связи усугублялось еще и тем обстоятельством, что вся переписка с военными агентами велась на официальных бланках с указанием на конверте полного адреса (названия учреждения, должности, чина и др.). При этом пакеты распределялись на простые, секретные и совершенно секретные, в зависимости от их содержимого. Следовательно, иностранная контрразведка могла безошибочно, по одному наружному виду, определить, какой из пакетов представлял для нее интерес, и над которым стоило поработать по его перлюстрации. Военные агенты все это видели и знали. Они писали в Ген. штаб, указывали на все это.

В начале 1913 года некий П. Брандт написал в "Русском Инвалиде" (№ 142, от 29/V) статью "К борьбе со шпионажем", в которой доказывал всю ложность надежд на сохранение секрета при существовавших тогда образцах конвертов, прошивании и накладывании сургучных печатей. Но Ген. штаб счел лучшим не обращать снимания на критику и указания со стороны.

Он не понимал того вреда, который наносил этим своей же собственной агентуре, и никаких мер предосторожности не принимал, — ибо нельзя считать за таковые приказ по военному ведомству 1908 г. № 15, с приложением весьма неудачных образцов конвертов, — и лишь удивлялся, когда секретные сотрудники его и военных агентов проваливались один за другим…

Другой вопрос, который Ген. штаб, под напором военных агентов, все же заинтересовался, это — вопрос о неприкосновенности жилищ военных агентов и вопрос относительно прислуги военных агентов.

Особенно в этом отношении волновался военный агент в Японии. В 1906 году он доносил в Ген. штаб следующее: "из секретного источника имею сведения, что за мной установлен самый строгий надзор. Мне даже известны некоторые лица, приставленные чтобы следить за мной, но вероятно есть и другие — мне неизвестные. В последнее время было несколько случаев, заставляющих меня удвоить внимание и принять все меры к надлежащему хранению бумаг, что и заставляет меня возбудить вопрос о разрешении сжечь ненужные дела…".

Военный агент в Австро-Венгрии, после того, как ему стало известно, что австрийцы читали его и Ген. штаба шифрованные телеграммы, и, следовательно, находились в курсе русских агентурных секретов, писал:

"… Вот уже месяц, как я стал получать письма от неизвестных авторов и визиты подозрительных лиц. № 25-й, с которым я несколько раз встречался в обществе, тщательно меня избегает.

"Боятся вступать со мной в разговоры и все офицеры ниже генерального чина…".

В 1911 году в русском Берлинском посольстве всплыл совершенно случайно весьма пикантный случай, доказывающий, как в царских учреждениях охранялись государственные тайны.

Военный агент в Швейцарии в декабре 1910 года сообщил в Генеральный штаб, что из подслушанного разговора двух германских дипломатов он понял, что немцы в русском посольстве в Берлине имеют своего агента по фамилии Рехак.

Генеральный штаб запросил мнение военного агента в Берлине по этому вопросу. Ответ последнего раскрыл кошмарную картину безалаберности, беззаботности и халатности царских чиновников.

Он доносил, что Юлиус Рехак действительно служил около 20 лет в русском посольстве в должности старшего канцелярского служителя. На его обязанности лежала уборка помещения канцелярии посольства, покупка и выдача канцелярских принадлежностей, отправка почты, заделка курьерской почты, сдача и получение этой почты на вокзалах и пр. Кроме того, Юлиус, как его называли в посольстве, являлся комиссионером по каким угодно делам. Осведомленность его было поразительна. Во всех учреждениях и заведениях Берлина у него имелись "задние ходы".

Ясно, каким удобным для русской беззаботности человеком являлся Юлиус. Для того, чтобы чины посольства и "высокие путешественники" еще более ценили Юлиуса, германские власти вообще и полиция в особенности помогали Юлиусу во всем. Он мог достать билеты на железную дорогу или в театр, когда они уже были распроданы, получить беспошлинно с таможни вещи или переслать их и т. д.

Когда военный агент поинтересовался у первого секретаря посольства, как они не боятся держать исключительно немецкую прислугу вообще и такую личность, как Юлиус — в особенности, тот с грустной улыбкой бессильного человека ответил: "Это невозможно. Если мы уволим Юлиуса, то германское министерство иностранных дел нас за это съест… Ведь мы его с поличным еще не поймали…".

У Юлиуса на руках находились ключи от помещений канцелярии посольства. Когда происходила уборка, а также ночью, все шкафы посольства находились в его распоряжении. В посольстве имелось несколько хороших шкафов с секретными, но не шифрующимися замками. Ключи от этих шкафов находились в заделанной в стене кассетке, которая открывалась простым ключом. Потом ключи переложили в один из секретных шкафов. Однако, вскоре у этого шкафа испортился замок. Никто не знал, как быть, Юлиус сразу пригласил слесаря, ему одному известного, который, как привычное дело, открыл шкаф в одну минуту… Осенью 1909 года двое из чинов посольства, подъезжая около 11 часов вечера к посольству, увидели ночного сторожа посольства, стоявшего у приоткрытых ворот. Как только сторож заметил подъезжавших, он быстро шмыгнул в ворота и захлопнул их за собой. Чины посольства стали звонить, ибо своих ключей не имели. Только через порядочный промежуток времени тот же сторож, с заспанным лицом, открыл им дверь. "Вероятно, в канцелярии посольства шел обыск, и надо было дать время захлопнуть шкафы и скрыться" — добавляет военный агент.

Только после этого случая Юлиус был заменен бывшим русским матросом, которого немцы начали бойкотировать.

"По слухам, — пишет военный агент, — у Юлиуса образовалось уже большое состояние. Он получал жалованья 100 марок в месяц, больше этого "на чай" на комиссионерство и контрабанду. Полагаю, однако, что главный источник его доходов — разведка…

"Главное управление Ген. штаба усмотрит из настоящего донесения еще раз, почему я упорно не хотел сдавать своих шифров и секретных дел на хранение в посольство".

О таких же порядках писали и другие военные агенты. В результате всех этих рапортов Ген. штаб начал принимать кое-какие меры.

Во-первых, он циркулярно разъяснил всем своим военным агентам, что их квартиры не пользуются правом экстерриториальности и поэтому шифры и секретные дела военной агентуры предложил им хранить в соответствующих помещениях посольств, миссий и генеральных консульств, а "отнюдь не в своей квартире, хотя бы и в секретных несгораемых хранилищах…",

Во-вторых, Ген. штаб предложил военным агентам заменить своих вольнонаемных слуг русским подданными военнослужащими, лучше всего из состава нижних чинов полевой жандармерии, причем Ген. штаб в данном случае соглашался покрыть расходы по отправке в экипировке такого "нижнего чина", а оплату для него на месте помещения и продовольствие — возлагал на личные средства военных агентов.

В третьих, всем военным агентам был разослан следующий циркуляр:

"Имеются сведения о случаях ненадежности частной прислуги некоторых из наших военных агентов. Замечено:

1. Стремление прислуги точно выяснить, кто посещает военного агента и с какой целью, хотя бы это и не вызывалось требованиям службы.

2. Рытье в бумагах, брошенных черновиках и т. п.

3. Вхождение, более частое, чем нужно, при шифровке бумаг.

4. Пропажа ключей от секретных шкафов и т. д.

Изложенное сообщается для сведения и принятия мер предосторожности — даже от прислуги, вывезенной из России, и уже долго состоящей на службе".

Таким образом, оба этих вопроса теоретически как будто бы были разрешены, но фактически осталось в силе старое положение, ибо посольства, миссии и генеральные консульства крайне неохотно предоставляли военным агентам помещения для хранения секретных документов, а если и предоставляли, то сопротивлялись принятию необходимых мер предосторожности. "Нижних чинов из состава полевой жандармерии" также не везде и не всегда высылали.

Далее, одним из вопросов, волновавших военных агентов и мешавших их работе, был вопрос о взаимоотношениях с послами и консулами.

Вот несколько примеров.

Военный агент в Австро-Венгрии полковник Занкевич в 1911 году писал генерал-квартирмейстеру Ген. штаба об отношении к нему посла Гирса. "Уже из отзывов лиц, близко знающих Гирса, — писал Занкевич, — я знал, что он принадлежит к числу тех послов, которые не только не признают совместной работы с военным агентом, но и стараются облечь деятельность подведомственных им канцелярий и свою собственную в покров тайны от него. Всегда ориентируя посла в представляющих для него интерес военно-политических вопросах, я, не получая от него каких-либо ценных указаний, до последнего времени все же не замечал в нем желания играть со мной в прятки.

Получив сведения о раскрытии нашего агентского шифра австрийцами, посол счел возможным сказать мне об этом лишь через два дня…".

Далее Занкевич указывал, что вся беда, по его мнению, в том, что Гире боится, как бы Занкевич не использовал его сведений для своих донесений.

В другом рапорте тот же Занкевич сообщал Ген. штабу, что некоторое время тому назад он обратился к полковнику Артамонову (военный агент в Сербии) с просьбой помочь ему организовать наблюдение в Боснии и Герцеговине через Сербию. Артамонов почему-то уведомил об этом посла Гартвига, который счел нужным и возможным послать в министерство иностранных дел с курьером депешу политического характера, в которой упоминает и о просьбе Занкевича. В министерстве иностранных дел все такого рода депеши литографировались и рассылались во все посольства и миссии.

Занкевич умолял Генеральный штаб принять меры, чтобы его просьба к Артамонову не попала бы в этот литографируемый материал.

Такого рода фактов можно было бы привести довольно много. Но нам кажется, что и приведенных достаточно для характеристики отношений между представителями министерства иностранных дел и военного ведомства.

В 1907 г. Генеральный штаб разослал всем своим официальным военным агентам циркуляр, из которого вновь приходится сделать вывод о весьма слабой осведомленности Ген. штаба в отношении своих соседей. Суть циркуляра заключалась в следующем. Начальник Ген. штаба приказал всем официальным военным агентам донести, помещают ли они свои статьи по вооруженным силам соответствующих государств в "Русском инвалиде". Далее его именем приказывалось, что "во всяком случае, такие статьи, во избежание того, чтобы печать располагала бы более подробными сведениями, нежели имеются в управлении Генерального штаба, — должны предварительно их помещения, представляться начальнику Генерального штаба для прочтения…".

Увеличилась ли от этого мероприятия осведомленность Ген. штаба об иностранных армиях, — нам неизвестно…

В 1908 году 5-ое делопроизводство Ген. штаба, наконец, пришло к заключению, что"… наши разведывательные органы, представляя свои донесения, в большинстве случаев не знают, как оценена их работа. Почти совершенно нет и обмена сведениями между названными органами, большинство которых не знает, на что направлена работа других разведывательных органов".

Исходя из этих соображений, 5-ое делопроизводство предложило ежемесячно составлять перечни важнейших донесений со сжатым изложением последних и указаниями, по каким вопросам следует продолжать работу, что необходимо проверить, на что обратить особенное внимание, какие работы начать вновь и т. д.

Такого рода перечни предполагалось рассылать всем военным агентам и штабам военных округов, которые "таким образом будут знать, как оценены их донесения, в каком направлении желательна их дальнейшая работа по каждому вопросу. Зная, кроме того, что доносят соседи, военные агенты и окружные штабы будут обмениваться необходимыми донесениями, проверять друг от друга свои сведения, — следствием чего будет более согласованная и производительная работа".

Однако, эти благие рассуждения 5-го делопроизводства в жизнь проведены не были. Никто из местных разведывательных органов так и не получил оценки Ген. штабом своих донесений. Единственно, что Ген. штаб провел в жизнь, это то, что делало и министерство иностранных дел, — донесения в Ген. штабе копировались и рассылались всем местным органам без оценки или пояснений Ген. штаба. Местным органам разведки этот порядок никакой пользы не приносил. Наоборот, увеличивалось количество "входящих" и разбухал секретный архив. Кроме того, вместо проверки добытых сведений, ленивым разведчикам этот порядок представлял широкие возможности вводить Ген. штаб в заблуждение, т. е. перефразировать донесения своих коллег и представлять в Ген. штаб, как что-то новое.

В 1910 году Ген. штаб нашел, что его местные разведывательные органы совершенно нерационально расходуют большие суммы. В денежных отчетах показывалось изрядное количество агентов, сведений же поступало мало.

В виду этого, всем военным агентам было сообщено, что "ген. — квартирмейстер Ген. штаба выразил пожелание, чтобы для ведения негласной разведки в важнейших соседних государствах они пользовались бы услугами не мелких отдельных агентов, а крупным лицом, оплачиваемым соответствующим содержанием (примерно до 10.000 руб. в год), которое само являлось бы руководителем агентурной сети в своем государстве".

Этого, однако, оказалось недостаточно. Ген. штаб захотел и сам непосредственно заполучить таких крупных агентов-подрядчиков и руководить ими.

В делах военного агента в Австро-Венгрии, оставленных во время войны на хранение голландского посольства, мы нашли письмо подполковника Энкеля от 23 января 1912 года на имя военного агента Занкевича, в котором Энкель указывал, что одной из главнейших задач Особого делопроизводства является организация заграницей тайной военно-осведомительной службы в целях:

" 1. Доставления Главному управлению Ген. штаба в мирное время документальных данных, раскрывающих стратегические предположения наших вероятных противников на случай войны.

2. Заблаговременного раскрытия признаков частичного осуществления указанных выше предположений в период обостренных дипломатических отношений, в предвидении возможного разрыва.

3. Всестороннего и своевременного осведомления Главного управления Ген. штаба о ходе осуществления тех же предположений с наступлением разрыва, а равно о военных действиях наших противников в период войны".

Энкель находил, что этими задачами определенно намечалось, во-первых, территориальное начертание необходимой Главному управлению Ген. штаба агентурной сети, — в центральных учреждениях военного министерства; во-вторых, определялись те требования, которым должны были удовлетворять входившие в состав агентурной сети лица ("готовность при всяких обстоятельствах служить в пользу России или во вред данного государства, соответствующее общее развитие и компетентность в военном деле, соответствующее общественное положение, занятие или связи, обеспечивающие лицу возможность выполнять взятые им на себя осведомительные функции и т. д.").

По мнению Энкеля, важность указанных задач не допускала возможности ограничиться лишь пассивным использованием благоприятных случайностей для насаждения агентурной сети, а требовала "широкого применения в этом направлении активного начала".

По этим соображениям Энкель и обращался к военному агенту в Вене с просьбой, "не отказать в содействии". Последнее, по словам Энкеля "могло бы выразиться в указании чинов из числа служащих в центральных учреждениях военного министерства или войсковых штабов Австро-Венгрии, "отличающихся нравственной неустойчивостью и беспринципностью, падких до денег или женщин, а равно и обремененных долгами", лиц различных национальностей, положений и профессий, пригодных для осведомительной службы в мирное и военное время, в отношении которых имеется уверенность, что попытка привлечь их в агентурную службу могла бы увенчаться успехом. "Лица этой категории предпочтительно не должны принадлежать к национальности, недружественной той политической группе, в которую входит Австро-Венгрия, и, вместе с тем, не должны подлежать призыву на родине, в случае войны, в ряды армии".

В заключение Энкель уверял Занкевича, что попытки привлечения на осведомительную службу указанных выше лиц будут проводиться со "всей необходимой тщательностью и осторожностью" и что участие Занкевича в этом деле "будет сохранено в полнейшей тайне".

Наконец, все военные агенты получили циркулярное письмо от имени начальника Генерального штаба в котором говорилось:

"В виду того, что Париж, Брюссель и Цюрих, как значительные центры международного шпионажа, являются и местопребыванием крупных агентов этого рода деятельности, было бы в высшей степени желательным, если бы вам удалось узнать адреса подходящих лиц, которым можно было бы поручить ведение разведки в широких размерах".

Последний абзац циркуляра показывает, что русский Ген. штаб считал самым выгодным пользоваться шпионами-профессионалами, превратившими разведку в своего рода коммерческое предприятие. Эти шпионы-профессионалы в лучшем случае продавали добытые ими тем или иным путем документы всем, кто только давал больше денег; в худшем же случае они сами фабриковали документы или входили в контакт с разными контрразведывательными органами, от которых получали за мизерную плату сфабрикованные документы для продажи их определенным странам. Хорошо поставленные разведки услугами этого рода спекулянтов пользовались, главным образом, лишь для того, чтобы ввести в заблуждение своих вероятных или воображаемых противников, но не в целях осведомления о вооруженных силах последних.

Так, например, в 1912 году стало известно, что германская контрразведка открыла в Цюрихе целую контору по продаже фальшивых документов. Фальшивки, по словам русского Ген. штаба, были до того искусно сфабрикованы, что французская разведка приобретала их в продолжении довольно долгого времени.

Из практики русского морского Генерального штаба известен случай, когда французы, желая проверить — ведут ли русские против них агентурную разведку, — подослали к русскому консулу в Генуе некоего Т. Ганри. Последний вручил консулу запечатанный пакет с просьбой переслать в морской Ген. штаб. В этом письме Ганри предлагал продать секретные документы о французском флоте. Морской Ген. штаб догадался в чем дело и сообщил французскому морскому агенту, что "по агентурным сведениям, некий Ганри имеет французские документы и предлагает их купить".

Французы, конечно, знали, что это за документы, кто их продавец и для какой цели их предложили русскому морскому ведомству.

Как мы видели, с одной стороны русский Ген. штаб предпочитал иметь дело с крупными агентами-подрядчиками и шпионами-профессионалами; с другой же стороны он боялся стать жертвой мошенников. Дабы избежать последней опасности, Ген. штаб придумал следующую комбинацию.

В 1911 году генерал-квартирмейстерская часть Ген. штаба разослала всем военным агентам и штабам военных округов Циркуляр с приложением 5 регистрационных карточек на "лиц, предлагавших свои услуги по разведке или контрразведке". Вот образец такой карточки:

"Мишо, проживает в г. Льеже. Состоял негласным сотрудником у нашего военного агента в Брюсселе и Гааге. Рассчитан последним, так как давал сведения или не представляющие интереса, или не вполне военные. В настоящее время требует еще денег, угрожая разоблачить свои сношения с нашим военным агентом".

Все остальные карточки составлены в таком же духе и по такой же форме. Цель рассылки карточек — "предоставить военным агентам возможности иметь в своих делах справки о лицах, уже предлагавших свои услуги представителям русского военного ведомства".

Нечего, конечно, доказывать, что такого рода "регистрационные карточки" цели не достигали. Ведь агент мог явиться под другой фамилией, с другим паспортом и подданством, с другими сведениями и тем самым свести данные "регистрационный карточки" на нет. Русский Ген. штаб вскоре сам понял, что "карточкой" цели не достигнешь и уже в 1913 году прекратил их рассылку…

Наконец, в августе 1912 года была введена в действие секретная "инструкция военным агентам и лицам их заменяющим". В этой "инструкции" были суммированы все те распоряжения и директивы, которые были даны военным агентам, начиная с 1905 года.

Как главная обязанность, на агентов "инструкцией" возлагалось:

а) Всестороннее изучение устройства и военного могущества тех государств, которые поручены их наблюдению;

б) Сбор и обработка возможно полных, точных и современных сведений о военных силах и средствах иностранных государств, согласно особо установленных программ;

в) Своевременное донесение поименованных сведений Главному управлению Ген. штаба.

Политических вопросов военные агенты в своих донесениях обязывались касаться лишь в пределах необходимости, поскольку эти вопросы влияли на ту или иную степень военной готовности или способствовали выяснению группировки государств в случае вооруженного столкновения их между собою или с Россией.

К 1-му июня каждого года военные агенты обязывались представлять обзоры главнейших явлений за истекший год в военной жизни государств, порученных их наблюдению. Военным агентам в Германии и Австро-Венгрии, кроме того, поручалось представлять немедленно по выходе один экземпляр всех официальных уставов или проектов их, инструкций, военных законоположений, военных и железнодорожных смет и т. д. Военные агенты в Швеции, Германии, Франции, Англии, Турции, Румынии, Болгарии, Китае и Японии обязывались высылать немедленно по выходе в свет лишь главнейшие уставы, инструкции, военные законы и сметы, причем определять, что являлось главнейшим, — предоставлялось на усмотрение самих военных агентов. В остальных же странах военные агенты обязывались лишь присылать сообщения и рецензии на вышедшие новые уставы, инструкции и т. д., а сами уставы и инструкции имели право высылать лишь по специальному в каждом отдельном случае заказу Главного управления Ген. штаба.

На обязанности военных агентов также лежало быть всегда в курсе всех военно-технических изобретений и новейших усовершенствований в области военной техники. Однако, доносить о таковых изобретениях и усовершенствованиях военные агенты обязывались "со строгою разборчивостью и по возможности с точным разъяснением всех, даже мелочных, подробностей, составляющих сущность дела". Образцы изобретений можно было высылать без предварительного запроса Ген. штаба лишь в том случае, если это не было сопряжено ни с какими расходами.

На военных агентов возлагалась также обязанность следить за прессой той страны, в которой они находились, и периодически представлять обзоры прессы, а военные агенты в Австро-Венгрии, Англии, Германии и Франции должны были также представлять и вырезки из газет и журналов.

Военные агенты обязывались сообщать особо важные из собранных ими сведений соседним военным агентам, непосредственно в них заинтересованным.

Военные агенты обязаны были руководить деятельностью тех офицеров, которые во время заграничной командировки состояли в их ведении и следить за исполнением возложенных на них поручений.

Взаимоотношения военных агентов с чиновниками министерства иностранных дел определялись следующей редакцией соответствующих параграфов инструкции:

"Военные агенты являются полноправными членами наших дипломатических представительств. В своих служебных действиях, а равно и в отношении придворного этикета и общественных обязанностей, они обязаны руководствоваться общими указаниями дипломатических представителей, если только они не идут в разрез с особенностями их военного звания и специальными инструкциями".

Военные агенты обязаны были предварительно докладывать дипломатическим представителям все полученные ими сведения политического характера, а также сообщать общие данные о военной мощи государства и сообщать все те сведения военного характера, которые могли понадобится дипломатическому представителю.

В то же время военные агенты должны были просить у дипломатических представителей ознакомления их с общим направлением русской политики в данной стране.

Во всех официальных случаях военные агенты должны были занимать место за советниками в посольствах и за первыми секретарями — в миссиях.

Обращаться к иностранным военным властям за всякого рода справками военные агенты имели право лишь в том случае, если они были убеждены, что не получат отказа. Об отказах в исполнении их просьб военные агенты должны были немедленно доносить Главному управлению Ген. штаба.

"Инструкция" весьма подробно излагала также правила почтовой и телеграфной связи между военными агентами и Ген. штабом. Согласно этих правил, военные агенты в особо важных случаях должны были адресовать свои донесения непосредственно начальнику Ген. штаба, в менее важных — генерал-квартирмейстеру, менее важные, но секретные — в виде личных писем в собственные руки ген. — квартирмейстера. Все прочие донесения — в отдел ген. — квартирмейстера по соответствующему делопроизводству.

В виде исключения, военным агентам разрешалось сообщать особо важные и спешные сведения непосредственно начальникам штабов тех военных округов, к которым эти сведения относились.

Свои донесения военные агенты обязывались отправлять: спешные, но несекретные — через курьеров министерства иностранных дел (за исключением военного агента в Турции, который все свои донесения был обязан отправлять по русской почте с пароходами "РОПИТ'а"), спешные секретные — шифрованными телеграммами. В исключительных случаях разрешалось отправлять секретные спешные донесения также заказными письмами, но непременно в зашифрованном виде, или с особо доверенными и лично известными агентам лицам, случайно проезжавшим в Петербург, а также специальными курьерами, или иными способами по усмотрению военного агента. Всю свою корреспонденцию военные агенты должна были запечатывать своею гербовою сургучною печатью.

Адрес для телеграмм военным агентам был дан следующий: "Петербург, Огенквар (отдел генерал-квартирмейстера)".

Эта "инструкция" отменила наконец, существовавший до того порядок предварительного запрашивания разрешения на покупку тех или иных секретных документов. Пункт этот в "инструкции" изложен в следующей редакции:

"В случаях необходимости произвести крупный расход, превышающий размер ассигнованных на секретные расходы сумм, военные агенты обязаны входить в Главное управление Ген. штаба с представлением об ассигнований необходимых для сего денежных средств.

В исключительно важных случаях военные агенты могут производить таковые расходы без предварительных сношений с Главным управлением Ген. штаба из своих личных средств, входя затем с представлением о возмещении им произведенных расходов".

На этом, можно сказать, и заканчиваются все те мероприятия по улучшению дела агентурной разведки в мирное время, которые предпринимались Главным управлением Ген. штаба.


Глава четвертая. Агентурная работа официальных военных агентов

Работа военного агента в Японии. — Присылка газетных сведений под видом агентурных. — Трудности агентурной работы в Японии. — Работа военного агента в Китае. — Нелады военного агента с его помощниками. — Отсутствие агентуры у военного агента в Америке. — Любезность американского военного министерства. — План Владивостокской крепости в американском военном министерстве. — Агентурная сеть военного агента в Лондоне. — Официальное запрещение заниматься агентурной разведкой и неофициальное требование давать секретные данные о германской армии. — Содействие другим разведывательным органам. — "Весенние ласточки". — Провал полковника Базарова в 1914 г. — Арест секретаря военного агента. — Дезинформация военного агента немецкой контрразведки. — Затруднительное положение военного агента в Вене. — Разведка посредством бинокля. — Вербовка агентов для Ген. штаба. — Агенты Ген. Штаба. — Покупка планов австрийских крепостей. — Как русский Ген. штаб погубил своих агентов — австрийских полковников Редля и Яндржека. — Военный агент в Италии.


Ниже мы вкратце остановимся на агентурной деятельности некоторых военных агентов и на результатах этой деятельности.

В Японии военным агентом состоял полковник Ген. штаба Самойлов. Его сведения о развитии военного дела в Японии Ген. штаб находил мало удовлетворительными, отрывочными, не систематичными, случайными и почерпнутыми, главным образом, из газет. Но главная беда заключалась не в этом. Всякий раз, когда на заключение военного агента в Японии ставился какой-либо серьезный вопрос, Самойлов никогда не давал определенного ответа: да или нет, знает он или нет. Ответы обыкновенно получались такие, что начало заключения не согласовывалось с его концом, или, наоборот, выводы, помещенные в одном месте, сводились на нет последующими замечаниями и т. д.

5-е делопроизводство Ген. штаба вынуждено было неоднократно указывать военному агенту, что сведения, помещенные им в рапортах и обозначенные "секретными", были ранее известны в Ген. штабе из газет и притом из японских официозных органов печати.

Такое положение подрывало веру к сведениям, сообщавшимся военным агентом, к его выводам и заключениям.

Сам Самойлов в ноябре 1908 года докладывал русскому послу в Японии, что "в Японии разведка является делом особенно трудным и рискованным". К причинам таких неблагоприятных условий он причислял:

1. Патриотизм японского народа, воспитанного в строгих правилах преданности "престолу и отечеству" и в очень редких случаях идущего на измену. Но тут же следовало добавление, что "в последнее время заметен упадок нравственности в этом отношении и все чаще являются предложения услуг иностранцам; однако к подобным предложениям приходится относиться с большой осторожностью. Предлагающие свои услуги обыкновенно бывают принуждены к этому денежными затруднениями вследствие игры или кутежей, а так как в Японии игры запрещены, то много шансов за то, что данное лицо уже находится под наблюдением полиции и за каждым шагом его следят, следовательно, он легко может попасться, что обыкновенно и бывает довольно скоро".

2. Скрытность и недоверчивость японцев. Их "никоим образом нельзя обвинить в болтливости. Многое из того, что в европейских странах является предметом обыденных разговоров офицеров и чиновников и пр., - никогда не обсуждается вне присутственных мест, следовательно, уничтожается возможность кому бы то ни было услышать и воспользоваться этим для каких бы то ни было целей".

3. Широкое понимание слова "секрет". "В Японии секретными считаются многие вещи, которые в европейских странах появляются в печати и продаются для публики: большая часть карт, все учебники военных училищ, штаты и пр. секреты. Только в недавнее время опубликована дислокация японских войск, составлявшая доселе секрет. Все приказы, распоряжения и пр., кроме публикуемых в официальной газете "Кампо", — считаются секретными; никогда не объявляются сведения о формировании, передвижения частей и пр.".

4. Хорошо организованная служба жандармов и тайной полиции. "Укоренившаяся среди японцев привычка шпионить и подсматривать друг за другом выработала из них отличных агентов тайной полиции. В Японии не считается позорным ремесло шпиона и доносчика. Жандармы проходят, кроме того, особую школу и, как известно, в военное время употребляются для надобностей тайной разведки".

"С другой стороны, в Японии легче, чем где бы то ни было, следить за каждым иностранцем, ибо скрыться "белому" никак нельзя. На каждого иностранца прежде всего смотрят с предубеждением, что он шпион и сразу же его окружают надзором. Корреспонденция его прочитывается, за каждым шагом его следят, замечают всех, с кем он видится и пр. и пр. Только по прошествии некоторого времени, когда убедятся, чем он действительно занимается, можно рассчитывать, что его сравнительно оставят в покое, но и то за ним остается надзор при помощи прислуги и т. п. Без преувеличения можно сказать, что за всеми официальными лицами, живущими в Японии, по пятам следует агент полиции. Иногда он даже не скрывается и в случае вопроса о том, зачем он неустанно следует, обыкновенно дается ответ, что это делается для безопасности и т. п. Японцы не стесняются осматривать вещи в отсутствии владельца, прочитывать письма, подслушивать и т. пр.".

5. Малое знакомство иностранцев с японским языком. "Многие распоряжения, исправления, отмены и пр. редактируются, например таким образом: "к такой строке, или слову прибавить то-то". Следовательно, необходимо иметь в руках прежнее и новое распоряжение, иначе ничего понять нельзя. Шифры японцев очень хороши и часто меняются".

6. Трудность найти агентов для тайной разведки, по словам Самойлова, обусловливалась — "вышеуказанными причинами, с одной стороны, а с другой — тем, что большинство живущих в Японии иностранцев обставлены так хорошо теми фирмами и учреждениями, где они служат, что редко кто из них рискнет за небольшую сумму вступить на крайне опасный путь, так как большинству из них известны трудности этого дела и они достаточно напуганы известными 2–3 случаями поимки европейских шпионов. Следовательно, нужны какие-либо исключительные обстоятельства или особенно крупное вознаграждение, чтобы можно было бы рассчитывать купить услуги европейца. Что касается агентов-японцев, то только сравнительно недавно появились подобные предложения, выступают большей частью люди неопытные и их пока всегда ловила полиция".

7. "В Японии совершенно неприменимы некоторые общеизвестные приемы разведки, имеющие место в европейских странах: переодевание, подкуп женщин, угощение спиртными напитками и пр. Всякий, применяющий подобные способы, попадется прежде всего сам и ничего не узнает".

По словам Самойлова, по этим причинам до сих пор ни одно из европейских государств не имело в Японии хорошо организованной и приносившей удовлетворительные результаты разведки. Исключение составляли китайцы. Они имели в Японии много шпионов и могли бы быть осведомлены лучше других. К сожалению, этого нет, по крайней мере в отношении разведки с военными целями. Причина этому та, что китайцы до сих пор мало образованны в военном отношении, а потому получаемые ими сведения не имеют большой цены.

Словом, впечатление от доклада военного агента таково, что в Японии никакая разведка невозможна.

Однако, Самойлов делает другой вывод. Он говорит, что для организации в Японии правильной и плодотворной по результатам разведки необходимо: 1. Большие деньги. 2. Тщательный выбор агентов, причем никоим образом разведка не может быть поручена лицам, прибывающим впервые в Японию, ибо за ними-то и учреждается самый тщательный надзор; нельзя также поручать этого дела лицам, не имеющим какого либо другого занятия, это только выдает их. 3. Учреждение какого-либо бюро вне пределов Японии, куда могли бы безопасно являться предлагающие свои услуги лица, так как в Японии их приход куда бы то ни было будет замечен после первого же посещения. 4. Необходима оценка получаемых сведений экспертом на месте, иначе будут доставляться, под видом секретных сведений, переводы из газет, вымышленные известия и т. п. Возможно также получение сведений, сфабрикованных в японском главном штабе, где для этого существует особое бюро и что имело место уже не раз".

Как видим, выводы крайне туманны и тоже склоняются к тому, что вести разведку изнутри на Японию невозможно.

В начале мы указывали, что доклад этот Самойлов почему-то представил послу. В результате, министерство иностранных дел сообщило военному министру (3 января 1909 г., № 8) о "нежелательности при настоящих условиях участия наших консульских агентов в Японии в каких-либо военных разведках". Это единственный вывод, на который было способно царское министерство иностранных дел.

Однако, это не первое и не последнее, наводящее панику, донесение Самойлова. Этот офицер Ген. штаба, вместо того, чтобы обдумать, как приладить к местным условиям разведку, жаловался, что "общеизвестные приемы разведки в Японии неприменимы". Новых же, особенных приемов разведки он не знал и, следовательно, занимался лишь обработкой газетных сведений, действительно, в Японии ничего существенного для разведки не дававших.

Кроме военного агента в Японии и его агентурной сети, Генштаб получал сведения по военным вопросам от своего агента № 1, но, начиная со второй половины 1909 года, приток сведений из этого источника прекратился. Кроме того, этот агент (№ 1) доставлял Ген. штабу не те сведения, в которых последний нуждался, а те, которые ему "угодно было доставлять", т. е. не Ген. штаб руководил агентом, а агент — Ген. штабом. Ценность этих сведений, понятно, была не велика. Это были преимущественно переводы из газет, снабженные многословными рассуждениями и замечаниями от себя.

По словам авторов доклада, — "этот источник не мог давать что-либо существенное уже по одному тому, что был хорошо известен японцам, равно как и псевдоним "japonicus", под которым это лицо помещало свои корреспонденции в "Новом Времени".

Относительно военной деятельности японцев на материке военная агентура давала очень мало сведений. По отдельным вопросам были даны "очень хорошие сведения командированным в Японию поручиком Панчулидзевым", из чего авторы доклада делают вывод, что "этот принцип наглядно показывает, что если бы мы имели более деятельную и энергичную военную агентуру, более подвижную, то, несомненно, наши сведения о японской армии вскоре пополнились бы весьма ценными данными".

Русское посольство в Токио и подчиненные ему лица министерства иностранных дел не дали по военным вопросам никаких сведений, заслуживавших внимания.

Военный агент в Китае полк. Корнилов имел двух помощников, — одного в Мукдене, другого в Шанхае.

По словам 5-го делопроизводства Ген. штаба, сведения военной агентуры о развитии военных реформ в Китае и о различных организационных мероприятиях военного характера, предпринимавшихся китайским правительством, были вполне удовлетворительными, зачастую обширными, полными и обстоятельными. Наиболее ценные, полные и обстоятельные донесения получались от военного агента. Он давал сведения преимущественно об общих руководящих указаниях, дававшихся на места центральным правительством в Пекине. В огромном большинстве случаев эти общие сведения сопровождались переводами указов, приказов, повелений и пр.

Мукденский помощник военного агента подполковник Афанасьев вел разведку в пределах мукденской провинции на средства, уделявшиеся ему военным агентом. На 1910 год последние были ограничены ничтожной суммой в 1.300 рублей.

На эти средства он содержал:

— Служившего русским еще во время русско-японской войны, якобы, весьма способного и испытанного агента-китайца в Андуньсяне, получавшего по 40 кит. дол. в месяц.

— Агента в Дальнем, который помимо разведки в войсках занимался также сбором сведений военно-стратегического характера, получая за это по 40 кит. дол. в месяц.

— Агента-чиновника в штабе войск Маньчжурии, еще во время русско-японской войны работавшего с подполковником Афанасьевым и доставлявшим, кроме военных сведений, также сведения о путешествовавших по Маньчжурии и Монголии японцах. Оплачивался этот агент сдельно, но не выше 10 кит. дол. за каждое сведение или документ.

Кроме этих агентов, подполк. Афанасьев в экстренных случаях усиливал разведку путем посылки на места двух бывших русских агентов, которые вследствие недостаточного развития не могли быть использованы ни как агенты-резиденты, ни как постоянные агенты для поручений.

В целях разведки подполковник Афанасьев использовал также французского консула в Мукдене.

Афанасьев, как и все остальные разведывательные органы на местах, занимался изучением китайской и японской печати. Хотя в этом отношении ему не везло, ибо военный агент полковник Корнилов не отпускал ему средств на наем переводчиков.

Кроме того, Корнилов запретил Афанасьеву сообщать добытые сведения кому бы то ни было помимо него. Вообще Корнилов, по словам Энкеля, сильно мешал разведывательной работе Афанасьева. Так например, бывали случаи, что полк. Корнилов внезапно предъявлял Афанасьеву требование немедленно уволить агента за его, якобы, непригодностью, тогда как в действительности работа того же агента, более видная подполк. Афанасьеву, представлялась, по его мнению, и продуктивной и ценной.

Весьма слабо освещался средний Китай, порученный наблюдению помощника военного агента в Шанхае. Те сведения,

которые от него получались, были недостаточно систематизированы, нерегулярны, случайны, получены преимущественно из газет. Еще менее удовлетворительными были сведения о войсках Южного Китая.

Военный агент в Америке ничего существенного по агентурной разведке не давал. Главным источником его сведений была официальная пресса. Иногда он пользовался "любезностью" американского военного министерства и получал оттуда кое-какие сведения о других армиях. Так, например, во время русско-японской войны в этом министерстве ему показали план Владивостокской крепости, якобы составленный английским капитаном Эрсом, который попал в плен к японцам и отдал им копию этого плана. По другой версии, английский коммерческий атташе Швабе купил этот план за 1.200 руб. и перепродал японцам за 15.000 иен. Штаб же войск Дальнего Востока сообщил, что "все планы Владивостокской крепости на месте и ни один из них не пропал". Ген. — квартирмейстер Ген. штаба на это резонно ответил, что "в настоящее время достаточно взять документ на 15 минут для снятия точной фотографической копии".

По сравнению с остальными довольно хорошо работал военный агент в Лондоне ген. Вогак. Сеть его состояла из следующих агентов:

1. Главный агент, по кличке "Долговязый", получавший месячное жалованье в размере 15 англ. фунтов стерлингов.

2. Второстепенные агенты в министерствах иностранных дел, индийском и военном. Эти агенты оплачивались сдельно. Военный агент несколько раз возбуждал вопрос перед Ген. штабом об установлении им месячного жалованья, "за уведомления о текущих делах", но Ген. штаб на это не соглашался.

Во время русско-японской войны этот военный агент "установил возможность получить копии протоколов совещаний между Главными штабами Лондона и Токио по разработке общих военно-морских планов Англии и Японии в развитие пункта IV англо-японского договора, а также сущность соглашений между Англией и Японией по делам Афганистана, Китая, Персии и Турции". Все эти документы осведомитель предлагал за 35.000 франков. В отпуске этой суммы Ген. штабом было отказано, с указанием, что "связь терять не следует, а предложить осведомителю обождать".

Это показывает, что военный агент в Лондоне имел довольно хорошие связи, но благодаря странной системе отпуска средств, существовавшей в Ген. штабе, он этих связей эксплоатировать как следует не мог. Ген. Вогака в начале 1907 г. сменил ген. Ермолов, характеристику которого мы приводили выше, и все агентурные возможности "исчезли".

Военный агент в Париже фактически никакой систематической агентурной разведки не вел. По всей вероятности, русский Ген. штаб на этом и не настаивал, так как считал Францию союзницей России. Однако, если кто либо предлагал какие-нибудь случайные сведения о Франции — Ген. штаб от них не отказывался. Так, например, в конце 1906 года военный агент сообщил, что на французских курсах генерального штаба обучается несколько офицеров болгарской армии и что болгарский военный агент в Париже предложил ему частным образом ознакомиться со всеми академическими курсами, которые он легко может достать через указанных офицеров.

Генеральный штаб дал задание достать курсы "по тактике полевой деятельности войск, отдела сообщений, устройству тыла, статистике и военной географии".

Но таких случайных предложений документов было крайне мало. Сам же военный агент инициативы, в смысле углубления разведки, не проявлял. Как он смотрел на свое назначение, показывает следующая выдержка из его письма от 19-го апреля 1913 года на имя генерал-квартирмейстера Ген. штаба:

"Моя "консульская" деятельность снова началась, так как вместе с листьями на деревьях прилетели летние ласточки — бесчисленные наши генералы и офицеры, и отнимают массу времени".

Военный агент в Берлине находился в особых условиях. Работать ему вообще было крайне трудно. Контрразведка немцев было поставлена хорошо и за каждым шагом иностранных военных агентов следили весьма внимательно, а за сотрудниками собственных военных учреждений была установлена очень тщательная слежка. Официально военному агенту в германских штабах и учреждениях давали крайне мало сведений.

Согласно официальной инструкции военный агент в Берлине не должен был заниматься агентурной разведкой, но Генеральный штаб неофициально требовал от него представления именно секретных сведений. Больше того, Ген. штаб требовал от военного агента направления шпионов в пограничные пункты и устройства там конспиративных квартир для свиданий с офицерами разведки пограничных военных округов и Ген. штаба.

Несмотря на то, что Берлин представлял из себя действительно весьма важный и интересный центр военной мысли, работа военного агента, особенно в первое время обычно заключалась, главным образом, в приеме и устройстве разных "весенних ласточек" — бесконечного количества русских военных сановников, приезжавших в Берлин на лето "сбавлять жир" и т. д. Правда, не все военные агенты занимались только этим. Бывали и такие, которые, помимо этих своих "прямых" обязанностей, ухитрялись часть времени уделить и агентурной разведке. Но это всецело зависело от личных качеств военного агента, от его любви к делу разведки и от умения работать.

Например, военный агент в июне 1909 года доносил в Ген. штаб, что ему удалось "негласным путем" достать на несколько дней "Kriegsbasoldungs-Vorschrift" с приложениями "Gebuhren-Nachweisungen". Он пробовал их сфотографировать, но испортил массу фотографического материала, не получив "годных результатов". Книги были взяты из неприкосновенного запаса одной из частей берлинского гарнизона. Через два дня ожидалась проверка в этой части и книги к этому времени должны были быть на месте. Военный агент сел сам, посадил секретаря и свою жену и в течении двух суток они втроем эти книги переписали…

Последний русский военный агент в Берлине перед войной 1914–1918 гг., - полковник Базаров, — так увлекся агентурной разведкой, что провалился и 22 июня 1914 года вынужден был покинуть пределы Германии. Провал этот произошел следующим образом. Базаров завербовал чертежника германского главного инженерного управления Поля. Последний только что женился, сильно нуждался в деньгах и продал Базарову план крепости Пихлау за… 20 марок, а план крепости Летцен за 400 марок. Базаров вел с ним переговоры о покупке еще кое-каких секретных документов. После одной такой встречи с Базаровым Поль на обратном пути встретил своего сослуживца и разговорившись с ним, раскрыл свою связь с Базаровым. Тот предложил работать совместно, а потом выдал Поля. Суд присудил его к 10 годам каторги. Узнав об этом, Базаров спешно выехал в Петербург, а вечером после его отъезда в берлинских газетах появился чистосердечный рассказ Поля с подробным описанием всех обстоятельств его преступления и с указанием на Базарова.

Заместитель Базарова по агентуре остался его секретарь некий Гломбиевский. Немцы арестовали его 20 июля 1914 года на улице в тот момент, когда он садился в экипаж с секретарем ген. консула Субботиным. В кармане у Гломбиевского находились три последних шифрованных телеграммы из русского Генерального штаба, которые он, однако, успел передать Субботину. Продержав Гломбиевского под арестом полтора часа, немцы его освободили[43].

Такой же участи, как Базаров, подвергся и его предшественник — полковник Михельсон.

Иногда германская контрразведка использовала русского военного агента в целях дезинформации. Так, например, в 1908 году она передала русскому военному агенту фальшивую "записку о распределении германских вооруженных сил в случае войны", о которой мы более подробно говорим в томе II нашей книги.

В конце 1910 года генерал-квартирмейстер представил начальнику Генерального штаба доклад, в котором жаловался на германскую и австрийскую контрразведки, не дававшие возможности русским военным агентам в этих странах заниматься агентурной разведкой.

Он писал, что "элемент болезненной раздражительности и крайней подозрительности, внесенный событиями 1908 года в взаимоотношения России, с одной стороны, и Австрии и Германии — с другой, с особенной силой развился, как то и следовало ожидать, на столь благодарной почве, каковую представляет собою разведывательная деятельность названных государств. Органическое недоверие к России заграницей в этой области за последнее время вспыхнуло с такой силой, что наши соседи склонны в каждом появляющемся в их пределах русском подданном видеть прежде всего военного шпиона, из категории которых, конечно, не исключены и наши официальные военные агенты".

"Положение последних при таких обстоятельствах ныне представляется тем более трудным, что, не ограничиваясь вполне законными и лояльными мерами предосторожности, германские государства, — избравшие, по-видимому, борьбу с военным шпионством щитом, из-за которого они с успехом и без риска могут наносить укол за уколом русскому самолюбию, — в последнее время стали в широких размерах пользоваться для сего провокацией".

"При таких условиях представляется совершенно необходимым освободить наших военных агентов в Австро-Венгрии и Германии, хотя бы на время, от выполнения каких бы то ни было негласных поручений по разведке и предложить им впредь уклоняться от сношений с лицами, обращающимися к ним с предложениями указанного характера".

В заключение генерал-квартирмейстер предлагал ввести как правило, что разведка против Австрии и Германии и покупка секретных документов этих стран должны возлагаться в виде основной обязанности на военных агентов в Бельгии и Швейцарии, "в соответствии с чем должен производиться выбор лиц на означенные должности".

Начальник Генерального штаба, однако, нашел, что проектируемые мероприятия не оградят военных агентов от попыток их скомпрометировать и дело осталось в прежнем положении.

Военный агент в Вене находился в аналогичном положении с берлинским. Еще в сентябре 1906 года полковник Марченко писал генерал-квартирмейстеру, что "вследствие письма вашего от 12 сентября, докладываю, что приложу все усилия и умение, дабы исполнить желание начальника Генерального штаба по сбору сведений о крепостных маневрах.

"Считаю, однако, нравственным долгом доложить, что я лишен почти совершенно орудий действий".

"Честолюбие и корыстолюбие являются теми человеческими слабостями, на которых агент может строить систему своей разведки. Орден и рубль являются главными факторами реальной добычи материалов. Один дает, считая не позорным и удобным приобрести орден и сохранить свой внешний престиж (это обыкновенно наиболее ценный источник), другой просто берет. Как купец. Причем в этом в последнем случае он или хронический, постоянный, или мимо прошедший, случайный сбытчик.

"Я осенью прошлого года докладывал о желании одного, крайне ценного лица, у источника дел стоящего, за определенную месячную сумму открыть тайны оперативных секретов Австро-Венгрии. Это предложение было отклонено. Лицо это, по моим сведениям, теперь работает за счет Италии".

Далее он пишет, что денег ему отпускают на агентурную разведку крайне мало, что он не имеет возможности содержать даже одного постоянного агента. Поэтому он решил работать при помощи русских орденов. Но и здесь Марченко постигла неудача — в выдаче этих орденов ему было отказано. Марченко особенно волновался по поводу отказа наградить русским орденом адъютанта военного министра Австро-Венгрии майора Клингспора и поручика артиллерийского полка 27 дивизии Квойко, оказавших ему ценные услуги.

В октябре 1911 года военный агент полковник Занкевич, сменивший Марченко, телеграфировал генерал-квартирмейстеру, что для получения определенных и вполне точных сведений о военных приготовлениях Австро-Венгрии необходимо "прибегнуть к содействию негласной разведки, к организации которой и приступаю. Считаю нужным доложить, что подвергаюсь опасности быть скомпрометированным".

Ген. — квартирмейстер ген. Данилов счел возможным поддержать это паническое настроение Занкевича, ответив ему, что начальник Генерального штаба, признавая необходимым возможное усиление наблюдения за происходящим в Австро-Венгрии, "рекомендует, однако, вам полную осторожность".

Понятно, что получив такой "добрый совет" начальства, военный агент пошел по пути "наименьшего сопротивления". Но и здесь было больше неудач, чем удач. Так, в том же 1911 году Занкевич писал генерал-квартирмейстеру, что на больших австрийских маневрах участвовало довольно много "батарей с разобранными орудиями", приспособленными "для перевозки в гористой местности и по дурным дорогам". Однако, "подробно ознакомиться с устройством приспособлений для перевозки орудий в разобранном виде не удалось: состоящие при военных агентах австрийские офицеры принимали все меры, чтобы не допускать нас близко к этим батареям".

"Тем не менее удалось рассмотреть в бинокль такую батарею на походе и получить довольно ясное представление о способах перевозки орудий в разобранном виде".

Этот же военный агент в Австро-Венгрии в 1912–1913 гг. (полковник Занкевич) играл активную роль в деле вербовки агентов и в частичном поддержании связи с завербованными агентами, которыми руководило особое делопроизводство генерал-квартирмейстера Генерального штаба, старавшееся, как мы выше указывали, вести непосредственно разведку в соседних странах.

Из письма делопроизводителя Особого делопроизводства полковника Энкеля от 6/19/IХ 1912 года на имя Занкевича мы узнаем, что лейтенант австрийской службы чех Э. Навратиля имел на национальной почве "дело чести" и вынужден был покинуть военную службу. После этого он поехал в Белград и предложил сербам свои услуги в качестве осведомителя. Он рассчитывал быть полезным сербам, ибо знал австрийские мобилизационные распоряжения на случай войны против Италии и Сербии. Сербское военное министерство его предложения отклонило, направив его к русскому военному агенту полковнику Артамонову. Навратиля не имел совершенно денег. Сербы выдали ему на дорогу один франк… и посоветовали обедать в бесплатной столовой общества Красного Креста. Он пошел и на это унижение. При разговоре с Артамоновым Навратиля наивно по этому поводу заявил, что "в Австрии всегда дают на обратный проезд тем, которые являются с предложением подобных услуг, но почему-либо бывают не приняты". Артамонов выдал ему 50 франков и отправил в Вену.

Делопроизводителя Особого делопроизводства Ген. штаба Энкеля заинтересовал этот австрийский лейтенант. Узнав от Артамонова о нем все вышесказанное, Энкель дал указания Занкевичу. Он писал, что давно озабочен приисканием заграницей таких осведомителей, которые могли бы в военное время, с отъездом военных агентов, служить "нашими глазами и ушами на местах", а в мирное время следить за жизнью войск и проведением в жизнь на местах различных военных мероприятий и этим пополнять "нашу и вашу ориентировку", особенно в настоящее время".

Далее Энкель предлагал Занкевичу "осторожно прощупать" Навратиля, навести о нем кое-какие справки, выяснить его компетенцию и пожелания. Энкель полагал, что такой "бедняк охотно согласится поселиться там, где ему укажут, и работать в качестве осведомителя за 150–200 крон в месяц". Энкель был согласен даже никаких документов от него не требовать, лишь бы "от его глаза и ума в известном районе не ускользало бы ничего, что для нас имеет значение в предмобилизационный период и в военное время, и, конечно, и в мирное время".

В заключение Энкель просил Занкевича сообщить, в каком из узловых стратегических пунктов на албанском или сербском фронтах лучше всего поместить Навратиля. Последнему должны были быть поставлены следующие условия: 1) Принимается он пока на испытание без определенного срока, а вопрос о постоянной службе решается, в зависимости от результатов работы, через несколько месяцев. 2) Писать он должен возможно чаще (конечно, по обыкновенной почте), не подписываясь и соблюдая крайнюю осторожность при посылке своей корреспонденции. 3) Особо секретные сведения должны писаться между строк лимонной кислотой.

Несмотря, однако, на эти инструкции, Энкель пожелал сам встретиться с Навратилем и вызвал его в Петербург. Свидание состоялось в начале октября. Навратиль произвел на Энкеля очень выгодное впечатление и Энкель запретил ему при каких бы то ни было условиях впредь обращаться к Занкевичу, а поддерживать все сношения исключительно с Энкелем по обыкновенной почте — письмами, написанными лимонной кислотой.

Но уже 29 октября 1912 года Энкель писал Занкевичу, что "гость от Артамонова давно уже сидит у вас после свидания со мной здесь, но пользы пока не принес никакой, денег же клянчит усердно…"

На этом, как можно судить по переписке, и кончилось дело с Навратилем…

Аналогичная картина получилась и с другим, почти таким же образом завербованным, агентом под литерой "Я". Этого "Я", однако, эксплоатировали по двум линиям — Энкель и Занкевич. "Я", конечно, таким двойным подчинением был поставлен в крайне глупое положение. Энкель, например, приказывал ему сидеть на месте и собирать по заданиям сведения. Занкевич же приказывал ему отправиться в "осведомительную поездку". Агент терялся, не знал "какому богу" в конце концов служить. В результате раздумья он решил сообщить Энкелю по почте посредством лимонной кислоты, что Занкевич приказывает ему совершать поездки и спрашивал, как ему быть. Энкель увидел, что создалось пиковое положение и решил выйти из него следующим образом. Он в весьма вежливой форме написал Занкевичу, что "препятствий против поездок "Я" не имеет и что "он чрезвычайно рад, что выбор Занкевича пал на "Я", ибо до сих пор причин жаловаться на него у Энкеля нет, что у "Я" масса доброго желания, что он добросовестен, скромен, хотя и несколько легкомыслен, упоминая например, в своих письмах к Энкелю военного агента и т. д.

Давая разрешения "Я" совершать для Занкевича "осведомительные поездки", Энкель в то же время просил передать "Я", что он "с нетерпением ждет от него обещанных данных о жел. дорогах и особенно продолжения плана крепости Перемышль", для чего "отдано распоряжение Берлину купить и выслать ему фотографический аппарат и высланы авансом 6.000 рублей.

Спустя некоторое время Энкель уже начинает волноваться. Хваленый "Я" прислал лишь часть плана крепости Перемышль и уже требует новых авансов. Энкель пессимистически замечает: "… подбодрите его так, как по-видимому, он склонен к лени и… попрошайничеству…"

В начале 1913 года Энкель уже приходит в ярость. Дело опять касается "Я", который "ведет себя как мальчишка", — пишет Энкель Занкевичу. Во-первых, он "будирует за не высылку дополнительного вознаграждения за план Перемышля и со своей стороны задерживает высылку планов М-а (Миколаева. — К. 3.) и жел. дорож. документов. Между тем я твердо решил не сдавать в этом вопросе, ибо считаю, что мы вознаградили его по-царски (в общем 6.000 руб. за Перемышль), а во-вторых, убежден, что он в конце концов все-таки запросит пардона, так как сбыта своему товару не найдет, а в деньгах будет нуждаться. Позволю себе лишь просить вас при случае, если вы с ним увидитесь, заявить ему категорически, что наше решение непоколебимо и что вымогательство — дело не офицерское".

С целью заставить Энкеля пойти на уступки, "Я" сообщил ему, что он через посредство одного офицера австрийского Генерального штаба может доставить план стратегического развертывания австрийской армии на случай войны с Россией, на следующих условиях: за весь план 50.000 крон, из них 25.000 крон по высылке Энкелю документа. Энкель восклицает: "Неужели "Я" настолько наивен, что серьезно считает такие условия приемлемыми? Если увидитесь с ним, то не откажите его обругать и разъяснить ему всю глупость его предложения. Мы, конечно, не отказываемся приобрести предлагаемые документы и даже ничего не имеем против общей суммы, если он окажется годным и полным. Но, конечно, деньги за него мы заплатим лишь тогда, когда произведем соответствующую экспертизу, а для этого документ необходимо вывезти из Австрии на нейтральную почву.

В виде аванса — обеспечения интересов продавца — мы согласны непосредственно перед экспертизой дать ему до 1.000 рублей, — но и только. Далее, мы ставим следующие условия в обеспечение наших интересов: документ передается нам по частям, в зависимости от того, как он составлен, т. е. по дням или по корпусам. По каждой части производиться отдельная экспертиза и отдельный расчет, исходя из общей суммы в 50.000 крон за все. Если он не будет считаться с этими положениями, то мы не задумаемся выпустить его в трубу, так как свет, слава богу, еще не сошелся на нем клином"…

"Я" не уступал и настаивал на выполнении своих первоначальных условий. Казалось бы, что Энкель проведет свои угрозы относительно "выпуска в трубу" — в исполнение. Вместо этого он в феврале 1913 г. писал Занкевичу, что полагал бы желательным продолжать переговоры с "Я" с тем, чтобы "получить от него некоторую часть документов, по которой действительно можно было бы судить о достоинстве последних. Эта операция, однако, должна быть совершенно самостоятельной, безотносительно к вопросу о приобретении нами всего документа, т. е., другими словами, цена, которую вы уплатите за полученное, должна соответствовать реальной стоимости документов, как таковых, а не как части всего документа в совокупности".

Далее Энкель просит Занкевича указать "Я", что ему уже выдана сравнительно крупная сумма за совершенно негодные документы, а потому дальнейшим сношениям с агентом уместно было бы придать характер "требования реабилитировать себя и оправдать оказанное ему доверие, не неся с нашей стороны сколько-нибудь крупных дополнительных расходов".

По поводу же недоставки "Я" обещанных железнодорожных документов и плана Миколаева, Энкель просил Занкевича передать ему, что "неприсылка этих документов может угрожать ему совершенным прекращением каких бы то ни было дел с ним, т. к. эти поставки были условлены заранее и даже приняты во внимание при определении вознаграждения за Перемышль. Последний им действительно доставлен нам полностью, но внушает некоторое сомнения".

Как видно из письма Энкеля от 2 марта 1913 года к Занкевичу, "Я" действительно доставил часть плана "развертывания австрийской армии", предварительный осмотр которого дал такие результаты: "печати на документах, внушают серьезные сомнения, ибо носят… явные следы пера. Линии при накладывании каучуковой печати, могут сливаться, но раздваиваться — едва ли"…

Как мы видели, эта почти двухлетняя игра "в агенты военного времени" дала Энкелю за сравнительно крупную сумму денег — "совершенно негодные документы". Понятно, кроме того, что для военного времени ни один из указанных агентов не сохранился…

Необходимо, однако, отметить, что помимо указанных агентов Генеральный штаб имел в Австро-Венгрии незадолго до войны 1914–1918 гг. четырех весьма солидных агентов. Двое из них спокойно до сих пор проживают в Австрии и во время войны занимали там крупные военные посты. Мы их раскрывать не станем, тем более что они с началом войны от русской разведки отошли.

Полковники же австрийского генерального штаба — Редль и Яндржек были раскрыты австрийской контрразведкой задолго до начала войны.

Полковника Редля на почве его извращенных наклонностей завербовал русский военный агент Марченко и связал его с русским Генеральным штабом. Редль давал сведения 3–4 раза в год, но зато вполне исчерпывающие и по всем интересующим русский Ген. штаб вопросам. Деньги ему нередко пересылались из одной нейтральной страны в Вену на почтовый ящик. Эти деньги, о которых получила сведения австрийская контрразведка, и погубили Редля, занимавшего в то время уже должность начальника штаба корпуса в Праге. В 1913 году его служба в русской разведке была раскрыта и ему было предложено застрелиться, что он и сделал[44]. Работал он в русской разведке около 7 лет.

Полковника Яндржека, работавшего в мобилизационном отделе Австрийского Генерального штаба, завербовал военный агент Занкевич. Встречи они устраивали в нейтральных странах. Яндржек проработал около трех лет и оказал русской разведке очень ценные и крупные услуги. Поручавшиеся Яндржеком крупные суммы денег вскружили ему голову. Он начал швыряться деньгами, благодаря чему попал на подозрение у контрразведки. Занкевич, желая спасти положение, вызвал Яндржека в нейтральную страну и пригрозил, что если тот не бросит швыряться деньгами, то он ему денег в руки не даст, а будет вносить на имя известной фирмы в заграничный банк. Однако, было уже поздно. В это время в Будапеште провалился агент русского Генерального штаба Бравура, что заставило австрийскую контрразведку насторожиться и произвести обыски у заподозренных лиц. Во время обыска у Яндржека под половицей нашли книжку, в которой им были отмечены все суммы, полученные им за разведывательную службу. Его присудили к пожизненному тюремному заключению…

О деятельности военного агента в Италии можно судить по имеющемуся в нашем распоряжении отчету за 1910 год. Из этого отчета видно, что военный агент агентурной разведкой не занимался. Так, в отчете не указано ни одного документа, ни одного сведения, которое можно было бы отнести к категории секретных.

Вообще в Италии военные агенты довольно часто менялись и, следовательно, не могли войти в курс дела даже разведки "посредством бинокля". Причины смены их были довольно разнообразны, а иногда и анекдотичны, как, например смена князя Волконского.

В 1913 году полковник князь Волконский был сменен за следующее "преступление". Во время празднования трехсотлетия дома Романовых Волконский находился в отпуску в Москве. Здесь "старинные" дворяне решили преподнести Николаю Романову верноподданнический адрес, который начинался словами "самодержавному". Волконский выступил на собрании этих "верноподданных" дворян и заявил, что Николай Романов — не самодержавный, ибо манифестом 17-го октября он законодательные свои права уступил государственной думе и что Россия — конституционная монархия. Ему "доказывали", что это не так, но он все же остался при своем мнении и отказался подписать адрес. На другой день появилась соответствующая статья в "Земщине" автору статьи фамилия "преступника" была неизвестна, он лишь установил, что этот "красный" был полковником Генерального штаба. Генеральный штаб начал поиски "преступника" и напал на его след, когда Волконский был уже в Риме. Ему предложили дать объяснения. Он подтвердил все наложенное в "Земщине" и добавил, что остается при своем мнении, т. е. что Николай Романов не самодержец. Тогда ему предложили подать в отставку. Волконский отказался. В дело вмешался Николай Романов и приказал прогнать Волконского с военной службы без "мундира и пенсии".

И лишь накануне войны 1914–1918 гг. в Рим прибыл новый военный агент — полковник генерального штаба Энкель.

На этом можно закончить обзор агентурной деятельности официальных военных агентов до начала войны 1914–1918 гг. Эти агенты, были, конечно, и в других, более мелких государствах, но их разведывательная деятельность там была до того незначительной, что останавливаться на ней не стоит.


Глава пятая. Агентурная разведка штабов Дальневосточных военных округов

Обследование агентурной разведки представителем Ген. штаба. — Работа Иркутского военного округа. — Агентурная работа Заамурского округа пограничной стражи. — Министерство финансов против агентурной разведки пограничной стражи. — Освещение хунхузов. — Офицерские разъезды. — Полевые поездки офицеров на территорию Китая. — Платные и бесплатные агенты. — Расходование денег не по прямому назначению. — Непосредственная агентура начальника штаба округа и исчезновение 13.000 рублей. — Агентурная разведка штаба Омского военного округа. — Пассивность русских консулов.


В начале 1910 года Генеральный штаб командировал на Дальний Восток делопроизводителя 5-го делопроизводства полковника Энкеля для обследования на месте постановки дела агентурной разведки. После возвращения из поездки Энкель представил подробный доклад, из которого мы приводим наиболее интересные данные.

Докладывая о разведывательной работе штаба Иркутского военного округа, Энкель писал, что инициатива и решение вопросов разведывательного характера всецело принадлежат окружному генерал-квартирмейстеру. Собственной агентурной сети за границей штаб не имел вовсе, если не считать двух казаков-торговцев, проживавших у южной оконечности озера Косогол (т. е. в районе, где не имелось никаких объектов разведки) и причисленного к Ген. штабу подъесаула Тонких, командовавшего для ценза сотней в Урге. Энкель считал характерным показателем отношения окружного генерал-квартирмейстера к вопросу организации разведки в том, что последний интересовался исключительно Монголией, в ущерб Маньчжурии, и в то же время не дал подъесаулу Тонких никаких инструкций, не отпустил ему ни одной копейки денег на разведку и совершенно не руководил его деятельностью.

Окружной генерал-квартирмейстер утверждал, что он принимал меры к подысканию агентов среди влиятельных монгольских князей и чиновников и таковые, якобы, были даже намечены, но заключение с ними условий до момента приезда Энкеля тормозилось недостатком денег, ибо эти лица требовали громадные суммы за свои услуги. Дабы выйти из этого положения, окружной генерал-квартирмейстер решил разведки не вести, а накапливать денег и заключить договор с намеченными монгольскими князьями, когда наберется соответствующая сумма.

Таким образом, источниками сведений о соседях для штаба округа являлись:

1. Русские правительственные агенты за границей, как-то: посланник в Китае, военные агенты в Японии и Китае, консула в Урге, Цицикаре, Гирине и Улясутае, Заамурский округ пограничной стражи и пограничный комиссар в Кяхте. Со штабом Приамурского округа связи не существовало.

2. Заграничная печать. Изучение последней, за исключением японской, для чтения которой имелся переводчик, было поставлено, по словам Энкеля, "весьма неудовлетворительно", ибо переводчиков китайского и монгольского языков при штабе не имелось, а чтение повременных изданий на европейских языках, вследствие заваленности отчетного отделения вопросами прямого его ведение, поневоле носило случайный, прерывчатый характер.

Изучением заграничных театров возможных военных действий штаб округа не задавался вовсе. Командировок офицеров на рекогносцировки пограничного района не производилось, так как, по мнению окружного генерал-квартирмейстера, штаб округа, якобы, не имел на то права; "в действительности же, — писал Энкель, — просто потому, что необходимость изучения маньчжурского театра была совершенно упущена штабом из виду". В подтверждение такого мнения может быть приведен случай совершенно бесполезного в военном отношении командирования в северо-западную Монголию в 1907 г. Ген. штаба капитана Михеева, в составе научной экспедиции, с огромными расходами из средств, отпущенных на разведку. Командировка эта, с одной стороны, указывает на совершенно превратное понимание цели заграничных командировок, а с другой — противоречит вышеупомянутой мотивировке окружного генерал-квартирмейстера.

Штаб округа, получая в год на агентурную разведку лишь З.000 руб. — ухитрился к 1-му января 1910 года сэкономить 6.150 руб.

Агентурную работу Заамурского округа пограничной стражи Энкель признал весьма и весьма слабой. Причины этого явления он видел, во-первых, в резко выраженном несочувствии широкой разведывательной деятельности округа со стороны министерства финансов (пограничная стража находилась в подчинении этого министерства), во-вторых, — в крайней недостаточности средств, отпускавшихся округу на разведку, и в третьих, — в трудности выполнения некоторых разведывательных задач при тогдашнем положении дел в Маньчжурии и при отношении китайских властей к русским.

В ответ на ходатайство штаба округа об отпуске ему соответствующих его задачам средств на агентурную разведку, министерство финансов в просьбе отказало, указав на желательность ограничить разведку округа пределами надобности по охране железной дороги от налетов хунхузов; трату же отпускавшихся округу средств на военную разведку в широком смысле этого понятия министерство финансов считало излишней. Хотя начальник округа это последнее указание оставил без внимания, тем не менее выяснившийся взгляд министерства финансов неблагоприятно повлиял на агентурную работу штаба, так как, получив отрицательный ответ министерства финансов, штаб округа приступил к увольнению агентов по военной разведке, имевшихся у него со времени русско-японской войны.

От Управления Китайско-Восточной железной дороги штаб Заамурского округа пограничной стражи получал на ведение агентурной разведки ежегодно по 7.000 рублей. Из этой суммы большая часть уходила на освещение хунхузов и на наем переводчиков.

Ко времени приезда Энкеля штаб округа собирал сведения следующим образом.

К разведке были привлечены офицеры округа, снабженные соответствующими инструкциями и материалами для изучения страны. Кроме того, все начальники разъездов, даже из солдат, непрерывно объезжавшие в целях охраны прилегавшую к дороге 25-ти верстную полосу, обязаны были представлять как своему непосредственному начальству, так и в отчетное отделения штаба округа, отчеты о виденном и слышанном.

В Мукдене и Куанченцзы были учреждены небольшие разведывательные бюро, во главе которых были поставлены лица из числа чинов округа, зарекомендовавших себя способными к разведке, любящими это дело и знающими китайский и японский языки. Этим лицам отпускались небольшие денежные суммы на ведение разведки.

В случае необходимости конвоировать кого-либо из сотрудников русского консульства, служащих Китайско-Восточной железной дороги или русско-китайского банка вглубь страны, во главе конвоя ставился соответствующий офицер, которому придавалось несколько специально подготовленных солдат-разведчиков.

Для разведки в районах, прилегающих к р.р. Сунгари и Нонни, во время навигации привлекались крейсера округа.

Изучались наиболее серьезные и осведомленные газеты, издававшиеся на Дальнем Востоке на корейском, японском, английском, немецком и французском языках.

Для подготовки разведчиков (войсковой разведки) из рядовых солдат был введен соответствующий отдел в курс существовавших в округе школ китайского, японского и монгольского языков.

Для обеспечения возможно полной осведомленности обо всем, совершаемся вне пределов непосредственного наблюдения чинов округа, штаб установил обмен сведений с русскими военными агентами в Китае и Японии, с консулами в Гирине, Цицикаре и Инкоу, со штабами Приамурского и Иркутского военных округов и с коммерческим отделом Китайско-Восточной железной дороги.

В частности, для сбора военно-статистических и военно-географических сведений о Маньчжурии принимались следующие меры.

Всем офицерам округа были разосланы инструкции и анкетные листы по сбору статистических данных о всех населенных пунктах, лежавших в полосе отчуждения железной дороги.

Была установлена связь с гражданскими учреждениями в Маньчжурии, в которых сосредотачивались статистические материалы.

Несмотря на неизменные протесты китайцев, каждую весну организовалась массовая посылка офицерских разъездов (до 30) на 150–200 верст вглубь страны для рекогносцировки различных путей и сбора статистических сведений.

Почти ежегодно организовались полевые поездки офицеров округа в районе железной дороги.

Штаб Приамурского военного округа, по словам Энкеля, агентурной сетью заграницей вовсе не располагал. Разведка в пограничной с Китаем полосе была им возложена на станичных атаманов, но никаких результатов не давала. Энкель объяснял безрезультатность агентурной работы этих атаманов тем, что дело это для них являлось совершенно новым, что штаб округа никаких инструкций им не дал. Кроме того, ведение разведки было вменено им в служебную обязанность, а потому "являлось по идее бесплатным", хотя и было предположено возмещать произведенные атаманами расходы и выдавать денежные премии за выдающиеся по ценности сведения.

Для сбора сведений по Корее в распоряжении штаба округа имелись два агента из корейских эмигрантов, — по словам Энкеля, "настолько скомпрометированных, что для активной разведки за границей они являлись совершенно непригодными”. Один из них, — бывший переводчик русского консульства в Сеуле, — официально числился переводчиком штаба округа. Другой, — бывший офицер корейский войск, — находился постоянно во Владивостоке и работал по агентуре сдельно. Оба эти агента находились, якобы, в близких отношениях с руководителями партизанского движения в Корее, пользовались там популярностью и большим влиянием, как у себя на родине, так и среди корейского населения южно-уссурийского края. Исходя их этого, штаб округа предполагал, что они являются весьма полезными, как посредники между русскими и партизанами, как сборщики сведений не только опросным путем, но и через своих корреспондентов заграницей, а также как вербовщики.

Помимо этих платных агентов, штаб округа имел агентов бесплатных в лице известного в то время корейского патриота Ли-помьяна — организатора партизанского движения на севере Кореи, снабжавшего это движение деньгами и оружием, а также в лице одного из наиболее выдающихся предводителей партизан в том же районе.

Статистической разведкой заграничных театров военных действий штаб округа не занимался. Командировки офицеров, преимущественно восточников, в Корею и Маньчжурию никакой связи с указанной задачей не имели и с точки зрения разведки являлись совершенно бесцельной и непроизводительной тратой средств.

Изучение дальневосточной печати было поставлено крайне слабо, вследствие отсутствия переводчиков и загруженности разведывательного отделения штаба округа посторонней работой.

Штаб округа обменивался материалами со штабом Заамурского округа, с консулами в Цицикаре и Гирине и с военными агентами в Китае и в Японии.

В смысле снабжения средствами этот штаб округа находился в блестящем положении. За время с 27 марта 1896 г. по 31 декабря 1909 года он получил на ведение разведки 51.000 руб. Однако, из этой суммы было израсходовано всего лишь 25.610 руб. по прямому назначению; 15.639 руб. были израсходованы на надобности, ничего общего с разведкой не имевшие, и 9.735 руб. оставались в кассе.

Отношение к деньгам, отпущенным на разведку, характеризуется следующим фактом. Начальник штаба округа ген. Дебеш изъял из кассы в свое полное и безотчетное распоряжение около 13.000 рублей. Как хранились эти деньги, на какие надобности и сколько из них расходовалось, — ни генерал-квартирмейстер, ни старший адъютант не знали. В ноябре 1909 года ген. Дебеш с должности был снят и донес Главному управлению Генерального штаба, что "из сумм, отпущенных штабу округа на ведение разведки, к 1-му января 1910 г. остается не более 500 руб.", фактически же, не считая сумм, взятых ген. Дебеш, остаток составлял 9.720 руб. Сдавая окружному генерал-квартирмейстеру этот остаток, ген. Дебеш передал ему и свою приходо-расходную тетрадь по суммам на разведку, в которой обращали на себя внимание нижеследующие обстоятельства:

Из наименований статей расходов явствовало, что в целях разведки ген. Дебеш разновременно пользовался услугами восьми агентов, из коих большинство состояло на весьма крупном ежемесячном содержании, получая по 160–170 рублей. Те же статьи расходов давали основание предполагать, что временами некоторые из этих агентов вели довольно интенсивную и, якобы, плодотворную работу по агентурной разведке. Так, например, один ин них (№ 4) на протяжении меньше месяца трижды получил по 160–165 руб. Между тем, о существовании этих агентов ни генерал-квартирмейстер, ни разведывательное отделение совершенно ничего не знали и ни одного сведения этих агентов к ним не поступило. Выводы напрашиваются сами собою: ген. Дебеш прикарманивал деньги, отпущенные на ведение агентурной разведки…

Штаб Омского военного округа, — по словам Энкеля — благодаря исключительному интересу и энергии, проявленным во всех вопросах разведки начальником штаба округа, лично руководившим этим делом, был "превосходно осведомлен о всем происходящем в пределах порученного его наблюдению района", даже несмотря на отсутствие негласной заграничной агентуры. Эта осведомленность объяснялась тем, что штаб округа привлек к сбору сведений пограничных чинов всех ведомств, русских правительственных агентов в западной Монголии и Синьцзяне, наиболее видных представителей купечества, имевших в указанных областях крупные торговые интересы, а также всех лиц, направлявшихся за границу. По заявлению начальника штаба округа ген. Тихменева, лишь русские консула реагировали на его обращения к ним за сведениями настолько слабо, что, по его мнению, некоторое "нажатие на них свыше было бы крайне желательным"…


Глава шестая. Агентура Ген. Штаба на Дальнем Востоке

Консул в Цицикаре и его агентурная сеть. — Кяхтинский пограничный комиссар. — Недоверие к нему министерства иностранных дел. — Агентура Ладыгина и Попова. — Консул в Гирине и его агентурная сеть. — Агентура Бирюкова в Корее. — Выводы представителя Ген. штаба.


Кроме перечисленных органов разведки на Дальнем Востоке, Генеральный штаб имел там еще и свою собственную разведку, непосредственно ему подчиненную. К этой сети относились следующие лица:

I. Консул в Цицикаре, кандидат Ген. штаба подполковник Ген. штаба Манакин.

Консул этот на сбор и обработку сведений и на канцелярские расходы получал:

На эту сумму он содержал девять агентов, тратя в месяц около 500 руб. На прочие расходы, как например, на командировки агентов, оплату случайных сведений, покупку мелких документов, карт, и пр., оставалось только 75 руб.

Кроме того, консул в Цицикаре использовал в агентурных целях станичных атаманов по р.р. Аргуни и Амуру, "охотно сообщавших свои сведения" а также и всех русских граждан, проезжавших через г. Цицикар.

Все сведения, добытые этой агентурой, консул сообщал штабам Иркутского и Приамурского военных округов и Заамурского округа пограничной стражи, консулу в Гирине, военному агенту в Китае и его помощнику в Мукдене, военным губернаторам Амурской и Забайкальской областей, Амурской флотилии, военному комиссару в Благовещенске, посланнику в Китае и Управлению Китайско-Восточной железной дороги.

Помимо освещения китайских войск, деятельности японцев и военно-политических вопросов, консул изучал свой район и в военно-статистическом отношении, как непосредственно через своих агентов на местах, так и по документальным данным, конечно, вполне легальным.

II. В 1909 году Кяхтинским пограничным комиссаром был назначен полковник Хитрово. Министерству иностранных дел почему-то это назначение не понравилось; оно отобрало заведование своей агентурой от пограничного комиссара и передало его драгоману генерального консульства в Харбине Г. К. Попову, отпустив ему на агентурную разведку в год 6.000 рублей.

Этим назначением не преминул воспользоваться Ладыгин, незадолго перед тем изъявивший свою готовность сотрудничать с Главным управлением Генерального штаба по разведке на Дальнем Востоке и получивший для этой цели на первый год 6.000 руб. Пользуясь дружественными отношениями с Поповым, Ладыгин обратился к нему с предложением слиться частным образом воедино на началах единства кассы и труда; предложение это было Поповым принято, как явно для него выгодное.

Благодаря энергии вышеуказанных лиц, хорошему знанию Ладыгиным Китая и китайцев, а главным образом, благодаря исключительно удачному подбору личного состава агентуры вольнонаемным драгоманом, агентура в первый же год широко раскинула свою сеть и по полноте добываемых документальных данных о деятельности китайского правительства в Монголии, была признана Энкелем "весьма удовлетворительной". Однако к моменту приезда Энкеля положение резко изменилось к худшему. По его словам "ныне, в силу некоторых побочных обстоятельств, а отчасти на внутренней организационной почве, согласие руководителей агентуры несколько пошатнулось и угрожает перейти в полный раскол, каковое обстоятельство, однако, ни в какой мере не отразится на интересах военного ведомства, к которому в этом случае нераздельно перейдет не только обязанный и преданный нам всецело Смольников (драгоман), но и наиболее ценные агенты. Тем не менее, подобный исход нужно признать неблагоприятным фактором, как для общего дела, так и для развития агентуры в будущем, почему мною были приложены все усилия к уважению возникших несогласий".

Агентура Попова и Ладыгина, специализировавшись на монгольском вопросе, прежде всего, задалась целью включить в свою сеть все китайские правительственные учреждения, причастные к этому вопросу, дабы путем документальной разведки в них осветить монгольскую политику Китая и современное положение Монголии. Ко времени отъезда из Харбина Энкеля, эта организационная задача считалась почти выполненной. Агентура к этому времени состояла из следующих агентов:

1. Три агента-вербовщика, через посредство которых была укомплектована почти вся сеть. Руководители надеялись через их же посредство насадить и всю местную сеть в Монголии. Энкель был в восторге от этих лиц, характеризуя их следующим образом: "не служащие у нас в качестве переводчиков, сяньшинов и т. д., следовательно, не скомпрометированные в глазах китайцев и японцев, ловкие, смелые и преданные нам идейно; двое из этих агентов вполне пригодны к выполнению ответственных поручений и в военное время".

Получали эти агенты-вербовщики каждый по 100 рублей в месяц.

2. Чиновник в министерстве внутренних дел в Пекине. Он давал в копиях наиболее интересные документы по монгольским и маньчжурским делам, коими обменивалось центральное китайское правительство и местные власти. Чиновник получал за свою работу по 30 рублей в месяц.

3. Чиновник в монгольском бюро в Мукдене, в котором сосредотачивалась вся переписка по вопросам, касавшимся восточной Монголии. Этот чиновник получал за свои услуги по 100 руб. в месяц.

4. Начальник топографического отдела при управлении вице-короля в Маньчжурии, доставлявшего картографический и статистический материал по Маньчжурии и Монголии (при его посредстве были добыты секретные 12-ти верстные карты восточной Монголии, составленные китайцами по новейшим съемкам, а также карты уездов Чжеримского сейма в масштабе 2 версты в дюйме и описания названных уездов). Этот агент имел трех помощников, служивших в Монгольском бюро, двое из коих были топографами, а третий — драгоманом для сношений с монгольскими князьями. Сам агент получал по 100 руб., а его помощники каждый по 30 руб. в месяц. Кроме того, имелось еще пять агентов в разных пунктах и в китайских учреждениях.

Все эти агенты, за исключением шести, были монголы по национальности, но "по внешности нисколько не отличавшиеся от китайцев, языком которых они владеют в совершенстве", — повествует Энкель. Остальные были китайцами.

На содержание всей этой сети и переводчиков Попов и Ладыгин тратили в месяц около 850 руб. Остальные деньги расходовались на командировки агентов, на покупку случайных сведений и пр.

Ладыгин сообщал весь добытый материал только Главному управлению Ген. штаба и лишь в исключительных случаях штабу Заамурского округа пограничной связи.

III. Консулом в Гирине состоял Ген. штаба подполковник Соковкин, который вел разведку на всем пространстве гиринской провинции, за исключением лишь полосы отчуждения железной дороги.

На сбор и обработку сведений консул получал от Главного управления Генерального штаба по 3.000 руб. в год и такую же сумму от министерства иностранных дел. На эти средства он содержал двенадцать агентов разных наименований, тратя на них около 320 руб. в месяц.

IV. Заведывающий разведкой в Корее — Н. Н. Бирюков вел разведку по всей Корее и в Нангане, на что ему отпускалось по 5.000 руб. в год.

Он имел агентов: в северо-восточной Корее, в Циндао и в Пеньянском районе.

Все эти агенты ни постоянного местожительства, ни определенных занятий, ни каких бы то ни было прочных связей и интересов в порученных их освещению районах не имели и на постоянном жалованье не стояли. Получали они в среднем по 40–50 руб. в месяц.

В Сеуле агентом Бирюкова состоял бывший секретарь китайской миссии в Петербурге, поддерживавший сношения со старым китайским императором. Определенных занятий он не имел, сведения давал случайные и оплачивался сдельно, в среднем до 50 руб. в месяц.

Несколько агентов для поручений, также оплачиваемых сдельно, находились в Генгане.

Переводчик из бывших учеников Бирюкова, который являлся также и вербовщиком агентов, получал в месяц 75 руб.

Кроме того, Бирюков пользовался бесплатно сведениями, доставлявшимися ему переводчиком консульства в Фузане и некоторыми корреспондентами в Японии.

Все агенты Бирюкова были по национальности корейцами, из них многие являлись его бывшими учениками.

Из дальневосточной печати Бирюков черпал лишь сведения военного характера.

Все собранные сведения Бирюков сообщал в Главное управление Генерального штаба, а также частично генеральному консулу в Сеуле и по запросам — штабу Приамурского военного округа.

"Считая рискованным доверять свои донесения почте, — писал Энкель, — или пересылать их через своих агентов-корейцев, Бирюков лично возил их периодически во Владивосток или Нагасаки".

У Энкеля создалось впечатление полной неупорядоченности и бессистемности руководимого Бирюковым агентурного дела, которое, по-видимому, всецело держалось на его переводчике и добросовестном отношении к своим обязанностям агентов последнего. Энкель заявил, что он "считает с одной стороны невозможным доверить намечаемую организацию разведки в северо-восточной Корее и Нангане Бирюкову, по-видимому, лишенному организаторского таланта и крайне болезненному, а с другой — полагая нежелательным совершенно отказаться от услуг названного лица, весьма популярного и любимого в Корее, я полагал бы настоятельно необходимым принять решительные меры к насаждению в возможно непродолжительном времени офицера Генерального штаба в Нангане или Чончжине, с возложением на него обязанностей по организации и ведению разведки в северо-восточной Корее и Нангане; Бирюкову же поручить те же функции по отношению к северо-западной Корее, с подчинением его в разведывательно-организационном отношении Мукденскому помощнику военного агента в Китае".

Вот и все те разведывательные органы, которые военное ведомство имело на Дальнем Востоке и которые подверглись обследованию подполк. Энкеля.

В своем докладе Энкель остановился также на отдельных фактах и возможностях ведения разведки на Дальнем Востоке.

Он указывал, что на личное его обращение к заведывающему отделом по сношению с китайскими властями управления Китайско-Восточной жел. Дороги — Даниэль, имевшему в своем распоряжении небольшую негласную агентуру, последний "чрезвычайно любезно ответил полною готовностью предоставлять Главному управлению Генерального штаба впредь все, могущее его интересовать, в военно-политической области".

Суммируя свои впечатления, Энкель отметил неупорядоченность изучения дальневосточной печати. Он писал, что все русские разведывательные органы выписывают иностранные газеты — почти всюду одни и те же, "большая часть которых, однако, даже не развертывается, а если и читается, то лишь урывками".

Энкель указывал, что при посещении им цицикарского консула, последний предложил ему несколько экземпляров последней китайской карты Хэйлунцзянской провинции, продававшейся по 20 коп. за экземпляр в неограниченном количестве. Между тем штабами Заамурского округа пограничной стражи и Приамурского военного округа та же карта была приобретена агентурным путем в одном экземпляре за сравнительно высокую плату и считалась секретной. Получив эту карту, штаб Заамурского округа немедленно приступил к ее переводу и переизданию. Почти одновременно и штаб Приамурского военного округа, не знавший о затее Заамурского округа, задался той же целью — перевел и напечатал эту карту на русском языке. Не говоря уже о непроизводительно потерянном времени, труде и деньгах, в результате получились две карты, сильно разнящиеся друг от друга в отношении русской транскрипции китайских названий одних и тех же местностей…

Несогласованность работы отдельных органов разведки проявилась также в том, что, несмотря на наличие в Мукдене военного агента, штаб Заамурского округа тоже вел там агентурную разведку, правда, довольно примитивную, через посредство начальника консульского конвоя — вахмистра, которому отпускались на эту цель некоторые незначительные суммы денег.

Как видим, обследование постановки дела агентурной разведки на Дальнем Востоке дало весьма печальную картину. Энкель представил свой доклад по начальству, последнее читало и пожимало плечами, но что сделать, что предпринять, чтобы поправить положение, видимо, не знало. Энкель тоже не сделал из обнаруженного никаких конкретных выводов, не внес никаких практических предложений. Поговорили, почитали изабыли о том, что творится в деле разведки на Дальнем Востоке…


Глава седьмая. Агентура штабов военных округов Европейской России, ближнего и среднего Востока

Агентурная разведка Виленского округа. — Тайные агенты при консульствах. — Покупка документов. — "Сборники сведений о Германии". — Агентурная деятельность Варшавского военного округа. — 120 секретных германских и австрийских документов. — "Военное дело за границей". — Агентура Киевского военного округа. — Доступ к австрийской дипломатической почте. — Агентура Одесского военного округа. — Слухи о румынской мобилизации. — Агентура на Балканском полуострове. — Тяготение к официальным военным агентам. — Агентурная деятельность Кавказского военного округа. Самостоятельность этого округа. — "Высочайшее соизволение". — Столкновения с. Ген. штабом. — Район разведки. — Ложные сведения о готовившемся турецком нападении. — Новое "наступление" Ген. штаба и победа штаба Кавказского военного округа. — Агентура Туркестанского военного округа. — Жалобы на закрытие доступа в Афганистан. — Отсутствие агентов. — Источники информации. — Совет министра иностранных дел. — Расходы на разведку — Критика Ген. штаба.


Начнем с Виленского военного округа. О результатах его разведывательной деятельности подробных данных не имеется. Известно, однако, что отведенный ему район (Германия) освещался сравнительно удовлетворительно. Он имел своих секретных агентов при пограничных консульствах, использовал разных лиц, переезжавших по тем или иным надобностям в Германию, русских пограничных властей, а также пользовался разными случайными предложениями по покупке германских документов.

В целях популяризации среди войск округа сведений о германской армии, ген. — квартирмейстер штаба округа начал с ноября 1909 г. издавать непериодические "Сборники сведений о Германии". "Сборники" эти содержали в себе сведения германской прессы и официальных изданий.

Более интересными представляются результаты разведывательной деятельности штаба Варшавского военного округа. В нашем распоряжении имеется "список германских и австрийских документов, полученных агентурным путем с 1907 г. по 1910 г. включительно" Варшавским округом. Этот список содержит в себе названия 120 документов, среди коих имеются документы по развертыванию полевых, запасных и ландверных войск на 1910/1911 г., мобилизационные планы некоторых германских корпусов, планы некоторых крепостей, схемы инженерной обороны и пр. Правда, вопрос о том, сколько из этих документов было настоящих подлинных и сколько дезинформационных.

Штаб Варшавского военного округа издавал военно-научный иллюстрированный журнал "Военное дело за границей". В нем помещались сведения иностранной прессы и прочих несекретных изданий. Этот журнальчик продавался всем желающим и, конечно, никакого секрета из себя не представлял. Секретные же агентурные сведения помещались в совершенно секретных разведывательных сводках, рассылавшихся весьма ограниченному числу лиц.

Разведывательная деятельность штаба Киевского военного округа считалась слабой и не отвечавшей стоявшим перед ней задачам. Сколько Ген. штаб не нажимал на этот округ, все же заставить его работать по разведке с большим успехом не удавалось.

По словам ген. Иванова[45], штаб Киевского округа имел доступ к австрийской дипломатической почте, шедшей из Петербурга в Вену. Но эта почта давала лишь контрразведывательные материалы.

О разведывательной деятельности штаба Одесского военного округа и говорить не приходится: она была ниже всякой критики. Еще в 1905 году штаб этого округа писал в Главный штаб, что русско-японская война "отразилась чрезвычайным сокращением личного состава офицеров Генерального штаба в Одесском округе", ввиду чего не представлялось возможным командировать кого-либо из них для продолжения дела разведки в Австрии и Румынии". Лишь в 1905 году когда пограничная стража распространила слух, что Румыния начала мобилизацию, туда для проверки был командирован подполковник Ген. штаба Черемисинов. На него же, кроме того, была возложена проверка степени готовности некоторых железнодорожных линий и проверка слухов о новых укреплениях в Галаце.

Наконец, в конце 1907 года штаб Одесского военного округа сообщил в Ген. штаб, что на Балканском полуострове он имеет несколько тайных агентов. Летом во время навигации он поддерживал с ними связь через посредство русско-дунайского пароходства, но зимой, когда навигация по Дунаю прекращалась, прекращалась и связь с агентами. Для того, чтобы избежать впредь таких казусов, штаб округа просил разрешения пользоваться для пересылки корреспонденции тайных агентов в штаб округа и обратно посредничеством официальных военных агентов в Румынии и Болгарии. Необходимо отметить, что вообще штаб этого округа все время имел сильное тяготение к использованию официальных военных агентов, то для посредничества, то для вербовки и пр. Вначале Ген. штаб соглашался на такого рода комбинации, но потом, когда убедился, что штаб Одесского военного округа базирование на официальных военных агентов превратил в систему своей работы, — отказал ему в этом праве.

Несколько больший интерес представляет разведывательная деятельность Кавказского военного округа, во-первых — потому, что этот округ работал совершенно самостоятельно, ни перед кем не отчитываясь, а во-вторых — потому, что начиная с 1885 года получал с "высочайшего соизволения" ежегодно по 56.890 рублей на ведение разведки. Понятно, что благодаря такому исключительному положению, этот округ никого и близко не подпускал к контролю постановки и результатов разведки. Генеральный штаб почти каждый год восставал против этого, ничем необъяснимого, привилегированного положения Кавказского военного округа, но не могло добиться никаких положительных результатов.

Штаб Кавказского военного округа вел разведку на всю Азиатскую Турцию и на прилегавшие к ней и к Кавказу области Персии. Генеральный штаб признавал эту задачу непосильной для штаба округа. Он находил, что такой порядок противоречит "установившемуся взгляду, согласно которому задачи штабов округов по разведке должны быть строго согласованы с оперативными задачами и не простираться за пределы детального изучения свойств будущего противника, а равно условий стратегических, тактических и статистических — приграничной полосы, вплоть до рубежей, за которыми развитие военных действий войсками округа в начальный период войны представляется маловероятным". Исходя из этих соображений, Ген. штаб предлагал ограничить район разведки Кавказского военного округа "войсками IV турецкого корпуса, пограничной территорией Турции, примерно до меридиана Сиваса на западе и параллели Битлиса на юге и пограничной полосой Персии, примерно до параллели Урмии, так как последняя, в случае войны с Турцией, легко может стать театром военных действий".

Вся же остальная территория Турции и Персии, по мысли Генерального штаба, должна была остаться за ним.

Настаивая на таком ограничении района разведки штаба Кавказского военного округа, Ген. штаб исходил из тех соображений, что если удастся провести ограничение района разведки, то удастся обрезать отпускавшиеся округу суммы.

Когда все же прибрать штаб Кавказского военного округа к рукам не удалось, Ген. штаб задался целью раскритиковать его разведывательную деятельность. К этому подвернулся хороший случай. Зимой 1907–1908 гг. агентура штаба Кавказского военного округа забила тревогу о том, что по всем данным Турция готовит внезапное нападение на Россию. Штаб Кавказского военного округа еще больше раздул эти ложные сведения своих агентов и сообщил их в Петербург в такой форме, что "война уже на носу". В Петербурге поднялась тревога, заработал, готовясь к войне, весь тяжелый бюрократический аппарат.

Когда тучи рассеялись и ложность данный агентуры штаба Кавказского военного округа стала очевидной, ибо все остальные агентурные источники и вся политическая международная обстановка говорили совершенно об обратном, Ген. штаб решил действовать. В коллективном докладе частей I и III обер-квартирмейстеров на имя начальника Ген. штаба от 25 сентября 1908 года, между прочим, говорилось следующее:

"… Обсудив совместно причины, с одной стороны, влекущие за собой дорого стоящие для государства недоразумения, а с другой — вынуждающие нас, за отсутствием реальных данных, во многом основываться на гадательных предположениях, ближайшим образом заинтересованные в скорейшей постановке разведки в Азиатской Турции на должную высоту, части I и III обер-квартирмейстерств ныне полагают, что вполне удовлетворительные результаты в этом отношении могут быть достигнуты с весьма незначительными дополнительными затратами, но при непременном условии:

1. Безотлагательной реорганизации всего разведывательного дела в Азиатской Турции.

2. Постановки его на начала разумной экономии и под фактический контроль Генерального штаба и т. д.

Штабом Кавказского военного округа в то время был разработан план разведки на военное время. Части I и III обер-квартирмейстерств нашли этот план "неразумным" и Ген. штаб 23 октября 1908 г. разослал своим подчиненным органам подробно разработанный проект организации разведки на Ближнем Востоке. В этом проекте он, между прочим, писал, что "к сожалению, действительные результаты двадцатилетней разведывательной деятельности штаба Кавказского военного округа, а равно современное состояние его разведки далеко не соответствуют… идеалу. Пограничная полоса, как о том свидетельствовал сам штаб округа минувшей зимой, изучена недостаточно, а некоторые ее области — не обследованы вовсе; условия производства десантной операции на побережье Черного моря, вследствие незнакомства с последним, — не выяснены; о VI турецком корпусе представление у нас пока существует весьма туманное; сведения о V корпусе — недостаточны; наконец, постановка разведки в непосредственно граничащем с нами районе IV корпуса едва ли может быть признана удовлетворительной, раз возможна столь дорогостоящие государству недоразумения, каковой оказалась преувеличенная тревога, возникшая минувшей зимой…".

Далее Ген. штаб в своем проекте приводит следующие цифровые данные об агентурной сети Кавказского военного округа: штаб округа должен иметь в Турции 13 тайных агентов, а Ген. штаб непосредственно — 10 тайных агентов, с отпуском денег — первому — 30.000 руб., а второму — 37.000 руб. в год.

Получив эту критику, штаб Кавказского военного округа встал, что называется на дыбы. Начальник штаба от имени главнокомандующего писал (18/XII 1908 г.):

"… Главнокомандующий не нашел возможным согласиться с мнением Ген. штаба о недостаточности результатов военной агентуры относительно пограничного с Кавказом передового турецкого театра и считает их вполне достаточными и в высшей степени ценными; равно достаточными признаны и результаты военной разведки в V и VI корпусных округах, сравнительно, конечно, с их отдельностью и затраченным на них средствами…"

Далее начальник штаба Кавказского военного округа по пунктам разобрал предложения Генерального штаба и пришел к заключению, что они не выдерживают никакой критики и совершенно неприемлемы.

Капитулировать Ген. штабу перед штабом округа не хотелось. 1-й обер-квартирмейстер составил ответ на имя начальника Ген. штаба, в котором указывал, что"…своим возражениям по поводу сообщенного ему проекта организации разведки, штаб Кавказского военного округа предпосылает обнимающее две страницы заявление полемического характера, в котором противопоставляет мнению Начальника Ген. штаба о разведке округа — совершенно противоположное мнение о ней — наместника. Заявление это, как по содержанию, так и по форме, является крайне опасным посягательством штаба округа — из-за спины безответственного наместника — на авторитет ответственного за оборону государства Начальника Ген. штаба, а потому требует решительного отпора во избежание создания крайне опасного прецедента, могущего повлечь за собой крайне неблагоприятные для работы Ген. штаба последствия. Необходимо иметь в виду, что проект реорганизации разведки штаба Кавказского военного округа явился последствием наглядно обнаружившейся в минувшем году и дорого стоившей государству несостоятельности штаба округа, как организатора и руководителя разведки в Азиатской Турции, и, кроме того, полного отсутствия у него бережливости и сознания необходимости разумной экономии…"

Генерал-квартирмейстер, однако, с этим мнением не согласился и приказал оставить разведку штаба Кавказского военного округа на прежних основаниях. По всей вероятности, при решении этого вопроса играли решающую роль какие-то закулисные интриги.

Части обер-квартирмейстерств Ген. штаба на этом, однако, не успокоились и в 1910 году опять подняли вопрос о разведке штаба Кавказского военного округа. Часть III обер-квартирмейстерства в своей оценке разведывательной деятельности штаба Кавказского военного округа, между прочим, писала: "…штабом Кавказского военного округа представляются не копии донесений негласных агентов в Азиатской Турции, а лишь сводки этих донесений с обозначением корпусного округа, которого сведения касаются.

Наиболее обильные донесения поступают из района IV турецкого корпусного округа (до 120 донесений), но главная масса их касается разных мелочей, касающихся жизни войск IV корпуса… Все эти донесения, отличаясь иногда большими подробностями и всеми деталями, не дают, однако, широкого освещения войск корпуса.

В донесениях по различным вопросам нет последовательности или определенной системы пополнения необходимых сведений, не видно общего плана разведки… Большинство донесений имеют характер как бы случайно полученных сведений, а не преследующих определенную цель по заранее намеченному плану пополнения пробелов нашей военной агентуры в Азиатской Турции.

То же самое можно сказать о районе V корпусного округа. Многочисленные донесения, касающиеся возможных сторон жизни войск V корпуса, отличаясь подробностями, не дают достаточно полной картины его боевой готовности. Большинство их также носит характер случайных сведений, не связанных общей идеей возможно полного и яркого освещения вопроса о том, что этот корпус может дать в случае войны Турции с Россией.

Наиболее скудными по своему содержанию надо признать донесения о войсках VI корпуса. Большая часть их касается политического положения в районе корпуса и мелких экспедиций против некоторых арабских и курдских племен. Важные же вопросы об общем состоянии войск VI корпуса и готовности их для движения в подкрепление турецкой армии, сосредотачивающейся, в случае войны с Россией, против Закавказья, — остаются мало освещенными".

В заключении автор доклада признавал разведывательную деятельность штаба Кавказского военного округа неудовлетворительной и предлагал принять следующие мероприятия:

" 1. Предложить штабу Кавказского военного округа выработать для каждого агента определенную программу тех сведений, которые необходимо агенту стараться добыть. Программы эти должны иметь целью всестороннее и полное освещение боевой готовности турецких войск.

2. Указать на необходимость представления военными агентами, кроме постоянных донесений о текущих делах их районов наблюдения, подробных отчетов два раза в год о выполненной ими части программы и о всех данных, могущих пополнить характеристику турецких войск, каковую им уже предложено составить Ген. штабом.

3. Поставить агентам районов V и VI корпусов задачу обследования возможных путей следования этих корпусов к границам Закавказья, для чего периодически вызывать этих агентов на Кавказ с предписанием следовать туда и обратно сухим путем по тому или другому направлению. Таким путем, в течение 3–4 лет может быть пополнен важный пробел наших сведений об Азиатской Турции и расчеты сосредоточения турецкой армии будут базироваться на более прочном основании".

Понятно, что такого рода нереальный план могли предлагать лишь люди, которые не имели никакого понятия об агентурной разведке и о технике ее работы. Такого рода нелепые выступления официальных лиц Ген. штаба делали позицию самого Ген. штаба в этом споре крайне неустойчивой. Поэтому не удивительно, что из всей этой полемики, тянувшейся целое десятилетие, ничего не вышло: штаб Кавказского военного округа в своей разведывательной деятельности остался, как и был, вполне самостоятельным и неподконтрольным Ген. штабу. Дело разведки, конечно, от этого не выигрывало.

В указанную выше полемику был, втянут также и официальный военный агент в Константинополе. Каждый раз после провала проектов и планов Ген. штаба в отношении разведки штаба Кавказского военного округа, друзья из "Особого делопроизводства" извещали его об этом частными письмами и просили его поддержки. Военный агент, в то время полковник Хольмсен, всегда откликался на эти письма официальными докладами и "соображениями", правда, иногда довольно дельными и верными, — элементарными правилами и истинами о постановке дела разведки. Заслуживает быть отмеченным доклад его от 18 февраля 1910 года, весьма ярко показывающий, как, впрочем, и другие его доклады, что в Ген. штабе пренебрегали даже самыми элементарными правилами организации и ведения разведки.

Хольмсен начал с указания, что"…неудачное начало кампании 1877-78 гг. объясняется исключительно неточными сведениями о противнике. "Мы упустили из виду необходимость тщательной разведки в Турции. Последняя японская война 1904–1905 гг. от начала до конца обличает нас в полнейшем незнании противника и театра войны, в то время как японцы прекрасно были осведомлены о всем происходящем у нас, благодаря налаженной уже в мирное время хорошей тайной разведке, на которую они денег не жалели".

Хольмсен, видимо, знал, что "исторические призраки" лучше всего действуют на психику русского Ген. штаба…

Далее Хольмсен поучает Ген. штаб о том, как должны быть организована разведка.

"… Существование нашей негласной агентуры заграницей, — писал Хольмсен, — должно быть известно лишь крайне ограниченному числу лиц и агентура должна быть так организована, что арест или измена одного агента не влечет за собой обнаружение существования еще других агентов, или всей нашей организации разведки…"

"… Существующие специальные официальные органы для сбора военных сведений у соседа — военные агенты и консула из военных чинов — должны доставлять таковые сведения о соседе, действуя не только гласно, но и негласно. Наши военные агенты, таким образом, являются руководителями более или менее густой сети тайных агентов. Нельзя не принимать такое положение крайне опасным в отношении содержания организации в тайне. При желании соседнему государству более чем легко выследить всем известного военного агента и его деятельность. Не раз нашим военным агентам приходилось оставлять свои посты вследствие обнаружения их тайной деятельности.

"При ныне существующем у нас положении вещей и при скудости отпускаемых на разведку средств, надо считать нормальным положением то, что с объявлением войны у нас вовсе не окажется организованной разведки в соседней стране. Так оно до сих пор всегда и оказывалось. Таким образом, явствует, что военный агент в силу официального положения не должен являться в роли начальника тайной разведки в стране, где он аккредитован. Он может служить прекрасной контрольной инстанцией над деятельностью прочих органов нашей разведки.

"В дополнение к деятельности нашей заграничной военной агентуры у нас допускается еще и самостоятельная разведка пограничных округов. До самого последнего времени эта разведка велась, главным образом, временно командированными офицерами и всегда с малыми денежными средствами, так что об организации сети тайных агентов на неприятельской территории и думать нельзя было. Можно, поэтому, наперед сказать, что в случае войны нам придется импровизировать организации, т. е. вероятно, что армии в начале кампании будут иметь сведения о противнике только через свою кавалерию.

"Начальники разведывательных отделений штабов военных округов и военные агенты смотрят разно на эти вопросы, иначе нельзя себе объяснить явление, что между ними обыкновенно нет связи, и что они считают себя конкурентами, а не деятелями, служащими одному и тому же делу.

"Дальше оставаться при такой дешевой организации, или, вернее, без всякой организации, — никак нельзя. Это обойдется нам слишком дорого в случае войны и нужно реорганизовать все дело нашей разведки.

"Так как официальное наше представительство с военным агентом должно покинуть соседнюю страну в момент объявления войны, то государство должно иметь в соседней стране органы, которые могли бы оставаться в стране после объявления войны, т. е. тогда, когда сведения о противнике более всего ценны. Очевидно, что эти органы могут быть лишь строго тайные.

"На надежную доставку донесений агентов должно быть обращено самое серьезное внимание, и никоим образом не следует допускать, чтобы донесения предварительно собирались на неприятельской территории, так как захват такой корреспонденции обнаружил бы сразу всю организацию. Органы, разбирающие донесения, должны, по возможности, жить вне неприятельской территории, лучше всего на нейтральной почве. Как известно, Франция и Германия пользуются Бельгией и Швейцарией для таких целей; в этих же странах комплектуется большая часть агентов…"

Генерал-квартирмейстер Ген. штаба нашел нужным реагировать на эти азбучные истины резолюцией следующего содержания:

"Не могу не согласиться со справедливостью всех высказанных здесь мыслей, не являющихся, впрочем, новыми. Но одно — теоретическая схема, а другое — ее проведение в жизнь. Последнее и представляет наибольшую трудность"…

С разведкой штаба Туркестанского военного округа дело обстояло еще хуже. В отчете на имя царя командующий войсками округа за 1904 год писал:

"…Относительно разведок, этой важной отрасли деятельности окружного штаба, приходится отметить, что, к сожалению, полное закрытие доступа в Афганистан, лишает нас возможности получать мало-мальски верные сведения об этой стране, представляющей при настоящем политическом положении особенный для нас интерес. Приходится довольствоваться для разведок исключительно туземцами, среди которых не имеется подготовленных для этого дела людей, но зато несомненно есть не малое число лиц, готовых служить одновременно и нам и противнику. Принимая во внимание всю трудность такого положения, когда нам при столкновении с Афганистаном придется во многих случаях, особенно на первых порах, действовать с закрытыми глазами, я считаю долгом просить ваше императорское величество, дабы были предприняты меры к устранению ненормального здесь пограничного положения, при котором доступ в Афганистан нам совершенно закрыт. Посему желательно добиться открытия для нас этой страны хотя бы в той мере, как-то предоставлено иностранцам-европейцам и даже самим англичанам в Туркестанском крае и в Бухаре. (Против этого сообщения Николай Романов написал: "К министру иностранных дел").

"Ненормальность этого отношения к нам Афганистана тем более неудобна и обидна, что в наши пределы афганцам открыт свободный доступ и они пользуются правом переходить нашу границу, даже имея при себе оружие для охраны торговых караванов от разбоя и грабежа. Эти торговые сношения и вообще свобода пребывания афганцев в наших пределах, давая, правда, и нам лазейку для разведок, широко эксплуатируются афганцами для производства разведки у нас. Большие услуги им в этом отношении оказывают афганские евреи, при содействии русских евреев, побуждаемых к тому не столько денежным вознаграждением, сколько угрозами и насилиями, притеснениями и поборами, а также и приманкою предоставления льгот и привилегий в торговле, — метод для нас, конечно, неподходящий. Нашим немногим агентам приходится быть очень осторожными, даже и в наших пределах, ибо и здесь они не в безопасности от наблюдения афганских шпионов. Таким образом, невозможное, неестественное и нигде в свете несуществующее, можно сказать "азиатское" положение вопроса о границе нашей с Афганистаном, эксплуатируется афганцами с чисто азиатской же пронырливостью и неразборчивостью в средствах…

"Все, практикуемые нами в настоящее время, способы добывания сведений в Афганистане сводятся к трем источникам: 1) печать, 2) рекогносцировки офицерами и 3) сведения, доставляемые шпионами.

1. Печать. По доступности этого источника использование его не встречает особых затруднений и не требует принятия трудно осуществляемых мер.

2. Производство рекогносцировок офицерами. Этим путем добыты самые ценные сведения. К сожалению, будучи применим в Китае, Персии и отчасти в Индии, по отношению к Афганистану он мало доступен и возможен лишь в приграничной полосе… Для улучшения его постановки необходимо открыть для нас границу Афганистана, т. е. добиться возможности легального пребывания в Афганистане русских поданных, в качестве консулов или политических агентов, или для иных, например, торговых дел…

3. Собирание сведений через шпионов. Сведения, добываемые этим путем, составляют преобладающую часть всего получающегося разведками. В тоже время эти сведения являются и наименее удовлетворительными по недостоверности, по неполноте и по несвоевременности.

"В безотчетное распоряжение вышеперечисленных начальников ассигнуются суммы на разведывание, которые они расходуют по своему усмотрению.

"Для непосредственного заведования производством разведок в настоящее время в распоряжении перечисленных начальников пограничных гарнизонов нет специального лица или органа. Они, следовательно, должны принять это на себя лично при содействии подведомственных им штабов. При таких условиях успешность производства разведки в указанных пунктах слишком подвержена случайностям…"

Генеральный штаб сообщил эту выписку министру иностранных дел. Последний ответил, что афганское правительство запрещает въезд в страну европейцев, за исключением англичан, к которым благоволит сам мир. Далее он указывал, что Россия не имеет непосредственных нормальных дипломатических сношений с Афганистаном в силу "ограничительных обязательств, принятых нами по этому предмету перед Англией". Во время англо-бурской войны Россия пыталась освободиться от этих обязательств, но из этого ничего не вышло.

В заключение министр иностранных дел Ламздорф писал, что "при таких условиях, оставаясь на почве международных отношений, министерство иностранных дел не видит другого способа действий, кроме систематического продолжения наших стараний пользоваться удобным случаем, чтобы повторять попытки непосредственного сношения по пограничным делам с афганскими властями, оставаясь строго в пределах наших обязательств перед Англией, и всемерно развивать экономические связи с Афганистаном при содействии туземцев. Если командующему войсками Туркестанского военного округа известны какие-либо новые способы для достижения этой цели, то я был бы крайне признателен за сообщение таковых и не преминул бы высказаться по их содержанию с точки зрения международного положения России".

Понятно, что военному ведомству никаких "новых способов" известно не было.

В отчете за 1906 год, командующий войсками Туркестанского военного округа сообщал, какими средствами он располагает для ведения разведки и через посредство кого он ее ведет:

Что же штаб округа получал за эту сумму?

Штаб округа свои 4.500 руб. расходовал главным образом на выписку иностранных газет, журналов, книг и карт, на печатание результатов рекогносцировок, военно-статистических описаний и других подобных трудов и на "подарки полезным для нас туземцам приграничных стран".

Результаты работы своих вышеуказанных контрагентов сам штаб округа признает "далеко ниже стоящими, чем то было желательно, в особенности по отношению к Афганистану и Индии".

Получив такой пессимистический доклад, генерал-квартирмейстер Ген. штаба решил командировать в штаб Туркестанского военного округа специального офицера для информирования, как "дело разведки поставлено в других военных округах". С этим офицером была послана Начальнику штаба Туркестанского военного округа бумажка, в которой, между прочим, говорилось:

"…Из представленных мне штабами округов отчетов об организации разведки усматривается, что наблюдение за соседними странами и изучение их с военной точки зрения в большой части пограничных округов поставлено далеко неудовлетворительно, значительно ниже того, что можно было бы ожидать в зависимости от средства, отпускаемых для этой цели казной. Замечается, главным образом, отсутствие руководства в деле ведения разведки по данному фронту, отсутствие постоянства и непрерывности разведки, системы в собирании сведений и их надлежащей обработки; замечается недостаток надлежащим образом подготовленного кадра разведчиков; наконец, в некоторых округах допущено употребление денег, отпускаемых на разведку, на расходы, не имеющие никакого отношения к делу разведки, например, на выдачу пособий, постройку памятников и прочее…".

Это все, что ген. — квартирмейстер Ген. штаба нашел нужным и возможным сказать о постановке разведки. Как именно поставить это дело, какие меры предпринять — об этом ни слова. Понятно, что при таком положении нечего и говорить, что дело разведки штаба Туркестанского военного округа оставалось до последних дней его существования в таком же не налаженном, хаотичном состоянии.

Такова общая картина постановки и ведения разведки царским Генеральным штабом до войны 1914–1918 гг.

Когда в 1912 году русский Ген. штаб составлял "разбор французской записки 1911 года", он вынужден был сам сознаться, что"…ни у французов, ни у нас нет точных сведений о числе (германских) резервных дивизий…" Единственное утешение русского Ген. штаба состояло в том, что и французские данные, касавшиеся вооруженных сил Германии и Австро-Венгрии, их состава и мобилизационной готовности, не были, подкреплены ссылками на какие-либо достоверные документы и, по-видимому, основаны только на более или менее вероятных предположениях".


Глава восьмая. Подготовка агентуры к войне

А. На Западе: План "или, или…" — Главная база — официальные военные агенты. — Несколько вариантов схемы связи с официальными военным агентами. — Несоответствие ни одного из них действительности. — Отсутствие мобплана агентурной сети.

Б. На Дальнем Востоке: План организации агентурной разведки. — Штаты и тарифы агентурной сети мирного и военного времен. — "С предметом доклада я был совершенно незнаком…" — Беспечность Ген. штаба. — Австрийский план войны в русском Ген. штабе. — Его несоответствие действительности в 1914 г.


А) На Западе

Несмотря на слабую организацию и результаты работы агентурной разведки, русский Ген. штаб все же решил не допускать повторения упущений русско-японской войны и принялся за разработку плана организации агентуры и связи с ней на военное время. Но в этой попытке он натолкнулся на почти непреодолимые препятствия. Здесь сказалось отсутствие тех необходимых достоверных данных о комбинации сил союзников и противников в будущей войне, какие были необходимы для создания хотя бы приблизительного теоретического плана развертывания агентурной сети на военное время. Генеральный штаб нашел выход в том, что составил этот план гадательно на или, или…

План этот, о котором мы говорим, относится к концу 1912 года, и называется "Организация связи военных агентов с Главным управлением Генерального штаба на случай европейской войны с участием России".

Авторы этого плана писали, что "первостепенная важность для нас быть во время европейской войны с участием России возможно полнее осведомленными о действиях не только наших противников, но и союзников, выдвигает на очередь вопрос о заблаговременном принятии необходимых мер к обеспечению связи наших военных агентов с Главным управлением Ген. штаба".

Из этого заявления можно понять, что во время такой войны Ген. штаб предполагал вести разведку, главным образом, посредством официальных военных агентов.

Но уже далее начинаются гадания Ген. штаба:

"Условия, в которых должна осуществляться означенная связь, будут определяться, во-первых, участием или неучастием того или другого государства в войне, а во-вторых, — политической группировкой воюющих держав. Ввиду сего представляется необходимым предусмотреть способы организации связи в каждой из тех обстановок, вероятность или лишь возможность возникновения которых в случае войны в Европе допускается современными политическими группировками и интересами европейских государств".

Рассмотрение этих данных заставило русский Ген. штаб остановиться на нижеследующих разновидностях возможной группировки европейских государств в случае возникновения войны с участием России.

Первый случай: а) Державы тройственного согласия и примыкающие к ним: Россия, Франция, Англия, Болгария, Сербия, Черногория и Греция;

б) державы тройственного союза и примыкающие к этому союзу: Германия, Австро-Венгрия, Италия, Румыния, Швеция и Турция;

в) нейтральные: Норвегия, Дания, Бельгия, Голландия, Греция, Испания, Португалия и Швейцария.

Второй случай: Группировка государств подобна предыдущей, но Италия нейтральна или примыкает к державам тройственного согласия.

Третий случай: Группировка та же, что в первом случае, но Швеция нейтральна.

Четвертый случай: Группировка та же, что в первом случае, но Италия и Швеция нейтральны.

В зависимости от положения, занятого тем или другим государством по отношению к прочим участникам войны, военные агенты, находившиеся в этих государствах должны были или остаться на своих местах или переместиться туда, куда это оказалось бы по обстоятельствам возможным и наиболее выгодным. Сопоставляя эти условия с принятыми выше возможными группировками государств, Ген. штаб наметил места пребывания русских военных агентов на время европейской войны с участием России следующим образом:

1. Военный агент в Германии — должен был переместиться в Данию, а в случае невозможности — в Норвегию.

2. Военный агент в Австро-Венгрии — должен был переместиться в Сербию.

3. Военный агент в Италии — в случае враждебного отношения Италии — должен был переместиться в южную Францию или Швейцарию.

4. Военный агент в Румынии — должен был переместиться в Болгарию.

5. Военный агент в Швеции — в случае враждебного отношения Швеции — должен был переместиться в Норвегию.

6. Военный агент в Турции — в случае враждебного отношения Турции — должен был переместиться в Болгарию.

7. Военный агент в Бельгии и Голландии — в случае невозможности оставаться на месте — должен был переехать во Францию.

8. Военный агент в Швейцарии — в случае невозможности остаться на месте — перемещался во Францию.

9. Военные агенты во Франции, Англии, Болгарии, Сербии, Черногории и Греции — должны были оставаться на своих местах.

Таким образом, военные агенты в случае европейской войны должны были, по мысли Ген. штаба, составить как бы три группы в различных частях Европы, а именно:

1. Северную (военные агенты в Германии и Швеции).

2. Западную (военные агенты во Франции, Англии, Швейцарии, Бельгии и Италии).

3. Юго-Восточную (военные агенты в Австро-Венгрии, Румынии, Болгарии, Сербии, Черногории, Греции и Турции).

Весьма интересно проследить, как предполагал Ген. штаб поддерживать связь с этими, перемещенными при разных комбинациях, военными агентами.

При первой политической комбинации, указанной выше, Ген. штаб находил, что по воздушной (надземной) телеграфной линии поддерживать связь с военными агентами первой группы будет невозможно, так как за исключением Норвегии все прямые телеграфные линии должны быть "отрезаны враждебными силами".

"Вследствие этого, — пишет Ген. штаб, — окажется необходимым, отказавшись от сухопутных телеграфных линий, воспользоваться морскими телеграфными кабелями. При этом, однако, необходимо заметить, что рассчитывать для сношений военный агентов западноевропейских государств с Россией на кабели, пролегающие в южной и средней части Немецкого моря, в Балтийском море и проливах между этими морями, было бы неосторожно, вследствие возможного господства здесь германского флота, могущего испортить эти кабели. Равным образом, для сношений Балканских государств с Россией нельзя будет воспользоваться морским кабелем, пролегающим через Дарданеллы и Босфор. Таким образом, приходится искать или более кружных, но зато более обеспеченных от покушений со стороны противника, кабелей, или вообще иных способов передачи по телеграфу (комбинированных, т. е. частью по воздушному, сухопутному телеграфу или по морскому кабелю, частью на судах)".

Генеральный штаб намечал следующие линии связи с разными группами военных агентов.

А.Телеграфная связь с Россией военных агентов северной группы(местопребывание в Норвегии или Дании). Ввиду невозможности пользоваться для связи из Норвегии (Дании) линиями, проходившими через Швецию, а равным образом пользоваться кабелем, пролегавшим через Балтийское море до Либавы, оставалось единственное кружное направление — Христиания (Копенгаген) и вдоль скандинавского берега Атлантического и Ледовитого океанов до г. Александровска в России и далее на Петербург. Линия эта могла считаться вполне обеспеченной, кроме кабеля в Скагерраке.

Б.Телеграфная связь с Россией военных агентов западной группы, по мысли Ген. штаба, должна была базироваться на Лондон, как на центр многочисленных телеграфных линий (морских кабелей).

Из этих линий предполагалось возможным использовать следующие:

1. Скандинавская линия: кабель Питерхэд (английский и датский кабели) в Англии, Экерзунд — в Норвегии и далее сухопутная линия по скандинавскому берегу Атлантического и Ледовитого океанов до Александровска и далее на Петербург. Порчу германским флотом кабеля на участке Питерхед — Экерзунд, Ген. штаб считал возможной, но маловероятной из предположений, что "британский флот сохранит за собой господство в северной части немецкого моря".

2. Индоевропейская линия (английские кабели): Порткерно — Гибралтар — Мальта — Александрия — Суэц — Аден — Бомбей; отсюда воздушная линия сухопутного телеграфа на Карачи — Рабат — Керман — Исфагань — Тегеран — Тавриз — Джульфа — Тифлис; или же от Карачи — кабель: Карачи — Джаск — Бендер — Аббат — Бушир, а оттуда по воздушной линии сухопутного телеграфа на Шираз — Тегеран — Тавриз — Джульфа — Тифлис.

Индоевропейская линия вообще считалась Генеральным штабом обеспеченной, исключая лишь некоторую опасность в Средиземном, море, где можно было ожидать покушений на нее со стороны австрийского, итальянского и турецкого флотов.

3. Трансатлантическая линия: кабели: Валенчиа (американские и английские кабели) — (Ирландия) или Брест (французские кабели) — Вашингтон и воздушная сухопутная линия оттуда до Сан-Франциско; далее кабель на Гонолулу — Манилу — Шанхай и датский кабель Шанхай — Владивосток или воздушная линия сухопутного телеграфа — Пекин — Урга — Кяхта — Верхнеудинск — Иркутск.

Генеральный штаб считал эту линию "чрезвычайно кружной" и не вполне обеспеченной в пределах Китая и в Корейском проливе, но находил, что "все же пользование ею вполне возможно".

4. Южно-Африканская линия: Английский кабель Порткерно — остров Мадейра — о. св. Елены — Кентоун, далее сухопутная линия на Дурбан и кабель на Занзибар — Аден — Бомбей; оттуда — как указано выше — через Персию в Тифлис.

Эта линия значительно короче трансатлантической, но Ген. штаб считал менее надежным участок в пределах Персии, хотя все же допускал возможность использования этой линии в случае порчи кабелей в Средиземном море.

Вторым вариантом той же линии от Дурбана предполагалось использовать английский кабель через Батавию (Зондские острова) в Сингапур и далее кабель, и сухопутную линию на Мадрас — Бомбей — Персия — Тифлис, или же английский кабель на Шанхай и сухопутную линию на Пекин — Верхнеудинск.

Из всех перечисленных направлений первое, т. е. скандинавское, являлось кратчайшим и, по мнению русского Ген. штаба,

— наиболее надежным. Но, как известно, действительность зло насмеялась над русским Ген. штабом именно на этой "надежной линии" (см. подробнее мою книгу о германской разведке).

Сделав, таким образом, своеобразную экскурсию по всем воздушным и подводным телеграфным линиям всего земного шара, Ген. штаб все же этим не ограничился и предусмотрел в своем плане "зафрахтование нескольких пароходов в распоряжение военного агента в Англии для установления рейсов с целью перевозки телеграмм от Питерхэда к Экерзунду, или же установления таких рейсов распоряжением нашего морского генерального штаба".

Кроме того, в этом плане предусматривалось, чтобы военные агенты западной группы посылали бы все свои донесения по двум, а наиболее важные — даже по трем направлениям одновременно.

Центром сосредоточения всех донесений военных агентов западной группы намечался Лондон, откуда военный агент в Англии должен был, в зависимости от обстоятельств, направлять их и Россию по той или иной линии связи. Но боязнь перегрузить военного агента в Лондоне работой заставила Ген. штаб сделать следующую оговорку: "…военный агент во Франции и пребывающие на территории этой страны военные агенты из Италии и Швейцарии могут (в предположении, что французский флот будет господствовать в Средиземном море) направлять все свои донесения, с одной стороны, на Марсель — Бон (в Алжире) и Мальту и далее по индо-европейской линии на Бомбей, а с другой — на Лиссабон и далее на южно-африканской линии на Сингапур — Шанхай и лишь важнейшие донесения, кроме того, еще и в Лондон".

Военному агенту во Франции, кроме того, разрешалось пользоваться радиотелеграфом Париж — Бобруйск и Бизерта — Севастополь.

В.Телеграфная связь с Россией военных агентов юго-восточной группы.

а) Болгария была связана с Россией морским кабелем от Варны до Севастополя и линией радиотелеграфа Варна — Одесса, по которым военный агент и должен был направлять свои донесения. В целях предосторожности, на случай порчи этих линий, предполагалось с началом военных действий постоянно иметь в Варне, в полной готовности, одно или несколько военных посыльных судов.

б) Сербия была непосредственно связана с Болгарией сухопутным телеграфом. В виду этого предполагалось, что телеграммы будут передаваться из Белграда или Ниша в Софию и далее на Варну, а оттуда, как указано выше, — на Севастополь или Одессу.

в) На регулярную связь с Черногорией Ген. штаб не надеялся, ибо она была "со всех сторон окружена территорией неприязненных ей государств".

г) Греция была связана морскими кабелями: а) с Италией; б) с островом Мальта от Пирея через Патрос и о. Цанте и в) с о. Критом (последний в свою очередь был связан кабелем с Александрией) от Пирея же. Из этих линий в рассматриваемом случае военный агент мог бы воспользоваться лишь двумя последними. Генеральный штаб, однако, допускал, что "оба этих кабеля могут быть испорчены австрийским, итальянским и турецким флотами" и в этом случае "Греция окажется совершенно отрезанной от России и связь ее с последней станет совершенно случайной".

По мысли Ген. штаба для обеспечения телеграфной связи военных агентов с Россией, при наличии в военное время любой из указанных выше политических комбинаций, необходимо было озаботиться заблаговременной организацией передаточных инстанций в 16 пунктах (не считая тех, где имелись военные агенты). В 8-ми из числа этих пунктов имелись штатные русские консула, об использовании которых в качестве передатчиков Ген. штаб запросил разрешения министерства иностранных дел; для остающихся восьми пунктов Ген. штаб сам взялся подыскать соответствующих лиц.

Параллельно с телеграфной связью Ген. штаб также наметил поддержание связи с военными агентами при помощи пароходов. Для этой цели предполагалось зафрахтовать в Англии несколько морских пароходов, на которых разъезжали бы специальные курьеры.

В заключение авторы плана говорили следующее:

"Донесения военных агентов в военное время, естественно, должны будут передаваться по телеграфу в зашифрованном виде. Опыт мирного времени показывает, насколько часто телеграммы, передаваемые шифром, доставляются адресату в искаженном, не поддающемся расшифрованию виде. В виду сего, в военное время необходимо:

1. При отправлении шифрованных телеграмм выбирать направления с наименьшим числом передаточных станций.

2. Телеграммы, посылаемые по длинным, кружным направлениям, передавать по преимуществу по условному коду.

3. Обязать отправителей шифрованных телеграмм посылать таковые с обратной проверкой по различным направлениям".

Одновременно с приведенным планом "организации связи" Ген. штабом был разработан также "условный телеграфный код на французском языке". В проекте имелась разработка такого же кода на немецком языке.

Все это в конце 1912 года было разослано всем военным агентам "для руководства".

Мы привели этот длинный план "организации связи" почти полностью с целью документально показать, как русский Ген. штаб подготавливал агентурную разведку к военному времени, чтобы показать, что русский Генеральный штаб и в 1912 году не знал еще возможных противников и союзников России. Весь план был построен на предположениях и знаменитых "или", "или", бывших, как показала война 1914–1918 гг., совершенно неверными. Поэтому неудивительно, что весь этот план, как мы увидим из дальнейшего, во время войны оказался для проведения в жизнь совершенно непригодным и о его существовании забыли даже его авторы.

Таким образом, мы имели возможность ознакомиться с планом "организации связи между военными агентами и Ген. штабом", а также с фактом существования "условного телеграфного кода на французском языке". Но в архивах Ген. штаба мы не обнаружили ни плана мобилизации агентурной сети мирного времени на случай войны, ни указаний военным агентам, как и какими путями им собирать сведения для передачи по вышеуказанной "связи по условному телеграфному коду". Этот факт, а также то обстоятельство, что в начале войны 1914–1918 гг. Ген. штаб фактически никакой заблаговременно созданной агентурной сети среди противников России не имел, — заставляют нас предполагать, что об этом основном вопросе разведки Ген. штаб, видимо, позабыл.

Б) На Дальнем Востоке.

Единственно, что мы обнаружили в архиве Ген. штаба, — это план организации агентурной сети военного времени на Дальнем Востоке. Начальник 5-го делопроизводства Ген. штаба 10 октября 1909 года представил по команде доклад-план, в котором писал, что после минувшей войны, наглядно показавшей, сколь необходима правильно и широко организованная в мирное время разведка о вероятных противниках, на эту отрасль подготовки к войне не было обращено должного внимания Главного штаба. Рядом мероприятий, а именно: привлечением штабов дальневосточных военных округов и военных агентов к планомерной разведке, постановкой во главе консульств в Цицикаре и Гирине офицеров Генерального штаба, переводом одного из помощников военного агента в Китае на постоянное пребывание в Мукден и насаждением на Дальнем Востоке хотя и редкой, но по своим качествам весьма удовлетворительной, сети негласных агентов, было якобы, достигнуто то, что, несмотря на относительную незначительность расходовавшихся средств, Главное управление Генерального штаба могло считать себя своевременно и весьма широко и обстоятельно осведомленным о всех, достойных внимания, событиях дальневосточной жизни.

Однако генерал-квартирмейстер считал, что этим задача Генерального штаба в отношении организации разведки на Дальнем Востоке отнюдь далеко еще не была решена.

По его мнению, основная задача военной разведки заключается в обеспечении государству непрерывной и возможно более полной осведомленности о вероятном противнике, как залог победы над последним в решающие моменты вооруженной борьбы. "Принимая во внимание, что в подготовительные к последним периоды военных действий государство лишено возможности пользоваться для ведения разведки своими правительственными агентами на местах, и что войсковая, не только стратегическая, но и тактическая разведка при современных условиях ведения войны в указанные периоды отнюдь не способна дать исчерпывающих результатов, приходится из вышеприведенного определения задачи военной разведки заключить, что она окажется достижимой лишь при условии наличия у государства в день объявления войны обширной, надлежаще укомплектованной и сообразованной в своем начертании с потребностями военного времени агентурной сети".

Оказывается, что таковой сетью русский Ген. штаб в то время не располагал, почему и осведомленность его, по мнению генерал квартирмейстера, в случае возникновения войны с Японией или Китаем "ныне подвержена большому сомнению".

По мнению автора доклада, целесообразной может быть признана лишь агентурная сеть, соответствующая задачам, предстоящим ей в военное время. Последние заключаются в своевременном выяснении количества, группировки, направления движения укомплектования и снабжения сил, выставленных противником в поле, а потому "ясно, что, прежде всего агентурная сеть, надлежащим образом укомплектованная, должна густо покрывать вероятный фронт стратегического развертывания наших противников на будущем театре войны, а равно отходящие от него операционные и коммуникационные их линии, а также ведущие к нему пути сосредоточения".

Дальше автор доклада оговаривается, что наличием такой сети не исчерпывается задача организации разведки военного времени. Последняя может считаться выполненной лишь при условии хорошей связи, при которой наблюдения сети будут своевременно становиться достоянием руководящих операциями инстанций, а эта задача, ввиду ее исключительной трудности, может быть удовлетворительно разрешена лишь путем разработки ее во всех деталях и проверки на опыте (опытная мобилизация разведки) еще в мирное время.

Эти две задачи автор доклада находил "весьма значительными по объему" и не по силам одному Генеральному штабу. Для их разрешения он полагал необходимым привлечь под общим руководством Ген. штаба все разведывательные органы на Дальнем Востоке, а именно: штабы Иркутского и Приамурского военных округов, Заамурского округа пограничной стражи, консулов в Цицикаре и Гирине, помощника военного агента в Мукдене, негласного агента ген. штаба. Ладыгина и заведовавшего разведкой в Корее. Автор доклада, предлагал поручить каждому из указанных разведывательных органов и лиц организацию агентурной разведки в определенном районе, "определив начертание последних на основании совокупности современных стратегических данных, заранее позволяющих с достаточной долей вероятности предусмотреть вероятный ход развития военных действий в начальный период нашей войны на дальневосточном театре….

Дальше автор доклада развил свою теорию о разных категориях агентов и их взаимоотношениях.

Он утверждал, что разведывательные организации в военное время не могут ограничиться одним лишь агентом-резидентом потому, что последний, особенно в крупных узловых пунктах, не может единолично уследить за прибывающими в эти пункты и расходящимися из него по различным направлениям войсковыми группами и транспортами средств снабжения противника. Поэтому в распоряжении некоторых агентов-резидентов "должно находиться определенное в каждом отдельном случае количество помощников для одного лишь наблюдения за неприятельскими действиями".

Однако и этого мало, ибо, по словам автора доклада, агент-резидент и его помощники способны лишь учесть количество, составив направление движения войсковых групп в момент прохождения последних через данный пункт. Для достижения полной осведомленности о группировке и передвижениях неприятельских войск, необходимо в составе "звеньев разведывательной сети, расположенных в исходных пунктах предполагаемых операционных направлений отдельных неприятельских групп, иметь особую категорию так называемых подвижных агентов тыла, кои, будучи приданы к этим группам, преимущественно в качестве маркитантов, кули и т. п., и прочно связаны как со своим агентом-резидентом, так и с внешним центром разведки, постоянно доносили бы последним о составе и передвижениях данной группы".

По мнению автора доклада, крайняя бедность усовершенствованных средств сообщения на Дальнем Востоке и совершенная неуверенность в возможности использования их в военное время "вызывает необходимость принять в основание организации связи выше упомянутых категорий агентов, как между собою, так и с Россией — способ личной передачи сведений. Отсюда вытекает необходимость иметь еще одну категорию лиц — так называемых агентов связи. Число последних в составе каждого отдельного звена автор доклада поставил, в зависимость от важности и объема задачи последнего, а именно, — "от вызываемой обстоятельствами степени оживленности сношений агента-резидента с внешними центрами разведки, величины расстояния между пунктами их расположения, количества высылаемых звеном подвижных агентов тыла, а равно от тех же данных в отношений связи последних с агентами-резидентами или же непосредственно с внешним центром разведки".

Но и это еще не все. Оказывается, что в составе каждого звена "необходимо иметь еще и некоторое количество запасных агентов, для немедленного замещения убыли в той или иной категории".

Кроме агентов, входящих в состав районных организаций, должно иметься некоторое количество агентов для поручений, для выполнения в военное время особых задач по разведке, для проверки наиболее важных сведений, доставляемых агентами-резидентами, а равно для усиления связи с последними или замещения их, если бы какое-либо звено было захвачено целиком неприятелем. Эти агенты для поручений должны состоять на лицо уже в мирное время, комплектоваться из наиболее верных, ловких и смышленых людей, и с объявлением войны вместе с заведывающими районной организацией войти в состав внешнего центра.

К докладу-мобилизационному плану были приложены штаты и тарифы мирного и военного времени, дававшие следующую картину:

В мирное время на их содержание требовалось 64.800 руб.

Генерал-квартирмейстер счел возможным представить этот, с позволения сказать, "мобилизационный план" начальнику Генерального штаба со следующим заключением:

"Представляя настоящий доклад вашему превосходительству, по детальном его обсуждении, докладываю, что на проектируемые мероприятия нельзя смотреть иначе, как на примерную общую схему, в которую могла бы вылиться разведывательная деятельность нашей агентурной службы в Маньчжурии и Корее.

Ввиду тревожных слухов о военных приготовлениях Японии, нам надлежит быть особенно чуткими в отношении проявления этих приготовлений в сопредельных с нами районах и сделать нашу разведку более интенсивной на случай возможного разрыва…".

Начальник Генерального штаба в ответ на это заявил, что "с предметом доклада я был совершенно незнаком, а потому затрудняюсь сказать что-либо определенное. Казалось бы, план выработан целесообразный; вероятно, применение его на деле укажет на необходимые поправки…".

Таким образом, доклад был утвержден, на чем и закончились приготовления агентурной разведки военного времени на Дальнем Востоке.

Беспечность русского Генерального штаба в отношении подготовки разведывательной службы к военному времени вообще была прямо поразительной. Так, например, в 1912 году русскому Ген. штабу удалось через адъютанта австрийского начальника Ген. штаба получить австрийский план войны. Неловкость Ген. штаба тотчас же дала возможность австрийцам узнать о нахождении этого плана в руках русских. Несмотря на это, русский Ген. штаб решил почивать на лаврах, в надежде по всей вероятности, что австрийцы оставят этот план войны без изменений и Россия будет в случае войны "играть с открытыми картами". На деле же в 1914 году оказалось иначе, Ген. Ю. Н. Данилов[46](бывший ген. — квартирмейстер Ген. штаба за несколько лет до войны и ген. — квартирмейстер Ставки в первый год войны) пишет:

"…Однако, к этому времени (23/VIII 1914 г.) выяснилось, что наши сведения мирного времени, касавшиеся формы стратегического развертывания австро-венгерских армий, оказались неточными и что развертывание австрийцев в действительности произошло значительно западнее, чем мы ожидали…".

Эта беспечность русского Ген. штаба тем более странна и непонятна потому, что Австро-Венгрия, ведя захватническую политику на Балканах, в начале 1912 года сумела совершенно секретно мобилизовать свою армию против России[47]. Это показывает, что русский, Ген. штаб, имея агентурную сеть, не чувствовал не только биения политического пульса, но даже неспособен был улавливать такие крупные события, как мобилизация армии своего ближайшего соседа:

Заканчивая эту главу, можно сказать, что:

1. Русский Генеральный штаб не имел в мирное время систематически организованной агентурной разведки, хотя об этом все время говорил и писал;

2. О своих противниках он имел самое смутное и подчас совершенно неверное представление;

3. Никаких реальных мер для заблаговременной организации и насаждения агентурной сети на случай войны русским Ген. штабом принято не было.


Часть IV. Русская агентурная разведка во время войны 1914–1918 гг


Глава первая. Фронтовая (оперативная) агентурная разведка армий

Отсутствие указаний, и инструкций свыше. — Вместо определенной системы — изобретательность низовых начальников разведки. — Агентурная разведка V армии — ее организация, вербовка, подготовка, отправка и оплата агентов. — Количество агентов. — Качество доставленных сведений. — Расходы. — Трудности разведки. — Конкуренция между штабами армий при вербовке агентов, — Издевательство над агентами.


В начале войны штабы фронтов и армий никаких инструкций или указаний для ведения фронтовой агентурной разведки свыше не имели. Лишь на втором году войны начали появляться разные инструкции, наставления и руководства, указывавшие как вести разведку, как вербовать и подготовлять агентов, как их переправлять в тыл противника и т. д. Первые указания по этим вопросам исходили от самих штабов армий, позднее вмешались в это дело штабы фронтов, а еще позднее (конец 1916 г. — начало 1917 г.) и Ставка Главковерха, выпустившая несколько инструкций и наставлений по агентурной и войсковой разведке.

Поэтому неудивительно, что фронтовая агентурная разведка в первые годы войны не ладилась, велась очень бессистемно и в большинстве случаев зависела от изобретательности низовых начальников этой разведки. Вообще же во время позиционной войны вести фронтовую агентурную разведку крайне трудно, ибо пробраться в тыл противника стоит многих трудов и жертв.

Чтобы лучше уяснить эту работу и в то же время не удлинять наш труд, мы остановимся для примера более подробно на агентурной работе одной лишь из действующих армий. Лучше всего, как нам кажется, эта работа была поставлена в штабе V армии, агентурную деятельность которой мы и рассмотрим.

Из схемы № 1 видна организация самого разведывательного отделения, при чем надо иметь в виду, что организация эти не была предусмотрена "Положением о полевом управлении войск в военное время", а была выдвинута самой жизнью.

На этой схемы мы видим, что в стороне от всего колоссального аппарата разведывательного отделения стоял "заведывающий тайной разведкой" имевший в своем подчинении войсковые приемные пункты, школу агентов, денежную отчетность и канцелярию. На заведывающего школой агентов было также возложено фотографирование всех агентов и слежка за теми из них, которое почему-либо внушали подозрение. Для этой цели заведывающий школой имел в своем распоряжении пять филеров наружного наблюдения. Кроме того, на него были возложены обязанности переводчика с латышского и литовского языков.

Заведывающий тайной разведкой имел помощника, ведавшего проверкой документов вновь поступивших агентов, их записью в агентурные книги и ведением ведомости по их содержанию.

В распоряжении заведывающего тайной разведкой находилось пять агентов-вербовщиков, которые, объезжая тыловой район армии, знакомились о беженцами и из их среды вербовали пополнение сильно убывающему комплекту агентов-ходоков.

Эти вербовщики жили каждый отдельно на конспиративной квартире; вместе с ними проживали также вновь навербованные агенты, которым вербовщики внушали необходимые для работы агента-ходока указания. Вербовщик обязан был, кроме того, наблюдать за поведением живших у него агентов.

На тех же конспиративных квартирах помещались агенты, прибывавшие с той стороны фронта. Обычно стремились разместить агентов не более 3–4 человек на одной квартире; принимались меры, чтобы агенты, жившие на разных квартирах, друг с другом не встречались.

За всеми являвшимися со стороны и предлагавшими свои услуги по агентуре, устанавливалась слежка. Слежке подвергались также лица, завербованные старшими агентами, но не имевшие достаточных удостоверений личности, или вообще почему-либо возбуждавшие подозрение.

Свободные от слежки филеры вели наблюдение за помещением разведывательного отделения в целях охраны его от контрразведки противника.

Кроме обучения старшими вербовщиками, в Двинске существовала специальная школа для агентов-ходоков. В распоряжении заведывающего этой нештатной школой находились три агента-вербовщика, доставлявшие ему нужных людей. Позднее школа была переведена в Люцин и состояла из заведывающего школой, трех инструкторов, двух вербовщиков и 20 обучаемых ходоков. Обучение производил сам заведывающий и оно заключалось в изучении по имевшимся таблицам и фотографиям и образцам различных форм германского обмундирования, в умении распознавать на разных расстояниях состав и силу различных колонн, а главным образом — в усвоении всевозможных приемов по выяснению полной обстановки в тылу противника и способов остаться незамеченным или, во всяком случае, — не уличенным. Кроме того, обучавшиеся основательно натаскивались по карте, каждый для вполне определенного района, в зависимости от его бывшего места жительства и национальности.

По истечении недельного срока агент отправлялся на переправочный пункт при записке, в которой указывался район, назначенный ему для разведки. Число агентов, выпускавшихся школой ежемесячно, определял заведовавший тайной разведкой, в зависимости от убыли агентов-ходоков, от количества лазеек через неприятельское расположение и от т. п. причин. Во всяком случае, число это приближалось к 15 человекам ежемесячно.

Обычно заведывающий школой получал от заведывающего тайной разведкой письменное предписание, в котором давались директивы по работе на ближайшее время.

Так, например, 17-го мая 1916 года (№ 383) заведывающий школой получил предписание в течении мая вербовать литовцев и поляков и подготовлять их для "центрального и южного участков" с таким расчетом, чтобы к 14 июня выслать в Бреслав 3-х в Шарковщизну — 2-х вполне обученных агентов-ходоков. Людей, незнакомых с местностью в тылу противника, вербовать запрещалось, так как "опытом установлено, что из таковых людей могут принести пользу только двойники". Разведка в тылу противника производилась с временных или постоянных пунктов глубокой разведки.

Временные пункты были созданы в сентябре и октябре 1916 г. в Бреславе, Опсе и Якубове. Этими пунктами было за указанное время переправлено в германский тыл до 60 агентов-ходоков и резидентов.

Постоянные переправочные пункты имелись в Двинске, Якобштадте, дер. Яш-Мыза и мест. Грива. Обслуживавшего персонала на каждом пункте имелось в среднем по 7 человек.

По существовавшей инструкции заведывающий переправочным пунктом был непосредственно подчинен заведывающему тайной разведкой штаба армии, но мог быть, кроме того, в отношении деятельности, затрагивавшей интересы войсковых частей, находившихся в его районе, подчинен начальникам штабов или заведывающим тайной разведкой этих частей.

Заведывающий пунктом имел в своем распоряжении нескольких (3–5) старших агентов-разводящих; на попечении у каждого из них имелось не более трех агентов-ходоков.

На агента-разводящего возлагалась вся ответственность за поведение, продовольствие, перевозку, обучение агентов-ходоков и за прохождение ими линии фронта. Агенты-разводящие должны были выбирать квартиры в различных селениях, наблюдая за тем, чтобы агенты, находившиеся на их попечении, не встречались и не знали бы разведчиков других агентов-разводящих.

Ежедневно в определенные часы агент-разводящий должен был заниматься с агентами-ходоками, проверяя их в знании германских форм обмундирования, в определении родов оружия на разных расстояниях, во всевозможных практических приемах, облегчавших агентам пребывание в тылу германского расположения и в умении замечать и запомнить все то, что могло оказаться важным для военных операций.

Заведывающий переправочным пунктом должен был собирать два раза в неделю агентов-разводящих и внушать им воздержание от спиртных напитков, картежной игры и пр. Посылку агентов-ходоков он должен был производить через фронт с таким расчетом, чтобы агент не ходил более двух раз в месяц и, кроме того, после каждой разведки имел бы отдых от 7 до 10 дней.

Пропуск агентов-ходоков через фронт в числе более одного человека мог быть произведен только по телеграмме или письменному приказанию заведывающего тайной разведкой. Агент-разводящий, получив ходока от заведовавшего пунктом, лично должен был отвести его на передовые позиции, где, предъявив свои и привезенного им ходока документы, сдавал последнего в указанный ему штаб, прося на своей препроводительной бумаге сделать отметку, что им тогда-то сдан такой-то агент с документами.

Во время поездки на передовые позиции разводящему приказывалось зорко следить за ходоком, чтобы тот не смог видеть ни проходивших войсковых частей, ни отдельных воинских чинов. Для этого предлагалось завязывать ему глаза. Во время проезда в вагоне рекомендовалось усаживать ходока так, чтобы тот через окно вагона не мог видеть, что происходит снаружи, а особенно за этим следить на станциях и вокзалах, никуда не выпуская агента.

Перед отправкой ходока агент-разводящий должен был лично обыскать его и убедиться, не имеется ли при ходоке каких либо бумажек, могущих его выдать, а также чертежей русских укреплений и т. п. документов, газет и пр. для передачи немцам. Ходоку воспрещалось иметь при себе более 5-10 руб. денег, да и то старыми трепаными бумажками. Рекомендовалось снабжать агентов-ходоков хлебом и теплым, но, безусловно, потасканным, платьем.

Задание ходоку обязан был лично давать заведывающий пунктом, согласно особых указаний заведывающего тайной разведкой. Маршрут должен был заучиваться наизусть. Ходок мог вернуться не обязательно в том же месте, где прошел фронт, а там, где это позволяло ему редкое расположение и отсутствие бдительности противника.

Доклад от возвратившегося ходока принимал лично заведывающий пунктом и о результате опроса немедленно телеграфировал заведывающему тайной разведкой, сообщая также о результатах разведки в штаб дивизии или корпуса, на участке которого работал агент-ходок.

В случаях получения особо важных сведений предполагалось, независимо от телеграммы, отправлять ходока в штаб армии к заведывавшему тайной разведкой.

За сообщение о своей работе частным лицам агенты подлежали немедленному увольнению и высылке в отдаленные губернии, а иногда и более строгому взысканию.

На правом фланге армии, в Якобштадском районе, имелось несколько резидентов в тылу противника. Связь с ними поддерживалась агентами-ходоками по установленному паролю.

Помимо сети, действовавшей в тылу противника на случай отступления, насаждались также резиденты в тыловом районе своей армии. При вербовке резидентов для этой цели требовалось долговременное их проживание в данном пункте, отличное знание всего района, категорически выраженное решение остаться на месте при отступлении русских войск и относительные развитость и хитрость. В конце 1916 года в одном Двинске таких резидентов было завербовано 7 человек. До отступления русских армий эти резиденты использовались службой контрразведки.

В августе 1917 года разведывательное отделению начало применять агентурный опрос германских пленных. Для этой цели из среды последних были выбраны два солдата, по своей национальности и взглядам не сочувствовавшие войне и "германскому милитаризму" и согласившиеся выяснить вопросы, которые не могли быть выяснены путем обычного опроса пленных. Этих солдат посадили на армейском этапе среди военнопленных, где они подслушивали разговоры пленных, задавали им вопросы, наводящие на интересующую разведывательное отделение тему и получали ответы.

Штабы корпусов (а тем более дивизий) V армии признавались сами, что с организацией и сколько-нибудь удовлетворительным ведением агентурной разведки им не справиться. Поэтому разведывательное отделение штаба армии взяло на себя также подготовку и руководство корпусными агентами.

Количество агентов штаба V армии за время с 1/IХ 1915 года по 1/IХ 1916 г. видно из следующей таблицы:

Вернувшиеся агенты доставили сведения:

Простые агенты-ходоки: важных — 4, маловажных — 16; Двойники: маловажных — 3 сведения.

Сравнительная таблица движения агентов-ходоков по месяцам:

Как видно из этих двух таблиц, из 138 высланных агентов-ходоков, возвратилось со сведениями лишь 23 агента, принесших всего только 4 ценных донесения.

Содержание этой сети, помимо официального руководящего аппарата, обходилось в месяц в среднем около 6.000 рублей, а в год 72.000 руб. Таким образом, одно ценное донесение стоило 18.000 руб.

В конце 1916 года положение ухудшилось еще больше, и работа агентов-ходоков стала еще более затруднительной. Ухудшение было вызвано тем, что немцы приняли ряд мер против деятельности русских агентов и ходоков. В населенных пунктах, лежавших около линии фронта, немцы поселили своих агентов контрразведки, на фронте было усилено количество секретов, все гражданское население из тыловой десятиверстной полосы было выселено, всех жителей вне этой зоны сфотографировали и переписали; запрещалось без особых разрешений переходить из одного населенного пункта в другой; за обнаружение лиц, не принадлежавших к местному населению, выдавались крупные денежные награды, за скрытие же таких лиц виновные предавались военно-полевому суду и т. д.

Руководители разведки штаба V армии решили принять следующие меры против германских предосторожностей.

Переправка агентов-ходоков через линию фронта только в ветреную или снежную погоду, часов в 9-10 вечера с таким расчетом, чтобы они до наступления утренней зари успели бы пройти более опасную 10–15 верстную зону и попасть в глубокий тыл противника.

Снабжение агентов перед отправлением теплой одеждой, дабы холод не вынуждал их заходить в первые попавшиеся жилые дома, лучше же всего считалось воздерживаться от высылки агентов в сильный мороз.

В тех же целях предписывалось снабжением агентов, отправлявшихся в тыл противника, продовольствием на 5 суток, (фунтов 7 хлеба и фунтов 5 вареного мяса).

Предписывалось снабжать всех агентов-ходоков компасами, обучив их предварительно обращению с ними. Зимой, пока лежит снег, предлагалось выдавать всем агентам белые халаты.

Кроме того, предписывалось практиковать "короткие агентурные набеги", т. е. давать агенту на путешествие туда и обратно не более 4–7 дней. По мнению начальника разведывательного отделения, при точном соблюдении указанного выше и наличии "смелых и физически крепких разведчиков безусловно получится возможность последовательно осветить тыловой район находящихся перед нашей армией немцев".

Однако и эти мероприятия не дали ожидаемых результатов и после февральской революции ближняя агентурная разведка почти совершенно прекратилась.

Отсутствие инструкций, наставлений, а также объединявшего и направлявшего руководства со стороны штабов фронтон над агентурной деятельностью штабов армий приводило к постоянным недоразумениям.

Так, например, когда во. Львове стало ясным, что русским армиям после недолгого пребывания придется оставить город, представители нескольких армий (VIII и III) в этом городе начали лихорадочную вербовку агентов. Дело при этом доходило до того, что более подходившие для агентурной разведки лица буквально перекупались друг у друга представителями этих армий. О вреде и даже гибельности такого приема в агентурной разведке говорить не приходится. Избежать его было бы не трудно, если бы штаб фронта распределил между армиями район агентурных действий, к чему и пришли позднее, когда армиям некоторых фронтов было приказано вербовку агентов производить только в пределах своего армейского района. Лишь в случае невозможности или недостатка подходивших для этой цели лиц разрешалось пользоваться районом фронта, но не паче, как в полосе продолжения своего района, с ведома штаба фронта и посредством высылки офицера, с указанием каждый раз пункта, куда он едет.

Во время войны нередко целые армии передвигались и перебрасывались с одного участка фронта на другой. Отсутствие руководства свыше, объединявшего армейскую агентуру, приводило в таких случаях к тому, что перебрасывавшиеся армии забирали с собой своих агентов. Таким образом, литовцы, латыши, поляки и пр. хорошо знавшие местные условия и язык населения района Северного фронта попадали в Галицию или в Румынию и, конечно, никакой пользы агентурной службе принести не могли.

Обращение русских офицеров с агентами было в высшей степени хамское. Они считали последних низшими существами, разговаривали с брезгливостью, руки при встречах не подавали и т. д., на каждом шагу напоминали агенту, что он — низшее, презираемое существо. Денежные расчеты с агентами носили форму торга, причем торговались и спорили из-за каждой копейки.

Агенты, возвращавшиеся на русскую линию фронта, подвергались со стороны русских войск совершенно незаслуженным оскорблениям. Нередко их до штаба дивизии водили под усиленным конвоем и плакатом на спине и груди с надписью "германский шпион" и т. д. Им предъявляли совершенно невыполнимые требования, например, — показать удостоверения личности, которых, они, приходя из тыла противника, естественно, иметь не могли. Коменданты штабов дивизий и корпусов нередко требовали от агентов назвать фамилию и гордились тем, что могли эту фамилию поместить в препроводительной бумажке.

Вместо того, чтобы перешедшего линию фронта агента, встретить ласково, по-товарищески, накормить, обогреть и под видом сопровождения, чтобы он не заблудился в лабиринте окопов и подземных галерей, отправить в тыл, — такого агента грубо объявляли арестованным, подвергали унизительному обыску и под конвоем, с завязанными глазами отводили в тыл. Агент должен был иногда пройти несколько десятков километров с завязанными глазами. На квартире, отведенной агенту для отдыха, он находился под самым грубым арестом, чувствительным для него на каждом шагу.

Понятно, что при такой постановке дела не могло быть и речи о том, чтобы в русской разведке работали честные, способные и преданные люди.

Отрешиться от этих приемов обращения с агентами русское офицерство не сумело. К концу 1915 года почти все штабы фронтов и армий начали выпускать бесконечное количество всевозможных инструкций и наставлений по агентурной разведке. Но и в них на эту важную сторону вопроса не обращалось почти никакого внимании, если не считать указаний, что "с агентами нужно обращаться сдержанно". На фронте слово "сдержанно" поняли по-своему, т. е. что к агентам нужно относиться еще более подозрительно и грубо.

К концу 1916 года, как мы уже отмечали, агентурная разведка через линию фронта стала почти невозможной: число желавших работать в русской разведке сильно сократилось и прохождение линии фронта стало весьма затруднительным.

Некоторые штабы армий начали изыскивать "новые" способы переброски агентов в тыл противника.

Так, например, держали агента некоторое время в тюрьме с целью ознакомления его с внутренним положением и распорядками тюрьмы, после чего он должен был появиться в тылу противника под видом бежавшего из русской тюрьмы[48]. Однако, ввиду того, что тюремщикам нельзя было раскрывать истинной причины содержания агента в тюрьме, — тюремщики применяли к ним свой режим в полном объеме, после чего агенты нередко предпочитали рассказать противнику всю правду, лишь бы вторично не испытать прелести русских тюрем.

Пробовали также вербовать военнопленных австрийцев и немцев и переправлять их в тыл противника под видом бежавших из плена, после чего они должны были поступить на службу в какую-либо войсковую часть противника, уговорить там нескольких человек к переходу на сторону русских и отправить с ними донесения, а в случае перегруппировок, подготовки наступления и т. д. — перебежать самим обратно. Это "изобретение" принадлежит штабу Западного фронта и о нем были оповещены все русские и союзные армии, так как такого рода перебежчикам не возбранялось, переходить границу на любом фронте.

Какие результаты дало это "изобретение" нам неизвестно.


Глава вторая. Агентура Ген. штаба в начале войны

Отсутствие в начале войны агентуры Ген. штаба. — Игра в счастье. — Циркулярное задание всем военным агентам. — Удача военного агента в Италии. — История повторяется. — Мероприятия по созданию агентуры в нейтральных странах. — Основная база — официальные военные агенты. — Агентурная сеть военного агента в Италии. — Расходы. — Результаты. — Агитация и пропаганда военного агента. — Подкуп итальянских общественных деятелей и редакторов газет. — Агентура военного агента в Румынии. — Количество агентов. — Расходы. — Результаты. — Столкновения с послом. — Агентурная сеть военного агента в Сербии. — Неудачи. — Исчезновение всех агентов. — Нежелание военного агента заниматься разведкой. — Передача денег сербскому командованию взамен разведывательных сведений. — Агентурные попытки военного агента в Греции. — Экономия выше всего. — Агентурная сеть военного агента в Бельгии и Нидерландах. — Предписание Ген. штаба сократить сеть. — Главные объекты агентуры — железнодорожные узлы. — Пенсии семьям погибших агентов. — Агентурная деятельность военного агента в Болгарии. — Агентурная сеть из 48 агентов разного назначения. — Расходы. — Результаты. — Агентурная сеть военного агента в Швейцарии. — Помощники из России. — Организация прапорщика Ленкшевича ("Брут"). — Первоисточник лжи о подкупе В. И. Ленина немцами. — Расходы. — Результаты. — Агентурная деятельность военного агента в Дании. — Предписания Ген. штаба. — Организация сети. — Методы работы. — Агитация и пропаганда. — Посреднические функции. — Неудачи и сомнения военного агента. — Расходы. — Результаты. — Подозрения англичан в шпионаже военного агента Потоцкого в пользу Германии и странная позиция Ген. штаба в этом вопросе. — Агентурная деятельность военного агента в Швеции и Норвегии. — Отсутствие системы. — Работа от случая к случаю. — Покупка сведений у секретарей русского консульства. — Нежелание военного агента заниматься разведкой. — Расходы. — Результаты. — Агентурная деятельность военного агента во Франции. — Единственный случай. — Выдача пособий "заблудившимся" агентам русской разведки. — Агентурная деятельность военного агента в Англии. — Покупка случайных сведений. — Посреднические функции между английским и русским Ген. штабами. — Турецкие шифры у англичан. — Работа англичан над раскрытием германских шифров. — Агентурная сеть военного агента в Америке — 140 человек. — Слабые результаты работы. — Заигрывание с американским Ген. штабом. — Агентурная сеть военного агента в Японии — один разъездной агент. — Обследование агентурной работы специальной комиссией Ген. штаба. — Запутанность денежных дел военного агента. — Агентурная сеть военного агента в Китае. — Путешествующие агенты. — Отсутствие сведений. — Работа негласного агента Ген. штаба в Цицикаре. — Агентурная сеть офицера (на правах военного агента) в Хорасане. — Специальные задания по Афганистану. — Сотрудничество с английской разведкой. — Агентурные организации, непосредственно подчиненные Ген. штабу. — Организация полковника Раш в Дании. — Жалобы Раш на неудачи и большие расходы. — Попытки Ген. штаба создать такие же организации в других нейтральных странах.


Говоря о русской агентурной разведке до войны 1914–1918 гг., мы уже указывали на те мероприятия, которые принимались русским Генеральным штабом на случай войны. Мы видели из изложенного, что Ген. штаб знал о необходимости еще в мирное время что-то предпринять и как-то подготовить агентурную службу на случай войны. Но как это сделать и что делать — этого, по всем данным, русский Ген. штаб как будто бы не знал.

Весьма характерный в этом отношении пример привел в объяснительной записке к одному из своих денежных отчетов военный агент в Италии полковник Энкель (от 29/II 1916 г, № 6). Он писал:

"… Перед началом войны на военной агентуре в Италии не только не лежало каких-либо разведывательных задач в Австрии и Германии, но военному агенту даже было категорически воспрещено заниматься тайной разведкой иначе, как по особому на то указанию (предписание Огенквара от 9/VII 1914 г., № 664). Вследствие сего война застала военную агентуру совершенно неподготовленной в этой области…"

В ночь на 20/VII 1914 года Энкель получил циркулярное приказание — "во что бы то ни стало, не жалея средств, выяснить к 25/VII направление движения группы центральных германских корпусов, причем доставившему в срок эти сведения было обещано 20.000 рублей"[49].

В виду короткого срока, выполнение этого приказания нужно было бы поставить под знаком вопроса даже при наличии налаженного агентурного аппарата, ибо даже при нормальном движении на проезд в скором поезде из Рима в Берлин и обратно требовалось четверо суток. Но в то время движение пассажирских поездов в Германии было прекращено; переход границы и получение германских виз были крайне затруднены. Энкель не имел даже на примете людей, которым можно было бы поручить выполнение этой задачи.

Однако Энкель решил попытать счастья. За 20/VII (воскресенье) ему удалось найти трех лиц, которых он решил отправить в Германию на автомобилях по трем разным маршрутам: австрийского подданного, серба — на Констанцу — Мюнхен — Дрезден; редактора одного из издававшихся в Риме изданий, итальянца, бывшего офицера — на Зинген — Штутгардт — Нюренберг — Лейпциг; итальянца, владельца одного из римских бюро путешествий с подручным — на Ала — Инсбрук — Мюнхен — Хоф — Дрезден.

Первому из них вовсе не удалось проникнуть в Германию; второй был задержан в Штутгардте и выслан в Швейцарию.

Третий, благодаря полученному от советника германского посольства в Риме — Хинденбурга рекомендательному письму, пробрался в Германию и утром 25/VII условной телеграммой (коммерческого характера) сообщил из Дрездена, что IV, XII и XIX корпуса переводятся против Франции.

Вся эта операция обошлась в 35.200 итальянских лир (лира — 37,5 коп.) и 20.000 рублей.

Здесь, как видим, отсутствие организации сгладила находчивость Энкеля и крупная сумма денег.

Война началась. Официальные дипломатические представители, в том числе и военные агенты, были высланы из вступивших в войну стран. Русский военный агент в Германии — Базаров, как мы уже указывали выше, был уличен в шпионаже и выслан из Германии еще в июне 1914 года. Предусмотренная в приведенном выше плане "связи" перегруппировка военных агентов, конечно, не состоялась. Даже те отдельные агенты, которых русский Генеральный штаб имел накануне войны в странах своих противников, "забыли" о своей службе в русской разведке, оставшись без связи и руководства. Разведки на Германию и Австрию из нейтральных стран в мирное время создано не было.

Итак, с началом военных действий, русский Ген. штаб остался совершенно без информации о Германии и Австрии. Вновь повторилась история, имевшая место во время русско-турецкой и русско-японской войн.

Генеральный штаб заволновался и начал принимать экстренные меры по созданию в странах противников агентурной сети из нейтральных стран. Руководство агентурной сетью из нейтральных стран было возложено, главным образом, на официальных военных агентов, хотя в некоторых странах Ген. штаб старался наладить агентуру, непосредственно им руководимую и ему подчиненную.

Остановимся вкратце на агентурной работе официальных военных агентов.

Начнем с агентурной деятельности военного агента в Италии.

4/VIII 1914 года полковник Энкель получил приказание Огенквара — во что бы то ни стало насадить в Германии и Австро-Венгрии агентуру для наблюдения за переброской германских войск с западного фронта на восточный, причем были указаны линии, которые нужно было взять под наблюдение: Страсбург — Нюренберг — Прага — Нейссу, Мец — Франкфурт н/М — Лейпциг — Бреслав и Франкфурт — Халле — Котбус — Лисса.

По словам Энкеля, лишь благодаря счастливой случайности им были найдены подходившие для выполнения этой задачи люди среди безработных служащих международного общества спальных вагонов — подданных Германии, Австрии и Швейцарии. Эти лица представились германскому посольству в Риме, в качестве решивших оказать помощь Германии и Австрии посредством ввоза в эти страны контрабандным путем продуктов, запрещенных к вывозу из Италии.

Вопрос о беспрепятственном их пребывании в Германии и Австро-Венгрии был разрешен, якобы, благодаря содействию германского посольства в Риме, которое, весьма сочувствуя этим мнимым целям, с величайшей готовностью снабдило агентов рекомендательными свидетельствами и разрешениями телеграфировать в Италию и Швейцарию.

Энкель на первых порах нанял шесть агентов на следующих условиях: каждому по 100 итальянских золотых лир в сутки, 5.000 лир по окончании первого месяца и по 2.500 лир — за каждый последующий месяц, — в виде обеспечения семьи агента на случай его провала, и 1.000 лир подъемных.

14/VIII шесть агентов отправились в пункты своего назначения — Нюренберг, Пильзен, Халле, Лейпциг, Дрезден и Котбус (кроме того, во Франкфурт н/М был командирован завербованный отдельно и на других условиях коммерсант-итальянец, который в конце года, ввиду его малополезности был уволен).

Для связи с этими агентами Энкель создал три приемных станции в разных городах Италии, откуда телеграммы передавались по телефону в Рим главному посреднику. Для телеграмм был выработан условный код коммерческого характера. Этим кодом сообщалось число поездов и средний их состав (число крытых вагонов с войсками и платформ с орудиями и пулеметами), категория перевозившихся поиск (полевые, резервные) и маршрут движения. Для обозначения последнего было установлено перечисление номеров соответствующих линий по карте официального германского путеводителя с прибавкой к каждой цифре этих номеров, какого либо заранее условленного, однозначного числа. Для сообщения номеров перевозившихся частей рода войск существовал более сложный код, но им воспользовался один раз лишь Пильзенский агент.

Для более подробных донесений агентам было предложено пользоваться почтой, но они от этого категорически отказывались, якобы, из боязни провала.

Энкель пробовал посылать к агентам специальных доверенных для перевозки от них сведений. Однако эта попытка чуть не повела к провалу одного из таких доверенных. Ввиду невозможности запомнить большое количество специальных данных, агент их записал. Когда же его на австрийской границе начали расспрашивать об этих записях, он еле выпутался.

Для того, чтобы руководитель знал, чем вызвано долгое молчание агента (провалом, затишьем, болезнью и пр.), всем агентам было предложено посылать один раз в неделю телеграмму личного или семейного характера.

Наконец, для контроля, — все ли посылавшиеся телеграммы дошли по назначению, агентам, по получении от них донесения, сообщалось об этом по телеграфу в условной форме.

Для выяснения австрийского сосредоточения на русской границе Энкель наметил упоминавшегося выше редактора, бывшего итальянского офицера. Последний имел связи в австрийском посольстве в Риме и в самой Австрии. Сделка была заключена в сумме 20.000 лир (золотых), из коих половина уплачивалась вперед. Редактор поездку совершил, но никаких данных не привез. Позднее он устроился военным корреспондентом при австрийской главной квартире, но своих обязательств по отношению к Энкелю не выполнил.

31/VIII 1914 года Энкель получил новое приказание Огенквара — организовать разведку в Австро-Венгрии, ибо организация разведки Ген. штаба, существовавшая до тех пор в Швейцарии, провалилась.

4/IХ в Вену, Будапешт, Краков и Кашау Энкель отправил четырех агентов, завербованных на тех же основаниях, как и посланные ранее для наблюдения за перевозками в Германию. Способом сообщения, собранных сведений этим агентам была указана бандерольная посылка на условные адреса австрийских газет, на полях которых донесения должны были писаться лимонной (!!) кислотой. Однако, австрийцы в скором времени прекратили пропуск в Италию газет в бандеролях и донесения посылались условными телеграммами.

Энкель стал затем поддерживать сношения со своими агентами через Швейцарию, откуда телеграммы передавались сначала на промежуточные станции в Северной Италии, а оттуда по телефону в Рим. Но весной 1916 года международное телефонное сообщение было прекращено распоряжением итальянского правительства. С этого времени все телеграммы перевозились курьерами в Милан, в местное отделение Международного общества спальных вагонов, здесь они одним из служащих облекались в форму служебных сношений с конторой в Риме, вручались проводнику спального вагона в прямом поезде Милан-Рим и передавались им в последний пункт служащему того же общества, встречавшему поезд на вокзале.

Несмотря на сложность такой организации, донесения агентов, по словам Энкеля, получались в Риме в среднем через одни, много — двое суток после отправки их из Германии и Австро-Венгрии.

К январю 1916 года агентурная сеть Энкеля уже насчитывала в своем составе 22 агентов-резидентов, причем упомянутый выше владелец бюро путешествий, играл главную роль в этой организации. Но тут случилось "несчастье". В Ген. штабе сделали сводку из всех донесений этой организации "22-х" и установили, что все ее сведения о германских и австрийских перевозках "совпадают с началом операции, а не предшествуют им". Сопоставив это обстоятельство с тем, что германское посольство в Риме "с величайшей готовностью снабдило агентов рекомендательными свидетельствами и разрешениями телеграфировать в Италию и Швейцарию", Ген. штаб пришел к заключению, что организация, названная "Римской", является "провокаторской", т. е. состоящей на службе у немцев и передающей Энкелю сведения, сфабрикованные германской разведкой. С другой стороны, не могло не броситься в глаза и то обстоятельство, что организация работала с точностью часового механизма — за 1 1/2 года работы не было ни одного провала, ни одной пропажи или задержки посланных ее агентами телеграмм. Кроме того, организация пожирала колоссальные суммы денег — около 1000.000 итальянских золотых лир в месяц.

Приняв все это во внимание, Ген. штаб 10 января ст. ст. 1916 г. предписал преемнику Энкеля — полковнику кн. Волконскому ликвидировать "Римскую" организацию. Однако, не успел Волконский ее ликвидировать, как в Рим приехал из Парижа руководитель агентуры штаба юго-западного фронта подполковник граф Игнатьев и с радостью забрал ее к себе, против чего Ген. штаб вначале и не протестовал.

На этом мы прервем описание "Римской" организации и вернемся к ней, когда будем говорить об агентуре Игнатьева.

Агентурная деятельность Энкеля не исчерпывалась только "Римской" организацией, но остальная его работа также не была особенно удачной.

Ген. штаб в начале войны послал в распоряжение Энкеля для разведки в Австро-Венгрии некоего Эшкичевича. Энкель назначил его резидентом в Загреб. Забрав 2.000 лир, Эшкичевич исчез…

Затем Энкелю под руку подвернулся некий Горичар, уроженец Словакии, быв. австрийский консул в С.-Франциско, а в начале войны прикомандированный к ген. консульству в Берлине, бежавший оттуда к брату-монаху в Рим. Энкель получил от него два довольно ценных донесения и на этом, кажется, и кончилась агентурная деятельность Горичара.

В начале 1915 года к Энкелю явился некий Василий Теодореску, румынский подданный. Из представленных документов Энкель усмотрел, что он "агент контрразведки и для связи" разведывательного отделения австрийского военного министерства в Вене и принадлежит "к австрийской масонской ложе". Теодореску долго водил за нос Энкеля, обещая ему и разведывательные и контрразведывательные сведения об Австрии, но, конечно, ничего не дал и, в конце концов, Энкель выдал его итальянской полиции, которая предложила Теодореску покинуть пределы Италии.

Много внимания Энкель уделял также разведке против Италии. В самом начале войны он добился приказания посла на имя русских консулов в Италии сообщать Энкелю по телеграфу через посольство поступавшие к ним сведения о военных мероприятиях итальянского правительства. Так как консула не имели шифра, то Энкель сам составил таковой. Характерно, что посол отказался оплачивать эти телеграммы и Энкель вынужден был производить с ним сложные денежные расчеты. Однако вскоре итальянское правительство запретило обмен шифрованными телеграммами между посольством и консульствами. Энкель пытался получать донесения консулов по почте в шифрованном виде, но из этого тоже ничего не вышло.

Энкель пробовал также заняться агитацией и пропагандой против Австро-Венгрии и Германии. Сам он об этом рассказывает следующее:

"…В начале войны, когда Германия и Австрия, стремясь завладеть общественным мнением Италии, не жалели средств на подкуп печати и распространение всеми способами огромного количества сведений лживого и тенденциозного характера, — я полагал крайне необходимым для наших интересов бороться с ними тем же оружием. Поэтому, и принимая во внимание совершенно пассивное отношение к этому вопросу нашего посольства, я в тех скромных пределах, кои признавал возможными, оказывал материальную поддержку начинаниям, задававшимся целью — посредством издания даровых или весьма дешевых летучих листков — распространять в массе низшего населения правдивые сведения о ходе войны и обличать лживость сообщений наших противников и противные понятиям элементарной порядочности приемы их борьбы.

"…С самого начала войны в ряду военных обозревателей итальянской прессы, большею частью весьма посредственных, резко выделился редактор-издатель военного органа "La Preparazione" ("Подготовка") — бывший полковник Ген. штаба и профессор военной академии и вместе с тем известный в Италии писатель Бароне, проникнутый убеждением в неминуемой конечной победе тройственного согласия и горячий сторонник выступления Италии против Австрии.

Ввиду относительно малого распространения газеты "La Preparazione" и огромного влияния в этом партийном государстве, как Италия, газеты "Giornale d’Jtalia", в коей перепечатывались статьи Бароне, французское посольство, возымев мысль использовать последнего для активной пропаганды идеи выступления Италии, предложило моему английскому коллеге и мне принять участие в расходах по ее осуществлению.

"Сделка с Бароне была заключена в сумме 30.000 ит. лир, из коих 10.000 лир пришлось на долю вверенной мне военной агентуры. За это вознаграждение им были сделаны во всех крупных центрах Италии публичные сообщения, имевшие несомненный успех, принесший свои плоды.

"Секретарю редакции газеты за его труды в этом деле было выдано личное вознаграждение в размере 500 лир".

Когда Италия вступила в войну, агентурная деятельность русского военного агента свелась к получению итальянских разведывательных данных о противнике и передаче их в русский Ген. штаб.

В Румынии агентурная разведка велась военным агентом, по его словам, согласно особых на каждый случай инструкций Ген. штаба. В общем же этот военный агент должен был: освещать вооруженные силы Румынии и вопросы, связанные с ними; обеспечить в агентурном отношении свободное плавание по Дунаю экспедиции особого назначения свиты его величества контр-адмирала Веселкина; освещать вопросы об экспорте Румынией бензина, металлов, автомобильных шин и пр. военных материалов в Австрию, о контрабандном транзите через Румынию снарядов и пр. военных материалов в Турцию, вопрос о контрразведке и разведке австро-германцев в Румынии и т. д. Кроме того, он должен был вести разведку в Австро-Венгрии, Турции и Болгарии.

Технику всей этой обширной агентурной деятельности военного агента в Румынии нам по имеющимся в нашем распоряжении документам установить не удалось. Однако проследить рост его организации — можно. Так, мы видим, что до начала войны военный агент в Румынии имел всего двух агентов. С началом войны он почему-то лишился их. В августе же 1914 года замечается громадный прирост агентов — сразу их появляется 7 человек, из них трое работающих по Австрии, остальные — по Румынии. В сентябре прибавилось еще 4 агента, в октябре-декабре еще 7 человек, причем одному из них "удалось обнаружить в Бухаресте тайную германскую радиостанцию и достать с нее несколько шифрованных радиограмм". Таким образом, к началу 1916 года имелось уже 18 агентов. Распределение расходов по эксплуатации этой сети на 1914 год по подразделениям дает следующую общую картину приемов работы военного агента в Румынии:

В первой половине 1915 года агентурная сеть военного агента в Румынии потерпела довольно чувствительные неудачи: несколько человек агентов провалились, а несколько человек оказались "недоброкачественными" и состоявшими на службе у немцев и австрийцев. Но, как видно, военный агент развил усиленную вербовочную деятельность и в августе 1915 года число агентов достигло максимальной цифры -31. Потом это число начало опять падать, спустившись до 14 чел. в январе 1916 г.

За 1915 год на содержание и эксплуатацию сети было израсходовано 130.392 румынских леи и 4.944 болг. лева.

После вступления в войну Болгарии, 8/II 1916 года военным агентом в Румынии был назначен Ген. штаба полковник Татаринов, бывший перед этим на той же должности в Болгарии. Пробыл он на этой должности в Румынии с 8/II по 20/XII 1916 года. Сеть его к декабрю 1916 года состояла из 13 агентов, на оплату которых было израсходовано 32.304 франка.

С декабря 1916 года военного агента полковника Татаринова сменил полк. Палицын, но его агентурная работа совсем разладилась. С первого же дня у него началась склока с управлявшим русской дипломатической миссией в Румынии — Мосоловым. Последний, ссылаясь на свой быв. военный чин, настаивал, чтобы Палицына ему подчинили. Кроме того, он требовал от Ген. штаба присылки офицера на должность своего личного секретаря.

Начальник Ген. штаба Аверьянов очень вежливо и дипломатически ответил, что "полковнику Палицыну дано предписание руководствоваться в своей работе указаниями вашего превосходительства и сообщать вам для сведения копии своих донесений в ставку и в Огенквар".

Из этого Мосолов сделал вывод, что Палицын и весь его аппарат ему подчинены. Он начал распоряжаться подчиненными Палицына даже без ведома и согласия последнего. Палицын, не желая мириться с таким положением, подал в отставку, которая принята не была. Аверьянов еще раз пустился в дипломатию, телеграфируя Мосолову: "…Не найдете ли ваше превосходительство возможным ваши поручения лицам, состоящим в распоряжении полк. Палицына, передавать через сего последнего".

Но Мосолов "не понимал" этих "толстых намеков на тонкие обстоятельства" и продолжал распоряжаться военным агентом и его аппаратом.

Понятно, что при таких условиях не могло быть и речи об успешном ведении Палицыным работы по агентурной разведке.

В общем же результаты работы агентурной сети военных агентов в Румынии оценивались Ставкой неважно, не только по Австрии, Болгарии и Турции, но и по самой Румынии.

В Сербии до начала 1916 года военным агентом состоял Ген. штаба полковник Артамонов. Это — один из многих русских военных агентов, искавших оправдание своему бездействию "в трудной обстановке". Он писал в Ген. штаб, что с объявлением Австро-Венгрией войны Сербии разведка была совершенно парализована австрийцами, не останавливавшимися перед принятием таких мер, как поголовное заключение в тюрьму, а часто и расстрел всех более или менее видных народных деятелей южного славянства (священников, учителей, литераторов, журналистов и т. д.). Якобы, благодаря этим мерам, все, принадлежавшие к сети Артамонова, агенты "исчезли бесследно".

Непосредственное соприкосновение армий в период от вторжения австрийцев в Сербию и до окончательного изгнания их 2/ХII 1914 г. давало Артамонову достаточно подробные сведения о войсках противника, находившихся на сербском фронте.

"Развращенный" этими сведениями сербской войсковой разведки, Артамонов находил организацию новой сети разведки в военное время "нелегкой по трудности подыскания надежных лиц, не являющихся австро-германскими агентами, распространителями ложных сведений".

Однако, когда сербская армия была изгнана австрийцами с сербской территории, войсковая разведка стала давать все меньше и меньше сведений о противнике, а так как русское верховное командование требовало этих сведений, Артамонов волей-неволей вынужден был с половины апреля 1915 года приступить к созданию своей агентурной сети. Он приступил к организации агентурной сети через Бухарест и Турн-Северин до Будапешта, избранного им главным пунктом наблюдения, причем предполагал разместить агентов в Гросвардейне (Орадя), Араде, Темешваре (Тимишоара) и Сегедине (Сегед). Агентов для этой цели он, конечно, сам не вербовал, а обратился с просьбой к Сербской верховной команде дать ему сербских офицеров и чиновников, что последняя и сделала.

Но уже в конце апреля 1915 года Артамонов "передумал" этот вопрос и решил, что ему не для чего вести самому разведку, ибо сербская верховная команда имеет своей разведывательный отдел. С апреля 1915 года Артамонов начал выдавать этому разведывательному отделу суммы, получавшиеся им на ведение агентурной разведки, получая взамен от разведывательного отдела агентурные сведения о противнике.

Таким образом, Артамонов обошел "трудные обстоятельства" в деле ведения агентурной разведки. В начале 1916 года он был переведен в Салоники, где, как мы ниже увидим, опять-таки старался свалить ведение агентурной разведки на других, в данном случае на французов и англичан.

В Греции, во время войны русским военным агентом был Ген. штаба полковник Гудим-Левкович. По всей вероятности, он попал на эту должность по чьей либо протекции, не зная, что с этой должностью связана и агентурная разведка. К последней его "душа не лежала", он ее боялся и не знал как ее вести. Он писал в Генеральный штаб о своих "терзаниях" следующее:

"…Наученный в предыдущие годы тяжелым опытом, не только своим, но и наших союзников, имевших гораздо более средств, лично им преданных людей их национальности, а главное — подготовленных заранее в мирное время агентов, я, соблюдая казенные интересы, с особой осмотрительностью и осторожностью решался тратить казенные деньги на эту разведку".

Как видим, Левкович полагал, что его задача не разведку вести, не собирать столь необходимые сведения, а лишь "соблюдать казенные интересы", экономя деньги.

Дальше, его пугала "полная оторванность Турции, немецкий террор, немецкая систематичность в контролировании как внутреннего управления империи, так и особенности деятельности полиции", которые якобы делали даже "попытки разведки почти безнадежными".

Совершенно отказаться от ведения разведки он также боялся, ибо в его распоряжении имелись "специально отпущенные средства". Исходя из этих соображений, он, "несмотря на убеждение в малой целесообразности подобных попыток" (вести разведку), все же старался "наладить по возможности сбор сведений о Турции".

Но когда он приступил к сбору этих сведений, то опять наступило "смущение". Его "смущало главным образом то, что нас интересует преимущественно Босфор и прибосфорский район, что как раз наиболее оберегалось германо-турками от шпионажа".

В результате всех этих "смущений" и "боязней", Левкович заболел манией экономии, забыв, что во время войны не о деньгах плачут, а об отсутствии сведений о противнике. Ген. штаб требовал этих сведений, игнорируя манию экономии Левковича, и под этим нажимом он, с болью в сердце, решил, в конце концов, взяться за разведку. Как он это делал, пусть лучше сам расскажет:

"…Итак, в 1916 году мною было предпринято следующее:

1. Прошлогодний агент в Константинополе, как переставший давать ценные сведения, был ликвидирован.

"2. Был ликвидирован также и посредник для сношений с другим агентом ввиду подозрения, что последний выехал из Константинополя и сведения набирались от случайных приезжих.

"3. Был нанят агент в Салониках (с уплатой по 300 драхм в месяц, драхма — 37,5 коп.), который должен был собирать в Салониках и в восточной Македонии сведения о Турции и Болгарии.

"В первое время он давал интересные сведения, но, по мере возрастания трудностей сообщения Греции с Болгарией, — сведения становились все скуднее. Ознакомившись с положением дел в Салониках на месте, я решил отпустить этого агента, продержав его 4 1/2 месяца.

"4. В Салониках мне предложил рекомендованный болгаро-грек быть посредником между мной и известным ему лицом в Дарма, — имевшим дело с контрабандистами. Путем посылки их через Нюмильджина во Фракию предполагалось организовать сбор сведений по Турции.

"Большие расходы (агенту в Дарме — 1.000 тур. лир в месяц, посреднику — 400 лир, аванс в 100 тур. лир и наградные за каждый "рейд") в связи с ненадежностью организации побудили меня, прежде чем согласиться на предложение, сделать пробу.

"Я предложил 600 драхм за доставку в виде опыта таковых сведений. После ряда переговоров, наконец, опыт был произведен и дал весьма скудный результат; посреднику пришлось выдать за хлопоты 150 драхм.

"Захват впоследствии болгарами восточной Македонии все равно прекратил бы эту организацию, и это оправдало мое нежелание тратить деньги.

"5. Все время, подыскивая надежное лицо для отправки в Константинополь или в Малую Азию, я, наконец, нашел, совместно с морским агентом, бывшего греческого консульского чиновника из Малой Азии, согласившегося ехать в Константинополь и заручившегося лучшими рекомендациями не только от греческого министерства иностранных дел, но даже от афинских немцев. Ему удалось проскочить с поездом, коему болгары разрешили отойти от греческой границы в Константинополь…

"Он должен был вернуться через 2–3 месяца, но мы о нем ничего более не слыхали. Прошел слух, что, он пойман и повешен…

"6. Мне рекомендовали одного грека, родившегося в Болгарии и имевшего там родных, который был не прочь поехать туда за хорошие деньги. Я его выписал из Патроса, но нашел его мало подходящим к роли агента, как не знающего вовсе военного дела и бывшего, по натуре, мало расторопным и трусом.

"7. Мне горячо рекомендовали студента-грека, который заявил мне, что его друг в Бернском университете сообщил ему через третье лицо, что, видя, как кругом наживаются агенты, он не прочь был бы попытать счастье на этом поприще, зная хорошо Константинополь.

"После долгих переговоров я решился на это, так как путь через Австрию был наиболее надежный. Дав подробные инструкции, я отправил студента, в Берн, причем для контроля он должен был явиться к известным лицам, кои мне условно сообщат о его приезде. Студент согласился было ехать, но захотел предварительно проехать в Вену, чтобы собрать сведения. Пробыв в Вене 4 дня, он вернулся в Берн и наотрез отказался от работы, будучи запуган формальностями в Вене и рассказами греков о терроре в Константинополе. Неудачная посылка студента — путевые, суточные и наградные (!?) обошлись в 1.500 драхм.

"Бернский студент потребовал было 500 драхм, но, в виду моих угроз, удовлетворился оплатой билета в Вену и обратно.

"8. Мне предложили обратиться к известному лицу в Измиде для получения сведении об этом районе и по железной дороге. Поручение должен был передать, по всем данным, турецкий агент — его родственник, возвращавшийся через Малую Азию. Он должен был послать поручение за 10 тур. лир, а лицу в Измиде надо было дать в виде задатка такую же сумму. Он исполнил поручение и я получил сведения из Измида, но с большим опозданием и весьма общие и сбивчивые.

"Большая проволочка и малая ценность сведений заставили меня прекратить и эту организацию.

"9. Я вошел в сношение с главным организатором разведки греческой военной агентуры в Константинополе, вынужденным спешно покинуть Константинополь. Он согласился, получая 800 драхм в месяц, войти в сношения с преданным ему лицом в Константинополе, которому я должен был платить по 500 драхм в месяц.

"Доверенное лицо его отправилось в Константинополь, но перерыв сообщений путем дипломатического греческого курьера и германофильство греческого посланника в Константинополе нарушили всю организацию.

"10. Ко мне явился наш консульский чиновник в Константинополе И. с предложением пробраться в Смирну, а оттуда — куда угодно для целей разведки. Для обеспечения успеха его надо было высадить на Инглессониз, снабженного легкой лодкой и привинтным мотором. Предложение показалось заманчивым мне, морскому агенту и англичанам.

"Все было устроено и приобретено, но, к сожалению, англичане покинули Инглессониз и он был занят турками. И. вернулся обратно через Афины в Салоники, доложив, что с занятием острова турками все предприятие пало. Просьба его доставить на материк на аэроплане была отвергнута англичанами.

" 11. В Салониках по рекомендациям я выписал из Самоса одного контрабандиста с целью послать его через Смирну по линии железной дороги. Он не особенно охотно соглашался, требовал большую сумму и мало внушал мне доверия. Заплатив ему за вызов и расходы 260 драхм, я его отпустил".

На этом и кончается повествование самого Левковича о его попытках вести разведку в Турции. Сам он ее тоже называл "неудачной". Но за то Левкович гордился своей разведывательной деятельностью в самой Греции. Чтобы нас не могли обвинить в пристрастном отношении к этому "неудачнику", мы опять даем слово ему самому:

"…На месте, в Афинах, мне удалось заполучить на службу доверенное лицо турецкого военного агента, бывшего турецкого офицера. Он сообщал мне довольно интересные сведения, я ему платил 200–250 драхм в месяц, плюс наградные, и по отъезде в Салоники передал его морскому агенту. Большинство его сведений получалось, от этого агента.

"Затем были случайные сведения от редких проезжих из Турции, с заднего хода греческого министерства иностранных дел и т. д.

"В самой Греции, в виду германофильствующого короля, его клики и немецкой пропаганды, надо было держать агентов-осведомителей. Таковой и был у меня за 300 драхм в месяц. Осенью я его отпустил, но 18-го ноября опять нанял.

"Я был единственный, у кого были агенты, ибо все другие у моих коллег разбежались и перетрусили. Он мне доставлял ценные сведения… У него же есть родственники в лиге резервистов.

"В эту лигу я заставил поступить и другое доверенное лицо, но через полтора месяца ему пришлось спасаться в Салоники в виду подозрений логистов.

"Кроме того, я посылал для объезда и сбора сведений о войсках и резервистах особых агентов в Пелопоннес, Калабаку и Фессалию.

"…Одно лицо устраивало мне свидания с агентами путем поездок на его автомобиле, спасая меня от выслеживания агентов, а другое предоставило свою квартиру для переговоров…"

В общем, за 1914–1916 гг. Левкович истратил на "попытки разведки" 81.848 драхм.

Этот, совершенно безграмотный в отношении разведки, полковник Ген. штаба был сменен в начале 1917 года. Вместо него был назначен ген. — майор Муханов. Однако, этот генерал ударился в еще большую панику и уже в апреле 1917 года доносил в Ген. штаб, что все его попытки организовать разведку по Турции и Болгарии дали весьма ничтожные результаты. Он писал, что никакой организации разведки он там не нашел, а "создавать ее теперь вновь — не представляется возможным".

К причинам, не позволявшим организовать разведку заново, Муханов причислял "до крайности затрудненные сношения с турецким побережьем", незнание им греческого языка, недостаток людей, годных для службы агентами и пр. Поэтому Муханов предпочел "работать по разведке вместе с нашим морским агентом".

Эта совместная работа, по словам самого Муханова, производилась следующим образом:

"…Работа у нас общая. Совместно мы ищем агентов, даем задачи, отправляем куда нужно и вместе платим за услуги их. Непосредственную работу по сбору сведений, подысканию агентов и все переговоры ведет лицо, которое работало и для Гудим-Левковича. Донесения наши, поэтому тождественны. Попытки Гудим-Левковича послать людей в Турцию не увенчались успехом и он совершенно отказался от повторения их. Не видя другого способа получения сколько-нибудь надежных сведений, мы решили вновь заняться этим. В данное время у нас командировано в Турцию три агента, толковых и, нужно думать, — надежных.

"Для разведки болгар пока ничего не удалось сделать…"

Описав, таким образом, свою агентурную деятельность, Муханов пришел к весьма пессимистическому выводу:

"Принимая во внимание: 1) Создавшиеся условия для разведки здесь и в связи с этим ничтожность результатов работы; 2) Необходимость работать вместе с морским агентом; 3) Опытность капитана 1-го ранга Макалинского, — не могу не чувствовать свое пребывание здесь совершенно излишним".

Когда Ген. штаб убедился, что Муханов действительно там является "лишним", он дело агентурной разведки поручил другому генералу — Артамонову, состоявшему в то время комендантом Салоник и известному уже нам по его агентурной работе в Сербии, судя по которой от него, конечно, никаких результатов нельзя было ожидать и здесь. Так и вышло. Как только Ген. штаб поручил ему ведение агентурной разведки, он немедленно написал, что для него "выяснилась бесполезность и почти невозможность" в данных условиях организации "здесь особой русской разведывательной сети, ввиду наличия здесь разведывательных и охранных организаций французской и английской армий, располагающих значительным личным составом и неограниченными средствами". Артамонов утверждал, что "отдельная русская разведка бесполезна, ибо все источники осведомления названными штабами использованы, серьезных предложений не поступает, покупать же фабрикуемые сведения нежелательно. Мне уже дважды пришлось предупреждать Муханова, что сообщаемые им из местных источников сведения о противнике сплошь неверны. Вместе с тем русская агентурная разведка была бы затруднена недоверием французского командования здесь к славянам вообще, а к русским после революции в особенности и опасением о наших сношениях с противником. Да и трудно было бы при наличии французской и английской армейских организаций доказать названным штабам необходимость русской организации. Между тем, во избежание немедленного ареста высылаемых агентов, пришлось бы входить со штабами в сношения и давать объяснения, как это требовалось мне сделать для капитана Сурина, посланного Одесским округом в Грецию для связи с агентами южной Малой Азии, каковую деятельность я считаю безуспешной. Недоверие французского штаба и препятствия с его стороны затруднили сербскому штабу разведку до такой степени, что за год пребывания здесь сербы израсходовали на это дело менее 5.000 франков…"

Один из генералов Ген. штаба — Потапов на этом рапорте Артамонова глубокомысленно написал: "Нужно обождать, что будет сообщать ген. Артамонов в ближайшее время. В случае если сведения эти окажутся неудовлетворительными, придется категорически предложить организовать агентурную сеть".

Нам неизвестно, какими оказались сведения Артамонова за "ближайшее время" и что предпринял Ген. штаб.

Из приведенных фактов ясна лишь та неразборчивость, с какой Ген. штаб выбирал своих резидентов на местах…

Военным агентом в Бельгии и Нидерландах состоял полковник Ген. штаба Майер. Он тоже, как и военный агент в Италии, получил 20/VII 1914 года предписание Ген. штаба — во что бы то ни стало выяснить, куда будут направлены внутренние германские корпуса. Майер в срочном порядке отправил в Германию одного агента, израсходовав на это 7.500 рублей и 6.500 бельг. франков, но, как видно, задания в срок не выполнил.

В начале войны Майер развернул довольно кипучую агентурную деятельность. Его сеть состояла из 22-х агентов. Но уже в сентябре 1914 года он получил предписание Ген. штаба — сократить агентурную сеть. В феврале же 1915 г. Ген. штаб предписал Майеру "всеми мерами ускорить поступление агентурных сведений и возможно бдительнее наблюдать за переброской войск противника". Не успев выполнить первого предписания, Майер, вместо сокращения сети, начал ее опять расширять и увеличивать, дабы выполнить второе предписание Ген. штаба. Русский Ген. штаб, по всей вероятности, считал такое постоянное противоречивое дергание руководством работой своих местных органов…

Майер обращал главное внимание на железнодорожные узлы Бельгии и Западной Германии, т. е. старался учитывать германские войсковые переброски. Но удавалось это ему крайне плохо. Этот военный агент тоже, как видно, в первый раз в своей жизни столкнулся непосредственно с разведкой и поэтому от его деятельности Ген. штаб хороших результатов ожидать не мог.

Так, например, в его сети видное место занимали какие-то почтальоны; он платил им не только жалованье и суточные, содержал квартиры, оплачивал разъезды, но некоторым из них даже покупал автомобили…

Понятно, что такого рода "тарифная политика" вызывала большие накладные расходы, которых не могли оправдать результаты работы. Но этого еще мало. В июле 1917 г. Майер телеграфировал в Ген. штаб, что "организация "Аргус" и "Гермес" просят его гарантировать пенсии тем бельгийским семействам, которые могут лишиться своих кормильцев на службе по разведке". Для большей убедительности он добавлял, что "подобные пенсии уже выплачиваются французским военным агентом". "Забыл" он добавить лишь одно, что французский военный агент эти "пенсии" выплачивает при помощи удержанных из жалованья агента сумм. Ген. штаб все же дал свое принципиальное согласие — пообещать им выплату этих пенсий.

Результаты агентурной работы Майера Ген. штаб считал слабыми.

Военным агентом в Болгарии до ее вступления в войну состоял Ген. штаба полковник Татаринов. Он освещал Болгарию, Турцию и Австро-Венгрию, причем его турецкой сетью руководил русский вице-консул в Деде-Агаче; сам же он все внимание сосредоточил на Болгарии и Австрии. Здесь мы видим самую разнообразную деятельность Татаринова: то он наблюдает за германской контрабандой, то за безопасностью флотилии контр-адмирала Веселкина на Дунае, то взрывает склады бензина и керосина в Бургасе, то ведет пропаганду в болгарской военной лиге, то содействует бегству болгарских офицеров в Россию, то покупает венок на гроб иеромонаха Ферапонта и пр. и пр.

Татаринов оказывал также всевозможное содействие разведывательной организации Ген. штаба, возглавлявшейся неким Шварцем; снабжал деньгами и "добрым советом" заблудившихся агентов агентуры VII-го русского корпуса, поддерживал агентов дунайского пароходства и пр.

Как видим, Татаринов проявлял самую кипучую разностороннюю деятельность, большей частью ничего общего с его непосредственной задачей, и даже с агентурой вообще не имевшую.

Если верить денежному отчету Татаринова, то в течение 9-ти месяцев 1916 года он имел в составе своей сети 48 агентов разного назначения, среди них даже целые организации неизвестной численности, как, например, "армянская колония" в Константинополе, причем содержание их стоило 163.347 бол. левов.

Однако, несмотря на такую обширную сеть, результаты работы ее оставляли желать гораздо лучшего.

В Швейцарию, после того, как в начале войны там провалился Турко, военным агентом был назначен ген. — майор Головань.

Швейцария во время войны являлась одной из тех нейтральных стран, из которой все воевавшие старались вести друг против друга разведку. Русский Ген. штаб в этом отношении не являлся исключением. Но в то время как остальные страны имели в Швейцарии руководителями своей агентуры молодых и способных офицеров Ген. штаба, русский Ген. штаб поручил это дело генерал-майору, совершенно не подходившему для такого живого дела, как агентурная разведка. Эти основные недостатки Голованя русский Ген. штаб старался компенсировать посылкой помощников из молодых прапорщиков в качестве руководителей отдельными разведывательными организациями. Так, например, в начале 1917 года в распоряжение Голованя был послан прапорщик Ленкшевич, работавший там под кличкой "Брут". По словам Голованя, "Брут" "немедленно по приезде весьма энергично взялся за дело", но миссия отказалась без разрешения министерства иностранных дел легализовать его перед швейцарскими властями.

В сентябре же 1917 года Головань об этом прапорщике писал в Ген. штаб следующее:

"…В настоящее время работа организации "Брута" стала еще менее продуктивной. Один, казавшийся способным, агент этой организации, по-видимому, уклоняется от работы, быть может, удовлетворившись заработанной суммой. Второй агент, по сведениям Союзнического Бюро в Париже, был заподозрен в состоянии на службе у противников, а третий агент, как доложил мне теперь "Брут" заявил, что его помощник якобы по недоразумению рассказал одному лицу, оказавшемуся германским агентом, систему работы и сотрудников у того третьего агента.

"В тоже время, по дошедшим до меня сведениям, личные денежные дела "Брута", по-видимому, еще более запутываются. При этих условиях дальнейшая деятельность "Брута" представляется совершенно бесполезной и может грозить полным крахом".

Мы на этой характеристике организации "Брута" так подробно остановились потому, что именно она в 1917 году дала "сведения" о том, что, "Владимир Ильич Ленин — подкуплен немцами»[50]. В Ген. штабе ухватились за эти сведения, но все же запросили у Голованя подтверждения их. Головань подтверждения не дал, но, как известно, это не помешало Ген. штабу поднять в газетах кампанию против тов. Ленина. Характеристика же, данная Голованем организации "Брута" и ему самому, показывает, что это была за организация, и какую веру можно было придавать ее сведениям.

Помимо организации "Брута", Головань имел еще кое-что. Так, в 1914 году он оплачивал трех постоянных агентов (10.535 франков), пять раз покупал случайные сведения у "случайных лиц" и купил у шести лиц "секретные документы". В общем же на такого рода агентуру за весь 1914 год он израсходовал 93.910 франков, 1.000 руб. и 100 германских марок.

В 1915 году он израсходовал "на агентурную работу", уже 198.843 франка.

В 1916 г. агентурная сеть Голованя как будто бы увеличилась, но расходы почему-то уменьшились (48.461 франк). В денежном отчете за 1916 год у Голованя фигурирует две агентурных организации и 13 отдельных агентов.

Нам кажется, что нет надобности доказывать, что работа этих организаций и отдельных агентов и вся вообще агентурная работа Голованя, как разведчика, не оправдала произведенных расходов.

В Дании, военным агентом состоял Ген. штаба полковник Потоцкий. В мирное время русский Ген. штаб разведки на Германию из Дании не вел. Одно время там лишь содержалась небольшая голубиная станция, предназначенная в случае войны для поддержания связи с агентурной сетью в Германии. Однако за несколько лет до начала войны, эта голубиная станция была ликвидирована.

Потоцкий, как почти и все остальные военные агенты в европейских странах лишь 28/VII 1914 года получил предписание Ген. штаба — в срочном порядке создать агентурную сеть в Германии. В августе 1914 года Ген. штаб повторил свое предписание, предложив развивать, елико возможно, агентурную сеть. Для начала Ген. штаб передал Потоцкому двух своих агентов — Юргенсона и Смокова. Сам Потоцкий к концу 1914 года уже имел 14 своих агентурных организаций, конспиративную квартиру, держателя группы почтовых адресов и пр., израсходовав на все это 83.047 датских крон (крона — 52 коп.).

В 1915 году агентурная сеть Потоцкого получила еще большее развитие. Постоянных организаций с разным количеством агентов у него было 11. В стадии формирования находилось 9 организаций, одна из которых была предназначена специально для работы по контрразведке, два держателя почтовой сети, несколько конспиративных квартир, контор, телефонов и пр.

В том же году Потоцкий приступил к покупке разных документов. Так, например, им был куплен "дневник германского дезертира", сведения о железных дорогах, сведения по морской части, сигнальная лампа с чертежами и пр.

В том же году Потоцкий начал "поддерживать" журнал "Скандинавский Торгово-промышленный Вестник", выдавая ему по 6.690 крон, в год. Он подкупал также представителей прессы нейтральных стран, в том числе редактора одного датского журнала.

В общей сложности расходы Потоцкого за 1915 год достигли колоссальных размеров, выразившись в сумме 270.233 кроны.

Кроме того, в 1915 году на Потоцкого были возложены посреднические функции по поддержанию связи между штабами некоторых фронтов и округов и их агентурными организациями, работавшими против Германии из Дании. Так, например, он поддерживал связь с организациями штаба северо-западного фронта, выдав им за 8 месяцев 162.489 крон, а когда этот фронт был разделен на два фронта — северный и западный, все агентурные организации перешли к последнему и Потоцкий за два месяца выдал им еще 60.844 кроны.

Потоцкий поддерживал связь также между штабом Одесского военного округа и его агентурной сетью, работавшей из Дании против Германии.

В начале 1916 года сеть Потоцкого еще больше расширилась, достигнув 20 отдельных организаций; правда, некоторые из них насчитывали в своем составе лишь по одному человеку. Однако к концу года из этих 20 организаций осталось по разным причинам лишь 9 отдельных агентов, тративших в месяц до 12.000 крон. Эти оставшиеся агенты, якобы, имели свои щупальца в Берлине, Гамбурге, Шлезвиге и т. д.

В том же году Потоцкий купил рецепты каких-то новых взрывчатых веществ, фотоснимки каких-то документов, чертежи проволочных заграждений, карты Киперта, какую-то польскую брошюру, социал-демократические брошюры и книги и пр. В этом году его агентурные расходы достигли уже суммы 298.811 крон.

В сентябре 1917 года Потоцкого постигло несчастье. Он получил сообщение, что в Берлине раскрыта "большая разведывательная организация союзников", в том числе и русских. Арестовано было 20 человек. В это дело были замешаны английский, русский, французский и голландский военные агенты в Дании. Потоцкого беспокоило сообщение, что немцы "желают это дело предать широкой огласке". Почти одновременно с этим донесением огласка началась. В Датской газете "Социал-демократен" появилась статья, в которой был перечислен "ряд руководителей русской разведки, как-то "Гектор" (организация полковника Ген. штаба Раш, непосредственно подчиненная Ген. штабу), причем была названа его фамилия и кличка, Энгельгард-Кациволков — агент Фальковского (последний глава одной из организаций штаба Западного фронта) и другие, с перечислением их агентов и других подробностей".

С этого момента агентурная сеть Потоцкого начала рушиться и восстановить ее ему уже больше не удалось до конца войны.

Генеральный штаб считал агентурную работу Потоцкого одной из лучших, хотя, если беспристрастно отнестись к ней, навряд ли ее можно назвать даже удовлетворительной.

Но был ли виноват в этом только Потоцкий? В одном из своих писем на имя Огенквара он еще в октябре 1915 году писал:

"…Я бы хотел получить хоть какие-нибудь руководящие данные для дальнейшей моей работы: на чем больше надо сосредоточиться, как размежеваться с органами фронта, и вообще — надо ли развернуться, преследуя активные выступлении, рассылку прокламаций и пр.".

Но напрасно Потоцкий взывал о "хоть каких-нибудь руководящих данных", от Ген. штаба не только он, но и никто из русских разведчиков их не получал…

Необходимо отметить, что в 1916 году англичане заподозрили Потоцкого в шпионаже в пользу Германии. Они об этом сообщили русскому морскому агенту в Лондоне, который донес в Морской Ген. штаб, а последний сообщил начальнику Ген. штаба. Начальник Ген. штаба, не отрицая такой возможности, просил дать доказательства и в заключение добавил, что по своим служебным обязанностям "Потоцкий должен сноситься с Берлином". Чем это дело кончилось, нам неизвестно.

В Швеции и Норвегии военным агентом состоял полковник Кандауров.

Его агентурная деятельность была крайне слабой и бессистемной. Сам он объяснял это тем, что "при нынешних обстоятельствах, когда события меняются с огромной быстротой, организация постоянной агентурной сети в Швеции, в стране с явно германофильской политикой, не отвечала бы интересам дела и подобная организация неминуемо очень быстро была бы раскрыта. В общем, были бы лишь огромные расходы, которые не окупились бы полученными результатами. Поэтому было гораздо целесообразнее пользоваться услугами хотя и одних и тех же лиц, но, не придавая их работе характера постоянной организации".

Исходя из этих, мы бы сказали, весьма странных и неубедительных, предпосылок, Кандауров занимался разведкой от случая к случаю. Он имел шесть агентов: одну американку, одного шведа, двух нештатных секретарей русского ген. консульства в Стокгольме, дезертира — германского летчика Мюллера и финна Нильсена.

Американка два раза съездила по поручению Кандаурова в оккупированные немцами русские области, получив за это 1.130 шведских крон.

Швед, живший в г. Лунд, доставлял Кандаурову сведения о "германо-финской пропаганде на юге Швеции": "Один раз он также ездил в Германию, с целью ознакомления с деятельностью там финнов и общим положением".

Нештатные секретари русского ген. консульства за плату(?! К.З.) давали Кандаурову сведения о лицах, визирующих в нашем ген. консульстве в Стокгольме паспорта и наводили другие подобного рода "мелкие справки". Один из них, кроме того, "организовал наблюдение за деятельностью германо-финнов в Хапаранде".

Финн Нильсен выполнял какие-то специальные задания Огенквара. Мюллер три раза ездил в Германию и привез оттуда кое-какие сведения. Кандаурову этот агент причинял много "головных болей", ибо отказывался давать расписки в получении денег. Кандауров, наконец, поставил его дальнейшую службу в зависимость от дачи расписок, после чего Мюллер сдался.

Кандауров имел еще нескольких случайных агентов. Так, например, у него был финн "Харанен", доставлявший "в течении шести недель сведения об организации финно-немецких вербовочных бюро в Стокгольме" и другой финн, "не желавший назвать себя даже условной кличкой", дававший "адреса различных германо-финских агентов в Швеции".

Кроме того, Кандауров интересовался также и Швецией. Но там его разведка носила невинный характер, ибо в Швеции, "где печать отличается поразительной откровенностью даже в области государственной обороны, можно, при внимательном изучении этих материалов, почерпнуть такие сведения, которые далеко не всегда может дать даже очень хороший агент тайной разведки".

Как видим, Кандауров всеми правдами и неправдами старался уклониться от ведения агентурной разведки. Ген. штаб тоже почему-то воздействовал на него в этом отношении крайне слабо.

Однако, несмотря на почти полное отсутствие у Кандаурова агентурной сети, он все же израсходовал за 1910 год 17.515 шведских крон.

Во Франции военным агентом состоял Ген. штаба полковник граф Игнатьев.

20 июля 1914 г., как и все остальные военные агенты, он получил известное предписание-запрос Ген. штаба относительно сосредоточения внутренних германских корпусов. Как и все остальные военные агенты, и он решил исполнить это предписание и послал специального агента в Германию, уплатив ему 2.500 франков, но результатов не добился.

На этом агентурная деятельность Игнатьева и закончилась. Он лишь время от времени выдавал пособия "заблудившимся и прогоревшим" агентам других русских разведывательных центров. В 1915 году прекратилась и эта его деятельность и он. что называется, с головой ушел в дела военных заказов русского военного ведомства во Франции, а агентура всецело перешла к его младшему брату подполковнику Игнатьеву Н-му, о деятельности которого речь будет ниже.

В Англии военным агентом состоял ген. — лейтенант Ермолов. Его "агентурная" деятельность в 1914–1915 гг. выражалась в "оплате случайных сведений", посылке агента Рабиновича в Германию для установления сосредоточения внутренних германских корпусов (75 англ. фун.) и выдаче "восьми агентам штабов фронтов 444 англ. фунтов на возвращение в Россию[51]. В 1915 г. и эта "деятельность" прекратилась.

В 1915 году Ермолов принимал деятельное участие в поддержании связи между английской и русской разведками по обмену разведывательными данными. Англичане довольно хорошо специализировались на добыче разных турецких шифров. Так, в январе 1915 года Ермолов сообщал Ген. штабу, что "английский Ген. штаб вручил мне секретный турецкий шифр великого визиря, захваченный в Египте".

Через несколько дней после этого сообщения, Ермолов от имени английского Ген. штаба просил русский Ген. штаб прислать возможно больше перехваченных и не разобранных германских телеграмм "для практики разбора здесь". При этом Ермолов добавлял, что "между английским Ген. штабом и адмиралтейством существует сильный антагонизм" и поэтому о том, что получается от первого, нельзя говорить второму и наоборот.

Получив эту телеграмму Ген. штаб затребовал от барона Палена, ведавшего в русском министерстве иностранных дел дешифровкой шифровок других стран, все разобранные и не разобранные германские телеграммы.

Пален ответил, что у него 17 неразобранных германских шифровок, а для того, "чтобы иметь надежду разобрать шифр, нужно не менее 50". Ген штаб посоветовал Палену снять копии с этих 17 шифровок, а подлинники отправил англичанам.

14 января 1915 года Ермолов передал Ген. штабу следующий запрос "отделения секретной разведки английского Ген. штаба":

"1. Доволен ли Огенквар передаваемыми сведениями?"

Ответ: да.

"2. Встречается ли нужда в большем количество сведений и какого рода?"

Ответ: если можно, в частности по английский армии и о боевых действиях.

"3. Не являются ли передаваемые французские сведения повторением известного уже?"

Ответ: да, но французские сведения приходят с пропусками, иногда ошибками, сведения же английской разведки их дополняют".

В заключение Ермолов просил довести до сведения английского Ген. штаба о "ревностной деятельности англ. майора Кампбеля на пользу русской армии". В ответ на эту просьбу русский Ген. штаб задал Ермолову вопрос: "Поблагодарят ли его (Кампбеля) за это англичане?"

Этот маленький вопросник вскрывает закулисную подоплеку взаимоотношений "союзников".

Кроме того, эта переписка показывает также нетактичность русского Ген. штаба, требовавшего сведений от английской разведки об английской же армии (ответ на вопрос 2-ой).

17 января того же года Ермолов по просьбе английского Генштаба просил "прислать германский шифр, если таковой оказался на подбитом русскими цеппелине". Кроме того, Ермолов сообщил, что англичане надеются в скором времени передать русским еще один турецкий шифр.

22 января 1916 года Ермолов послал в Ген. штаб полученные от англичан шифры:

1. Два экземпляра шифра турецкого военного министра Энверпаши;

2. Один экземпляр шифра турецкого великого визиря.

Русский Ген. штаб распределил эти шифры между министерством иностранных дел и штабом Кавказского фронта.

28 апреля 1915 г. Ермолов сообщил, что "с ночи 9 на 10 мая н. ст. германский показатель для сношений армий на русском фронте с флотом по-немецки "Neun milliarden".

Маленькая деталь. В официальном аппарате Ермолова состоял шифровальщиком великий князь Михаил Михайлович. Последнему очень хотелось проникнуть в разные секреты Ермолова. Выведенный из себя постоянными приставаниями своего "высокопоставленного" шифровальщика, Ермолов запросил Ген. штаб. Последний ответил:

"Представляется безусловно нежелательным посвящать великого князя в дела агентуры".

Этим, можно сказать, и исчерпывалась "агентурная" деятельность военного агента в Лондоне…

В Америке военным агентом состоял ген. Николаев. Оценку его разведывательной деятельности дает начальник разведывательного делопроизводства Огенквара в следующих выражениях: (см. его доклад от ноября 1916 года № 50.305):

"…В заключение необходимо оказать, что весь перечисленный материал, доставленный военным агентом в Америке, являясь совершенно несистематическим и даже случайным, совершенно не обрисовывает положения дел в Америке и не дает понятия о круге деятельности нашей военной агентуры в Америке.

"Так, в материалах упоминается о работе около 140 агентов-наблюдателей на заводах, выполняющих русские заказы, но донесений их совершенно не имеется, также как совершенно не освещены вопросы о посредниках, комиссионерах, о причинах невыполнения в 1914–1916 гг. наших военных заказов и пр…"

При самом большом желании, мы не могли бы по имеющимся у нас материалам дать более убийственную оценку агентурной работе военного агента в Америке, чем это сделал начальник разведывательного делопроизводства.

В августе 1917 года Николаев сообщил начальнику Генштаба, что "начальник американского Ген. штаба ген. Скотт, высказываясь о необходимости полной и сердечной кооперации в деле военной разведке между русскими и американскими военными агентами, просит меня довести моему правительству, что военное министерство Америки желает, при посредстве своих военных агентов, действовать с нами сообща, в полнейшей мере, во всех вопросах, касающихся военной разведки…"

Ген. штаб приказал русским военным агентам "поддерживать с американцами связь, давать им сведения на почве взаимности", но "не раскрывать наших организаций".

В Японии во время войны военным агентом состоял полковник Ген. штаба Морель.

О его агентурной сети фактически нечего говорить, ибо имел он всего-навсего одного агента. Этот агент "осведомлял" Мореля о жизни Токио. Он же разъезжал и собирал "информацию" по другим городам Японии, например, Моджи, Осаки, Кобе и пр.

Расходовал Морель на этого агента около 1.500 иен в год (иена — 97 коп).

Отсутствие разведки в Японии, конечно, нельзя объяснять не заинтересованностью царской России в японских секретах. Наоборот, эта заинтересованность была слишком велика, ибо русские верхи допускали, что Япония, воспользовавшись "занятостью" России на европейских театрах войны, может захватить Манчжурию и часть Сибири. Объяснение отсутствия русской разведки в Японии во время войны нужно искать в многочисленных неудачах и крушениях попыток русского Ген. штаба создать агентурную сеть в Японии.

Ген. штаб до того сильно волновался вопросом отсутствия агентурной сети в Японии, что в декабре 1916 года поручил специальной комиссии проверить агентурную деятельность Мореля. Но что могла "проверять" эта комиссия, если никакой агентурной деятельности, как мы видели, фактически не было. Однако, комиссия выяснила пару характерных мелочей. Во-первых, что агентурные суммы военного агента хранились в "русско-азиатском банке" в Иокогаме на имя "русского военного агента", т. е. в банке, операции которого в любое время японцы могли проверить. Во-вторых, комиссия установила, что военный агент "даже не имел приходо-расходной книжки и поступление и расходы комиссии пришлось устанавливать по приходо-расходной книге банка".

В Китае сеть военного агента насчитывала шесть агентов (в Пекине — 3, в Калгане — 1, Цзинаньфу — 1, Ханькоу — 1 и в Шанхае — 1). Эти агенты, по установленному военным агентом порядку, не сидели на одном месте, а разъезжали чуть ли не по всей стране. Так, например, в 1916 году такие путешествия были совершены агентами по Калганскому и Долониорскому районам, по провинциям Шэньси и Шаньсу и по провинциям, расположенным по долине реки Янцзы.

Военный агент очень "сожалел", что его секретным сотрудникам в 1916 году не удалось совершить такого путешествия по югу Китая, так как последний "был охвачен продолжающимся революционным движением". Агенты, как видно, у него тоже были неважные, ибо двум он "вынужден был уменьшить жалование в виде наказания за неаккуратность донесений". Единственно агент в Шанхае давал, по словам военного агента, ценные сведения "о немецко-корейской организации в Китае".

Военный агент в Китае занимался также пропагандой посредством рассылки пекинским газетам оперативных сводок штаба русского Главковерха.

В общем, эта жиденькая и слабенькая, с позволения сказать, агентурная сеть стоила в год около 10.000 китайских долларов (кит. доллар — 1 руб. 37 коп.).

В Цицикаре(Китай) Ген. штаб имел негласного военного агента в лице консула С. В. Афанасьева. Он, почти за такую же сумму денег, как военный агент в Пекине, имел сравнительно обширную агентурную сеть, состоявшую из 10 агентов.

В Цицикаре он имел агентов в управлении китайского губернатора, в штабе главнокомандующего, в артиллерийском складе и еще двух без определенного места. Всех этих пятерых агентов объединял цицикарский резидент.

Кроме того агенты-резиденты были в городах: Далайеяне, Суихуасяне, Мэргэне, Хайлунсяне, Аньдасяне, Маосинчжане, Тацзычене и Баяньсяне; "под агенты" были в городах: Бояне, Хайлуне, Далане и Мэргэне.

Результаты работы этой сети по имеющимся в нашем распоряжении документам — не видны. Однако, можно предполагать, что Ген. штаб ими был удовлетворен.

В Хорасане(Персия) находился офицер Ген. штаба на правах военного агента. Он был обязан освещать северную часть Персии и частично Афганистан.

Сеть его в 1916 году состояла из шести тайных агентов (в Мешхеде — 1, Кабуле — 1, Герате -1, Кандагаре -1 и Мазари-Шарифе — 1); она стоила в год 9.000 рублей.

В 1915 году этот военный агент имел еще двух агентов, находившихся в Хафе, но "они начали давать сведения неверные" и были уволены.

В Афганистане русскую агентурную разведку в то время интересовали находившиеся там немцы и турки, русские туркмены и вообще "неустойчивое настроение этой страны".

Связь с агентами в этих бездорожных странах поддерживать было крайне трудно и требовало много времени. Например, агент, выехавший в Кабул в августе 1916 года, в начале февраля 1917 года еще не возвратился оттуда.

Выполнил ли этот военный агент возложенную на него задачу и как, — из имеющихся в нашем распоряжении материалов не видно. Однако, необходимо отметить, что и здесь русских выручала английская разведка, передававшая часть своих материалов русскому Ген. штабу.

По этому краткому описанию агентурной деятельности официальных военных агентов мы познакомились с системой и методами работы русского Ген штаба во время войны. Мы видели также полное отсутствие руководства, или, вернее — наличие сумбурного руководства со стороны Ген. штаба агентурной деятельностью военных агентов. Каждый из них работал, как хотел или как умел. Особенно поразительна по своей "академичности" оплата агентов. Для того, чтобы выдавать наградные агентам, не выполнившим поручения (Греция), — нужно иметь особые понятия о ведении агентурной разведки.

Слабость и недостатки агентурной сети, возглавлявшейся военными агентами, Ген. штаб старался компенсировать созданием в нейтральных странах параллельных агентурных организаций разного назначения.

Одну из таких параллельных агентурных организаций, существовавшую под названием организации "Гектора", возглавлял полковник Ген. штаба Раш. Что эта "организация" из себя представляла, — пусть лучше расскажет сам Раш (см. его доклад от 26/III 1916 года):

"….Сеть существует уже один год. Общее число агентов ныне:

в Германии — 3. Из них только один является пока вполне надежным; два других лишь недавно начали работу, и удастся ли из них что-нибудь сделать, сказать сейчас не представляется возможным.

В Швеции — 2 агента. Из них один дает надежду на сносную работу, другой послан лишь недавно.

"Общее число лиц, прошедших через мои руки за минувший (1915 год) год, было 18.

"Из них: призван на военную службу и лишен возможности давать сведения — 1.

"Арестован в Германии — 1 (ныне выпущен за недостатком улик, но для работы пропал);

"Высланы из Швеции по подозрению — 2. Без вести пропало и, видимо, арестовано в Германии — 2.

"Вынуждены были прекратить работу в виду установленной слежки — 2 (ныне работают как вербовщики, держатели адресов, по контрразведке и пр.).

"Оказались германскими провокаторами — 2.

"Скрылись бесследно или просто не поехали по назначению, удовлетворившись полученными авансами — 3.

"Общая сумма расхода за год — около 120.000 датских крон; в эту сумму входят расходы по контрразведке".

На этом "откровении" Раша, ген. Леонтьев глубокомысленно "начертал":

"Здесь, конечно, необходимо ввести какие-то коррективы. Как мне кажется, результаты не вполне отвечают потраченным усилиям и деньгам, хотя необходимо признать, что ясного и определенного материала для суждения у нас нет. Может быть, необходимо дать Рашу одного-двух помощников и вообще усилить личный состав надежными агентами из России? Все это вопросы ближайшего будущего и их необходимо разобрать и наметить теперь же".

Мы к этому можем лишь добавить, что это писал обер-квартирмейстер Ген. штаба, на обязанности которого лежала организация и руководство агентурной разведкой.

В частном письме на имя своего друга ген. — майора Романовского 30/III 1916 года) Раш, между прочим, писал.

"Сравнивая добытые сведения с истраченными деньгами, я не могу отделаться от назойливой мысли, что расходы мои несоразмерно велики и что я уже и теперь стою перед перспективой упрека в слишком неэкономном обращении с доверенными мною средствами. Безотказное предоставление их — утешение весьма слабое.

"А чем дальше, тем хуже: связь с Германией настолько теперь затруднена, меры немцев в области контрразведки наводят такой ужас на едущую к ним публику и контингент отходящих для разведки лиц вместе с этим настолько стал ограничен, что расходы грозят увеличиться (тут ведь все сводится к деньгам), а надежды на результаты все уменьшаются.

"Все дело то, ведь, приходится вести исключительно или с первоклассными негодяями, вся мечта которых — сорвать возможно больше с минимальным или без всякого для себя риска, или с людьми, имеющими целью выяснить и тебя, и систему и уже налаженные связи".

Начальство Раша в Ген. штабе не могло найти этих "каких-то корректив" и Раш продолжал тратить десятки тысяч народных денег и "горевать, что его могут упрекнуть в неэкономном отношении к средствам" до тех пор пока Октябрьская революция не освободила его от этого дела.

Известно также, что Ген. штаб пытался создать параллельную организацию в Швейцарии. О ее деятельности мы в делах Ген. штаба ничего не нашли, это дает нам основание предполагать, что и эта организация работала не лучше Раша.

Кроме того, были еще попытки со стороны Ген. штаба создать агентурные организации в некоторых других нейтральных странах, но они уже с самого начала кончались неудачей и поэтому мы на них останавливаться не будем.

Работу организаций Ген. штаба, созданных для специальных целей, например, агитации и пропаганды, активной (диверсионной) разведки и пр., мы постараемся ответить ниже.

Сейчас же рассмотрим агентурную деятельность штабов фронтов и Ставки верховного главнокомандующего.


Глава третья. Зарубежная агентурная разведка штабов фронтов

Ст. 117 положения о полевом управлении войск в военное время. — Организация разведки через нейтральные страны. — Помощь Ген. штаба в получении паспортов, валюты и получении права пересылки телеграмм и писем черед военных агентов, — Агентурная деятельность штаба Северного фронта. — Разложение целой группы агентов. — Предложение русскими агентами своих услуг Германии. — Жалобы одного из агентов Керенскому. — Агентурная деятельность штаба Западного фронта. — Работа через Данию, Швецию, Голландию и Швейцарию. — Русские офицеры во главе агентурных организаций. — Корреспондент "Курьера Поранного" — агент русской разведки. — Войцех Корфанти, Сигизмунд, Марьян и Владислав Сейды — агенты царской разведки. — 11 агентурных организаций. — Агентурная организация в Америке. — Характеристика работы всех этих организаций и их руководителей. — Агентурная деятельность штаба Юго-Западного фронта. — Агентурная сеть в первый год войны (схема). — Специальное агентурное бюро в Париже. — Недоумение французов. — Восемь агентурных организаций со старыми охранниками во главе. — Результаты работы этих организаций. — Контрразведывательная работа бюро. — Семь контрразведывательных организаций.


Оказавшись в начале войны без каких бы то ни было источников сведений о противнике, штабы фронтов приступили к созданию своей собственной агентурной разведки. Никаких указаний сверху, никаких руководящих и направляющих директив штабы фронтов по этим вопросам ни от кого не получили. Единственным указанием можно считать лишь соответствующую статью "Положения о полевом управлении войск в военное время", появившегося в начале войны.

Статья 117 этого "положения" возлагала на генерал-квартирмейстера штаба фронта следующие обязанности по разведке.

"Генерал-квартирмейстер по общим указаниям начальника штаба организует и руководит делом разведки о противнике и местности, а также принимает меры для борьбы со шпионством… По общим указаниям начальника штаба он расходует ассигнуемые по штабу на разведку и борьбу со шпионством суммы и наблюдает за ведением отчетности по ним".

Штат разведывательного отделения штаба фронта тем же "положением" определялся: начальник отделения — полковник Ген. штаба — 1, его помощники штаб-офицеры — 2 (из них 1 — Ген. штаба, 1 — может быть отдельного корпуса жандармов для работы по контрразведке).

Вот и все те основные директивы, которые имелись у штабов фронтов относительно сбора сведений о противнике. Никаких инструкций, никаких указаний относительно районов разведки и способов ее ведения штабы фронтов ни от кого не получали. Поэтому каждый из них решал эти вопросы по-своему.

Нечего, конечно, и говорить, что разведывательные отделения штабов фронтов с первых же дней войны сильно разрослись, насчитывая в своем составе по несколько десятков офицеров, чиновников и солдат.

В первые дни войны пытались обойтись сведениями войсковой разведки и показаниями пленных. Когда же убедились, что эти данные дают о противнике весьма смутное представление, штабы фронтов настояли, чтобы штабы армий начали высылку ходоков через линию фронта. Вскоре же и эти мероприятия оказались недостаточными, ибо они могли обеспечить лишь сведениями о первых линиях фронта противника и о ближайшем его тыле. Для решения же стратегических задач, даже в масштабе фронта, этого было недостаточно.

Тогда в штабах фронтов начали обсуждать вопрос о глубокой агентурной разведке. Вопрос этот был решен в положительном смысле, ибо ни Ген. штаб, ни Ставка в то время никаких сведений о противнике для решения стоявших перед штабами фронтов задач не давали. В связи с этим решением встал вопрос: как вести глубокую агентурную разведку? Насаждать резидентов в тылу противника и поддерживать с ними связь через линию фронта было крайне трудно, если не совсем невозможно. И вот, все взоры обратились к нейтральным странам. На таком решении вопроса остановились штабы всех фронтов.

Они старались вербовать на русской территории людей, подходивших, по их мнению, для роли руководителей отдельными агентурными организациями. Этих людей они отправляли по русским заграничным паспортам в нейтральные страны, где они должны были создавать агентурные организации и направлять агентов в страны противников. В первое время получить заграничный паспорт в России больших трудностей не представляло, но уже в начале 1916 года, агенту фронта становилось невозможным выехать заграницу без того, чтобы не раскрыть своих карт. Кое-как, при помощи Ген. штаба, штабы фронтов преодолевали эти паспортные трудности. Но с первых же шагов возникали и другие препятствия: вопрос пересылки агенту денег, получения от него донесений, передача ему директив и пр. Нужно иметь в виду, что без соответствующего разрешения посылать за границу деньги было невозможно: вся корреспонденция, как почтовая, так и телеграфная, подвергалась цензуре. Все эти препятствия мог устранить только Генеральный штаб и с этого времени Ген. штаб и его официальные военные агенты в нейтральных странах превратились в посредников и передатчиков между штабами фронтов и их агентами. Агенты в нейтральных странах получали через официальных военных агентов деньги, задания, директивы. Через них же они пересылали добытые сведения, посылали в свои штабы фронтов телеграммы, зашифрованные шифром военного агента и за его подписью. Таким образом, помимо своей прямой деятельности, военные агенты были завалены чисто технической, не творческой работой по указанному посредничеству. В случае провала кого-либо из агентов фронта, тень бросалась и на военного агента, ибо все нити вели к нему.

Вот вкратце те общие условия, одинаковые для всех фронтов, в которых протекала их агентурная деятельность.

Сейчас посмотрим, как отдельные штабы того или другого фронта выполняли в одинаковых условиях эту одинаковую задачу.

Агентурная деятельность штаба Северного фронта.

Этот штаб фронта при своем сформировании (в начале войны этот фронт назывался "Северо-западным") получил от 11-й армии одну агентурную организацию в Копенгагене. В конце 1915 года штаб фронта отправил в Германию еще одного агента, уроженца Финляндии, англичанина по происхождению, имевшего родственные связи в Германии.

Кроме того, штаб этого фронта завербовал некоего поляка Залесского Владислава Петровича[52], который был отправлен в Скандинавию. Последний рекомендовал еще двух поляков, из которых один был командирован в Швецию и Данию, а второй — в Швейцарию. Им ставилась задача: завербовать в этих странах подданных нейтральных государств и из них создать агентурную сеть в Германии. Несколько позднее штабом фронта был отправлен через Англию в Германию еще один агент с передатчиком в Голландии.

С протеже Залесского — Вильгельмом Швамбергом, отправленным в Швейцарию, штабу фронта не повезло. Он оказался непригодным для выполнения возложенной на него задачи. Штаб фронта потребовал его возвращения в Россию, но Швамберг приказание исполнить отказался.

Вообще у штаба Северного фронта дело с глубокой агентурной разведкой не ладилось. Так, еще в 1915 году военный агент в Дании писал Ген. штабу, что целая группа агентов Северного фронта в Копенгагене "ведет себя настолько неосторожно, посещая увеселительные места и вращаясь в обществе подозрительных лиц, что обращает на себя внимание местных жителей. Такое поведение повело к расшифровке их перед германской контрразведкой, которая, воспользовавшись стесненным материальным положением этих агентов и отсутствием над ними твердого руководства, переманила их на службу в свою организацию".

Далее выяснилось, что вербовка агентов штабом Северного фронта производилась недостаточно серьезно и разборчиво. Среди его агентов оказались опороченные ранее охранники, подделыватели векселей, продавцы поддельного коньяка и т. д. В начале 1917 года военный агент в Бельгии сообщил, что агент штаба Северного фронта (из организации "Брауна") — Эльмерс, "под фамилией" "Helmas", предложил свои услуги германской разведке.

В сентябре 1917 года агент того же фронта Рублев подал Керенскому жалобу на штаб фронта за неуплату ему 4.453 руб. Керенский приказал Ген. штабу удовлетворить претензию Рублева. По отзыву штаба же фронта, Рублев "измотал громадную сумму денег и ничего не дал почти целый год".

Такого рода фактов в истории агентурной деятельности штаба Северного фронта имеется немалое количество. Но они характерны не только для Северного фронта, а для всех русских фронтов, для всей русской агентурной разведки.

Понятно, что при таком ведении агентурной разведки хороших результатов ожидать от нее нельзя было. Да их и не было.

Агентурная деятельность штаба Западного фронта.

Агентура этого фронта старалась работать против Германии через Данию, Швецию, Голландию и Швейцарию. В отличие от штаба Северного фронта, Западный стремился поставить во главе своих агентурных организаций в этих странах офицеров русской армии. Известно, например, что в Дании он имел в качестве руководителей прапорщиков Шершевского и Шилковского, в Швейцарии — прапорщика Арбатского с женой.

В 1915 году агентура штаба Западного фронта через своего сотрудника, штабс-капитана русской армии Боцьковского, завербовала некоего познанского поляка Ковальчика, Яна Яковлевича, германского подданного. В Дании он состоял корреспондентом некоторых польских газет. Этот Ковальчик вошел в Познани в связь с тремя видными по общественному положению поляками. Связь с ними он пытался поддерживать через Шишковского, корреспондента "Курьера Поранного", который в свою очередь для связи имел какую-то женщину.

В июне 1915 года Ковальчик начал жаловаться Боцьковскому на трудность связи с Германией. В одном из своих писем он писал:

"…Не имеете понятий, как трудно что-нибудь сделать. Германцы стерегут границы очень хорошо. Попасть в Германию очень трудно, выехать оттуда еще труднее. Мою доверенную особу, которая имела войти в связь с г. Максимильяном, не пропустили через границу и предупредили, что после въезда на территорию Германии она будет арестована на время войны".

В письме от 15/IХ 1915 года Ковальчик писал: "…Известный вам г. Ш. (Шишковский) отправил в Познань какую-то женщину. Пришла она в редакцию газеты "Курьер Познанский", но, не застав там г. Максимильяна, отправилась на квартиру к его матери и предложила целый план. Мать г. М. со страха чуть не умерла. На следующий день случайно из г. Катовице приехал брат г. М.- г. З. Увидевшись с матерью, г. З. узнал, что была здесь какая-то женщина, требовавшая известной вам акции.

Во время этого разговора пришла опять эта женщина и предложила г. З. известный вам план. Он ей не только отказал, но даже после рассказывал, что какой-то провокатор прислал какую-то бабу, чтобы целую партию (народно-демократическую, которая имела большинство в польском коло Прусского сейма и рейхстага; г. З. - член прусского сейма) — скомпрометировать".

Без пояснений Боцьковского эта выдержка из письма Ковальчика несколько непонятна. В письме на имя начальника разведывательного отделения штаба фронта от 29/IХ 1915 года Боцьковский давал следующие пояснения к письму Ковальчика:

"…Член Прусского парламента К., о котором говорилось в письме Ковальчика, это известный силезский польский деятель и агитатор Войцех Корфанти, который создал польское народное движение в Силезии и был первым поляком — членом немецкого парламента из Силезии.

"Г. 3. в письме — это член Прусского сейма Сигизмунд Сейда; г. Максимильян — редактор "Курьера Познанского" Марьян Сейда; есть еще третий Сейда — Владислав — их дядя, вице-председатель польского коло в немецком парламенте…"

Ковальчик имел очень широкие планы и, быть может, возможности по вовлечению в агентурную работу в пользу России некоторых польских общественных деятелей. Все отзывы о нем русских разведчиков того времени довольно хорошие. Ковальчик старался всеми силами оправдать эти отзывы. Так, в 1915 году он в Копенгагене встретил своего друга, а потом врага Войцеха Корфанти. Оба они с 1902 года по 1905 год издавали и редактировали в Силезии газету "Гурнослиознак". В 1905 году за какие-то политические дела немцы посадили Ковальчика на шесть месяцев в тюрьму. Корфанти воспользовался этим к в противовес "Гурнослиознаку" начал издавать свою газету "Поляк", приведшую "к полному финансовому краху" Ковальчика. "Прошло десять лет, — писал Ковальчик, — и мы снова встретились в Копенгагене. Будьте уверены, — я бы к нему не подошел, если бы не надежда: что-нибудь от него для нас добуду или постараюсь в будущем использовать, его, как постоянного нашего сотрудника". Но, когда Ковальчик уже начал "подъезжать" к Корфанти, то испугался, что последний может отказаться от службы в русской разведке и использовать предложение Ковальчика, как козырь против него же. Поэтому Ковальчик пошел к русскому военному агенту в Дании Потоцкому и советовал ему подослать к Корфанти некоего Каро, бывшего корреспондента газет "Матэн" и "Таймс" и состоявшего корреспондентом газеты "Новое Время". Сделал ли это Потоцкий — нам неизвестно.

Затем организация Ковальчика начала давать перебои. Дело в том, что Ковальчика нанял начальник разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта Батюшин. Когда из этого фронта были созданы Северней и Западный, Батюшин перешел к первому из них, а Ковальчик — ко второму. Начальником разведывательного отделения штаба Западного фронта был назначен Базаров, человек весьма несамостоятельный, малоэнергичный и нерешительный. Он соответствующим образом доложил генерал-квартирмейстеру об организации Ковальчика, а последний приказал "прекратить высылку Ковальчику денег, так как от него получается слишком мало или запоздалые сведения… В дальнейшем посылать деньги при условии, что от него начнут поступать сведения, заслуживающие оплаты его трудов по разведке". Базаров пошел еще дальше и разъяснил Ковальчику, что "его должна поддерживать та политическая партия, для которой он работает помимо разведки…", т. е. в органах прессы с которой он сотрудничал.

Понятно, что при такой постановке вопроса не могло быть и речи об искренней и усердной работе Ковальчика. Сам по себе он большой ценности для разведки не представлял; связи же его обещали очень много ценного и интересного. И вот, в конце 1916 года для эксплуатации этих связей в Париж был отправлен некто поручик Быховец, на которого было возложено руководство всеми агентурными организациями штаба Западного фронта в нейтральных странах "под непосредственным руководством" графа Игнатьева 2-го.

Что же из себя представлял этот Быховец? Официальная характеристика, данная разведывательным отделением штаба Западного фронта была следующей: "Заведовал удачно агентурной разведкой на фронте полтора года; имел некоторое касательство к заграничной агентуре; в счетах умерен. Несколько ленив, но может работать хорошо. По профессии присяжный поверенный. По свойствам характера — ловкий, пытливый, быстро сходится с людьми. Первое впечатление производит невыгодное, но в дальнейшем это сглаживается. Воспитанный человек, с начальством дисциплинирован. Несколько хвастлив и болтлив; последнее перед командировкой ему поставлено на вид, хотя болтливость его безобидная. Происходит из дворянской польской семьи, помещик гродненской губернии, жена живет в России".

Условия оплаты Быховца были прямо, как говорится, "царскими": ежемесячное жалованье — 800 рублей, прогонных -1.200 руб. (кроме того, разрешен перевод через кредитную канцелярию собственных денег — 19.000 рублей), если будет хорошо работать — обещано увеличение жалованья до 1.000 рублей. Жалованье по офицерской должности за ним сохранялось и выдавалось жене. Расходы по агентуре, если бы он таковую вел от себя, должны были оплачиваться на общих основаниях с резидентами по… "представлении оправдательных документов и железнодорожных билетов".

Оправдал ли Быховец эту характеристику — видно из всей "работы" штаба Западного фронта. Особенно же интересен конец карьеры Быховца. Приехав в Париж, Быховец начал работать под руководством Игнатьева 2-го. "Работа" эта никаких результатов не давала. Быховец начал пьянствовать. Наконец, в 1917 году Быховец устроил в Париже какой-то публичный скандал. Ему предложили выехать в Россию. Некоторое время он отказывался выполнить это предписание под видом болезни. Когда же дальнейшая симуляция стала невозможной, — Быховец возбудил ходатайство о зачислении его на службу в польские легионы, формируемые французами.

Связь с организацией Ковальчика была утеряна вместе с Ковальчиком и ни Быховцу, ни Игнатьеву ее установить не удалось. Когда это стало ясным, штаб Западного фронта поручил Боцьковскому создать новую сеть. Последний уговорил поехать вместе с ним в Париж Тедеуша Опиолу — корреспондента газеты "Газета Польска", профессора Львовского университета Грабского, сотрудника Львовской газеты "Польское Слово", и некоего Козицкого. Кроме того, Грабский предложил для разведки "очень опытного, элегантного, ловкого человека, старого конспиратора Оссолинского".

Штаб Западного фронта по контрразведывательным соображениям от услуг Грабского, Оссолинского и Опиолы отказался. Таким образом, должны были поехать Боцьковский и Козицкий. Но поехали ли они — нам неизвестно.

Из доклада Игнатьева 2-го видно, что к июлю 1917 года за штабом Западного фронта числилось 11 организаций, руководившихся Игнатьевым из Парижа: "Гаврилова", "Африканская", "Моноло", "Линде", "Скандинавская", "Мавританская", "Большакова", "Штурмана", "Лермонтова", "Американская" и "Вилла Роде".

Организация"Гаврилова" сиюля 1916 года по март 1917 года числилась за штабом Юго-западного фронта, а затем была передана штабу Западного фронта. Во главе этой организации, работавшей из Голландии, стояло "одно крупное лицо". Его ближайшим помощником и непосредственным руководителем организации был поставлен "вполне интеллигентный, очень способный молодой человек, прекрасно владевший многими языками". Эта организация вела "постоянное наблюдение за железнодорожными линиями Германии". Кроме того, она имела "объездных агентов, большею частью в Западной Пруссии, Курляндии, Литве и царстве Польском". Связь с Голландией поддерживалась посредством почты и кодированных телеграмм.

В общей сложности эта организация имела 9 резидентов и тратила в месяц около 30.000 франков. Проработала она под флагом штаба Западного фронта около 4-х месяцев, а затем случился провал, от которого спасся только руководитель.

"Африканская" организация была создана в январе 1917 года. Во главе ее "стояло лицо, прежде занимавшееся разведкой; лицо это опытное, имеет много связей, вполне интеллигентное, однако требующее непрестанного надзора за собой".

Этому "лицу" удалось организовать сеть резидентов в западной и восточной Германии и организовать на германо-швейцарской границе приемный пункт для переноса донесений. Кроме того, его организация имела специальное наблюдение по Рейну, которое к концу 1917 года предполагалось, перенести на одну из линий, соединявших Берлин с Австрией.

Ей также был поручен опрос германских и австрийских дезертиров, попадавших в Швейцарию.

Организация эта, насчитывавшая в своем составе 14 агентов и тратившая в месяц до 15.000 фран. франков, так и не дала до Октябрьской революции ничего ценного.

Относительно, организации "Маноло" мы в делах штаба Западного фронта нашли очень мало сведений. Известно лишь, что эта организация состояла из 4-х агентов и тратила в месяц до 14.000 франц. франков.

Организацию "Линде" возглавлял прапорщик Арбатский, присланный штабом Западного фронта для этой цели в Швейцарию. Оттуда он должен был вести разведку на Германию. Сам "Линде", долго разъезжал под разными предлогами по Англии и Франции и лишь с большим трудом удалось водворить его в Швейцарию. Игнатьев дал ему для начала кое-кого из своих отдельно работавших агентов. В организации "Линде" числилось 6 агентов, из коих один, якобы, довольно прочно обосновался в Берлине и присылал оттуда сведения. Но уже в августе 1917 года Игнатьев писал, что "ввиду некоторых причин" работа организации приостановлена, причем организация по выяснении обстоятельств или будет ликвидирована, или реорганизована заново. Тратила эта организация 13.000 франц. франков в месяц.

Во главе "Скандинавской" организации стоял коммерсант, подданный одной нейтральной страны, имевший дела с Германией и свободно разъезжавший по ней. По словам Игнатьева, этот коммерсант "имел знакомства и связи в Берлине в военных и парламентских сферах через своих соотечественников". Он давал ежемесячно сведения по военной статистике, формированиям и передвижению войск. Организация пыталась устроить наблюдательные пункты в восточной Пруссии на более важных узловых станциях, однако, из этого ничего не вышло из-за отсутствия прочной связи. По той же причине работа этой организации вообще носила случайный характер. Тратила она в месяц до 4.000 франц. франков. В сентябре 1917 года "Скандинавская" организация была ликвидирована.

"Мавританская" организация была создана в первой половине 1917 года. Во главе ее стоял "журналист латинского происхождения, бывший офицер одного из нейтральных государств, человек прекрасно воспитанный, осторожный и умеющий входить в лучшее общество".

Он имел несколько сотрудников, "являвшихся компетентными в военных и политических делах". Эта организация, на которую Игнатьев возлагал большие надежды, не успела развиться до конца существования царской разведки. Тратила она в первое время по 8.000 франц. франков в месяц.

Во главе "Большаковской" организации стоял поляк, присланный штабом Западного фронта. Эта организация давала сведения по польскому вопросу, тратя в месяц около 3.000 франц. франков. Игнатьев характеризовал эту "организацию", состоявшую из одного человека, как "надежное лицо, ничем себя пока не проявившее".

Организация "Штурмана" возглавлялась неким Кобылковским, посланным в ноябре 1916 года штабом Западного фронта в Голландию для ведения разведки против Германии. Русское центральное военно-регистрационное бюро о Кобылковском дало следующий отзыв: "Он — выкрест из евреев, петроградской 2-й гильдии купеческий сын". Какой-то полковник Жихор на этой справке написал: "Немцы и мы после опыта с организацией Герца (Каца) отказываемся от евреев". В личном деле Кобылковского мы нашли сообщение полковника Тонких, что "Кобылковский имел сношения с бароном Грот Гусом, осужденным по делу Мясоедова".

Однако, несмотря на последний отзыв, Кобылковский был принят на службу и отправлен в Голландию, где он должен был связаться с официальным русским военным агентом. Но он, кроме того, связался и с Игнатьевым в Париже, в надежде получать деньги от обоих. Дело дошло до того, что штаб Западного фронта пригрозил ему "применить репрессивные меры по месту его жительства", т. е. к семье Кобылковского. Но и эти угрозы не помогли.

Игнатьев в начале февраля 1917 года доносил в штаб Западного фронта, что "Кобылковский покамест, кроме глупостей, ничего не делает".

В конце февраля 1917 года Игнатьев писал, что Кобылковский "покамест выказал лишь отрицательные черты".

В начале же апреля 1917 года Игнатьев телеграфировал в штаб фронта: "…Я надеялся, что он (Кобылковский) послушается моих указаний. Теперь же вижу, что деятельность его вредна не только моим сотрудникам, но и полковнику Майеру. Я рискую, что он провалит крупное дело, а потому прошу через Майера убрать его возможно скорее во Францию. Прошу верить, что это не есть желание отделаться от нового человека, а решение обдуманное, вызываемое крайне серьезными причинами".

Кобылковский, тратя в месяц по 4.500 франц. франков, ровно никакой пользы не принес и был ликвидирован лишь в сентябре 1917 года.

В списках сети штаба Западного фронта числилась организация "Лермонтова".Однако, никаких данных об этой организации нам обнаружить не удалось. В смете отмечено, что она тратила по 2.000 франц. франков в месяц. Это дает основание предполагать, что никакой организации не было, а был лишь агент, которому поручалось создать организацию и которой он так и не создал.

"Американская" организация тоже, как организация, не существовала. Был лишь намечен руководитель; "почтенный, образованный и прекрасно воспитанный южноамериканец". Он себе наметил помощника. У обоих "имелись знакомства и связи в Германии и поддержка в дипломатическом мире".

Тратили эти главари несуществующей организации по 7.000 франц. франков в месяц.

К этой "организации" Игнатьев пристегнул еще третьего под кличкой "вице-адмирал", "работавшего, — по словам Игнатьева, — безвозмездно, с которым, после его переезда в Польшу, связь еще не установлена".

Однако, через некоторое время Игнатьев получил от штаба фронта сообщение, что "известный вам агент "адмирал" во время пребывания в Берне задолжал различные суммы трем своим поставщикам и уехал из Швейцарии, не уплатив долгов, о чем нас уведомил военный агент в Швейцарии с просьбой нас уплатить, дабы избавить миссию от назойливых приставаний кредиторов…"

Это называется работать "безвозмездно".

Организация "Вилла Роде" состояла из одного голландского корреспондента Бредероде. В бытность его в Петрограде он подрабатывал в отделе печати министерства иностранных дел и прослыл за русофила. Эта "организация" тратила в месяц 3.600 франц. франков, ничего не дала и, наконец, была ликвидирована в сентябре 1917 года.

В Дании у штаба Западного фронта имелась единственная в 1916 году организация "Кривоноса". В конце 1916 года сам "Кривонос" умер и вся его организация разлетелась…

В Америке имелась "организация" "Домбровского", которая, не успев начать работу, была ликвидирована, как "неработоспособная".

Зарубежная агентурная сеть штаба Западного фронта весьма сильно страдала от германской контрразведки. Так, например, в письме от 16/IV 1917 года Игнатьев писал: "Условия работы сейчас чрезвычайно затруднились. Достаточно тебе сказать, что за один 1917 год я потерял расстрелянными и повешенными 7 человек и все это были люди с положением… Про аресты же и говорить не стоит…".

Таковы были "организации" штаба Западного фронта и их руководители…

* * *

Агентурная деятельность штаба Юго-Западного фронта.

Полное представление об агентурной деятельности штаба этого фронта в первый год войны дает следующая схема (см. схему № 2).

К концу 1915 года работа сети, указанной на схеме, начала давать перебои, главным образом, по линии связи и штаб фронта решил создать новые агентурные организации и связаться с уцелевшими еще старыми в Швейцарии и Франции.

С этой целью в ноябре 1915 года во Францию был командирован ротмистр граф Игнатьев, до того руководивший агентурой Штаба фронта из Румынии на Австрию, уже упоминавшимся нами при разборе деятельности агентуры штаба Западного фронта.

Игнатьеву было поручено на первых порах использовать трех агентов, высланных раньше в Швейцарию, связи статского советника (Лебедева) и прежние связи Игнатьева в Австрии.

Генерал-квартирмейстер штаба фронта ген. Дитерихс обещал Игнатьеву отпускать в месяц не менее 50.000 руб. и даже 200.000 руб. "лишь бы добиться дела".

Игнатьев из боязни австро-германской контрразведки решил ехать в Париж под чужой фамилией. Но когда он обратился в министерство иностранных дел с просьбой выдать ему курьерский лист на другое имя, директор канцелярии этого министерства барон Шиллинг отклонил его просьбу, "ссылаясь на неудобство посылать курьера не под своей фамилией".

Наконец, перед самым отъездом из Петрограда в Париж, Игнатьев получил телеграфное сообщение от штаба фронта, что в его распоряжение, вместо обещанных 60.000 руб., на первое время дается не более 25.000 руб. в месяц.

Прибыв в Париж 9/XII 1915 г., Игнатьев был представлен своим братом, официальным военным агентом в Париже, "всем чинам 2-го бюро французской главной квартиры, которые тут же обещали ему полное содействие и осветили положение в Швейцарии". Начальник "Service de Renseigement" военного министерства, а также и начальник 5-го бюро "Interallier" (Междусоюзническое бюро), тоже обещали свое содействие и поддержку. Но тут же французы выразили недоумение, "как один фронт мог командировать офицера, притом при отсутствии разведывательного органа от России во Франции".

Несмотря на наличие этого недоумения, французы все же решили помочь Игнатьеву, что, по всей вероятности, объяснялось тем, что работа французской разведки в то время стояла также не на должной высоте. Французы командировали в распоряжение Игнатьева несколько своих офицеров по его выбору, организовали доставку донесений и почты Игнатьева из Швейцарии и Голландии, облегчили паспортные правила для агентов Игнатьева, которым нередко выдавались французские паспорта, в то время, как агенты эти не были французскими подданными; дали право Игнатьеву выдавать своим агентам специальные военные паспорта, "которые не только облегчали переход через границу, но при надобности давали возможность обратиться за содействием местных властей во Франции, Англии и Италии, а на последних возлагали обязанность под строжайшей ответственностью оказывать всякое содействие и передавать казенной корреспонденцией все передаваемые сведения"; организовали пропуск через швейцарскую границу агентов Игнатьева без предъявления ими каких бы то ни было документов. Французы взяли на себя также охрану агентов и организаций Игнатьева от австро-германского и швейцарского шпионажа. Кроме того, Игнатьев получил все французские разведывательные данные, как из 5-го бюро " Interallier", так и ежедневные разведывательные сводки французской главной квартиры[53].

Мы так подробно остановились на этих внешних условиях начала деятельности Игнатьева в Париже для того, чтобы показать, как благоприятно складывались обстоятельства для ее развития.

Всего в распоряжении Игнатьева было 8 организаций, частью созданных им непосредственно, частью перешедших к нему от других разведывательных органов. Ниже мы разберем каждую из этих организаций в отдельности.

Из имевшихся у штаба фронта связей Игнатьеву удалось использовать лишь ст. совет. Лебедева. Агенты последнего "оказались на крупную работу совершенно неспособными". Румынские же связи штаба фронта Игнатьеву приказано было не трогать. В поисках людей Игнатьев направил свои взоры на проживавших в Швейцарии русских политических эмигрантов, но оказалось, что "все патриотически-настроенные из них вступили во французскую армию, а с оставшимися говорить о службе в русской разведке было нельзя".

Тогда Игнатьев обратился за помощью к некоему Г.[54], "прежде много работавшему по политическому розыску в Германии". Г. согласился поработать еще и привлек к этому делу какого то В. М. Ввиду того, что Г. потерял свои связи в Германии, было решено создать для вербовки агентов в Швейцарии несколько совершенно самостоятельных, друг от друга независимых, центров. Все эти центры должны были связаться в пограничной зоне во Франции с центром, во главе которого должен был стать В. М. Организация имела во французской зоне Швейцарии приемный центр (дачу), в которой жили три французских офицера, командированные французским правительством в помощь Игнатьеву. На их обязанности лежал опрос агентов, перешифровка и проявление писем, подготовка новых агентов и держание связи с десятью рекрутерами (вербовщиками) в Швейцарии. Последние были разбиты на три группы и друг друга не знали. Для скорого и удобного сообщения с пограничной станцией во Франции имелся автомобиль.

Эта организация имела в разных городах Швейцарии от 15 до 20 почтовых ящиков, куда поступали письма из Германии и донесения агентов для передачи в "приемный центр".

Все вербовщики состояли на жаловании и получали премию за каждого отправленного агента: в месяц приблизительно отправлялось по 5-10 агентов, но 50 % из них обычно пропадали.

Часть этих вербовщиков, ввиду занимавшегося ими общественного положения давала самостоятельные сведения.

Завербованные агенты после их инструктирования отправлялись в путешествие и сообщали сведения на условные адреса, откуда французские военные власти пересылали их Игнатьеву. Затем каждый агент еще дополнительно опрашивался доверенным лицом организации. По паспорту агента устанавливалось время его путешествия. "Главная цель, — писал Игнатьев, — поставленная мною при таком способе работы, была работа не с профессионалами, дабы избегнуть по возможности фабрикации сведений. Зато на практике явилась масса недоразумений: выяснилось, что неподготовленные к делу люди приезжали и привозили очень мало; чересчур рьяно принявшиеся за дело вербовщики арестовывались в Швейцарии; неорганизованность почтовых ящиков замедляла доставку сведений".

Лишь к маю 1916 года Игнатьеву, якобы, удалось наладить отправку агентов, организовать быструю доставку сведений и обеспечить приток свежих вербовщиков и агентов, что "позволяло выдержать этой организации неоднократные аресты в Австрии и Швейцарии без особого ущерба для дела".

Кроме того, Игнатьев предложил тому же Г. "найти связи с чешскими революционными кругами и постараться привлечь их к делу разведки; обследовать многочисленные польские организации в Швейцарии, стараясь через них найти ходы в Польше и Галиции" и привлечь к работе чинов швейцарского Генерального штаба.

Войти в сношения с главарями тайных чешских организаций Игнатьеву, якобы, удалось и они "с радостью согласились на совместную работу в пользу России". Однако, "благодаря господствовавшему в Богемии террору, полному разгрому чешских организаций в Швейцарии в конце 1915 года, работа их сильно затруднялась". В июне 1916 года Игнатьеву все же удалось отправить в Богемию несколько лиц, которые вошли в сношения с местными резидентами, но в августе того же года от них еще известий не было. "Приходя в отчаяние от невозможности нам помочь, — доносил Игнатьев штабу фронта, — главари этих организаций предприняли шаги в июле месяце к тому, чтобы пропустить своих агентов и установить сношения через Голландию или Данию… При этом считаю долгом оговориться, что все эти люди работают почти безвозмездно, соглашаясь взять деньги лишь на покрытие своих расходов по поездкам".

К польским организациям подойти оказалось тоже не легко. Главная причина была в том, что "для России никто из них, за малыми исключениями, пальцем не двинет", — пояснял Игнатьев. Однако, несмотря на это, Игнатьеву, якобы, удалось найти одного австрофобствующего поляка, который, "пользуясь хорошими отношениями с главарями этого направления, имеет возможность принести известную пользу военной разведке".

В швейцарском Генеральном штабе был найден агент, оказавший "большие услуги как в деле контршпионажа, охраны наших агентов, так и в деле разведки".

Игнатьев также стремился пробраться к секретным документам представителей Австрии и Германии в Швейцарии, но безрезультатно.

Все эти разрозненные действия отдельных лиц Игнатьев назвал "организация № 1".

Во главе "организации № 2" стоял некий М., хорошо известный Игнатьеву по России. Этот М. приехал в Будапешт, где имел кое-какие связи. Оттуда он сообщил Игнатьеву, что ему легче поддерживать связь через Румынию, но, не сделав и этого, вернулся обратно в Париж. Тогда Игнатьев поручил ему связаться с одним знакомым ему лицом в Германии, "могущим оказать неоценимые услуги". Но из этого тоже ничего не вышло и "организация № 2" была ликвидирована, а М. устроен в аппарате Игнатьева в качестве технического работника.

Во главе "организации № 3" был поставлен стат. советник Л-а. Он должен был завербовать профессора Лозаннского университета Р. Произведенное Игнатьевым обследование Р., якобы, установило неискренность последнего в заигрываниях с русской разведкой. Тогда Л. познакомил Игнатьева с крупным чиновником французской уголовной полиции В, Последний начал выжимать от Игнатьева деньги, говорил о существовании обширной сети, но никаких сведений не давал. В конце концов, В. был вынужден под нажимом раскрыть свои карты. Оказалось, что вместо "обширной сети" он имел 2-3-х дельных сотрудников и 4-х агентов, совершенно неподготовленных, но имевших возможность ездить в Австрию. Игнатьев прибрал агентов к рукам и отправил их в Австрию. Вскоре один из них сообщил, что им найден осведомитель в австрийской главной квартире, но так ли это было — неизвестно.

Кроме того, ст. сов. Л. создал в Испании "центр" для вербовки новых агентов.

“Организацию № 4” возглавлял некий Ш. Его штаб-квартира была расположена в Швейцарии. Там он должен был войти в местные польские круги и постараться через них найти связи в Польше. Ш. давал обещания посадить своего резидента в Варшаве и Люблине. Однако, прошло несколько месяцев и "организация" Ш. ничего не дала. Штаб Юго-Западного фронта, по рекомендации которого Игнатьев связался с Ш, сообщил, что “Ш. должен был работать и для Северного фронта и что он считается уволенным Северным фронтом, ввиду неудовлетворительности его работы". Игнатьев, несмотря на это, не порвал с Ш, а признал, что штаб Северного фронта его поставил в невозможные условия работы. Так, например, ему было сперва "предложено посылать шифрованные телеграммы из Швейцарии в Псков"… Прошло еще несколько месяцев и Игнатьев также был вынужден признать Ш. неспособным к агентурной разведке и перевел его в Париж в качестве переводчика в своей канцелярии (Ш. знал пять языков).

Под № 5 у Игнатьева числилась печально знаменитая "Римская" организация", речь о которой будет идти ниже, при разборе агентуры ставки верховного главнокомандующего.

“Организацию № 6” возглавлял некий Р., по отзывам Игнатьева, — по своей прошлой деятельности весьма опытный в деле разведки, "человек вполне порядочный и верный". Ему Игнатьев поручил связаться с масонскими ложами, польскими, младотурецкими и болгарскими организациями. К началу 1916 года эта организация, однако, еще ничего не дала.

Во главе “организации № 7” Игнатьев поставил некоего серба, с которым он познакомился в Италии. Серб этот еще в мирное время работал по разведке в Боснии и Герцеговине. Несмотря на свою службу в сербской армии, он все же согласился работать у Игнатьева. Однако, четырехмесячные попытки серба никаких результатов не дали.

“Организация № 8” возглавлялась русским офицером Л., находившимся в отставке по болезни. Ему было поручено войти в связь с кругами Ватикана и "одновременно организовать более сильные центры для рекрутирования (вербовки) в Испании".

Для связи с некоторыми из перечисленных организаций Игнатьев приспособил некоего Воровского, посланного в Швейцарию в сентябре 1914 года штабом Юго-Западного фронта. Познакомившись с ним заграницей, Игнатьев нашел, что В. "человек очень честный и порядочный, но крайне трусливый, неопытный и совершенно неспособный к активной и опасной деятельности организатора разведки". Очевидно, поэтому-то Игнатьев и предложил ему организовать "целую сеть приемных и передаточных центров".

Вот фактически все, что имела разведка штаба Юго-западного фронта.

Однако, "руководящая и объединяющая" деятельность Игнатьева работой для штаба Юго-Западного фронта далеко еще не исчерпывалась. Он являлся "спецом на все руки", ведая также и контрразведкой. Последняя к нему попала следующим образом.

Генеральный штаб во второй половине 1917 г. приказал ген. Занкевичу, находившемуся во Франции, создать организацию по контрразведке. Последний передоверил это дело военному агенту в Париже, а тот — Игнатьеву 2-му. В августе 1917 года эта контрразведывательная деятельность Игнатьева 2-го представлялась в следующем виде.

При Междусоюзническом бюро была заведена регистрация по русским данным лиц, так или иначе проходивших по делам Игнатьева. В основу этого была положена регистрация, заведенная с самого начала при одной из разведывательных организаций и служившая ранее для чисто разведывательных целей.

Кроме того, Игнатьев создал целых семь контрразведывательных организаций.

1. “Организация № 100” состояла из "нескольких хорошо известных" Игнатьеву иностранцев в Швейцарии. Все они были связаны с одним пожилым французом, вполне надежным “большим патриотом, рекомендованным Игнатьеву с самой лучшей стороны". "Его база, — по словам Игнатьева, — организуется на французской границе, связь с сотрудниками он поддерживает лично и через небольшую сеть почтовых ящиков. С Парижем связь его идет через официальные средства, до телефона включительно".

Этой организации были поставлены следующие задачи:

— Проникновение в немецко-швейцарские пацифистские круги и установление их связи с центральными державами;

— Розыск центров, отправлявших агентов из Швейцарии в Россию, а равно из Швейцарии в союзные страны;

— Перехват телеграмм, как шифрованных, так равно и кодированных, посылавшихся некоторыми центрами, ведшими пацифистскую и сепаратистскую пропаганду.

2. “Организация № 101”. Игнатьев уговорил своего старого знакомого швейцарца, занимавшего крупное общественное положение и "весьма опытного в деле розыска" помочь ему "расследовать организацию, направлявшую пацифистскую пропаганду через круги бывших политических эмигрантов в Россию".

3. “Организация № 102”. Игнатьеву, как он сам говорит, удалось сойтись с одним из русских бывших политических эмигрантов, "лицом вполне надежным и чрезвычайно опытным в розыске, имеющим большой круг сотрудников".

Игнатьев поясняет, что "согласие его на содействие самое широкое вполне обеспечено и группа эта, надо надеяться, начнет работать в самом непродолжительном времени над выяснением центров злостной пропаганды в наших поисках во Франции".

4. “Организация № 103”. "Русский, вполне надежный, долго живший в Швейцарии, — пишет Игнатьев, — отправлен с задачей войти в круги интернационалистов, устанавливая по возможности связи русских кругов с немцами".

5. “Организация № 104”. "Один из бывших эмигрантов направляется на днях для исследования и выяснения русских контрреволюционных (дело происходит в 1917 году) кругов на юге Франции и установления их связей с германцами, если таковые имеются".

6. “Организация № 105”. Агент западного фронта, работавший по разведке, был отправлен Игнатьевым с той же целью, как и № 104, в Швейцарию.

7. “Организация № 106”. Игнатьев привлек двух бывших политических эмигрантов для выяснения работы немцев среди русских в Испании. Однако, главный агент сломал себе ногу и дело сорвалось.

Контрразведывательная деятельность Игнатьева не успела достичь своего расцвета, так как Октябрьская революция положила ей конец…

На этом, можно сказать, и кончается агентурная деятельность Игнатьева для штабов фронтов.

О результатах его работы будет говориться ниже, в связи с его деятельностью, как руководителя агентуры штаба верховного главнокомандующего, к разбору которой мы сейчас и переходим.


Глава четвертая. Агентура штаба верховного главнокомандующего

История возникновения агентуры Ставки. — "Междусоюзническое Бюро". — Положение и штаты русского отделения "Междусоюзнического Бюро". — Предложения начальника русского отделения. — Агентурная сеть Ставки во главе с начальником русского отделения "Междусоюзнического Бюро", полковником Игнатьевым 2-м. — Три агентурных организации со сметой в 273.000 фр. франков за пять месяцев. — Боязнь Ставки дать деньги Игнатьеву. — Обследование работы Игнатьева представителем Ставки при французской главной квартире ген. Палицыным. — Результаты обследования. — Обследование всей деятельности Игнатьева специальной комиссией Ставки. — Результаты обследования. — Оставление французами в нераспечатанных конвертах "за бесполезностью" материалов Игнатьева, посылавшихся им в главную французскую квартиру. — Конец деятельности Игнатьева. — Агентура принца Ольденбургского. — Руководитель агентуры в Швейцарии. — Задачи агентуры — освещение вопроса о газах. — Ликвидация агентуры. — Долг в 40.000 фр. франков.


До начала 1916 года штаб верховного главнокомандующего не имел своей непосредственной агентурной сети, история возникновения которой вкратце такова.

В конце 1915 г. в Париже, при французском военном министерстве, было создано "Междусоюзническое Бюро" ("Bureau Interallite"). Назначением этого Бюро являлось совместное изучение и выработка общих мер борьбы с неприятельским шпионажем, контрабандой и пропагандой, а также централизация всех сведений о противнике, добывавшихся различными путями всеми союзными державами.

В состав этого Бюро сразу командировали своих представителей Генеральные штабы следующих стран: Франция — 5 офицеров; Англия — 3 офицера и одного гражданского чиновника, специалиста по экономическим, торговым и финансовым вопросам; Италия — 2 офицера и одного чиновника военной полиции; Бельгия — 3 офицера и Сербия — 1 офицера.

Русское командование в первое время имело в Бюро лишь своего "наблюдателя" в лице полковника Ознобишина.

Под это Бюро французское военное министерство отвело целый особняк. В него были переведены все, имевшиеся у французов, сведения и материалы о странах противников; приведением этих материалов в систему занимался специальный штат опытных секретарей и делопроизводителей. С целью упрощения получения всяких справок, французское военное министерство перевело свое 5-е бюро Ген. штаба[55]в дом, отведенный под Междусоюзническое бюро.

Междусоюзническое Бюро выработало программу-каталог, установило наиболее удобную форму регистрации сведений, получения справок, картотеку для подозреваемых в шпионаже лиц и пр. Общий архив Бюро, благодаря получению со всех сторон целых кип всевозможных материалов, скоро разросся до громадных размеров. Все эти материалы регистрировались и заносились в соответствующие рубрики каталога. Постепенно была установлена ежедневная раздача всем представителям в Бюро краткого указателя всего, поступившего за день, материала. Позднее каждому представителю выдавались копии с более интересных материалов, а также сводки и работы 5-го бюро по различным вопросам; наконец, с 3-го декабря 1915 года начал издаваться ежедневный бюллетень.

Междусоюзническое Бюро было построено по принципу органа совещательного и подготовительного и отнюдь не должно было играть роли решающего учреждения. Все его постановления и заключения выливались в форму проектов и пожеланий, представлявшихся на усмотрение всех союзных Ген. штабов, от которых и зависело их утверждение или отклонение.

Ставка долго не решалась на принятие активного участия в Междусоюзническом Бюро в Париже. Лишь в декабре 1916 года, т. е. ровно через год после его организации, начальник штаба Главковерха утвердил следующее "положение" и штаты отделения Междусоюзнического Бюро:

"1. Начальник отделения подчиняется непосредственно генерал-квартирмейстеру штаба Главковерха (Генкварверху).

2. Начальник отделения Междусоюзнического Бюро выполняет все обязанности, связанные с деятельностью этого Бюро во всех отношениях, представляя все получаемые в Бюро сведения и материалы, представляющие для нас интерес, в обработанном виде на русском языке, Генкварверху.

3. Кроме упомянутых обязанностей, начальник этого отделения является вместе с тем заведывающим всеми разведывательными организациями и отдельными агентами, работающими во Франции, Италии, Швейцарии, Голландии и Испании для штабов нашей действующей армии, руководствуясь указаниями на данный предмет Генкварверха.

4. Штабы действующей армии, имеющие свои разведывательные организации и агентов в упомянутых государствах, по делам этих организаций и агентов сносятся с начальником упомянутого отделения непосредственно, причем шифр и условный адрес для этих сношений устанавливаются штабом Главковерха.

5. Начальник отделения при выполнении поручений штабов действующей армии сносится с этими штабами также непосредственно, запрашивая в необходимых случаях Генкварверха и донося ему периодически подробно обо всем, касающемся этой стороны своей деятельности.

6. Все, получаемые начальником отделения, как заведывающим разведывательной агентурой, сведения передаются по принадлежности через управление Генкварверха".

Штат отделения был утвержден в составе 5 человек.

Начальником русского отделения Междусоюзнического Бюро был назначен ротмистр граф Игнатьев, произведенный при этом в полковники. Этот Игнатьев в то время находился в Париже в качестве руководителя агентурой штаба Юго-Западного фронта.

С этого момента и началась непосредственная агентурная деятельность Ставки Главковерха. С этого же момента Игнатьев, как это видно из приведенного "положения" о начальнике русского отделения, был назначен руководителем "всеми разведывательными организациями и отдельными агентами, работавшими… для штабов действующей армии".

В своем первом же докладе генерал-квартирмейстеру Ставки Игнатьев предлагал ему несколько, с первого взгляда заманчивых комбинаций. Он указывал, что Ватикан хорошо осведомлен о делах Австрии и католической части Германии. С целью установить связь с кругами Ватикана, Игнатьев нашел одного русского офицера в отставке, "принявшего еще раньше католичество и находившегося прежде в тесных сношениях с кардиналом Рамполло". Лицо это было отправлено в Испанию с задачей — войти в придворные и католические круги этой страны.

Это ему, якобы, удалось, и он создал "три прочных центра для набора агентов". Кроме того, ему, якобы, удалось договориться "с испанским офицером, посылаемым королем для наведения справок о пленных в Германии".

"После долгих и тщательных розысков", Игнатьеву, якобы, удалось летом 1916 года "выяснить, что масонские организации Швейцарии тесно связаны с таковыми же организациями в Германии". Игнатьев, якобы, заполучил уже несколько агентов в ложах Франции и Швейцарии. Однако, он сам оговаривается, что "связи эти смогут дать много особенно ценного лишь в конце войны, как политические осведомители в Германии".

Наконец, Игнатьев обращал внимание Ставки на "Римскую" организацию (о ней мы уже говорили при разборе сети военного агента в Италии), от которой Ген. штаб отказался, как от слишком дорогой (100.000 ит. лир в месяц) и подозревавшейся в провокаторстве. Игнатьев ее прибрал после этого для штаба Юго-Западного фронта, а затем предложил Ставке, ибо, как писал Игнатьев "организация подготовила восемь новых центров для перехвата перевозок в Германии по линиям: Штаргард — Котбус — Герлиц и Тори — Лисса — Боняин".

В заключение Игнатьев писал, что "если, будет признано желательным продолжать работу вышеуказанных организаций, то необходимо ассигнование кредитов до 1-го января 1917 года, т. е. на два месяца, в размере:

Ставка пошла на это, однако перевести деньги непосредственно Игнатьеву побоялась, а перевела их на имя ген. Палицына — начальника военной миссии русской Ставки при французском главнокомандовании.

Таким образом, было заложено начала агентурной деятельности Ставки.

27 декабря 1916 г. Игнатьев сообщил, что от "восьми центров "Римской" организации первые материалы можно ожидать лишь в первой половине января".

Одновременно Игнатьев доносил о новой организации, во главе которой был поставлен "некий Сватковский — представитель Петроградского Телеграфного Агентства в Швейцарии, — под псевдонимом "Шевалье". Он бывший сотрудник закрытой газеты "Русь", является негласным агентом нашего министерства иностранных дел в Швейцарии по вопросам националистическим. Некоторое время работал с чехами по военной разведке в связи с нашими военными агентами в Швейцарии и Италии. Теперь уже несколько месяцев работу по военной разведке он прекратил, ввиду провала чешской организации. Ко мне он обратился с предложением организовать сеть агентов, использовав одно лицо, весьма влиятельное в австрийских и германских украинофильских кругах.

В виду некоторого поворота в украинофильских кругах в нашу пользу, а равно заманчивости использовать людей, нам преданных, в Галиции и Северной Венгрии и легкости полуофициальных сношений с ними, я решил испробовать эту организацию и немедленно, воспользоваться путешествием главного руководителя из Швейцарии в Германию и Австрию. Пока задача дана самая общая — выяснить людской запас и состав внутренних депо в Германии и Австрии и установить связь с имеющимися в Австрии лицами".

Ставка и эту организацию приняла под свой флаг.

Все эти организации за пять месяцев (декабрь 1916 г. — апрель 1917 г.) стоили Ставке 273.363 фран. франка.

Видимо, особого доверия к Игнатьеву Ставка не имела. Генерал-квартирмейстера Ставки ген. Пустовойтенко волновало положение дел у Игнатьева. От времени до времени он его об этом запрашивал, давая в то же время поручения ген. Палицыну "детально ознакамливаться с организацией Игнатьева" и т. д.

На один из таких запросов Игнатьев 2 марта 1917 года ответил, что положение "Римской" организации без изменений. Организация "Шевалье" — несколько расширилась и в первой половине марта ожидается получение сведений из Галиции, Литвы и центральной Германии. За это время, якобы, удалось добиться от сотрудников, чтобы ими обращалось главное внимание на цели более военного характера.

"Организация "Испанская" — по словам Игнатьева, — была совершенно реорганизована, но работа ее все же оставалась неудовлетворительной, что Игнатьев объяснял "характером элементов, работавших в ней".

Как видим, за пять месяцев, как Ставка связалась с Игнатьевым, израсходовано было уже около 150.000 рублей, организации же его все организовывались и переорганизовывались, а результатов никаких не было.

13 марта 1917 года Ставка телеграфировала ген. Палицыну:

"Отсюда в высшей степени трудно дать определенные указания о размерах расходов, которые необходимы для получения нужных сведений. Прошу вас детально ознакомиться с организацией графа Игнатьева 2-го, разобраться, насколько необходимы и производительны расходы в настоящих размерах и не слишком ли широко ведется дело в том смысле, что переплачиваются излишние деньги…"

Генерал Палицын ответил:

"Ознакомился. Сумма общего годового расхода велика. Отвечают ли сведения размеру расходов — ответ может дать Ставка и фронты. В работе здешнего руководителя есть известная система, и скажу — творчество. Отчетность ведет сам. Уплата знает оправдательные документы. Знает все нити, потому обман, хотя и возможен, но незаметно от него произойти не может. К сожалению, в этом деле вообще сплошной обман. Если хотите дело вести далее, строго объедините в его руках и ваших. Не надо деятельности фронтов и Огенквара… "Шевалье", № 8 и "Римская" — еще не устроены и судить о них, поэтому нельзя. Теперь все дорого, конкуренция громадная и опасность работы тоже велика. Организации, кроме 1, 2 и 5 (первые две — фронтовые, последняя, "Римская" — Ставки), имеют случайный характер и все в совокупности не лишены известного загромождения, но выйти из этого сразу без опасения разрушить очень многое — нельзя. Если доверяете здешнему руководителю, то сосредоточьте с 1-го мая у себя и у него все средства, расходуемые фронтами, и тогда общее руководство будет возможно. Вы прислали деньги для организации "Гаврилова", а Западный фронт согласился взять ее на себя и, вероятно, тоже пришлет на это деньги. Определить сумму, которая ежемесячно должна отпускаться — не могу, ибо, прежде всего не знаю, что вам нужно и в каких размерах можете расходовать. Но думаю, что в течении нескольких месяцев деятель здесь может, получив от вас указания, постепенно сократить размеры расходов без ущерба для дела".

На это, ничего по существу не говорящую, телеграмму, 28 марта ответил ген. Лукомский, что "исполняющий должность Главковерха нашел невозможным сосредоточить руководство всем делом в Ставке".

26 апреля Игнатьев опять доносил о положении "организаций" Ставки. Он писал, что "Римская" организация "все еще оставалась без изменений, относительно же организации "Шевалье", хотя и ожидалось получение определенных сведений в половине марта, тем не менее все это затянулось. С одной стороны, полагаю, что эта задержка произошла из-за всяких непредвиденных мер, принимаемых неприятелем, а с другой, — опасаюсь, что наше внутреннее положение (февральская революция) могло отразиться на политических взглядах и отношениях сотрудников".

В "Испанской" организации был "арестован около полутора месяцев тому назад один из важных звеньев для передачи. Пришлось всю ее заново реорганизовать и сейчас усиленно работаем над этим вопросом".

Как видим, еще и в конце апреля можно было сказать, что "воз и ныне там".

В то время между Ставкой и Ген. штабом была в полном разгаре переписка об объединении всей зарубежной агентурной разведки в Ген. штабе. Переписка эта началась в 1915 году и тянулась почти целых два года.

В своем последнем докладе (29 августа 1917 г.), до фактического перехода всей зарубежной агентурной разведки в Ген. штаб, Игнатьев рисовал следующую картину — положения организаций Ставки:

"Во главе организации "Шевалье" стоит лицо, имеющее возможность использовать свои связи среди организаций отдельных национальностей, поддерживающих сношения с занятыми областями. Только в июне месяце должны были основаться резиденты в Австро-Венгрии, работавшие специально по военной разведке, сведений от которых еще не поступило. Остальные осведомители делают периодические поездки и, как активные политики, доставляют сведения по политическим вопросам, лишь отчасти касаясь военных вопросов". Но сам Игнатьев был вынужден сознаться, что организация лишь "к концу войны вероятно сможет принести большую пользу".

Организацию "Римскую" в конце концов и Ставка приказала ликвидировать как чересчур дорогую и подозревавшуюся в провокаторстве. Даже сам Игнатьев, знавший мнение Огенквара о ней и то, что ранее от ее услуг было приказано отказаться военному агенту в Риме, сейчас высказывал свои сомнения:

"…Мною неоднократно делались попытки проникнуть вглубь этой организации… Все эти попытки оканчивались неудачами…

"Организация эта, несмотря на всю ценность даваемых ею сведений и их правдоподобность, не раз подтвержденную событиями, лично у меня всегда вызывала некоторые сомнения исключительно потому, что, зная условия работы и технику дела, мне казалась подозрительной замечательная регулярность в "их получении, отсутствие арестов, провалов в Швейцарии — словом, доведенная до точности, почти механической. В моей, по крайней мере, практике это был случай совершенно исключительный. Несмотря на эти сомнения, несмотря на огромные средства, которые поглощает организация, — я считаю, что даваемые ею сведения при соответствующей обработке и проверкой другими организациями заслуживали полного доверия и не раз подтверждались событиями".

Далее Игнатьев высказывал предположение, что эта организация работала еще на другую страну, предположительно Румынию.

Ставка, не говоря специально о результатах работы "Римской" организации, так оценивала сведения о перевозках:

"…В виду крайней трудности добывать достоверные сведения о перевозках, а с другой стороны — полной возможности для недобросовестных агентов посылать вымышленные сведения, казалось бы, желательным совсем отказаться от получения агентурным путем сведений о перевозках, которые в весьма редких случаях совпадают с действительностью, а если и оказываются верными, то обыкновенно уже раньше известны из данных нашей или союзной войсковой разведки"…

Как известно, "Римская" организация как раз занималась только доставкой сведений о перевозках.

Исходя из всех этих соображений Игнатьева и Ставки, мы склонны думать, что "Римская" организация состояла на службе германской контрразведки. Сведения о перевозках войск, когда операция уже началась, вреда германским войскам причинить не могли. "Римская" же организация эти с