Айзек Азимов - Маги на стадионе

Маги на стадионе 3M, 154 с. (пер. Вершинин, ...) (Антология-1979)   (скачать) - Айзек Азимов - Хуан Эстремадура - Станислав Лем - Кшиштоф Малиновский - Джанни Родари - Фред Сейберхэген - Артур Чарльз Кларк

МАГИ НА СТАДИОНЕ


Дмитрий Биленкин
Спорт в четвёртом измерении

Зрение фантаста так настроено, что в привычном и будничном оно стремится различить необычное и парадоксальное. Спорт не исключение: иной его представитель видится в таком ракурсе фигурой просто фантастической.

Поясню на примере. Представьте себе каравеллы Колумба или Магеллана. Позади долгое плавание, впереди — грозная неизвестность. Затеянное, кажется, превышает человеческие силы, только железная воля капитана удерживает команду от бунта и бегства. Теперь представьте, что среди штормовых волн истерзанные страхом моряки вдруг видят парус современного гонщика-яхтсмена. Что бы они подумали? Парня двадцатого века, пустившегося через океан в утлой лодчонке, они наверняка сочли бы приближённым дьявола — кто же ещё мог набраться такой нечеловеческой дерзости?! «Сгинь, сгинь!» — прошептали бы они вместо приветствия.

Фантастична для недавних веков и фигура альпиниста в потёртой штормовке. Прежде люди не стремились к покорению горных вершин. Необходимость влекла через перевалы, богатство месторождений заставляло одолевать кручи, но карабкаться ещё и на пики? Зачем?! Это обитель богов, человеку там делать нечего.

Ныне альпинизм стал массовым увлечением. Причём остался в силе прежний вопрос: зачем? Нет насущных потребностей, которые заставляли бы наших современников бросать вызов непокорённым вершинам, рисковать ради этого жизнью. Складывается впечатление, что не горы человек побеждает, а что-то внутри себя, и это прекрасная, гордая, необходимая нашим дням победа. Фантастическая для дней минувших. Как и многое другое в теперешнем спорте.

«Маги на стадионе» — называется этот сборник. Маги тут ни при чём. На стадионах, в горах, в океане сами люди становятся для себя магами, ибо делают ранее невозможное, психически и физически, казалось бы, невероятное. А это и есть предмет научной фантастики, и её обращение к темам спорта глубоко закономерно.

Средоточие интереса всякого жанра художественной литературы — духовный мир человека. Фантастика не составляет исключения, только всякое явление и всякий предмет она рассматривает сквозь призму четвёртого измерения, как бы развёртывая реальность во времени. Этот двойной счёт вчерашнего и завтрашнего даёт всему особый объём и рельеф, что я частично и попытался показать на примере того же альпинизма.

Дело не в прогнозе, не в утверждении, что всё будет так, как описано в произведении. Фантаст не предсказатель. Правда, обращённая в даль времени мысль художника, как и учёного, способна кое-что уловить верно. Например, с большой долей вероятности можно предположить, что в той или иной форме осуществятся события, описанные в рассказе А. Кларка «Солнечный ветер». Потому что возможен, даже существует в проектах солнечнопарусный корабль; возможны, следовательно, и спортивные, уже не в океане, а в космосе, гонки. Здесь верно уловлена тенденция. Придёт время, и научно-технический прогресс, если человечество успешно преодолеет все препятствия, откроет в космос дорогу и спорту. Так или примерно так, как это описано у Кларка, у Азимова («Лунные коньки»). Глядя сегодня на выступления гимнастов или фигуристов, можно представить укрытые в толще обжитой Луны стадионы и немыслимые, фантастические сегодня пируэты, каскады, прыжки спортсменов грядущих десятилетий. Быть может, там в иных, вплоть до невесомости, условиях разовьются совершенно необыкновенные и прекрасные виды спорта? Странно, если этого не случится. Важнее, однако, другая уловленная фантастикой тенденция. Вчитаемся в рассказ А. Кларка «Безжалостное небо». Повествование ли это о том, как овеществлённая в технике сила разума делает вчера недостижимое легкодоступным? Перенос ли это в будущее сегодняшней ситуации, когда воздушные лайнеры по расписанию летят над Северным полюсом, той таинственной, недостижимой для XIX века точкой, приближению к которой было отдано столько сил и человеческих жизней? Внешне всё так и выглядит, в рассказе даже звучит приглушённый реквием по альпинизму, который грядущий прогресс науки сделал бессмысленным (вряд ли это осуществится в действительности, хотя будущее не только даёт, но и кое-что отнимает). Нерв произведения, однако, в другом. Это рассказ о победе человеческого духа над обстоятельствами, о том, что так наглядно проявилось в истории того же альпинизма, без достижений которого, между прочим, не было бы и самого этого рассказа. Так в четвёртом измерении литературы, в фантастике, ярко развёртывается одно из основных качеств человеческой натуры — неукротимое стремление осуществить невозможное.

Но литература зажигает и сигнал тревоги. Спорт — ради чего? Спорт может выродиться в бой железных гладиаторов («Стальной человек» Р. Матесона), потребовать в жертву совесть («Допинг» Р. Гловацкого). Спорт можно превратить в культ, который способен подавить человека («Спортивная жизнь» X. Эстремадура).

В сборнике «Маги на стадионе» широко представлены рассказы западных фантастов, потому в нём ало горит сигнал предостережения. И протеста против тех социальных условий, которые грозят превратить человека в робота, а спорт сделать средством массового оглупления, отвлечения («Солнечный удар» А. Кларка). Особенно остро и непримиримо эти тенденции сфокусированы в рассказе «Слоёный пирог» выдающегося польского фантаста С. Лема.

Иногда прогрессивное начало в современной фантастике почему-то отождествляют с фантастикой научной. Сверка с действительностью опровергает такое деление начисто.

Сейчас на Западе и саму науку различные шарлатаны-мистики очень ловко используют для камуфляжа и выколачивания денег (в моде, например, «электронные гадалки», а гороскопы теперь часто составляются «на основе новейших научных данных»). О милитаристском использовании науки говорить тем более излишне. Точно так же и в фантастике наука может быть только антуражем, прикрытием религиозно-мистического содержания. Таких произведении, понятно, нет в сборнике, но в западной фантастике, можете поверить мне на слово, их немало.

И наоборот, откровенно волшебное, чудесное начало нередко составляет сюжетную основу нужного и интересного произведения фантастики. В сборнике такие рассказы есть; один из них даже дал ему название («Маги на стадионе» Джанни Родари). Рассказ действительно о магии — магии искусства. Тут ничего не поделаешь — она существует. И, как у Родари, оказывается сильнее увлечения спортом. Что это, эстетское противопоставление «возвышенного» «грубому»? Подобная мысль отпадает, стоит лишь приглядеться, каков спорт в упомянутом рассказе, чему он служит.

Отвлечению, за которым таится надлом, беспросветная скука и массовая, на той же почве, истерия. Вот в эту обстановку, неся освобождение, и врывается искусство.

Любая профессионализация может стать раковиной, а человек в ней — моллюском. Даже хорошая увлечённость, если она поглотила всё остальное, способна породить ситуацию типа описанной в рассказе К. Малиновского «Азарт». Искусство стучится и в замкнутые двери. Оно наедине знакомит нас с самими собой, открывает нам, какие мы есть, какими можем стать. То же самое делает и фантастика, только у неё свои приёмы высвечивания — от строго научного анализа происходящего до сказочно-волшебного и юмористического.

И всё это современная фантастика. Она не ставит человека на научно-технические ходули. Её правда — это правда «Почтальона из Чивитавеккьи» Родари, обыкновенно-необыкновенного, маленького и великого человека всех времён. Ещё она зовёт человека к возвышению. С помощью науки, искусства, спорта, всего творческого, смелого, что в горах ли, в лаборатории, на стадионе, в житейских буднях способствует его восхождению.


Артур Кларк
Солнечный удар

Перевёл с английского Лев Жданов

Вообще-то эту историю должен был бы рассказать кто-нибудь другой, лучше меня разбирающийся в странном футболе, который известен в Южной Америке. У нас в Москоу, штат Айдахо, мы хватаем мяч в руки и бежим. В маленькой цветущей республике — назову её Перивия — мяч бьют ногами. А что они делают с судьёй!..

Аста-ла-Виста, столица Перивии, расположена в Андах, на высоте трёх километров над уровнем моря. Это чудесный современный город, который очень гордится своим великолепным футбольным стадионом. Сто тысяч мест и тех не хватает для всех болельщиков, устремляющихся сюда в дни большого футбола, например когда происходит традиционная встреча со сборной Панагуры.

Прибыв в Перивию, я первым делом услышал, что прошлогодний матч был проигран из-за недобросовестного судьи. Он поминутно штрафовал игроков перивийской сборной, не засчитал один гол — словом, делал всё, чтобы сильнейший не победил. Слушая эти сетования, я мысленно перенёсся в родной Айдахо, но тут же припомнил, где нахожусь, и коротко заметил:

— Вы ему мало заплатили.

— Ничего подобного, — последовал исполненный горечи ответ. — Просто панагурцы перекупили его.

— Надо же! — воскликнул я. — Что за времена пошли, невозможно найти честного человека!

Таможенный инспектор, который только что спрятал в карман мою последнюю стодолларовую бумажку, смущённо зарделся под щетиной.

Последующие несколько недель оказались для меня довольно хлопотными. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что мне удалось возродить своё дело по продаже сельскохозяйственных машин. Правда, пи одна из поставленных мною машин не попала на фермы, и мне стоило куда больше ста долларов переправить их через границу так, чтобы излишне ревностные чиновники не совали своего носа в упаковочные ящики. Меньше всего меня занимал футбол. Я знал, что драгоценные импортные изделия в любой миг могут быть пущены в ход, и принимал меры, чтобы па этот раз моя выручка пересекла границу вместе со мной…

И всё-таки я не мог совсем игнорировать разгоравшиеся по мере приближения дня реванша страсти болельщиков. Хотя бы потому, что они мешали моему бизнесу. Устроишь ценой немалых усилий и крупных затрат совещание в надёжной гостинице или дома у верного человека, а они через каждое слово «футбол» да «футбол». С ума сойти можно! Я уже начал спрашивать себя, что, в конце концов, важнее для перивийцев — политика или спорт?

— Джентльмены! — не выдерживал я. — Очередная партия дисковых сеялок поступает завтра, и если мы не получим лицензии министерства сельского хозяйства, кто-нибудь может вскрыть ящики, а тогда…

— Не беспокойся, старина, — беззаботно отвечал генерал Сьерра или полковник Педро. — Всё улажено. Предоставь это армии.

Спросить: «Которой армии?» — было бы неучтиво, и следующие десять минут мне приходилось слушать спор о футбольной тактике и о том, как лучше уломать упорствующего судью. Я и не подозревал (кто мог подозревать!), что эта тема прямо относится к нашему делу.

Тогда я совсем запутался, но с тех пор у меня было довольно досуга, чтобы разобраться. Центральной фигурой беспримерного спектакля, конечно, был дон Эрнандо Диас, богатый повеса, болельщик футбола, дилетант в науке и — могу поручиться — будущий президент Перивии. Любовь к гоночным машинам и голливудским красоткам, особенно прославившая его за рубежом, побудила большинство людей считать, что слово «повеса» полностью исчерпывает характеристику Диаса. Как же они заблуждались!

Я знал, что дон Эрнандо один из наших; в то же время он пользовался расположением президента Руиса — положение выгодное, но и деликатное. Разумеется, мы с ним никогда не встречались. Дону Эрнандо приходилось быть крайне осмотрительным в выборе друзей; и вообще мало кто стремился без крайней надобности видеться со мной. О том, что он увлекается наукой, я узнал гораздо позже. Говорили, у него есть своя личная обсерватория, где он любит уединяться в ясные ночи, — впрочем, не только для астрономических наблюдений…

Подозреваю, что дону Эрнандо пришлось пустить в ход всё своё обаяние и красноречие, чтобы уговорить президента. Не будь старик сам болельщиком, не переживай он прошлогоднее поражение так же сильно, как любой другой честный перивиец, он бы ни за что не согласился. Должно быть, президента подкупила оригинальность замысла — он даже пошёл на то, чтобы на несколько часов лишиться половины своей армии. Кстати (и дон Эрнандо, несомненно, не преминул напомнить об этом), можно ли придумать лучший способ обеспечить себе расположение вооружённых сил, чем предоставить им пятьдесят тысяч билетов на матч года?!

Занимая своё место на трибуне в тот достопамятный день, я, понятно, ничего этого не знал. Если вы предположите, что я без особой охоты пришёл на стадион, вы не ошибётесь. Но полковник Педро дал мне билет, и лучше было не обижать его. И вот я сижу под палящими лучами солнца, обмахиваюсь программой и, включив в ожидании начала свой транзистор, слушаю прогнозы комментатора.

Стадион был набит до отказа, огромная овальная чаша представляла собой сплошное море лиц. Начало игры задерживалось: полицейские работали как черти, но не так-то просто обыскать сто тысяч человек — чтобы не пронесли огнестрельное оружие. На этом настояли гости, к превеликому недовольству местных жителей. Однако по мере того, как росли горы конфискованных «пушек», протесты смолкли.

Оглушительный свист возвестил о том, что прибыл на бронированном «кадиллаке» судья матча.

— Послушайте, — обратился я к своему соседу, молодому лейтенанту (невысокий чин позволял ему без опаски показываться в моём обществе), — почему не заменят судью, если он так непопулярен?

Лейтенант удручённо пожал плечами:

— Гостям принадлежит право выбора. Мы тут ничего не можем поделать.

— Но в таком случае вы обязаны побеждать, когда играете в Панагуре!

— Верно… Но мы в последний раз были излишне самоуверенны, играли так скверно, что даже наш собственный судья не мог нас спасти.

Я был одинаково равнодушен к обеим командам и приготовился провести два скучных и утомительных часа. Редко мне доводилось так ошибаться.

Матч всё не начинался. Сперва потные музыканты исполнили оба гимна, затем команды представили президенту и его супруге, потом кардинал всех благословил, потом произошла заминка: капитаны вели не совсем вразумительный спор о размерах и форме мяча. Я тем временем читал подаренную мне лейтенантом программу. Она была роскошно издана — на отличной бумаге размером с половину газетного листа, щедро иллюстрированная, первая и последняя страницы покрыты серебряной фольгой. На таком издании своих денег не выручишь, но для издателей это явно было вопросом престижа, а не прибыли. Правда, список жертвователей на «Специальный Победный Сувенирный Выпуск» выглядел внушительно, и возглавлял его сам президент.

Я увидел фамилии большинства моих друзей и с улыбкой прочёл, что пятьдесят тысяч экземпляров, бесплатно розданных «нашим доблестным воинам», оплачены доном Эрнандо. Довольно наивная, на мой взгляд, заявка на популярность. И стоит ли расположение воинов таких денег? И не слишком ли рано писать «Победный», не говоря уже о том, что это бестактно…

Рёв толпы прервал мои размышления: началась игра. Мяч замотался от ноги к ноге, но не успел в своём замысловатом движении пересечь и половины поля, как перивиец в голубой футболке сделал подножку полосатому панагурцу. «Эти молодцы не теряют времени, — сказал я себе. — Что-то предпримет судья?» К моему удивлению, он ничего не предпринял. Неужели перекупили?

— Разве это был не фол — правильно выражаюсь? — обратился я к лейтенанту.

— Ха! — воскликнул он, не отрывая глаз от поля. — Кто обращает внимание на такие мелочи? К тому же этот койот ничего не заметил.

Что верно, то верно. Судья находился в другом конце поля, ему явно было трудно поспевать за игроками. Его нерасторопность озадачила меня, но вскоре я понял, в чём дело. Вам приходилось видеть человека, который пытается бегать в тяжёлой кольчуге? «Бедняга, — подумал я, испытывая к нему симпатию, с которой один жулик смотрит на другого. — Ты честно отрабатываешь полученную мзду. Тут сидишь на месте, и то жарко…»

Первые десять минут игра шла вполне корректно, было всего три потасовки. Перивийцы упустили возможность забить гол — защитник отбил мяч головой так чисто, что бурное ликование панагурских болельщиков (им отвели особый сектор, с прочными барьерами и полицейской охраной) даже не было заглушено свистом. Я разочаровался. Да, измени форму мяча, и игра будет совсем похожа на заурядное состязание у нас в Айдахо!

Санитары сидели без дела почти до конца первого тайма, когда три иеривийца и два панагурца (а может быть, наоборот) переплелись в бесподобной свалке. Только один из них смог сам подняться на ноги, на трибунах творилось нечто невообразимое, наконец, пострадавших вынесли с поля боя, и наступил небольшой перерыв, пока происходили замены. В этой связи возникло первое серьёзное недоразумение: перивийцы заявили, что игроки противной стороны только прикидываются ранеными, чтобы был предлог ввести свежие силы. Но судья был непреклонен. На поле вышли новые игроки, и матч возобновился под глухой ропот зрителей.

Тут же панагурцы забили гол. Никто из моих соседей не покончил с собой, но многие были на грани. Подкрепление явно ободрило гостей, и местной команде приходилось туго. Точные пасы противника превратили защиту перивийцев в сито с очень большими отверстиями.

«Что ж, — сказал я себе, — рефери может позволить себе судить честно — всё равно его команда выигрывает!» Кстати, до сих пор он не проявлял явного пристрастия.

Ждать пришлось недолго. Перивийцы дружными усилиями в последний миг отразили грозную атаку на свои ворота, и один из защитников сильнейшим ударом отправил мяч в другой конец поля. Мяч ещё не опустился на землю, когда пронзительный свисток прервал игру. Короткое совещание между судьёй и капитанами команд почти сразу вылилось в нешуточный конфликт. Футболисты бурно жестикулировали, толпа громогласно выражала своё недовольство.

— Что сейчас происходит? — жалобно спросил я.

— Судья говорит, что наш игрок был в офсайде.

— Каким образом? Он же стоит почти у своих ворот.

— Тише! — крикнул лейтенант, не желая тратить время на то, чтобы просвещать невежду.

Меня не так-то легко заставить замолчать, но на сей раз я покорился, решив разобраться сам. Так, кажется, панагурцы получили право на штрафной… Я вполне разделял чувства болельщиков.

Мяч описал в воздухе изумительную параболу, задел штангу и, несмотря на отчаянный прыжок вратаря, влетел в ворота. Из глоток зрителей вырвался вопль отчаяния, тотчас сменившийся тишиной, которая показалась мне ещё более выразительной. Словно исполинский зверь был ранен и затаился, выжидая удобный миг для страшной мести. Несмотря на жгучие лучи полуденного солнца, у меня пробежал холодок по спине. Ни за какие сокровища инков я не поменялся бы местами с этим несчастным, который стоял на поле, обливаясь потом в своей кольчуге.

Итак, 2: 0, но мы не теряли надежды. До конца первого тайма оставалось несколько минут, да впереди ещё весь второй тайм. Перивийцы рвались в бой и играли как дьяволы, твёрдо вознамерившись доказать, что готовы принять вызов.

Их воодушевление тотчас принесло плоды. Не прошло и двух минут, как местная команда забила безупречный гол. Трибуны взорвались ликованием. Я орал вместе со всеми, награждая судью испанскими эпитетами, которых, честное слово, до тех пор даже не знал.

2:1 — и сто тысяч, которые заклинали и проклинали всё и вся, мечтая, чтобы счёт сравнялся.

Гол был забит перед самым концом тайма. Постараюсь быть беспристрастным — серьёзность вопроса требует этого. Один из нападающих нашей команды получил пас, сделал рывок метров на пятнадцать-двадцать, ловко обвёл двух защитников и неотразимо пробил по воротам.

Мяч ещё трепетал в сетке, когда раздался свисток. «Что такое? — удивился я. — Неужели не засчитал? Этого не может быть!»

Я ошибся. Судья показал, что игрок подправил мяч рукой. У меня отличное зрение, однако я не заметил никакой руки. Вот почему я, по совести говоря, не могу порицать перивийцев за то, что потом произошло.

Полиции удалось сдержать натиск зрителей, хотя несколько минут казалось, что они вот-вот ворвутся на поле. Обе команды отошли к своим воротам, в центре остался только упорствующий судья. Наверно, в этот миг он соображал, как унести ноги со стадиона, утешаясь мыслью, что после матча сможет удалиться на покой.

Звонкий сигнал горна был неожиданностью для всех, исключая, разумеется, пятьдесят тысяч вымуштрованных болельщиков из вооружённых сил, которые давно с нетерпением ждали его. Внезапно на трибунах воцарилась тишина, такая тишина, что стал слышен шум уличного движения в городе. Новый сигнал — и на месте моря лиц на противоположной трибуне вспыхнуло ослепительное сияние.

Я невольно вскрикнул и прикрыл глаза руками. Мелькнула ужасная мысль: «Атомная бомба…» Я съёжился, точно это могло спасти меня. Но взрыва не последовало. Только пламя продолжало сверкать, настолько яркое, что несколько долгих секунд мои глаза воспринимали его даже сквозь закрытые веки. Третий, последний, сигнал горна — и сияние погасло так же внезапно, как появилось.

Я открыл глаза. Всё было по-прежнему, если не считать одной небольшой детали. Там, где стоял судья, теперь лежала кучка праха, над которой в недвижном воздухе медленно вился дымок.

Что, что произошло?! Я повернулся к своему соседу. Он был потрясён не меньше моего.

— Мадре де диос, — прошептал он. — Никогда не думал, что так выйдет.

Его расширившиеся зрачки были устремлены не на погребальный костёр на футбольном поле, а на изящную программу-сувенир, которая лежала на его коленях. И тут меня осенила догадка! Но… разве это возможно?

Даже теперь, когда мне всё давно объяснили, я с трудом верю тому, что видел собственными глазами. Это было так просто, так очевидно — и так невероятно!

Вы пускали солнечного зайчика маленьким зеркальцем кому-нибудь в глаза? Ну конечно, этот фокус известен каждому ребёнку! Помню, как я сыграл подобную штуку с учителем и что потом последовало… Но я никогда не задумывался, что будет, если тот же трюк исполнят пятьдесят тысяч солдат, вооружённых рефлекторами площадью в несколько квадратных дециметров.

До тех пор я не подозревал, сколько энергии содержат солнечные лучи. Большую часть тепла, падавшего на восточную трибуну огромного стадиона, направили на маленькую площадку, где стоял судья. Наверно, он ничего не успел почувствовать — ведь это было всё равно что упасть в раскалённую топку!

Уверен, что, кроме дона Эрнандо, никто не ожидал такого результата. Вымуштрованным болельщикам сказали только, что судья будет ослеплён и до конца матча выйдет из строя. Уверен также, что никто не мучился угрызениями совести. В Перивии футбол в почёте.

И политические махинации тоже. Пока шла игра (итог был предрешён — на поле вышел более покладистый и разумный судья), мои друзья не теряли времени. И к тому моменту, когда наша команда с триумфом покинула поле (счёт 14:2), всё уже было закончено. Обошлось почти без стрельбы; выйдя из правительственной ложи, президент узнал, что ему заказан билет на самолёт, вылетающий утром следующего дня в Мехико-Сити.

Помню слова генерала Сьерра, которые он произнёс, провожая меня на тот же самолёт:

— Мы дали армии выиграть футбольный матч. Пока она действовала на стадионе, мы выиграли страну. И все довольны.

Я слишком хорошо воспитан, чтобы выражать вслух свои сомнения в таких случаях, но мне его рассуждения показались близорукими. Миллионы панагурцев чувствовали себя далеко не счастливыми, и рано или поздно должен наступить день расплаты.

Подозреваю, что он уже близок. На прошлой неделе один мой друг (он всемирно известный специалист в своей области, но предпочитает быть свободным художником и работает под чужим именем) невзначай проговорился.

— Джо, — сказал он, — объясни мне, в чём смысл дурацкого заказа, который я недавно получил: сконструировать управляемую ракету, способную поместиться внутри футбольного мяча?


Ричард Матесон
Стальной человек

Перевёл с английского Игорь Почиталин

Из здания вокзала вышли двое, таща за собой покрытый брезентом предмет. Они поплелись по длинной платформе, остановились у одного из последних вагонов и, наклонившись, с трудом подняли предмет и установили его на вагонной площадке. Пот катился по их лицам, а мятые рубашки прилипли к мокрым спинам. Вдруг из-под брезента выскочило одно колёсико и покатилось вниз по ступенькам. Тот, который был сзади, успел подхватить его и передал человеку в старом коричневом костюме, что был впереди.

— Спасибо, — сказал человек в коричневом костюме и положил колёсико в карман пиджака.

Войдя в вагон, они покатили покрытый брезентом предмет по проходу между сиденьями. Поскольку одного из колёсиков не хватало, тяжёлый предмет всё время кренился на одну сторону, и человеку в коричневом костюме — Келли — приходилось подпирать его плечом. Он тяжело дышал и время от времени слизывал крошечные капельки пота, которые тут же снова появлялись на верхней губе.

Добравшись до середины вагона, они втащили предмет между сиденьями; Келли просунул руку в прорезь чехла и начал искать нужную кнопку.

Предмет тяжело опустился в кресло около окна.

— О господи, как он скрипит! — вырвалось у Келли.

Его спутник, Поул, пожал плечами и с глубоким вздохом сел в кресло.

— А ты что думал? — спросил он после минутного молчания.

Келли стащил с себя пиджак, бросил его на сиденье напротив и сел рядом с предметом.

— Ну что ж, как только нам заплатят, мы сразу купим для него всё, что нужно, — сказал он и с беспокойством взглянул на предмет.

— Если нам удастся найти всё, что нужно, — заметил Поул. Он сидел сгорбившись, худой как щепка — ключицы выпирали из-под рубахи — и смотрел на Келли.

— А почему бы нет? — спросил Келли, вытирая лицо уже мокрым платком и засовывая его в карман.

— Потому что этого никто больше не производит, — ответил Поул с притворным терпением, словно ему десятки раз приходилось повторять одно и то же.

— Ну и идиоты, — прокомментировал Келли. Он стащил с головы шляпу и смахнул пот с лысины, обозначавшейся посреди его рыжей шевелюры. — Б-2 — их же везде ещё полным-полно.

— Так уж и полным-полно, — сказал Поул, положив ногу на предмет.

— Убери ногу! — рявкнул Келли.

Поул с трудом опустил ногу вниз и вполголоса выругался. Келли вытер платком внутреннюю сторону шляпы, хотел надеть её, но передумал и бросил на сиденье.

— Господи, какая жарища! — сказал он.

— Будет ещё похлеще, — заметил Поул.

Напротив них, по другую сторону прохода, только что пришедший пассажир кряхтя поднял свой чемодан, положил на багажную полку и, тяжело отдуваясь, снял пиджак. Келли посмотрел на него, потом отвернулся.

— Ты думаешь, в Мэйнарде будет похлеще? — спросил он с беспокойством.

Поул кивнул. Келли с трудом проглотил слюну. У него внезапно пересохло горло.

— Надо было нам хватить ещё по бутылочке пива, — сказал он.

Поул, не отвечая, смотрел в окно на колышущееся марево, которое поднималось от раскалённой бетонной платформы.

— Я уже выпил три бутылки, — продолжал Келли, — но пить хочется ещё больше прежнего.

— Угу, — буркнул Поул.

— Как будто после Филли во рту не было маковой росинки, — сказал Келли.

— Угу, — снова буркнул Поул.

Келли замолчал, уставившись на Поула. Лицо Поула казалось особенно белым на фоне чёрных волос, у него были большие руки, намного больше, чем нужно для человека его сложения. Но это были золотые руки. «Да, Поул один из лучших механиков, подумал Келли, — один из самых лучших».

— Ты думаешь, он выдержит? — спросил Келли.

Поул хмыкнул и улыбнулся печальной улыбкой.

— Если только на него не будут сыпаться удары, — ответил он.

— Нет-нет, я не шучу, — сказал Келли.

Тёмные безжизненные глаза Поула скользнули по зданию станции и остановились на Келли.

— Я тоже, — подчеркнул он.

— Ну ладно, брось глупые шутки.

— Стил, — сказал Поул, — ведь ты знаешь это не хуже меня. Он ни на что не годен.

— Неправда, — буркнул Келли, ёрзая на снденье. — Ему нужен только пустяковый ремонт. Перебрать движущиеся части, смазать — и он будет совсем как новенький.

— Да-да, «пустяковый» ремонт на три-четыре тысячи долларов, — саркастически заметил Поул. — И детали, которые больше не производятся. — Он снова уставился в окно.

— Ну брось, дела не так уж плохи, — примирительно сказал Келли. — Послушать тебя, так это форменный металлолом.

— А разве не так?

— Нет, — с раздражением сказал Келли, — не так.

Поул пожал плечами, и его длинные гибкие пальцы бессильно легли на колени.

— Ведь нельзя же списывать его только потому, что он не первой молодости, — сказал Келли.

— Не первой молодости? — иронически повторил Поул. — Да это же совершенная развалина!

— Будто бы, — Келли набрал полную грудь горячего воздуха и медленно выпустил его через широкий расплющенный нос. Он отеческим взглядом окинул предмет, покрытый брезентом, словно сердился на сына за его недостатки, но ещё более сердился на тех, кто осмелился на них указать.

— В нём ещё есть порох, — сказал он наконец.

Поул молча посмотрел на платформу. Его взгляд механически скользнул по тележке носильщика, полной чемоданов и свёртков.

— Скажи… у него всё в порядке? — спросил Келли, в то же время боясь ответа.

Поул повернулся к нему.

— Не знаю, Стил, — откровенно сказал он. — Ему нужен ремонт, тебе это известно. Пружина мгновенной реакции в его левой руке рвалась столько раз, что теперь она состоит из отдельных кусочков. Слева у него нет надёжной защиты. Левая сторона головы разбита, глазная линза треснула. Ножные кабели износились и ослабли, и подтянуть их невозможно. Даже гироскоп у него может каждую минуту выйти из строя.

Поул отвернулся и, скорчив гримасу, снова уставился на платформу.

— Не говоря уже о том, что у нас не осталось ни капли масла, — добавил он.

— Ну масло-то мы раздобудем! — сказал Келли с наигранной бодростью.

— Да, но после боя, после боя! — огрызнулся Поул. — А ведь смазка нужна ему до боя! Скрип его суставов будет слышен не только на ринге, а во всём зале! Он скрипит как паровой экскаватор. Если он продержится два раунда, это будет чудом! И вполне вероятно, что нас обмажут дёгтем, вываляют в перьях и вынесут из города на шесте.

— Не думаю, что дойдёт до этого, — с тревогой произнёс Келли, проглотив комок в горле.

— «Не думаю, не думаю!» — передразнил его Поул. — Будет ещё хуже, вот посмотришь! Стоит зрителям увидеть нашего «Боевого Максо» из Филадельфии, как они поднимут такой крик, только держись! Если нам удастся улизнуть, получив пятьсот долларов, мы сможем считать себя счастливчиками.

— Но контракт уже подписан, — твёрдо сказал Келли, — теперь им нельзя идти на попятную. Копия лежит у меня в кармане, вот здесь. — Келли похлопал себя по карману.

— В контракте речь идёт о «Боевом Максо», — возразил Поул, — в нём ни слова об этой… этой паровой лопате.

— Максо справится, — сказал Келли, убеждая скорее самого себя. — Он совсем не так безнадёжен, как ты думаешь.

— Не так безнадёжен? В борьбе против Б-7?

— Это только экспериментальный образец, — напомнил ему Келли. — Во многом несовершенный.

Поул отвернулся и снова уставился в окно.

— Боевой Максо, — проговорил он, — Максо — на один раунд! Сенсация — боевой экскаватор на ринге!

— Заткнись! — внезапно рявкнул Келли, покраснев как рак. — Ты всё время говоришь о нём как о куче металлолома, больше ни на что не годной. Не забудь, что он выступал на ринге двенадцать лет и будет ещё выступать не один год! Положим, ему нужна смазка. И пустяковый ремонт. Ну и что? За пятьсот зелёненьких мы ему сможем купить целую ванну машинного масла. И новую пружину для левой руки. И новые кабели для ног. И всё остальное. Только бы получить эти пять сотен! Господи!

Он откинулся на спинку сиденья, еле переводя дух после длинной речи в такую жару, и начал вытирать щёки мокрым носовым платком. Внезапно он повернулся и взглянул на сидящего рядом Максо, затем нежно похлопал робота по бедру. От тяжёлого прикосновения его руки сталь под брезентом загудела.

— Ты с ним справишься, — сказал Келли своему боксёру.


Поезд мчался по раскалённой от солнца прерии. Все окна в вагоне были открыты, но ветер, врываясь, только обдавал невыносимым жаром.

Келли сидел, склонившись над газетой. Мокрая рубаха облипала его широкую грудь. Поул тоже снял пиджак и сидел, уставившись незрячим взглядом на проносящуюся мимо пустыню, Максо, по-прежнему покрытый брезентовым чехлом, сидел привалившись к стенке вагона и ритмично покачивался в такт движению поезда.

Келли сложил газету.

— Ни единого слова! — с негодованием воскликнул он.

— А ты что думал? — сказал Поул, не оборачиваясь. — Района Мэйнарда эти газеты не касаются.

— Максо — это тебе не какая-нибудь железка из Мэйнарда. Когда-то он был знаменитым боксёром. — Келли пожал могучими плечами. — Я думал, что они помнят его.

— Помнят? Из-за двух схваток в «Мэдисон сквер гардене» три года назад? — спросил Поул.

— Нет, парень, не три года назад, — возразил Келли.

— Ну как же так? Это было в семьдесят седьмом, — сказал Поул, — а сейчас тысяча девятьсот восьмидесятый. Меня всегда учили, что восемьдесят отнять семьдесят семь будет три.

— Он выступал в «Гардене» в конце семьдесят седьмого, перед самым рождеством. Разве ты не помнишь? Это было как раз перед тем, как Мардж…

Келли не окончил фразы. Он опустил голову и уставился на газету, будто увидел в ней фотографию Мардж, снятую в тот день, когда жена оставила его.

— Не всё ли равно? — пожал плечами Поул. — Кого из двух тысяч боксёров страны помнят по сей день? В газеты попадают только чемпионы и новые модели.

Поул перевёл взгляд на покрытого брезентом Максо.

— Я слышал, что «Моулинг корпорейшн» выпускает в этом году модель Б-9, - сказал он.

— Вот как? — спросил Келли без всякого интереса, оторвавшись на мгновение от газеты.

— Пружины супер-реакции в обеих руках — и в ногах тоже. Сделан целиком из сплавов алюминия и стали. Тройной гироскоп. Тройная проводка. Вот, наверно, хороша штучка!

Келли опустил газету на колени и пробормотал:

— Я думал, что его запомнят. Ведь это было совсем недавно…

Внезапно черты его лица смягчились, и он улыбнулся.

— Да, мне никогда не забыть того вечера, — сказал он, погружаясь в воспоминания. — Никто и не подозревал, что произойдёт. Все ставили на Каменного Димзи, Димзи-Скалу, как его называли. Три к одному на Димзи, Каменного Димзи — четвёртого в списке лучших полутяжеловесов мира. Он обещал больше всех. — Келли улыбнулся и глубоко вздохнул. — И как мы его обработали! — сказал он. — Я до сих пор помню этот левый встречный — бэнг! Прямо в челюсть! И непобедимый Димзи-Скала рухнул на пол как — как… как скала, да-да! — Снова счастливая улыбка озарила лицо Келли. — Да, парень, что это был за вечер, — прошептал он, — что за вечер!

Поул взглянул на Келли и быстро отвернулся, уставившись в окно.

Келли заметил, что их сосед-пассажир смотрит на Максо. Он перехватил взгляд незнакомца, улыбнулся и кивнул в сторону неподвижной фигуры.

— Мой боксёр, — сказал он громко.

Человек вежливо улыбнулся и приложил руку к, уху.

— Мой боксёр, — повторил Келли громче. — Боевой Максо. Слышали о нём?

Человек несколько секунд смотрел на Келли, затем покачал головой.

— Да, мой Максо был одно время почти чемпионом в полутяжёлом, — улыбнулся Келли, обращаясь к незнакомцу. Тот вежливо кивнул головой.

Неожиданно для самого себя Келли встал, пересёк проход и сел напротив пассажира.

— Чертовски жарко, — сказал он.

— Да, очень жарко, — ответил человек, улыбнувшись ему.

— Здесь ещё не ходят новые поезда, а?

— Нет, — ответил незнакомец, — ещё не ходят.

— А у нас в Филли уже ходят, — сказал Келли. — Мы с моим другом оба оттуда. И Максо тоже.

Келли протянул руку.

— Меня зовут Келли, Стил Келли, — представился он.

Человек удивлённо посмотрел на него и слабо пожал протянутую руку. Затем он незаметным движением вытер ладонь о штаны.

— Меня называли «стальной Келли», — продолжал Келли. — Когда-то я сам занимался боксом. Ещё до запрещения, конечно. Выступал в полутяжёлом.

— Неужели?

— Совершенно верно. Меня называли «стальной», потому что никто не мог послать меня в нокаут. Ни разу.

— Понимаю, — вежливо ответил человек.

— Мой боксёр, — Келли кивнул в сторону Максо. — Тоже в полутяжёлом. Сегодня вечером выступаем в Мэйнарде. Вы не туда едете?

— Я — нет, — сказал незнакомец. — Я схожу в Хейесе.

— Ага. Очень жаль. Будет хорошая схватка. — Келли тяжело вздохнул. — Да, когда-то мой Максо был четвёртым в своём весе. Но он снова вернётся на ринг, обязательно вернётся. Это он нокаутировал Димзи-Скалу в конце семьдесят седьмого. Вы, наверно, читали об этом?

— Вряд ли, — ответил незнакомец.

— Угу, — кивнул Келли. — Это было во всех газетах восточного побережья. Нью-Йорк, Бостон, Филли. Самая большая сенсация года.

Он почесал лысину.

— Мой Максо — модель Б-2, то есть вторая модель, выпущенная Моулингом, — пояснил Келли. — Его выпустили ещё в семидесятые годы. Да-да, в семидесятые.

— Вот как, — ответил незнакомец.

Келли улыбнулся.

— Да, — продолжал он. — Я и сам когда-то выступал на ринге. Тогда ещё дрались люди, а не роботы. До запрещения. — Он покачал головой, затем ещё раз улыбнулся. — Ну что ж, мой Максо справится с этим Б-7. Не знаю даже, как его зовут, — добавил Келли с бодрой улыбкой.

Внезапно его лицо потемнело, и в горле застрял комок.

— Мы ему покажем, — прошептал он чуть слышно.

Когда незнакомец сошёл с поезда, Келли вернулся на своё место. Он вытянул ноги, положил их на сиденье напротив и накрыл лицо газетой.

— Вздремну малость, — сказал он.

Поул хмыкнул.

Келли сидел, откинувшись назад, глядя невидящими глазами на газету перед самым носом. Он чувствовал, как Максо время от времени ударяет стальным боком по его плечу, и слышал скрип заржавленных суставов боксёра-робота.

— Всё будет в порядке, — пробормотал он ободряюще.

— Что ты сказал? — спросил Поул.

— Ничего. Я ничего не говорил.


В шесть часов вечера, когда поезд замер у перрона Мэйнарда, они осторожно опустили Максо на бетон и выкатили его на привокзальную площадь. С другой стороны площади их окликнул шофёр одинокого такси.

— У нас нет денег на такси, — сказал Поул.

— Но не можем же мы катить его по улицам, — возразил Келли. — Кроме того, мы не знаем, где находится стадион Крюгера.

— А на какие деньги мы будем обедать?

— Отыграемся после боя, — сказал Келли. — Я куплю тебе бифштекс толщиной в три дюйма.

Тяжело вздохнув, Поул помог выкатить Максо на мостовую, такую раскалённую, что жар ощущался сквозь подошвы ботинок. У Келли опять проступили капельки пота на верхней губе, и он снова начал её облизывать.

— Господи, и как они только здесь живут? — спросил он.

Когда они подняли Максо и начали втискивать его в такси, ещё одно колёсико отвалилось и упало на мостовую. Поул яростно пнул его ногой.

— Что ты делаешь? — озадаченно спросил Келли.

Поул молча влез в машину и прилип к горячей кожаной обшивке сиденья, а Келли по мягкой асфальтовой мостовой поспешил за катящимся колёсиком и поймал его.

— Ну, куда, хозяин? — спросил шофёр.

— Стадион Крюгера, — ответил Келли.

— Будет сделано, — шофёр протянул руку и нажал на кнопку стартера. Ротор загудел, и машина мягко заскользила по дороге.

— Какая муха тебя укусила? — спросил Келли вполголоса. Больше чем полгода мы бились, чтобы заключить контракт, а теперь, когда нам наконец удалось, тебе всё не по нраву.

— Тоже мне контракт, — проворчал Поул. — Мэйнард, штат Канзас — боксёрская столица Соединённых Штатов!

— Ведь это только начало, правда? — спросил Келли. — После этой схватки у нас будут деньги на хлеб и масло, верно? Мы приведём Максо в порядок. И если нам повезёт, мы окажемся…

Поул с отвращением огляделся вокруг.

— Я не понимаю тебя, — спокойно продолжал Келли. — Почему ты так легко списываешь со счетов нашего Максо? Ты что, не хочешь его победы?

— Стил, я механик класса А, — сказал Поул притворно терпеливым голосом. — Механик, а не мечтатель. Наш Максо — это груда металлолома против самого современного Б-7. Это вопрос простой механики, Стил, вот и всё. Если Максо удастся сойти с ринга на своих двоих, считай, что ему необыкновенно повезло.

Келл сердито отвернулся.

— Это экспериментальный Б-7, - пробормотал он, — экспериментальный, с массой недоделок.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Поул.

Несколько минут они сидели молча, глядя на проносящиеся мимо дома. Келли сжимал кулаки, его плечо касалось стального плеча Максо.

— Вы видели в бою Мэйнардскую Молнию? — спросил Поул шофёра.

— Молнию? Конечно, видел! Да, ребята, это настоящий боец! Выиграл семь боёв подряд! Даю голову на отсечение, он пробьётся в чемпионы. Между прочим, сегодня вечером он дерётся с каким-то ржавым Б-2 с восточного побережья.

Келли уставился на затылок шофёра, мускулы на его скулах напряглись до боли.

— Вот как? — угрюмо пробормотал он.

— Да уж будьте спокойны, наша Молния разнесёт… — Внезапно шофёр замолчал и посмотрел на Келли. — Послушайте, ребята, а вы не… — начал он, затем снова повернулся к рулю. — Я не знал, мистер, — сказал он примирительно, — я просто пошутил.

— Ладно, что там, — неожиданно сказал Поул. — Ты был прав.

Келли тотчас же повернулся к Поулу.

— Заткнись! — прошипел он сквозь зубы и уставился в окно. На его лице застыло каменное выражение.

— Я куплю ему немного смазки, — сказал он после минутного молчания.

— Великолепно! — с сарказмом заметил Поул. — А мы сами будем есть инструменты.

— Иди к чёрту! — огрызнулся Келли.

Такси остановилось у входа в огромное кирпичное здание стадиона, и Максо вынесли на тротуар. Поул потянул робота на себя, и Келли, нагнувшись, вставил колёсико. Затем Келли заплатил шофёру точно по счётчику, и они покатили Максо к входу.

— Посмотри, — сказал Келли, кивнув на огромный щит рядом с входом. Третья строка гласила:

МЭЙНАРДСКАЯ МОЛНИЯ, Б-7, п/т, ПРОТИВ БОЕВОГО МАКСО, Б-2, п/т.

— Это будет великая схватка, — сухо прокомментировал Поул.

Улыбка исчезла с лица Келли. Он повернулся к Поулу, чтобы оборвать его, но, сжав губы, промолчал.

Когда они подкатили Максо к двери и начали поднимать его по ступенькам, колёсико снова выскочило и покатилось по тротуару. Ни один из них не сказал ни слова.

Внутри было ещё жарче, чем на улице. Неподвижный воздух казался осязаемым.

— Захвати колёсико, — бросил Келли и направился по коридору к стеклянной двери менеджера. Остановившись возле неё, он осторожно постучал.

— Войдите! — раздался голос. Келли распахнул дверь и, сняв шляпу, вошёл в комнату.

Толстый лысый человек, сидевший за огромным столом, поднял голову. На его лысине сверкали капельки пота.

— Я — хозяин Боевого Максо, — сказал Келли, улыбаясь и протягивая руку.

Человек за столом, казалось, не заметил её.

— Я уж думал, вы не доберётесь вовремя, — сказал менеджер, мистер Водоу. — Ваш боксёр в хорошей форме?

— В великолепной, — ответил Келли, не моргнув глазом. — Лучше быть не может! Мой механик — а у меня механик класса А — разобрал его и проверил все механизмы как раз перед самым отъездом из Филли.

На лице менеджера отразилось недоверие.

— Он в отличной форме, — ещё раз повторил Келли.

— Вам чертовски повезло, что подвернулся контракт для вашего Б-2, - сказал мистер Водоу. — Вот уже больше двух лет на нашем ринге не выступал ни один робот класса ниже чем Б-4. Но боксёр, которого мы наметили для этой схватки, попал в автомобильную катастрофу и погиб.

Келли сочувственно кивнул.

— Сейчас вам не о чем беспокоиться. Мой боксёр в отличной форме. Вы, наверно, помните, как в Мэдисоне три года назад он нокаутировал Димзи-Скалу.

— Мне нужна хорошая схватка, — сказал толстяк.

— И вы её получите, — ответил Келли, чувствуя тянущую боль в области желудка. — Максо великолепно подготовлен. Вы сами увидите. Он в отличной форме.

— Мне нужен хороший бой.

Несколько мгновений Келли молча смотрел на толстяка. Затем он спросил:

— У вас есть свободная раздевалка? Механик и я хотели бы сейчас поесть.

— Третья дверь по коридору направо, — ответил мистер Водоу. — Ваш бой начинается в восемь тридцать.

Келли кивнул.

— О'кей.

— И чтобы без опозданий, — добавил менеджер и снова склонился над столом.

— Э… а как относительно… — начал Келли.

— Деньги после боя, — прервал его мистер Водоу.

Улыбка исчезла с лица Келли.

— О'кей, — сказал он. — Увидимся после боя.

Поняв, что мистер Водоу не собирается отвечать, Келли повернулся к выходу.

— Не хлопайте дверью, — сказал менеджер, не поднимая головы. Келли осторожно прикрыл за собой дверь.

— Пошли, — бросил он Поулу. Вместе они подкатили Максо к раздевалке и, втащив его туда, поставил в угол.

— Теперь неплохо бы проверить его, — напомнил Келли.

— Теперь неплохо бы подумать о моём брюхе, — огрызнулся механик. — Я не ел уже целый день.

Келли тяжело вздохнул.

— Ну ладно, пошли, — сказал он.

Но ему трижды пришлось хлопнуть дверью, прежде чем он услышал щёлканье замка. Наконец Келли пошёл к выходу, качая головой. Машинально он поднял к лицу левую руку и посмотрел на запястье; там виднелся лишь бледный след от заложенных в ломбарде часов.

— Сколько времени? — спросил он механика.

— Шесть двадцать пять, — ответил Поул.

— Придётся есть побыстрее. Нужно как следует проверить его перед схваткой.

— А зачем?

— Ты слышал, что я сказал? — Келли сердито посмотрел на Поула.

— Ну ладно, ладно.

— Он должен вырвать победу у этого сукиного сына Б-7, - процедил Келли, едва разжимая губы.

— Конечно. Зубами.


— Ну и город! — с отвращением бросил Келли, когда они после обеда отправились на стадион.

— Я же говорил тебе, что здесь нет машинного масла, — сказал Поул. — Зачем оно им? Б-2 тут больше не выступают. Максо, наверно, единственный Б-2 на тысячу миль в округе.

Келли быстро прошёл по коридору и отомкнул дверь в раздевалку. Стоя на пороге, он повернулся к механику:

— Принимайся за работу, времени совсем в обрез.

Поул подошёл к Максо, стащил с него брезентовый чехол, наклонился и начал отвёртывать гайки. Аккуратно разложив их на скамье, он выбрал длинную отвёртку и принялся за работу.

Келли задержал взгляд на кудрявой голове Максо. «Если бы я не видел, что у него внутри, — уже в который раз подумал Келли, — я не сумел бы отличить его от человека». Только механики знали, что боксёры-роботы модели Б — не настоящие люди. Часто и зрители принимали их за людей, и тогда в редакции газет шли гневные письма с протестами против выступления людей на рингах страны несмотря на запрет. Даже с кресел возле самого ринга движения боксёров-роботов, их волосы, кожа — всё выглядело совершенно естественным. У Моулинга был специальный патент на всё это.

При виде своего боксёра Келли улыбнулся.

— Хороший парень, — пробормотал он.

Поул не слышал его слов. Он был поглощён работой, его искусные руки сновали в гуще проводов, проверяя контакты и реле.

— Ну как он, в порядке? — обеспокоенно спросил Келли.

— В полном порядке, — ответил механик. Он осторожно взял крошечную стеклянную трубочку в стальной оправе. — Если только эта штука не подкачает, — сказал он.

— Что это такое?

— Это субпара, — раздражённо объяснил Поул. — Я уже предупреждал тебя об этом восемь месяцев назад, когда Максо дрался последний раз.

Келли нахмурился.

— После этого боя мы ему купим новую, — сказал он.

— Семьдесят пять долларов, — прошептал Поул. Ему почудилось, как деньги улетают от него на зелёных крыльях.

— Не подкачает, — сказал Келли больше себе, чем Поулу.

Механик пожал плечами и вставил трубку обратно. Затем он утопил ряд кнопок на основном щитке управления. Максо шевельнулся.

— Осторожнее с левой рукой, — предупредил его Келли, — сбереги её для боя.

— Если она не работает сейчас, она не будет работать и на ринге, — ответил Поул.

Он нажал ещё одну кнопку, и левая рука Максо начала описывать небольшие концентрические круги. Затем Поул нажал кнопку, вводящую в действие защитную систему робота, и, отступив на шаг, нанёс удар, целясь в правую часть подбородка Максо. Тотчас же рука робота стремительно поднялась вверх и прикрыла лицо. Левый глаз Максо сверкнул, подобно рубину на солнце.

— Если левая глазная линза выйдет из строя… — пробормотал механик.

— Не выйдет, — сказал Келли, стиснув зубы. Он не отрываясь смотрел, как Поул имитировал удар левой в голову. Чуть замешкавшись, рука взлетела вверх и парировала удар. Суставы робота заскрипели.

— Достаточно, — сказал Келли. — Левая рука действует. Проверь всё остальное.

— В бою ему придётся отразить больше чем два удара, — заметил механик.

— Левая рука в порядке, — отчеканил Келли. — Проверяй остальное, тебе говорят.

Поул засунул руку в грудную клетку Максо и включил ножные центры — ноги стали двигаться. Робот поднял левую ногу и вытряхнул колёсико. Затем он, покачиваясь, встал на обе ступни; он напоминал калеку, который после длительной болезни поднялся на ноги.

Поул протянул руку и нажал кнопку «На полную мощность», затем быстро отскочил назад. Глаза робота остановились на механике, и Максо начал скользить вперёд, прикрывая лицо руками и высоко подняв плечи.

— Чёрт побери, — прошептал Поул, — скрип будет слышен даже в последних рядах зала.

Келли поморщился, прикусив губу. Он следил за тем, как Поул нанёс удар справа и как Максо резким движением поднял руку для защиты. В горле у него всё пересохло, ему стало трудно дышать.

Поул двигался быстро, робот неотступно шёл за ним по пятам; его резкие судорожные движения контрастировали с мягкими плавными движениями человека.

— Да, он великолепен, — съязвил механик. — Действительно великий боксёр!

Максо продолжал атаковать механика, подняв руки в защитной стойке. Поул изловчился и, наклонившись вперёд, нажал кнопку «Стой». Максо замер.

— Послушай, Стил, мы должны поставить его на оборону, сказал механик. — Если он попытается перейти в наступление, Б-7 разнесёт его на куски.

Келли откашлялся.

— Нет, — сказал он.

— О господи, подумай хоть немного, Стил! — взмолился Поул. — Ведь Максо лишь Б-2, ему всё равно крышка, так давай спасём хотя бы часть деталей!

— Они хотят, чтобы он наступал, — сказал Келли. — Так и записано в контракте.

Поул отвернулся.

— Кому всё это нужно? — прошептал он.

— Проверь-ка его ещё раз.

— Зачем? От этого лучше не будет.

— Делай, как тебе говорят! — закричал Келли, давая выход ярости, накопившейся в нём за день.

Поул послушно кивнул, повернулся к роботу и нажал кнопку. Левая рука Максо взлетела вверх, затем внутри что-то треснуло, и рука упала вниз, ударившись о бок с металлическим звоном.

Келли вздрогнул, на его лице застыла маска отчаяния.

— Боже мой! Ведь я тебя просил не трогать левую руку! — вырвалось у него. Он подбежал к механику. Тот, побледнев, изо всех сил нажимал кнопку. Левая рука не двигалась.

— Я же говорил — оставь левую руку в покое! — заорал Келли. — Неужели непонятно… — Келли оборвал фразу на полуслове: голос отказал ему.

Поул не ответил. Он схватил отвёртку и начал колдовать над щитком, прикрывающим механизм левой руки.

— Если ты сломал ему руку, клянусь богом, я… — заикаясь, начал Келли.

— Если я сломал руку! — огрызнулся механик. — Послушай, ты, безмозглая дубина! Эта развалина уже три года держалась на честном слове!

Келли сжал кулаки, его глаза налились кровью.

— Сними щиток, — приказал он.

— С-с-сукин сын, — шептал Поул дрожащим голосом, отвёртывая последний болт на плечевом щитке. — Попробуй, найди такого механика, который все эти годы ремонтировал бы этот экскаватор лучше меня! Найди хоть одного!

Келли не отвечал. Он стоял и смотрел, как механик снимает щиток.

Как только щиток был снят, пружина сломалась пополам, и кусок её со звоном отлетел в другой угол комнаты.

Поул хотел что-то сказать, но не мог. Как зачарованный, он смотрел, не отрываясь, на пепельное лицо Келли.

Келли повернулся к механику.

— Почини его, — сказал он хриплым голосом.

Поул с трудом проглотил слюну.

— Стил, я не…

— Почини его!

— Я не могу, Стил! Эта пружина латалась уже столько раз, что её больше нельзя чинить, на ней живого места нет!

— Ты её сломал. Теперь почини! — пальцы Келли тисками сжали руку механика. Поул рванулся в сторону.

— Отпусти меня!

— Что с тобой, Поул? — неожиданно тихо спросил Келли. — Ты ведь знаешь, что мы должны починить эту пружину! Должны!

— Стил, нам нужна новая пружина.

— Так найди её!

— А где? В этом городе нет таких пружин, Стил! И кроме того, у нас нет шестнадцати долларов…

— О… боже мой, — прошептал Келли. Его рука разжалась и бессильно повисла. Он повернулся, нетвёрдыми шагами направился к скамье, сел и долго смотрел на высокую неподвижную фигуру Максо.

Поул тоже застыл на месте с отвёрткой в руках. Он не мог отвести взгляда от лица Келли, полного отчаяния.

— Может быть, он не выйдет в зал смотреть схватку, — чуть слышно прошептал Келли.

— Что?

Келли поднял голову и посмотрел на механика. Его лицо внезапно похудело и осунулось, бескровные губы сжались в узкую серую черту.

— Если он не выйдет в зал посмотреть схватку, может, и сойдёт, — отчеканил он.

— О чём ты говоришь?

Келли встал и начал расстёгивать рубашку.

— Что ты хо… — Поул, не договорив, замер с открытым ртом. — Ты сошёл с ума! — прошептал он.

Келли расстегнул рубашку и начал её стаскивать.

— Стил, ты сошёл с ума! — закричал Поул. — Ты не имеешь права делать это!

Келли продолжал раздеваться.

— Но… Стил… послушай, Стил, ведь это убийство…

— Если мы не выставим боксёра, нам не дадут ни копейки, — сказал Келли.

— Но ведь он убьёт тебя!

Келли стянул майку и бросил её на скамью. Его широкая грудь была покрыта густыми рыжими волосами.

— Придётся сбрить волосы, — бросил он.

— Стил, не делай глупостей, — сказал Поул умоляющим голосом. — Ведь ты…

Широко раскрытыми от ужаса глазами он смотрел, как Келли сел на скамейку и начал расшнуровывать ботинки.

— Они не позволят тебе, — внезапно начал Поул. — Ты не сумеешь провести их… — Он замолчал и сделал неуверенный шаг. — Стил, ради бога…

Келли окинул механика мёртвым взглядом.

— Ты поможешь мне, — сказал он.

— Но ведь они…

— Никто не знает, как выглядит Максо. И один только Водоу видел меня. Если он останется у себя в конторе. и не выйдет посмотреть бой, всё будет в порядке.

— Но…

— Они не догадаются. Роботы тоже получают синяки, у них тоже течёт кровь.

— Стил, перестань, — сказал Поул дрожащим голосом. Пытаясь овладеть собой, он сделал глубокий вдох и опустился на скамью рядом с широкоплечим ирландцем.

— Послушай, Стил, — сказал он, — в Мэриленде у меня живёт сестра. Если я отобью телеграмму, она вышлет нам деньги на обратную дорогу.

Келли выпрямился и расстегнул пояс.

— Стил, я знаю парня в Филли, который по дешёвке продаст Б-5, - в отчаянии продолжал Поул. — Мы соберём деньги и… Стил, ну ради бога! Он же тебя убьёт! Ведь это Б-7! Неужели ты не понимаешь? Это Бэ-Семь! Он изувечит тебя одним ударом!

Келли подошёл к Максо и начал стаскивать с него трусы.

— Я не позволю тебе, Стил, — сказал Поул. — Сейчас я пойду и…

Он умолк, потому что Келли, внезапно повернувшись, схватил его за воротник рубашки и поднял на ноги. В глазах Келли не было и проблеска человечности, а хватка напоминала объятия бездушной машины.

— Пятьсот долларов! — прошипел Келли. — Ты мне поможешь, или я разобью твою голову о стену!

— Тебя убьют, — прошептал Поул, задыхаясь.

— Вот и хорошо, — ответил Келли.


Мистер Водоу вышел в коридор в тот момент, когда Поул вёл покрытого брезентом Келли к рингу.

— Быстрее, быстрее, — сказал мистер Водоу, — вы заставляете публику ждать.

Поул судорожно кивнул и быстрее повёл Келли по коридору.

— А где хозяин робота? — крикнул вдогонку мистер Водоу.

Поул проглотил внезапно набежавшую слюну.

— В зале, — торопливо ответил он.

Мистер Водоу что-то пробормотал, и Поул услышал, как захлопнулась дверь его конторы. «Надо было сказать ему», — прошептал он.

— Я бы тебя убил на месте, — послышался сдавленный голос из-под брезента.

Когда они повернули за угол, из зала донёсся рёв многотысячной толпы. Келли почувствовал, как по его виску потекла струйка пота.

— Послушай, Поул, — сказал он, — тебе придётся вытирать меня в перерыве между раундами.

— В перерыве между какими раундами? — спросил механик. — Ты и одного не продержишься.

— Заткнись!

— Стил, ты думаешь, что тебе предстоит обычный бой с хорошим боксёром? — спросил Поул. — Не строй иллюзий — ты будешь драться с машиной, понимаешь, с ма-ши-ной! Разве ты…

— Я сказал, заткнись!

— Хорошо, болван ты этакий. Но ведь если я буду вытирать тебя в перерыве, все догадаются.

— Они не видели Б-2 уже много лет, — напомнил Келли. — Если кто-нибудь спросит, отвечай, что протекает масло.

— Хорошо, — сказал Поул, нервно облизывая губы. — Стил, ты не сможешь…

Конец фразы внезапно потонул в рёве тысячи глоток — они вошли в огромный зал. Теперь они спускались к рингу по наклонному проходу среди жаркого шумного моря зрителей. Келли старался подтягивать колено к колену и шагать рывками. Со всех сторон неслись выкрики:

— Его увезут отсюда в ящике!

— Посмотрите-ка на этого Ржавого Максо!

Но чаще всего раздавалось неизбежное: «Куча металлолома!»

Келли чувствовал, что его колени стали ватными. «Господи, как хочется пить», — подумал он. Моментально в его мозгу возникла картина бара в Канзас-Сити, тускло освещённое помещение рядом с вокзалом, свежий ветерок, холодная, покрытая изморозью бутылка пива в руке. За последний час он не выпил ни капли воды. Он знал, что чем меньше выпьет, тем меньше будет потеть.

— Внимание! — услышал он голос Поула; механик сжал его локоть. — Ступеньки ринга, — прошептал Поул.

Келли осторожно поднялся по ступенькам и протянул руку. Она коснулась канатов ринга. Очень трудно пролезать между канатами в тесном брезентовом чехле. Келли споткнулся и едва не упал. Раздался оглушительный свист. Поул подвёл его к своему углу, и Келли судорожно опустился, вернее, почти упал, на табуретку.

— Эй, что делает на ринге этот подъёмный кран? — закричал какой-то остряк из второго ряда. Смех и аплодисменты, затем снова свист.

В следующее мгновение Поул стянул с Келли чехол, и он увидел перед собой противника.

Келли замер, глядя на Мэйнардскую Молнию.

Б-7 стоял неподвижно, его руки, упакованные в чёрные боксёрские перчатки, висели по бокам. Волосы, лицо, мускулы на руках и ногах казались идеальными. Боксёр походил на окаменевшего Адониса. На секунду Келли показалось, что он перенёсся в прошлое и снова стоял на ринге, принимая вызов молодого соперника. Осторожно, стараясь не выдать себя, он проглотил слюну.

— Стил, не надо, — прошептал Поул, делая вид, что закрепляет наплечную пластинку.

Келли не ответил. Не отрываясь, он смотрел на Мэйнардскую Молнию, думая о том, сколько разнообразных, мгновенно действующих реле и переключателей скрыто у того в широкой груди. Ноги у него были как лёд. Казалось, какая-то холодная рука внутри него тянула за обрывки мускулов и нервов.

Краснолицый мужчина в белоснежном костюме вскарабкался на ринг и протянул руку к спустившемуся сверху микрофону.

— Итак, дамы и господа, первый номер нашей сегодняшней программы — схватка в десять раундов, полутяжёлый вес, — объявил он хриплым голосом. — В красном углу — Б-2, Боевой Максо из Филадельфии!

Раздался свист и топот тысячи ног. Зрители из ближних рядов кидали в Келли бумажные стрелы и кричали: «Металлолом!»

— В синем углу — его соперник, наш Б-7, Мэйнардская Молния!

Одобрительные крики и громкие аплодисменты. Механик Мэйнардской Молнии коснулся кнопки на груди робота, и тот вскочил, сделав победный жест — поднял руки над головой. Толпа загудела от восторга.

— Господи, я никогда не видывал ничего подобного! — прошептал Поул. — Это что-то новое.

— За этим боем последует ещё три схватки, — объявил краснолицый мужчина и начал спускаться с ринга. Микрофон поднялся вверх, под купол арены.

На ринге остались только боксёры. За боем роботов не наблюдает рефери — если робот падает, он уже больше не может встать на ноги.

— Стил, это твой последний шанс, — прошептал Поул.

— Отойди, — прошипел Келли, не разжимая губ.

Поул взглянул на Келли, на его застывшие глаза, и тяжело вздохнул.

— По крайней мере старайся держать его на дистанции, — едва слышно пробормотал механик, пролезая под канатами.

В противоположном углу ринга боксёр-робот стоял, ударяя перчаткой о перчатку, подобно молодому бойцу, которому не терпится вступить в схватку. Келли встал, и Поул убрал с ринга табуретку. Глаза Мэйнардской Молнии неотрывно смотрели на Келли, и тот снова ощутил неприятный холодок внизу живота.

Ударил гонг.

Б-7 мягким шагом двинулся из своего угла навстречу Келли, подняв руки в классической защитной стойке, описывая перчатками концентрические круги. Келли тоже двинулся к центру ринга, едва волоча внезапно отяжелевшие ноги. Он почувствовал, как его руки автоматически выдвинулись вперёд — левая закрыла локтем живот, а правая перчатка прикрыла челюсть. Глаза Келли были прикованы к лицу Мэйнардской Молнии.

Человек и робот сблизились. Левая перчатка Б-7 устремилась вперёд, и Келли машинально парировал удар, даже через перчатку почувствовав гранитную твёрдость кулака противника. Робот мгновенно отступил назад и тут же выбросил вперёд левую руку. Келли уклонился, и ветерок от молниеносного движения перчатки противника коснулся его щеки. В следующее мгновение Келли увидел брешь в обороне соперника, и его левая нацелилась прямо в лицо Мэйнардской Молнии. Казалось, Келли с размаху ударил по дверной ручке. Острая боль пронзила левую кисть, и Келли стиснул зубы, пытаясь удержать гримасу.

Б-7 сделал обманное движение левой, и Келли, поддавшись на обман, уклонился от удара. У него уже не было времени защититься от удара правой, которая стремительным движением рассекла воздух и, скользнув по правому виску, ободрала его. Непроизвольно Келли откинул голову назад, и в ту же секунду левый кулак робота съездил ему по уху. Келли пошатнулся, но удержался на ногах и попытался атаковать прямым слева. Робот легко уклонился, сделав шаг в сторону. Келли двинулся за ним и нанёс сильнейший апперкот в челюсть противника. Снова острая боль пронзила кисть руки. Робот даже не пошатнулся, продолжая своё методичное наступление. Обманное движение левой, и тяжёлый удар правой обрушился на плечо Келли.

Инстинктивно Келли сделал два шага назад и услышал, как кто-то в зале завопил: «Сядь лучше на велосипед!». В следующий миг он вспомнил предупреждение мистера Водоу насчёт хорошей схватки, и снова двинулся вперёд.

Свинг левой попал ему прямо в сердце, и удар потряс Келли. Боль раскалёнными иглами вонзилась в сердце. Он тут же судорожно ударил левой, и кулак попал роботу прямо в нос. Ничего, кроме боли. Келли сделал шаг назад, и кулак Б-7 ударил его в грудь. Сила удара заставила его отшатнуться, и тут же последовал новый удар — в плечо. Келли потерял равновесие и сделал несколько шагов назад. Толпа загудела. Б-7 двинулся вслед за Келли, плавно и совершенно беззвучно.

Келли удалось восстановить равновесие. В следующее мгновение он сделал обманное движение левой и нанёс сильнейший удар правой. Робот молниеносно уклонился, и Келли по инерции развернулся влево. Б-7, оценив представившуюся возможность, тут же ударил левой по правому плечу боксёра. Келли успел почувствовать, как онемевшая рука опускается, и в следующее мгновение гранитный кулак Мэйнардской Молнии погрузился в живот боксёра. Келли согнулся, как паяц, пытаясь закрыть лицо руками. Глаза робота, неотрывно следившие за боксёром, сверкнули.

В тот момент, когда робот двинулся вперёд, чтобы нанести решающий удар, Келли сделал шаг в сторону, и фотоэлементы глаз Б-7 потеряли его. Ещё два шага, и Келли разогнулся, стараясь отдышаться. Воздух с хрипом врывался в его измученные лёгкие.

— Металлолом! — раздалось из зала.

В горле у Келли пересохло, он судорожно глотнул и двинулся в атаку в то самое мгновение, когда глаза Мэйнардской Молнии снова нашли его. Келли сделал быстрый шаг вперёд, надеясь опередить электрический импульс, и сильно ударил правой. Левая перчатка соперника тут же взметнулась вверх, и удар Келли был отбит. Тотчас же правая Мэйнардской Молнии снова заставила Келли согнуться пополам и уйти в глухую защиту. Он отшатнулся, Б-7 последовал за ним, сохраняя дистанцию. Всхлипнув, Келли начал наносить удары наугад, но Б-7 отражал слепые удары и наносил встречные, точно поражающие цель. Голова Келли каждый раз дёргалась, когда несильные, но точные удары робота попадали в цель. Келли видел, как Б-7 готовит сильнейший удар правой — видел, но уже не мог парировать его.

Удар в голову был подобен удару стального молота. Лезвия боли впились в мозг Келли. Казалось, чёрное облако опустилось на ринг. Его сдавленный крик утонул в рёве многотысячной толпы, требовавшей, чтобы Б-7 добил его. Келли покачнулся и опёрся на канаты, которые спасли его от падения. Жёсткая верёвка впилась в поясницу, а из носа и рта потекла яркая кровь, очень похожая на краску, применяемую для большего правдоподобия у боксёров-роботов.

Какое-то неуловимое мгновение Келли бессильно висел на канатах, пытаясь защититься свободной левой рукой. Он зажмурился несколько раз, пытаясь сфокусировать зрение. «Я — робот, беззвучно кричали его кровоточащие губы, я — робот!»

Новый удар Мэйнардской Молнии попал в грудь, на несколько сантиметров выше солнечного сплетения. Чуть-чуть ниже, и Келли не удержался бы на ногах. Однако и этот удар заставил его задохнуться. Тут же правая робота опустилась на голову Келли, снова отбросив его к канатам. Толпа оглушительно заревела.

Как будто в тумане перед Келли маячил силуэт Мэйнардской Молнии. Ещё один удар в грудь, будто дубиной, затем новый в плечо. Келли успел парировать правый хук робота поднятым плечом и сам ударил прямым справа. Б-7 легко отразил удар и ответил прямым в живот. Келли снова согнулся, не в силах вздохнуть. Ещё удар в голову, и Келли отлетел к канатам. Он чувствовал солёный вкус крови во рту, оглушительный рёв толпы поглотил его, подобно безбрежному океану. «Стой, — беззвучно кричал он, — стой! Только бы устоять, только бы не упасть… Пятьсот долларов…» — Ринг покачивался перед Келли подобно чёрной воде.

Отчаянным усилием он выпрямился и из последних сил ударил в это красивое лицо. Что-то громко хрустнуло, и руку пронизала нестерпимая боль. Хриплый вскрик Келли остался незамеченным в оглушительном рёве зрителей. Правая рука бессильно опустилась.

— Прикончи его, Молния, прикончи его!

Теперь их отделяло всего несколько дюймов. Б-7 обрушил на Келли град ударов, ни один из которых не прошёл мимо цели. Келли качался взад-вперёд, как тряпичная кукла, но продолжал стоять на ногах. Кровь текла по его лицу и груди алыми лентами. Руки бессильно висели по бокам, он ничего не видел. Из внешнего мира до его сознания доходил лишь рёв толпы и бесконечные тяжёлые удары. «Держись, — думал он. — Держись. Держись. Держись. Я должен выдержать, должен!» Он попытался втянуть голову в плечи.

Келли продолжал стоять, когда за семь секунд до конца первого раунда правая рука Мэйнардской Молнии, подобно молоту, ударила в челюсть, и он рухнул на пол.

Келли лежал, судорожно хватая воздух широко открытым ртом. Внезапно он попытался встать и затем так же внезапно осознал, что не может. Он снова опустился на окровавленный пол ринга. Голова разрывалась на тысячу частей. Рёв и свист толпы доносились откуда-то издалека.

Когда Поул сумел наконец поднять Келли и накинуть на него брезентовый чехол, толпа свистела и ревела так громко, что Келли не слышал слов механика. Он чувствовал, как большая рука бережно поддерживает его, но его ноги сдали, и когда Келли пролезал под канатами, он едва не упал. «Держись, билось в его мозгу, — держись. Мы должны показать хорошую схватку. Нам нужна хорошая схватка. Человек против робота».

В раздевалке Келли бессильно опустился на цементный пол и потерял сознание. Поул попытался поднять его и посадить на скамью, но тяжёлая ноша оказалась ему не под силу. Наконец он сложил вдвое свой пиджак и подсунул его под голову Келли вместо подушки. Затем, встав на колени, механик начал вытирать ручейки крови на груди и лице боксёра.

— Ax ты кретин, — бормотал он дрожащим голосом, — безмозглый ты дурень.

Через несколько минут Келли открыл глаза.

— Иди, — прошептал он едва слышно, — иди за деньгами.

— Что?

— Деньги! — прохрипел Келли из последних сил.

— Но…

— Немедленно! — рыкнул Келли.

Поул выпрямился и несколько секунд, не отрываясь, смотрел на изувеченного боксёра. Затем повернулся и вышел.

Келли лежал, тяжело дыша. Он не мог шевельнуть правой рукой: знал, что она сломана. Из носа и рта продолжала течь кровь. Боль пульсировала в его теле, всё оно было как одна сплошная рана.

Через некоторое время ему удалось приподняться на локте и повернуть голову. Наболевшие мускулы шеи мешали ему, но Келли поворачивал голову до тех пор, пока не увидел стоящего в углу Максо. Убедившись, что с роботом ничего не случилось, Келли снова опустился на холодный пол. Губы исказились в подобии улыбки.

Когда Поул вернулся, Келли опять поднял голову. Механик подошёл и, опустившись рядом с ним на колени, снова начал вытирать лицо боксёра.

— Ты получил деньги? — спросил Келли хриплым шёпотом.

Поул тяжело вздохнул.

— Ну?

Поул с трудом проглотил комок в горле.

— Только половину, — сказал он.

Глаза Келли уставились невидящим взглядом в лицо механика, рот приоткрылся. Казалось, он не верит своим ушам.

— Он сказал, что не будет платить пять сотен за один раунд.

— Что ты говоришь? — раздался наконец голос Келли. Пытаясь встать, он опёрся на правую руку. Смертельно побледнев, Келли с приглушённым криком рухнул на пол. Голова глухо ударилась о сложенный пиджак.

— Не может… не может… этого быть, — прохрипел Келли.

Поул нервно облизнул сухие губы.

— Стил… ничего нельзя поделать… Там с ним несколько парней… типичные гангстеры… — Он опустил голову. — А если он узнает, как было дело, он может забрать всё… не дать ни цента…

Лёжа на спине, Келли не отрываясь смотрел на голую электрическую лампочку под потолком. Грудь его содрогалась от рыданий.

— Нет, — шепнул он. — Нет…

Прошло несколько минут, долгих, как часы. Поул встал, принёс воды, вытер лицо Келли и дал ему напиться. Затем он открыл свой чемоданчик с инструментами и пластырем заклеил раны на его лице. Правую руку Поул уложил в импровизированный лубок.

Через четверть часа Келли поднял голову.

— Мы поедем на автобусе, — сказал он.

— Что?

— Мы поедем на автобусе, — медленно повторил Келли. — Это нам встанет только в пятьдесят шесть зелёненьких. — Он пошевелился и поднял голову. — Тогда у нас останется почти две сотни. Мы купим ему… новую пружину… и линзу фотоглаза… и… — Комната снова окуталась чёрным туманом, он мигнул и закрыл глаза. — И масляной смазки, — добавил он немного погодя. — Целую ванну масла. Он снова будет… будет как новенький…

Келли перевёл взгляд на механика и продолжал.

— И он снова будет в порядке. Он будет, как и раньше, в отличной форме. И мы обеспечим его хорошими схватками. — Келли замолчал и с трудом вздохнул. — Его нужно только немного подремонтировать. Новая пружина, линза — это поставит его на ноги. Мы покажем этим мерзавцам, что может сделать Б-2, наш старый добрый Максо. Верно?

Поул посмотрел на лежащего ирландца и тяжело вздохнул.

— Конечно, Стил, — сказал он.


Гэри Райт
Лёд как зеркало

Перевёл с английского Кирилл Сенин

Между собой они называли её просто — Трасса. Извилистая двадцатикилометровая лента блестящего льда лежала на горных склонах петлями, как след гигантской змеи, и перепад высот на протяжении этих двадцати километров составлял ни много ни мало 2245 метров. Ширина Трассы на прямых участках равнялась девяти метрам, а виражи на поворотах достигали двенадцатиметровой высоты. Специальная Трасса для скоростных саней…

Стиснутый в узкой своей кабине гонщик вслушивался в завывание ветра. Ветер стонал в мёрзлых гребнях нависшей над санями белой вершины, задувал поперёк крутого стартового откоса, поднимая со склонов снежные струи и линуя ими жёсткое голубое небо, и гонщик чувствовал, как что-то в нём отзывается на вой ветра ледяным безответным криком.

Гонщика душил страх. И хуже того — он сознавал это.

Впереди, сразу за обтекаемым носом саней, гора обрывалась вниз — отсюда казалось, что отвесно, — и там, далеко внизу, виднелась долина. Далеко-далеко…

…слишком далеко, старина, на сей раз тебе до неё не добраться…

Лампочка на приборном щитке вспыхнула кроваво-красным огнём и отчётливо мигнула два раза кряду. В ту же секунду две красные ракеты взвились над долиной и взорвались двумя одинаковыми багровыми метеорами.

Осталось две минуты.

По обе стороны стартового откоса в тело горы впивались изящные кронштейны, и на них висели платформы, расцвеченные флагами и заполненные людьми. С платформ на гонщика смотрели сотни незрячих чёрных очков; вот всегда они так — всегда пялятся неотрывно на старт, словно пытаясь залезть под шлемы и выведать, почему эти безумцы собрались здесь, почему жаждут смерти. Он глянул ещё раз па долину далеко внизу — сегодня он и сам не понимал, зачем он здесь…

«…Ну, ещё один, ну, самый последний раз! — не так ли ты говорил себе? — Последняя гонка — и всё, и прости-прощай, сани, и слава всевышнему, что разрешил выжить!» Не такое ли ты давал себе обещание?

Так какого же чёрта ты снова здесь? Та, «самая последняя», гонка состоялась месяц назад. Зачем же ты сегодня снова вышел на старт?..

Ответа нет.

Всё, что гонщик слышал в себе, были зябкие вопросы да глухие отзвуки ветра. Он стиснул рулевое колесо, стиснул так, что руки свело судорогой: «Надо думать про сани и только про сани…»

Эти у него были одиннадцатыми по счёту. Как и все прежние, их окрасили в ярко-красный цвет — не ради какого-то особого шика, а чтобы после очередной катастрофы легче было найти их где-нибудь в стороне от Трассы, в глубоком снегу. Он хотел, чтобы их непременно нашли, и нашли быстро. Ко многим его товарищам помощь если и приходила, то слишком поздно.

…а Боба Ландера так и вообще не могли отыскать до лета…

Он прервал себя: «Про сани, только про сани!»

Без седока они весили около восьмидесяти пяти килограммов и походили на сверхобтекаемые гоночные автомашины с прозрачными «фонарями» кабин и полозьями вместо колёс. Устрашающие торпеды, узкие, чуть шире плеч седоков, и низкие — между днищем и льдом оставался просвет не больше пяти сантиметров. Гонщик в кабине, собственно, не сидел, а почти лежал, полукольцо руля над коленями, подошвы на поставленных вкось педалях — эти-то педали и превратили сани во внушающие трепет скоростные устройства. Педали поворачивали полозья — четыре пустотелые «лыжи» хромистой стали — вдоль продольной оси, и тогда они врезались в лёд, как лезвия коньков. И благодаря поворотным полозьям бывший бобслей стал тем, чем он стал: гонкой особого рода, с особым братством гонщиков, выделившихся в особый клан на зависть и удивление остальному люду. «Наши» — величали они друг друга.

…кто-то из наших, смеясь, сказал однажды: «Несомненно, мы самые прыткие самоубийцы в мире…»

Он опять призвал мысли к порядку и принялся проверять тормоза.

Достаточно потянуть рулевое колесо на себя, и по бокам саней разворачивались закрылки — половинки хвостовой части корпуса. Со стороны они выглядели, быть может, и нелепо, но действовали весьма эффективно: общая их площадь превышала квадратный метр, а применялись они на скоростях сто тридцать и более километров в час. Кнопка под правой рукой гонщика управляла другой тормозной системой: нажать её — и из носовой части саней вырвется крупный ракетный заряд. Всего зарядов насчитывалось семь, и их нередко не хватало. А когда отказывали все системы, включая волю гонщика, — на такой случай оставалась рукоять у левого колена. Её окрестили «ручкой с того света»: дёрни посильнее за ручку — и дальше всё будет зависеть от сотни случайностей, не подвластных никакому расчёту, но если повезёт, зависнешь на парашюте в восьмидесяти метрах над Трассой. Или… или прикосновение к рычагу катапульты станет последним сознательным поступком всей твоей жизни.

Сам он дёргал за эту ручку дважды. В первый раз, когда на вершине «Мёртвой петли» потерял полоз — его тогда чудом не размазало по близлежащей трибуне, верхний ряд скамеек мелькнул под ним на расстоянии меньше метра. Во второй раз шесть саней вдруг смешались в кучу прямо у него перед носом, и он выстрелил собой сквозь нависшие над Трассой ветви старой разлапистой ели. Другие гонщики были не столь удачливы.

Ганс Крогер. В конце концов его тело вырыли из-под пятиметрового слоя снега — он пробил этот слой, как снаряд, до грунта. Когда он катапультировался, сани кувыркались в воздухе — в эту долю секунды они оказались вверх днищем.

Ярл Иоргенсен. Сани перевернулись, и его выбросило прямо под полозья следующих саней.

Макс Конрад. Образцовое катапультирование! Почти на сто метров вверх и чуть наискось от склона. Только парашют так и не раскрылся.

Уэйн Барли…

Гонщика передёрнуло крупной дрожью, он даже почувствовал реакцию противоперегрузочного костюма. Как хотелось бы съездить по чему-нибудь кулаком! Но он ощущал на себе неотступные глаза зрителей и телевизионных камер, да и слишком тесно в кабине — развернуться как следует перед ударом и то недостанет места.

Огонёк на щитке вспыхнул вновь, требуя внимания, и мигнул один раз. И одна багровая ракета запылала в небе.

Одна минута — бог ты мой, неужели время остановилось?

Но это неотъемлемая часть целого — ожидание, смертельно томительное ожидание над долиной, раскинувшейся в двух с лишним километрах внизу. И иные, случалось, не выдерживали этих предстартовых минут и откидывали «фонари» кабин: одно необратимое движение — и сани останутся на месте. Да, случалось и такое. И он мог бы остаться. Всего-то откинуть прозрачный колпак, подать тем самым сигнал, и когда в миг старта другие сорвутся вниз и исчезнут с глаз, он останется здесь в одиночестве. Но в каком, господи, в каком! В одиночестве, которое продлится всю жизнь. Может, он и встретит кого-нибудь из прежних товарищей-гонщиков — где-нибудь, когда-нибудь… А они и не подумают признать его. Это была бы смерть своего рода — остаться на старте…

…и несомненная смерть — принять старт. Смерть, безмолвный попутчик каждого гонщика в каждой гонке…

Он бросил хмурый взгляд на другие сани — их было всего шестнадцать, два неровных ряда по восемь в ряду. Шестнадцать блестящих, нарядных, стремительных торпед, свисающих со стартовых скоб. Он знал среди гонщиков всех и каждого, они были его братья. Они были «наши». Но не здесь. Не сейчас.

Давным-давно, ещё новичком, он спросил у старого Франца Кешлера:

— Ты видел, как я прошёл «Безумную кривую» бок о бок с тобой?

И Франц ответил:

— Там, на Трассе, я не вижу никого. Только сани. Здесь, в долине, ты — это ты, но на Трассе ты — это только сани. Ещё одни сани — и всё. Не забывай об этом. Сани — и всё…

…так и должно быть. На Трассе сталкиваются и исчезают с дороги сани, только сани. Лишь потом, в долине, не досчитываешься людей.

Из шестнадцати саней до финиша дойдут, вероятно, девять. Если повезёт, десять. А из шестнадцати человек лишь четырнадцать доживут до вечера. Таковы средние данные, жёсткие и незыблемые, как лёд, завораживающая, внушающая ужас статистика этого вида спорта. Насильственная смерть! Гарантированная, зрелищная, притягательная смерть в состязаниях, каких до того не знал мир. Немыслимо смелые, немыслимо искусные люди добиваются невозможного…

В 60-х годах XX века считалось, что спортивные сани с закреплённым намертво рулевым колесом должны благополучно прийти к финишу даже без седоков. Здесь, на Трассе, пустые сани не продержались бы и до второго поворота. Трасса не просто щекотала нервы, она убивала — расчётливо и хладнокровно. И никаких привилегий. Она убивала ветеранов и убивала новичков. Но того, кто финиширует первым, ждала награда — 20 тысяч долларов — и целый месяц до следующего старта. Деньги, слава, женщины — все женщины мира. Тому, кто победил. Трассу, доступно всё. Без исключения.

Не потому ли и выходят они на старт?

…всегда один и тот же вопрос: «Почему вы решились на это?» Незадолго до своей гибели на «Стремнине» сэр Роберт Брук ответил коротко: «А почему бы и нет?..»

Ответ не хуже любого другого.

Но хорош ли такой ответ на сей раз?..

На это ответа нет.

Единственное, что гонщик знал наверняка, — что отсюда, со стартового откоса, для него есть только один путь — прямо вниз. И впервые с тех, самых давних, гонок у него дрогнули колени. Двадцать километров, ни метром меньше, а рекорд Трассы — 9 минут 1,14 секунды. Средняя скорость 133,04 километра в час. Рекорд Трассы — поставленный им рекорд. По крайней мере, рекордсмена забудут не сразу…

На щитке вспыхнул сигнал стартового отсчёта, взвилась и взорвалась зелёная ракета, и вот он, самый жуткий момент — тихий щелчок отскочившей прочь скобы, ленивое, словно в замедленной съёмке, начало движения, и сани строем скользят туда, к краю… Ещё один взгляд вперёд, на исток Трассы — сорокапятиградусный четырехсотметровый прямой уклон. Шесть секунд, и скорость достигла ста километров в час, и на гонщика стремительно надвигается зев первого поворота…

…«Карлова поворота» — в память Карла Раша, перелетевшего через верх виража девять лет назад. Его нашли на леднике в восьмистах метрах ниже, — вернее, то, что от него осталось…

Гонщик взглянул направо. Чисто. Освободил закрылки, откинулся чуть сильнее и потянул вправо руль. Лидеры хитрили впереди, выравниваясь перед следующим затяжным поворотом влево. Тормоза хлопали отрывисто, как крылья, и сани друг за другом входили в поворот, взбираясь по вертикальной стене всё выше, а те, кто остался снизу, жали на педали, ставили полозья на ребро, и осколки льда брызгали из-под полозьев вверх, как реактивные струи. Ему удалось войти в вираж по самому правому краю, он взлетел по стене и ринулся вниз с хорошим ускорением.

Лёд под санями слился в сплошную туманную полосу, и гонщик ощутил дребезжащую дрожь металла. Друг за другом сани с грохотом срывались в «Жёлоб» — так прозвали этот перепад высот, — всё ещё сбитые в кучу, всё набирая и набирая скорость, всё пытаясь протиснуться на самую выгодную позицию. Он шёл в хвосте, но это было как раз неплохо: не любил он с самого начала давиться за право первенства на повороте.

Всё ближе надвигалась отвесная стена «Безумной кривой» — стодвадцатиградусный вираж вправо и сразу за виражом новый крутой уклон. Гонщик старался идти след в след с санями, несущимися впереди, прижаться к ним почти вплотную — и начал нагонять их: уменьшилось лобовое сопротивление воздуха. Поворот — они опять зависли на вертикальной стене. Его чуть более высокая скорость позволила ему взлететь по стене почти до самого верха и оказаться над теми, другими санями. Противоперегрузочный костюм сдавил грудь и плечи. Роем вылетели они из кривой и устремились на «Откос смертников» — длинный крутой разгон с резким выходом, как из пике.

Рёв висел теперь над горами — сани, наконец, достигли полной скорости; глухой рокот стал подобен лавине, да ведь они и в самом деле стали лавиной, лавиной саней, смертоносной, как любая лавина…

На откосе он обогнал те, другие сани и выскочил на нижний гребень на хвосте ещё у одного соперника, и перед ними вырос очередной поворот, «Адский левый»: дерзкий вираж, переходящий в короткую стремительную прямую, и новый резкий вираж в конце прямой. Он нагонял, нагнал, и они взвились по степе бок о бок, но на этот раз он ниже соперника. Он отдал левую педаль, впервые со старта развернув полозья, удерживая сани от соседних на безопасной дистанции — пятнадцать сантиметров. Трасса ушла вниз, устремилась по склону ко второй части поворота, и тут он почувствовал внезапный тошнотворный покой: сани оторвались ото льда, он развил слишком высокую скорость и потерял опору…

…старик Рольф де Кеплер, «Летучий голландец», посмеивался за кружкой пива: «И всегда это я, ха-ха, куда больше вишу надо льдом, чем скольжу по льду! Наверное, ради облегчения желудка. Чтоб удержать его на месте, понадобился бы не один противоперегрузочный, а все четыре…»

… и он, Рольф, исполнил свой последний полёт три года назад — через верх нижнего виража «Адского левого» — четыреста метров по воздуху, сообщили потом газеты.

Гонщик перехватил руль покрепче и поровнее и осторожно потянул его, едва-едва приоткрыв тормоза. Сани коснулись льда — не совсем ровно, дали крен, но он выправил их, мгновенно вскинув полозья на ребро. Соперника вынесло вперёд. Он пристроился позади. На них надвигался второй левый вираж, узкий, забитый санями. Они с соперником нырнули в вираж едва ли в двадцати пяти сантиметрах друг от друга. Осколки льда струились из-под соседних полозьев, барабанили по корпусу саней, как пулемётные очереди. И вдруг мгновенный крен, завихрения воздуха отозвались серией быстрых ударов справа и слева. Кто-то впереди резко затормозил. Даже, быть может, двое или трое. Где? Этого он не видел. Он среагировал, как автомат, — выпустил полностью закрылки, навалился всей силой на левую педаль, прижимая сани к внутренней стороне виража: самое безопасное место, если впереди столкновение. Сани задрожали от напряжения, пытаясь сползти вниз по стене, одолеть центробежную силу с помощью взрезающих лёд ножей. Но сила оказалась чересчур велика. Сани начало заносить, полозья заскрежетали. Он освободил их на миг, разрешив саням слегка соскользнуть в сторону. Двое других саней, как и он, норовили прижаться к низу виража, их полозья высекали изо льда искры. На какой-то миг его вновь ослепило, но вираж уже мелькнул мимо, он завершил поворот и всё ещё держался на Трассе — и понимал, что слишком напряжён, что слишком тяжело даётся ему сегодня контроль над санями: он воюет с ними, вместо того чтобы подчинять их себе…

…досужий турист задал как-то Эрику Сигизмунду вопрос, как тот ухитряется управлять своими санями, и услышал в ответ: «А я и не управляю». И год назад сани Эрика окончательно вышли из-под контроля, перевернулись, и четверо других столкнулись с ними…

Давняя, притаившаяся было мысль внезапно вновь вырвалась па свободу: сейчас он не в силах остановить сани, даже если захотел бы. Нет никаких средств, никаких способов остановиться, кроме одного — потерпеть катастрофу. Он должен мчаться, мчаться до самого конца… И тут в него вселилась уверенность, что конец недалёк, гораздо ближе, чем финиш. На сей раз — много ближе. Он бывал в катастрофах, не раз и не два, но никогда до сих пор не ведал такого безотчётного страха. Нет, такого он ещё не испытывал. Этот страх был особенный, хоть гонщик и не мог понять, в чём разница, но с этим было не справиться. Не справиться — вот что хуже всего…

Сани за санями с грохотом срывались на «Стиральную доску» — трехсотметровый каскад из нескольких бешеных уклонов. Один за другим гонщики выпускали полностью закрылки, а иные выстреливали тормозные ракеты — то тут, то там мелькали быстрые вспышки. Однако по бокам Трассы, там, где края её лотка загибались вверх, лёд оставался относительно гладким. Он подал сани левее, прижал к склону, упираясь в левую педаль, удерживая их в наклонном положении на лезвиях полозьев. Затем он убрал тормоза и принялся опять выгадывать метр за метром. Такова была суровая необходимость: страх — ещё не основание для того, чтобы держаться позади. Тот, кому по нраву отставать, никогда не стал бы первым гонщиком Трассы.

И вдруг от смутного пятна группы лидеров отделились какие-то сани, подпрыгнули с гребня очередного уклона и взвились в воздух. Ещё раз коснулись льда — и вновь завертелись в воздухе, как живые. Сани, шедшие следом, пустили в ход ракетные тормоза, силясь прижаться к краю. Кто-то пошёл юзом вбок и опрокинулся. Сплющенный корпус закрутился волчком и исчез; вот уже двое вышли из игры. Кто-то катапультировался, перечеркнув собою небо, колпак кабины сверкнул в вышине под солнцем, и это значило, что ещё одни сани стали неуправляемыми. Теперь и он выбросил закрылки на полную ширину и выпустил вперёд ракету, инерция кинула тело на привязные ремни. Левая рука легла на рычаг, готовая взорвать заряд под сиденьем. Только бы не запоздать…

…Курт Шнабель гордился тем, что единственный из всех гонщиков никогда не пользовался катапультой. Но в тот раз, когда он всё же решился на это, он дёрнул за ручку на долю секунды позже, чем следовало, и парашют опустил на землю изувеченный труп…

Трое одичавших саней укатились кубарем прочь и скрылись за подпорными стенами. Гонщик сложил закрылки. Руки и ноги у него дрожали несильной, но неуёмной дрожью, как дрожит маховик, потерявший центр тяжести, — непроизвольно и угрожающе. Он выругался. Ведь он мог бы катапультироваться тоже, мог бы! Никто в целом свете не осудил бы его, раз у него перед носом случился такой кавардак. Но он не катапультировался… а теперь уже слишком поздно.

… лишь один человек выбросился с парашютом без всякой видимой причины и не испортил себе репутации — «Коротышка» Кейз в своей первой гонке. И когда его спрашивали, почему он сделал это, спрашивали подчёркнуто обыденно и спокойно, он отвечал: «А хоть лопни ты со злости, потому что если б не выстрелился, так попросту намочил бы себе в штаны…»

Но и «Коротышка» не успел «выстрелиться» в тот день на «Порогах», когда его сани сделали сальто и их обломки разметало на целый километр. И останки Кейза тоже…

Трасса не признавала малодушных: либо герои, либо мертвецы. В какую шеренгу суждено ему стать сегодня?

… да прекратишь ты размышлять или нет?..

«Стиральная доска», наконец, выровнялась, но устремилась вниз ещё круче, и они понеслись навстречу «Мёртвой петле» со скоростью более ста сорока пяти километров в час. Из трибун, понастроенных вдоль Трассы, здесь располагались вторые по вместимости и здесь же было второе по важности скопление телекамер.

А поблизости ожидали два вертолёта «скорой помощи» и священник. «Мёртвая петля»…

Представьте себе самолёт, входящий в мёртвую петлю из пике. А теперь представьте себе сани, которые проделывают то же самое — вылетают из пике на изогнутую ледяную стену, как бы под грандиозную волну, замёрзшую в тот момент, когда её гребень навис над вами. «Мёртвая петля» — так назвали чудовищный ковшеобразный изгиб Трассы вправо, с ковшом почти пятнадцати метров высоты, вскидывающий сани к небу, переворачивающий их вверх дном и затем, словно мало было шестикратной перегрузки, с маху кидающий их снова вниз, в шестидесятипятиградусную яму…

… «Да это же невозможно!.. — Когда Вильфред фон Герлах разработал проект Трассы, так сказали ему по поводу „Мёртвой петли“: „Это просто невыполнимо…“

Но фон Герлах сам был гонщик, обладатель многих призов и к тому же мастер высшего пилотажа, и когда Трассу построили, он первым прошёл её на санях сверху донизу. Финишировав, он посидел секунду-другую в кабине, молча оглянулся назад, на горы, потом спросил задумчиво: „Какую скорость я развил на „Мёртвой петле“?“ Ему ответили, что локаторы зафиксировали сто восемьдесят километров в час. Он кивнул, а затем произнёс фразу, которую гонщики не устают вспоминать и по сей день: „Значит, это возможно…“»

Гонщик видел, как лидеры выстраиваются след в след перед этим блистающим отвесным изгибом, и ощутил, что страх снова сжал всё внутри морозной рукой. Здесь, в «Петле», человек становился даже не пленником саней — ещё того хуже. Если он входил в вираж точнёхонько по расчётной линии, тогда всё кончалось благополучно; если же нет…

… братские встречи за кружкой пива, разговоры допоздна.

— А помнишь снегопад, когда Отто Домаг выскочил с «Большого калейки»?

— Ну да, и когда его откопали — сколько времени прошло? Два часа? — он себе преспокойно спал.

— И на нём ни царапинки, помнишь?..

… Вспомни, всё вспомни…

Он вышел на расчётную линию едва ли в метре от предыдущих саней и принял на себя дикий, выворачивающий душу удар — стена подбросила его и перевернула. Ослепительная вспышка тени, мимолётный взгляд на долину, очутившуюся почти над головой, а потом падение под нарастающий свист ветра и полозьев, и сани нацелились на безупречный выход, всё так же по ниточке след в след за санями впереди, но кто-то из самых первых сорвался с этой невидимой нити…

И кто-то выпустил во всю ширь закрылки-тормоза.

Сани закачались в яростных воздушных вихрях, поднятых тормозами. Засверкали ракеты. Чьи-то сани впереди бросило в сторону, лениво выкатило над остальными и расплющило о стену у самого выхода из «Петли». Гонщик рванул ручку катапульты… Катапульта не сработала.

Он был уже мёртв, он сознавал это. Он видел, как двое саней умчались, кувыркаясь, в небо, как ещё одни сани разнесло на куски и куски заскользили вниз по Трассе. Всё, что требовалось сейчас для гибели, — задеть о любой из этих обломков… но вираж вдруг остался позади. «Петля» развернулась в пологий спуск, слегка отклоняющийся влево. Гонщик перевёл дух. Во рту были осколки зубов и вкус крови. Он обогнул очередной обломок, потом ещё один.

… сколько сегодня погибших? Он сам — это ясно — и сколько других? Но страх, что терзал его со старта, не был страхом смерти. Чем же тогда? Что же такое замуровал он в себе, как в стене? Какую тайну спрятал от глаз, своих и чужих? Словно рифы прячутся под водой, а корабль знает, что они там, и обходит их. А теперь стена рухнула и оставила его лицам к лицу… С чем?..

Сани содрогались. Он вёл их сегодня из рук вон плохо, злоупотребляя полозьями, поставленными на ребро. С трудом пролез он сквозь «Тиски», с трудом одолел поворот «Большой калека», струи ледяной крошки разлетались позади саней, и можно было подумать, что они не слушаются руля. Только сани были тут ни при чём — он сам не владел ни санями, ни собой. И его несло прямиком к вратам ада со скоростью сто восемьдесят километров в час.

Это называлось «Стремнина». Начиналась «Стремнина» невинным, лёгоньким поворотом налево, разве что лоток Трассы становился всё глубже, и вдруг вселенная проваливалась в тартарары. Более восьмисот метров безудержного пике по пятидесятиградусной круче на дно ущелья и сразу же вверх по противоположному склону, затем полный разворот вправо на сто восемьдесят градусов, новый крутой спуск снова в то же ущелье и, наконец, под острым углом налево с выходом на протяжённую ухабистую прямую. «Стремнина» убила больше гонщиков, чем любой другой отрезок Трассы.

Здесь их поджидали самые вместительные трибуны и самые неусыпные камеры. Здесь были три священнослужителя и операционная неотложной хирургии. Здесь…

… здесь он исполнит последнюю формальность и окончательно умрёт.

Он вышел на левый поворот слишком низко и слишком быстро, чтобы лезвия полозьев могли удержать его. Сани занесло. Он отреагировал механически — слегка придерживая левые полозья, вильнул рулём в сторону заноса. Сани повело вверх, к вершине виража, туда, где виднелась лишь холодная голубизна неба. Он ждал — какая-то часть его существа оставалась почти спокойной — ждал, что же случится раньше: он ли перелетит через верх или вираж успеет перейти в прямую? Вираж завершился раньше, зато и занос не кончился, сани шли почти у самой подпорной стены и на восьмисотметровый скат вылетели чуть ли не боком. Он нажал на педали ещё сильнее. Один из закрылков задел за стену, и сани тут же начали разворачиваться другим бортом. Он проворно перекинул руль и полозья в другую сторону в надежде, что его опять занесёт — и выровняет, но, видимо, был недостаточно проворен. Сани резко накренились на левый полоз, стали на дыбы. Зацепили о стену вновь, уже совершенно неуправляемые, хоть он и пытался ещё овладеть ими…

… в том-то и соль: он и теперь пытался. Пытался, несмотря ни на что. Неважно, сколько раз ты побеждал в состязании с самим собой, — тебе предстояло пытаться снова и снова. И снова. Ненасытное Я не могло довольствоваться однократной победой, и приходилось пытаться снова…

А вот теперь он, наконец, был сыт.

Больница. Сколько раз уже случалось ему приходить в сознание на больничной койке! И каждый раз одно и то же, на удивление одно и то же чувство: ласковое тепло, и тело наконец-то совсем расслаблено… Вот сейчас он опробует его — движение за движением — и установит, что на этот раз перевязано, а что сломано; и каждый раз репортёры, и комментаторы, и прочий привилегированный сброд, и каждый раз минута вопросов и ответов. «Иглоукалывание», как её окрестили гонщики…

— Как это произошло?

— Зазевался.

— Почему вы не катапультировались?

— Парашют — штука опасная.

— В какой момент вы осознали, что не можете справиться с санями?

— На линии старта.

— Что вы намерены делать дальше?

— Выздоравливать.

— А потом? Вы будете ещё участвовать в гонках?

— Всё может быть…

А за окном — ветер.


Хуан Эстремадура
Спортивная жизнь

Перевёл с испанского Ростислав Рыбкин

Улица, как и все другие улицы в этом городе, представляла собой широкую гаревую дорожку, и на ней были идеально точно размечены дистанции — сто метров, двести, четыреста, тысяча, тысяча пятьсот и десять тысяч. Там и сям среди зелени виднелись спортивные площадки с необходимым инвентарём — кольцами, параллельными брусьями, шведскими стенками, гирями и всем прочим.

И в каждом квартале были бассейны, футбольные и баскетбольные поля, теннисные корты…

Было раннее утро, и город казался вымершим — только иногда бесшумно промелькнёт кто-нибудь, добровольно или Поневоле поднявшийся на заре.

Наверху, над крышами высоких зданий, солнце уже играло с первыми отфильтрованными дымами из труб и с последними каплями росы, которые судорожно, словно опасаясь за свою жизнь, цеплялись за антенны трёхмерного телевидения.

Сержант из Отдела по борьбе с неженками искоса посмотрел на юношу. «Кого ты думаешь провести?» — казалось, говорила улыбка на красном, пышущем здоровьем лице. Он повернулся к другому патрульному и сказал:

— Ты только посмотри на него — хочет уверить нас, что живёт спортивно.

— Напрасно старается, сержант, ему нас не обмануть, — и, явно сетуя на то, что на свете так много безрассудных юношей, полицейский улыбнулся тоже. — Этот? Да он наверняка не делает в день и получаса гимнастики.

— Дома делаю целых три часа, — запротестовал юноша. — И ещё полтора — на службе.

— Поспорим, что неправда? — Сержант смотрел прямо на юношу, и взгляд у него теперь был холодный и жёсткий. — Сейчас узнаем. Иди вон к той стартовой линии и пробеги стометровку.

Не говоря ни слова, но с душой, полной страха и дурных предчувствии, юноша снял с себя тренировочный костюм, в котором полагалось ходить по улицам, и пошёл к линии старта. Подойдя к ней, он сделал робкую разминку, на несколько мгновений замер, стал на старт и, едва раздался выстрел, бросился вперёд со всей силой и исступлением, на какие был способен, — а они были не малые.

— Двенадцать секунд! — прокричал сержант и, оторвав взгляд от секундомера, пристально посмотрел на бегуна. — По Уставу тебе, в твоём возрасте, полагается бежать стометровку самое большее за одиннадцать и три десятых секунды.

Говорить юноша не мог — он задыхался.

— Е… ещё раз… если можно, — произнёс он наконец.

Сержант расправил грудь.

— Нет, мальчик, нельзя. Теперь ты сам видишь — мы правы.

— Дело вот в чём, сержант, — продолжал юноша, и в голосе его теперь слышался ужас. — Только я вышел из своего дома, как меня остановил другой патруль вашего Отдела, и мне пришлось пробежать тысячу пятьсот, а потом десять минут заниматься тяжёлой атлетикой и проделать упражнения на коне. Результаты я показал хорошие, но устал. Если вы позволите…

— А почему тогда у тебя не пробита карточка проверки?

— Я протянул им её, но они заспешили — увидели двух подозрительных.

— Очень странно, очень. — Сержант погрузился в размышления. — Хорошо, дам тебе ещё одну возможность, последнюю. Пойдём посмотрим, как ты справляешься с шестом.

Втроём они прошли на ближайшую площадку для прыжков в высоту и, пока юноша разглядывал планки, полицейские подняли одну из них довольно-таки высоко.

— Не хочу тебя пугать, но выполнить минимум тебе будет, по-моему, трудновато, — громко сказал сержант и покачал головой. — Сам знаешь, три с половиной метра.

Юноша молчал. Он взял шест, крепко сжал его, расслабил на мгновение ноги, а потом побежал. Первые несколько метров он протрусил медленной рысцой, потом шаги его стали увеличиваться, и, наконец, он упёрся шестом в землю.

Двум полицейским почудилось, будто внезапный порыв поднял его к облакам. Какой-то миг они были уверены, что он преодолеет препятствие, и у одного даже вырвался ободряющий крик, но они тут же увидели, как планка падает следом за юношей на мат.

— Ну что, убедился? — крикнул сержант. — Понял, что нас не проведёшь? Мы и так уже слишком долго с тобой возимся.

Юноша встал на ноги. Глаза его метали молнии, рот кривился в горькой гримасе.

— Почему не отложили проверку до завтра? Скажите мне, почему? — Он смотрел на них с ненавистью. — Ведь говорил вам: я устал! Это противозаконно!

— Спокойно, спокойно, — сказал напарник сержанта. — Ты живёшь не спортивно — это любому видно за сто километров. Ты в плохой форме, мальчик, а Устав есть Устав. Так что, знаешь сам — две недели в Доме Ускоренной Физической Подготовки, да и то только если уже не попадался как слабак или безразличный к спорту. Ну, а если попадался, то не миновать тебе Предолимпийского Лагеря.


Фред Саберхаген
Корабль-крепость

Перевела с английского Мария Дмитриева

Давно умершие повелители направили этот гигантский корабль-крепость, на котором не было живых существ, уничтожать всё живое на своём пути. Его и сотню ему подобных Земля получила в наследство после некоей войны между неведомыми державами других галактик во времена, не определимые ни по одному земному календарю.

Такая махина могла повиснуть над планетой, заселённой людьми, и за два дня превратить её в облако пыли и пара на много сотен миль глубиной. Только что она расправилась с очередной планетой.

Тактику этой махины в её последовательной, хотя и бессознательной войне против жизни было невозможно предугадать. Согласно замыслу его древних, неведомых создателей, корабль-крепость действовал произвольно: очутившись над вражеской территорией, он наносил противнику ущерб в меру своих возможностей. Люди считали, что его битвы планируются произвольным распадом атомов некоего долгоживущего изотопа, запрятанного в самой сердцевине корабля, и поэтому ни один противник — безразлично будь то человек или электронная машина — не в силах — даже чисто теоретически — угадать его тактику. Люди называли эту махину Маньяком.

Дел Мюррей, в прошлом специалист по компьютерам, называл её куда хлёстче, но сейчас у него не было времени на ругань. Он метался по кабине своего одноместного космического корабля, вставляя сменные блоки взамен повреждённых ракетой Маньяка, едва не угодившей в него. По кабине металось также существо, напоминающее большого пса, с той только разницей, что передние лапы у него были обезьяньи; в этих мало чем отличающихся от человечьих руках существо держало охапку герметических заплат. Кабину застилала мгла. Благодаря ей обезьянопес быстро обнаруживал пробоины, через которые воздух утекал в незагерметизированный отсек, и проворно заклеивал их заплатами.

— Привет, «Наперстянка»! — закричал Дел в надежде, что связь опять наладилась…

— Привет, Мюррей, говорит «Наперстянка», — раздался в кабине Мюррея неожиданно громкий голос. — Как далеко тебе удалось добраться?

Связь явно наладилась, но Дел так устал, что его это не обрадовало.

— Сейчас сообщу. Во всяком случае, пока Маньяк не стреляет. Пошевеливайся, Ньютон.

Гибридизированное животное (по имени айян), домашний баловень и союзник в борьбе, опять кинулось искать пробоины.

Немного поработав, Дел снова пристегнулся к креслу, перед которым помещалось нечто вроде пульта управления. Всю кабину усыпали острые осколки — результат последнего залпа Маньяка. Дел и айян лишь чудом уцелели.

Радар снова работал, и Дел сообщил:

— «Наперстянка», я на расстоянии девяноста миль от Маньяка. По другую сторону от тебя.

Занять эту позицию Дел стремился с самого начала боя.

Оба корабля землян и Маньяк располагались на расстоянии в половину светового года от ближайшего солнца. Маньяк не мог вырваться из нормального пространства и напасть на беззащитные колонии, заселившие другие планеты этой солнечной системы, пока его сторожили два корабля. На борту «Наперстянки» находилось два человека. «Наперстянка» была оснащена лучше корабля Дела, и всё же по сравнению с гигантским противником оба корабля казались букашками. Если бы подобная махина, в поперечнике разве что чуть меньше штата Нью-Джерси, вторглась в нашу солнечную систему столетием раньше, когда всё человечество обитало на одной планете, она без особого труда уничтожила бы всех её обитателей. Но столетие спустя, когда этот неодушевлённый враг прорвался в нашу галактику, люди уже могли дать ему отпор. В радаре Дел видел старую металлическую развалину — она раскинулась перед ним на много сотен миль. Людям удалось сделать в ней пробоины размером с Манхэттенский остров и там и сям расплавить огромные куски её поверхности величиной с озёра средней величины.

Несмотря на это, мощь Маньяка оставалась колоссальной. До сих пор все смельчаки, решившиеся противоборствовать Маньяку, погибали. Маньяк мог прихлопнуть крошечный корабль Дела, как комара, даже не прибегая к своей прославленной непредсказуемой тактике. В самой безучастности Маньяка таился ужас. Людям никогда не удавалось внушить Маньяку такой страх, какой он нагонял на них.

Из горького опыта, обретённого в борьбе против других Маньяков, земляне сделали вывод: атаковать Маньяка должны не меньше трёх кораблей сразу — с двумя кораблями атака обречена на неудачу. А сейчас их было всего два: «Наперстянка» и корабль Мюррея. Третий корабль, по всей вероятности, находился уже в пути, но до нашей галактики ему оставалось восемь часов лёта на сверхсветовой скорости, и, следовательно, поддерживать с ним связь из нормального пространства было невозможно. В ожидании его «Наперстянка» и Мюррей должны были не давать Маньяку передышки, мешать ему разрабатывать свою непредсказуемую тактику. Не исключено, что Маньяк нападёт на одного из них, не исключено также, что он попытается от них уйти. Точно так же не исключено, что он будет терпеливо выжидать, пока они на него нападут; твёрдо известно было только одно: если Маньяка атаковали, он давал бой. Маньяк выучил язык землян, поэтому также не исключено, что он попытается вступить с ними в переговоры. Но к какой бы тактике Маньяк ни прибегал, конечная цель у него всегда была одна — уничтожать всё живое на своём пути. Такой приказ он получил от своих творцов. Тысячу лет назад Маньяк наверняка уничтожил бы корабли, подобные тем, что преграждали ему дорогу, даже если б они и были снабжены термоядерными ракетами. Однако бесконечные повреждения ослабили его, и он сам это сознавал. Возможно, что за те долгие столетия, пока Маньяк с боями пробивался через галактику, он научился осмотрительности.

Неожиданно датчики Дела показали, что за его кораблём образуются силовые поля. Они обхватили корабль сзади, подобно лапам огромного медведя, не подпуская его к врагу. Дел с минуту на минуту ожидал залпа: его рука, занесённая над красной кнопкой, дрожала. Нажми Дел кнопку, и в Маньяка полетят атомные снаряды, но атаковать его в одиночку или даже на пару с «Наперстянкой» бесполезно: адская махина отразит их снаряды, сметёт корабли и двинется уничтожать следующую беззащитную планету на своём пути. Меньше чем с тремя кораблями нечего и думать об атаке. Так что к красной кнопке стоило прибегнуть лишь в самом крайнем случае.

Дел передавал «Наперстянке» сообщение о силовых полях, когда по некоторым признакам ему стало ясно, что Маньяк снова начал мозговую атаку.

— Ньютон! — громко позвал он, не выключив микрофон: пусть «Наперстянка» знает, что у них происходит.

Айян медленно спрыгнул со скамейки и встал перед Делом навытяжку, не сводя с него глаз, как загипнотизированный. Дел иногда хвастался: «Покажите Ньютону картинку, где нарисованы цветные лампочки, внушите ему, что это приборный щиток, и он будет тыкать в кнопки до тех пор, пока не добьётся полного сходства приборного щитка с картинкой».

Однако, в отличие от людей, айяны не умеют ни учиться, ни абстрактно мыслить, именно поэтому Дел мог на время мозговой атаки доверить корабль Ньютону. Дел выключил компьютеры: он чувствовал, что мозговая атака начинается, а значит, от компьютеров толку будет не больше, чем от него самого, и сказал Ньютону:

— Позиция «Кретин».

Ньютон точно выполнил команду: вцепившись в Дела, он прикрепил сначала одну его руку, потом другую к креслу заранее приделанными на такой случай путами.

Тяжкий опыт помог человечеству собрать кое-какие сведения об антимозговом луче, однако принципы его действия по-прежнему оставались загадкой. Антимозговой луч начинал натиск постепенно, его атака продолжалась не больше двух часов кряду, после чего Маньяк выключал луч. Зато пока луч работал, любой мозг — человеческий или электронный, — сам того не подозревая, начисто лишался способности планировать и предсказывать.

Делу казалось, что нечто подобное с ним уже происходило, причём неоднократно. Проказник Ньютон опять расшалился: он забросил коробочки с яркими бусами, свою излюбленную забаву, и передвигал туда-сюда регуляторы управления на приборном щитке. А чтобы Дел не препятствовал ему развлекаться, ухитрился каким-то образом привязать его к креслу. Возмутительные шалости, особенно если учесть, что вот-вот начнётся бой. Дел побарахтался, пытаясь высвободить руки, и кликнул Ньютона.

Ньютон завыл, но от щитка не отошёл.

— Ньютон, пёсик мой, подойди, выпусти меня на волю. Я знаю, что нужно сказать: «Восемьдесят семь лет назад»…[1] Эй, Ньют, где твои игрушки? Дай мне поглядеть на свои красивые бусы!

У Ньютона в хозяйстве имелись сотни коробочек разноцветных бус, остатки каких-то торговых образцов; бусы эти Ньютон постоянно перебирал и сортировал по цветам. Дел оглядел кабину и, радуясь своей находчивости, тихо засмеялся. Сейчас он отвлечёт Ньютона от щитка бусами, а потом… Но не додумав план до конца, Дел переключился на другие, столь же нелепые прожекты.

Ньютон порой повизгивал, но не покидал приборного щитка: он последовательно передвигал один регулятор управления за другим, точь-в-точь, как его учили. Эта серия отвлекающих ложных манёвров имела целью обмануть Маньяка, внушить ему, что кораблём управляет человек. Ньютону было строжайше заказано трогать красную кнопку. Нажать кнопку ему разрешалось в случае, если бы он сам был смертельно ранен, а Дел убит.

— Перехожу на приём, Мюррей, — время от времени говорило радио: «Наперстянка» делала вид, будто принимает донесения Мюррея. Порой «Наперстянка» произносила какие-то слова или цифры, которые вроде бы должны были что-то означать. Дел никак не мог взять в толк, о чём идёт речь.

И наконец понял: «Наперстянка» помогает ему обмануть Маньяка, создать у того впечатление, будто кораблём Дела по-прежнему управляет компетентный мозг. Делу стало ясно, что он только что перенёс ещё одну атаку антимозгового луча, и его охватил страх. Злобный Маньяк, полуидиот, полугений, мог в два счёта уничтожить их корабли, но почему-то воздержался от атаки. Потому ли, что им удалось его перехитрить, потому ли, что был вынужден придерживаться своей знаменитой стратегии, обязывающей его, чего бы то ни стоило, поступать самым неожиданным образом.

— Ньютон!

Услышав в голосе хозяина привычные интонации, Ньютон обернулся. Теперь Дел мог произнести от начала до конца пароль, которым давал Ньютону знать, что пришла пора освободить его от пут, — пароль настолько длинный, что человек, находящийся под воздействием антимозгового луча, никогда не смог бы его произнести.

— … «не погибнет»,[2] — заключил он. Ньютон с ликующим визгом освободил руки Дела от пут, и Дел тут же кинулся к радио.

— Он, очевидно, выключил этот проклятый луч, — раздался голос Дела из громкоговорителя в кабине «Наперстянки».

Командир вздохнул с облегчением.

— Значит, Дел пришёл в себя, — сказал он.

Первый, он же единственный, помощник командира «Наперстянки» сказал:

— Теперь мы можем дать бой Маньяку. У нас в распоряжении два часа. Давай сразу атакуем его!

Командир покачал головой.

— При двух кораблях нечего и рассчитывать па успех. Меньше чем через четыре часа к нам присоединится «Штучка». Если мы хотим победить, нам надо во что бы то ни стало продержаться до её прихода.

— В следующий раз, когда Маньяк выведет мозг Дела из строя, он непременно нас атакует! Я не верю, что нам удалось его перехитрить… До нас антимозговому лучу не достать, но Делу от него не уйти. Нельзя рассчитывать, что айян будет вести бой. Едва Маньяк выведет Дела из строя, мы погибли.

Командир напряжённо вглядывался в щиток управления. И тут Маньяк заговорил. Его радиоголос был хорошо слышен в кабинах обоих кораблей:

— У меня есть к вам предложение, маленький корабль. — Голос его ломался, как у подростка, потому что Маньяк нанизывал слова и слоги, произнесённые в своё время людьми разного пола и возраста, которых он брал в плен, чтобы научиться у них языку. Не приходится сомневаться, что потом пленников убивали.

— Какое? — по контрасту с Маньяком голос Дела звучал особенно мужественно и решительно.

— Я изобрёл игру, в которую мы можем сыграть, — сказал Маньяк. — Если вы сыграете хорошо, я подожду вас убивать.

— Всё ясно, — пробормотал помощник командира.

Командир па минуту задумался, потом стукнул кулаком по креслу.

— Маньяк хочет испытать способность Дела к обучению, он хочет постоянно следить за тем, как будет работать мозг Дела или электронный, когда он снова включит антимозговой луч и попробует менять модуляции. Как только Маньяк удостоверится, что на Дела луч действует, он тут же нас атакует. Голову ставлю об заклад. Вот в чём смысл его игры.

— Я обдумаю ваше предложение, — хладнокровно ответил голос Дела.

Командир сказал:

— Можно не спешить. Маньяк включит антимозговой луч только через два часа, может быть, чуть раньше.

— Но нам нужно четыре часа.

— Опишите игру, в которую вы хотите играть, — сказал голос Дела.

— Это упрощённый вариант человеческой игры, которую называют шашки.

Глаза командира и помощника встретились: они не верили, что Ньютон сумеет играть в шашки, и не сомневались, что, едва Ньютон обнаружит свою неспособность к игре, они погибнут, а вслед за ними и очередная, оставшаяся без защиты планета.

Последовало минутное молчание, потом голос Дела спросил:

— Чем мы заменим доску?

— Мы будем передавать ходы по радио, — невозмутимо ответил Маньяк и стал описывать игру, похожую на шашки, только на меньшей доске и с меньшим количеством шашек. Игра была довольно примитивная, и всё же для неё требовался функционирующий мозг — человеческий или электронный, — способный планировать и предсказывать.

— Если я соглашусь играть, — с расстановкой сказал Дел, — как мы решим, кто ходит первый?

— Он тянет время, — сказал командир, вгрызаясь в ноготь. — А мы даже не сможем ему ничего посоветовать: Маньяк всё слышит. Ох, Дел, держись!

— Для простоты, — сказал Маньяк, — первым каждый раз буду ходить я.

Доску Дел соорудил за час до включения антимозгового луча. Всякий раз, как Дел двинет шашку, Маньяк получит соответствующий радиосигнал; загорающиеся на клетках лампочки укажут Делу перемещение шашек Маньяка. Если Маньяк вздумает заговорить с ним, пока луч включён, голос Дела, заранее записанный на магнитофон, будет отвечать неопределённо бодрыми фразами типа: «Продолжайте игру!», «Сдаётесь?» и т. д.

Дел не торопился сообщить Маньяку, что доска готова, он хотел за оставшееся до включения антимозгового луча время втайне от него разработать систему, которая позволит Ньютону играть в шашки.

Беззвучно хохотнув, Дел глянул па Ньютона, развалившегося на скамейке: айян судорожно сжимал игрушки в лапах так, словно боялся, что их отнимут. Дел знал, что игра по его системе потребует от Ньютона предельного напряжения, но ничуть не сомневался, что система сработает.

Дел полностью проанализировал предложенный Маньяком упрощённый вариант шашек и начертил на маленьких карточках диаграммы для каждой из возможных позиций. Слава богу, что по условиям, поставленным Маньяком, Ньютону придётся делать только ответные ходы. Дел упростил Ньютону задачу, отбросив кое-какие варианты, к которым могли привести первые неудачные ходы. Каждую из возможных позиций Дел изобразил на отдельной карточке, лучший из возможных ходов он обозначал стрелкой. Теперь Дел мог быстро обучить Ньютона играть. Поглядев на соответствующую карточку, айян делал ход, обозначенный стрелкой. Система была, конечно, далека от совершенства, и всё же…

— Ой! — сказал Дел. Карточка выпала из его рук, он уставился в одну точку перед собой. Услышав его изменившийся голос, Ньютон взвыл.

Как-то Делу довелось участвовать в одновременном сеансе игры — он был одним из шестидесяти шахматистов, сражавшихся против чемпиона мира Бленкеншипа. Дел кое-как продержался до середины игры, но когда великий шахматист снова подошёл к его доске, он, решив, что его позиция неуязвима, а значит, пора контратаковать, двинул пешку. Бленкеншип сделал невинный на первый взгляд ход ладьёй, перешёл к следующему игроку, и тут Дел обнаружил, что его ждёт мат в четыре хода, а ему не хватает темпа, чтобы его отразить.

… В наступившей тишине неожиданно громко и внятно выругался командир. Обычно он ругался редко; помощник удивлённо оглянулся.

— В чём дело? — спросил он.

— Видно, мы пропали. — Командир помолчал. — Я надеялся, что Мюррей придумает какую-то систему, благодаря которой Ньютон сможет играть в шашки или хотя бы делать вид, что играет. Но сейчас я понял, что это невозможно. Какую систему ни примени, в одних и тех же позициях Ньютон будет делать одни и те же ходы. Это, может, и не так уж плохо, но, чёрт меня дери, ни один человек так играть не станет. Людям свойственно делать ошибки, менять стратегию. Даже в такой примитивной игре, как эта. И что самое главное, люди учатся играть в процессе игры. Со временем их игра улучшается. Наш Ньютон выдаст себя прежде всего полной неспособностью учиться, а Маньяку только того и надо. Возможно, он слышал об айянах. А как только он узнает, что имеет дело не с человеком и не с компьютером, а с глупым животным…

Немного погодя помощник сказал:

— Они передают ходы. Игра началась. Нам, наверное, следовало тоже соорудить доску: так мы могли бы следить за их игрой.

— Нам куда важнее быть начеку, чтобы атаковать его без промедления, как только подойдёт «Штучка». — Командир в отчаянии посмотрел на красную кнопку, потом на часы. — Раньше чем через два часа «Штучка» не появится.

Вскоре помощник сказал:

— Похоже, что первая партия кончилась. Если я правильно понял, Дел проиграл. — И продолжал с запинкой. — Сэр, я принял тот же сигнал, что и в прошлый раз, когда Маньяк включил антимозговой луч. Значит, Маньяк снова начал антимозговую атаку на Дела.

Командир ничего не ответил. Мужчины молча ждали, когда враг двинется на них, им оставалось лишь надеяться, что прежде, чем Маньяк их уничтожит, они смогут нанести ему серьёзный ущерб.

— Дел играет вторую партию, — озадаченно сказал помощник. — Я слышал, как он сказал: «Продолжайте игру!»

— Дел, наверное, записал свой голос на плёнку и, по всей вероятности, разработал план игры, которого Ньютон сумеет придерживаться, но долго обманывать Маньяка Ньютон не сможет. Это ему не по силам.

Время тянулось невыносимо медленно. Помощник сказал:

— Первые четыре партии Дел проиграл. Однако ходы он не повторяет. Эх, если б у нас была доска…

— Да отстань ты со своей доской! Она только отвлекала бы нас от приборного щитка. Не теряй бдительности!

Наступила тишина. Её нарушил голос помощника:

— Вот те на!

— Что такое?

— Наши сыграли вничью.

— Выходит, антимозговой луч не работает. А ты уверен…

— Ещё бы! Посмотри, на датчиках те же показания, что и в прошлый раз. Антимозговой луч проработал меньше часа, и действие его пока что нарастает.

Командир слишком хорошо знал своего помощника, чтобы сомневаться в его правоте. К тому же показания приборного щитка подтверждали его слова.

— Значит, — сказал командир, — на корабле находится кто-то или что-то, лишённое функционирующего ума, но способное обучаться в процессе игры. Ха-ха, — произнёс он так, будто пытался изобразить, как смеются.

Следующую партию выиграл Маньяк. Затем была ничья. Затем выиграл Маньяк. Затем опять последовали три ничьи кряду.

В разгаре игры помощник вдруг услышал, как Дел хладнокровно предлагает Маньяку сдаться. Однако на следующем же ходу Дел потерпел поражение. Затем опять последовала ничья. Дел дольше обдумывал ходы, чем его противник, но всё же не настолько долго, чтобы разозлить Маньяка.

— Маньяк меняет модуляции луча, — сказал помощник. — Атака усиливается.

— Угу, — буркнул командир. Его угнетало бездействие, он с трудом удерживался, чтобы не радировать Делу, — так ему не терпелось поддержать товарища, узнать, что у того происходит, но он понимал, что риск слишком велик. Любая помеха могла сорвать это чудо.

Даже и тогда, когда матч превратился в бесконечную серию ничьих между двумя ни в чём не уступающими друг другу противниками, командиру не верилось, что этот необъяснимый успех может длиться долго. Он давно простился с жизнью и по-прежнему с минуты на минуту ожидал смерти.

— «… не погибнет», — сказал Дел Мюррей, и Ньютон радостно метнулся к хозяину — освободить его руки от пут.

На доске перед Делом стояла недоигранная партия. Маньяк выключил антимозговой луч в ту же секунду, когда «Штучка» ворвалась в нормальное пространство, и всё же на пять минут позже, чем требовалось, чтобы собраться с силами и отразить массированное наступление «Штучки» и «Наперстянки». Едва компьютеры, оправившись от сокрушительного воздействия антимозгового луча, нацелились на испещрённый пробоинами средний отсек Маньяка, как Дел смахнул шашки с доски, хрипло взревел: «Мат!» — и изо всех сил стукнул кулаком по красной кнопке.

— Хорошо ещё, что Маньяку не пришло в голову играть в шахматы, — говорил потом Дел в кабине «Наперстянки». — Тогда бы мне нипочём с ним не справиться.

Сквозь расчищенные иллюминаторы виднелось облако всё ещё фосфоресцирующего газа, которое прежде было Маньяком: металл, очищенный огнём от злого древнего заклятья.

Командир не сводил глаз с Дела:

— Я понял, — сказал он, — ты заставил Ньютона играть, переходя от одной диаграммы к другой. Но как тебе удалось заставить его научиться играть?

— Разумеется, Ньютон ничему не научился, — усмехнулся Дел. — Зато его игрушки научились. Погоди, сейчас я тебе всё покажу.

Дел подозвал айяна и вынул из его лапы маленькую коробочку. В коробочке что-то затарахтело. К её крышке была прикреплена диаграмма с изображением одной из возможных позиций в упрощённых шашках; стрелки разных цветов обозначали возможные ходы шашек Дела.

— У меня ушло сотни две таких коробок, не меньше — сказал Дел. — Вот эта была из группы, которую Ньют использовал для четвёртой партии. Когда он находил коробочку с диаграммой, соответствующей позиции на доске, он открывал крышку, не глядя вытаскивал оттуда бусину, — кстати, этому его всего труднее было обучить наспех, — сказал Дел и продемонстрировал: — Ага, вот голубая бусина. Это значит: делай ход, обозначенный голубой стрелкой. Оранжевые стрелки означают плохие ходы. Понятно?

Дел высыпал бусы из коробки на ладонь.

— Видите, в коробке не осталось оранжевых бус. Когда игра началась, в каждой коробке было по шесть бусин того и другого цвета. Всякий раз как Ньютон вынимал бусину из коробки, он откладывал её в сторону — и так до тех пор, пока не кончалась игра. Если табло показывало, что мы проиграли, он выбрасывал все ранее вынутые им бусины. Так вероятность плохих ходов постепенно устранялась, а Ньютон с помощью коробочек за несколько часов в совершенстве овладел игрой.

— Вот оно что, — сказал командир. Задумчиво помолчал, потом наклонился к Ньютону и почесал его за ухом. — Мне бы такое никогда не пришло в голову.

— А мне следовало додуматься до этого раньше. В основе своей такая идея была разработана уже два века назад. К тому же, компьютеры вроде бы моя специальность.

— Полезная вещь, — сказал командир. — Я хочу сказать, в основе своей она может пригодиться любой тактической группе, которой придётся иметь дело с антимозговым лучом.

— Угу… — Мысли Дела витали где-то далеко. — А ещё…

— Что ещё?

— Я вспомнил одного типа, с которым мне как-то довелось встретиться. Его звали Бленкеншип. Интересно, мог бы я изобрести что-нибудь вроде…


Кшиштоф Малиновский
Азарт

Перевёл с польского Евгений Вайсброт

Телефон звонил в тот момент, когда Иоахим Ленк уже собирался выйти из конторы и наводил порядок на письменном столе. Сначала Ленк подумал было, что не стоит поднимать трубку, потом всё-таки протянул руку к аппарату.

— Фирма «Компьютрон», отдел рекламаций… — бросил он утомлённо.

— Добрый вечер. Говорит… Морис Сторан. В прошлом году я приобрёл у вас домашний компьютер, модель «Компьютрон-5»…

— Простите, вы недовольны его работой? Если гарантийный срок не вышел, мы могли бы… — Ленку не терпелось поскорее отделаться от зануды, пусть даже ценою ещё одного гарантийного ремонта.

На другом конце провода откашлялись.

— Э… Не в том дело. Аппарат работает прекрасно. Однако желательно снабдить его дополнительными комбинаторными программами. Так вы, кажется, их называете? Видите ли, мне хотелось бы расширить дедуктивные возможности компьютера… Это реально?

В голосе прозвучала нотка беспокойства.

«Везёт, — зло подумал Ленк. — Ещё один чудак».

— Ну да, — сказал он. — Разумеется… Если вы считаете, что его возможности слишком ограничены… Могу ли я спросить, в чём состоят ваши претензии? Зная это, мы могли бы ввести поправки, хотя, вообще-то говоря, до сих пор наши клиенты были довольны этой моделью.

Голос в трубке поспешно поддакнул:

— Конечно, я также весьма… э… весьма! Прошу рассматривать моё желание скорее как каприз, нежели…

Ленк решил закончить разговор. Шёл уже четвёртый час, и, вероятно, он был одним из последних сотрудников, ещё оставшихся на своих рабочих местах.

— Да, да, понимаю, — быстро согласился он. — Мы пришлём к вам программиста. Думаю, вы будете довольны. Ваш адрес и фамилия?

— Минутку… Э… Морис Сторан, улица Тополиная, 6… Небольшой домик по правой стороне, с красной…

— Достаточно, — прервал его Ленк. — Когда вам было бы удобно?

— Пожалуй, с утра, часов в десять. Правда, меня не будет дома, но я передам нужные сведения компьютеру.

— Прекрасно. Значит, завтра в десять. Надеюсь, нам удастся выполнить ваше желание.

— Буду весьма признателен. До свида… э… до встречи!

— До свидания.

Ленк бросил трубку и смахнул оставшиеся бумаги в ящик стола. С того времени, как его фирма поменяла профиль, занявшись исключительно изготовлением небольших домашних компьютеров, Ленк проклинал свою работу. Сильная конкуренция избаловала покупателей, всякий раз придумывавших какое-нибудь новое применение для своих небольших и как следствие ограниченных в возможностях аппаратов. Увы, шеф Лепка требовал безоговорочного выполнения всех пожеланий покупателей, если только они не выходили за пределы возможностей программистов и конструкторов. Каждый раз, когда Ленк пытался отговорить его выполнять какое-нибудь слишком уж хитроумное требование, Грант, владелец фирмы «Компьютрон», отвечал:

— Ленк! Наш девиз «Компьютрон — в каждом доме!» — не только четыре слова на транспаранте! Это безотказность, прочность и доверие! Так есть и так будет! Извольте сие запомнить!

— Дурак, — возмущался Ленк, входя в кабину лифта. — Дурак дурака… — Дверь бесшумно задвинулась —…видит издалека! — рявкнул он стоявшей рядом секретарше Гранта, которая изумлённо взглянула на взбешённого Ленка и втиснулась в угол кабины.


В конторе Сторана то и дело отрывали от работы, и шеф уже привык к тому, что он ежеквартально брал освобождение на полдня, чтобы дома, в тишине и покое, ещё раз проверить заказы и окончательно подбить баланс. Звонок оторвал Сторана от последнего столбца квартального отчёта. Он нехотя отложил карандаш и подошёл к двери. На пороге стоял невысокий плотный мужчина в тёмном выцветшем костюме. Мужчина походил на сантехника. Он почесал за ухом и сказал:

— Добрый день. Вы Морис Сторан?

— Да. Чем обязан?

Гость бесцеремонно протиснулся между Стораном и косяком двери, вошёл в комнату, бросил на пол тяжёлую сумку и облегчённо вздохнул. Потом обвёл глазами прихожую и сказал, обращаясь к потолку:

— Я из фирмы «Компьютрон»… Моя фамилия Фойербах. Джо Фойербах. — Он некоторое время смотрел на Сторана, словно проверяя, какое это произвело впечатление, потом добавил: — Я относительно вчерашнего звонка. Где компьютер?

Сторан был явно смущён.

— Простите, ради бога, но, вероятно, это ошибка. Я никуда не звонил.

Пришелец покачал головой.

— Это не ошибка. Где компьютер?

— Но я действительно не звонил! — воскликнул Сгорая. — И мой компьютер в отличном… — Он уже хотел сказать «состоянии», но тут сообразил, что уж коль скоро этот тип здесь и собирается ремонтировать… — Впрочем, — сказал он после недолгого раздумья, — вообще-то с компьютером что-то происходит. Может, это не очень умно, но всё равно следовало бы проверить…

— Ну ладно, — безразлично сказал мужчина, по-прежнему рассматривая стены и потолок. — Шутник… Ну так что же?

— Видите ли, последнее время он…

— Барахлит?

— Н-нет. Не то. Я бы скорее сказал, он ведёт себя… ненормально.

Мужчина взорвался:

— Послушайте! Компьютер не человек! Ох уж эти мне дилетанты!

— Да, да, конечно… — поспешил согласиться Сторан. — Я понимаю и всё же… Правда, это всего лишь подозрения… Но, может быть, вы передохнете, а я постараюсь объяснить…

Сторон проводил гостя в комнату и усадил в кресло.

— Чайку? Кофейку?

— Выкладывайте! — обрезал мастер, осматривая комнату.

— Стало быть, так… — Сторан облизнул губы. — Во-первых, телефонные звонки. Собственно, всё началось не так давно. Месяц, два. Нам приходится оплачивать огромные счета за его телефонные разговоры.

— Я понимаю, — добавил быстро Сторан, видя, как мужчина наморщил лоб, — что он работает в абонентной сети, но сколько же можно звонить? Я велел на почте проконтролировать его связи, и оказалось, что он созванивается с квартирами каких-то совершенно незнакомых мне людей! И так ежедневно! Точнее, еженощно!

— Лю-бо-пыт-но! — процедил Фойербах, поглядывая в окно.

— Послушайте дальше! — загорелся Сторан. — Случайно я разговорился со знакомыми, и оказалось, что с их компьютерами творится то же самое! Мало того, все мои знакомые в одни и те же дни едят одинаковые блюда. Понимаете, по четвергам — бифштексы и фруктовые супы, по субботам — огуречные супы и филе из трески. У всех одинаково распланированы расходы, наши дети слушают одни и те же сказки, мы — одинаковые анекдоты и одни и те же сообщения по тем же самым дням в одну и ту же пору. Это невыносимо! Мало того, мой компьютер вот уже две педели рассказывает нашей дочурке на сон грядущий одну и ту же сказку о Синдбаде-Мореходе, изменяя только её окончание! Видимо, он пришёл к выводу, что в любом случае важна лишь сама соль. Правда, я не имею ничего против, потому что раньше дочка засыпала только после сказки, а теперь — уже в самом её начале, но, согласитесь, это непорядок.

Фойербах понимающе кивал головой. Сообщение Сторана явно подействовало на него, он перестал изучать стены и теперь с интересом чистил ногти.

— Продолжайте, продолжайте, — поощрил он.

— Ну-с, так… Вообще он стал чрезвычайно экономным.

— Кто? — спросил Фойербах.

— Что «кто»? — спросил сбитый с толку Сторан. — А? Компьютер. Да, он стал весьма экономным. Когда я разгадываю кроссворд, он ограничивается тем, что отсылает меня к энциклопедии, раньше же он подсказывал мне нужные слова. Последнее время он даже перестал читать газету, утверждая, что не имеет на это времени. И всякий раз, когда я прошу прочесть мне теле- или кинопрограмму, он советует мне обратиться к телефонному справочному бюро!

Фойербах покачал головой и улыбнулся:

— Лентяй!

— Вы же сами сказали, что это всего лишь компьютер.

— Вы — лентяй, — сказал Фойербах. — Надо было позвонить раньше. Посмотрели бы, поковырялись.

— Я не знал, — начал совсем уж сбитый с толку Сторан.

— Неважно, — отрезал мужчина. — Хорошо, что вы вообще позвонили. Ну что ж, посмотрим.

— Но я действительно не звонил… — начал Сторан.

— Посмотрим, — громко повторил Фойербах, многозначительно поглядывая на Сторана. — Похоже, вы уже не знаете, когда и куда звоните. — Он шутливо погрозил Сторану пальцем и принялся снимать пиджак.

— Вешалку!

Сторан сорвался с места и побежал к шкафу. Через минуту вернулся с плечиками. Представитель фирмы «Компьютрон» не спеша повесил на них потёртый пиджак, потом взглянул на хозяина:

— Где компьютер?

— Здесь, здесь… — Сторан поспешно показал на дверь, ведущую в другую комнату. — Простите… мне пора на работу, я получил освобождение только до одиннадцати. Если позволите, я оставлю вас одного. В случае чего…

Фойербах махнул рукой и, не оборачиваясь, сказал:

— Идите, идите. Вы мне не понадобитесь. Завтра я позвоню. Узнаете, что с ним было. — Он дружески похлопал компьютер по крышке. — Ну что ж, парень. Разденем тебя, осмотрим. Не бойся…

— Ну, так я пошёл, — сказал Сторан.

Фойербах уже не обращал на него внимания.


Из «Компьютрона» позвонили сразу же, как только Сторан вернулся с работы. Жена Луиза подавала обед, когда затрещал телефон. Сторан, вздохнув, подошёл к аппарату и снял трубку:

— Алло. Сторан у аппарата.

— Добрый день. Говорит Ленк из отдела рекламаций фирмы «Компьютрон». Наконец-то я вас застал.

— Что делать! До обеда я на работе. Жена тоже, — отозвался Сторан.

— Понимаю, понимаю. Дело и том, что вчера наш человек проверял ваш компьютер. Аппарат уже в полном порядке, но должен сказать, что ваши замечания были небезосновательны. Всё выглядело действительно очень интересно.

— Правда? — спросил Сторан. — Ну и что же с ним было? Неужто взбунтовался?

— До этого не дошло, но должен признаться, подобное в нашей практике случается впервые. Вам, вероятно, известно, что все современные компьютеры снабжены специальными программами — мы называем их оптимализационными. Они предназначены для выполнения порученных компьютерам заданий в максимально короткое время и при наивысшем качестве обслуживания. Разумеется, у вашего компьютера также есть такая программа.

— Честно говоря, я не очень-то разбираюсь.

Ленк на минуту замолчал, потом сказал:

— Прошy прощения. Я только хотел, чтобы вы яснее поняли то, что произошло. Итак, ваш компьютер, имея доступ к абонентной телефонной сети, снюхался, если так можно выразиться, с другими домашними компьютерами. Всё, вероятно, началось со случайного соединения с каким-то компьютером, который по телефону искал нужную ему информацию. И оба пришли к выводу, что создание общего банка таких сведений позволит экономить массу времени.

— По-прежнему ничего не понимаю, — скучным голосом сказал Сторан.

— Всё очень просто: они решили разделить между собою решение задач и реализацию поручений, общих почти для всех домашних компьютеров, например разработку недельного меню, управление домашними расходами. Вы даже не представляете себе, какую экономию в работе компьютеров это даёт! Вероятно, когда в «организации» их стало несколько десятков, а может быть, даже сотен, каждый из них. ежедневно разрабатывал меню для соответствующего количества семей либо придумывал окончание сказки о Синдбаде…

Наконец-то до Сторана начало доходить.

— Минутку! — прервал он Ленка. — Но ведь им надо было всё обговорить, хранить необходимые данные! Думаю, эту информацию из них можно было бы извлечь. Вы не пытались добыть её из памяти моего компьютера?

На сей раз Ленк действительно был смущён.

— Разумеется… То есть теоретически это возможно, но практически… Видите ли, большинство данных очень хитро закодировано. Ну, конечно, такая возможность существует, но это требует времени. Расшифровать такой код…

— И что же дальше? — прервал Сторан.

— Надо думать, вас интересует, зачем они экономили время?

— Вероятно, чтобы иметь возможность полодырничать. Видно, не одним людям это свойственно.

— А как вы думаете, откуда взялись такие огромные суммы за пользование телефоном?

— Ну, не сплетничали же они!

Ленк замолчал. Потом тихо сказал:

— Нет. Они играли.

— Что делали?

— Играли. В шахматы.

Этого Сторан выдержать не мог. Тоже, нашлись шутники!

— Простите, — сказал он возбуждённо. — У меня нет времени. Если вы…

— Я говорю совершенно серьёзно, — быстро сказал Ленк. — Совершенно серьёзно. Они ночи напролёт играли. Надо будет проверить все телефонные связи. Может быть, таким образом удастся добраться до других компьютеров. Должен сказать, что сейчас семьдесят процентов памяти вашего компьютера занимают шахматные программы. Дебюты, эндшпили, комбинационные программы… Только не думайте, что это какая-то патологическая склонность компьютеров, выпущенных нашей фирмой. Другие поступали так же! Кстати, просто удивительно, как они успевали делать ещё что-то, кроме игры в шахматы.

— Не так уж много, дорогой мой, — ядовито бросил Сторан. — Не так уж много! Кстати, я по-прежнему не вижу во всём этом смысла. На что они могли играть?

Ленк на минуту задумался, потом сказал:

— Как бы вам объяснить… Видите ли, они играли на программы. На специальные индивидуальные программы, которыми снабжаются компьютеры по желанию клиентов. А если это были компьютеры разных фирм, то даже на основные программы! Понимаете, тот, кто выигрывал, как бы автоматически становился умнее, совершеннее. И должен вам с сожалением сказать, что ваш компьютер… хм… проиграл уже почти всё. Поэтому он с каждой мелочью отсылал то к энциклопедии, то к телефонному справочному бюро.

Сторан был зол. Подумал: «Мой компьютер? Этот дурачок?» — и медленно процедил сквозь зубы:

— И вы думаете, он, то есть мой компьютер, отдавал себе отчёт в том, что творит?

В ответ он услышал тихий смех:

— Разумеется. Иначе чего бы ради он звонил мне с просьбой о помощи?


Джанни Падоан
Баскетболист-крошка

Перевела с итальянского Елена Костюкович

Это был его единственный недостаток — невиданно малый, карликовый рост. Метр без восемнадцати сантиметров. Но маленький рост вовсе не помешал бы ему прожить большую и счастливую жизнь, если бы не одно обстоятельство.

На беду свою, он родился не в цирковой семье, не под сенью шапито, где лилипуты вроде него разгуливают по натянутой проволоке и кувыркаются на мягких опилках под весёлую музыку скрипок и барабанов. Его родители были обыкновенные люди и жили в обыкновенном сером доме, каких много на окраинах больших городов. Окна этого дома выходили на баскетбольную площадку. И с самого раннего детства он мечтал стать баскетболистом.

Чего бы только он не отдал, чтобы ему позволили выйти на поле! Но даже такое скромное желание становится совершенно неосуществимым, когда твоему росту не хватает до метра целых восемнадцати сантиметров. И наш коротышка просиживал целыми днями на ступеньках стадиона, понурый и безутешный, сопя и вздыхая от горя, как влюблённая корова.

Однажды его охи да вздохи долетели до ушей старого сторожа Мартино. Этот Мартино был когда-то замечательным баскетболистом, каких, пожалуй, в наше время уже не сыщешь. Но славные годы прошли, он постарел, сгорбился, оброс длиннющей белой бородой и теперь доживал свой век сторожем при любимом стадионе. Долгие часы проводил он на трибунах, тешась воспоминаниями о былых успехах.

Он уже давно заприметил коротышку: тот вздыхал так порывисто и безутешно, что Мартино догадывался о каком-то большом горе, о тайном и неосуществимом желании, которое вконец измучило этого маленького человечка.

— Ты чего сопишь? Наверно, хочется поиграть немножко? — спросил он, обращаясь к коротышке.

— Ещё бы! — ответил тот.

— Ну так в чём же дело? Выходи на поле и играй себе на здоровье! А то сидишь здесь и пыхтишь как паровоз!

— Как я пойду? У меня и майки-то нет… — попробовал было увильнуть коротышка, цепляясь за первую же отговорку, которая пришла ему в голову.

— Ну, если всё дело в майке, — проворчал старик, раскуривая свою любимую глиняную трубку, — то это я тебе быстро устрою.

Мартино исчез в голубом облаке дыма и через минуту появился опять, волоча за собой огромную выцветшую майку в чёрно-жёлтую полоску.

— Держи, вот моя старая майка, — заявил он, смерив будущего чемпиона критическим взглядом. — Вообще-то она тебе, пожалуй, немножко великовата…

— Ничего, её можно ушить, — ответил коротышка и бросился бегом в раздевалку, забыв даже поблагодарить за подарок. Там он принялся лихорадочно перешивать майку, заложив её на спине двумя огромными складками, чтобы хоть как-то подогнать под свой рост. Надев её, он чуть не лопнул от счастья. Он почувствовал, что подрос, окреп, стал высоким и сильным, как те верзилы-чемпионы, которых он видел на баскетбольной площадке. Перед зеркалом он встал на цыпочки и выпятил грудь, но, внимательно присмотревшись, убедился, что не вырос ни на миллиметр. Майка доходила ему до пят, как модное платье «макси», складки смешными крылышками трепыхались за спиной, и в общем бедный коротышка был очень похож на пингвина. Ему самому, однако, и в голову не пришло такое сравнение; он оглядел себя в зеркале и остался вполне доволен. Молодцеватой походкой вышел он из раздевалки и гордо направился на баскетбольное поле.

— Ну, не робей! — подбодрил его старый Мартино и хлопнул сердечно по плечу. На коротышку это подействовало как удар хлыста. Он пулей вылетел на середину поля, полный желания осуществить свою заветную мечту.

Матч «Чёрно-жёлтых тигров» с «Красно-зелёными чертями» был в самом разгаре. Правда, коротышка не очень-то различал цвета команд. В его поле зрения были только ноги игроков, огромные ножищи, обтянутые цветными гольфами, массивные и высокие, как стволы деревьев. На минуту коротышке показалось, что он заблудился в пальмовой роще. Но эти странные пальмы не стояли на месте; они подпрыгивали, подскакивали, сгибались и разгибались, толкали и швыряли коротышку из стороны в сторону.

Мяч летал над полем на высоте космического спутника. Он был недосягаем. Крошечный игрок прыгал, метался, выбивался из сил, но стоило ему на несколько метров приблизиться к мячу, как тут же на немыслимой высоте протягивалась гигантская лапа одного из разноцветных баскетболистов, и через секунду мяч уже мелькал на противоположном конце поля.

Однако малыш не сдавался. На какой-то миг ему чудом удалось захватить мяч. Не сводя глаз с корзины противника, коротышка оттолкнулся от земли и прыгнул что было сил.

Ох, как ему хотелось забросить этот мяч! Но вот беда: когда тебе до метра недостаёт целых восемнадцати сантиметров, особенно высоко не прыгнешь, даже если тебе этого очень хочется… Мяч, посланный коротышкой, еле-еле зацепил сетку корзины, пролетел мимо и вяло шлёпнулся на землю. А сам коротышка в полном отчаянии от своей неудачи остался стоять посреди поля.

Тут шумная толпа баскетболистов ринулась вдруг по направлению к корзине противника, грозя затоптать бедного коротышку. А тот, полный горя и разочарования, даже не пытался от них увернуться. Его опрокинули и смяли, и кончилось бы это совсем плохо, если бы не подоспел старый Мартино и не вытащил бы растерзанного коротышку из свалки за шиворот.

— Ну, теперь ты можешь хотя бы сказать, что понюхал пороху, — пробормотал старик.

— Не сказал бы, что это мне доставило большое удовольствие! Теперь мне совершенно ясно, что мечта моя неосуществима. Не очень-то приятно иметь несбыточную мечту, можешь мне поверить!

— Несбыточную? Не надо преувеличивать, — ответил старый Мартино. — Сегодня ты убедился только в одном: нельзя нацепить на себя полосатую майку и сразу же переродиться. Но если ты действительно стремишься к какой-нибудь цели…

— Мне никогда не стать баскетболистом, — твердил безутешный коротышка. — Какой из меня игрок, когда я похож на пивной бочонок, скорее даже на пробку от бочонка!

— Вот-вот! — прервал его старый сторож. — Ты ведь видел, как здорово летают пробки от бутылок с шампанским? Они ведь гораздо меньше, чем ты, а прыгают до потолка!

— Ты думаешь, я тоже смогу прыгнуть до потолка?

— Ну, уж до баскетбольной корзины обязательно допрыгнешь, — заявил Мартино. — Надо только очень этого хотеть и не бояться никаких трудностей.

Со следующего дня коротышка начал новую жизнь. Мало-помалу он приучил себя съедать в день не больше одного зёрнышка риса и выпивать не больше двух капель воды. Ведь прыгун должен быть лёгок как пёрышко!

Свою систему тренировок он продумал в мельчайших подробностях. Для начала он натянул верёвку всего лишь в тридцати сантиметрах от пола. Для спортсмена ростом восемьдесят два сантиметра это довольно-таки значительная высота… Сколько раз, зацепившись за натянутый шнурок, он валился с размаху на пол! Его бедный нос от этих тренировок стал красным, как помидор, и круглым, как глобус, но коротышка не оставлял своих попыток и с каждым днём прыгал всё выше и выше.

В комплекс его подготовки входили, кроме диеты и тренировок, ещё и теоретические занятия. Он выучил наизусть знаменитое, всемирно известное исследование «Проблемы баскетбологии» в восемнадцати томах и тщательно проштудировал все рефераты, заметки, статьи, которые тем или иным образом касались интересовавшей его темы.

Никто не знает, сколько дней и ночей коротышка посвятил тренировкам. Он сам не мог бы сказать, месяцы или годы прошли с времени его неудачной первой попытки до того дня, когда он вновь появился на баскетбольной площадке, окружённой со всех сторон серыми громадами домов, появился отважно и смело, всё в той же огромной чёрно-жёлтой полосатой майке.

Тренер команды «Чёрно-жёлтых тигров» с иронической улыбкой окинул взглядом крошечного баскетболиста, но он изменил своё мнение после того, как коротышка показал, на что он способен.

— Я зачисляю тебя в команду как раз к матчу с «Красно-зелёными чертями», — сказал тренер. — Мы должны победить во что бы то ни стало, и ты будешь нашим секретным оружием!

Ну и хохотали же болельщики на трибунах стадиона в день этого исторического матча! Рядом с высокими, статными парнями из «чёрно-жёлтой» команды семенил на коротеньких ножках, спотыкаясь на каждом шагу, какой-то лилипут в непомерно длинном полосатом балахоне. Он пыхтел и отдувался, стараясь поспеть за своими товарищами по команде.

— Ребёнка какого-то с собой притащили… Наверно, на счастье… — гадали зрители.

— Ну, знаете ли! «Красно-зелёные черти» слишком сильный противник! Уж тут кого ни приведи — взрослого ли, ребёнка — всё равно не поможет!

Но, как только начался матч, все моментально забыли о маленьком человечке, которого тренер оставил до поры до времени на запасной скамье. С самого начала ход сражения не предвещал «Чёрно-жёлтым тиграм» ничего хорошего. «Красно-зелёные черти» забрасывали один мяч за другим. Четыре — ноль, восемь — ноль… Цифры на табло менялись с головокружительной быстротой, но счёт оставался по-прежнему «сухим». «Чёрно-жёлтым» никак не удавалось закинуть хотя бы один мяч. Болельщики уже начали было терять надежду, но тренер «тигров» был па удивление спокоен.

Ценой немыслимых усилий «Чёрно-жёлтые тигры» ухитрились всё же забросить несколько мячей. Но разница в счёте росла и росла в пользу красно-зелёных великанов. Тридцать шесть — четыре, сорок восемь — семь, шестьдесят один — десять… По мере того как бедствие принимало всё более ужасающие масштабы, шум на трибунах утих, болельщики затаили дыхание, и в конце концов на стадионе установилась обречённая, гробовая тишина. Поражение было неизбежно. И вот тогда-то тренер «чёрно-жёлтых» решил пустить в ход свой последний козырь.

— Вперёд! — скомандовал он коротышке.

Ох, что сталось с болельщиками, стоило нашему коротышке появиться на поле! Они даже на минуту позабыли о грозящем поражении. Бедняга выглядел так смешно и несуразно, что трибуны чуть не развалились от всеобщего безудержного хохота.

Коротышка, не обращая никакого внимания на зрителей, проследовал прямёхонько к щиту «Красно-зелёных чертей» и стал ждать. Через некоторое время вся многоцветная орава, сцепившаяся в борьбе за мяч, подкатилась к нему поближе. Он ловко увернулся от зелёно-красно-чёрно-жёлтой лавины, прошмыгнул в самую гущу схватки и, как только мяч показался над ним в бледно-голубом просвете неба, взлетел.

Стремительный как птица, лёгкий как бабочка, он поднялся над разноцветной толпой, схватил мяч, задержал его на секунду и метнул затем что было сил в железное устье баскетбольной корзины.

Это был гол. Стадион онемел. Болельщики удивились настолько, что даже забыли про аплодисменты, и только после того, как коротышка забросил второй, третий, пятый мяч, публика разразилась наконец воплями восторга.

Счёт «Чёрно-жёлтых тигров» стремительно рос.

Возбуждённый криками, аплодисментами, ликованием публики, коротышка совершал всё более удивительные вещи. Он взвивался ввысь, как пробка от шампанского, носился по воздуху, ловил мяч на лету, выхватывая его из огромных лап гигантов-баскетболистов. Он планировал легко, как пёрышко, управляя складками своей майки, будто раскрытыми крыльями. Он реял вокруг щита «красно-зелёных» и бомбардировал мячами баскетбольную корзину: шестой мяч, седьмой, десятый, и ещё, и ещё, и ещё!

Диета, тренировки, упорные занятия и неудержимое стремление к цели сотворили чудо. Он достиг невозможного, этот невзрачный коротышка, ростом всего лишь в восемьдесят два сантиметра.

Легко, как голубь, он порхал среди тяжеловесных чемпионов, карабкался вверх, как мартышка, по их полосатым майкам, снова взвивался в воздух, лёгкий и неутомимый, и знай закидывал мяч за мячом в железное жерло баскетбольной корзины. Болельщики «Красно-зелёных чертей» сидели с вытянутыми от ужаса лицами; они не верили собственным глазам, они прямо-таки окаменели па своих скамейках, а в это время другая половина стадиона хором скандировала:

— Ура! Мо-ло-дец! Жми, коротышка!

А тот, окрылённый победой, прыгал, кружился, бросался, взвивался стрелой, взлетал, как бумажный самолётик, вертелся волчком среди оторопевших красно-зелёных великанов. На табло мелькали цифры: пятьдесят два, пятьдесят четыре, пятьдесят шесть… Число очков команды «чертей» оставалось всё тем же: шестьдесят один.

Коротышка уже выбивался из сил: пятьдесят восемь, шестьдесят…

— Давай, малыш, жми!! — орали болельщики, обезумевшие от восторга.

— Давай, давай, давай! — бесновался тренер. До конца матча оставалась одна секунда.

Одна-единственная секунда, и лишь одного мяча не хватает «чёрно-жёлтым» до победного счёта! В неистовой решимости забросить этот последний, победный мяч, коротышка собрал все свои силы, оттолкнулся… и взлетел в воздух.

И тут он понял, что начальный толчок был слишком сильным, что он уже пролетел мимо мяча и продолжает подниматься вверх.

У него на глазах баскетбольная площадка стремительно уменьшалась, уменьшалось и серое каре домов; вот он уже охватывал взглядом весь город, а затем и зелёные равнины пригородов, потом он увидел покрытые снегом вершины гор, а когда он взлетел ещё выше, его взору открылось море, поблёскивавшее тусклым серебром. Он неудержимо уносился вверх, и ему открывалось множество вещей, о которых он раньше не имел никакого представления, которых он до этой минуты не видел или не замечал.

Внизу, на скамейках стадиона, оставались болельщики, задравшие головы к небу, в котором растворился баскетболист ростом в восемьдесят два сантиметра, где он исчез и затерялся среди голубых облаков табачного дыма, выплывавших из глиняной трубочки старого сторожа Мартино. И хотя Мартино был стар и мудр и знал всё на свете, но в эту минуту, глядя ввысь, на серо-синие облака, он не смог бы ответить на вопрос, который волновал очевидцев этого удивительного события, он не смог бы разгадать загадку чудесного маленького человечка, так неожиданно улетевшего на глазах у всех в сияющий голубой простор.


Станислав Лем
Слоёный пирог

Перевёл с польского Евгений Вайсброт

Кабинет адвоката Гарвея. Звонок, голос секретарши.

ГОЛОС. К вам клиент, мистер Гарвей.

АДВОКАТ. Кто такой?

ГОЛОС. Мистер Джонс. Он у нас впервые.

АДВОКАТ. Просите.

Входит Джонс.

АДВОКАТ. Прошу вас. (Указывает на кресло.)

ДЖОНС. Благодарю. Я хотел, чтоб вы занялись моим делом. У меня на это нет ни способностей, ни времени.

АДВОКАТ. Разумеется. Для этого я и существую. Ваше лицо кажется мне знакомым. Мы где-нибудь встречались?

ДЖОНС. Возможно, вы видели меня по телевизору. Я автогонщик.

АДВОКАТ. Действительно! Команда «Джонс и Джонс» — «братья в жизни — братья за баранкой»! Как же я сразу не сообразил?

ДЖОНС. Конец команде. (Показывает траурную повязку на рукаве.)

АДВОКАТ. Ваш брат скончался? Соболезную.

ДЖОНС. Что делать, из игры не выйдешь. Классный был парень, и вот — катастрофа. Только позавчера мне сняли швы. Теперь нужно снова начинать тренировки. Я совсем вышел из формы.

АДВОКАТ. Надо думать. Итак, чем могу быть полезен?

ДЖОНС. Вот какая история. Я холостяк, а брат был женат. Мы застраховались перекрёстно. Если погибаю я, страховку получает он, а если он, то половина идёт мне, а половина его жене. То есть вдове. Ясно?

АДВОКАТ. Да, да.

ДЖОНС. Ну а теперь страховая компания начинает финтить.

АДВОКАТ. Отказывается платить страховку?

ДЖОНС. Не то чтобы отказывается, но крутит. Хочет выплатить только часть.

АДВОКАТ. Часть? По страхованию жизни?

ДЖОНС. Вроде того.

АДВОКАТ. А чем они это мотивируют?

ДЖОНС. Я толком не понял… В общем, получается, что брат не совсем умер.

АДВОКАТ. Не совсем? Значит, он жив?

ДЖОНС. Откуда! Труп.

АДВОКАТ. Его похоронили?

ДЖОНС. Ну, собственно, хоронить-то было нечего, но похороны были. Невестка ходила. Я не мог. Лежал в клинике.

АДВОКАТ. А как произошла катастрофа?

ДЖОНС. Обыкновенно. Я вёл, Помпарони старался обойти меня слева, и я срезал как мог.

АДВОКАТ. Что срезали?

ДЖОНС. Виражи. Пока не выскочил на этот чёртов поворот за холмом.


Старт. Том Джонс — жгучий брюнет, брат Ричарда, — среди журналистов и болельщиков. Блеск фотовспышек. Том смеётся оглушительным, трубным смехом. Ричард уже за рулём. Том садится. Машина трогается. Отрезок трассы. Поворот, бугор, из-за бугра торчит высокое раскидистое дерево. Машина проносится, скрывается за бугром. Грохот. Дерево медленно наклоняется и падает. Дым. Из дымовой завесы выкатывается одно автомобильное колесо. Сирены подъезжающих карет «скорой помощи». Санитары выносят на носилках два тела. Кареты «скорой помощи» с воем уезжают. Дверь операционной. Два тела, покрытых белым, на двух каталках ввозят в операционную. Часы. Через час выезжает только одна каталка, также покрытая белым.


Кабинет адвоката.

ДЖОНС. Доктор сказал, что брата не удалось вытащить. Сделал что мог, но увы… Говорит, его долг — спасать жизнь любой ценой. Вот он и спас.

АДВОКАТ. Доктор Бартон? Хирург?

ДЖОНС. Да. Получилось примерно так: где-то до сих пор (показывает на себя, проделывая замысловатые движения) — я, а дальше уже Том.

АДВОКАТ. Том?

ДЖОНС. Брат. Его звали Томас, а я — Ричард.

АДВОКАТ. Выходит, из вас двоих?..

ДЖОНС (проявляя признаки нетерпения). Ну да, да!

АДВОКАТ. Трансплантация? Понимаю. Ну хорошо, а почему страховая компания отказывается платить?

ДЖОНС. Вот и я спрашиваю. Вы должны их заставить. Пусть платят. Есть я, есть вдова, остались дети. Я влез в долги, а тут новые гонки. Нужно искать штурмана. Ведь я выступаю не в обычных гонках, а в ралли. Вы понимаете?

АДВОКАТ. Да, да, конечно… Может быть, у вас есть фотография брата?

ДЖОНС. Есть. (Подаёт фото.)

АДВОКАТ. Действительно, вы совершенно не похожи.

ДЖОНС. Ведь верно? Он был брюнет, а я блондин.

АДВОКАТ. А что на этот счёт думает сама невестка?

ДЖОНС. Невестка? Ждёт денег. Нужно же ей на что-то жить, а?

АДВОКАТ. Разумеется. Меня интересует… э… считает ли она себя вдовой?

ДЖОНС. А как же иначе? Ясное дело, муж умер — значит, жена — вдова. Не так?

АДВОКАТ. Безусловно, мистер Джонс. Вне всякого сомнения. Я думаю, вы правильно сделали, обратившись ко мне. Вскоре вы получите от меня приятное известие.

ДЖОНС. Рад слышать! (Смеётся точно таким же оглушительным, трубным смехом, как его брат на старте.)

АДВОКАТ (в котором пробуждается сомнение). Мистер Джонс, а…

ДЖОНС. Что «а»?

АДВОКАТ. Вы совершенно уверены, что вы именно Ричард, а не Томас Джонс?

ДЖОНС. Как же я могу быть Томасом? Каждый может быть только собой, верно? Брат был штурманом, а не водителем. Водитель — я. А потом есть доказательство.

АДВОКАТ. Доказательство? Какое?

ДЖОНС. Вдова с детьми. Остались сироты, верно?

АДВОКАТ. Разумеется! Итак, мы во всём тщательно разберёмся, и надеюсь, всё решится в вашу пользу. А пока — до свидания.

ДЖОНС. Салют.


Адвокат звонит в страховую компанию. Огромный зал бюро «Консолидейтед». Между рядами столов на маленьких колясках, похожих на передвижные столики-бары, стоят пластиковые торсы с вынимающимися органами: сердцами, почками, печёнками, лёгкими и т. д.

ГОЛОС (из репродуктора). Внимание. Сообщение из центральной клиники. Номера 366/9 и 179/Б изменены на номера 45-Д и 51-Д.

Служащая встаёт и начинает переносить сердца и лёгкие из одного торса в другой. На этом фоне происходит телефонный разговор представителя страховой компании с адвокатом.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ. Вы доверенное лицо Джонса? Не советую направлять дело в суд. Наверняка проиграете. Почему? Потому что Джонсы застраховались не от несчастного случая, а на дожитие. А кто из них жив? Живым считается тот, у кого живы основные органы. Где именно они живут, не имеет никакого значения. Здесь или там — безразлично. Важно одно — они живут. А раз живут они, значит, живёт и сам застрахованный — в соответствующем процентном отношении. Вот так! Могу сообщить вам сальдо. Мисс Ленд! Дайте, пожалуйста, телесные активы Томаса и Ричарда Джонсов.

Служащая подкатывает две тележки с торсами и подаёт представителю две папки.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ (в телефон). Баланс Томаса Джонса выглядит следующим образом: 48,5 процента его телесной движимости в виде ряда личных органов вложены в его брата Ричарда в качестве безвозвратного дара. 21,5 процента телесных движимостей упомянутого Томаса вложены в третьих лиц, а в семейный склеп помещены оставшиеся 30 процентов, списанные в убыток. Таким образом, баланс чистых убытков Томаса Джонса составляет около 30 процентов, и в этом размере компания согласна признать страховой договор правомочным. Что? Ричард? Но ведь вы сами утверждаете, что Ричард жив. Как же мы можем выплатить его страховку по смерти? Что? Томас? Да, Томас мёртв на 30 процентов. Это всё. Остальное использовано и чувствует себя прекрасно. До свидания.


Подъезд клиники. Адвокат выходит из автомобиля. Подходят два спекулянта.

СПЕКУЛЯНТ ПЕРВЫЙ. Ищите или продаёте? Плачу по высшей ставке.

СПЕКУЛЯНТ ВТОРОЙ. Вы на процедуру? Что-нибудь серьёзное? Нужны запчастишки? Почечка? Печёночка? Первый класс! Только что из тела…

АДВОКАТ. Оставьте меня в покое.


Адвокат быстро шагает по коридору клиники. Дверь с надписью «Рекламации». Заглядывает внутрь. Что-то вроде приёмной. У человека, сидящего с краю, две левые руки. Адвокат быстро захлопывает дверь и идёт дальше. Входит в большой зал. Огромные шкафы-холодильники. Оживлённое движение. Кладовщик в белом халате и в маске выдаёт обёрнутые марлей свёртки, напоминающие головки сыра. Сёстры увозят свёртки на больничной каталке. Посреди зала стоит главный хирург, окружённый врачами. Адвокат подходит к нему.

ДОКТОР. Вы ко мне? Слушаю.

АДВОКАТ. Доктор, я адвокат Ричарда Джонса. Вы оперировали мистера Джонса и его брата. Дело в том, что страховая компания…

ДОКТОР. Минутку. Сестра! Пожалуйста, истории болезни Джонса и Джонса!

ВТОРАЯ СЕСТРА (подходя к доктору). Простите, из седьмой операционной звонят, что не подходит.

ДОКТОР. Ну, так пусть кладовщик выдаст покрупнее. Я же говорил, что этот будет мал.

Первая сестра приносит доктору истории болезни.

ДОКТОР. Припоминаю. Да, да.

АДВОКАТ. Мне сообщили в страховой компании, что не всё… э… оставшееся от умершего брата унаследовал живущий.

ДОКТОР. Действительно. Был некоторый избыток. Кое-что осталось, но, учитывая невероятный наплыв нуждающихся, мы не можем разбрасываться подобными излишками. Надеюсь, вы понимаете? Гуманность требует делиться. Это одна из тех сложных ситуаций, которые несёт с собой прогресс.

АДВОКАТ. Значит, кроме живущего брата есть и некто третий?

ДОКТОР. Конечно! Что же до последствий, то я, выполняя свой долг, спасал человека, независимо от того, холост он или женат. Поэтому не могу вам сейчас сказать, вдова ли миссис Джонс или нет. Это должен решить суд. Разве что стороны придут к какому-либо соглашению. Но меня это не касается.

АДВОКАТ. Доктор, о чём вы?! Я, собственно, не по этому делу, но… Итак, вы полагаете, что вдова может и не быть вдовой? Однако она считает того Джонса, который вышел из клиники, своим шурином. Она была на похоронах мужа! Какие же могут быть сомнения?

ДОКТОР. Увы, могут. И даже очень серьёзные. Предположим, под напором обстоятельств я делаю такую вот операцию… (Делает жест рукой, будто разрезает себя по талии на две половины.) Кто, по-вашему, в этом случае остаётся в живых? Кто вступает в брак? Этот (показывает на верхнюю половину тела) или этот? (Показывает на нижнюю половину тела.) Мы здесь занимаемся только телом. А какая часть его является решающей с точки зрения супружества, должен установить закон.

АДВОКАТ. Ах вот как было! И кому же достался верх?

ДОКТОР. О нет! Я только привёл условный пример. Реальная операция выглядела гораздо сложнее. Мы создали новое жизнеспособное органичное целое. Ведь вполне возможно и такое… (Делает жест рукой, будто разрезает себя вертикально и горизонтально на четвертушки.)

ТРЕТЬЯ СЕСТРА. Доктор, пациент из восемнадцатой умер.

ДОКТОР. Опять? Пусть доктор Фингер немедленно его воскресит. (Адвокату.) Всякое бывает, понимаете? Это наша работа. Последствия правового характера вне нашей компетенции.

АДВОКАТ. Первый случай в моей практике. Что вы посоветуете, доктор?

ДОКТОР. Бывают случаи посложнее, уверяю вас. На прошлой неделе к доктору Греггу из Цинциннати доставили сразу несколько пациентов. Автобус, в котором они ехали, свалился с моста. В автобус село восемнадцать человек, а из клиники вышло девятнадцать. Вот вам и проблема. Идентификация девятнадцатой особы! Документы для неё! Где её отец? Мать?

АДВОКАТ. Неужели такое возможно?

ДОКТОР. Вы же слышали — это и случилось с доктором Греггом. В соответствии с клятвой Гиппократа мы обязаны спасать как можно больше жизней. Пациенты, надо думать, были достаточно полные и высокие. У хорошего портного обрезков не остаётся. Что там ещё?


Шум. Появляется пастор и, жестикулируя, кричит дискантом.

ПАСТОР. О боже! Моя духовная карьера! Я этого не переживу! He могу же я читать проповеди таким голосом!

ДОКТОР. Но святой отец. Я ведь уже объяснил, что это можно исправить! (Доктору, стоящему рядом.) Коллега, займитесь им. (Выпроваживает пастора.)


АДВОКАТ. Так вы мне ничего не посоветуете?

ДОКТОР. Супружество — проблема и духа и тела. Что касается психической стороны, вы можете обратиться к психоаналитику, у которого лечился ваш клиент. Привыкайте. С подобными случаями мы сталкиваемся всё чаще. При большом количестве доноров возраст клиента порой приходится определять как среднее арифметическое возрастов каждого из них.

ТРЕТЬЯ СЕСТРА. Прошу прощения, доктор. Звонят из седьмой. Пациент готов.

ДОКТОР. Иду. Извините. Мне пора… (Уходит.)

Адвокат, глубоко задумавшись, идёт за санитаром, который катит перед собой тележку, покрытую белым. Вслед за санитаром проходит в матовую дверь. Через секунду выскакивает оттуда словно ошпаренный.


Кабинет адвоката. Входит вдова.

АДВОКАТ. Приветствую вас. Миссис Джонс, если не ошибаюсь?

ВДОВА. Да. А вы — его адвокат? Я пришла только сказать вам: так легко он не выкрутится.

АДВОКАТ. Кто? Ричард?

ВДОВА. Ещё не известно, Ричард ли он.

АДВОКАТ. Вы сомневаетесь?

ВДОВА. Сомневаюсь? Да мне абсолютно наплевать. Но если это Ричард, пусть отдаёт страховку за то, что ему досталось после моего мужа, а если — Томас, так вместо того, чтобы сидеть в отеле и выбрасывать деньги на адвокатов, пусть возвращается к жене и детям.

АДВОКАТ. Минуточку! Либо вы считаете себя вдовой, либо замужней женщиной. Если…

ВДОВА. Знаю, знаю! Хотите меня запутать. Не выйдет! У меня есть свой адвокат. Жду до субботы, а потом поговорим, но уже в суде. (Уходит.)


ДЖОНС (входит осторожно). Я её видел. Она была у вас, а?

АДВОКАТ. Ваша невестка? Была. Вы знаете её требования?

ДЖОНС. Ещё бы! Подавай ей или только деньги, или ещё и меня в придачу. Если иначе нельзя, я, пожалуй, рискну. Во всяком случае, как муж я буду поближе к этим деньгам, верно? А что вы посоветуете?

АДВОКАТ. Дорогой мистер Джонс, я должен вас разочаровать. Всё не так просто. Я был в клинике, беседовал со специалистами. К сожалению, не удалось установить, остались вы в живых или скончались.

ДЖОНС. Не понял.

АДВОКАТ. Только не волнуйтесь. Я имею в виду не субъективную, а правовую сторону вопроса. Брак заключают как в духовном, так и в плотском аспекте. В духовном аспекте вы, по-видимому, Ричард Джонс. Но в материальном… (Разводит руками.)

ДЖОНС. О чём это вы? Так кто же я всё-таки?

АДВОКАТ. На суде непременно всплывёт проблема отцовства, дорогой мистер Джонс. Так вот, в духовном… э… аспекте вы, безусловно, не отец детей, поскольку, во-первых, не собирались заводить потомство от своей невестки, а во-вторых, даже мысленно не планировали шагов, результатом которых является отцовство. Не правда ли?

ДЖОНС. Ясно, не хотел. В жизни у меня с ней ничего не было. Как можно? Ведь невестка же!

АДВОКАТ. Именно. Теперь послушайте: если принимать во внимание духовную сторону проблемы, то вы не отец этих детей и в правовом аспекте. Ведь не вы отвечали «да» на вопрос пастора «хочешь ли ты взять в жёны эту женщину?». Однако, к сожалению, вы попали в катастрофу, следствием чего явился целый ряд трансплантаций. Возникает опасение и даже уверенность, что с точки зрения плоти вы — отец, поскольку в настоящий момент именно вы располагаете теми участками тела вашего брата, которые в силу их предназначения и функций заведуют отцовством.

ДЖОНС. Ничего не понимаю, но это неправда. Никакой я не отец. Говорю вам, не прикасался я к ней. Конечно, если нельзя иначе, я могу их усыновить, но ничего больше.

АДВОКАТ. Мистер Джонс! Вы ещё не представляете себе всей сложности проблемы. Отец не может усыновить собственных детей, а поскольку, будучи отцом телесно, вы не являетесь им духовно, на основании брачных отношений, ибо с матерью детей венчались не вы, а ваш брат, постольку из этого следует, что вы являетесь частично шурином, а частично мужем. То же самое касается отцовства! Но ни брак, ни усыновление, ни развод на 30 процентов с точки зрения закона невозможны! Поэтому вы не можете ни развестись с невесткой, ни жениться на ней, разве что признаете под присягой, что эти дети вообще никогда не были детьми вашего брата, но что вы, совершив прелюбодеяние, произвели их на свет с невесткой до катастрофы!

ДЖОНС. И тогда я был бы признан их отцом? Спасибо.

АДВОКАТ. Ничего подобного! Тогда вы оказались бы только их дядей! При этом, учитывая, что в настоящее время ваш скончавшийся брат обладает… Хотя нет! Ведь здесь замешаны третьи лица! Возможно, отец детей находится совершенно в ином месте и даже не подозревает о своём отцовстве. Какой случай! Какой неслыханный юридический казус! Исторический прецедент.

ДЖОНС. Чему вы так радуетесь? Мне-то что делать прикажете?

АДВОКАТ. Прежде всего — спокойствие. Выше голову!

ДЖОНС. Само собой, нервничать нельзя. В пятницу у меня ралли. Я зайду к вам в субботу. Тогда и поговорим. А то сейчас у меня голова забита другим…

АДВОКАТ. Прекрасно, но остаётся ещё одно. Сами понимаете, издержки растут. Желательно получить аванс.

ДЖОНС. После ралли. Выиграю — заплачу. Надо думать, пятьдесят тысяч хватит, а? Кредиторы мне житья не дают, так и ходят за мной. Куда я, туда и они. Надо же было такому случиться!


На улице Джонса, вышедшего из ворот, окружают несколько человек разного возраста.

ДЖОНС. Отвяжитесь! Оставьте меня в покое. Прочь! Нет у меня никаких денег! Поговорим в субботу! Да, да, в субботу! До субботы — ничего! (Садится в автомобиль и уезжает. Кредиторы разочарованно смотрят ему вслед.)


Кабинет адвоката. Входит Джонс. Он слегка прихрамывает. В руках — дамская сумочка, он украдкой откладывает её в сторону.

АДВОКАТ. Рад вас видеть. Давненько не встречались!

ДЖОНС (осторожно садясь). О да. Почти три месяца. Чертовское невезение.

АДВОКАТ. Горячо вам сочувствую. Примите мои соболезнования. Я слышал, в результате трагического происшествия вы потеряли невестку. То бишь супругу. Впрочем, теперь это уже несущественно. В любом случае вы потеряли близкого человека, и я от всей души разделяю ваше горе! Вы пришли по поводу тяжбы со страховой компанией? Видите ли, дело ещё не сдвинулось с места, но…

ДЖОНС. Нет. У меня новые заботы. Меня так зажали, что не знаю, как и выбраться.

АДВОКАТ. О? Я читал о катастрофе…

ДЖОНС. В газетах было не всё. Врачебная тайна. Если б не доктор Бартон, меня уже не было б в живых. Но когда он позавчера снял швы, мне принесли судебные повестки. Шесть штук! Именно с этим я к вам и пришёл. Выручайте!

АДВОКАТ. Сделаю всё, что смогу. Итак?

ДЖОНС (вынимает из кармана лист бумаги). Мне бы всего не запомнить, пришлось записать. Значит, так. Меня обвиняют в присвоении драгоценностей, в профанации, то есть осквернении… Дальше не могу разобрать. У вас нет лупы?

Адвокат подаёт лупу.

ДЖОНС. Вот: в пренебрежении материнскими обязанностями.

АДВОКАТ. Вероятно, отцовскими.

ДЖОНС. Нет, материнскими.

АДВОКАТ. Вы — женщина?

ДЖОНС. Ещё чего?!

АДВОКАТ. Вы изменили пол?

ДЖОНС. Ничего я не изменял. То есть… (Массирует себе колени.) Собственно, не я изменил, а она. Хотя тоже нет, ведь она умерла.

АДВОКАТ. Ничего не понимаю. Кто «она»?

ДЖОНС. Саломея Тайнелл.

АДВОКАТ. Кто это?

ДЖОНС. Ралли должно было укрепить моё финансовое положение. Я нашёл себе нового штурмана, Фрэнка Смита. Может, слышали. Мировой был парень! Но, чёрт, это моё невезение.

АДВОКАТ. Что, опять из вас двоих?..

ДЖОНС. Нет, на этот раз было ещё хуже. Все мои кредиторы и разные другие типчики пришли посмотреть на ралли. Наиболее эффектно это видно на виражах. Даже невестка пришла, хоть и имела ко мне претензии. Короче говоря, вместе с ней там стояло восемь человек. (Вынимает второй листок.) Кредиторов моих вы знаете, так что я их опущу. Кроме них — Саломея Тайнелл, 35 лет, Нэнси Квин, 23 года, о невестке я уже говорил. А получилось вот что: я вошёл в поворот на ста восьмидесяти, и всё было бы в порядке, если б у меня не занесло зад. Как меня потащит, как закрутит…


Поворот шоссе. Группа зрителей: невестка-вдова, кредиторы, две женщины, сбоку мужчина с боксёром на поводке. Автомобиль приближается с бешеной скоростью. Идёт юзом, его выносит на обочину, он налетает на дерево. Там, где стоит группа людей, возникает столб дыма, из дыма выкатывается одно автомобильное колесо, за ним второе.

Вой карет «скорой помощи». Уже знакомая дверь операционной. В неё гуськом въезжает вереница каталок, покрытых белым. Выезжает только одна.


Джонс, жестикулируя, ораторствует в кабинете адвоката.

ДЖОНС. Ну, я потерял сознание. Доктор говорит, что делал всё, что мог. Теперь я ему должен кучу денег. От кредиторов я вроде отделался, но всё равно в долгу как в шёлку.

АДВОКАТ. Значит, и невестка тоже… Как я вам сочувствую!

ДЖОНС (время от времени трогает колено, бёдра, массирует себе суставы). Тоже.

АДВОКАТ. Так кто, собственно, и в чём обвиняет вас теперь?

ДЖОНС. Во-первых, жених Нэнси Квин. Он требует возвратить платину и золото.

АДВОКАТ. Какое золото?

ДЖОНС. Вот это… (Открывает рот и показывает золотые коронки.) Жених — дантист. Они должны были обвенчаться. Ну, он ей по-дружески и вставил то да сё. Золото, а мостик платиновый. Теперь требует, чтобы я ему это вернул.

АДВОКАТ. Вы? Ему?

ДЖОНС. Да. Говорит, это был подарок невесте, а я не его невеста. Вроде он и прав, но разве я это забрал? Я никого не просил ни о каких коронках! Никаких золотых коронок я не заказывал, так чего же ради я должен что-то отдавать?

АДВОКАТ. Ну… э… конечно… мистер Джонс. Редкостное дело! Это всё претензии к вам?

ДЖОНС. Как бы не так! Та, вторая женщина, Саломея Тайнелл… Я её не знал. В глаза не видел, а теперь её дядя требует, чтобы я выплачивал на содержание детей.

АДВОКАТ. Её детей?

ДЖОНС. Ну да.

АДВОКАТ. Понимаю. Поскольку катастрофа на трассе произошла по вашей вине, хотя и неумышленно. Так?

ДЖОНС. Ничего вы не понимаете. Комиссия установила, что я не виноват в катастрофе, так как там было разлито масло. Я должен платить не из-за катастрофы, а… В общем, в качестве матери или же пролонгации матери.

АДВОКАТ. Пролонгации матери? Кто придумал такую формулировку?

ДЖОНС. Дядюшкин адвокат. Он говорит, что я мать на одну четверть.

АДВОКАТ. О какой матери идёт речь?

ДЖОНС. Господи! Послушайте, у этой женщины, Тайнелл, было трое детей. Так? Она страшно болела — ревматизмом. Теперь, как только дело к дождю, у меня так колени ломит, что я не чувствую ни сцепления, ни газа. Для меня это гибель, сами понимаете!

АДВОКАТ. Значит, миссис Тайнелл… её ноги…

ДЖОНС. Ну, наконец-то дошло. Примерно досюда… (Неопределённый жест в области бёдер.) Такой ревматизм, такое всё хворое, а дядюшка, прохвост, требует, чтобы я заботился о малышах, шлёт мне письма с угрозами! (Вынимает из кармана письмо.) «Или ты будешь давать на детей, или я потребую, чтобы ты немедленно уложил незабвенные конечности моей племянницы в фамильный склеп. Я не допущу, чтобы кто-нибудь пользовался останками моей дорогой усопшей»!

Что вы на это скажете? До чего же бессовестные есть люди!

АДВОКАТ. Гм! Многовато… Позвольте, я запишу? (Пишет, бормоча.) M-м… Профанация, золотые коронки, мостик, трое детей, материнские обязанности, ревматизм… Итак, дорогой мистер Джонс, поскольку вы мне уже всё объяснили…

ДЖОНС. Какое там всё! Есть ещё доктор Миллер и плюс ко всему — собака.

АДВОКАТ. Чего хочет доктор?

ДЖОНС. Чтобы я заплатил за лечение ревматизма. Миссис Тайнелл лечилась у него, а платила сразу за год. Сейчас как раз подошёл срок выплаты. Доктор говорит, что лечил ноги и ноги целы, значит, платить должен тот, кто на них ходит, кто ими владеет. Угрожает, что подаст на меня жалобу и продаст с торгов! Но, во-первых, суставы у меня ноют дьявольски…

АДВОКАТ. Нет! Не так, мистер Джонс. Неверная линия. В этом я прошу вас не признаваться.

ДЖОНС. Почему? Говорю же вам, как только дело идёт к дождю…

АДВОКАТ. Это не имеет значения. Если вы хоть раз признаетесь, что ноги не ваши…

ДЖОНС. Мои! Я ведь хожу на них, так?

АДВОКАТ. В любом случае запрещаю ввязываться в какие-либо споры или беседы с истцами. С этого момента я сам буду представлять ваши интересы.

ДЖОНС. Прекрасно.

АДВОКАТ. Помнится, вы ещё упоминали о какой-то собаке?

ДЖОНС. Да. Там, сбоку, стоял какой-то тип. Он не пострадал, но его собака, боксёр, исчезла. Так этот тип утверждает, что я её похитил.

АДВОКАТ. Вы?

ДЖОНС. Но это чушь. Мыльный пузырь. Я ничего не знаю ни о какой собаке. Доктор Бартон тоже.

АДВОКАТ. Минутку. На всякий случай запишем. Собака породы боксёр. Хорошо. Теперь всё?

ДЖОНС. Пока да. (Встаёт.) Где она? Даю голову на отсечение, я положил её где-то здесь. Вы не видели?

АДВОКАТ. Чего?

ДЖОНС. Сумочки.

АДВОКАТ. Вот лежит какая-то сумочка. (Показывает на дамскую сумочку, которую Джонс положил сбоку на стул.)

ДЖОНС. Действительно. Спасибо. (Берёт сумочку, достаёт из неё носовой платок, вытирает лоб.)

АДВОКАТ. Вы пользуетесь сумочкой?

ДЖОНС. Да. Это удобнее. Вы не находите? Карманы не оттягиваются.

АДВОКАТ. Можно узнать, как давно?

ДЖОНС. Не помню. С некоторых пор. Итак…

АДВОКАТ. Минутку, мистер Джонс. Расходы опять начнут расти. Сами понимаете — сколько хлопот! Я вынужден просить вас об авансе.

ДЖОНС. Я ждал этого. Пока могу дать только сто долларов, но на будущей неделе я участвую в среднеамериканском ралли. Первая премия восемьдесят тысяч. Покроет все расходы, верно? Теперь мне придётся много тренироваться. Я набит аспирином, как аптека… Ох, мои ноги, мои ноги! Что делать, из игры не выйдешь… Да, знаете, я собираюсь застраховаться перед ралли, но так, чтобы в случае чего компания не смогла отделаться пустячком! Прошу мне помочь.

АДВОКАТ. Охотно. Я позабочусь. Мистер Джонс, вы посещаете всегда одного и того же психоаналитика?

ДЖОНС. Да. Доктора Банглосса. А что?

АДВОКАТ. Ничего. Просто хотелось знать. До свидания.

ДЖОНС. Салют.


Адвокат в приёмной психоаналитика, доктора Банглосса.

АДВОКАТ. Итак, я адвокат Ричарда Джонса. Впрочем, я уже объяснил цель моего визита по телефону.

БАНГЛОСС. Конечно. Прошу. Вы хотите узнать… э… подоплёку всего этого. Хорошо. Джонс… особый случай!

АДВОКАТ. Именно. Он вовлечён одновременно в несколько тяжб. Суд может вызвать экспертов, вы понимаете… чтобы они дали заключение. Как его защитник, я должен быть подготовлен ко всему.

БАНГЛОСС. Да. Помню, вы говорили. Вот его материалы… но в принципе это врачебная тайна.

АДВОКАТ. Я действую от имени подзащитного. Для его же пользы. Меня профессиональная тайна также обязывает.

БАНГЛОСС. Ну, хорошо. В течение последнего года в его поведении произошли изменения.

АДВОКАТ. Изменения? Какие?

БАНГЛОСС (показывая на магнитофон). У меня тут зарегистрированы некоторые фрагменты курса лечения Джонса. Я использую метод свободных ассоциаций. Вам он знаком? Я произношу какое-либо слово, а пациент отвечает первым пришедшим в голову.

АДВОКАТ. Да, я знаю.

БАНГЛОСС. Первый фрагмент — двухлетней давности. Послушайте, пожалуйста. (Включает магнитофон.)

Слышны голоса Джонса и Банглосса.

БАНГЛОСС. Ночь.

ДЖОНС. Фары.

БАНГЛОСС. Темнота.

ДЖОНС. Предохранитель.

БАНГЛОСС. Почему «предохранитель»?

ДЖОНС. Раз темно, значит, выбило предохранитель. Верно?

БАНГЛОСС. Шляпа.

ДЖОНС. Клапан.

БАНГЛОСС. Каким образом вы связываете шляпу с клапаном?

ДЖОНС. Проще простого. Шляпа — это цилиндр, а в цилиндре есть клапаны.

БАНГЛОСС. Ясно. Внимание. Кровь.

ДЖОНС. Стоп.

БАНГЛОСС. Почему «стоп»?

ДЖОНС. Потому что красный цвет.

БАНГЛОСС. Святая троица.

ДЖОНС. Двойка.

БАНГЛОСС. Что значит двойка и почему?

ДЖОНС. Ну, троица — это тройка, а тройка — третья скорость. Стало быть, двойка — вторая.

БАНГЛОСС. Каламбур.

ДЖОНС. Карбюратор.

Банглосс выключает магнитофон.

БАНГЛОСС. Так было два года назад. Всю фрейдовскую символику он сводил к автомобилю. Если я говорил «ноги», он отвечал «шасси», и даже палка, заметьте, была для него рычагом переключения скоростей. А вот фрагмент записи, сделанной после несчастных случаев. (Включает магнитофон.)

БАНГЛОСС. Шляпа.

ДЖОНС. Вуаль.

БАНГЛОСС. Цветы.

ДЖОНС. Орган.

БАНГЛОСС. Почему «орган»?

ДЖОНС. Понятия не имею. Так получилось.

БАНГЛОСС. Поршень.

ДЖОНС. Колечко.

БАНГЛОСС. Запчасти.

ДЖОНС. Причастие.

БАНГЛОСС. Бензин.

ДЖОНС. Перчатки.

Психоаналитик выключает магнитофон.

БАНГЛОСС. Как видите, сомнений нет. Цветы напоминают ему об органе, шляпа — о вуали. Разумеется, подвенечной фате. Поршень вызывает ассоциацию вначале с поршневым кольцом, а затем с обручальным колечком. Упоминание о запчастях вызывает мысль о причастии, таинстве. Бензин ассоциируется с перчатками. Такая ассоциация возможна только у женщины, ибо мужчины не занимаются чисткой перчаток.

АДВОКАТ. О господи! Значит, его действительно нет?

БАНГЛОСС. Ну что вы говорите! Как нет?

АДВОКАТ. Так ведь это же ясно — он Нэнси Квин! Та девушка, которая…

БАНГЛОСС. Нет. Всё не так просто. Нэнси вообще не связала бы поршень с колечком. Поршень наверняка не ассоциировался бы у неё с поршневым кольцом. В крайнем случае — с давлением, а затем — с объятиями. Я бы сказал так: на поверхности мы имеем Джонса, а в глубине — девушку. Как масло на хлебе!

АДВОКАТ. Масло на хлебе? Вы шутите…

БАНГЛОСС. Нисколько. Вам известно, как работают сегодня хирурги? Кусочек кожи, кусочек пластика, кусочек ещё чего-то, что оказалось под рукой, сшил то, что подвернулось. Его пришлось штуковать по кусочкам.

АДВОКАТ. По кусочкам?

БАНГЛОСС. Вероятнее всего. Я хочу сказать, что о самой операции мне ничего не известно.

АДВОКАТ. Так кто же он в действительности?

БАНГЛОСС. А что такое слоёный пирог?

АДВОКАТ. Но я не могу представлять в суде слоёный пирог!

БАНГЛОСС. А почему бы и нет? Новые времена — новые нравы. Привыкнете!

АДВОКАТ. Однако что-то же должно взять верх! Всё-таки он Джонс пли нет?

БАНГЛОСС. Трудно сказать. Временами он ведёт себя агрессивно. На последнем сеансе, когда я вводил его в гипнотический транс, он меня укусил. (Показывает перевязанный палец.)

АДВОКАТ. Укусил? Боже мой, собака!

БАНГЛОСС. Какая собака?

АДВОКАТ. Боксёр. Она тоже там крутилась.

БАНГЛОСС. Где?

АДВОКАТ. На месте катастрофы. Потом исчезла. Вы видели, где это случилось?

БАНГЛОСС. Нет. А это имеет какое-нибудь значение?

АДВОКАТ. Постольку-поскольку. Все стояли у ограждения. Обычная сетка. Автомобиль налетел на них… а собака тоже была там. Была и сплыла. Есть свидетели.

БАНГЛОСС. Вы считаете?! Хм-м… Собака. В связи с этим… учитывая, что… может, мне сделать прививку?

АДВОКАТ. По-вашему, Джонс бешеный?

БАНГЛОСС. Не Джонс, а собака.

АДВОКАТ. Неужели возможно, что…

БАНГЛОСС. А почему бы и нет? Его организм, вероятно, отторгнет трансплантат, но я тем временем могу взбеситься. Лучше уж сделать. Бережёного бог бережёт. Благодарю за информацию.

АДВОКАТ. Не за что. Но как же мне вести дело?

БАНГЛОСС. Эти катастрофы следуют одна за другой с катастрофической быстротой… Советую вам пока воздержаться от каких бы то ни было действий до следующего ралли.

АДВОКАТ. Вы думаете? Возможно… (Встаёт, чтобы попрощаться.)


Кабинет адвоката. Голос секретарши.

ГОЛОС. Мистер Гарвей, пришёл мистер Джонс.

АДВОКАТ. А, появился! Великолепно! Пусть войдёт.

Входит Джонс.

ДЖОНС. Приветствую вас. Я пришёл, чтобы…

АДВОКАТ. Я прекрасно знаю, с чем вы пришли! Я ждал вас.

ДЖОНС. Ждали? Странно.

АДВОКАТ. Почему странно?

ДЖОНС. Потому что до вчерашнего дня я ещё сомневался, какого адвоката нанять. Но в конце концов решил обратиться к вам. О вас так много хорошего говорил Джонс.

АДВОКАТ. Джонс? Какой Джонс?!

ДЖОНС. Ну, Ричард Джонс, мой водитель на последнем ралли, этот бедолага. Ах да! Я забыл представиться. Меня зовут Джон Фокс. Я штурман. Мы с Джонсом — старые приятели. Когда он предложил мне участвовать в ралли, я охотно согласился. Тогда-то он и рассказал мне, что вы защищаете его интересы. А то, что ралли закончилось для него трагически, — уж такая у нас рискованная профессия, а? Первые двести миль мы лидировали. Просто блеск. Ричард вёл отлично, как в лучшие свои годы, и только на этом треклятом вираже…


Трасса. Автомобиль. Поворот. Одинокое дерево. Грохот. Дерево клонится и падает. Нарастающий вой сирен. Дверь операционной.


Артур Кларк
Робин Гуд, член королевского общества

Перевёл с английского Лев Жданов

Мы прилунились на рассвете долгого лунного дня, равнина кругом на много километров была расписана косыми тенями. Восходящее солнце постепенно укоротит их, и в полдень они почти вовсе пропадут, да только до полудня было пять земных дней, а до вечера — ещё семь. Почти две недели отделяли нас от заката, когда в небе в ореоле голубоватого сияния воцарится Земля.

В наполненные хлопотами первые дни нам было не до исследований.

Предстояло разгрузить корабли, свыкнуться с необычной обстановкой, освоить управление электротракторами и скутерами, воздвигнуть иглу, в которых нам жить и работать, пока не придёт пора возвращаться. В крайнем случае можно жить и в кораблях, но там уж очень тесно и неудобно. Нельзя сказать, чтобы иглу сулили особый простор, но после пяти дней в космосе они казались нам роскошью. Прочные пластиковые оболочки накачивали воздухом, наподобие шаров, и разделяли внутри перегородками на отсеки. Для сообщения с внешней средой служили переходные шлюзы; длинные трубы, соединённые с очистительными установками на кораблях, поставляли нужное количество кислорода. Надо ли говорить, что американцы воздвигли самое большое иглу, со всеми удобствами, включая посудомойку и стиральную машину, которой охотно пользовались и мы, и русские.

Только к «вечеру», то есть дней через десять после посадки, мы закончили подготовку и смогли всерьёз приступить к научной работе. Первые отряды начали совершать осторожные вылазки в окрестностях базы, знакомясь с лунным ландшафтом. Разумеется, мы располагали подробнейшими картами и фотографиями нашего района, да только на них далеко не всегда можно было полагаться. Маленький холм на карте человеку, облачённому в космический скафандр, представлялся подчас целой горой; на снимке выглядел как гладкая равнина, а ты еле переставляешь ноги, утопая по колено в глубокой пыли.

Но всё это пустяки, и слабое тяготение — здесь всё весило в шесть раз меньше, чем на Земле, — служило хорошей компенсацией. По мере того как исследователи собирали данные и образцы, нагрузка на каналы радио— и телевизионной связи с Землёй росла и вскоре достигла предела. Мы страховались: даже если нам не суждено вернуться домой, накопленные нами знания не пропадут.

Первая автоматическая грузовая ракета прибыла точно по графику, за два дня до заката. Мы видели короткий всплеск тормозных двигателей на фоне звёздного неба, потом вспышка повторилась за несколько секунд до прилунения. Само прилунение было скрыто от нас, так как ради безопасности участок для посадки выбрали в пяти километрах от базы.

Подойдя к транспортному кораблю, мы увидели, что он слегка наклонился на амортизирующей треноге, но нисколько не повреждён. И груз был в полной сохранности, начиная с приборов и кончая продовольствием. С торжеством доставив его на базу, мы устроили небольшой праздник, который давно пора было устроить: люди трудились очень напряжённо и заслужили передышку.

Праздник удался на славу; на мой взгляд, «гвоздём» был казачок, который капитан Краснин попытался исполнить не снимая скафандра. Затем кто-то предложил устроить спортивные состязания. Однако наши возможности для соревнований под открытым небом, сами понимаете, были ограничены.

Крокет или боулинг вполне подошли бы, будь у нас нужное снаряжение, но футбол или, скажем, лапта отпадали: при таком тяготении футбольный мяч от сильного удара улетел бы на километр, а мяч для лапты и вовсе исчез бы за горизонтом.

Подходящий для Луны вид спорта первым придумал профессор Тревор Вильямс, наш астроном и своего рода рекордсмен: ему было всего тридцать лет, когда его удостоили почётнейшего звания члена Королевского научного общества. Труды о методах межпланетной навигации прославили Вильямса на весь мир; менее известно было его мастерство в стрельбе из лука. Два года подряд он завоёвывал звание чемпиона Уэльса. Вот почему я нисколько не удивился, когда увидел, что профессор астрономии пускает стрелы в мишень, установленную на груде лунной породы.

Лук был не совсем обычный, из многослойного пластика, с тетивой из стальной проволоки. Я не сразу сообразил, откуда Тревор взял эти материалы, потом вспомнил, что транспортную ракету основательно разорили и куски её можно было встретить в самых неожиданных местах. Но всего примечательнее были стрелы. Естественно, никакие перья не смогли бы придать им устойчивость в безвоздушной среде, а потому Тревор снабдил их нарезкой. Маленькое приспособление на луке заставляло стрелы вращаться, как вращается винтовочная пуля, и это позволяло им выдерживать заданное направление.

Даже с такой самоделкой при желании можно было послать стрелу на полтора километра. Но Тревор не был намерен разбрасываться стрелами, поскольку делать их было непросто; он добивался не дальности, а меткости.

Странно было наблюдать почти прямолинейную траекторию стрел, летевших параллельно грунту. Кто-то даже посоветовал Тревору быть поосторожнее, чтобы какая-нибудь стрела, превратившись в спутник Луны и описав полный круг, не поразила его же в спину.

Второй грузовой корабль прилетел на другой день, однако на сей раз дело прошло не так гладка. Поездка была безупречной, но, к сожалению, радарный автопилот допустил довольно типичную для таких глуповатых устройств промашку. Нащупав единственный неприступный пригорок в окрестностях базы, он взял курс на его вершину и сел на неё, как орёл на утёс.

Нужные позарез грузы — в полутораста метрах над нами, а до, ночи осталось несколько часов. Как быть?

Полтора десятка человек одновременно нашли ответ, после чего все забегали, собирая свободные куски нейлонового шнура. И вот уже перед Тревором лежит бухта шнура длиной с километр, а все остальные выжидательно смотрят на него. Он закрепил шнур у конца стрелы, прицелился на пробу прямо в небо и натянул тетиву. Стрела поднялась на половину высоты пригорка, но затем груз повлёк её обратно.

— Увы, — сказал Тревор, — это всё, на что я способен. И учтите нам ведь надо ещё забросить что-то вроде крюка, чтобы шнур зацепился наверху.

Две-три минуты мы уныло смотрели, как шнур, собираясь в петли, медленно падает на грунт. Поистине абсурдная ситуация. На кораблях достаточный запас энергии, чтобы перенести нас на четыреста тысяч километров, а мы бессильны перед каким-то дурацким бугорком. Располагай мы временем, можно было бы попробовать взобраться на пригорок с другой стороны, но для этого сперва надо было преодолеть десяток-другой километров. Вариант небезопасный, а может быть, и вовсе неосуществимый за те несколько часов, которые оставались до наступления темноты.

Учёные не склонны пасовать, и перед натиском такого числа изобретательных (подчас излишне изобретательных) умов проблема не могла долго устоять. Трое одновременно нашли решение. Тревор поразмыслил, потом ровным голосом произнёс:

— Что ж, попробуем.

На подготовку ушло какое-то время, и мы с беспокойством смотрели, как лучи заходящего солнца поднимаются всё выше по нависшей над нами каменной стене. «Даже если Тревор сумеет забросить туда шнур с крюком, — говорил я себе, — карабкаться вверх в космическом скафандре будет отнюдь не легко». Я плохо переношу высоту; слава богу, среди нас нашлось достаточно добровольных скалолазов.

Но вот наконец всё готово. Шнур сложен так, чтобы без помех отрываться от грунта. В метре ниже стрелы к шнуру привязан крюк. Хоть бы он зацепился и не подвёл нас…

Однако теперь Тревор не ограничился одной стрелкой. Четыре стрелы были прикреплены к шнуру с интервалом двести метров. Никогда не забуду причудливое зрелище: человек в космическом скафандре, поблёскивающем в свете угасающего дня, целится луком в небо.

Первая стрела устремилась к звёздам; она не успела пролететь и пятнадцати метров, когда Тревор положил на тетиву вторую, и та полетела вдогонку, увлекая нижний конец возносящейся вверх длинной петли. Тотчас с тетивы сорвалась третья стрела со своим витком шнура, и я готов поклясться, что четвёртая метнулась следом прежде, чем первая заметно замедлила свой полёт.

Теперь, когда нагрузка распределилась на несколько стрел, нетрудно было достичь нужной высоты. Дважды крюк срывался, но на третий раз прочно зацепился наверху, и первый доброволец полез на пригорок. Конечно, он здесь весил всего около пятнадцати килограммов, но всё же падать с такой высоты несладко.

Он не упал. Через час грузы с корабля начали поступать вниз, и ещё до ночи удалось выгрузить всё самое главное. Правда, моя радость была несколько омрачена, когда один из инженеров с гордостью показал мне полученную с Земли губную гармонику. Я сразу заподозрил, что этот инструмент успеет основательно осточертеть нам до исхода долгой лунной ночи…

Понятно, Тревор тут был ни при чём. Когда мы вместе возвращались на базу, пересекая расползающиеся по равнине тени, я услышал от него предложение, которое, надо думать, озадачило не одну тысячу людей после опубликования подробных карт нашей лунной экспедиции.

В самом деле, как не удивиться тому, что плоская безжизненная равнина с одним-единственным пригорком отныне на всех лунных картах носит наименование «Шервудский лес».


Джанни Родари
Маги на стадионе

Перевёл с итальянского Лев Вершинин

Президент футбольной ассоциации «Барбарано» пребывал в отчаянии. Хотя в его футбольной команде были такие превосходные игроки как Мазила Первый, Мазила Второй и весьма талантливые молодые футболисты Мазила Третий, Мазила Четвёртый и Мазила Пятый (прозванный болельщиками «Золотой мениск»), она проигрывала один матч за другим. Каждое воскресенье и в праздничные дни. Посовещавшись со своими советниками, придворными и мажордомами, президент повелел напечатать во всех газетах на первой странице обращение:

«Любому, кто спасёт команду „Барбарано“ от перехода из высшей лиги в лигу „Б“, я отдам в жёны мою дочь и подарю в приданое замок Святой Красотки».

На другой день во дворец явилось множество красивых молодых людей, исполненных самых радужных надежд. Некоторые из претендентов втайне были давно влюблены в прекрасную Лауретту, дочь президента футбольной ассоциации. У неё были чудесные зелёные глаза, и, кроме того, эта стройная, ростом метр семьдесят пять сантиметров девушка училась на олимпийскую чемпионку и игре на магнитофоне. Молодые люди точно знали, как спасти футбольную команду «Барбарано». Одни предлагали купить знаменитого центрального нападающего Риву, другие — Риверу, третьи — Нетцера, четвёртые — Беккенбауэра.

Нашлись и такие, что предложили перед матчем дарить соперникам ядовитые грибы, либо пообещать судье крокодилий заповедник в Африке. Но чтобы купить, скажем, Беккенбауэра, нужно сначала изучить немецкий язык. А это дело сложное. Нет, все предложенные способы были дорогостоящими и малопригодными. Последним ближе к вечеру во дворец пришёл некий Рокко из Пишарелли, который был известен как продавец кроличьих шкурок. Прежде всего он потребовал показать ему фотографию Лауретты. Внимательно её изучив, Рокко остался доволен внешними данными невесты.

— Какими познаниями в области футбола вы обладаете? — спросил президент ассоциации.

— Ну, начать с того, что моё второе имя — Эленио…

— Совпадение имён со знаменитым тренером Эленио Эррерой само по себе значительно. Однако этого мало, не так ли?

— Вот что. В ближайшее воскресенье перед игрой посадите меня на скамью рядом с нынешним тренером команды, — предложил Рокко. — Если «Барбарано» выиграет, мы продолжим наш разговор. Но уже при свидетелях. Согласны?

— Согласен, — ответил президент.

В воскресенье перед встречей с командой «Формелло клуб» (она всегда играет в белых майках с белыми полосами) Рокко пересёк поле и сел на скамью запасных рядом с тренером команды «Барбарано». Это был грустный, словно песня без слов, человек, он уже ничего больше не ждал ни от жизни, ни от футбольного чемпионата. От него исходил запах увядших хризантем.

Судья дал свисток, и матч начался.

За первые пятнадцать минут команда «Формелло» забила три гола, да ещё девять судья не засчитал, определив положение вне игры.

В перерыве между таймами Рокко спустился в раздевалку команды «Барбарано» Он переходил от одного игрока к другому и каждому что-то шептал на ухо. Президент тут же стал спрашивать у игроков: «Что он тебе сказал?».

— Мне он сказал, что трижды девять — двадцать семь, — признался Мазила Первый.

— А мне, что шестью четыре — двадцать четыре, — выпалил Мазила Второй.

— Таблицу умножения он знает, — задумчиво проговорил президент. — Посмотрим, что будет дальше.

Только начался второй тайм, как Мазила Первый головой забил гол. Две минуты спустя, Мазила Второй забил гол великолепным ударом левой ноги. А вскоре Мазила Третий, Мазила Четвёртый и Мазила Пятый (прозванный болельщиками «Золотой мениск») забили подряд три гола, все три с правой ноги. Немного спустя Мазила Шестой забил гол коленкой, а за ним Мазила Седьмой — подбородком. Команда «Барбарано» победила со счётом 12:3.

Президент от волнения упал в обморок и не очнулся даже тогда, когда болельщики водрузили его на плечи и понесли по улицам города. Так что ему не удалось насладиться своим первым триумфом.

Придя в себя, он сразу послал за Рокко. А тот уже садился на велосипед с подвесным мотором, чтобы вернуться в родное селение Пишарелли.

Президент назначил Рокко новым тренером команды «Барбарано». Прежний тренер по примеру короля Карла-Феликса отправился в добровольное изгнание в Португалию.

— Ну, а теперь открой мне, если можешь, свой секрет! — обратился к Рокко президент ассоциации.

— Тут нет никакого секрета, — ответил Рокко. — Я по профессии торговец кроличьими шкурками. Работа эта сезонная, и у меня остаётся много свободного времени. На досуге я изучил парапсихологию и вот стал футбольным магом. Одной силой мысли я могу изменить полёт мяча. А ещё я умею до смерти напугать игроков — у них возникают ужасные галлюцинации. Словом, речь идёт о самых простых вещах.

— Разумеется. Но всё же лучше, чтобы журналисты об этом не знали.

— С меня вполне достаточно славы и замка Святой Красотки, — ответил Рокко. — Кстати, ваша дочь любит требуху?

— Очень любит! Но почему ты об этом спрашиваешь?

— Да так, из чистого любопытства. Моё хобби — сбор информации.

Два месяца спустя команда «Барбарано», выиграв все оставшиеся матчи, стала чемпионом страны. Рокко и Лауретта обвенчались, поселились в замке Святой Красотки, и каждое воскресенье им подавали на обед требуху.

За какие-нибудь пять лет «Барбарано» выиграла Кубок чемпионов, Кубок обладателей кубков и ночной турнир района Тольфа. Вскоре она стала самой знаменитой командой мира со времени появления на земле футбола. А Рокко стал самым знаменитым тренером всех континентах.

— Вы даже козу, верно, научили бы забивать голы, — с улыбкой сказал как-то Рокко спортивный журналист.

— Само собой, — ответил Рокко.

Он велел купить козу и поставить в футбольные ворота двенадцать вратарей высшей лиги. Когда коза пробила по воротам с пенальти, все двенадцать упали на землю вверх тормашками, а мяч влетел в сетку. Вратарям, беднягам, показалось, что им в лицо летит не мяч, а рояль. Но они постеснялись об этом сказать. Ведь когда они поднялись с земли и отряхнулись, то засомневались, был ли это рояль или электрический орган.

За всё время Рокко лишь однажды потерял самообладание. Судья неверно определил положение вне игры у Мазилы Пятого (он же «Золотой мениск»). Секунду спустя судья в чёрных гетрах и трусах взобрался по боковой штанге наверх и уселся на перекладине ворот.

— Что ты делаешь?! Рокко, опомнись! — шепнул ему президент.

Рокко понял, что он злоупотребил своими познаниями в парапсихологии и рискует вызвать подозрения у недоверчивых болельщиков. Он позволил судье спуститься вниз, но не отказал себе в удовольствии наслать на него анаконду. Судье на бегу казалось, будто он вот-вот наступит на гигантскую змею. Поэтому он беспрестанно совершал головокружительные прыжки под бурные аплодисменты зрителей. Команда «Барбарано» победила со счётом 47:0. Сразу же всех игроков произвели в кавалеры ордена Святой красотки.

Но однажды до «Барбарано» дошли слухи, что на Севере в Ингильпруссии появилась другая команда, которая тоже выигрывает у соперников с двузначным счётом 40:0. 45:0. Она даже взяла верх над лучшей командой Западной Германии. Беккенбауэр с горя повесил бутсы на гвоздь и стал владельцем банка.

Рокко, переодетый текстильным фабрикантом, отправился посмотреть на встречу «Робура» — так называлась знаменитая команда Ингильпруссии — с «Ветралией». Он с первого взгляда узнал в тренере «Робура» тибетского мага, выдающего себя за гражданина Ингильпруссии. Для проверки Рокко сильнейшим напряжением мысли превратил правого крайнего «Робура» в сверчка. Бедняга жалобно заверещал: «Кри, кри» — в страхе, что сейчас его раздавят. Но три секунды спустя сверчок вновь превратился в нападающего и, получив пас, забил красивый гол. Рокко несколько раз удалось изменить траекторию летящего мяча. «Ветралия» даже забила два гола, но третьего забить не смогла. Воля тибетского мага оказалась сильнее воли Рокко. Быть может, потому, что тибетец и мыслил по-тибетски, а ведь Тибет — родина чудодейственных лекарей и шаманов.

У Рокко от напряжения вскочила шишка на лбу. Он знал, что рано или поздно две сильнейшие команды мира — «Барбарано» и «Робур» встретятся.

Готовясь к матчу, он засел за изучение тибетского языка.

За три дня и три ночи он выучил сорок тысяч слов и решил, что этого, пожалуй, хватит. Но на всякий случай изучил также китайский, индонезийский и с десяток диалектов народности банту.

И вот великий поединок состоялся. На Олимпийском стадионе Рима. Матч транслировался по телевидению на сто восемнадцать стран.

Вечером на стадионе собрались двадцать тысяч одних только журналистов. Многие из них пришли с супругами и с тёщами. На почётных местах важно восседали бесчисленные министры, архиепископы. Рядом на трибунах теснились продавцы кроличьих шкурок, обедневшие герцоги и графы, воры, временно отпущенные из тюрем, дипломированные безработные.

Оба тренера пожали друг другу руки и сказали: «Пусть победит сильнейший!». На арамейском языке, чтобы никто из журналистов не догадался об их истинных намерениях. В момент дружеского рукопожатия пальцы тибетского мага превратились в гадюку. Рокко отреагировал молниеносно превратил свои пальцы в дикобраза, смертельного врага гадюк. Понятное дело, никто из журналистов и зрителей ничего не заметил. Фотографы беспощадно щёлкали своими «Кодаками» и «Лейками».

Но вот оба тренера сели на скамью рядом с запасными игроками.

Сразу же после свистка судьи Рокко послал на поле стадо динозавров. Игроки «Робура», наученные своим тренером-магом, даже глазом не моргнули.

«Гигантские спруты, вперёд!» — мысленно приказал Рокко.

Зрители, понятно, снова ничего не заметили, но игроки «Робура» увидели, что на них ползут одиннадцать спрутов. По спруту на каждого. Щупальца гигантских спрутов достигали двадцати четырёх метров, они способны были размолоть в порошок акулу, утащить под воду океанский лайнер и разорвать на части атомную подводную лодку. Однако игроки «Робура» показали гигантским спрутам язык, и спруты, ужасно обидевшись, уползли прочь.

И тут Мазила Первый увидел перед собой… Белоснежку.

— Простите, вы не встречали семь моих гномов? — спросила она нежным голосом.

Мазила Первый споткнулся от изумления, потом вежливо объяснил:

— К сожалению, синьорина, не встречал, но, поверьте, на стадионе их нет. Ведь тут происходит матч века!

— Скажите пожалуйста! — воскликнула Белоснежка. — А я и не знала! Но вы уж объясните, если можно, почему столько людей бьёт ногами бедный мяч? Ведь он никому ничего плохого не сделал!

Пока Мазила Первый любезничал с Белоснежкой, игроки «Робура» отняли у него мяч и устремились к воротам «Барбарано». Вратарь уже приготовился отбить удар, как вдруг перед самым его носом, задыхаясь, промчалась Золушка.

— Синьорина, вы потеряли туфельку! — крикнул ей вратарь.

— Ничего, у меня есть другая! — на бегу отозвалась Золушка.

В тот миг центр нападения «Робура» нанёс с правой ноги такой сильный удар, что мяч, верно, пробил бы насквозь и толстенные крепостные стены. Но Рокко невероятным напряжением мысли изменил его полёт, и тот попал в перекладину.

— Значит, вот ты какую тактику избрал, — мысленно обратился Рокко к тибетскому магу. — Ну, что же, на сказку я тебе отвечу сказкой!

Спустя мгновение на поле выбежала Красная Шапочка, за которой гнался Злой Волк. Игроки «Робура», как истинные рыцари, бросились защищать бедную девочку. Пока они сражались с Волком, игрок «Барбарано» забил гол. 1:0! Семь тысяч двести восемнадцати болельщиков от волнения упали в обморок и их вынесли со стадиона на носилках.

Тибетский маг в ответ послал на поле добрую фею, которую собирался изжарить на сковородке Зелёный Рыбак. Игроки «Барбарано» поспешили на выручку несчастной фее, и центральный нападающий «Робура» сравнял счёт. 1:1!

На этот раз в обморок упали четыре тысячи болельщиков и триста санитаров.

Теперь оба мага стали наносить друг другу удар за ударом.

На поле выбежали ведьмы, чудища, гномы, злые мачехи и сводные сёстры, принцессы, коньки-горбунки, воины, разбойники, бременские музыканты, верблюды и погонщики верблюдов. А когда они не помогли, маги послали в бой героев комиксов: Супермена, Нембо Кида, Дьяболика, Синюю Бороду и, конечно же, новых героев сказок — Тополино, Тредичино, Циклопов, человека-ящерицу. Зрители, понятно, их не видели, они видели лишь, что судья и двадцать два ошалевших игрока носятся взад и вперёд, а мяч сиротливо валяется в центре поля. В довершение всех бед обоим магам никак не удавалось вернуть назад порождённых силою их воображения призраков. На поле теперь такое столпотворение, что и двух шагов нельзя пробежать. Вконец измученные игроки уселись на траву, а болельщики принялись гневно свистеть.

И тут случилось нечто странное. Рокко и тибетскому магу пришла в голову одна и та же идея: «Пошлю-ка я на поле дудочника-крысолова».

И так велико было их умственное напряжение, что дудочника увидели не только игроки, но и все зрители, даже министры и журналисты.

Как дудочник вдруг очутился в центре поля? Что он там делает? На стадионе воцарилась мёртвая тишина. Если бы это было осенью в листопад и на футбольном поле росли деревья, все услышали бы, как с ветки, хрустя, слетает сдутый ветром жёлтый лист. А сейчас зрители услышали… звуки музыки. Дудочник заиграл на своей волшебной дудочке. Что же он играет? О, чудо!.. Он играет сюиту Иоганна Себастьяна Баха. Дудочник сыграл партию флейты семнадцать раз подряд. Ведь партия эта сложная, и оценить вполне её красоту можно лишь с семнадцатого раза.

Но вот смолкли звуки музыки, и дудочник направился к выходу. За ним пошли игроки и судья. А потом встали с лавки и покорно пошли оба мага. И все болельщики пошли.

Все отправились домой, позабыв (на три месяца!) об игре, о футболе. Стадион опустел. Вчерашние болельщики старательно учились играть на дудке.


Айзек Азимов
Лунные коньки

Перевела с английского Ирина Гурова

Отрывок из романа Айзека Азимова «Сами боги». Действие происходит на Луне, где люди живут в городе глубоко под поверхностью. Туда приезжает с Земли учёный Бенджамин Денисон. Его знакомая, уроженка Луны Селена, поднимается с ним на поверхность Луны, чтобы познакомить его с лунным спортом.

Селена засмеялась. В наушниках Денисона её смех звучал металлически. В скафандре она выглядела непривычно толстой и неуклюжей. Она сказала:

— Ну, не робейте, Бен! Бояться совершенно нечего. Да ещё такому старожилу! Ведь вы здесь уже месяц.

— Двадцать восемь дней, — пробурчал Денисон. У него было ощущение, что скафандр его душит.

— Нет, месяц! — стояла на своём Селена. — Когда вы приехали, Земля была совсем на ущербе. Как и сейчас, — она указала на узкий серп Земли, ослепительно сверкавший в южной части небосвода.

— Погодите немножко. Тут я ведь не такой храбрый, как внизу. Что, если я упаду?

— И пусть. Сила тяжести по вашим меркам мала, уклон невелик, а скафандр у вас крепкий. Если вы упадёте, то спокойно скользите и катитесь. Так даже интересней.

Денисон неуверенно огляделся. В холодном сиянии Земли чёрно-белый лунный пейзаж был удивительно красивым и совсем не таким, как при солнечном свете — за неделю до этого Денисон ездил осматривать солнечные аккумуляторы, которые простирались в Море Дождей от горизонта до горизонта. Теперь белизна была серебристой и нежной, и даже чернота словно смягчалась и обретала полутона из-за отсутствия резких контрастов лунного дня. Звёзды сияли непривычно ярко, а Земля… Земля с её белыми спиралями на голубом фоне, кое-где переходящем в коричневый, была прекрасной и манящей.

— Можно, я ухвачусь за вас? — спросил он.

— Конечно. На самый верх я вас не поведу. Вы испробуете свои силы на скате для начинающих. Постарайтесь идти со мной в ногу. Я не буду торопиться.

Он как мог приспосабливался к её широкому пружинистому шагу. Склон, по которому они поднимались, был покрыт пылью. Денисон следил, как она взметается из-под его подошв и тут же оседает в безвоздушной пустоте. Ему лишь с большим трудом удавалось идти в ногу с Селеной.

— Прекрасно, — сказала она, крепко держа его под руку. — Для недавнего землянина просто отлично.

— Спасибо.

— Но перед тем, как опустить стопу, старайтесь немного оттолкнуться другой ногой, — сказала Селена. — Это удлиняет шаг и снимает нагрузку. Нет, нет, не так… Вот посмотрите!

Денисон с облегчением остановился. Селена, которая в движении, несмотря на скафандр, снова показалась ему тонкой и изящной, ушла вперёд, по-особому подскакивая. Прыжки были стелющимися и длинными. Потом она вернулась и опустилась на колени рядом с ним.

— Шагните, Бен, только не торопясь, а я стукну вас по ноге, когда надо будет оттолкнуться.

После нескольких неудачных попыток Денисон сказал:

— Нет, это куда трудней, чем бегать на Земле! Можно, я отдохну?

— Отдыхайте. Просто вы ещё не умеете координировать работу мышц. И боретесь сам с собой, а вовсе не с непривычной силой тяжести… Ну, хорошо. Садитесь и переведите дух. Но вообще идти нам недалеко.

— А если я лягу на спину, я не раздавлю баллоны? — спросил Денисон.

— Конечно нет. Но ложиться тем не менее не стоит. Особенно прямо на голый камень. Температура поверхности всего сто двадцать по Кельвину или, если вам так больше нравится, сто пятьдесят градусов ниже нуля, а потому чем меньше площадь соприкосновения с почвой, тем лучше. На вашем месте я бы села.

— Ну, хорошо, — Денисон, покряхтывая, осторожно сел лицом к северу, так, чтобы не видеть Землю. — Взгляните-ка на звёзды!

Селена села напротив него. Она чуть повернула голову, и в свете Земли он смутно различил за стеклом скафандра её лицо.

— Но ведь звёзды видны и с Земли, — сказала она удивлённо.

— Не так, как здесь. Даже в безоблачную погоду воздух поглощает часть их света. От различий температуры в разных слоях атмосферы они мерцают, а в электрическом зареве над городами и вовсе теряются.

После некоторого молчания он заметил:

— По-видимому, лунные коньки — спорт не слишком популярный. Тут никого нет, кроме нас.

— Это ничего не значит. Посмотрели бы вы, что тут делается в дни состязаний!

Селена вскочила.

— Вставайте, Бен! Довольно сидеть! Вы уже достаточно отдохнули. Тут подъём будет круче. Мы пойдём вон к тому гребню. Видите, вон там, где земной свет срезается почти точно по горизонтали?

Дальше они шли молча. Денисон заметил, что склон сбоку от них выровнен и уходит вниз широкой полосой, очищенной от пыли.

— Нет, начинающим по скату подниматься не стоит. Он слишком гладок, — сказала Селена, словно в ответ на его мысли. — Держите своё честолюбие в узде, а не то вы потребуете, чтобы я сейчас же обучила вас кенгуровой припрыжке.

Ещё не договорив, она сделала кенгуровый прыжок, на лету повернулась к Денисону и объявила:

— Вот мы и пришли. Садитесь, я надену…

Денисон сел лицом к спуску и посмотрел на скат с некоторой опаской.

— Неужели по нему и правда можно скользить?

— Ну конечно. Из-за малой силы тяжести вы на Луне ступаете менее плотно, чем на Земле, а это снижает трение. На Луне гораздо легче поскользнуться, чем на Земле. А к тому же мы наденем коньки.

У неё в руке он увидел небольшой баллон с зажимами и двумя узкими трубками.

— Что это такое? — спросил Денисон.

— Баллончик со сжиженным газом. Он будет выбрасывать струйки газа прямо вам под подошвы, и эта тонкая газовая подушка практически уничтожит трение. Вы будете двигаться, словно в невесомости.

— Мне это не нравится, — строго сказал Денисон. — Использовать на Луне газ для подобных целей — непростительное расточительство!

— Ну, послушайте! Неужели, по-вашему, мы стали бы использовать для коньков углекислый газ? Или кислород? Начнём с того, что это природный газ. Это аргон. Он вырывается из лунных пород тоннами, накопившись там за миллиарды лет распада калия сорок. И мы можем кататься на коньках хоть миллион лет, не истощив его запасов… Ну, вот, ваши коньки и надеты. Погодите, сейчас я надену свои.

— А как они действуют?

— Автоматически. Едва вы начнёте скользить на них, откроется клапан и будет подавать газ. Запаса хватит всего на несколько минут, но больше вам и не понадобится.

Она встала и помогла встать ему.

— Повернитесь лицом прямо к склону… Смелее, Бен! Уклон ведь совсем небольшой. Вот поглядите, он кажется ровным, как стол.

— Нет, не кажется, — мрачно ответил Денисон. — На мой взгляд, он даст сто очков вперёд любому обрыву.

— Чепуха. А теперь слушайте и запоминайте. Разведите ноги примерно на шесть дюймов и одну чуть-чуть выставьте вперёд — неважно, левую или правую. Колени подогните. Не наклоняйтесь навстречу ветру, потому что ветра тут нет. Ни в коем случае не оглядывайтесь и не смотрите вверх, но по сторонам при необходимости смотреть можно. А главное, достигнув ровной площадки, не торопитесь остановиться — вы разовьёте заметно большую скорость, чем вам будет казаться. Просто дождитесь, чтобы газ весь вышел, а тогда благодаря трению вы постепенно остановитесь.

— Я всё перезабуду.

— Отлично будете помнить. Да и я в любую минуту приду вам на помощь. Если же я не успею вас поддержать и вы упадёте, не пытайтесь встать или остановиться. Спокойно кувыркайтесь или скользите на спине. Тут нет ни одного опасного выступа.

Денисон сглотнул и посмотрел вперёд. Скат, уходящий к югу, был залит земным светом. Крохотные неровности, окружённые пятнышками тени, сверкали особенно ярко, и от этого поверхность ската казалась рябой. Почти прямо перед ним в чёрном небе висел рельефный серп Земли.

— Готовы? — спросила Селена, упёршись рукой в его спину.

— Готов, — со вздохом сказал Денисон.

— Ну, в путь! — она толкнула его вперёд, и Денисон почувствовал, что начинает двигаться. Сначала движение было медленным. Он поглядел через плечо на Селену и пошатнулся.

— Не беспокойтесь, — сказала она. — Я рядом.

Внезапно он перестал ощущать ногами каменный скат — баллон начал подавать газ.

На мгновение Денисону показалось, будто он стоит неподвижно. Его грудь не встречала сопротивления воздуха, подошвы ни за что не задевали. Но когда он снова оглянулся на Селену, то обнаружил, что искры света и пятнышки тени убегают назад со всё возрастающей скоростью.

— Глядите на Землю, — раздался у него над ухом голос Селены. — До тех пор, пока не наберёте скорость. Чем быстрее вы будете двигаться, тем устойчивее будете держаться на ногах… Не забывайте подгибать колени! Вы отлично скользите, Бен.

— Я точно лечу, — ответил он. Пятнышки света и тени по обеим сторонам уносились назад, сливаясь в смутные полоски. Он покосился влево, потом вправо, надеясь избавиться от ощущения, будто поверхность летит назад, и почувствовать, наконец, что это он, он сам устремляется вперёд. Но едва это ему удалось, как он тут же вновь уставился на серп Земли, стараясь сохранить равновесие.

Селена без всякого труда держалась наравне с ним.

Денисон скользил уже так стремительно, что чувствовал своё движение, даже когда смотрел прямо перед собой. Лунный пейзаж впереди распахивался и обтекал его с обеих сторон.

— Какую скорость можно развить при скольжении? — спросил он.

— На настоящих гонках были зарегистрированы скорости свыше ста миль в час — конечно, на более крутых склонах. Ваш предел будет около тридцати пяти миль.

— Мне кажется, я уже двигаюсь много быстрее.

— На самом деле это не так. Ну, Бен, мы уже почти спустились на равнину, а вы так и не упали. Продержитесь ещё немного. Газ сейчас кончится, и вы ощутите трение. Но не вздумайте тормозить сами. Спокойно скользите дальше.

Селена ещё не договорила, как Денисон почувствовал под башмаками твёрдую поверхность. Одновременно возникло ощущение огромной скорости, и он сжал кулаки, стараясь удержаться и не вскинуть руки, словно отвращая столкновение, которого не могло быть. Он знал, что стоит ему приподнять руки, и он опрокинется на спину.

Он прищурился и задержал дыхание. Когда ему уже начало казаться, что его лёгкие вот-вот лопнут, Селена сказала:

— Безупречно, Бен. Безупречно. Я ещё ни разу не видела, чтобы землянин не упал во время своего первого скольжения. А потому, если вы всё-таки упадёте, не расстраивайтесь. Ничего позорного в этом нет.

— Нет уж, я не упаду, — прошептал Денисон, хрипло вздохнул и широко открыл глаза. Земля по-прежнему была всё такой же безмятежной и равнодушной, но он двигался медленнее, гораздо, гораздо медленнее…

— Селена, я остановился или нет? — спросил он. — Я никак не могу понять.

— Вы стоите. Нет, не двигайтесь. Прежде чем мы вернёмся в город, вам следует отдохнуть…

Денисон смотрел на неё, не веря своим глазам.

Она поднималась по склону вместе с ним, она скользила вниз вместе с ним — но он еле держался на ногах от усталости, а она носилась вокруг кенгуровыми прыжками…


Рышард Гловацкий
Допинг

Перевёл с польского Евгений Вайсброт

Конференц-зал был заполнен до отказа. Ещё никогда годичное собрание клуба «Чёрных» не собирало столько поклонников. Явились почти всё мало-мальски значительные жители нашего городка, потому что в будущем году клуб должен был отмечать пятидесятилетие со дня основания.

Точно в восемнадцать вошёл председатель, за ним — члены правления с мэром города во главе. С ними — мой отец. Вот уже пятнадцать лет, как он покончил со спортом, но по-прежнему остаётся популярнейшим человеком в Нортоне. Люди до сих пор помнят блистательный восьмилетний период его выступления в матчах и сотню забитых им голов. Отец хотел, чтобы я пошёл по его стопам. Первое время, выполняя его волю — впрочем, не только, — я целыми днями гонял мяч, но потом меня увлекла математика. Однако привязанность к клубу осталась.

Собрание было интересным, в основном говорили о юбилее и о том, как было бы здорово, если б «Чёрные» завоевали золотые медали. Не было, вероятно, такого нортонца, который в глубине души не мечтал бы об этом. А возможность выйти в победители существовала. До конца сезона оставалось ещё шесть встреч, наша команда всего на одно очко отставала от лидера и, если выиграла бы все оставшиеся встречи, наверняка вышла бы в победители.

После собрания мы с отцом возвращались домой. Разумеется, разговор шёл о футболе.

— Как ты оцениваешь шансы «Чёрных»? — спросил я.

— Никак.

— То есть? Они же отлично играют. В оставшихся шести встречах они могут потерять не больше одного-двух очков на выездных играх. Самые серьёзные противники уже позади.

— Ты забываешь о «Волках». Финальный матч мы играем у них в Гатсвилле.

— Ну и что?

— А то, что за последние четыре года ни одна команда не выигрывала на их поле ни одной встречи.

— Невероятно.

— Невероятно, но факт.

— Это противоречит теории вероятности!

— Ну что ж, проверь сам. Я очень, очень хотел бы, чтобы «Чёрные» вышли в лидеры. Уже не раз победа была совсем близко, но в самый последний момент что-нибудь да случалось. В этом году история наверняка повторится.

Слова отца не давали мне покоя. Невозможно, чтобы команда за четыре года не потеряла ни одного очка на своём поле. Правда, известно, что существует так называемый «эффект своего поля».

Я решил изучить это дело досконально. Материалы искать не пришлось. У отца было всё, что могло мне понадобиться: газетные вырезки, таблицы, анализ результатов. Спустя два часа у меня были готовы первые расчёты. Оказалось, что «эффект своего поля» приводит к увеличению количества выигранных встреч до пятидесяти процентов, а у команд высшего класса — до восьмидесяти. Поскольку «Волки» весьма посредственная команда, постольку я решил, что их стопроцентные выигрыши выглядят по меньшей мере странно… Большинство выездных встреч они проигрывают, порой им удаётся свести игру к ничьей и уж совсем редко — выиграть. Изучая материалы, я обратил внимание на довольно любопытный факт: три года назад «Волки» проиграли на своём поле встречу с тогдашним аутсайдером. Однако это был матч на кубок.

Наутро я сообщил отцу о результатах поисков. Он рассмеялся и сказал:

— Всё очень просто: у них прекрасные, отлично организованные болельщики. Съезди туда как-нибудь на матч, послушай. Реакция болельщиков прямо-таки обезоруживает противников! «Волки» отнюдь не играют скверно на выездах, а хорошо у себя. Нет, они всегда играют ровно. Просто их противники играют слабо на их поле. А что до проигранного матча, то в тот раз они играли без публики, и, стало быть, без допинга, потому что большинство болельщиков были ещё на работе.

— И всё-таки мне это не нравится.

— В таком случае найди объяснение, — засмеялся отец. — Если найдёшь средство против «Волков», ставлю бочку пива!

В ближайшую субботу я поехал в Гатсвилль на матч. Разумеется, «Волки» опять выиграли! Матч закончился со счётом 3: 0, причём все голы были забиты во втором тайме и, надо сказать, в основном по вине вратаря. Конечно, допинг у них действительно прекрасный, но, согласитесь, это ещё не причина, чтобы постоянно выигрывать. Я чувствовал, что проблема начинает меня увлекать. «Волки» явно насмехались над теорией вероятности, а с математикой шутки плохи. Меня заело. Вернувшись домой, я в тот же вечер обложился старыми газетами. Решил прочитать все сообщения об играх «Волков», проведённых в Гатсвилле за последние четыре года.

Сообщения были поразительно похожи одно на другое — как правило, «Волки» выигрывали с разницей в два забитых мяча. Очень слабой была игра защиты гостей, особенно во втором тайме. «Волки», в основном, забивали голы издалека. Комментаторы в один голос отмечали особую атмосферу на стадионе.

Заинтересовался я тренером — Питером Датчем — фигурой достаточно известной в футбольном мире.

Особое внимание я обратил на проигранный матч. Бой был упорный, комментатор особо подчёркивал отличную игру гостей на всех линиях. Встреча происходила почти при пустых трибунах, потому что была среда, тринадцать часов. Вот и всё.

Спать я лёг далеко за полночь. Голова была забита футбольными терминами.

Утром поднялся утомлённый и невыспавшийся — хорошо, что было воскресенье. Купил газету — в таблице ничего не изменилось. «Чёрные» выиграли, лидеры тоже. Разрыв в одно очко, а до конца сезона оставалось ещё пять встреч.

После обеда мы с отцом отправились на прогулку.

— Как тебе понравилась вчерашняя игра «Волков»? — спросил он.

— Бледновато.

— Вот видишь! И всё-таки выиграли!

— Отец, они вовсе не так хороши!

— Согласен, но у них отличная публика. В этом весь секрет их побед.

С того дня я решил присутствовать на всех играх «Волков». В следующую субботу смотрел их выездной матч. Особое внимание обратил на тренера, но не заметил ничего особенного — Датч вёл себя как любой тренер.

В перерыве я подсел к группе болельщиков из Гатсвилля и тут же заметил Алля с нашего курса.

— Привет, старик! — воскликнул он. — Что ты тут делаешь?

— Болею. А ты?

— Я-то из Гатсвилля. Когда-то даже играл в юниорах.

Я подсел к нему. Это был человек, который мог мне помочь.

Я до небес превозносил его команду, задавал множество вопросов и получал множество ответов, из которых, увы, ничего не следовало. Единственно интересным было то, что «Волки» так блестяще играют начиная с первой встречи после генерального ремонта своего стадиона. Это был уже какой-то след. Под конец я попросил Алля узнать как можно больше подробностей о проигранном три года назад матче.

Вернувшись домой, я застал отца в весьма кислом настроении. Оказалось, что «Чёрные» проиграли выездной матч и потеряли уже три очка. Осталось две встречи у себя и две последние — на чужом поле. Заветные медали удалялись от «Чёрных» всё больше.

В понедельник, сразу после перерыва между лекциями, я нашёл Алля.

— Что удалось узнать?

— Это был матч на кубок, и «Волкам», в принципе, результат был безразличен. Никаких шансов выйти в победители у них всё равно не было, — ответил он.

— Но почему игра происходила в полдень, а не вечером, как обычно?

— А, ты вот о чём… Случилась какая-то авария на подстанции, пришлось играть при дневном свете. Понимаешь, дело было в декабре.

Я понял. Понял, что обещанная отцом «бочка пива» удаляется от меня с такой же скоростью, как медали от «Чёрных», и даже ещё быстрее. Я был сыт по горло и «Волками» и футболом.

В среду после обеда к отцу приехал какой-то тип. Они сердечно обнялись. Через минуту отец вошёл в мою комнату и сказал:

— Загляни на минутку ко мне. Приехал друг, Стан, тренер команды из Рок Сити. Хочет посоветоваться, какую избрать тактику в игре с «Волками» в Гатсвилле. Если его команда проиграет, конец и им и ему. Конечно, это бесполезно, но я сболтнул, что ты тоже интересуешься «Волками».

Я пошёл без особого желания. Что мог я, любитель, посоветовать таким знатокам?

— Какое лекарство вы посоветовали бы применить? — спросил Стан.

— Из моих наблюдений следует, что первые тридцать минут противники «Волков» выдерживают неплохо, часто даже ведут. Потом начинает разваливаться защита и идут голы. Не знаю почему, но это так. Мой совет — возьмите трёх вратарей и сменяйте их каждые полчаса, девять игроков поставьте в защиту, а одного в нападение. Вы ничем не рискуете. Желаю успеха.

В ту субботу впервые в жизни отец пропустил матч «Чёрных». Мы вместе поехали в Гатсвилль. Что там творилось! В самом начале игры проход центрального нападающего гостей закончился голом. Однако болельщики хозяев поля вовсе не впали в отчаяние и спокойно продолжали свой угнетающий «допинг». «Волки» били с тридцати метров и вот-вот должны были сравнять счёт. Тогда произошла странная вещь: через полчаса такой бомбардировки тренер гостей заменил вратаря, проявлявшего сильные признаки усталости. Результат сохранился до перерыва. Через двадцать минут гости снова сменили вратаря, но к концу игры и этот еле держался на ногах и хозяева забили-таки гол. Финальный свисток судьи был ударом и для местной публики и для игроков — впервые за четыре года «Волки» потеряли очко на своём поле.

Мы возвращались домой в отличном настроении: наши тоже выиграли, лидер проиграл, отыгрывать надо было снова только одно очко, а до конца игр ещё три встречи.

Поздним вечером к нам зашёл Стан. Он чуть не задушил меня в объятиях, а после его ухода отец вручил мне конверт с чеком на вполне приличную сумму. Однако больше всего меня удивило, что тренер «Волков» на матче не присутствовал. Алль сказал, что Датч никогда непосредственно не наблюдает за играми в Гатсвилле. Всегда сидит в своей комнатке. Матчи смотрит по телевизору.

У меня в голове закопошилась одна неясная ещё пока мыслишка. Надо было разузнать как можно больше о тренере. И опять помог бесценный Алль. Оказалось, что Питер Датч несколько лет назад был перспективным юниором, но серьёзная травма положила конец его спортивной карьере. Он поступил в политехнический институт, но не закончил его, перекинулся в тренеры и с первого дня работает в Гатсвилле. Он — старый холостяк. Всё это я вытянул из Алля, который очень радовался, что у «Волков» нашёлся такой заядлый болельщик в Нортоне.

Следующие игры принесли победу нашим на выездном матче и ничью лидерам. Теперь у обеих ведущих команд было равное количество очков.

В среду я снова поехал в Гатсвилль. Мне удалось уговорить Алля пойти на тренировку «Волков». В один из моментов, сославшись на необходимость сходить в туалет, я прошёл в клубные помещения под трибунами. Быстро отыскал комнату с табличкой «Питер Датч — тренер». Постучал — никто не ответил. Я нажал ручку, и дверь беззвучно отворилась. В комнате не было никого. Вся обстановка сводилась к столику, табурету, нескольким креслам и телевизору. По левую сторону стоял большой сейф. Сквозь единственное окно был виден террикон, расположенный неподалёку от шахты. Я тихо прикрыл дверь и вернулся на трибуну.

В субботу я снова оказался в Гатсвилле, но уже с аппаратурой. При мне была старомодная латунная подзорная труба, позаимствованная у знакомого астронома-любителя, и маленький транзисторный приёмник. Всё это нехитрое оборудование я затащил на вершину террикона, устроился поудобнее и принялся ожидать начала матча. Местная радиостанция транслировала ход встречи, поэтому я знал, что происходит на поле. Через несколько минут после начала встречи тренер вошёл в свою комнату, запер дверь на ключ, включил телевизор и открыл сейф. Первое время наблюдения мои были несколько затруднены тем, что я всё видел вверх ногами, но в конце концов я к этому привык. Матч проходил по уже знакомой схеме. В особо горячие моменты у ворот гостей Датч поворачивался к сейфу и крутил какую-то ручку, вероятно потенциометра. Впрочем, шкаф был забит самыми различными электронными приборами. Через полчаса я понял, что ничего больше не узнаю, убрал трубу в футляр и пошёл смотреть матч. Закончился он, как и полагалось, победой хозяев. Ещё раз сыграл свою роль «допинг» гатсвилльских болельщиков…

После субботы в верхней части таблицы ничего не изменилось. Обе ведущие команды выиграли свои матчи. Всё должно было решиться в последней игре.

В воскресенье я сказал о своих открытиях отцу. Он был изумлён. Мы стали раздумывать, как бы помешать Датчу продолжать его дело. Через несколько часов план был в общих чертах разработан.

Последний матч, как известно, мы должны были играть в Гатсвилле с «Волками». Наши конкуренты — тоже в воскресенье — с борющейся за место в лиге командой Стана. Решив удостовериться, что план хорошо продуман, мы в четверг поехали в Гатсвилль и, воспользовавшись знакомствами отца, ухитрились пройти в кабинет Датча, чтобы побеседовать с ним.

Отец попросил его сфотографироваться для нашего клубного альбома выдающихся игроков и тренеров. Фотографировать должен был я. Аппаратура была подготовлена так, что после того, как я включил фотовспышку в сеть, произошло короткое замыкание и полетели пробки. Я извинился за недосмотр, но наш хозяин успокоил меня. Он вышел в коридор вместе с отцом и вскоре вернулся. На сей раз я зарядил вспышку без хлопот, сделал снимки и мы вернулись домой.

В пятницу мы укомплектовали группу, которой предстояло участвовать в финальном «торжестве». Кроме отца и меня в её состав вошли знакомый фоторепортёр, председатель нашего клуба, адвокат и один из нортонских полицейских. Однако мы не сказали им всего. Истину им предстояло узнать на месте. Впрочем, я и сам точно не знал её.

Наконец пришёл долгожданный день. Пожалуй, половина нашего городка выехала на матч в Гатсвилль. Трибуны стадиона «Волков» трещали от избытка зрителей. «Чёрные» начали игру с большим размахом и па пятнадцатой минуте забили первый гол. Тогда наша шестёрка отправилась в клубные помещения под трибунами. Там было совершенно пусто — нормальное дело во время матча. Мы укрылись в туалете, а я быстро вывернул пробки. Через минуту скрипнул ключ в замке и вышел Питер Датч. Свет фотовспышки нашего репортёра на мгновение парализовал его.

— Что ещё за фокусы? Кто вам позволил здесь крутиться?!

— Спокойно, Питер, — сказал отец. — Пригласи-ка нас к себе.

— Мне некогда. Придёте после игры.

— Нет, Датч, мы хотим сейчас.

В этот момент Датч заметил, что репортёр работает у него в кабинете, и кинулся туда, мы вслед за ним. Я тут же закрыл дверь на ключ.

— Что это, нападение? — пробормотал Датч. — Я… я… позову полицию!

— Не к чему, парень, мы привели полицейского с собой. Майк, покажи ему удостоверение, — сказал отец.

— Что вам нужно? — хрипло спросил Датч.

— Скажи ему, — обратился ко мне отец.

— Мистер Датч! — торжественно начал я. — Вот уже несколько лет вы работаете тренером «Волков». Практически за всё это время ваша команда не проиграла на своём поле ни одного матча, если не считать кубкового. Это большая честь для тренера, не так ли? Всё было бы в порядке, если б не этот сейф. Я знаю, электроника ваше хобби, вы даже когда-то учились…

В этом месте мою речь прервало могучее «Е-е-есть!». Одна из команд забила гол, но мы не знали которая, потому что из-за отсутствия тока телевизор не работал.

— Короче говоря, вы напали на мысль «помочь» своей команде выиграть и смонтировали схему для «размягчения» защиты противников, а особенно вратаря. В течение четырёх лет вам это удавалось, вас стали считать отличным тренером. Только один раз «Волки» проиграли, да и то по вине подстанции.

— Питер, вы вели себя нечестно, — сказал председатель. — Мне кажется, дело следует передать в суд.

— Не надо, прошу вас! Я… я всё объясню! Это моё собственное изобретение. Оно может найти широкое применение в психиатрии…

— Ну, так говорите, только без ненужных подробностей. Потом мы решим, как с вами поступить.

Тренер «Волков» выглядел плачевно, побледнел, руки у него дрожали. Он заговорил бесцветным, ломающимся голосом:

— Я интересуюсь электроникой, много экспериментирую. Однажды собрал схему, включил её и неожиданно почувствовал себя как-то странно. Возникло ощущение полнейшей удовлетворённости. Кроме того, явно замедлились реакции. Состояние было такое, словно я принял дозу наркотика. Тогда я подумал: «А что, если подвергнуть воздействию этого поля вратаря? Тогда через несколько минут любой удар по воротам закончится верным голом…» Ну, остальное вы знаете…

— Где смонтированы генераторы? — спросил Майк.

— В столбиках ворот.

— Каким образом вы подводите ток?

— Я воспользовался сетью, протянутой для легкоатлетических соревнований и бездействующей во время футбольных матчей.

В помещении воцарилась тишина. Датч сидел опустив голову. Первым заговорил мой отец.

— Господа, предлагаю такое решение: мы не дадим делу ход, но Датч в письменном виде пообещает демонтировать оборудование, разорвать контракт с «Волками» и немедленно уйти из спорта. Согласны?

Ответом было молчание.

— Пиши, Датч, — приказал отец…

Перерыв подходил к концу. Счёт был 2: 0 в пользу «Чёрных» и уже не изменился до финального свистка. Диктор сообщил, что конкурирующая команда сыграла вничью, и дикая радость обуяла наших болельщиков. Мы стали победителями!

Когда стадион опустел, Датч спросил:

— Скажите, кто и каким образом обнаружил всё это?

— Сын, — указал на меня отец. — Когда я рассказал ему о вашем «счастливом» стадионе, он заметил, что это невозможно с точки зрения какой-то там теории, и начал искать причину. Я обещал ему, если найдёт, бочку пива…

— Отец, — прервал его я, — честно говоря, я пива не люблю, так что давай лучше обойдёмся кефиром!


Готфрид Боманс
Боксёр

Перевела с голландского Ирма Волевич

Вначале всё было очень просто, как и у большинства других людей. В школьные годы Сандерс ничем особенным не выделялся, хотя его сверстники уверяют, что он уже тогда был силачом, а на уроках гимнастики лучше всех делал лягушку. Всё же ничего такого примечательного за ним не водилось, тем более что по всем остальным предметам его оценки были ниже среднего.

Но когда однажды он шутливо потрепал по плечу своего школьного дружка Пита Ринкема и тот замертво рухнул на пол, учитель гимнастики Холман понял, что в нём что-то есть, и повёл Сандерса (ему тогда только исполнилось 16 лет) на ринг. Через год он выступил против местного чемпиона Фласбола, который его нокаутировал уже в первом раунде. Теперь в мальчугане взыграло честолюбие. Он стал усиленно тренировать ноги, бёдра, укреплять правую руку (левая к этому времени уже стала устрашающе мощной) — словом, делал всё от него зависящее, чтобы усилить свою защиту и усовершенствовать в дриблинге.

Но и на следующий год в третьем раунде боксёр Румбаутс сбил его с ног, и судьёй был засчитан нокаут.

Вот когда Сандерс понял, что надо поднажать. Он не пил, не курил и вообще не делал ничего такого, что обычно делают мужчины. Спать он ложился по будням в четверть девятого, а по воскресеньям в четверть десятого. В его меню отныне входили овсяная каша, джем и мёд. Он также стал уделять больше внимания развитию диафрагмы и икроножных мышц. Результаты не замедлили сказаться. Уже в следующий вторник он одержал победу над Спельда (Неукротимый Дик), и тот навсегда покинул ринг. Через два дня прижал к канатам Дюфхюйса, который тоже распрощался с карьерой боксёра и открыл в Укеле лавочку по продаже химикалий. По слухам, состояние его здоровья сносное. После этого Сандерс нокаутировал Моллема (Железный Хейн) и получил прозвище «Тигра из Мелемблика».

Не будем подробно описывать победоносное шествие Сандерса. Вначале — чемпион провинции Нордхолланд, затем — всего королевства, и вскоре весь Европейский континент лежал у его ног.

О том, как он одним ударом своей левой уложил Джо Луи и стал чемпионом мира, писали множество раз в спортивных газетах всего мира. Но мы не вправе утаить одну потрясающую особенность его боксёрской практики: стоило боксёрам бросить хотя бы один взгляд на Сандерса, как, устрашённые его грозным видом, они падали навзничь, что здорово упрощало ход соревнований. Так было в Нью-Йорке, в Праге, в Кейптауне.

Я прямо-таки загорелся желанием добиться свидания с этим величайшим чудом нашей эпохи и взять у него интервью. Величие не мешает человеку быть простым в обращении с другими и обладать детской душой. Примером может служить то, что чемпион мира уведомил меня по телефону о «прибытии ко мне собственной персоной».

Нельзя сказать, чтобы эта весть меня порадовала. Не успел я вытащить из кабинета несколько наиболее хрупких предметов обстановки и укрепить один из стульев дополнительными болтами, как раздался звонок. Я бросился в переднюю, но опоздал. Сандерс уже стоял передо мной с высаженной дверью в руках.

— Здравствуйте, — сказал он, — я немного пошутил.

От его пожатия я так и скрючился.

— Скажите, минхеер Сандерс, — обратился я к нему, — чем вы объясняете ваш ошеломляющий успех? Как вы его добились?

— Для этого надо, во-первых, бить до победного конца, — сказала знаменитость, — во-вторых, развивать мускулы. — Он осторожно взял мою руку большим и указательным пальцами и положил её на свои бицепсы.

— Чувствуете, как они вздуваются? В этом весь фокус. Моя рука подскочила кверху сантиметров на двадцать.

— Глюкоза, — перечислял он, — белки, кальций. Играете на рояле?

— Нет, — улыбнулся я, — не умею.

Сандерс наотмашь ударил ладонью по клавишам и расколол инструмент на две половины.

— Углеводы, — продолжал он, — растительное масло. Ну и, конечно, гимнастика. Сделать вот так, — и он отломил спинку стула, — гораздо проще, чем можно предположить. Всё зависит от питания. А вот это, — и он сорвал с потолка люстру, — потруднее, но и такой трюк тоже не стоит переоценивать. Сейчас я вам покажу нечто более интересное.

Он подбежал к дубовому шкафу и выбросил его в окно.

— Всё это, — сказал он, усевшись на стул. — зависит от тренировки и выдержки. Проблема не столько физическая, сколько моральная.

— Большое вам спасибо, минхеер Сандерс. Смею ли я просить от лиц читателей моей будущей книги о вас дать несколько наглядных примеров вашего несравненного искусства.

— Охотно. Только не бойтесь. С вами ничего не случится. Я хочу показать вам апперкот. Левой рукой. Спокойно. Постараюсь обойтись с вами как можно деликатней. Смотрите, левая рука описывает дугу и отходит назад. Туловище подаётся вперёд, стремительный бросок и сокрушительный удар…

Состояние здоровья писателя Готфрида Боманса, которое вначале было угрожающим, теперь несколько улучшилось. О восстановлении трудовой деятельности, хотя бы частично, не может быть и речи в течение продолжительного времени.


Артур Кларк
Безжалостное небо

Перевела с английского Ирина Гурова

В полночь до вершины Эвереста оставалось не более ста ярдов, она вставала впереди снежной пирамидой, призрачно белой в свете восходящей луны. На небе не было ни облачка, и ветер, свирепствовавший несколько суток, почти совсем стих. На высочайшей точке Земли редко наступал такой мир и тишина — они удачно выбрали время.

«Пожалуй, даже слишком удачно», — подумал Джордж Харпер. Всё прошло настолько гладко, что он испытывал чувство, похожее на разочарование. Собственно говоря, трудно было только незаметно выбраться из отеля. Администрация решительно возражала против самодеятельных ночных подъёмов к вершине — несчастный случай мог бы отпугнуть туристов.

Но доктор Элвин не хотел, чтобы об их намерении стало известно. На то у него были веские причины, хотя он никогда не упоминал о них. И так уж появление одного из самых знаменитых учёных мира (и, бесспорно, самого знаменитого калеки) среди гостей отеля «Эверест» в разгар сезона вызвало немалое, хотя и вежливо замаскированное, любопытство. Харпер отчасти удовлетворил его, намекнув, что они ведут замеры земного тяготения, — в какой-то мере это даже было правдой, но в очень малой мере.

Посторонний наблюдатель, который увидел бы, как Жюль Элвин с пятьюдесятью фунтами оборудования за плечами неторопливо и уверенно поднимается к точке, находящейся в двадцати девяти тысячах футов над уровнем моря, никогда бы не заподозрил, что перед ним — безногий калека. Жюль Элвин, родившийся в 1961 году, был одной из жертв талидомида — продажа этого непроверенного успокоительного средства завершилась трагедией: появлением на свет более десяти тысяч людей с изуродованными конечностями. Элвин мог считать себя счастливцем — руки у него были совершенно нормальными, а от постоянных упражнений стали намного более сильными, чем у большинства мужчин его возраста и сложения. Но вот ноги… На протезах он мог стоять и даже сделать несколько неуверенных шажков, однако и небольшая пешая прогулка была ему не по силам.

Тем не менее в эту минуту он находился в двухстах шагах от вершины Эвереста…


Всё началось более трёх лет назад из-за рекламного туристского плаката. Тогда Джорджу Харперу, младшему программисту отдела прикладной физики, были известны лишь внешний вид и репутация доктора Элвина. Даже те, кто работали непосредственно под руководством этого блестящего учёного, возглавлявшего научно-исследовательскую работу Института, почти не знали его как человека. Физическая неполноценность и своеобразный склад ума словно отгораживали Жюля Элвина от обычных людей. Он не внушал ни любви, ни неприязни, а лишь восхищение и жалость; зависти он ни у кого не вызывал.

Харпер, всего несколько месяцев назад кончивший университет, не сомневался, что для доктора Элвина он существует только как фамилия в штатном расписании. Кроме него, в отделе работало ещё десять программистов, намного старших по возрасту, и никто из них за всё время работы в Институте и двух слов не сказал с заместителем директора по научной части. И когда Харпера избрали в посыльные и отправили в кабинет доктора Элвина с папкой засекреченных документов, он полагал, что их беседа ограничится коротким «спасибо».

Собственно, так оно и произошло. Но, уже выходя из кабинета, Харпер вдруг, увидел великолепную панораму высочайших гималайских вершин, занимавшую половину стены, и невольно остановился. Панорама была вделана в стену прямо напротив стола доктора Элвина, так что он видел её всякий раз, когда поднимал голову. Харперу был хорошо известен этот ошеломляющий вид. Ещё бы! Он ведь и сам снимал ту же панораму, когда вместе с другими туристами стоял в благоговении на истоптанном снегу вершины Эвереста.

Вон белый хребет Канченджунги, вздымающийся над облаками почти в ста милях от высочайшей горы мира. Почти вровень с Канченджунгой, но гораздо ближе виднеется двойной пик Макалу, и совсем близко, на переднем плане, могучая громада — Лхоцзе, сосед и соперник Эвереста. Дальше к западу, вниз, в долины, такие гигантские, что глаз не в силах объять их, устремляются хаотические потоки ледников Кхумбу и Ронбук. С этой высоты трещины, покрывающие их поверхность, кажутся мелкими бороздками, но в действительности провалы в твёрдом, как железо, льду достигают сотен ярдов в глубину…

Харпер смотрел на панораму, заново переживая прошлое, когда вдруг услышал позади себя голос доктора Элвина.

— Вас заинтересовал этот вид? Вы там когда-нибудь бывали?

— Да. Когда я окончил школу, родители взяли меня на Эверест. Мы прожили в отеле неделю и уже думали, что погода так никогда и не исправится. Но за день до нашего отъезда ветер улёгся, и группа из двадцати человек поднялась на вершину. Мы пробыли там час. Снимали друг друга и всё вокруг.

Доктор Элвин некоторое время молчал, словно взвешивая услышанное, а потом сказал голосом, в котором уже не ощущалось прежнего равнодушия — он был теперь исполнен сдержанного волнения:

— Садитесь, мистер… э… Харпер. Мне хотелось бы узнать кое-какие подробности.

Испытывая некоторое недоумение, Харпер вернулся к креслу перед большим письменным столом, на котором царил идеальный порядок. В его восхождении на Эверест не было ничего необычного. Каждый год тысячи людей приезжали в отель «Эверест», и по меньшей мере четверть из них поднималась на вершину горы. Всего за год до этого была устроена пышная, широко разрекламированная церемония вручения памятного подарка десятитысячному туристу, побывавшему на высочайшей вершине мира. Некоторые циники не преминули указать на удивительное совпадение: десятитысячным туристом оказалась популярнейшая восходящая звезда телевидения.

И всё, что Харпер мог сказать доктору Элвину, тот без особого труда нашёл бы в десятках справочников — в рекламных брошюрах отеля, например. Однако какой молодой честолюбивый учёный упустил бы такой случай произвести благоприятное впечатление на человека, от которого зависело так много? Харпер не был расчётливым карьеристом, но не принадлежал и к непрактичным мечтателям. Он начал говорить, сначала медленно, стараясь привести в порядок свои воспоминания.

— Реактивный самолёт доставляет вас в городок Намчи, расположенный милях в двадцати от горы. Затем автобус везёт вас по сказочно красивому шоссе в отель, который стоит над ледником Кхумбу, на высоте восемнадцать тысяч футов. Для тех, кому трудно дышать на такой высоте, в отеле имеются номера с нормальным давлением. Разумеется, в отеле есть свой штат врачей, и людям с плохим здоровьем номера не сдаются. Два дня вы живёте на особой диете, и только после этого вам разрешают дальнейший подъём.

Сама вершина из отеля не видна, так как здание находится на склоне горы. Но всё равно виды там открываются необыкновенные — Лхоцзе и десяток других вершин. И нельзя сказать, что не испытываешь никакого страха. Особенно ночью. Вверху почти всё время воет ветер, а с ледника доносятся душераздирающие стоны — это движется лёд. Так и кажется, что среди гор бродят ужасные чудовища…

Никаких особых развлечений в отеле нет: любуешься пейзажем, отдыхаешь и ждёшь, когда доктора дадут разрешение отправиться к вершине. В старину требовалось несколько недель, чтобы привыкнуть к разреженному воздуху, ну а теперь для этого дают лишь двое суток. Тем не менее половина туристов — большей частью люди пожилые — считают, что им и такой высоты достаточно.

Дальнейшее зависит от вашего опыта и от того, на какие расходы вы согласны пойти. Искушённые альпинисты нанимают проводников и совершают восхождения, пользуясь обычным снаряжением. Теперь это сравнительно нетрудно, и к тому же там повсюду устроены убежища. Такие группы, как правило, добираются до вершины, но из-за погоды по прежнему никогда нельзя быть уверенным в успехе и каждый год там погибают несколько человек.

Средний турист выбирает более лёгкий путь. На самой вершине посадка воздушных машин строго запрещена, за исключением особых обстоятельств, но вблизи гребня Нупцзе есть альпийская хижина, куда из отеля можно подняться на вертолёте. От хижины до вершины всего три мили, и подъём для человека с некоторым опытом и в хорошей форме совсем нетруден. Некоторые даже обходятся без кислорода, хотя это не рекомендуется. Сам я оставался в маске, пока не добрался до вершины. Там я её снял, и оказалось, что дышится довольно легко.

— Вы пользовались фильтрами, или газовыми баллонами?

— Молекулярными фильтрами. Они стали очень надёжными и увеличивают концентрацию кислорода в сто с лишним раз. Эти фильтры произвели в альпинизме настоящий переворот. Баллонов с сжиженным газом теперь никто не берёт.

— Сколько времени занимает подъём?

— Весь день. Мы вышли на заре, а вернулись вечером. Прежние альпинисты этому не поверили бы! Но конечно, мы вышли, хорошо отдохнув и налегке. Дорога от хижины довольно проста, а на самых крутых склонах вырублены ступеньки. Как я уже говорил, подняться там может любой здоровый человек.

Сказав это, Харпер готов был откусить себе язык. И как только он мог забыть, с кем разговаривает?! Но он с такой ясностью вспомнил своё восхождение на высочайшую вершину Земли, заново пережил восторг и волнение тех часов, что на мгновение ему почудилось, будто он снова стоит на одинокой, исхлёстанной ветром пирамиде. На единственном месте в мире, на котором доктор Жюль Элвин никогда не будет стоять…

Но тот как будто ничего не заметил. А может быть, он уже настолько свыкся с подобными бестактными промахами, что перестал обращать на них внимание. Но почему его так интересует Эверест? Возможно, именно из-за недоступности, решил Харпер. Эверест символизировал всё, в чём ему было отказано судьбой ещё при рождении.


И всё же три года спустя Джордж Харпер остановился в каких-то ста шагах от вершины и смотал нейлоновую верёвку, дожидаясь, чтобы доктор Элвин его догнал. Они об этом никогда не говорили, но он знал, что учёный захочет первым ступить на вершину. Эта честь принадлежала ему по праву, и Харперу в голову не пришло бы её у него оспаривать.

— Всё в порядке? — спросил он, когда доктор Элвин поравнялся с ним.

Вопрос был излишним, но Харпер испытывал непреодолимое желание нарушить окружавшее их великое безмолвие, словно они были одни в целом мире. Среди белого сверкания вершин нигде не было заметно ни малейших следов существования человека.

Элвин рассеянно кивнул и прошёл мимо, не спуская сияющих глаз с вершины. Он шёл деревянной походкой, и его ноги, как ни странно, почти не оставляли следов на снегу. И всё время, пока Элвин двигался, большой рюкзак, который он нёс на спине, еле слышно гудел.

Вернее было бы сказать, что не он нёс рюкзак, а рюкзак нёс его. Во всяком случае, три четверти его веса. Пока доктор Элвин неторопливо, но уверенно приближался к своей когда-то недостижимой цели, он и всё его снаряжение весили вместе лишь пятьдесят фунтов. А если бы и это оказалось много, ему достаточно было повернуть ручку настройки — и он перестал бы весить даже фунт.

Здесь, над залитыми лунным светом Гималаями, впервые было применено величайшее открытие двадцать первого века. Во всём мире существовало только пять экспериментальных левитаторов Элвина, и два из них находились здесь, на Эвересте.

Хотя Харпер знал об их существовании уже два года и понимал принцип их устройства, «левви», как сотрудники лаборатории почти сразу же окрестили эти аппараты, всё ещё казались ему волшебством. Их аккумуляторы хранили достаточно энергии, чтобы поднять груз весом в двести пятьдесят фунтов по вертикали на высоту в десять миль, то есть намного больше, чем требовалось в настоящем случае. Цикл подъёма и спуска можно было повторять практически бесконечно, потому что, взаимодействуя с гравитационным полем Земли, батареи разряжались при движении вверх и вновь заряжались при движении вниз. Поскольку ни один механический процесс не имеет стопроцентного коэффициента полезного действия, каждый цикл сопровождался небольшой потерей энергии, но требовалось не менее сотни таких циклов, чтобы полностью разрядить аккумулятор.

Подниматься на гору, не ощущая большей части своего веса, было упоительно. Лямки тянули вверх, создавая ощущение, что люди подвешены к невидимым воздушным шарам, чью подъёмную силу можно менять по желанию. Некоторая доля веса была им необходима, чтобы не оторваться от склона, и после нескольких экспериментальных проверок они пришли к выводу, что оптимальный вариант составляет двадцать пять процентов реального веса. Благодаря левитатору идти по крутизне было так же легко, как по горизонтальной поверхности.

Несколько раз они снижали свой вес почти до нуля, чтобы взобраться по отвесному обрыву, цепляясь руками за неровности скалы. Это, пожалуй, было самым трудным и требовало неколебимой веры в левитатор. Нужно было немалое усилие воли, чтобы висеть вот так в воздухе без опоры, если не считать тихо гудящего аппарата за спиной. Но уже через несколько минут ощущение полной свободы и власти над высотой заглушило всякий страх — ведь человеку наконец-то удалось осуществить мечту, которую он лелеял с незапамятных времён.

Несколько недель назад кто-то из сотрудников библиотеки отыскал в стихотворении начала двадцатого века строку, которая очень точно выражала сущность этого открытия: «спокойно взмыть в безжалостное небо». Даже птицы не обладали такой властью над шестым океаном. С этой минуты и воздух, и космическое пространство были окончательно побеждены. Левитатор сделал доступными самые высокие и дикие горы Земли, как за полвека до этого акваланг открыл пред человеком морские глубины. Как только аппарат пройдёт испытание и будет налажено дешёвое массовое производство, все стороны человеческой цивилизации претерпят решительные изменения. Новые виды транспорта вытеснят все прежние. Космические полёты станут не дороже обычных полётов в воздухе. Всё человечество поднимется в небеса. Перемены, которые за сто лет до этого принесло изобретение автомобиля, могли служить лишь слабым предзнаменованием того, что должно было произойти теперь.

Но Харпер был убеждён, что в это мгновение своего одинокого триумфа доктор Элвин ни о чём подобном не думал. Позже мир будет прославлять его (а возможно, и проклинать), но для него ничто не могло сравниться с сознанием, что он сейчас стоит на высочайшей точке Земли. Это была подлинная победа разума над природой, блестящего интеллекта над слабым искалеченным телом. Эта мысль затмевала всё остальное.

Харпер поднялся к Элвину на снежную площадку усечённой пирамиды, и они обменялись церемонным рукопожатием, которого, казалось, требовала эта минута. Но оба молчали. Радость свершения, величественная панорама могучих вершин, вздымавшихся всюду, насколько хватал глаз, делали все слова ненужными и мелкими.

Харпер, блаженно опираясь на лямки, медленно обводил взглядом горизонт, мысленно перебирая названия знакомых великанов: Макалу, Лхоцзе, Барунцзе, Чо Ойю, Канченджунга… Сколько этих пиков до сих пор оставалось непокорёнными! Ну, левитатор скоро изменит всё это.

Конечно, многие будут против. Но ведь в двадцатом веке тоже были альпинисты, считавшие шулерством использование кислорода. Было трудно поверить, что когда-то люди пытались брать эти высоты без помощи каких-либо аппаратов, лишь после нескольких недель акклиматизации. Харпер вспомнил Мэллори и Ирвина, чьи неразысканные тела, возможно, лежали где-то совсем близко. За его спиной кашлянул доктор Элвин.

— Идёмте, Джордж, — сказал он. Голос его звучал глухо из-за кислородного фильтра. — Нам нужно вернуться, пока нас не хватились.

Молча простившись с теми, кто первыми поднялись сюда, они спустились с вершины и пошли вниз по пологому склону. Теперь вокруг было уже не так светло, как всего несколько минут назад. Лунный диск то и дело заволакивали быстро несущиеся в вышине облака и временами темнело настолько, что трудно было находить дорогу. Харперу эта перемена погоды не понравилась, и он подумал, не лучше ли им будет направиться к ближайшему убежищу, чем прямо к альпийской хижине.

Но доктору Элвину он ничего не сказал, чтобы напрасно его не тревожить.

Теперь они шли по узкому карнизу — с одной стороны была чёрная тьма, с другой — слабо мерцали вечные снега. Харпер невольно подумал, что попасть здесь в буран было бы страшно.

Едва он подумал об этом, как на них внезапно обрушился ураганный ветер. Он с воем налетел неизвестно откуда, словно гора всё это время втайне накапливала силы. Сделать они ничего не могли — они и без левитатора всё равно были бы сбиты с нот. В одно мгновение ветер сбросил их в чёрную пустоту. Они не имели ни малейшего представления о глубине пропасти. Харпер принудил себя взглянуть вниз, но ничего не увидел. Хотя ветер, казалось, увлекал его в почти горизонтальном направлении, он понимал, что падает, но только скорость его падения замедлялась в соответствии с его уменьшенным весом. Но и такой скорости было больше чем достаточно; если им предстоит упасть с высоты четырёх тысяч футов, то обстоятельство, что её можно считать равной всего тысяче, вряд ли послужит им большим утешением.

Харпер ещё не успел испугаться — для этого будет время, если он уцелеет, — и почему-то его больше всего тревожила мысль, что будет разбит драгоценный левитатор. Он совсем забыл про своего спутника — ведь в такие мгновения сознание способно сосредоточиваться только на чём-то одном. Внезапный рывок нейлоновой верёвки сначала вызвал у него только растерянность. Но тут он увидел доктора Элвина, который вращался вокруг него на другом конце верёвки, точно планета вокруг солнца.

Харпер сразу вернулся к действительности и сообразил, что следует сделать. Да его оцепенение вряд ли и длилось больше ничтожной доли секунды.

— Доктор! — крикнул он. — Включите аварийный подъём!

Сам он тем временем нащупал пломбу на контрольной панели, сорвал её и нажал на кнопку.

И сразу же аппарат загудел, как рой рассерженных пчёл. Харпер почувствовал, как лямки впиваются в его тело, стараясь увлечь его вверх, в небо, от невидимой смерти внизу. В его мозгу огненной строчкой вспыхнули цифры. Один киловатт поднимает двести пятьдесят фунтов на три фута в секунду, а аппарат способен преобразовывать энергию тяготения с максимумом в десять киловатт, хотя не дольше чем минуту. Таким образом, учитывая, что вес его уже уменьшился вчетверо, он должен был подниматься со скоростью более ста футов в секунду. Доктор Элвин замешкался и не сразу нажал аварийную кнопку, но вот и он начал подниматься. Теперь всё решали секунды — успеют ли они подняться прежде, чем ветер швырнёт их о ледяную стену Лхоцзе, до которой оставалось не больше тысячи футов.

Они ясно различали залитый лунным светом обрыв в снежных разводах. Определить свою скорость точно они не могли, но во всяком случае она была не меньше пятидесяти миль в час. Даже если они не разобьются насмерть сразу, избежать тяжёлых повреждений им не удастся, а здесь, в капкане неприступных гор, это было равносильно смерти.

Но в тот момент, когда удар о ледяные скалы казался неизбежным, их подхватил и потащил вверх вертикальный поток воздуха. Они пронеслись над каменной грядой на утешительной высоте минимум в пятьдесят футов. Это было похоже на чудо, но Харпер тут же понял, что своим спасением они обязаны простому закону аэродинамики — ветер не мог не устремиться вверх, чтобы миновать гору. У противоположного склона он опять ринется вниз. Но это уже не имело значения, так как горизонт впереди был чист.

Теперь они неторопливо плыли под рваными тучами. Хотя скорость их осталась прежней, вой ветра внезапно замер, так как они неслись вместе с ним в пустоте. Сейчас они могли даже переговариваться через разделявшие их тридцать футов.

— Доктор Элвин! — окликнул учёного Харпер. — Как вы?

— Прекрасно, Джорджи, — невозмутимо ответил тот. — Что будем делать дальше?

— Надо прекратить подъём. Если мы поднимемся выше, то нам нечем будет дышать — даже с фильтрами.

— Да, конечно. Попробуем уравновеситься.

Гневное гудение аппаратов сменилось еле слышным жужжанием. Выключив аварийную систему, они некоторое время крутились на своей нейлоновой верёвке — наверху оказывался то один, то другой, — но в конце концов им удалось принять устойчивое положение. К этому моменту они уже находились на высоте около тридцати тысяч футов и могли считать себя в полной безопасности — если только выдержат левитаторы, которые после такой перегрузки вполне могли отказать. Неприятности, по-видимому, начнутся, когда они попробуют спуститься вниз.


Ещё никому в истории не доводилось встречать такого странного рассвета. Хотя доктор Элвин и Харпер устали и совсем окоченели, а каждый вздох в разреженном воздухе царапал горло, точно наждачная бумага, они забыли обо всём, едва на востоке за зубцами вершин разлилось первое смутное сияние. Звёзды таяли, но одна продолжала блестеть почти до самого восхода солнца — самая яркая из космических станций, Тихоокеанская-3, парящая в двадцати двух тысячах миль над Гавайскими островами. Затем из моря безымянных пиков поднялось солнце, и в Гималаях наступил день.

Впечатление было такое, словно они наблюдали восход солнца на Луне.

Сначала лучи озарили вершины лишь самых высоких гор, а долины по прежнему заполняла чернильная чернота. Потом граница света медленно и неуклонно поползла вниз по скалистым склонами, и день наступил повсюду в этом суровом неприступном крае.

Теперь внимательный взгляд уже мог различить признаки человеческой жизни. Кое-где в долинах вились узкие дороги, там, где прятались деревушки, поднимались струйки дыма, поблёскивали черепичные крыши монастыря. Мир внизу пробуждался, не подозревая, что на него смотрят два наблюдателя, чудесным образом вознесённые на высоту пятнадцати тысяч футов над ним.

По-видимому, ночью ветер несколько раз менял направление, и Харпер не имел ни малейшего понятия о том, где они теперь находятся. Он не различал ни одного знакомого ориентира и не знал даже, Непал под ними или Тибет они могли находиться где угодно в радиусе пятисот миль от Эвереста.

Прежде всего необходимо было выбрать место для приземления, причём безотлагательно, потому что их быстро несло к хаосу вершин и ледников, где вряд ли можно рассчитывать на помощь. С другой стороны, если бы они внезапно спустились с неба на глазах неграмотных и суеверных крестьян, это могло бы кончиться для них довольно плохо.

— Нельзя ли нам спускаться побыстрее? — сказал Харпер. — Мне не слишком нравится хребет, к которому нас несёт.

Его слова будто затерялись в окружающей пустоте. Хотя доктор Элвин находился всего в десяти футах сбоку, Харперу вдруг показалось, что его голос не доносится до учёного. Но через две-три секунды тот неохотно кивнул.

— Боюсь, вы правы. Но я не уверен, что у нас что-нибудь выйдет при таком ветре. Не забывайте, спускаться мы должны много медленнее, чем поднимались.

Так оно и было: аккумуляторы заряжались в десять раз медленнее, чем разряжались, и при стремительной потере высоты аккумуляторы получали бы гравитационную энергию так интенсивно, что батареи перегрелись бы, а это могло привести к взрыву. Недоумевающие тибетцы (или непальцы) решили бы, что они видят огромный болид. И никто бы так никогда и не узнал, какая судьба постигла доктора Жюля Элвина и его подающего надежды молодого помощника.

До земли осталось пять тысяч футов. Харпер с секунды на секунду ожидал взрыва. Они падали быстро, но всё же недостаточно быстро, и вскоре им предстояло затормозить, чтобы смягчить удар в момент приземления. В довершение, всего они совершенно не учли скорости ветра у поверхности земли, а он там дул опять почти с ураганной силой. Под ними, точно призрачные знамёна, реяли вихри снега, сорванного со скалистых склонов. Пока они двигались вместе с ветром, они не замечали его силы, а теперь им вновь приходилось покидать податливую воздушную стихию и встретить твёрдую неподатливость камня.

Ветер гнал их в узкое ущелье. Подняться выше они уже не могли, и им оставалось только одно — найти место, более или менее подходящее для приземления.

Ущелье сужалось с грозной быстротой. Оно превратилось в глубокую расселину, и каменные обрывы проносились мимо со скоростью около сорока миль в час. Временами невидимые завихрения бросали их то вправо, то влево, и несколько раз им только чудом удалось избежать удара о каменный выступ. Когда они оказались всего в двух-трёх ярдах над карнизом, покрытым мягкими сугробами, Харпер чуть было не нажал рукоятку, которая отделяет левитатор от лямок. Но это значило бы попасть из огня да в полымя: благополучно приземлившись на этом уступе, они оказались бы в ловушке без всякой помощи.

Но даже и теперь Харпер не ощущал страха. Происходящее воспринималось, как увлекательный сон — ещё не много, и он проснётся в своей постели. Не может быть, чтобы этот сумасшедший полёт был реальностью…

— Джордж! — крикнул доктор Элвин. — Попробуем зацепиться вон за ту скалу!

В их распоряжении оставалось лишь несколько секунд. Они сразу принялись вытравливать нейлоновую верёвку так, что она провисла между ними, почти задевая снег. Прямо впереди торчал высокий камень, а широкий сугроб за ним обещал относительно мягкое приземление.

Верёвка скользнула вверх по камню и, казалось, должна была вот-вот достичь его верхушки, но тут она зацепилась за острый выступ. Харпер почувствовал страшный рывок. Его закрутило, как камень в праще.

«Неужели снег может быть таким жёстким?» — подумал он, увидел ослепительную вспышку и провалился в чёрное небытие.


…Он сидел в университетской аудитории. Преподаватель что-то говорил знакомым голосом, который почему-то казался чужим в этой обстановке. Он лениво, словно сквозь сон, перебрал в уме фамилии всех своих университетских профессоров. Нет, не может быть, чтобы кто-то из них. Тем не менее он очень хорошо знает этот голос. И несомненно, это лекция.

«…Ещё в юности я понял, что эйнштейновская теория гравитационного поля неверна. Принцип эквивалентности, несомненно, опирался на ложную предпосылку. Из него вытекало, что между проявлениями силы тяготения и ускорением невозможно провести различия.

Но это же явная ошибка! Можно создать однородное ускорение, но однородное гравитационное поле — невозможно, поскольку оно подчиняется закону обратных квадратов и, следовательно, должно меняться даже на очень коротких расстояниях. Таким образом, можно было бы без труда разработать способ их различения, и это подсказало мне…»

Смысл этих тихих слов не доходил до сознания Харпера, словно рядом разговаривали на незнакомом языке. Однако он смутно ощущал, что должен был бы их понимать, только ему не хотелось напрягаться. Да и вообще сперва следовало разобраться, где он находится.

Кругом царил непроницаемый мрак. А может быть, он ослеп? Харпер замигал, и это ничтожное усилие отдалось в голове такой ломящей болью, что он вскрикнул.

— Джордж! Как вы себя чувствуете?

Ну, конечно же! Это был голос доктора Элвина, который негромко с кем-то разговаривал в темноте. Но с кем?

— У меня невыносимо болит голова и колет в боку, когда я пробую пошевелиться. Что случилось? Почему так темно?

— У вас, по-видимому, сотрясение мозга и, вероятно, сломано ребро. Вам вредно разговаривать. Вы пролежали без сознания весь день. Сейчас уже снова ночь. Мы в палатке, и я экономлю батареи.

Когда доктор Элвин зажёг фонарь, Харпер даже зажмурился — таким ярким показался ему свет. Он увидел блестящие стенки маленькой палатки. Как хорошо, что они захватили с собой альпинистское снаряжение на случай, если задержатся на Эвересте! Но возможно, это только продлит их агонию…

Он с удивлением подумал, как же учёный-калека без посторонней помощи сумел распаковать их рюкзаки; поставить палатку и втащить его внутрь. Вокруг были аккуратно уложены и расставлены аптечка первой помощи, банки с концентратами, канистры с водой, крохотные баллончики для портативной газовой плитки. Только громоздких батарей левитатора нигде не было видно. Вероятно, доктор Элвин оставил их снаружи, чтобы не загромождать палатку.

— Когда я очнулся, вы с кем-то разговаривали, — сказал Харпер. — Или я бредил?

Хотя на лицо Элвина ложились отблески от стен палатки, мешая уловить его выражение, Харперу показалось, что учёный смутился. И сразу же понял почему. Лучше бы ему не задавать этого вопроса.

Доктор Элвин не верил, что они сумеют спастись, и диктовал на плёнку подробности своего открытия на тот случай, если их тела будут когда-нибудь найдены. Но прежде чем учёный успел ответить, Харпер быстро переменил тему.

— Вы вызывали спасательную службу?

— Пытаюсь каждые полчаса, но боюсь, гора нас экранирует. Я их слышу, а они меня нет.

Элвин взял маленький приёмник-передатчик, служивший также диктофоном, который обычно носил на запястье, а теперь для удобства снял, и включил его.

— Спасательный пост номер четыре слушает, — донёсся слабый механический голос. — Приём, приём.

Во время пятисекундной паузы Элвин нажимал на кнопку сигнала бедствия, потом отпустил её.

— Спасательный пост номер четыре слушает. Приём, приём.

Они выждали минуту, но пост не сообщил, что их сигнал принят. «Что же, — подумал Харпер, — теперь поздно упрекать друг друга…» Дрейфуя над горами, они несколько раз собирались вызвать общеземную спасательную службу, но отказались от этой мысли — отчасти потому, что это не имело особого смысла, пока их нёс ветер, но главное — им хотелось избежать нежелательной шумихи. Задним числом, конечно, легко быть умным, но кто мог предположить, что они угодят в такое место, откуда нельзя будет связаться даже с ближайшим спасательным постом?..

Доктор Элвин выключил передатчик, и теперь в палатке было слышно только, как ветер свистит в ущелье, которое для них оказалось двойной ловушкой — ни выбраться из него самостоятельно, ни вызвать помощь они не могли.

— Не тревожьтесь, — сказал наконец доктор Элвин. — Утром мы что-нибудь придумаем. А до тех пор мы ничего предпринять не можем — разве что устроиться поудобнее. Ну-ка, выпейте немножко горячего бульона, и вам сразу станет легче.

Через несколько часов головная боль Харпера совсем прошла. Правда, ребро было почти наверное сломано, но Харпер обнаружил, что оно перестаёт ныть, если лежать спокойно на другом боку и не шевелиться. В целом он теперь чувствовал себя не так уж плохо.

За эти часы Харпер успел отчаяться; потом он проникся ненавистью к доктору Элвину (а заодно и к себе) — какого чёрта ему понадобилось участвовать в этой сумасшедшей авантюре? Но всё это осталось позади, и он не засыпал только потому, что продолжал обдумывать различные планы спасения.

Ветер снаружи почти утих, и было уже не так темно, оттого что взошла луна. Разумеется, проникнуть глубоко в расселину её лучи не могли, но на палатку падали отблески от снега на склонах. Сквозь её прозрачные теплоизолирующие стенки просачивался смутный свет.

Во-первых, сказал себе Харпер, никакая непосредственная опасность им не угрожает. Еды у них хватит по крайней мере на неделю, а водой они обеспечены — вон сколько вокруг снега! Дня через два, если его ребро подживёт, они смогут снова начать воздушную прогулку, которая, надо надеяться, кончится более удачно.

Где-то неподалёку раздался странный мягкий хлопок, и несколько секунд Харпер недоумевал, пока не сообразил, что это с верхнего уступа сорвался снег. Ночная тишина была такой нерушимой, что Харперу казалось, будто он слышит биение собственного сердца, а ровное дыхание его товарища звучало неестественно громко.

Странно, как легко нас отвлекают всякие пустяки! Он снова заставил себя вернуться к планам спасения. Даже если он и не сумеет встать, доктор Элвин может отправиться за помощью сам. Шансы на успех в данном случае у одного были не меньше, чем у двоих.

Вновь раздался странный мягкий хлопок, на этот раз как будто ближе. Харпера вдруг удивило, что снег осыпается в такую холодную безветренную ночь. Оставалось только надеяться, что они не окажутся на пути лавины. Конечно, он не успел как следует разглядеть уступ, на который они опустились, а потому не мог решить, насколько реальна такая опасность. Он подумал, не разбудить ли доктора Элвина, который, без сомнения, успел всё рассмотреть, пока ставил палатку. Но тут же решил этого не делать: если им действительно грозит лавина, они всё равно обречены.

Лучше вернуться к главной задаче. А не прикрепить ли передатчик к одному из левитаторов и не послать ли его вверх? Сигнал, конечно, будет принят, едва левитатор поднимется над ущельем, и спасатели найдут их через несколько часов или, в худшем случае, через несколько дней.

Правда, при этом они лишатся одного левитатора, и если почему-либо сигнал не будет принят, положение их станет значительно хуже. Но тем не менее…

Что это?! Теперь до него донёсся не мягкий хлопок снега, а постукивание камешков о камешки. Камешки же сами собой в движение не приходят.

У тебя разыгралось воображение, сказал себе Харпер. Ну кто будет в глухую ночь разгуливать по гималайским ущельям? Но во рту у него внезапно пересохло, а по спине забегали мурашки. Нет, он, бесспорно, что-то слышал, и нечего себя успокаивать.

До чего шумно дышит доктор Элвин! Совершенно невозможно расслышать, что происходит снаружи. А может быть, недремлющее подсознание и во сне предупредило его об опасности? Чёрт побери, опять ты фантазируешь…

Снаружи стукнули камешки.

Пожалуй, ближе, чем в тот раз, и во всяком случае в другой стороне. Можно подумать, что кто-то, наделённый способностью двигаться почти бесшумно, медленно обходит их палатку.

В эту минуту Джордж Харпер с ужасом вспомнил всё, что ему приходилось слышать о «снежном человеке». Правда, слышал он о нём очень мало, но и этого было более чем достаточно.

Он вспомнил, что легенды о йети, как называли непальцы это неведомое существо, упорно бытуют среди обитателей Гималаев. Правда, ни одно из этих волосатых чудовищ не было ни разу поймано, сфотографировано или хотя бы точно описано надёжным очевидцем. Почти весь мир был убеждён, что йети лишь миф, и столь скудные доказательства, как следы на снегу или лоскутки кожи, хранящиеся в дальних монастырях, не могли поколебать этого убеждения.

Но гималайские горцы оставались при своём мнении. И Джордж Харпер начал опасаться, что правы были горцы, а не весь остальной мир.

Затем, когда протекло несколько долгих секунд, а всё оставалось спокойно, его страх начал понемногу проходить. Наверное, у него от бессонницы возникают слуховые галлюцинации. И он заставил себя вновь вернуться к планам спасения. И уже успел снова углубиться в эти мысли, как вдруг о палатку ударилось какое-то тяжёлое тело.

Харпер не завопил во всю мочь только потому, что у него от ужаса перехватило дыхание. Он был не в силах пошевельнуться. Затем он услышал, как в темноте рядом с ним сонно заворочался доктор Элвин.

— Что такое? — пробормотал учёный. — Вам нехорошо?

Харпер почувствовал, что Элвин перевернулся на другой бок, и понял, что тот нащупывает фонарь. Он хотел прошептать: «Ради бога, не двигайтесь!», но не мог выдавить из своего пересохшего горла ни звука. Раздался щелчок, и на одну из стенок палатки лёг яркий кружок света от фонаря.

Эта стенка прогибалась внутрь, словно на неё давила какая-то тяжесть. В центре выпуклости было нетрудно угадать очертания не то руки со скрюченными пальцами, не то когтистой лапы. Она находилась всего в двух футах над землёй, словно неведомый пришелец теребил ткань палатки, стоя на коленях.

Свет, по-видимому, его испугал, потому что когтистая лапа мгновенно исчезла, и стенка вновь натянулась. Раздалось глухое сердитее ворчание, и на долгое время наступила полная тишина.

Харпер с трудом перевёл дух. Он ожидал, что в стенке вот-вот появится зияющая прореха, и на них из темноты ринется нечто невыразимо ужасное. И он чуть истерически не вскрикнул, когда вместо треска рвущейся ткани откуда-то сверху донёсся еле слышный посвист поднявшегося на мгновение ветра.

Затем последовал знакомый — почти домашний звук. Это зазвенела пустая консервная банка, ударившись о камень, и почему-то напряжённость немного спала. Харпер наконец смог заговорить, а вернее, сипло прошептать:

— Он отыскал наши консервы. Может, теперь он уйдёт.

Словно в ответ, послышалось рычание, в котором чувствовались разочарование и злость, затем раздался удар и грохот катящихся банок. Харпер вдруг вспомнил, что всё их продовольствие было в палатке, а снаружи валялись пустые жестянки. Это его не обрадовало. Он от всего сердца пожалел, что они не взяли примера с суеверных горцев и ни оставили снаружи подношения богам или демонам, бродящим по этим вершинам.

И тут произошло нечто настолько внезапное и неожиданное, что он сообразил, в чём было дело, только когда всё кончилось. Раздался скрежет, словно по камням протащили что-то металлическое, потом — знакомое жужжание и удивлённое фырканье.

И затем — душераздирающий вопль ярости и ужаса, который начал стремительно удаляться — всё выше и выше в небо..

Этот замирающий звук вызвал в памяти Харпера давно забытую картину. Однажды ему довелось посмотреть старинный (начала двадцатого века) фильм, посвящённый истории воздухоплавания. В этом фильме было несколько страшных кадров, рассказывавших о первом полёте дирижабля. Выводившие его из ангара рабочие отпустили канаты не все вместе, и тех, кто замешкался, дирижабль мгновенно увлёк за собой в вышину. Несколько минут они беспомощно болтались под ним, цепляясь за канаты, а затем уставшие пальцы разжались и они один за другим попадали на землю.

Харпер ждал далёкого глухого удара о камни, но удар так и не раздался. Тут он услышал, что доктор Элвин повторяет снова и снова:

— Я связал левитаторы вместе. Я связал левитаторы вместе.

Харпер был настолько ошеломлён, что это его даже не встревожило. Он испытывал только досаду.

Ведь теперь он так никогда и не узнает, кто рыскал вокруг их палатки в смутном мраке гималайской ночи.


День начинал клониться к вечеру, когда в ущелье спустился горный спасательный вертолёт, который вёл скептик-сикх, подозревавший, что всё это подстроил какой-то изобретательный шутник. Когда вертолёт приземлился в центре поднятого им снежного вихря, доктор Элвин, одной рукой цепляясь за столбик палатки, отчаянно замахал машине.

Узнав учёного, вертолётчик испытал что-то похожее на благоговейный ужас. Значит, это правда! Ведь иначе Элвин никогда бы не очутился тут! И следовательно, всё, что сейчас летает в земной атмосфере и за её пределами, с этой минуты устарело, как древние колесницы.

— Слава богу, что вы нашли нас, — прочувствованно сказал учёный. — Но как вы добрались сюда так быстро?

— За это можете поблагодарить радиолокаторную сеть слежения и телескопы орбитальных станций. Мы бы добрались сюда и раньше, только сначала думали, что это какой-то розыгрыш.

— Не понимаю…

— А что бы вы сказали, доктор, если бы кто-нибудь сообщил, что дохлый гималайский снежный барс, запутавшийся в какой-то сбруе болтается на высоте в девяносто тысяч футов, не взлетая выше и не падая?

Джордж Харпер на своей постели в палатке принялся хохотать, не обращая внимания на боль, которую причинял смех. Доктор всунул голову внутрь и обеспокоенно спросил:

— Что случилось?

— Ничего… о-ох! Я просто задумался над тем, как мы снимем оттуда бедную животину, чтобы она не создавала угрозы для воздушного транспорта.

— Отправим туда кого-нибудь на левитаторе нажать на кнопки. Возможно, надо будет ввести радиоконтроль для всех аппаратов…

Голос доктора Элвина замер на полуслове. Учёный был уже далеко отсюда, углубившись в расчёты, которым предстояло изменить судьбу многих миров. Ибо он возвращал человечеству свободу, утраченную давным-давно, когда первые амфибии покинули свою невесомую подводную родину.

Битва с тяготением, длившаяся миллиард лет, была выиграла.


Джузеппе Брунамонтини
Единой командой

Перевёл с итальянского Лев Вершинин

В стародавние времена призраки занимались обычно поднятием тяжестей: переносили цепи, пушечные ядра, срывали с окон ржавые железные решётки, перекатывали бочки с вином.

Снаряжение было недорогим. Его нетрудно было отыскать в погребах и подземельях, а также в замках, где его оставляли на самом видном месте. Словом, тяжёлая атлетика была во всех отношениях доступной. И призраки занимались ею с великой охотой.

Но почему, собственно, призраки так любили и любят спорт? Скорее всего, потому, что при жизни почти все они отличались крайней леностью и, по закону компенсации, становились весьма подвижными и деятельными после своей смерти. Так что поднятие тяжестей было для них не трудом во искупление грехов, а удовольствием.

Надо сказать, что призраки отдавали предпочтение индивидуальным видам спорта: фехтованию, имевшему славные древние традиции, художественной гимнастике, бадминтону, прыжкам с шестом (но без шеста), прыжкам в длину, фигурному катанию, вязанию узлов на коровьих хвостах и уже упомянутой выше тяжёлой атлетике. Словом, командные состязания проводились крайне редко, лишь от случая к случаю.

Но только до того дня, когда призраки-новаторы не предложили всем заняться конным спортом.

Правда, тут же возникли споры, проводить ли скачки, кроссы или состязания по выездке, должны ли кони скакать галопом или трусить рысью.

И тут один из призраков засомневался; существуют ли вообще кони-призраки?

— Существуют, но их очень мало! — ответили знатоки. — К тому же они все с причудами. Одни желают выступать в Австралии, другие — в Норвегии, третьи — в Англии. А некоторые согласны выступать в состязаниях только на берегах Дуная, Нила либо Сены. К тому же они стоят бешеные деньги. На небесном рынке их не продают — это вам не земля, где вы можете купить коня или там футболиста, были бы только деньги! На небесах и конокрада-то отыскать крайне трудно. А цену он заломит немыслимую.

Словом, решено было от конного спорта отказаться, а заняться баскетболом. Но для этого нужно было набрать двадцать призраков-баскетболистов. Ведь каждая команда состоит из пяти игроков на площадке и пяти запасных. А призраков-новаторов было всего шесть. Остальные как были, так и остались консерваторами: предпочитали заниматься в облачных залах фехтованием на пластиковых рапирах либо гимнастикой. Больше всего они любили упражнения на кольцах, подвешенных к радуге. Словом, шести друзьям, если б они стали баскетболистами, не с кем было бы соревноваться.

По этим же причинам им пришлось отказаться от гребли и эстафетного бега.

После долгих споров решили выбрать велосипедный спорт. У него масса преимуществ: выступать можно невидимками, велосипеды стоят недорого, а в крайнем случае их нетрудно сделать самим.

Конечно, чтобы найти другие команды, придётся спуститься на землю. Но это для призраков легче лёгкого.

Итак, выбор сделан — они станут профессиональными гонщиками. Но из чего сделать велосипеды? Друзья согласились, что лучше всего смастерить их из тумана. Из плотного серого тумана, какой бывает в Милане или в Лондоне.

Шестеро призраков сразу принялись за работу. И хотя опыта у них не было, они за двадцать четыре дня смастерили шесть великолепных велосипедов пепельного цвета.

При жизни все шесть призраков были важными чиновниками — генеральными директорами в министерстве здравоохранения. Но вместо того чтобы заботиться о здоровье, подавая пример подчинённым, они занимались интригами, подсиживали коллег и, не щадя себя, отражали покушения молодых честолюбцев на их служебные кресла. В результате все шестеро скончались от инфаркта.

Родители с детских лет готовили их к министерской карьере, и у них, понятно, не было ни времени, ни охоты покататься на трёхколёсном велосипеде. Можете себе представить, с какой радостью они вскочили теперь в седло настоящего гоночного велосипеда! Вначале велосипед петлял и выделывал немыслимые зигзаги, но призраки лишь вскрикивали от удовольствия. Даже когда они падали на облако, они не испытывали боли.

Однако сказывалась слабая тренированность: ведь при жизни ни один из них ни разу не нажал на педали! Впрочем, теперь желания у них было хоть отбавляй, и за три месяца они сумели достичь немалых успехов.

Весной они раздобыли календарь велосипедных состязаний на земле и стали прикидывать, в каких же принять участие. Они, правда, колебались между шоссейными гонками и треком. Для начала решили выступить в «Вуэльте» — многоэтапной гонке по дорогам Испании. Раздобыли необходимую спортивную форму: белые носки, белые трусы и белую майку с белыми полосками и отправились на землю. При регистрации гонщиков и команд их никто не заметил (призраки при дневном свете не видны), но это не помешало им участвовать в «Вуэльте».

Очень скоро шестеро друзей намного опередили других гонщиков. Ведь они ничего не весили сами и невесомыми были их велосипеды! Кроме того, призраки могли при необходимости уменьшаться в размерах, становиться длиннее либо короче. Им не надо было ни есть, ни пить, и это тоже давало известное преимущество. И что самое важное — у них никогда не случалось проколов — ведь их шины были из тумана! Наконец, они могли уйти в отрыв от основной группы в любой момент — лидеры их не видели и не знали, что им грозит опасность утерять первенство в личном зачёте.

Увы, несмотря на все свои неоспоримые преимущества, на неукротимую волю к победе, призракам так и не удалось закончить гонку.

Их главным врагом оказался ветер. Если ветер был попутный, шестеро призраков неслись к финишу с невероятной скоростью. Но когда ветер дул им в лицо, они, сколько ни нажимали на педали, застывали на месте. Случалось, ветер вообще сносил их назад, к стартовой черте, и тогда шестеро гонщиков-призраков сразу оказывались в самом хвосте.

Впрочем, почти столь же грозным врагом выказало себя и солнце. Как известно, маршруты испанской «Вуэльты» пролегают среди долин, где солнце палит нещадно и с утра пораньше разгоняет туман. Поэтому к середине почти каждого этапа велосипеды призраков начинали плавиться и в конце концов испарялись. Шестеро друзей неутомимо крутили педали, пока не убеждались вдруг, что те расплавились.

Как-то после очередной неудачи призраки сидели на обочине и жалобно стонали: «О господи, почему мы такие невезучие!» Но когда на рассвете с земли поднялось лёгкое серебристое облачко, в их сердцах вновь пробудилась надежда.

— Мы смастерим новые велосипеды и догоним основную группу! — радостно воскликнули они.

Однако, едва взошло солнце, облачко тумана осело, словно растворилось в траве. Команда призраков выбыла из гонки. И никто этого не заметил! Даже спортивная печать, которая не упускает случая раздуть скандал из самой нелепой сплетни. А тут такой случай представился, и газетчики его упустили!

Так или иначе, но великолепная шестёрка обогатилась бесценным опытом. И потом, не каждому удаётся принять участие в гонке, не заручившись заранее поддержкой какой-нибудь фирмы.

Шестеро призраков чувствовали себя не только мучениками велоспорта, но и новаторами и были этим весьма горды. Они тайком сели на самолёт Мадрид — Милан, который, поскольку не произошло ни вооружённого нападения воздушных пиратов, ни аварии мотора, вскоре благополучно приземлился на миланском аэродроме Мальпенса. Бывшие шесть генеральных директоров, а ныне призраки впервые не испытывали в полёте страха перед катастрофой. Когда самолёт пошёл на снижение, все шестеро проскользнули в щель и, подгоняемые ветром, поплыли по небу. Они задумали отыскать большое, плотное облако для новых гоночных велосипедов.

К счастью, в этот день над городом не висело густой тучи дыма, и их белоснежные одеяния сохранили свою божественную чистоту.

Наконец, в долине реки По им удалось отыскать подходящее облако. Шестеро призраков тут же принялись за дело. Каждый трудился старательно, беспрестанно вытирая белым платком капельки пота со лба. Уже день спустя шесть серых велосипедов из серого облака, плотного, но эластичного и очень крепкого, сверкая лаком, выстроились в ряд на лугу. Лак, а вернее, баллончики с краской для волос «Спрай» призраки, да простит их за это господь, стащили в аптеке. Ведь без этой краски велосипеды вновь растаяли бы под лучами солнца!

Проверив коробку передач, пригодную и для этапов в пиренейских, горах, и для равнины, и для раздельных стартов на время, шестеро гонщиков явились для официальной проверки на антидопинг перед «Джиро д'Италия».

Понятно, никто их проверке не подверг, так как для невидимок она не предусмотрена. Тем не менее они вместе с остальными гонщиками-профессионалами из разных стран приняли старт этой изнурительной многодневной гонки. С первого же этапа все шестеро оказались в числе лидеров. Теперь солнце уже не в силах было расплавить их покрашенные лаком машины, в спину дул попутный ветер, и они выиграли шесть этапов. Каждый раз они приходили на финиш единой группой. И всё-таки им не удалось возглавить гонку. В Альпах колёса из тумана оледенели, и велосипеды начали скользить, особенно на подъёмах. Поэтому многие гонщики сумели их обойти. Но шестеро призраков продолжали единой командой бороться за победу.

Увы, их единство распалось, едва начались этапы с раздельным стартом. Против самого правила о раздельном старте никто из шести не возражал. Вот только ветер, вначале очень сильный и попутный, поутих, когда принял старт третий гонщик-призрак. Больше того, когда стартовал шестой призрак, ветер изменил направление и теперь дул гонщику в лицо. По завершении этапа все шестеро заняли в общем зачёте разные места.

Гонщики-призраки и на последующих этапах держались единой группой, по разница во времени сказалась. В команде начались раздоры. Ведь известно, что призраки, пока они окончательно не очистятся от грехов, сохраняют земные пороки и слабости. И уж, конечно, зависть.

Всё же шестеро призраков закончили «Джиро» мирно, без серьёз-пых ссор.

Посовещавшись, они решили принять участие в «Тур де Франс». Перед вылетом во Францию они поклялись: «Будем один за всех и все за одного». При этом каждый в глубине души лелеял надежду, что этим «одним», за которого борются все остальные, окажется именно он. За две гонки каждый постиг многие профессиональные секреты гонщиков. Один из призраков наловчился стремительно уходить в отрыв от остальной группы при попутном ветре, другой — мчаться во весь дух с крутых спусков, не хуже яхтсмена лавируй меж камней.

«Мы боремся за победу всей команды», — упрямо твердили призраки, хотя каждый знал, что шести первых мест не бывает и один, пусть на сотую долю секунды, но опередит остальных.

А пока все они бдительно следили друг за другом, что позволяло кому-нибудь из чужаков спринтерским рывком неожиданно выигрывать этап. Впрочем, такое нередко случается и со знаменитыми профессиональными гонщиками-людьми. Главное для них — не пропустить вперёд в общем зачёте соперника.

На горных этапах «Тура» великолепная шестёрка выиграла несколько этапов подряд — здесь, в горах, особенно сказывалась разница в весе, к явной выгоде призраков. А от обледенения колёс спасала особая смазка.

Призрак, у которого было лучшее время по сумме этапов, стал капитаном команды. Однако его триумф был недолгим. На этапе с раздельным стартом его обошёл другой гонщик-призрак. Недавний капитан не пожелал отказаться от своего звания и привлёк на свою сторону ещё двух призраков. Теперь образовалось сразу две команды по три гонщика-призрака в каждой.

Разобщённость, как известно, к добру не приводит. Обе команды с двумя капитанами так увлеклись поединком между собой, что пропустили вперёд сразу несколько команд. Да и в личном зачёте оба капитана сначала лишились жёлтой майки лидера, а затем оказались по результатам в третьей десятке.

Вся радость состязания для шести призраков был отравлена ожесточённым соперничеством. При жизни, будучи генеральными директорами, они вели скрытую и беспощадную войну со своими коллегами, стремясь утвердить свою власть над ними. Из-за этого все шестеро и получили инфаркт.

Сейчас к ним вернулось всё прежнее высокомерие и самодовольство. К тому же они совершенно утратили чувство реальности. Иначе бы они не отважились принять участие в чемпионате мира по шоссейным гонкам среди профессионалов.

Вернувшись на небеса, они испросили у архангела разрешения вновь спуститься на землю и, получив его, полетели в Лозанну. Там разыгрывался очередной чемпионат мира.

Наши шестеро призраков явились на перекличку и антидопинговую проверку с обычными металлическими велосипедами. Мало того, на этот день каждый из них принял прежнее человеческое обличье.

Увы, бедняги забыли, как они выглядели в бытность свою генеральными директорами. У одного жирный подбородок ниспадал на грудь, у второго были тоненькие, как спички, ноги и толстые бёдра, у третьего необъятный живот имел форму прямоугольника, у четвёртого заднее место колыхалось при каждом шаге, словно неостывший студень. У всех шестерых во рту сверкали вставные золотые челюсти, у двоих из ушей торчали акустические аппараты для глухих…

Зрители от души веселились. Из толпы кто-то крикнул:

— Это что — цирковое представление?! Откуда взялись эти огородные чучела?!

Однако призраки, ставшие на день людьми, шагали вперёд, гордо выпятив грудь и глядя прямо перед собой. Каждый делал вид, будто не замечает остальных. Шесть бывших генеральных директоров приближались к столу, за которым сидела судейская бригада.

Внезапно, когда они проходили мимо магазина сувениров, в стеклянной витрине отразились их лица, фигуры. Все шестеро испуганно вздрогнули и отпрянули назад. Ещё мгновение — и они обратились в бегство под крики и улюлюканье толпы, решившей, что это заранее предусмотренный программой весёлый розыгрыш.

А шестеро призраков вернулись на небо, на своё облако. Каждый нёс в руке велосипедную цепь, словно это был трофей. Но в душе они проклинали себя за безрассудство.

Неделю спустя, немного оправившись, они сами приговорили себя к пытке: тысяче годам поднятия тяжестей в той части неба, куда не долетают человеческие страсти.

И всё-таки втайне они сохранили надежду в один прекрасный день устроить командную шоссейную гонку среди призраков, и каждый потихоньку мечтал опередить остальных и прийти к финишу первым.


Джанни Родари
Почтальон из Чивитавеккьи

Перевёл с итальянского Лев Вершинин

Чивитавеккья — большой город, с портом, из которого корабли отплывают в Сардинию. Понятно, что там есть и немало почтальонов. Больше двенадцати. И самый маленький из них — Сверчок. Вообще-то его зовут Анджелони Джан Готтардо, и на почте его знают под именем Галопчик, потому что он не ходит, а всегда несётся галопом. Но в городе все зовут его Сверчок — ведь такое прозвище получил ещё его дедушка!

Сверчок до того маленький, что пока даже жениться не может. Но у него есть невеста Анджела, очень приятная и очень спортивная девушка. Она болеет за команду «Тернана», потому что её отец родом из города Терни. Но он только родом оттуда, а живёт в Чивитавеккьи и в футбол не играет. Ещё сильнее, чем за «Тернану», Анджела болеет за своего жениха Сверчка. Она ему часто говорит:

— Ты самый лучший почтальон Чивитавеккьи и всего побережья Тирренского моря. Никто не носит более тяжёлой сумки, чем ты. Если тебе надо вручить телеграмму, ты бежишь так быстро, что порой приносишь её на день раньше.

Анджела столь сильно любит Сверчка, что в дождь сушит его зонтик феном.

Сверчку обычно поручают доставку посылок — для него это даже не работа, а развлечение. Он этих посылок носит по двадцать четыре сразу. При этом он даже не потеет и потому не должен утирать пот платком. А цены на мыло теперь такие, что постирать платок — недёшево обходится.

Однажды утром Сверчку вместо почтовой посылки вручили бочку с вином. Тяжеленную — ведь вино-то было четырнадцатиградусной крепости! Сверчок вскочил в седло мопеда и помчался по улице. В пути вдруг кончился бензин, и мопед остановился. Не беда: Сверчок погрузил бочку на указательный палец и отнёс адресату.

Когда он вернулся на почту, его вызвал директор.

— Как это тебе удаётся нести бочку на указательном пальце?

— Что для меня бочка, директор? Я и не к таким грузам привык. Взять хотя бы груз семьи: мать, бабушка, две незамужние тётушки — всех их на себе тащу. Да ещё семь братьев: Ромул, Рем, Помпилий, Туллий, Тарквиний…

— Погоди. Так у них имена семи римских царей?

— Конечно! Ведь Рим как-никак столица Италии! А мой отец был патриотом.

— Послушай. Почему бы тебе не заняться тяжёлой атлетикой? Ты станешь знаменитым чемпионом, — сказал директор.

— Я подумаю.

— Когда?

— Сегодня вечером в семь тридцать.

В семь часов тридцать минут Сверчок встретился с Анджелой. Девушка спортивная, ярая болельщица, она тут же одобрила желание жениха.

— Но тренироваться мы будем тайно, — предложила она. — Потом ты внезапно выступишь в турнире, всех опередишь, прославишься, дашь интервью корреспонденту радио и скажешь, что у тебя есть невеста по имени Анджела.

На том они и порешили. Едва стемнело и все жители Чивитавеккьи заперлись в домах, чтобы посмотреть телевизор (точно так же поступают и жители Милана, Нью-Йорка и Форлимпополи), Сверчок приступил к тренировке. Сначала он поднял японский мотоцикл весом в два центнера, потом «Фиат-500», затем «Фиат-125» и, наконец, грузовик с прицепом.

— Ты сильнее самого Мачисте! — радостно закричала Анджела.

Мачисте — портовый грузчик. Он одной рукой поднимает ящик с болтами, но дома он тащит на себе лишь двух младших братьев и потому не так хорошо тренирован, как Сверчок.

На другое утро директор почты снова вызвал к себе Сверчка:

— Ну как, надумал?

— Да, я думал с семи часов тридцати минут до семи часов сорока пяти минут вечера. Я решил пока тренироваться тайком. Если придёте сегодня в полночь, я вам кое-что покажу.

— В полночь, право же, мало что увидишь.

— Моя невеста принесёт карманный фонарик.

Ровно в полночь все трое отправились в порт и сели в лодку. Анджела твёрдо сказала:

— Чтобы Сверчок не устал заранее, грести буду я.

— Надеюсь, он не собирается отыскать кита и поднять его! — пробормотал директор почты.

Но вот Сверчок надел купальный костюм и прыгнул в воду. Он подплыл к турецкому судну водоизмещением в полторы тысячи тонн, сказал «умм» — так всегда кричат штангисты — и поднял корабль. Директор и Анджела увидели винт корабля. На борту кто-то закричал по-турецки. Сверчок по-турецки не знал ни слова и, понятно, ничего не ответил.

— Видели, синьор директор? — сказала Анджела, потушив карманный фонарик.

Директор в порыве энтузиазма прыгнул в воду, обнял Сверчка и чуть его не утопил. К счастью, Анджела захватила с собой и транзисторный фен. Им она осушила жениха и директора и всю его одежду, включая белоснежный носовой платок в боковом кармане пиджака.

— Ты прославишь почту и телеграф всей Италии! — воскликнул директор. — Но смотри, никому не проговорись! Для всех твоё выступление на турнире штангистов будет сюрпризом. А для тебя оно станет днём славы. Корреспондент радио спросит у тебя: «Кто открыл вас?», и ты ответишь: «Мой директор, доктор Тальяни».

— И добавишь, что у тебя есть невеста, которую зовут Анджела.

— Можно мне и это сказать? — почтительно спросил Сверчок у директора.

— Разумеется, можешь, — ответила за него Анджела.

На следующий день все трое поехали в Рим, на тайную тренировку, притворившись, будто едут в Витербо.

В Вечном городе Сверчок поднял Колизей, а потом аккуратно поставил его на место.

— Ты слишком быстро поднимаешь тяжести, — заметил директор. — Я еле успел заметить, как Колизей оторвался от фундамента. Не спеши.

— Э, директор, поневоле приходится быть расторопным и торопиться, когда на себе вся семья: мать, бабушка, две незамужние тётушки и семь братьев.

— И когда хочешь жениться, — добавила Анджела.

— Никак понять не могу, — тихонько сказал директор Анджеле, пока Сверчок мыл руки у колонки. — Такая красивая девушка! Ростом метр семьдесят три сантиметра, весом в пятьдесят четыре килограмма, с прекрасными зелёными глазами и густыми волосами каштанового цвета! Как вы могли влюбиться в крохотного почтальона, да ещё обременённого многочисленной роднёй?!

— Послушайте, я тоже умею поднимать тяжести, — ответила Анджела. — Если вы ещё раз заговорите об этом, я посажу вас на Арку Константина и посмотрю, как вы оттуда спуститесь.

— Считайте, что этого разговора не было, — прошептал директор. — Подумаем лучше о нашем будущем чемпионе. Через две недели начинается первенство мира по штанге. Вступительный взнос я заплачу сам.

Сверчок ещё немного потренировался. Бравый почтальон, подбодряемый невестой и директором почты, поднял одну за другим: этрусские могилы в Тарквинии, руины канала Монтерано, остров на озере Больсена, гору Сорате, винный погреб города Черветери. И на этом прекратил тренировки в ожидании первенства мира в египетском городе Александрии. Директор почты уплатил за пароходный билет не только Сверчка, но и Анджелы. На судне красивая, стройная девушка произвела сильное впечатление. Почти все моряки спрашивали у Анджелы, нет ли у неё сестры — невесты.

Сверчок слегка нервничал. Его вновь охватило нетерпение, как и в тот раз, когда ему вручили срочную телеграмму. Тогда он второпях примчался к адресату прежде, чем телеграмму успели отправить.

— Спокойно, спокойно, — уговаривал его директор. — Ты лучший тяжелоатлет во всей солнечной системе, не испорти же из-за спешки триумфальный дебют.

— Хорошо, синьор директор, — пробормотал Сверчок. — Просто я не привык терять время даром, а этот корабль, похоже, не торопится прибыть в Египет.

В конце концов корабль добрался до Александрии. Сверчок, Анджела и директор вышли в город и вскоре отыскали приличную гостиницу.

— Поспи немного, чтобы успокоиться, — сказали Сверчку директор и Анджела. — А мы пока съездим в спортивный дворец — проверить, честно ли и беспристрастно определяют вес штанги.

Сверчок лёг спать, но он так торопился выспаться, что проснулся днём раньше.

Календарь показывал понедельник, а они прибыли в Александрию во вторник.

«Теперь мне придётся спать долго, чтобы наверстать целый день», — подумал Сверчок.

Он снова заснул, но спал с такой поспешностью, что проснулся на три или четыре тысячи лет раньше. Гостиниц в те времена ещё не было, и он проснулся в пустыне. Рядом стоял житель Древнего Египта и настойчиво спрашивал:

— Куик, куэк, куок?

— Ни шиша не понял, — вежливо ответил Сверчок. — У нас в Чивитавеккье говорят по-другому.

Но египтянин снова повторил:

— Куик, куик?!

Потом позвал начальника в одежде древних египтян. Сверчку сунули в руки весло, и главный египтянин приказал:

— Куак!

— Вот теперь я понял, — сказал Сверчок. — Это значит «греби».

Едва он принялся грести, все остальные опустили вёсла. Зачем Сверчку помогать, если он один гнал лодку вниз по Нилу с такой быстротой, что крокодилы с сердитым криком шарахались в сторону, а страусы на берегу, как ни пытались соревноваться с лодкой, всё больше отставали от неё. У главного египтянина от радости началось буйное помешательство, и его пришлось связать.

Тем временем Сверчок смекнул, что его везут не зря — хотят, чтобы он помог строить пирамиды. Так оно и было. В пустыне высилась пирамида, возведённая лишь наполовину. Тысячи рабов суетились, бегали в разные стороны, обливаясь потом, несли, катили, волокли тяжеленные камни. А неподалёку стоял Фараон и ругал своих секретарей. Он тоже говорил: «Куик, куэк!» Но Сверчок по тону сразу понял, что Фараон недоволен — слишком медленно подвигается вперёд работа. Секретари слушали Фараона, холодея от страха, что сейчас им отрежут всю голову, включая и уши.

«Пожалуй, помогу им, — решил Сверчок. — От меня не убудет. Но сначала пообедаю. А потом скажу всем „спасибо“ и „до свидания“.»

Эти невероятных размеров камни Сверчок поднимал даже не опоясавшись сначала ремнём, как всегда делают штангисты. Одной рукой он забрасывал наверх сразу двенадцать камней и другой — ещё двенадцать. Со всех сторон сбежались египтяне, они кричали: «Оле» и «Куэк, куэк!» Фараон от изумления упал в обморок, и, чтобы привести его в чувство, к его носу поднесли кота (обычай фараонов Древнего Египта).

За два часа Сверчок достроил пирамиду. Сытный обед для всех строителей, народные празднества (кто быстрее разломает печной горшок, бег на ослах, кто влезет на верхушку дерева, увешанного призами). Фараон пожелал побеседовать с могучим чужеземным рабом. Сверчок скорее по жестам, чем по словам, догадался, что Фараон спрашивает, откуда он.

— Ты из Вавилонии?

— Нет, ваше величество, из Чивитавеккьи.

— Из Содома и Гоморры?

— Я же вам сказал, коммендаторе, — из Чивитавеккьи.

Фараон устал задавать вопросы и, похоже, сказал: «Убирайся к чёртовой бабушке». Сверчок из осторожности промолчал. Когда тебя допрашивают, известное дело, лучше всего говорить поменьше. Ему дали поесть — он всё съел, дали выпить — всё выпил до дна. Потом ему знаком разрешили переночевать под пальмой.

«Слава богу, — подумал Сверчок. — Теперь уж я постараюсь спать как можно медленнее и дольше, тогда смогу вернуться в свой век».

Вначале ему удалось нагнать несколько столетий, а потом и тысячелетий. Но, как всегда, его подвело нетерпение.

«Не пора ли мне проснуться? Наверно, мне пора проснуться?» — мучался он сомнениями.

Он проснулся как раз в то время, когда заканчивали сооружение Суэцкого канала. Конечно, он и тут не остался без дела. К счастью, среди строителей канала Сверчок отыскал некоего Анджелони Мартино, который был школьным другом его прапрадедушки. Этот Анджелони и заплатил за выпивку.

Когда Сверчок снова заснул, он уже хорошо понял свою прежнюю ошибку. Увы, слишком даже хорошо! Проснулся он в гостинице египетского города Александрии, когда чемпионат мира по поднятию тяжестей уже закончился.

Все сильнейшие штангисты одержали победу, но только не он, почтальон из Чивитавеккьи. Разъярённый директор почты первым же рейсом улетел в Италию. А вот Анджела сидела рядом и размешивала ложечкой сахар в чашечке с кофе.

— Пей, — сказала она. — Должно быть, кофе остыл, ведь его принесли три дня назад. Видно, устроители чемпионата пребегли к хитрости, лишь бы ты не победил, — дали тебе снотворное. Директор грозится подать на них в суд. Ничего, в будущем году состоятся олимпийские игры. Уж на них-то ты точно победишь!

— Нет, — ответил Сверчок. — Не нужно мне никаких побед. У меня такой тяжёлый домашний груз, что поднимать другие тяжести и без толку скитаться по всему свету я не хочу.

— Значит, ты раздумал на мне жениться?

— Я готов на тебе жениться тут же, хоть на прошлой неделе.

— Тогда лучше завтра.

Но раньше, чем вернуться в Чивитавеккью и там обвенчаться, они съездили к пирамидам. Сверчок сразу узнал пирамиду, которую он соорудил своими руками. Только он ничего Анджеле не сказал. Промолчал.

Великие чемпионы — люди скромные. И самые великие чемпионы — самые скромные. До того скромные, что никто не знает их имён. Каждый божий день они поднимают и несут невероятные тяжести, но им и в голову не приходит попросить корреспондента взять у них интервью.


Артур Кларк
Солнечный ветер

Перевёл с английского Лев Жданов

Снасти дрожали от натуги: межпланетный ветер уже наполнил огромный круглый парус. До старта оставалось три минуты, а у Джона Мертона на душе был мир и покой, какого он целый год не испытывал. Что бы ни случилось, когда коммодор даст сигнал стартовать, главное будет достигнуто — независимо от того, приведёт его «Диана» к победе или к поражению. Всю жизнь он конструировал для других; теперь наконец-то сам поведёт свой корабль.

— Две минуты до старта, — сказал динамик. — Прошу подтвердить готовность.

Один за другим отвечали капитаны. Мертон узнавал голоса, то взволнованные, то спокойные, — голоса его друзей и соперников. На четырёх обитаемых планетах наберётся от силы два десятка человек, умеющих управлять солнечной яхтой, и все они сейчас здесь — кто на линии старта, кто на борту эскортирующих судов, кружатся вместе по орбите в двадцати двух тысячах миль над экватором.

— Номер один, «Паутина», готов!

— Номер два, «Санта-Мария», всё в порядке.

— Номер три, «Солнечный луч», порядок.

— Номер четыре, «Вумера», все системы в норме.

Мертон улыбнулся, услышав этот отголосок старины. Так докладывали ещё на заре космонавтики, и это вошло в свод традиций. Бывают случаи, когда человеку хочется вызвать к жизни тени тех, кто до него уходил к звёздам.

— Номер пять, «Лебедев», мы готовы.

— Номер шесть, «Арахна», порядок.

Теперь очередь его, замыкающего. Странно подумать, что слова, которые он произнесёт в этой маленькой кабине, услышат пять миллиардов людей.

— Номер семь, «Диана», готов к старту.

— Подтверждаю с первого по седьмой, — ответил безличный голос с судейского катера. — До старта одна минута.

Мертон слушал вполуха; он в последний раз проверял натяжение фалов. Стрелки всех динамометров замерли неподвижно, зеркальная гладь исполинского паруса блестела и искрилась на солнце.

Невесомо парящему у перископа Мертону казалось, что парус заслонил всё небо. Ничего удивительного — пятьдесят миллионов квадратных футов соединено с его капсулой чуть не сотней миль такелажа. Если бы сшить вместе паруса всех клиперов, какие в прошлом белыми тучками летели над Индийским океаном, то и тогда они не сравнялись бы с парусом, в который «Диана» ловила солнечный ветер. А вещества в нём чуть больше, чем в мыльном пузыре: толщина этих двух квадратных миль алюминированного пластика всего лишь несколько миллионных дюйма.

— До старта десять секунд. Все съёмочные камеры включить.

Такой огромный и вместе с тем такой хрупкий — уму непостижимо! Ещё труднее освоиться с мыслью, что это тончайшее зеркало одной только силой уловленных им солнечных лучей может оторвать «Диану» от Земли.

— …пять… четыре… три… два… один… руби!

Семь сверкающих ножей перерезали семь тонких линий, привязывавших яхты к базам, на которых их собрали и обслуживали. До этой секунды все в строгом строю летели вокруг Земли; теперь яхты начнут расходиться, словно влекомые ветром семена одуванчика. Победит та, которая первой достигнет орбиты Луны.

На «Диане» как будто ничего не изменилось. Но Мертон знал, что это не так. Хотя он не ощущал тяги, приборная доска говорила ему, что ускорение приближается к одной тысячной G. Для ракеты смехотворно мало, но для солнечных яхт это было рекордом. «Диана» хорошо сконструирована, огромный парус оправдывает надежды, которые он на него возлагал. При таком ускорении после двух кругов он разовьёт достаточную скорость, чтобы покинуть околоземную орбиту. А затем, подгоняемый всей мощью Солнца, пойдёт курсом на Луну.

Вся мощь Солнца. Он усмехнулся, вспоминая, как пытался растолковать на лекциях там, на Земле, что такое солнечный ветер. Тогда лекции были для него единственным способом заработать деньги на свои личные опыты; он был главным конструктором «Космодайн корпорейшн», создал немало космических кораблей, но его хобби фирму не увлекало.

— Протяните ладони к Солнцу, — говорил он. — Что вы чувствуете? Тепло, конечно. Но, кроме него, есть ещё давление. Правда, такое слабое, что вы его не замечаете. На площадь ваших ладоней приходится всего около одной миллионной унции. Но в космосе даже такая малая величина играет роль, потому что она действует всё время, час за часом, день за днём. И запас энергии, в отличие от ракетного горючего, не ограничен. При желании можно её использовать. Мы можем создать паруса, которые будут улавливать солнечное излучение.

Тут он доставал кусок лёгкой материи в несколько квадратных ярдов и подбрасывал его в воздух. Влекомая тёплыми токами воздуха, серебристая плёнка, струясь и извиваясь, словно дым, медленно всплывала к потолку.

— Видите, какая лёгкая, — продолжал Мертон. — Квадратная миля весит только одну тонну, а лучевое давление на такую площадь достигает пяти фунтов. Парус будет двигаться, и нас потянет, если мы его запряжём. Конечно, ускорение будет очень мало, около одной тысячной G. На первый взгляд пустяк, но посмотрим, что это значит. За секунду мы продвинемся на одну пятую дюйма. Обычная улитка и то проходит больше. Но уже через минуту мы покроем шестьдесят футов и разовьём скорость более мили в час. Неплохо для аппарата, который приводится в движение солнечным светом! За час мы удалимся от исходной точки на сорок миль, скорость достигнет восьмидесяти миль в час. Не забывайте, в космосе нет трения. Стоит что-нибудь стронуть с места, потом так и будет лететь. Вы удивитесь, когда я вам скажу, что такое одна тысячная G: за сутки парусник разовьёт скорость две тысячи миль в час. Если стартовать с околоземной орбиты — а другого способа нет, — за два дня будет достигнута вторая космическая скорость. И всё это без единой капли горючего.

Он убедил своих слушателей; в конце концов ему удалось убедить и «Космодайн». За последние двадцать лет возник и развился новый спорт. Его, не без оснований, называли спортом миллиардеров, но теперь он стал окупаться благодаря печати и телевидению. Взять, к примеру, нынешние гонки: на карту поставлен престиж четырёх континентов и двух планет, и число зрителей превзошло все ожидания.

«Диана» хорошо начала гонки; теперь можно взглянуть и на соперников. Соблюдая предельную осторожность (надёжные амортизаторы отделяли капсулу от тонких снастей, но он предпочитал не рисковать), Мертон переместился к перископу.

Вот они, будто невиданные серебристые цветки среди чёрных полей космоса. Ближе всех — каких-нибудь пятьдесят миль — южноамериканская «Санта-Мария», очень похожая на воздушного змея, только размеры не те: длина стороны — миля с лишним. Несколько дальше — «Лебедев», сконструированный Астроградским университетом и напоминающий мальтийский крест; четыре крыла по его краям, очевидно, можно поворачивать для перемены курса. «Вумера», снаряжённая Федерацией Австралазии, — обыкновенный парашют четырёх миль в поперечнике. «Арахна» (яхта Главного космического комбината), в полном соответствии со своим именем, похожа на паутину и собрана по тому же принципу: из центра по спирали расходятся автоматически управляемые перепонки. Точно так же, только размером поменьше, сделана «Паутина» Еврокосмоса. Присланный Марсианской республикой «Солнечный луч» представлял собой плоское кольцо с полумильным отверстием; кольцо медленно вращается, и центробежная сила придаёт ему устойчивость. Идея старая, но никому ещё не удавалось успешно осуществить её. Мертон мог бы поклясться, что экипаж помучается с парусом, когда надо будет поворачивать.

Правда, осталось ещё шесть часов до той поры, когда яхты завершат первую четверть своего медленного, величавого полёта по суточной орбите. Сейчас, в самом начале гонок, они идут от Солнца, так сказать, с попутным солнечным ветром. Надо выжать всё из этого галса, пока яхты не обогнут Землю и Солнце не окажется впереди.

На этой стадии навигация не требовала от него внимания, и Мертон решил сделать первую проверку. Он тщательно осмотрел парус, подолгу останавливая перископ на точках, где снасть крепилась к парусу. Фалы — узкие полосы неметаллизированной пластиковой плёнки — были бы совсем невидимы, если бы не флюоресцирующая краска. Сейчас они казались протянувшимися на сотни ярдов упругими разноцветными лучами; каждая плёнка управлялась своим электрическим брашпилем, чуть больше катушки спиннинга. Эти крохотные брашпили непрерывно вращались, то выдавая, то выбирая фалы по команде автопилота, который держал парус под нужным углом к Солнцу.

Нельзя не залюбоваться переливами солнечных лучей на этом исполинском гибком зеркале… Оно медленно колыхалось, вибрировало, и множество отражений светила бежало по нему, теряясь у кромки паруса. Эта вибрация неизбежна; как правило, она ничем не грозила хрупкой конструкции, но Мертон был начеку. Иногда колебание переходит в зловещее биение, от которого парус рвётся в клочья.

Убедившись, что всё в порядке, он снова стал ловить перископом своих соперников. Как он и думал, «прополка» уже идёт, менее совершенные яхты отстают. Но настоящая проверка их качеств начнётся, когда они войдут в тень Земли и манёвренность будет играть такую же роль, как скорость.

Казалось бы, не самое сейчас подходящее время — гонки только что начались, — но не худо было вздремнуть. На других яхтах по два человека, они могут чередоваться, а Мертона некому подменить. Он может положиться лишь на свои собственные силы, как Джошуа Слокум, который в одиночку провёл вокруг света свою крохотную «Спрэй».

Мертон пристегнул к креслу ноги и пояс эластичными ремнями, потом надел на лоб электроды усыпляющего устройства. Включил реле времени на три часа и закрыл глаза.

Электрические импульсы нежно гладили лобные доли мозга; перед глазами, навевая сон, поплыли цветные спирали.

— Номер шесть, «Арахна», порядок.

Назойливый сигнал тревоги вырвал его из крепкой хватки сна. Он тотчас скользнул взглядом по приборной доске. Прошло всего два часа, но над акселерометром мигал красный огонёк. Пропала тяга, «Диана» теряла скорость.

Первой мыслью Мертона было: «Что-то с парусом! Наверно, отказало противовращательное устройство и запутались фалы». Он посмотрел на приборы, отмечающие натяжение снастей. Странно: один край паруса в полном порядке, зато вдоль другого края приборы показывают ослабление тяги.

Вдруг Мертона осенило, и он прильнул к перископу. Ну, конечно, в этом вся закавыка!

Огромная, резко очерченная тень наползала на отливающий серебром парус. Мрак грозил окутать «Диану», словно между ней и Солнцем появилась туча. А в темноте, без солнечных лучей, яхта потеряет скорость и начнёт беспомощно дрейфовать.

Но какие же тучи здесь, в двадцати тысячах миль от Земли? Если появилась тень, она создана человеком.

Усмехнувшись, Мертон навёл перископ на Солнце; одновременно он установил фильтры, позволяющие без вреда для глаз смотреть на ослепительный лик светила.

— Манёвр четыре-а, — пробурчал он. — Ладно, посмотрим, кто кого.

Казалось, огромная планета наползает на солнечный диск, уже накрыла его край чёрным сегментом. Это «Паутина», шедшая в двадцати милях за Мертоном, пыталась специально для «Дианы» сотворить искусственное затмение.

Вполне дозволенный приём. В старину, когда устраивали парусные гонки на море, капитаны частенько старались перехватить друг у друга ветер.

Но Мертон не думал легко сдаваться. Настал миг для контрдействий.

Маленькая счётная машина «Дианы» — всего со спичечную коробку, но заменяет тысячу вычислителей — подумала ровно секунду, после чего выдала ответ. Придётся с помощью панелей управления 3 и 4 развернуть парус под углом двадцать градусов; тогда световое давление вынесет его из опасной тени «Паутины» и откроется всё Солнце. Жалко нарушать работу автопилота, тщательно запрограммированного с таким расчётом, чтобы обеспечить высшую скорость, но на то он и сидит здесь. Благодаря таким вот минутам солнечные гонки остаются спортом, а не поединком электронных машин.

Он вытравил лини 1–6. Натяжение сразу ослабло, и они начали извиваться, словно сонные змеи. В двух милях от капсулы медленно приоткрылись треугольные секции, пропуская солнечный свет. Но ещё долго всё оставалось по-прежнему. Трудно привыкнуть к этому миру замедленного движения, где проходит несколько минут, прежде чем твои действия производят зримый эффект. Наконец Мертон увидел, что парус наклонился к Солнцу: тень «Паутины» отступила, и тёмный конус растворился в космическом мраке.

Задолго до того, как тень ушла совсем и Солнце очистилось, он выровнял парус и вернул «Диану» на прежний курс. Инерция вынесет яхту из опасной полосы, незачем перебарщивать и ломать все расчёты, вильнув слишком далеко в сторону. Вот ещё правило, которое нелегко усвоить: едва ты начал какой-нибудь манёвр в космосе, как уже пора думать о его прекращении.

Он снова включил сигнальное реле, готовый преодолеть любое — естественное или подстроенное — препятствие; может быть, «Паутина» или кто-нибудь другой из соперников попробуют повторить этот трюк. А пока можно и перекусить, хотя особенного голода он не ощущал. В космосе расход физических сил невелик, не мудрено забыть про еду. Но это опасно: в случае неожиданных затруднений может не хватить энергии, чтобы справиться с ними.

Он вскрыл первый пакет с едой и без особого восторга изучил его содержимое. Одного названия — «Космопаек» достаточно, чтобы отбить аппетит… И он не очень-то полагался на вторую надпись: «Отсутствие крошек гарантируется». А крошки, говорят, для космического экипажа опаснее метеоритов. Летая по кабине, они могут вызвать короткое замыкание, закупорить важные каналы, проникнуть в приборы, которые считаются вполне герметичными.

Как бы то ни было, он с удовольствием проглотил ливерную колбасу, а за ней шоколад и ананасное пюре. Пластиковый кофейник уже согрелся на электроплитке, когда уединение Мертона было нарушено голосом радиста с коммодорского катера.

— Доктор Мертон? Если вы не заняты, с вами хотел бы поговорить Джереми Блер.

Блер слыл одним из самых умных комментаторов; Мертон не раз выступал в его программах.

— Согласен, — ответил он.

— Здравствуйте, доктор Мертон, — немедля вступил комментатор. — Рад, что вы можете уделить нам несколько минут. Позвольте вас поздравить — похоже, вы идёте впереди.

— Об этом пока слишком рано судить, — осторожно отозвался Мертон.

— Скажите, доктор, почему вы решили вести яхту в одиночку? Потому что до вас этого никто не делал?

— А разве это не уважительная причина? Но дело, конечно, не только в этом. — Он помолчал, подбирая слова. — Вы знаете, как сильно ход солнечной яхты зависит от её массы. Второй человек да ещё все запасы для него — это лишних пятьсот фунтов, которые могут решить исход гонок.

— Вы вполне уверены, что справитесь с «Дианой»?

— Достаточно уверен, для этого я и установил автоматы. Моя главная задача — следить и принимать решения.

— Но ведь какой парус — две квадратные мили! Просто не верится, чтобы один человек мог управляться с такой махиной!

Мертон рассмеялся:

— Почему? Эти две квадратные мили дают максимальную тягу десять фунтов. Её можно одолеть одним мизинцем.

— Ну ладно, спасибо, доктор. Желаю успеха. Я ещё свяжусь с вами.

Комментатор выключился, а Мертон ощутил запоздалую неловкость. Ведь он сказал не всю правду, а Блер достаточно проницателен, чтобы понять это.

Есть ещё одна причина, почему он сейчас один здесь, в космосе. Почти сорок лет он работал с бригадами по сто, даже по тысяче человек, создавая самые сложные двигательные аппараты, какие когда-либо видел свет. Последние двадцать лет он руководил конструкторским бюро и видел, как его творения взмывают к звёздам. (Иногда бывали и неудачи, которых нельзя забыть, хоть вина и не его.) Он прославился, за его плечами блестящая карьера. Но сам он никогда не был главным действующим лицом, всегда выступал в ряду со многими.

Это его последняя надежда лично отличиться. До следующих гонок не меньше пяти лет — период спокойного Солнца кончился, идёт полоса скверной погоды, в солнечной системе будут бушевать радиационные штормы. Когда снова станет безопасно ходить на этих хрупких, не защищённых бронёй яхтах, он уже будет стар.

Мертон бросил в мусорный ящик пустые коробки из-под еды и снова повернулся к перископу. В первый миг он обнаружил только пять яхт, «Вумера» куда-то исчезла. Прошло несколько минут, прежде чем он отыскал её — туманный призрак на фоне звёзд, парализованный тенью «Лебедева». Он хорошо представлял себе, как австралазийцы лихорадочно пытаются выбраться из ловушки. Как же они попались? Очевидно, у «Лебедева» необычайно высокая манёвренность; стоит присматривать за ним, хотя сейчас он слишком далеко, чтобы угрожать «Диане».

Земли почти не видно, остался только узенький яркий серп, стремящийся к Солнцу. Рядом с пламенной дугой тускло обрисована ночная сторона планеты; тут и там в просветах между тучами поблёскивает зарево больших городов. Тёмный диск уже заслонил часть Млечного Пути, через несколько минут он начнёт закрывать Солнце.

Свет угасал; по мере того как «Диана» бесшумно погружалась в тень Земли, парус загорался сумеречным пурпурным оттенком — отблеском многократных закатов, удалённых на тысячи миль. Солнца кануло за невидимый горизонт, и в несколько минут сгустилась ночь.

Мертон посмотрел назад вдоль орбиты, по которой прошёл уже четверть пути вокруг родной планеты. Одна за другой гасли яркие звёздочки остальных, когда они следом за ним ныряли в быстротечную ночь. Какой-нибудь час — и Солнце опять покажется из-за огромного чёрного щита; до тех пор все они беспомощны, должны идти по инерции.

Он включил прожектор и стал просвечивать его лучом тёмный парус.

Тысячи акров плёнки уже сморщились, обмякли, фалы провисают, надо скорей подтягивать их, пока не запутались. Но это в порядке вещей. Всё идёт как было задумано. Отставшим от него миль на пятьдесят «Арахне» и «Санта-Марии» повезло меньше. Мертон узнал, какая неприятность их постигла, когда вдруг заработало радио на аварийной волне.

— Номер два, номер шесть, говорит контроль. Вам грозит столкновение. Ваши орбиты пересекутся через шестьдесят пять минут! Вам нужна помощь?

Наступило долгое молчание, два капитана переваривали недобрую весть. Интересно, кто из них виноват? Вероятно, одна яхта пыталась закрыть другую тенью и не успела закончить манёвр, как обе вошли в мрак. А теперь уже ничего не поделаешь.

Но ведь у них есть ещё шестьдесят пять минут! Они успеют снова выйти на Солнце из-за Земли. Если паруса тогда уловят достаточно энергии, они сумеют, может быть, избежать столкновения. Наверно, сейчас на «Арахне» и «Санта-Марии» вычислители работают с полной нагрузкой.

«Арахна» ответила первой, и ответ был именно такой, какого ожидал Мертон.

— Контроль, здесь номер шесть. Спасибо, нам не нужна помощь. Сами справимся.

«Любопытно будет посмотреть», — подумал Мертон. Надвигается первый драматический эпизод гонки, и произойдёт он как раз над линией полуночи на спящей Земле.

Весь следующий час Мертон был слишком занят своим собственным парусом, чтобы волноваться из-за «Арахны» и «Санта-Марии». Не так-то просто уследить за пятьюдесятью миллионами квадратных футов теряющегося во тьме пластика, освещённого лишь узким лучом прожектора да сиянием далёкой Луны. Отныне и на протяжении почти половины околоземной орбиты надо держать всю эту огромную плоскость ребром к Солнцу. В ближайшие двенадцать-четырнадцать часов парус будет только помехой — ведь яхта пойдёт навстречу Солнцу, и его лучи могут отбросить её назад. Жаль, что нельзя совсем убрать парус, пока он не понадобится вновь. Ещё никто не придумал, как это сделать.

Далеко внизу вдоль кромки Земли занимался рассвет. Через десять минут кончится затмение Солнца; лучи ударят в паруса, и плывущие по инерции яхты опять оживут. Это будет критическая минута для «Арахны» и «Санта-Марии», для всех участников.

Мертон повернул перископ и поймал два силуэта, парящих среди звёзд. Совсем близко друг от друга, от силы их разделяют три мили. А что, может быть, и впрямь справятся…

Словно взрыв, вспыхнула заря — это Солнце вынырнуло из Тихого океана. На миг парус и фалы стали алыми, потом золотыми, потом ослепительно белыми: наступил день. Стрелки динамометров самую малость оторвались от нуля. «Диана» по-прежнему была почти совсем невесомой; солнечный ветер дул в лоб, и ускорение упало до миллионных долей G.

Но «Арахна» и «Санта-Мария», силясь разойтись, не хотели убирать паруса, которые мучительно медленно расправлялись, ощутив первое лёгкое дуновение солнечного ветра. Меньше двух миль теперь разделяло яхты. Наверно, все телевизионные экраны на Земле сейчас показывают эту затянувшуюся драму.

Капитаны обеих яхт были люди упрямые. Каждый из них мог обрубить фалы и сойти, уступив другому путь, но они не пошли на это — слишком много поставлено на карту: деньги, слава, престиж. Мягко и беззвучно, будто снежинки в зимнюю ночь, «Арахна» и «Санта-Мария» столкнулись.

Квадратный змей как-то незаметно слился с круглой паутиной; медленно, как во сне, заколыхались, переплетаясь, длинные фалы. Как ни занят был Мертон своими снастями, он не мог оторвать глаз от этой неслышимой, растянутой во времени катастрофы.

Два паруса, словно серебристые колышущиеся облака, продолжали сливаться в одну сплошную, нерасчленимую массу. Это длилось минут десять, наконец обе капсулы вырвались на волю и пошли в разные стороны, разминувшись в каких-нибудь ста ярдах друг от друга. Спасательные катера со светящимися хвостами реактивных струй ринулись вдогонку за ними.

«Так, теперь нас осталось пять, — подумал Мертон. — Жаль, конечно, этих ребят, которые в самом начале гонки всё испортили друг другу; ничего, они молодые, будет ещё случай показать себя».

А через несколько минут число участников сократилось до четырёх. Мертон усомнился в конструкции «Солнечного луча», как только увидел его; теперь сомнения оправдались.

Вращение сделало марсианскую яхту слишком устойчивой, она не хотела лавировать. Вместо того чтобы повернуться ребром к Солнцу, огромное кольцо смотрело на него всей плоскостью, и яхту погнало обратно почти с предельным ускорением.

Самое досадное, что может случиться с яхтсменом, хуже даже, чем столкновение, потому что винить надо только себя. Впрочем, вряд ли кто-нибудь сочувствует сейчас безнадёжно отставшим от строя поселенцам. Уж больно они зазнаются там, на Марсе, — поделом им!

И со счетов сбрасывать «Солнечный луч» рано; впереди ещё полмиллиона миль, может и догнать.

Следующие двенадцать часов, пока Земля переходила из одной фазы в другую, прошли без приключений. На этой части орбиты, где идёшь без тяги, делать особенно нечего. Но Мертон не томился, считая часы. Он успел вздремнуть, дважды поел, сделал записи в бортовом журнале, два-три раза участвовал в радиоинтервью. Изредка вызывал другие яхты, обмениваясь приветствиями и шутками со своими соперниками. А вообще, его вполне устраивал этот отдых в невесомости, вдали от всех земных забот. Давно он не был так счастлив. Мертон чувствовал себя властелином своей судьбы, насколько это вообще возможно в космосе: он вёл яхту, в которую вложил столько ума и души, что она стала как бы частью его самого.

Следующий несчастный случай произошёл, когда они проходили между Землёй и Солнцем. Здесь начиналась та часть орбиты, где дул попутный солнечный ветер. Мертон увидел, как парус «Дианы» после поворота расправляется под напором лучей. Ускорение, упавшее до тысячных долей G, стало возрастать, но требовался ещё не один час, чтобы оно достигло наибольшей величины.

Однако «Паутине» не суждено было дождаться этого. Минута, когда вновь появлялась тяга, всегда была для яхт критической, и «Паутина» не выдержала испытания.

Блер продолжал комментировать гонки, и Мертон, хоть и убавил громкость, расслышал тревожную новость: «Внимание! У „Паутины“ биение!» Он поспешил к перископу и направил его на огромный круглый парус соперника, но в первый миг не заметил никакой перемены. Конечно, трудно всё рассмотреть, когда объект обращён к тебе почти ребром и ты видишь узкий эллипс, однако в конце концов он убедился, что по парусу медленно ползёт грозная рябь. Если команда не сумеет её унять осторожным, точно рассчитанным подёргиванием фалов, парус сам себя разорвёт в клочья.

Они старались изо всех сил, и через двадцать минут стало казаться, что биение прекратилось. Вдруг пластик лопнул где-то посередине. Под напором лучей брешь неуклонно росла и лоскутья вытягивались, будто струйки дыма над костром. Через четверть часа остались только радиальные лонжероны, на которых была натянута исполинская паутина. Снова зарево ракет: катер пошёл на перехват капсулы с удручённой командой.

— Этак скоро совсем один останешься здесь, а? — сказал чей-то голос, вызывая Мертона на разговор.

— Тебе-то, Дмитрий, нечего бояться, — ответил он. — Ты там не одинок. Вот мне тут, впереди, в самом деле неуютно.

Он не хвастался: «Диана» на триста миль оторвалась от ближайшего соперника, и разрыв этот обещал вскоре стать ещё больше.

Дмитрий Марков добродушно рассмеялся у себя на «Лебедеве». Сразу слышно — он не признаёт себя побеждённым.

— Вспомни притчу о зайце и черепахе, — сказал русский. — На отрезке в четверть миллиона миль многое может случиться.

Положение изменилось уже, когда они завершили первый виток по околоземной орбите и проходили линию старта, — правда, на тысячи миль выше благодаря дополнительной энергии, которую им отдали лучи Солнца. Мертон тщательно замерил координаты остальных яхт и сообщил данные вычислительной машине. Итог, полученный для «Вумеры», показался ему таким неправдоподобным, что он тотчас всё проверил снова.

Никакого сомнения: австралазийцы догоняют его с неслыханной скоростью.

Одного внимательного взгляда в перископ было достаточно, чтобы выяснить, в чём дело. Слишком тонкие снасти «Вумеры» лопнули. И теперь один парус, сохраняя свою форму, летел в космосе, словно влекомый ветром платок. Два часа спустя он пронёсся мимо «Дианы» меньше чем в двадцати милях; но задолго до этого австралазийцы присоединились к тем, кто собрался на катере коммодора.

Итак, всё свелось к поединку между «Дианой» и «Лебедевым». Правда, «марсиане» не сдавались, но при таком отставании — около тысячи миль — они уже не представляли угрозы для лидеров гонки. По чести говоря, Мертону казалось, что и «Лебедеву» уже не догнать «Дианы», и всё-таки он нервничал на втором витке, когда вновь наступило затмение, а затем опять начался долгий, медленный дрейф против солнечного ветра.

Он знал русских водителей и конструкторов. Они не первый раз участвовали в гонках. До тех пор им не удавалось победить. Но ведь их соотечественник Пётр Николаевич Лебедев в начале двадцатого столетия первым открыл световое давление солнечных лучей. Естественно, что они упорствуют. Дмитрий, наверно, задумал что-нибудь эффектное.


Коммодор Ванстраттен, идя в тысяче миль позади участников гонки, в эту минуту с досадой читал только что поступившую радиограмму. Она пролетела больше ста миллионов миль от цепочки солнечных обсерваторий, которые кружили высоко над пылающей поверхностью светила. И она принесла самые неприятные вести.

Правда, для коммодора (всего лишь почётный титул, на Земле он был профессором астрофизики в Гарварде) они не были такой уж неожиданностью. Ещё никогда гонки не устраивали так поздно; было много всяких задержек, решили всё-таки рискнуть — и, похоже, проиграли…

Глубоко в недрах Солнца копилась чудовищная сила, эквивалентная энергии миллиона водородных бомб. В любую секунду мог произойти чудовищный взрыв, известный под названием «солнечная вспышка». Со скоростью миллионов миль в час незримый огненный шар во много раз больше Земли оторвётся от Солнца и уйдёт в космос.

Возможно, что облако ионизированного газа пронесётся в стороне от Земли. Если же нет, ему понадобится чуть больше суток, чтобы достичь её. Космические корабли защищены мощными магнитными экранами, но лёгкие солнечные яхты, с корпусами не толще бумаги, безоружны против такой угрозы. Команды придётся снять.

Начиная второй виток вокруг Земли, Джон Мертон ещё не знал об этом. Он думал о своём. Если ничего не изменится, это будет последний виток для него и для русских. Под напором солнечного ветра они поднялись по спирали на тысячи миль. На втором витке они преодолеют земное тяготение и устремятся в долгий путь к Луне. Исход решится в поединке двух яхт; больше ста тысяч миль команда «Солнечного луча» доблестно сражалась с вращающимся парусом, но в конце концов пришлось сдаться.

Мертон не чувствовал усталости. Он хорошо поел, поспал; «Диана» вела себя безукоризненно. Автопилот, который подтягивал снасти, словно трудолюбивый паучок, лучше любого одушевлённого водителя держал точно по ветру солнечный парус. Хотя этот лист пластика площадью в две квадратные мили, наверно, уже пробит сотнями микрометеоритов, крохотные проколы ничуть не уменьшили тягу.

Только две вещи его тревожили. Во-первых, перестал слушаться фал номер восемь. Внезапно заело реле. Команды не выполнялись — ни выдать, ни выбрать линь; надо как-то обходиться остальными. К счастью, самые трудные манёвры позади, отныне «Диане» всё время идти прямо по ветру. Как говорили в старину моряки, легко справляться с судном, когда ветер дует тебе в спину.

Вторая забота — «Лебедев», который упорно преследовал его с разрывом в триста миль. Благодаря четырём крыльям, окружающим главный парус, русская яхта оказалась на редкость манёвренной. Все повороты на околоземной орбите она выполнила сверхточно; правда, за такую манёвренность пришлось расплатиться скоростью — двух зайцев сразу поймать нельзя. И Мертон надеялся сохранить преимущество на длинной прямой. Однако полной уверенности в победе не будет, пока «Диана» через три-четыре дня не пронесётся над обратной стороной Луны.

И тут, на пятидесятом часу гонок, когда завершался второй виток, Марков поднёс ему сюрприз.

— Алло, Джон, — небрежно сказал он, включившись в межяхтенную сеть, — посмотри-ка, тебе, наверно, будет интересно.

Мертон подвинулся к перископу и включил предельное увеличение. В поле зрения, такой неправдоподобный среди звёзд, очень маленький, но очень чёткий, мальтийским крестом засверкал «Лебедев». Вдруг на глазах у него все четыре крыла отделились от квадрата в середине и ушли в космос.

Теперь, когда Марков набрал вторую космическую скорость и не нужно было больше терпеливо кружить по околоземной орбите, копя кинетическую энергию, он сбросил излишнюю массу. С этой минуты «Лебедев» почти неуправляем, но это неважно, все сложные манёвры позади. Всё равно как если бы какой-нибудь яхтсмен прошлого намеренно освободил лодку от руля и тяжёлого киля, зная, что дальше его ждёт попутный ветер и тихое море.

— Поздравляю, Дмитрий, — сказал Мертон в микрофон. — Ловко сделано. Но этого мало, всё равно ты меня не догонишь.

— Это ещё не всё, — услышал он в ответ.

В самом деле, на последнем, прямом участке Дмитрий может обойтись без второго пилота.

— Вряд ли Алексей обрадуется, — заметил Мертон. — И ведь это против правил.

— Да, Алексею придётся поплавать десять минут одному, пока его не подберёт коммодор. А что до правил — в них ничего не говорится о численности экипажа. Уж ты-то должен это знать!

Мертон промолчал; исходя из того, что ему было известно о конструкции «Лебедева», он торопливо обрабатывал новые данные. Закончив вычисления, Мертон убедился, что исход далеко не решён. У самой Луны «Лебедев» его догонит.

Однако судьба гонок уже определилась в девяноста двух миллионах миль от трассы.


На Солнечной обсерватории номер три, внутри орбиты Меркурия, автоматические приборы записали весь ход вспышки. Внезапный взрыв превратил сто миллионов квадратных миль поверхности Солнца в бело-голубое пекло, рядом с которым остальной диск словно померк. Из бурлящего ада, крутясь и извиваясь, будто живое существо, в созданном ею же самой магнитном поле вырвалась струя плазмы. А впереди неё со скоростью света мчалась, предупреждая, волна рентгеновского и ультрафиолетового излучения. Она достигнет Земли за восемь минут и вреда ни причинит. Иное дело заряженные атомы, летящие следом со скоростью всего четыре миллиона миль в час. Через сутки они окутают смертоносным облаком «Диану», «Лебедева» и сопровождающий отряд.

Коммодор откладывал решение до последней минуты. Даже когда струя плазмы прошла орбиту Венеры, ещё была надежда, что она не коснётся Земли. Но когда до встречи с ней осталось меньше четырёх часов и сеть лунных радаров подала сигнал тревоги, он понял, что больше ждать нельзя. Следующие пять-шесть лет, пока не успокоится Солнце, никаких гонок не будет.

Вздох разочарования пронёсся по всей солнечной системе. «Диана» и «Лебедев» шли почти рядом на полпути между Землёй и Луной, но никто так и не узнает, какая яхта лучше. Болельщики будут спорить годами, а в историю войдёт короткая запись: «Гонки отменены из-за солнечной бури».

Получив приказ, Джон Мертон расстроился так, как не расстраивался с самого детства. Сквозь завесу лет отчётливо и ярко пробилось воспоминание о десятом дне рождения. Ему была обещана модель — точное повторение знаменитого космического корабля «Утренняя звезда»; несколько недель он представлял себе, как будет её собирать, где повесит в своей комнате. И вдруг, в последнюю секунду, слова отца: «Прости меня, Джон, слишком уж дорого. Может быть, к следующему дню рождения…»

Спустя полвека, прожив славную жизнь, он снова был убитым горем мальчишкой.

А если не подчиниться? Пренебречь запретом и идти дальше? Пускай отменили гонки, его перелёт войдёт во все отчёты и будет долго вспоминаться.

Нет, это хуже глупости — это самоубийство, к тому же очень мучительное. Джон Мертон видел агонию людей, поражённых лучевой болезнью, потому что отказала магнитная защита их кораблей. Слишком дорогая цена…

Он переживал не только за себя, но и за Дмитрия Маркова. Оба заслужили победу, но она никому не достанется. Пусть человек научился запрягать лучи светила и мчаться к рубежам космоса — спорить с разъярённым Солнцем ему не дано.

В пятидесяти милях за «Дианой» катер коммодора уже подошёл к «Лебедеву», чтобы снять капитана. Унёсся вдаль серебристый парус: Дмитрий обрубил снасти, и Мертон вполне понимал его чувства. Маленькая капсула будет доставлена обратно на Землю, может быть, даже ещё раз пойдёт в дело, но паруса делались только на один рейс.

Можно нажать кнопку катапультирующего устройства и сберечь спасателям несколько минут. Но это было свыше сил Мертона, он хотел до последнего оставаться на судёнышке, которое так долго было частью его грёз и его жизни. Могучий парус, развёрнутый под прямым углом к Солнцу, развил предельную тягу. Он уже давно вырвал яхту из объятий Земли, и «Диана» продолжала наращивать скорость.

Внезапно его осенило. Он знал, что делать. Ни сомнений, ни колебаний; Джон Мертон в последний раз обратился к вычислительной машине, которая помогла ему пройти половину пути до Луны.

Закончив вычисления, он завернул вместе бортовой журнал и скромное личное имущество. С трудом (разучился уже, да и не так-то просто справиться с этим в одиночку!) Мертон влез в аварийный скафандр. Он как раз закрыл окошко гермошлема, когда радио донесло голос коммодора:

— Через пять минут подойдём к вам, капитан. Обрубите парус, чтобы нам не запутаться.

Джон Мертон, первый и последний капитан солнечной яхты «Диана», на секунду замешкался. Он ещё раз обвёл взглядом миниатюрную кабину со сверкающими приборами и умело размещёнными рычагами, которые теперь были наглухо закреплены в одной позиции.

Наконец сказал в микрофон:

— Оставляю судно. Не спешите, всё равно меня найдёте. «Диана» сама за собой последит.

Его порадовало, что коммодор воздержался от ответа. Профессор Ванстраттен, конечно, понял, в чём дело. И понял, что в эти завершающие секунды Мертону хочется побыть одному.

Он не стал откачивать воздух из переходной камеры, и вырвавшийся из неё газ мягко понёс его прочь от «Дианы»; толчок отдачи был последним даром Мертона яхте. Она быстро удалялась, и парус её ярко блестел в лучах Солнца, которые на века определят путь «Дианы». Через два дня она пронесётся мимо Луны, и та, как и Земля, не сможет её удержать. Освобождённый от тормозящей массы, парус с каждым днём будет увеличивать свою скорость на две тысячи миль в час. Месяц — и «Диана» будет идти быстрее любого из созданных человеком кораблей.

Чем дальше, тем слабее лучи Солнца, и ускорение начнёт падать. Но даже на орбите Марса скорость за сутки будет нарастать на тысячу миль в час. И задолго до того ход яхты будет таким, что даже Солнце её не удержит. Быстрее любой кометы она устремится в межзвёздную пучину, недоступную воображению человека.

Глаза Мертона заметили зарево ракет в нескольких милях. Катер идёт за ним — с ускорением, в тысячи раз большим, чем то, которое когда-либо сможет развить «Диана». Но двигатели катера израсходуют запас горючего в несколько минут, а солнечная яхта сотни лет будет наращивать скорость, подстёгиваемая неугасимым пламенем Солнца.

— Прощай, кораблик, — сказал Джон Мертон. — Интересно, чьи глаза увидят тебя и через сколько тысяч лет?

Кургузая торпеда подошла вплотную, но на душе у Мертона было легко. Ему уже никогда не выиграть гонку до Луны, но его судёнышко первым вышло в долгое плавание к звёздам.


Немного об авторах

Азимов Айзек — известный американский учёный, писатель-фантаст и популяризатор научных знаний.

Родился в 1920 году, в девятнадцать лет окончил Колумбийский университет в Вашингтоне, в двадцать семь получил степень доктора. Был профессором биохимии в Бостонском университете, публиковаться начал в журналах в 40-е годы, с тех пор написал сотни научных трудов, научно-популярных и научно-художественных произведений. Имя Азимова знают любители фантастики во всём мире, хорошо известно оно и советскому читателю: у нас в стране опубликованы «Я, робот», «Путь марсиан», «Космические течения», «Конец вечности» и многие другие произведения Айзека Азимова.


Боманс Готфрид (1913–1971) — один из самых крупных и популярных современных писателей Нидерландов, романист, драматург, новеллист, эссеист, автор сказок и сатирических произведений. Известен также как автор остроумных юмористических рассказов, многие из которых посвящены спорту — олимпийским играм, футболу, шахматам.


Брунамонтини Джузеппе — известный итальянский писатель и спортивный журналист. Родился в городе Фермо в 1926 году, сменил, прежде чем стать писателем и журналистом, множество профессий, в частности работал слесарем и техническим контролёром на заводе. Перу Брунамонтини принадлежат романы «Небо над трибунами», «Последний акт жизни» и «На верхушке столба», а также множество рассказов на спортивные темы. Сейчас Джузеппе Брунамонтини живёт в Риме и работает в Итальянском олимпийском комитете.


Гловацкий Рышард — молодой польский фантаст, родился в 1950 году. Рассказ «Допинг», включённый в настоящий сборник, — первое произведение Рышарда Гловацкого; на польском языке рассказ был напечатан в варшавском научно-популярном журнале «Млоды техник» (1976, № 4).


Кларк Артур (родился в 1917 году) — известный английский учёный и писатель-фантаст. Окончил лондонский Королевский колледж по отделению математики и физики, во время войны служил на первой экспериментальной системе радарного оповещения. С 1950 года Кларк был председателем Британского астронавтического общества и членом совета Британской ассоциации астрономов. Литературная деятельность Артура Кларка началась в 1947 году, с тех пор он написал около двадцати научно-фантастических романов и повестей и много научно-художественных произведений о море и космосе. Романы «Пески Марса», «Лунная пыль», «Большая глубина», «Одиссея 2001 года», «Свидание с Рамой», а также научно-фантастические рассказы Артура Кларка пользуются заслуженной популярностью у советских любителей научной фантастики.


Лем Станислав (родился в 1929 году) — всемирно известный польский писатель, видный представитель философской фантастики, мастер сатирического гротеска. Во многих из написанных им рассказов, романов и эссе Лем рассматривает возможные последствия научно-технической революции для человека. Многие произведения Станислава Лема переведены на русский язык, среди них — «Непобедимый», «Астронавты», «Возвращение со звёзд», «Солярис», «Звёздные дневники Ийона Тихого».


Малиновский Кшиштоф (родился в 1945 году) — польский физик-теоретик, писатель-фантаст и переводчик фантастики с русского и английского языков. Написал и опубликовал около двадцати научно-фантастических рассказов и повестей. Кшиштоф Малиновский печатается в варшавских журналах «Млоды техник», «Проблемы», в ежегоднике польской фантастики «Шаги в неведомое».


Матесон Ричард (родился в 1926 году). В литературу вошёл в конце 40-х годов, работает в основном в жанрах детективной и фантастической новеллы. Фантастическое для Ричарда Матесона не самоцель, а литературный приём, позволяющий глубже заглянуть в тайны человеческих отношений. С некоторыми рассказами Ричарда Матесона советский читатель уже знаком.


Падоан Джанни — итальянский писатель, автор произведений для подростков и юношества, а также многих научно-популярных работ. Широкую известность среди молодых читателей в Италии ему принесли романы «Робинзон океана» (1970) и «Робинзон космоса» (1974); очень популярен также роман Джанни Падоана, посвящённый герою борьбы за освобождение негров в США Джону Брауну (роман вышел в 1969 году). Рассказ «Баскетболист-крошка» был удостоен на родине писателя литературной премии имени Ганса Христиана Андерсена.


Райт Гэри родился в 1941 году. Его рассказ «Лёд как зеркало» был включён известными фантастами Брайаном Олдисом и Гарри Гаррисоном в составленный ими сборник лучших научно-фантастических рассказов 1967 года.


Родари Джанни — знаменитый итальянский детский писатель. Родился в городе Оменья в 1920 году. Хорошо известен нашим юным читателям своей повестью «Приключения Чипполино» и стихами в переводе С. Маршака. Однако в двух своих последних сборниках рассказов («Двадцать историй плюс одна» и «Новеллы на пишущей машинке») Родари пишет уже не только для детей, но и для взрослых. Именно из последней книги взяты рассказы «Маги на стадионе» и «Почтальон из Чивитавеккьи», включённые в настоящий сборник.


Саберхаген Фред родился в 1940 году. Его рассказ «Корабль-крепость» был включён в девятый выпуск «Ежегодника лучших научно-фантастических рассказов» (1964), выходящего в США.


Эстремадура Хуан — испанский писатель и журналист, родился в 1948 году. Рассказ «Спортивная жизнь» — дебют Эстремадуры в научной фантастике — был напечатан в двухтомной антологии испанской научной фантастики, вышедшей в Барселоне в 1972 году.


Примечания


1

Начало речи Авраама Линкольна, произнесённой 19 ноября 1863 года при открытии мемориального кладбища на месте битвы при Геттисберге, одного из решающих сражений гражданской войны.

(обратно)


2

Заключительная фраза Геттисбергской речи Авраама Линкольна.

(обратно)

Оглавление

  • Дмитрий Биленкин Спорт в четвёртом измерении
  • Артур Кларк Солнечный удар
  • Ричард Матесон Стальной человек
  • Гэри Райт Лёд как зеркало
  • Хуан Эстремадура Спортивная жизнь
  • Фред Саберхаген Корабль-крепость
  • Кшиштоф Малиновский Азарт
  • Джанни Падоан Баскетболист-крошка
  • Станислав Лем Слоёный пирог
  • Артур Кларк Робин Гуд, член королевского общества
  • Джанни Родари Маги на стадионе
  • Айзек Азимов Лунные коньки
  • Рышард Гловацкий Допинг
  • Готфрид Боманс Боксёр
  • Артур Кларк Безжалостное небо
  • Джузеппе Брунамонтини Единой командой
  • Джанни Родари Почтальон из Чивитавеккьи
  • Артур Кларк Солнечный ветер
  • Немного об авторах
  • X