Эндрю Лоуни - Англичанин Сталина. Несколько жизней Гая Бёрджесса, джокера кембриджской шпионской колоды

Англичанин Сталина. Несколько жизней Гая Бёрджесса, джокера кембриджской шпионской колоды [Stalin’s Englishman.The Lives of Guy Burgess ru] 3M, 434 с. (пер. Игоревский)   (скачать) - Эндрю Лоуни

Эндрю Лоуни
Англичанин Сталина. Несколько жизней Гая Бёрджесса, джокера кембриджской шпионской колоды

Andrew Lownie

Stalin’s Englishman. The Lives of Guy Burgess


© Andrew Lownie 2015

© Перевод, «Центрполиграф», 2017

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2017

* * *


Предисловие

После того как Гай Бёрджесс и Дональд Маклин в 1951 году бежали в Советский Союз, было написано множество книг о кембриджских шпионах. Все авторы пытались ответить на вопрос: как не только эти два человека, но и другие – их имена с годами стали известны, – несмотря на свое привилегированное происхождение и влиятельное положение, стали шпионить на страну, чья система ценностей была в корне отличной от их собственной.

Из всех членов Кембриджской группы Бёрджесс приковывал наибольшее внимание, не в последнюю очередь потому, что никто не понимал, как можно принимать его всерьез. Рассматривая книгу «Череда неудач» (A Chapter of Accidents) – мемуары о Гае Бёрджессе его друга Горонви Риса, – романист Изабель Куигли пишет: «Бёрджесс – неоднозначная личность, больше похожая на вымышленный персонаж. Он привлекательный, блестящий, забавный, эксцентричный человек, живущий в мире грез и воплощающий в нем свои собственные фантазии. А еще он пьяница, дурно пахнущий, неряшливый, утомительный, жующий чеснок или барбитураты, словно мятные леденцы. При этом он сексуально неразборчив и ненасытен. Персонаж комикса? Он предал свою страну, но своим собственным изощренным способом, согласно принципам, которые, вероятно, трудно распознать при сталинизме. Так кто же он: новый трагический герой или современный клоун?»[1]

Сам Горонви Рис признает: «Я далек от мысли, что моя история расскажет всю правду о нем: никто не может дать ничего, кроме частичного и очень неполного повествования о таком сложном и противоречивом человеке, обладающем неудержимой страстью ко всему изощренному и тайному»[2].

Бёрджесс – определенно самый неординарный и загадочный из кембриджских шпионов, человек необычайно противоречивый и сложный. Он имел дурную репутацию, считался ненадежным и неспособным к полноценной трудовой деятельности, но тем не менее сумел взять такие бастионы истеблишмента, как Би-би-си, министерство иностранных дел и МИ-6. Он пользовался уважением Уинстона Черчилля, Невилла Чемберлена и Энтони Идена и использовал свое положение для передачи важнейших тайн в течение более пятнадцати лет. На каждого человека, которого отталкивала его неряшливость и эгоизм, находился другой, очарованный его обаянием, умом и добротой.

Хотя было выпущено несколько полных биографий других членов Кембриджской группы – Кима Филби, Дональда Маклина и Энтони Бланта, – конкретно о Бёрджессе написано сравнительно немного. Такой литературный пробел вполне понятен. Бёрджесс умер на 25 лет раньше, чем остальные его соратники по шпионской деятельности, лишь немногие на Западе контактировали с ним после 1951 года, и лишь незначительная часть его переписки сохранилась. Таким образом, он очень долго оставался тайной, джокером в кембриджской колоде.

Настоящая книга опирается на двадцатилетние исследования в архивах всего мира, интервью с более чем сотней людей, лично знавших Бёрджесса, которые раньше никогда не комментировали это знакомство, сейчас их уже нет на свете, а также секретные файлы, опубликованные во исполнение закона о свободе информации на обоих берегах Атлантики. Она дает новое представление о Гае Бёрджессе – идеалисте, шпионе, предателе и человеке, считая его самым важным из кембриджских шпионов.

В книге представлена история богатого, имеющего хорошие связи, блестящего кембриджского студента, начиная с его детства в Гэмпшире до трагикомического бегства в Москву. Рассказано о его пьянстве, возмутительном поведении, сумбурной личной жизни, а также дружбе со многими выдающимися личностями, такими как Джон Мейнард Кейнс, Сирил Коннолли, Исайя Берлин, У.Х. Оден, Э.М. Фостер, Дилан Томас, Стивен Спендер, Кристофер Ишервуд, Люсьен Фрейд, Джордж Оруэлл, Майкл Редгрейв и Фредерик Эштон. Англичанин в сердце и в некоторых аспектах (по большей части сентиментальных) патриот, он запомнился как шпион и предатель своей страны.

Жизнь Гая Бёрджесса полна интригующих загадок. Почему человек, принадлежавший к сердцу английского истеблишмента, решил предать его, став советским агентом? Как его завербовали? Как им руководили? Почему его не раскрыли до самого бегства в 1951 году? Какую информацию он передавал? Насколько сильно повлиял на изменения хода истории XX века? Будут ли открыты имена новых шпионов? Ответы на эти вопросы, а также многое другое вы найдете в этой книге.


Пролог

Полный круг: суббота, 5 октября 1963 года


В сгущающихся сумерках осеннего вечера небольшая похоронная процессия собралась на кладбище церкви Святого Иоанна Евангелиста – готического сооружения с синей черепичной крышей в гэмпширской деревне Уэст-Меон. Это прелестное сонное древнее место, где начиная с XII века всегда стояли церкви.

Похоронная процессия расположилась среди поросших мхом надгробий, в числе которых были поставленные четырьмя веками раньше. Здесь были похоронены Уильям Коббет – публицист, памфлетист и историк, и Томас Лорд, знаменитый крикетист и основатель стадиона для игры в крикет в Сент-Джонс-Вуде – стадион носит его имя. К северу от церкви, в небольшом отдалении расположена низкая могила с крестом, возле которой в темноте и стояла похоронная процессия.

В ней было всего пять человек. Преподобный Джон Херст, здешний викарий с 1950 года. Рядом с ним стоял худощавый человек лет пятидесяти в очках. С ним были его жена и сын – юноша двадцати лет или около того. Венков было три. На ленте самого большого из них была надпись: «Моему милому дорогому мальчику с любовью от мамы». Престарелая женщина была слишком больной, чтобы явиться лично. Другой венок – от брата усопшего – Найджела, стоявшего у могилы. Третий – от группы друзей. Церемония была простой, без музыки, гимнов и проповедей[3].

Эти люди собрались здесь в вечерней тьме, чтобы захоронить прах сына Уэст-Меона, человека до мозга костей английского, как и место, где он провел детство, человека, который любил свою страну и гордился ею. В то же время этот человек был предателем, настолько здесь нежеланным, что даже его останки пришлось хоронить втайне.

«Пробудились очень сильные чувства, – впоследствии вспоминал преподобный Джон Херст, – и я боялся, что какой-нибудь репортер может последовать за Найджелом в Уэст-Меон, когда он привез сюда прах, поэтому вырыл яму для урны всего за десять минут до его прибытия». Когда небольшой сосуд был помещен в поспешно вырытую яму, викарию пришлось пережить неловкий момент: яма оказалась недостаточно глубокой, чтобы вместить изысканно украшенную урну. «На крышке был заостренный шпиль, верхушка которого оказалась как раз вровень с травой. Я отломал его и спрятал в карман»[4].

Прах усопшего упокоился рядом с могилой его отца, умершего сорока годами ранее. На кресте имелась надпись: «Малколм Кингсфорд де Монси Бёрджесс, умер в 1924 году». Теперь к надписи предстояло добавить: «Гай Фрэнсис де Монси Бёрджесс, умер 30 августа 1963 года».

Гай Бёрджесс наконец исполнил свою мечту. Он вернулся домой.


Глава 1. Начала

Корни Гая Бёрджесса в Кенте, но его семья изначально была гугенотской. Такое происхождение было для него чрезвычайно важным, и он впоследствии приравнивал бегство его гугенотских предков, по зову совести, в Британию в XVII веке к своим собственным путешествиям в Москву тремя веками позже[5].

Абрахам де Буржуа де Шуийи, имевший незначительный титул и связи при дворе, прибыл в Кентербери в 1592 году в возрасте тридцати пяти лет, чтобы избежать религиозных преследований во Франции. Семья быстро вросла в жизнь Кента, и во время Наполеоновских войн ее представители процветали в роли банкиров в Рамсгейте и Маргейте[6].

Семья, в которой родился Гай Бёрджесс, имела сильные военные традиции. Его дед по отцовской линии Генри Майлз Бёрджесс вступил в королевскую артиллерию в 1854 году в возрасте пятнадцати лет и большую часть времени служил за границей[7]. В августе 1865 года он женился на Амелии Кингсфорд, дочери богатого купца, обосновавшегося в Луишеме. У них было пятеро детей, младший из которых, отец Бёрджесса Малколм Кингсфорд де Монси, родился 13 августа 1881 года в Адене.

О ранних годах Малколма известно очень мало – перепись 1891 года застала его в Сент-Мэри-Бредине, неподалеку от Кентербери, Кент, – но его карьерный путь был ясен: ему предстояло стать военным моряком. В январе 1896 года, в возрасте четырнадцати лет, он поступил на учебный корабль «Британия», тогда стоявший на якоре на реке Дарт, недалеко от Дартмута. Здесь он прошел начальное обучение, изучая самые разнообразные предметы, от навигации до французского языка. Правда, его успехи в общеобразовательных дисциплинах были незавидными. Учителя называли его «склонным к лености, но постепенно исправляющимся»[8].

В январе 1898 года Малколм стал гардемарином 3-го класса. В то время Королевский военно-морской флот имел 350 кораблей и почти 100 тысяч моряков и был больше флотов Франции, России, Германии и США. К тому же это была в высшей степени престижная карьера – будущий король Георг V пятнадцатью годами раньше тоже учился в Дартмуте[9].

Прогресс Малколма был основательным, но не вдохновляющим. Он служил младшим офицером на большом корабле и не имел возможности выделиться. Его положению не способствовал тот факт, что, находясь на модной военной службе, в окружении офицеров-аристократов, он не имел высокого социального статуса. Да и следственная комиссия в 1902 году признала его виновным в столкновении его корабля, носившего название «Трэшер», с другим – «Пантера». И хотя ему был сделан лишь выговор – «ввиду неопытности», – его карьера рухнула, так толком и не начавшись. А капитан считал, что «недостатки этого офицера делают его непригодным к службе на эсминцах»[10].

В марте 1904 года военный суд счел его виновным в пренебрежении своими обязанностями. На линкоре «Принц Джордж» была потеряна сигнальная книга, когда флот находился в Виго[11]. Ему дали еще один шанс продолжить службу на корабле другого класса, и после этого Малколм служил на разных крейсерах и линкорах, и его характеристики стали улучшаться. Однако они были недостаточно хороши для будущего старшего офицера, и в 1907 году он был направлен для берегового обучения с резервом – губительный фактор для военно-морской карьеры – в Давенпорт.

В декабре того же года двадцатишестилетний морской офицер женился в Портсмуте на Эвелин Джилмен. Эвелин, на четыре года моложе супруга, была дочерью Уильяма Джилмена, партнера в маленьком семейном банке «Грант, Джилмен и Лонг» с отделениями в Портсмуте и Саутси. В 1903 году банк был продан Ллойду, что сделало Уильяма богатым лентяем.

У.Г. Джилмен, названный в честь знаменитого крикетиста Уильяма Гилберта Грейса, женился на деньгах. Его супруга Мод Купер, которую он встретил, путешествуя по Северной Америке, была наследницей первых шотландских поселенцев и происходила из видной канадской семьи. Масон, мировой судья и директор портсмутских газовой и водной компаний, Джилмен был видным человеком в Гэмпшире. Эвелин, младшая из троих детей, выросла в большом доме со слугами – Рутленд-Хаус, в северной части Саутси, и была отправлена учиться в пансион в Хендоне.

Первый семейный дом Малколма и Эвелин Бёрджесс находился в Давенпорте по адресу Албемарле-Виллас, 2. Это был один из серии отдельных трехпролетных двухэтажных домов с коваными балконами, стоящих над Стоунхаус-Крик. Дома были построены около 1825 года для отставных морских капитанов. Там 16 апреля 1911 года и родился их первый сын Гай Фрэнсис де Монси Бёрджесс. Спустя два года у молодой пары родился второй сын – Найджел.

Малколм часто отсутствовал дома. Три четверти его карьеры прошло или в море, или на иностранных военно-морских базах. Так что это был женский дом. Здесь царила экономка Берта Оливер. Также в доме жили кухарка Элис Пул и горничная Эмили Харт – им всем было около тридцати лет. Таким образом, с самого раннего возраста у Гая Бёрджесса установились очень близкие отношения с матерью, а уравновешивающего мужского влияния не было вовсе.

Сразу после своего тридцатого дня рождения в сентябре 1911 года Малколм был произведен в лейтенанты-коммандеры (капитан-лейтенант), и в начале 1914 года он принял командование торпедной канонеркой «Хиби» («Геба»), которая была переоборудована в плавбазу для подводных лодок и базировалась на Тайне. Это было далеко не самое престижное назначение. На канонерке он провел первую часть Первой мировой войны – в основном в порту, а не в море, обслуживая субмарины, которые охотились за немецкими подводными лодками в Северном море[12].

В июне 1916 года Малколм стал коммандером (капитаном 3-го ранга) и принял командование 6-й флотилией подводных лодок, которая в то время базировалась в Харидже. Эту должность он занимал до конца войны. В этот период его служебные характеристики в основном хорошие. «Очень усердный и способный офицер, всегда готов оказать содействие… отличный исполнитель и хороший организатор» – но это была умеренная война[13].

После прекращения противостояния в Европе Малколм стал помощником капитана на корабле «Ганнибал», плавбазе для вспомогательных патрульных кораблей в Александрии, поддерживающих сил, действовавших из Египта и в Красном море. Но это назначение тоже не было престижным. Впоследствии он был назначен в штаб контр-адмирала в Египте – командовал обслуживанием и обеспечением. Он жил в Исмаилии, на Мальте и в Египте до лета 1920 года. Гай Бёрджесс впоследствии утверждал, что в возрасте восьми лет жил на вилле в Исмаилии, главном городе на Суэцком канале, в европейском квартале, расположенном в восточной части города[14].

После этого Малколм провел несколько месяцев на корабле «Бенбоу» – занимался снабжением и административными вопросами, в том числе дисциплиной и форменной одеждой. Его командир писал: «Внешний облик корабля представляется в высшей степени похвальным, учитывая уменьшенный штатный состав. …[Малколм] в хорошей форме, увлечен общественной жизнью. Он покидает корабль по собственному желанию, и я хочу отметить, что он выполнял свои обязанности вполне удовлетворительно»[15].

Осознав, что адмиральского чина не получит никогда, Малколм в июле 1922 года по собственному желанию оставил действительную службу и был помещен в список резервистов. Ранняя отставка также могла быть вызвана проблемами со здоровьем и общим разочарованием во флоте. Его младший сын вспоминал, как отец поспорил на Мальте со старшим офицером и, хотя был прав, в итоге оказался проигравшей стороной. Если так, это могло косвенно повлиять на отношение его первородного сына к власти[16].

Поскольку у семьи уже не было необходимости жить на побережье, Бёрджессы перебрались в Уэст-Меон, прелестную гэмпширскую деревушку с населением около 2 тысяч человек, где любили селиться отставные морские офицеры. Дом Бёрджессов, Уэст-Лодж, был большим элегантным георгианским особняком из выцветшего красного кирпича с эркерами, серо-голубой черепичной крышей и изящным портиком и веерообразным окном над дверью. В нем была дюжина хорошо спланированных комнат, включая кабинет, музыкальную комнату, холл и пять спален. Также здесь был огороженный стеной огород, коттедж грума и двор и еще 8 акров лужаек, пастбищ и леса. Семья знала всех в округе. Детей с няней, Олив Диерсли, часто видели в местном магазине мистера Талли, где они с удовольствием тратили свои карманные деньги.

О раннем обучении Гая Бёрджесса ничего не известно. Почти наверняка он учился дома с гувернанткой. В сентябре 1920 года, в возрасте десяти лет, он отправился в подготовительную школу-интернат. Такое решение было традиционным для мальчиков его круга, но, ко всему прочему, его активно поддерживала мать, восхищавшаяся своим умным сыном. А отец хотел, чтобы сына приучили к строгой дисциплине и мужскому влиянию.

Локерс-Парк – небольшая подготовительная школа, основанная в начале 1870-х годов для подготовки учеников в Рагби. Это была одна из первых специализированных школ в Англии. Она располагалась на территории в 23 акра возле Хемел-Хемпстеда и имела в своем составе часовню, библиотеку, бассейн, спортзал, площадку для игры в сквош и стрельбище. И до нее от Лондона было всего час езды на поезде. Она быстро завоевала популярность, благодаря здоровой обстановке, а также удобному положению на пути из Лондона в Рагби.

Во время, когда даже дети из благополучных семей нередко умирали во время эпидемий, немаловажным было покровительство лейб-медика королевы Виктории, сэра Уильяма Дженнера. «Я никогда не был в школе, расположенной в более здоровом регионе или где была лучше сконструирована канализация». Так начиналось письмо, которое с гордостью публиковалось во всех школьных проспектах, как королевская гарантия на следующие три десятилетия.

Самая дорогая школа в Англии, она также стала модной в аристократических кругах. Большинство ее выпускников впоследствии учились в Итоне, Хэрроу, Винчестере и Веллингтоне[17]. Школой управляли совместно Томми Холм и Норман Вуд Смит, которые приняли ее за год до появления в ней Бёрджесса. Локерс-Парк – маленькая школа. В ней училось всего восемьдесят мальчиков. Здесь были очень сильны военно-морские традиции. Одним из современников Бёрджесса был достопочтенный Питер Битти, сын первого лорда адмиралтейства Дэвида Битти. Другим учеником – прямо перед Первой мировой войной – был принц Луис Маунтбаттен, сын второго морского лорда, правнук королевы Виктории. В сравнении с ними достижения отца Бёрджесса представляются весьма скромными. Мальчики были разделены на группы. Военно-морская группа носила синие блейзеры (Битти, Крэдок, Джеллико), армейская группа – красные блейзеры (Хейг, Робертс, Китченер). Бёрджесс, по мнению Китченера, уже тогда был «красным».

Повседневная форма состояла из фланелевых костюмов или черных жакетов и темно-серых брюк. Итонские воротнички носили поверх пиджаков. Комплект одежды включал две пары подтяжек, твидовую шляпу, соломенную шляпу и восемнадцать носовых платков. Плата составляла 50 гиней за семестр. Дополнительно мальчики изучали музыку, бокс, танцы, плотницкое дело, также они учились стрелять. Визиты родителей не допускались в течение первых трех недель, а затем – по субботам и в первую среду каждого месяца. Не разрешалось посылать детям сладости – вместо этого родителям рекомендовали «ограничить свою щедрость периодическими подарками из фруктов и лепешек».

Для маленького чувствительного мальчика попасть туда – настоящий шок. Современник Бёрджесса, Питер Коут, наследник шотландской хлопковой империи, вспоминал: «Воспитатели в Локерс-Парк в то время были отталкивающими личностями… Один казался откровенным садистом, получавшим удовольствие, доводя девятилетних мальчишек, никогда раньше не уезжавших из дома, до слез. Он давал своим подопечным то, что называл «подзатыльниками», – жестокие сильные удары, и при этом его глаза возбужденно блестели, а в уголках рта показывалась слюна. Мальчишки плакали от страха и бессильной злости»[18].

Выросший среди женщин и имевший, по утверждению его брата, «нездорово близкие» отношения с матерью, Бёрджесс никак не мог приспособиться к подобным порядкам[19]. Его современник Стэнли Кристоферсон вспоминал: «Я старался держаться от него подальше. Он не был мальчиком, с которым мне хотелось бы дружить. Он был неправильным»[20].

Классы формировались частично по возрасту, частично по способностям, для которых существовала градация от высших – А1 до низших – С3. Бёрджесс начал с С1 и немедленно проявил себя со всем блеском, завершив семестр вторым в классе. На второй семестр он был переведен в В2 и закончил его первым в классе.

После двух семестров в А2, где он был вторым в школе, летом 1922 года он перешел в А1. Ему было всего одиннадцать лет, и он провел в этом классе следующие пять семестров и завершил обучение в 1923 году вторым в классе. Он был добросовестным учеником и постоянно получал VG (очень хорошо). Бёрджесс преуспевал не только в академических науках. Он освоил фортепиано и в ноябре 1922 года исполнил на школьном концерте соло «Дух твоего народа» (The Spirit of Your Race). Зимой 1922 года он играл во втором составе школьной футбольной команды, а зимой 1923 года – в первом.

Было очевидно, что Бёрджесс в возрасте двенадцати лет интеллектуально перерос Локерс-Парк. Но он не мог отправиться на учебу в Дартмут, как хотел его отец, пока ему не исполнится тринадцать с половиной лет. Тогда был найден компромисс, устроивший его мать, – он проведет год в Итоне. На Рождество 1923 года Бёрджесс покинул маленькую подготовительную школу из восьмидесяти учеников, сменив ее на одно из самых знаменитых учебных заведений Англии, где училось более тысячи человек.


Глава 2. Школьные годы

Основанная в 1440 году Итонская частная школа-пансион для мальчиков была образцовой. В ней царил культ успеха. Среди ее учеников – в то время, когда там учился Бёрджесс, – были вице-король Индии, король Сиама, лорд-канцлер, спикер палаты общин, главный комиссар полиции, лорд-мэр Лондона, директор Национальной галереи, управляющий Банком Англии, редактор «Таймс», руководитель Би-би-си и больше сотни членов парламента.

В школе, куда пришел в январе 1924 года Бёрджесс, было более тысячи мальчиков, разделенных на двадцать шесть домов. Должно быть, она показалась пугающей ребенку, которому еще не было тринадцати лет. Его дом, где было около сорока мальчиков, – 7 Jourdelay’s Place – был просторным увитым плющом особняком времен королевы Анны. Там было несколько мальчиков из школы Локерс-Парк, в том числе юный ирландец Дер-мот Макгилликади, впоследствии ставший близким другом Бёрджесса.

В доме царил математик Фрэнк Доббс – спокойный, веселый, очень высокий краснолицый человек с крючковатым носом и усами. Тогда ему было около пятидесяти, и он был автором хорошо известного учебника математики для школ. У Бёрджесса была собственная спальня, где стояла кровать – которая складывалась в дневное время, а вечером, перед вечерней молитвой, ее разбирала служанка, – письменный стол, умывальник и виндзорское кресло. По утрам он вставал в 6:45, в 7:30 начинались занятия. В 8:20 был перерыв на завтрак. Последний урок начинался в пять часов пополудни. Три вечера в неделю посвящались спорту. Будучи учеником младших классов, Бёрджесс был вынужден «прислуживать» старшеклассникам – убирать, готовить и выполнять разные поручения.

Картину Итона несколькими годами раньше дал Сирил Коннолли в своем произведении «Враги таланта» (Enemies of Promise), написавший: «Мы все были сломлены под напряжением побоев ночью и издевательств днем; мы могли надеяться только на достижение мира со старшими, чтобы самим стать поборниками дисциплины»[21]. Бёрджесс справлялся с проблемами иерархий жизни в интернате со смесью бесцеремонной бравады, очарования, юмора и уступок, но семена его бунтарства против власти уже были брошены в почву.

Школа была разделена на классы или подразделения, в которых мальчики учились, постепенно продвигаясь, согласно своим интеллектуальным способностям и успехам, к первому подразделению. Бёрджесс начал учиться в подразделении 27 и сразу проявил себя во всем блеске. В апреле он получил издание «Песен Древнего Рима» У.Т. Уэбба за первоклассные результаты в испытаниях. В том же месяце он занял второе место среди претендентов на Geoffrey Gunther Memorial Prize в области искусства. В следующем семестре он перешел в подразделение 26, где кульминацией летнего семестра стал визит короля Георга V и королевы Мэри в часовню колледжа. Его итонская карьера началась хорошо, но потом произошла трагедия.

Ночью 15 сентября, как Бёрджесс вспоминал позже, он был разбужен громкими криками, доносившимися из спальни родителей. Войдя туда, он обнаружил свою мать, придавленную телом отца, который умер от сердечного приступа, занимаясь любовью. Мальчику пришлось разделять их тела. Малколму было всего сорок три года. Именно этот опыт, по утверждению Бёрджесса, определил его гомосексуальность, но об этом он почти никому не рассказывал. Так, его брат Найджел никогда не слышал этой истории, не фигурирует она и в документах КГБ. Эвелин была сильной молодой женщиной, а ее супруг имел средний вес. Какой бы ни была правда – нельзя забывать, что Бёрджесс с самого раннего возраста был большим выдумщиком, – внезапная смерть Малколма, вызванная, как сказано в документах, «атеромой аорты и пороком аортального клапана», стала катастрофой для семьи, и не в последнюю очередь для тринадцатилетнего мальчика.

Неделей позже Бёрджесс вернулся в Итон, все еще пребывая в шоке из-за смерти отца, но пробыл там недолго. Изначально планировалось, что он будет учиться в Дартмуте, как только достигнет возраста тринадцати с половиной лет. Поэтому ровно через три месяца после смерти отца мальчик покинул Итон, друзей и перспективную научную карьеру, чтобы стать военно-морским офицером.

Дартмутский военно-морской колледж располагался в окрестностях живописного девонширского города Дартмут на берегу реки Дарт. В январе 1925 года, когда туда приехал Гай Бёрджесс, зданиям колледжа было не больше двадцати лет. Они были построены взамен учебного корабля «Британия», на котором учился его отец. Дартмутский колледж был престижной школой, почти такой же, как Итон, с одной лишь разницей: здесь готовили мальчиков исключительно для военно-морской службы. Порядки в колледже были как на корабле. Офицеры под командованием капитана Данбара-Нейсмита, награжденного крестом Виктории во время военной кампании в Дарданеллах, где он был подводником, отвечали за дисциплину и военную подготовку, гражданский директор – за общее образование.

Перед главным корпусом – длинным трехэтажным зданием с часовой башней в центре – располагался учебный плац с носовой фигурой «Британии» и флагштоком, на котором на рассвете поднимали военно-морской флаг Великобритании, а на закате – спускали его под звуки горна. Главный зал, где производились смотры, назывался квартердеком, офицерские комнаты – каютами. В здании были отдельные кают-компании для офицеров и кадетов. Здесь Бёрджесса облачили в военно-морскую форму – белые фланелевые штаны, бушлат, воротник, галстук и головной убор. Причем «головной убор очень важен, поскольку всякий раз, когда проходишь мимо офицера или начальника, следовало отдать честь», – писал один из современников, Уильям О’Брайен[22].

Бёрджесс был среди более чем пятидесяти кадетов, прибывших в колледж в День святого Винсента. Он получил адмиралтейский номер 205. Каждый семестр или класс подразделялся на правый и левый борт – Бёрджесс был и там, и там, что необычно. Классы назывались в честь адмирала. Кадет оставался в своем классе, то есть, в данном случае, Святого Винсента, на протяжении всех одиннадцати семестров в колледже[23].

Каждый семестр проходил под руководством военно-морского лейтенанта, которому помогали два кадета-капитана из числа старшекурсников. Кадеты проводили день в кают-компании – большом помещении с ящиками, столами и скамьями, а спали в общих комнатах, рассчитанных на двадцать пять человек, где в два ряда стояли железные кровати с тугими пружинами. Ряды тоже назывались по именам адмиралов (Бёрджесс был в Кеппеле). Окна выходили на север и на юг. Каждый вечер окна открывались, как правило, в соответствии с погодой. Так что, если дули холодные северо-западные ветра и дождь заливал помещение, мог последовать приказ: «Южные открыть наполовину, северные – на четверть, закрыть все форточки»[24].

В деревянный морской сундук у кровати кадет складывал вещи. О’Брайен вспоминал: «Раздевание означало не просто снятие с себя одежды и уборку ее в ящик. Все предметы одежды следовало сложить до установленных размеров и разложить в определенном порядке, причем сверху должен лежать головной убор. Ботинки – в одну линию, кровать накрыта синим покрывалом, которое складывалось в изножье, вышитые инициалы его владельца – в центре»[25].

Кадетов наказывали за самые незначительные нарушения в одежде, на них постоянно кричали и заставляли все делать стремительно. Их учили подчиняться приказам, чтобы, попав на флот, они могли приказы отдавать. «Мы не видели ни доброты, ни приязни, только постоянные придирки, понукания и угрозы, – писал Чарльз Оуэн. – Мы не могли дождаться конца каждого дня, чтобы оказаться в уединении постели, чтобы во сне отдохнуть от криков, угроз и приказов, которые преследовали нас до отхода ко сну, до того момента, как выключали свет»[26].

Эмброуз Лэмпен вспоминал: «Все регулировалось правилами; все было единообразным; каждое движение должно было выполняться одновременно с остальными и, как правило, стремительно. Утром мы просыпались по команде: «Подъем! Быстро!», а ложились спать, услышав приказ: «Молиться!» Нам не разрешалось ходить. Мы бегали из класса в класс. Мы бегали, минуя комнаты, выделенные старшим. Мы бегали в столовую и из нее или на площадку для игр. Когда болели, мы бегали в лазарет»[27].

Палочная дисциплина была деспотической, частой и исключительно по капризу офицера семестра или его помощников. Битье палками ограничивалось шестью ударами и применялось перед отходом ко сну, когда мальчики были в пижамах.

«От палок оставались полосы, которые держались шесть недель, – делился впечатлениями Артур Хэзлетт. – Иногда, когда два удара приходились в одно место, выступала кровь. Хуже всего было то, что палками наказывали за самые незначительные проступки, такие как разговор после отбоя, минутное опоздание и т. д. Была также система меток. Одну метку нарушитель получал за какой-нибудь небольшой просчет, такой как неаккуратно уложенный сундук или неубранные книги. После четырех меток следовало наказание палками. Хотя обычное наказание – три или четыре удара, они были сильными, и наказанный испытывал сильную боль»[28].

Для более серьезных нарушений существовала современная версия плетки-девятихвостки, причем наказание было публичным. Согласно Бёрджессу, «он восстал против варварской церемонии телесных наказаний: он и три его товарища нарочито отвернулись, чтобы не видеть представления, которое кадеты должны были смотреть»[29].

Правила были строгими. Кадеты не могли говорить, если к ним не обращаются, не могли смешиваться с другими классами – только для спортивных игр. Им не разрешалось заговаривать со старшекурсниками – впрочем, с младшими тоже. Об этом писал другой современник Бёрджесса – Майкл Крейг-Осборн. Кадеты вставали в 6:30 и после холодного купания читали молитвы. Одевшись, они шли на пятнадцатиминутную беседу о мореплавании в кают-компании. Затем в течение часа велись занятия. После этого они шли строем по четыре человека завтракать – ровно к восьми часам. В 9:00 начинался общий смотр, который назывался «Раздел» (Divisions), за которым следовала строевая муштра, за ней – утренние занятия[30].

Во второй половине дня были спортивные игры, потом еще один смотр – «Посты» (Quarters), чай, самоподготовка в кают-компании и отбой – в 9:20. В воскресенье, как правило, проводилась «череда скрупулезных проверок офицерами все более высокого ранга», организованное посещение часовни и разные дела по вечерам[31].

Помимо обычных школьных уроков с упором на математику, физику, естественные науки и военную историю, кадеты обучались морскому делу, навигации, астрономии, инженерному делу, а также изучали дух, обычаи и традиции Королевского военно-морского флота. Мальчики учились вязать узлы, плести тяжелые канаты, запоминали сигнальные флаги и вывешивали их. Они изучали азбуку Морзе и передачу сигналов с помощью проблесковых фонарей, запоминали сложную систему навигационных огней, которые используют во всем мире. Кадеты выходили в море на минном тральщике «Форрес», принадлежавшем колледжу, в недельное плавание и участвовали в парусных гонках в Диттисхэм-Рич, на реке Дарт или в открытом море[32].

Обучение было скучным, от мальчиков требовалось в основном механическое запоминание. Акцент всегда делался на как и что, а не почему. Единственным по-настоящему важным школьным предметом была математика. Действующие морские офицеры поступали на обучение в порядке перевода, как правило, на два года, что считалось наказанием, которое следует отбыть перед возвращением на море и повышением. Влияние такой обстановки на чувствительного и независимого мальчика, уехавшего далеко от дома, недавно потерявшего отца и вынужденного ограничиваться одним визитом матери за целый семестр, вероятно, было весьма существенным. Бёрджесс быстро научился скрывать свои чувства, он адаптировался и пытался придерживаться традиционных установок. Но дисциплина дала ему и много хорошего – качества, которые он пронес через всю жизнь: пунктуальность, способность быть лидером и работать в команде.

Он сразу обратил на себя внимание. В характеристиках отмечается «отличный офицерский материал», всесторонне одаренная личность[33].

Начиная со второго семестра он неизменно был вторым или, чаще, первым в классе, а летом 1926 года получил награды за успехи в естественных и точных науках, истории и географии, среди которых был трехтомник сэра Джулиана Корбетта «Операции английского флота в Первую мировую войну». Бёрджесс был отличным чертежником и картографом, а также художником, вскоре после своего прибытия сделавшим рисунок Уэст-Меона для «Британия мэгэзин». Он играл за свой класс в футбольной команде и регби. Бернард Уорд вспоминал, что этот парень «преуспевал в любой деятельности или науке»[34].

Особый интерес он проявлял к истории. Его чрезвычайно увлек труд Альфреда Мэхэна «Влияние морской силы на историю» (1890) и его продолжение, касающееся Французской революции и империи Наполеона, где Мэхэн утверждал, что торговое процветание и безопасность зависят от морского господства. Это было раннее введение в детерминистскую и материалистическую трактовку истории, которой Бёрджесс впоследствии увлекся. Один элемент аргументов Мэхэна – рост американской силы за счет Королевского ВМФ – особенно запомнился мальчику и повлиял на его отношение к Соединенным Штатам. По его мнению, американская политика напрямую привела к сокращению правительственных расходов в начале 1920-х годов, которое особенно сильно ударило по военно-морскому флоту и разрушило карьеру его отца.

Единственное пятно в его характеристиках – «медлительность» в навигации – весьма деликатном предмете, учитывая опыт отца Бёрджесса в 1904 году. Осмотр специалистов выявил причину – плохое зрение. Действующим офицерам флота требовалось острое зрение. Конечно, Бёрджесс мог продолжать заниматься инженерными вопросами, но для карьеры на флоте это, по сути, был приговор.

Как и со многими фактами из жизни Гая Бёрджесса, истина не всегда точно известна, и его отъезд из колледжа связан с путаницей. Плохое зрение нередко являлось эвфемизмом для нечестности и гомосексуализма. Ходили слухи о воровстве – совсем как в случае с мальчиком Уинслоу[35] которые впоследствии яростно отрицались, и, определенно, подобное было не в характере Бёрджесса – и гомосексуальных наклонностях подростка. Его соученик Робин Тонкс вспоминал: «Я слышал, но только сплетни и к тому же от ненадежного источника, что Бёрджесса посчитали в некоторых отношениях неполноценным как потенциального офицера и его отчисление на основании плохого зрения имело дипломатическую, а не медицинскую основу»[36].

Его современники, возможно находясь под влиянием информации о его последующей жизни, излагают разные версии. Джон Гоуэр был уверен, что «Бёрджесс был гомиком и плохое зрение стало возможностью вернуться к обычной жизни с меньшими проблемами»[37]. А Майкл Крейг-Осборн вспоминал, что «в свой последний день Бёрджесс был чем-то расстроен, выглядел очень мрачным и раздраженным. Я думал, его наказали за это. Хотя, может быть, мрачность была следствием наказания. В общем, я не удивился, узнав, что он уехал»[38].

Дэвид Тиббитс полагал, что Бёрджесс украл авторучку. В любом случае «мы все считали его очень утомительным. Он не был популярным и не имел близких друзей. Он был левым»[39]. А капитан Сент-Джон считал, что он был «другим, как бывший итонец. …Он был одиночка. Подозреваю, Гай уехал из Дартмута из-за своей гомосексуальности. …По моему мнению, Гай не был популярным и не любил игры. Не могу утверждать, что его били, но добавлю: уверен, что все члены его класса подвергались наказаниям не единожды. Это был метод, применяемый широко и регулярно»[40].

Согласно утверждению Джона Кармалта-Джонса, «известно, что Бёрджесс был сексуально привлекательным для мальчиков, возможно, поэтому он уехал из колледжа. Он не преуспевал в играх, но был умным, очень артистичным и хорошим кадетом. Он подчинялся порядку»[41]. Тиббитс согласился с этим. «Он был довольно странным парнем и имел не такие взгляды, как все мы. Он был забавным и очень необычным…»[42]

Представляется странным, что плохое зрение не было обнаружено при первичном медицинском освидетельствовании, но есть свидетельства из последующей жизни Бёрджесса, что оно на самом деле не было хорошим. Вероятно, ему не нравилось в Дартмуте, он не вписался в окружающую обстановку и чувствовал, что его академические таланты могли лучше раскрыться, если он вернется в Итон. Чтобы попасть в Кембридж, Бёрджессу нужна была латынь, которую не преподавали в Дартмуте[43].

В целом его отъезд в июле 1927 года был вполне пристойным. Да и в Итоне были рады принять его обратно. Русский куратор Бёрджесса Юрий Модин впоследствии писал: «Лично я никогда не замечал у него никаких дефектов зрения. …Он ненавидел Дартмут и, несмотря на юность, был достаточно независимым и упрямым, чтобы заявить родителям, что для Королевского ВМФ будет слишком большой честью заполучить Гая Бёрджесса в свои ряды»[44].

Дартмут оказался неудачной школой для него. Он был умнее своих соучеников и в последнем семестре стал четвертым по успеваемости, получив награды по истории и Священному Писанию. Тем не менее, он был непопулярен среди учеников и не склонен к карьере военно-морского офицера. Он действительно был одиночкой и, должно быть, радовался возвращению в Итон.

Останься Бёрджесс в Дартмуте, его жизнь сложилась бы по-иному. Он бы стал морским офицером и не учился в Кембридже и, если бы пережил Вторую мировую войну, получил бы адмиральский чин. Среди его соучеников оказалось вдвое больше адмиралов, чем обычно, хотя восемь из них были убиты во время Второй мировой войны. Эта судьба миновала его отца.


Глава 3. Снова Итон

Осенью 1927 года Гай Бёрджесс после почти трехлетнего перерыва вернулся в Итон. Найджел начал учиться там предыдущей осенью. Фрэнк Доббс был счастлив заполучить Бёрджесса обратно и даже выхлопотал ему для этого краткосрочный отпуск. Он писал: «Мне очень жаль, что твоя карьера на флоте стала невозможной из-за плохого зрения. Но я рад твоему воз-вращению»[45]. Поскольку Бёрджесс был умным и обаятельным человеком, его возвращение в Итон, судя по всему, прошло нормально. Но постоянные перемены усложнили его взаимоотношения с окружающими, и подросток все больше и больше ощущал себя посторонним в компании.

Он играл в футбол за свой дом, занимался бегом на четверть мили и греблей. Он также вступил в офицерский тренировочный корпус Итонского колледжа – выбор популярный, но не обязательный. Там занятия проходили несколько раз в неделю и были как теоретическими, так и практическими. Ежегодно студенты выезжали в лагерь, который устраивался, как правило, на равнине Солсбери. Бёрджесс занимался военной подготовкой до предпоследнего года обучения и достиг чина ефрейтора.

В конце первого семестра после возвращения в Итон он получил первый школьный сертификат – общий экзамен, который сдают все учащиеся, достигшие возраста шестнадцати лет. Им надо было получить шесть зачетов. Бёрджесс специализировался в истории. Он сделал общий научный доклад, работу по истории, богословию, гражданскому праву или экономике и перевод – французский и латинский.

Теперь важным для наставником Бёрджесса стал учитель истории Роберт Берли, который был всего на восемь лет старше его и получил прозвище Красный Роберт за либерализм. Берли, очень высокий молодой человек ростом 6 футов 6 дюймов, прибыл в Итон несколькими семестрами ранее, получив стипендию Брекенбери в Боллиол-колледже. Ему предстояло оказать важное влияние на Бёрджесса. Оба молодых человека разделяли интерес к литературе и истории. Учившийся в то время в Итоне Найджел Николсон вспоминал, что занятия Берли пользовались большой популярностью.

«Тот говорил: сегодня мы побеседуем об одном из самых замечательных событий в истории – Сицилийской кампании – и потом описывал корабли, доспехи, политику, ход сражений, торжество победителей, и все это с такими эмоциями и таким легким языком, что мы чувствовали себя на Сицилии 420 века до н. э., гребущими на галерах, работающими на рудниках, выступающими в ассамблее»[46].

Берли руководил обществом эссеистов. В нем каждый приглашенный член читал очерк, написанный на тему по своему выбору, сидя за чашкой какао. Бёрджесс освещал самые разные вопросы, от Раскина до мистера Криви, прославившегося «Записками» Криви (Creevey Papers), которые касались политической и социальной жизни поздней Георгианской эры.

Также сильное влияние на Бёрджесса оказал преподаватель художественного мастерства Эрик Пауэлл, талантливый акварелист, который выступал в команде гребцов за Кембридж и на летней Олимпиаде 1908 года[47]. Гай Бёрджесс стал отличным художником и получал многочисленные награды за свои работы на протяжении всего пребывания в Итоне. Он интересовался искусством, регулярно посещал художественные галереи. На французской выставке в Берлингтон-Хаус он был потрясен «черными мраморными часами» Сезанна. Его собственные рисунки были карикатурами в стиле Домье или политических карикатур журнала «Спай». Дэвид Астор вспоминал, что Бёрджесс постоянно рисовал шаржи на власти предержащие, тем самым укрепляя свой мятежный дух. Этого же мнения придерживался Майкл Берри. Его рисунки можно было часто встретить в итонских журналах, куда он посылал их и после окончания колледжа[48].

Роланд Пим, впоследствии ставший художником и иллюстратором, занимавшийся вместе с Бёрджессом литературой и искусством, «не любил его, хотя и не мог объяснить почему. Возможно, из-за его самоуверенности и наглости». При этом он добавлял: «Он мог ораторствовать перед всем классом. Однако, вероятно, был чувствительным, поскольку легко краснел»[49].

В школе Бёрджесс продолжал свое интеллектуальное совершенствование. В Великий пост 1928 года он стал первым в классе, а к июле 1928 года – двадцатым в первой сотне, иными словами, вошел в интеллектуальную элиту школы[50]. Теперь он был в шестом классе, а значит, имел специальные привилегии – в частности, имел право носить галстук-бабочку. Бёрджесс утверждал, что никогда не получал удовольствия от другого «бонуса» – посещения порок[51].

В ноябре 1928 года он удостоился похвального отзыва вместе с будущим философом А.Д. Айером в Richards English Essay Prize, а в апреле 1929 года стал вторым в конкурсе по истории Rosebery[52].

В Рождество 1928 года Роберт Берли писал воспитателю Бёрджесса Фрэнку Доббсу: «В настоящее время он увлечен самыми разными идеями, и он находит весьма нездоровое удовольствие в игре слов и честертонских сравнениях, однако вполне вменяем и, по сути своей, сдержан, поэтому я не думаю, что это имеет большое значение. Прекрасно то, что у него своя голова на плечах. Приятно видеть человека начитанного, увлекающегося, которому есть что сказать о многих вещах – от Вермеера до Мередита. К тому же он живой, веселый и щедрый человек. Думаю, у него хороший характер… У него все должно быть хорошо»[53].

После смерти Малколма семья продолжала жить в Уэст-Меоне, хотя она ненадолго переезжала в Олд-Барн – в Чиддинг-фолде – в начале итонской карьеры Бёрджесса. Каникулы он, как правило, проводил в Гэмпшире. Отклонение случилось лишь в апреле 1929 года, когда Бёрджесс, его брат и их мать отплыли из Саутгемптона через Танжер, сопровождая родственника, сахарозаводчика по имени Джон Беннетт Криспин Бёрджесс в Индонезию. Вернулись они спустя три недели, сделав остановку в Коломбо[54].

Не вполне ясно, когда именно Бёрджесс осознал свои гомосексуальные склонности и каким был его сексуальный опыт в Итоне. Позднее он рассказал русским, что стал гомосексуалистом в Итоне, где это было обычным явлением и даже воспитатели нередко совращали мальчиков. В более позднем сценарии фильма «Влияние», написанном Горонви Рисом, его бьют за сексуальные домогательства к мальчику. Гомосексуальность, определенно, не была редкостью. О ней пишут в мемуарах многие старые итонцы. И представляется маловероятным, чтобы весьма привлекательный Бёрджесс остался незамеченным. Позднее он рассказал другу, что отпрыск аристократической семьи пивоваров Гиннесс был по уши влюблен в него. На двери маленькой комнаты младшего мальчика в доме Доббса была повешена табличка: «Гиннесс хорош для тебя»[55].


Иллюстрация Бёрджесса в «Миксд Грил», 4 июня 1930 г.


Однако рассказы современников предполагают, что если Бёрджесс и был гомосексуалистом, то в высшей степени осмотрительным. Дик Беддингтон, один из ближайших друзей Бёрджесса в Итоне, не заметил никаких признаков и лишь чувствовал, что это человек скрытный, тщательно хранивший в тайне отдельные аспекты своей личной жизни. Майкл Берри говорил Эндрю Бойлу, что считает Бёрджесса гомосексуалистом[56], а Эван Джеймс предполагал, что, возможно, он испробовал этот опыт, «но, если бы он занимался этим регулярно, я бы, наверное, услышал»[57].

Лорд Коули, относившийся к тому же дому, говорил: «Бёрджесс всегда казался вежливым малым, и я никогда не слышал ничего о его гомосексуальности»[58]. Лорд Гастингс утверждал, что, «возможно, он был гомосексуалистом, но довольно много мальчиков имели мягкие гомосексуальные контакты (которые никогда не были оральными, к примеру) и впоследствии выросли совершенно нормальными людьми»[59].

Воспоминания современников о Бёрджессе очень разные. Многие говорят о его непопулярности, чувстве неполноценности, одиночестве. А другие вспоминают его добросердечность и теплоту. Диаметрально противоположные взгляды на Бёрджесса были характерной чертой всей его двойной жизни. Лорд Гастингс писал: «Трудно анализировать характер мальчика, если ты не принадлежишь к тому же дому, но мне представляется, что Гаю не хватало уверенности в себе. Он пытался понравиться всем, а это редко приводит к популярности»[60]. Майкл Легг считал его «легким человеком, совершенно лишенным застенчивости, и сильной личностью»[61]. А Дэвид Филиппс, другой его сверстник, думал, что в Бёрджессе есть «немного от одиночки, немного от бунтаря. Его считали левым и «белой вороной» в части социальных и политических взглядов»[62].

Уильяму Сеймуру, соседу семейства Бёрджесс в Уэст-Меоне, мальчик нравился. Он запомнился ему как яркий человек, остро интересующийся политикой[63]. Другой соученик, Мак Джонсон, просто утверждал, что Бёрджесс был «добрым и дружелюбным к маленьким мальчикам»[64].

Эвелин тяжело пережила смерть мужа и в течение четырех лет жила в уединении, но в конце 1928 года она встретила отставного офицера Джона Бассета, и в июле следующего года они поженились в церкви Святого Мартина «что в полях» на Трафальгарской площади. Гай и Найджел узнали о предстоящем бракосочетании не от матери, а от воспитателя[65].

Новый муж Эвелин, Джон Бассет, был на семь лет ее старше. Он вышел в отставку в звании подполковника в 1920-х годах. Пара разделяла увлечение скачками, которое, если говорить о Джоне, включало игру на тотализаторе. На вопрос, чем занимается его новый отчим, Гай Бёрджесс, как правило, серьезно отвечал: «Боюсь, он профессиональный игрок». На самом деле Бассет был не просто игроком. Он сделал хорошую военную карьеру. В составе Королевского Беркширского полка служил в Восточной Африке, в Судане, где управлял провинцией Абиссиния, а во время бурской войны работал вместе с Лоуренсом Аравийским. За участие в Первой мировой войне он получил орден Почетного легиона, орден Британской империи и орден «За заслуги», что, безусловно, затмевает орден Нила 4-го класса, полученный Малколмом.

Бёрджесс вернулся в Итон в сентябре 1929 года – это был его последний год обучения – он стал одним из шести мальчиков, выбранных для произнесения речей 5 октября. Он предпочел отрывок из «Истории мистера Полли» Г. Уэллса, на что в издании «Итон колледж кроникл» появился следующий отзыв: «Он хорошо обозначил кульминацию, но плохая дикция не позволяла хорошо его слышать»[66].

Бёрджесс всегда много читал, но теперь его чтение стало в высшей степени политизированным. Можно отметить произведения Артура Моррисона «Дыра в стене» и «Хроники гнусных улиц», а также Александра Патерсона «За мостом», где показаны условия жизни в лондонском Ист-Энде. На формирование политических взглядов Бёрджесса повлияло стремление его учителя истории – Роберта Берли – к социальной справедливости. Визит представителя профсоюза докеров школу и его рассказ о неравенстве между богатыми и бедными укрепил растущий интерес юноши к радикальной политике[67].

Он вступил в политическое общество, которое встречалось по средам в библиотеке, где выступал Хиллэр Бэлок с рассказом об упадке парламентаризма в Центральной Европе, Г.К. Честертон с речью о демократии и Пол Гор-Бут, говоривший о русском большевизме[68]. В июле 1929 года Бёрджесс был выбран в комитет, секретарем которого стал его друг Дик Беддингтон. Представляется очевидным, что некое происшествие в мае 1930 года привело к решению об «исключении мистер Бёрджесса из комитета» и его просьба о восстановлении была отвергнута. Все это предполагает какие-то разногласия. Впоследствии Бёрджесс утверждал, что избрание лейбористского правительства в 1929 году «произвело впечатление» на него, и он высказался «в пользу социализма в разговоре с сыном американского миллионера» Роберта Гранта[69].

Он проявлял большую активность в недавно возрожденном дискуссионном обществе, которое собиралось по понедельникам. 3 октября 1929 года оно обсуждало, хороша или плоха английская система общеобразовательных средних школ, а 10 октября оно решало, можно ли считать Россию страной будущего. 25 октября, когда полицейские отряды по охране общественного порядка разгоняли толпы на Уолл-стрит, Бёрджесс участвовал в дискуссии, «нужны ли радикальные перемены в Итоне, учитывая подъем социализма». Предложение было внесено Дэвидом Хедли, и Бёрджесс его активно поддержал, хотя в итоге они остались в меньшинстве: 38 против 50.

Согласно Дику Беддингтону, светловолосый Дэвид Хедли – имевший рост 6 футов – был блестящим студентом. Он и Бёрджесс, безусловно, «составляли самую интересную пару в Итоне того времени»[70]. Хедли был футболистом, компанейским, веселым, симпатичным парнем, чемпионом игры в пристенок, обладателем многочисленных наград, редактором «Итон колледж кроникл», отличным гребцом. Предположительно, он был сексуальным партнером Бёрджесса.

К январю 1930 года Бёрджесс стал вторым – после Хедли – в шестом классе, войдя в десятку лучших учеников. В том же месяце Бёрджесс выиграл стипендию по истории в Тринити-колледже, Кембридж, а Хедли – по классической литературе в Королевском колледже, Кембридж.

По рассказу самого Бёрджесса, когда он встретился с экзаменаторами впоследствии, они сказали, что никогда раньше не давали открытую стипендию человеку, который знает так мало, как он. Очевидно, решение было принято в его пользу на основании одной исключительно многообещающей работы, касающейся Французской революции, в которой он высказал энергичное неодобрение Каслри[71].

Бёрджесс завоевал большинство итонских наград. Он был награжден цветами дома, был одним из лучших футболистов и лучшим пловцом. Также он был членом кооптированной Библиотеки (из старших учеников) в своем доме, где даже один черный шар исключал вступление. Это предполагает, что он был не таким уж непопулярным, хотя, относясь к шестому классу, мог быть капитаном дома[72].

Тем не менее один знак отличия ему никак не давался. Он не был членом элитного клуба «Поп», куда входило от двадцати четырех до двадцати восьми мальчиков. У них имелись определенные привилегии: они могли носить цветные жилеты, зонтики и бить палкой тех, кто в клуб не входил. Между сентябрем 1929 и маем 1930 года кандидатура Бёрджесса выдвигалась несколько раз. Его поручителями, среди прочих, были Дэвид Хедли и Майкл Берри. Его неудача могла объясняться вполне обычной причиной: в его доме уже было два члена клуба «Поп» – президент Роберт Грант – виртуоз ракетки, и Тони Берлейн, в течение трех лет защищавший за Итон калитку (в крикете)[73]. Бёрджесс был умен, но «Поп» отдавал предпочтения спортивным, а не академическим достижениям и аристократам, а не детям военных офицеров.

Это совершенно не удивило другого сверстника Бёрджесса – Питера Кальвокоресси: «Я не считаю странным тот факт, что он так и не попал в «Поп»: первоклассный игрок, исключительно хороший парень – он не был ни тем ни другим»[74]. Позже Берри признал: «Когда дошло дело до приема Бёрджесса, я, к своему удивлению, обнаружил, что он совершенно не популярен. Людям он не нравился»[75].

Несмотря на отсутствие членства в клубе «Поп», последние дни Гая Бёрджесса в Итоне были полны славы. Он играл заметную роль на школьном праздновании 4 июня, которое почтил присутствием король, пожаловавший офицерскому тренировочному корпусу новые цвета. Утром Гай Бёрджесс, одетый в бриджи и черные чулки, прочитал «Хорошие вещи» Саутвелла. В «Итон колледж кроникл» было отмечено: «Только два из прозаических отрывков пострадали, оттого что их читали слишком тихо. В случае с Бёрджессом проблема была в плохой дикции. Каталог «хороших вещей» – сложная идея для передачи. Он, однако, хорошо передал минорную тональность отрывка»[76]. Он сыграл сэра Кристофера Хаттона в «Критике» Шеридана, а несколько его шаржей попали в «Миксд Грил», журнал, изданный для этого дня. Вечером он греб на «Монархе», главной лодке процессии, в которой участвовали такие школьные знаменитости, как Хедли, Макгилликади и Грант.

Месяцем позже его карьера в Итоне была завершена. По результатам финальных экзаменов он получил именную стипендию Гладстона, а также написанный Джоном Морли двухтомник, посвященный жизни Гладстона и подписанный членом его семьи. Также он получил Geoffrey Gunther Memorial Prize за дизайн. В целом его школьная карьера была успешной. Роберт Берли позднее сказал Эндрю Бойлу, что Бёрджесс обладает даром смотреть в корень вопроса и в его работах нередко встречаются проницательные мысли. Все годы обучения в Итоне прошли без изъянов. Талантливый и вежливый, грамотно излагающий свои мысли, он избегал неприятностей. Никаких намеков на проступки или недостатки в характере. Член общества эссеистов, причем хороший. Он имел природную склонность к истории и хорошо зарекомендовал себя в Итоне[77].

Отношение Бёрджесса к школе было сложным. Стивен Рансимен, старый итонец, учивший его в Кембридже, впоследствии утверждал: «Он получил удовольствие в Итоне, хотя не любил его. И смеялся над ним»[78]. Тем не менее Бёрджесс сформировался как личность именно в Итоне. Там же он приобрел необходимые контакты. К школе он сохранил прочную эмоциональную привязанность. Позднее он заявил, что, хотя не одобрял «образовательную систему, частью которой является Итон», будучи старым итонцем, он сохранил «любовь к Итону как к месту и восхищение его либеральными методами». Он продолжал носить галстук старого итонца – и хвастался, что является одним из немногих старых итонцев, носивших галстук всю жизнь, – и нередко приезжал в школу, чтобы повидаться с Доббсом и Берли или посетить службу. Он вспоминал, как проводил летние выходные в ялике, пришвартованной у Лаксморз-Гарден[79].


Шарж Гая Бёрджесса в итонском журнале «Мотли», 10 июля 1931 г.


Глава 4. Студент Кембриджа

После месячного посещения родственников в Канаде вместе с матерью и Найджелом Гай Бёрджесс в начале октября 1930 года отправился в Кембридж – в Тринити-колледж – и получил комнату в доме 14 в Нью-Корт, недалеко от Грейт-Корт. Тринити-колледж, основанный Генрихом VIII в 1546 году, был самым величественным, богатым и обширным из кембриджских колледжей. Бёрджессу в это время было девятнадцать с половиной лет, иными словами, он был немного старше других студентов. К тому же он, несомненно, выглядел искушенным и эффектным. Кембридж был идеальным местом для него. Здесь он мог войти в определенные круги и, получив от матери щедрое содержание, насладиться интеллектуальными стимулами и сексуальной свободой. Он был богаче, чем многие его соученики.

Первым делом он стал членом эксклюзивного клуба «Питт», расположенного на Джисус-Лейн. Это был сущий рай для аристократов и отпрысков привилегированных семейств. Он там обедал каждый день с бутылочкой «Либфраумильх» 1921 года[80]. Он общался с некоторыми итонцами, однако, если верить Майклу Визи, тоже учившемуся и в Итоне, и в Кембридже, «хотя он пытался быть на дружеской ноге со старыми итонцами… они им не интересовались. Мои друзья считали его кичливым и ненадежным засранцем[81]. И наоборот: Майкл Грант, изучавший классическую литературу, описывал Бёрджесса как «популярного, особенно среди тех, кто был с ним в школе (я не был), главным образом, потому, что он был дружелюбным и веселым»[82].

В Тринити было несколько преподавателей-историков: Дж. Р.М. Батлер, опубликовавший «Историю Англии 1815–1918», впоследствии ставший профессором истории, кафедра которого учреждена королем, Джордж Китсон Кларк, а также Аутрам Евеннет, эксперт по вопросам контрреформации. И наконец, следует отметить преподобного Фредерика Симпсона, в 1911 году избранного членом научного общества Тринити и оставшегося таковым до самой смерти в 1974 году в возрасте девяноста лет. Симпсон был признанным автором двух томов из предположительно четырехтомного труда, посвященного жизни Наполеона. Он стал близким другом Бёрджесса.

Это был высокий темноволосый сутулый человек с угловатым лицом. Он всегда ходил в матерчатой кепке и свисающем сером шарфе. В юности он ходил по Английскому каналу на собственной одноместной яхте, а позже, став настоятелем собора, подверг сомнению божественность Иисуса. Он не был женат и часто посещал университетский бассейн, где студенты плавали обнаженными.

Стивен Рансимен, также бывший учителем Бёрджесса, находил своего студента «очень умным мальчиком». «Интересный ум, но крайне недисциплинированный. Такие иногда появляются в Итоне. Юный революционер. …В те дни он был довольно компанейским, правда немного неопрятным. Мне часто приходилось отсылать его, чтобы парень вычистил грязь из-под ногтей»[83].

Бёрджесс продолжал интересоваться историей и литературой. В конце первого семестра он был избран в историческое общество Тринити, в которое входило всего двадцать пять самых многообещающих студентов и выпускников. Бёрджесс регулярно посещал этот клуб. Среди прочих членов был Ким Филби, который годом раньше прибыл из Вестминстерской школы, где был стипендиатом. Членство в клубе оказало большое влияние на формирование политических взглядом Бёрджесса.

Вместе с Бёрджессом был избран Джим Лис, бывший шахтер из Ноттингема, выигравший профсоюзную стипендию в Тринити. Этот человек стал его другом на всю жизнь и оказывал на него радикализирующее влияние. Лис окончил школу в четырнадцать лет и был членом маленькой группы бывших шахтеров, которых поддерживал Фонд благосостояния шахтеров – Miners’ Welfare Fund. Этот лысоватый юноша в очках принадлежал к независимой Лейбористской партии. Позднее Бёрджесс признал, что Лис «многому научил его и растревожил совесть». Лис убеждал Бёрджесса: «Ты станешь первым, потому что твоя энергия еще не истощена жизнью, из-за классовых предрассудков экзаменаторов, и потому что ты сюда легко попал и не боишься. Я буду работать вдесятеро больше тебя, но стану только вторым».

Бёрджесс принял это, считая, что Лис знает больше. «Он был заинтересован в истине, а я – в блеске. Я сочинял эпиграммы, а он получал правильные ответы»[84]. Лис оказался прав. В первый же год Бёрджесс получил высший балл на экзамене – единственный из тринадцати историков Тринити.

Жервез Маркхэм, секретарь шекспировского общества Тринити, которое собиралось раз в две недели, чтобы прочитать очередную шекспировскую пьесу, позже писал о Бёрджессе: «Он был толстым, грубым и неопрятным. Мне приходят в голову определения «женоподобный» и «сластолюбец». Я только что посмотрел в словаре значения этих слов и убедился, что они характеризуют его в полной мере[85]. Думаю, он презирал тех из нас, кто играл в традиционные игры и увлекался спортом. Я не могу связать его ни с одним видом физической деятельности на свежем воздухе. Перед моим мысленным взором он предстает сидящим в избыточно роскошной комнате, где пахнет ладаном (или это марихуана?)… Я помню бронзовую фигуру Будды, у которой, благодаря его манипуляциям, дым пошел из пупка. По его мнению, это было смешно, по-моему – отвратительно. Я не припомню, чтобы когда-то разговаривал с ним о политике, но помню, что он проявлял склонность к студентам, симпатизировавшим коммунистам. Но я не могу представить его себе имеющим «высокие идеалы» или трудящимся на благо человечества. Мне кажется, что он – эгоист до мозга костей, пекущийся исключительно о своих сомнительных удовольствиях»[86].

Любовником Бёрджесса в первый год его пребывания в Кембридже был Джек Хантер, американец, который уже год изучал английский в Тринити. Его отцом был голливудский режиссер Т. Хейес Хантер, хотя сам Джек всегда утверждал, что является незаконным сыном Дугласа Фэрбэнкса[87].

Преподаватель рисования в Итонском колледже Эрик Пауэлл предложил Бёрджессу, покидавшему Итон, отказаться от зарядки, сказав: «Если ты продолжишь делать зарядку сейчас, придется делать это всегда». Этот совет молодой человек принял, сделав исключение только для плавания. Но он продолжал интересоваться искусством и на неделе гребных гонок 1931 года в Кембридже нарисовал декорации для спектакля любительского драматического клуба Дэди Райлендса «Обращение капитана Брассбаунда» – по пьесе Бернарда Шоу. В нем играли Майкл Редгрейв, тогда президент ADC (Amateur Dramatic Club – любительский драматический клуб), и будущий телеведущий Артур Маршалл. Редгрейв вспоминал, что это были «очень хорошие декорации. Бёрджесс был одной из ярких звезд университетской сцены, судя по слухам способный приложить руки ко всему»[88].

Тем летом Бёрджесс впервые встретил Энтони Бланта, который окончил Тринити-колледж годом раньше с высшими баллами и был магистрантом. Они встретились на удивление поздно, тем более учитывая, что вращались в одних и тех же кругах. Их познакомил или Майкл Редгрейв, который редактировал студенческий журнал «Венчур» с Блантом, или Дэди Райлендс[89].

«Тогда он мне не понравился, потому что он сразу начал говорить нескромные вещи о личной жизни людей, совершенно мне неизвестных, – вспоминал Блант. – Но когда я лучше узнал его, то не мог не восхититься живостью его ума и широтой интересов. Не было не одной темы, по которой ему нечего было сказать, и, хотя его идеи не всегда подтверждались доказательствами или были тщательно продуманными, в них было что-то, стимулирующее мышление, заставляющее ум его собеседника работать в новом направлении»[90].

Во многих отношениях Бёрджесс был противоположностью Бланта – скандальный, болтливый, нескромный, склонный к бунтарству, – но вместе с тем у них было много общих интересов. «Мне многое дали беседы с Гаем, – позже писал Блант. – Я часто ходил на выставки с ним и не знал других людей, с которыми мне было бы так интересно смотреть на картины или строения…»[91]

Их притягивал друг к другу и гомосексуализм, к которому оба испытывали склонность, однако неизвестно, были ли они любовниками. Питер Поллок и Джек Хьюит, которые спали и с Бёрджессом, и с Блантом, утверждали, что любовная связь между ними была невозможна, поскольку оба предпочитали «женскую» роль в половом акте. Однако брат Бланта Уилфрид говорил другу, что Энтони совратил именно Бёрджесс. Это же подтверждает Эндрю Бойл[92].

Бёрджесс, не скрывавший своих сексуальных предпочтений, часто играл роль сводника или отца-исповедника для своих друзей, сексуально освобождая их или лично (переспав с ними), или представив другим партнерам. Бланта он, определенно, познакомил с радостями агрессивного гомосексуализма. Энтони был очарован ярким, веселым, раскованным молодым человеком, который со знанием дела мог беседовать на самые разные темы. Джеффри, познакомившийся с Блантом при посредстве кембриджских геев, считал, что Бёрджесс освободил Бланта. По его мнению, «Гай олицетворял все то, что Энтони держал глубоко внутри себя»[93].

Роберт Берли, посетивший Бёрджесса тем летом, был шокирован, обнаружив собрание порнографических и марксистских трактатов на книжных полках его комнаты. Его бывший ученик явно изменился[94].


После летних каникул Бёрджесс вернулся в Кембридж на второй год обучения. Этот период оказался в высшей степени политизированным ситуацией в мире. Безработица достигла 3 миллионов, произошел мятеж моряков в Инвергордоне, Великобритания была вынуждена отказаться от золотого стандарта, и Рамсей Макдональд сформировал многопартийное коалиционное национальное правительство. В то же самое время возрастала политическая нестабильность на континенте, особенно в Германии. Кембридж не был изолирован от всех этих событий, и его реакция выразилась как в открытой, так и в тайной деятельности. Летом 1931 года было сформировано социалистическое общество Кембриджского университета. Его организатором стал Гарри Дауэс, еще один бывший шахтер. Общество стало средоточием левого радикализма в университете, там было много коммунистов.

Важной фигурой был Дэвид Хейден Гест, сын политика-лейбориста. Он поступил в Тринити годом раньше Бёрджесса для изучения философии и математической логики у Людвига Витгенштайна. После двух семестров он перевелся в Университет Геттингена, привлеченный продвинутым преподаванием в нем философии. Там он стал свидетелем зарождения нацистского насилия и пришел к выводу, что только коммунизм может противостоять Гитлеру. По возвращении в Кембридж – после двухнедельного одиночного заключения в германской тюрьме за участие в коммунистической демонстрации – он вошел в холл колледжа с эмблемой серпа и молота в руке. Гест, в комнате которого почти не было мебели, зато на самом видном месте висел портрет Ленина, стал первым секретарем университетского отделения коммунистической партии, куда входили два преподавателя – Морис Добб и Рай Паскаль, а также Джим Лис[95].

Добб был сыном богатого землевладельца из Глостершира. Он заинтересовался марксизмом во время обучения в школе Чартерхаус и в 1922 году вступил в коммунистическую партию. Он несколько раз бывал в СССР и часто выступал в Кембридже с речами о достижениях советского общества. У него была квартира в небольшом доме на Честертон-Лейн. Две другие квартиры в этом же доме занимали Рой Паскаль и Хью Сайкс Дэвис – оба марксисты. Поэтому их дом стал называться «Красный дом»[96].

2 ноября на собрании в комнатах Джорджа Китсона Кларка Бёрджесс был избран в комитет исторического общества Тринити-колледжа и услышал выступление Добба, тогда преподавателя экономики из Пемброк-колледжа, на тему: «Коммунизм: политическая и историческая теория». Бёрджесс постепенно все больше интересовался марксистскими теориями, которые оформлялись в дискуссиях с современниками, такими как Лис, утверждавший, что компромисс с властями не работает и левые должны стать более радикальными. Большое влияние на него оказало прочтение труда Ленина «Государство и революция», полученного от Дэвида Геста. Двухтомник Симпсона о Наполеоне теперь сменил фундаментальный труд Карла Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта и классовая борьба во Франции».

Бёрджесс впоследствии утверждал, что его интерес к коммунизму имел «интеллектуальную и теоретическую, а не эмоциональную основу». Как один из предметов для сдачи экзамена по истории он изучал «теорию современного государства. Что такое государство – вопрос, в котором общее изучение истории тесно соприкасается с реальной жизнью». И Бёрджесс был уверен, что ему во многом поможет марксизм. 30 мая 1932 года это убеждение подверглось проверке. Он сдавал первую часть экзамена (Tripos) – работы по общеевропейской истории, английской конституционной и экономической истории. Спустя три недели были обнародованы результаты. Бёрджесс оказался среди пятнадцати лучших по университету[97].

У него возникла тесная дружба с преподавателем Стивеном Рансименом, холостяком и старым итонцем, бывшим на восемь лет старше Бёрджесса. Его комнаты в Нэвил-Корт были известны французскими гризайлевыми обоями 1820-х годов с изображениями Купидона и Психеи, изысканными безделушками и «зеленым попугайчиком по имени Бенедикт, которого он шлепал карандашом за плохое поведение»[98]. У обоих мужчин было много общего: они разделяли интерес к литературе, истории и сплетням. Бёрджесс и Рансимен встречались практически каждый день с осени 1932 до 1934 года и почти наверняка были любовниками[99].

Рансимена волновали личные проблемы Бёрджесса и его поведение. Он вспоминал, как друзья студента старались умерить его пьянство. Он считал, что Бёрджессу не хватает уверенности в себе и «алкоголь дает ему силу вести себя плохо»[100]. Впоследствии он утверждал, что спас Бёрджесса от исключения, а тот в благодарность подарил ему два маленьких черно-золотистых подсвечника эпохи Регентства, сделанные из эбонита и золоченой бронзы[101].

В летние каникулы 1932 года Ранисмен пригласил Бёрджесса на шотландский остров Эгг, которым владела его семья. По мнению хозяина, Бёрджесс оказался «живым и приятным гостем»[102]. Среди гостей также были: преподаватель католической истории Аутрам Евеннет с супругой; великолепная Анна Барнс (без мужа Джорджа) и другие студенты, по большей части гомосексуалисты. Они проводили каникулы загорая, читая и исследуя остров. Среди них был Джеффри Райт, член престижного клуба «Футлайт», которому Бёрджесс не понравился.

«Он был грязный человек – очень умный, проницательный, но агрессивный и грубый. Он никогда не упускал своего. …Он был лишен комплексов и, я уверен, не испытывал никакого неудобства из-за своей гомосексуальности. Он любил острые ощущения, ему нравилось находиться на грани… Любопытная, сказочная фигура»[103].

В октябре Бёрджесс начал третий учебный год в Кембридже. Теперь он жил в М2 – больших комнатах на Грейт-Корт. Теперь он был обладателем награды колледжа за успехи в истории и стипендии графа Дерби, присуждаемой студенту колледжа, наиболее отличившемуся в экзаменах по истории.

Месяцем позже Бёрджесс стал членом общества апостолов, спонсируемого Энтони Блантом[104]. Это общество – одно из самых известных тайных обществ в мире – было основано в 1820 году, как своего рода дискуссионный клуб, который привлекал самые яркие умы Кембриджа. Правда, большинство его членов учились только в двух колледжах – Королевском и Тринити. Высшая точка развития общества пришлась на начало XII столетия, когда среди его членов были философы Джордж Эдвард Мур и Бертран Рассел и математик Годври Харолд Харди, но впоследствии оно тоже считалось клубом суперинтеллектуалов, допускавшим в свои ряды только несколько членов в год.

Апостолы, как и многие подобные общества, имели свои ритуалы и собственный язык, что помогало им сохранить чувство исключительности. Потенциальные члены – их называли «эмбрионами» (зародышами) – сначала отбирались апостолом, а потом, если кандидатура получала одобрение, за нее поручался член общества – «отец». Первое собрание для нового члена было его «рождением». Он должен был дать клятву и после принятия в члены общества обращаться к другим апостолам – «брат».

Общество собиралась по субботам или в Тринити, или в Королевском колледже. Члены общества по очереди читали очерк по какому-либо философскому вопросу, утвержденному неделей раньше. После того как оратор заканчивал чтение, начиналась дискуссия. По завершении интеллектуальной прелюдии подавались сардины на тостах – известные как «киты». Общество также устраивали ежегодные обеды в Лондоне, на которые собирались апостолы и ангелы – члены общества, получившие крылья и покинувшие Кембридж.

В тот период, когда в Кембридже учился Бёрджесс, среди апостолов, многие из которых были гомосексуалистами, находились королевский профессор истории Д.М. Тревельян, писатель Э.М. Форстер, литературный критик Десмонд Маккарти, личный секретарь Черчилля и близкий друг Руперта Брука Эдвард Марш, экономист Джон Мейнард Кейнс, философ Людвиг Витгенштайн.

Неудивительно, что Бёрджесс стал одним из них. Многие его друзья, такие как Джулиан Белл, любовник Энтони Бланта, и Дэди Райлендс из Королевского колледжа, уже были членами общества. Тем не менее прием был очевидным признанием его высоких интеллектуальных достижений. Бёрджесс стал активным членом общества, посещал практически все собрания, иногда принимал их у себя и в конце концов, в июне 1933 года, стал секретарем общества.

Апостолы привлекали его своей любовью к новым идеям и интересной беседе и давали ему возможность устанавливать связи – этим ресурсом он пользовался до конца жизни. Многие авторы полагали, что именно апостолы политизировали Бёрджесса и Бланта, но изучение их протоколов показало, что в начале 1930-х годов они были просто обществом, исследующим абстрактные идеи. Правда и то, что из тридцати одного апостола, избранного между 1927 и 1939 годами, пятнадцать были коммунистами или марксистами, но большинство из них были членами общества в более позднее время, после Бёрджесса. Скорее не апостолы политизировали Бёрджесса, а наоборот. Он и Блант помогли коммунистам проникнуть в важное университетское общество. Виктор Ротшильд писал Кейнсу: «Мы без конца на собраниях говорим о коммунизме, а это очень скучно»[105].

Ротшильд был принят в общество в то же время, что и Бёрджесс, и тоже при поддержке Энтони Бланта. Он приехал в Тринити из Хэрроу в 1929 году для изучения естественных наук, но переключился на степень без отличия в английском и французском языках и биологии, по которым получил высшие баллы. Красивый интеллигентный человек, талантливый спортсмен – он играл в крикет за Нортгемптоншир и Кембридж, великолепный джазовый пианист и наследник банковской империи Ротшильдов, Виктор был очень богат.

Он был яркой фигурой – водил «бугатти», собирал картины, английское серебро и редкие книги – и щедрым другом. В 1933 году он «ссудил» Бланту 100 фунтов на покупку картины «Элеазар» и «Ревекка у колодца» Никола Пуссена на Джермин-стрит. Но и у него были свои скелеты в шкафу[106]. Осенью 1931 года он, направляясь из Кембриджа в Лондон, сбил велосипедиста и попал под суд за убийство. Его защищал Сент-Джон Хатчинсон, на дочери которого он потом женился[107].

Апостолы считали себя особенными и держались обособленно. Среди добродетелей апостолов были следующие: сексуальная и эмоциональная честность, правдивость, красота и дружба, и они считались выше традиционной сексуальной морали и ортодоксии. Многие апостолы также входили в группу Блумсбери – собрание писателей, философов, экономистов и художников, как правило левых, пацифистов, любителей искусства и друг друга. Группа находилась под влиянием философа и апостола Джорджа Эдварда Мура, который верил, что «приязненные личные отношения и размышления о красоте – самый хороший психологический настрой». Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что апостолы оказались открытыми коммунистическому влиянию.

Судя по темам, которые Бёрджесс выбирал для своих выступлений, к весне 1933 года он вплотную заинтересовался марксизмом. Его темы в течение семестра включали: «Мне или нам?», «Является искусство чем-то большим, чем просто ремесло?» и «Абсолютна ли реальность?». А 28 января он дал глубокий марксистский анализ темы «Является ли прошлое указателем?». Ясно, что марксизм медленно, но верно укоренялся в университете.

3 марта в «Письме из Кембриджа», опубликованном в журнале «Спектейтор», отмечено, что «политика и религия, недавно обычные статисты в драме дебатов, неожиданно снова вошли в моду; доктор Бухман и Карл Маркс греются в теплом свете прожекторов интереса, от которых они так решительно оттолкнули Пруста и Пикассо… большая часть пустой болтовни исчезла…»[108] Двумя месяцами позже тот же корреспондент отметил, что социалистическое общество движется влево и коммунистическое мировоззрение стало составной частью студенческого мнения[109].

В ходе 1932 года социалистическое общество Кембриджского университета (CUSS) существенно выросло и присоединилось к Коммунистической партии Великобритании (CPGB). В нем было только двадцать пять членов, и оно имело самые сильные позиции в Тринити-колледже. Среди его членов был Ким Филби, выполнявший функции казначея, философ Морис Корнфорт, работавший секретарем городского отделения коммунистической партии, и Гест – секретарь университета.

Другой организацией, в которую проникли коммунисты, было историческое общество Тринити, где 8 мая Филби (но не Бёрджесс) услышал речь Джона Стрэчи «Коммунизм и фашизм: историческая альтернатива», впоследствии вошедшую в его книгу «Угроза фашизма». Виктор Кирнан, учившийся на курс позже Бёрджесса, был настроен «сделать общество марксистской дискуссионной площадкой с акцентом на экономическую трактовку истории». В итоге оно стало такой же плодородной почвой для коммунистических идей, как общество апостолов[110].


На третьем курсе Бёрджесс продолжал упорно учиться, но уже появились признаки того, что его политическая деятельность мешает академической успеваемости. Том Дриберг в авторизованной биографии Бёрджесса впоследствии написал, что Гай снова получил высшие баллы в части II экзамена Tripos, хотя болезнь помешала ему завершить работы. Болезнь была все та же, мучившая его с шестнадцатилетнего возраста, – бессонница, нередко усугублявшаяся сильнейшими головными болями[111].

Строго говоря, Бёрджесс получил не высшие баллы, а aegrotat – диплом, выдаваемый студентам, не сдавшим выпускные экзамены по болезни. Неясно, была ли эта болезнь настоящим нервным срывом. К примеру, его друг Горонви Рис позже утверждал, что все это было притворство, поскольку Бёрджесс попросту ничего не делал. Майкл Грант, тоже студент Тринити-колледжа, писал: «Гай считал, что ничего не должен делать, кроме как трудиться по четырнадцать часов в сутки непосредственно перед экзаменами и пить много крепкого кофе. На этом он и сломался»[112]. Другой студент Тринити, лорд Терлоу, заявил, что Бёрджесс перед экзаменом принял амфетамины и в самый разгар работы ему стало плохо. Еще один студент писал, что это был бензедрин, но его незаконченные работы все равно были первоклассными[113].

Вскоре после окончания экзаменов на вечеринке, устроенной Эриком Дунканноном (позже граф Бессборо), Бёрджесс заметил симпатичного молодого человека с эмблемой Бруклендса на булавке для галстука. Микки Берн писал книгу о гоночном треке, и эти двое сразу ощутили тягу друг к другу. Их роднила любовь к машинам и восхищение А.Э. Хаусманом. В ту же ночь они стали любовниками. Берн был на полтора года моложе Бёрджесса. Он после года обучения бросил Оксфорд. Он вспоминал, что «Бёрджесс не делал тайны из того, что является гомосексуалистом и марксистом… У него были голубые глаза и густые волнистые волосы. Он отлично плавал и выглядел угрожающе здоровым. Его наружность иногда называли «мальчишеской». В нем действительно была некая задиристость и притворная невинность, как будто он только что позвонил в дверь какой-то важной персоне и сбежал. …Он был влюблен в марксизм, точнее, в марксистскую трактовку истории. …«История» заняла место Бога (а Бертран Рассел надеялся, что это сделает математика)»[114].

Их связь продолжалась все лето, а потом с перерывами еще несколько лет. Берн иногда приезжал на выходные к Бёрджессу в Кембридж, и они вместе подглядывали, как А.Э. Хаусман читает, сидя в кресле в саду колледжа. Бёрджесс познакомил любовника с Ф.А. Симпсоном и по секрету сообщил ему, что тот влюблен в Руперта Брука[115]. Молодые люди проводили время в Гранчестере, купались в реке Кам, ходили в гости к Э.М. Форстеру, где Берн допустил бестактность, спросив, согласен ли он, что Сомерсет Моэм – величайший английский романист. Бёрджесс познакомил Берна со своей матерью Эвелин, и как-то вечером они совершили романтическую прогулку в Оксфорд на спортивном автомобиле Бёрджесса, чтобы посмотреть в драматическом обществе Оксфордского университета (OUDS) поставленный Максом Рейнхардтом спектакль «Сон в летнюю ночь», в живописных декорациях оленьего парка колледжа Магдалины[116].

В то лето Бёрджесс провел каникулы с Энтони Блантом, Виктором Ротшильдом, Анной Барнс и Дэди Райлендсом. Ротшильд отвез их на своем «бугатти» в Монте-Карло, где они провели время с Сомерсетом Моэмом на его вилле Мореск[117].

С юга Франции Блант отправился в Британскую школу в Риме, где его школьный товарищ Эллис Уотерхаус стал библиотекарем и работал над диссертацией «История и теории живописи в Италии и Франции в 1400–1700 гг.». Тем же летом к ним присоединился Бёрджесс.


Рисунок, сюжет которого, вероятно, подсказал короткий рассказ Сомерсета Моэма «Дождь»


Во время этих каникул Бёрджесс сумел политизировать Бланта. Трое молодых людей ходили в музеи и бары, совершали длительные прогулки по городу, и Уотерхаус заметил, что Бёрджесс приобрел доминирующее влияние на Бланта. Он использовал доводы относительно важности государства для поддержки искусства, чтобы сформировать у Бланта марксистское мировоззрение. Юные марксисты были готовы расширять свой кругозор и укреплять влияние[118].


Глава 5. Выпускник Кембриджа

Несмотря на aegrotat (справку о болезни), осенью 1933 года Бёрджесс вернулся в Тринити-колледж как аспирант. Он готовил диссертацию по интеллектуальным предпосылкам пуританской революции и немного репетиторствовал, что у него неплохо получалось. Один из его учеников, лорд Талбот де Малахайд, Мило Талбот, позже не скрывал, что только благодаря помощи Бёрджесса сумел подняться от 2:2 по экономике до высших баллов по истории и затем сдать экзамен в министерстве иностранных дел[119]

События в мире вызвали ускоренную политизацию университета, но преобразовало студенческое коммунистическое движение прибытие в Тринити двоих новых молодых людей – оратора Джона Корнфорда и организатора Джеймса Клагмена. Это совпало со сменой тактики коммунистической партии. Теперь ее члены вербовались в основном из числа интеллигенции и студентов, а не рабочих.

Корнфорд, отец которого был профессором Тринити-колледжа, а мать – поэтессой, внучкой Чарльза Дарвина, годом раньше получил стипендию по истории в Тринити. Тогда ему было шестнадцать лет. Он приехал в Кембридж после нескольких семестров в Лондонской школе экономики, будучи уже убежденным марксистом и опытным агитатором. Он открыто жил с девушкой из рабочих, которую звали Рей Питерс. Высокий, красивый, с пышной гривой черных волос и темными проницательными глазами, всегда одетый в покрытые пятнами штаны, черную рубашку, грязный свитер и потрепанный плащ, он стал «рекламным красавчиком» кембриджских левых. Он привнес новое чувство цели в университетское марксистское движение и постепенно осуществил коммунистический захват, устранив более умеренных лейбористских сторонников. Его клич, что действовать должны если не политики, то студенты, чтобы предотвратить войну, остановить фашизм и ликвидировать безработицу, был столь же мощным, как наивным.

Другой гальванизирующей силой кембриджской политики левого крыла был Джеймс Клагмен, который учился в Грешеме вместе с Дональдом Маклином. Он был на несколько лет старше Корнфорда – этакий круглолицый очкарик, совершенно не похожий на гламурного и конфликтного Корнфорда. Он уже получил степени по французскому и немецкому языкам в Тринити и остался в магистратуре. Он был, по воспоминаниям Бланта, «чистым интеллектуалом партии… человеком, который разрабатывал теоретические проблемы и убедительно разъяснял их. Он успешно и очень энергично занимался организационными партийными вопросами, и в первую очередь он решал, какие организации в Кембридже стоят внимания коммунистов, а какие – нет»[120]. Особой целью Клагмена были птицы высокого полета. Он гордился тем, что «сумел завербовать всех, за исключением трех, из набора стипендиатов одного года»[121].

Если политика Корнфорда была тяжелой и строгой, Клагмен изображал коммунизм привлекательным и очень простым, комбинацией лучшего из христианства и либерализма. Это было созвучно новой политике Советского Союза, призвавшего к созданию народного фронта против нацистской Германии, объединяющего всех, кого тревожил фашизм и депрессия. Таким образом, коммунисты весьма разумно взяли на себя ответственность за различные кампании, которые могли объединить левых. В первую очередь речь шла о противодействии войне и фашизму. Они активно вербовали новых членов, проводя ночные дискуссии, акцентируя внимание на тех студентах, которые могли впоследствии сделать хорошие карьеры и стать влиятельными людьми, привлекая иностранных студентов, способных проникнуться радикальными идеями и увезти их в свои страны.

Филби и Маклин уже были коммунистами. Теперь Бёрджесс, открыто называвший себя социалистом еще в школе, завершил свое политическое путешествие, став членом коммунистической ячейки и CUSS. Оно было долгим и медленным – от школьного социализма через изучение истории, апостолов, историческое общество Тринити-колледжа и бесконечные политические дебаты с Корнфордом, Клагменом и Гестом[122].

Позже Блант утверждал, что обращение Бёрджесса имело место во время зимнего семестра 1933 года, и считал, что решающее влияние на него оказали Клагмен и Корнфорд[123].

К 1934 году CUSS, в основном сосредоточенное в Тринити, насчитывало более двух сотен членов, четверть их которых входила в ячейки CPGB. Это была одна из самых активных студенческих групп университета. Категории членства были самыми разными, начиная от тех, кто хранил его в тайне из карьерных соображений, до тех, кто принципиально не желал ничего скрывать[124].

Ячейка Тринити собиралась еженедельно в комнатах студентов или за послеполуденным чаем в городских кафе, чтобы обсудить политическую ситуацию, организовать демонстрации, собрать деньги, наметить проникновение в другие общества, установить связь и взаимодействие с другими симпатизирующими кембриджскими группами, такими как меджлис, дискуссионная площадка для колониальных студентов. Членам ячейки раздавали книги для прочтения, велись списки сторонников и сочувствующих. На самом деле практически каждый социалист знал, с кем в тот или иной момент следует работать и стараться обратить в свою веру.

Другой член ячейки Тринити-колледжа, Фрэнсис Хоувелл-Терлоу-Камминг-Брюс, впоследствии видный дипломат лорд Терлоу, запомнил озорство, пожалуй, даже буйство Бёрджесса:

«Ему нравилось нарушать порядок. Он был очень безответственный. …Он обладал неуемной энергией, психической энергией, всеми видами энергии. Он был очень забавный. Он мог увлеченно и интересно говорить на любую тему. Я всегда считал его кем-то вроде придворного шута. Он не был приятным человеком, поскольку не имел корней. И, определенно, не имел никаких моральных принципов. …Никто, находясь в здравом уме и твердой памяти, никогда не поручил бы ему разумную работу. Он был слишком неосторожным. …Он ощущал необходимость быть преданным чему-то»[125].

Юный мятежник без идеи теперь нашел ее.

Бёрджесс участвовал в кампаниях коммунистов по поддержке бастующих водителей городских автобусов и работников очистных сооружений, а также квартиросъемщиков, выступающих против высоких арендных плат. Он помог организовать забастовку официантов Тринити против системы временной работы, в соответствии с которой многих из них увольняли во время каникул. Правда, Найджел Бёрджесс вспоминал, что «никто не был более требовательным и придирчивым к слугам в доме матери, чем он»[126].

В ноябре 1933 года в «Гранте» появилась статья, где было отмечено, что «спортивная площадка, кружка пива и грубый хохот все еще играют большую роль в жизни среднего студента. Но вместе с этим появилась реальная озабоченность и понимание современных проблем и событий»[127].

В том же месяце антивоенный совет организовал митинг в городской ратуше, на котором выступил немецкий писатель Эрнст Толлер. Также была организована антивоенная выставка в Сент-Эндрюс-Холл. Этим занимались Морис Добб и Джулиан Белл. Не обходилось и без ожесточенных споров. В пятницу, 10 ноября, имела место масштабная дискуссия между кембриджскими коммунистами и либералами на тему: «Демократия не может дальше развиваться при капитализме. Единственная надежда человечества – коммунистическая система». Коммунисты не победили[128].

В начале ноября кембриджские коммунисты организовали акцию протеста возле кинотеатра «Тиволи», что рядом с Джесус-Грин, где показывали агитационный фильм «Наш воюющий флот» (Our Fighting Navy), которая привела к столкновениям между левыми студентами, протестовавшими против военной пропаганды, и «патриотами». И хотя антивоенная группа потерпела поражение, фильм был снят с проката, так что протест достиг своей цели.

Окрыленные широким общественным резонансом, студенты-социалисты, объединившись с христианским движением, в субботу, 11 ноября, организовали демонстрацию против милитаризма торжеств у Кенотафа. Студенческий антивоенный совет, в котором председательствовал Алистер Уотсон и куда входили разные группы, от пацифистов до коммунистов, устроил трехмильный антивоенный марш по Кембриджу к городскому военному мемориалу. Там был возложен венок с надписью: «Жертвам великой войны от тех, кто намерен предотвратить подобные преступления империализма». Правда, полиция настояла, чтобы слово «империализма» убрали, поскольку оно не благоприятствовало поддержанию общественного порядка. Идея марша, предположительно, была высказана Бёрджессом[129].

Сотни студентов присоединились к процессии в городе, и полиция была вынуждена неоднократно применять дубинки, чтобы прекратить стычки между противоборствующими группами. Среди участников марша был Джулиан Белл на своем старом «моррисе», который был «бронирован» матрасами. Бёрджесс выполнял роль штурмана – машина расчищала дорогу для процессии после попытки остановить демонстрантов заграждением из полицейских машин.

Несмотря на то что машину забрасывали помидорами, яйцами, мукой и даже рыбой, она продолжала двигаться вперед, пока не поступил категорический приказ полиции покинуть процессию. После этого Джулиан Белл сделал круг и снова возглавил процессию, и венок в конечном счете был возложен. Демонстрация в День перемирия (день памяти погибших) стала ключевым моментом в признании организаторских возможностей кембриджских коммунистов. Миранда Картер писала: «Таким образом прежние литературные эстеты начали влюбляться в себя, как в людей действия»[130].

Теперь Кембридж был глубоко политизированным. Через несколько недель после марша Джулиан Белл написал, что в Кембридже, который он впервые узнал в 1929 и 1930 годах, «центральной темой обычной интеллигентной беседы была поэзия. …К концу 1933 года создалась ситуация, при которой единственным предметом обсуждения является современная политика, причем подавляющее большинство более интеллигентных студентов старших курсов – коммунисты или почти коммунисты. Теперь мы все не столько социалисты, сколько марксисты»[131].

В феврале был пройден еще один важный этап в росте самосознания кембриджских коммунистов. Тогда более сотни человек только из Тринити-колледжа, включая Бёрджесса, присоединились к участникам голодного марша. Безработные шли в Лондон, чтобы привлечь внимание к своему бедственному положению. Для многих студентов это была первая встреча с такими жизненными реалиями, как безработица, нищета и голод, и кембриджские коммунисты желали использовать этот марш как часть стратегии по укрепления понимания студентами политической ситуации.

Передовая часть CUSS была ответственна, как один из «комитетов единого фронта», за питание и сбор средств. Студенты встретили демонстрантов на главной дороге в нескольких милях от Кембриджа и сопроводили до города. «Группа студентов влилась в толпу, – вспоминает Кеннет Синклер-Лутит, член CUSS, – бухманит лорд Филлимор бил в большой барабан. У участников марша были духовые инструменты. Подражая колоннам 1914–1918 годов, они шли рядами по четыре человека под музыку, которую многие из них знали во Франции. Колонна перешла мост Магдалены и направилась по городу к зданию ратуши».

Вечером Синклер-Лутит вымыл и перебинтовал стертые ноги. Местные доктора оказали бесплатную помощь демонстрантам, которые были в плохом состоянии. «Многие надели свои военные награды, – вспоминал Синклер-Лутит, – которые вызывали угрызения совести у тех, кто помнил, что людям, вернувшимся в 1918 году, обещали «землю, достойную героев». Хотя тогда я этого не осознавал, в тот день состоялось мое крещение в социально-политическую деятельность»[132].

Городские власти устроили лагерь для демонстрантов в Корн-Эксчендже, и следующим вечером был проведен митинг, на котором был и Бёрджесс. На другой день он дошел с демонстрантами до Саффрон-Уолдена, а позже присоединился к ним уже в Гайд-парке. Маргот Хейнеманн, знавшая Бёрджесса еще до Кембриджа, теперь бывшая подругой его товарища Дэвида Хедли, хорошо его помнила. «Он носил желтый шарф клуба «Питт» и громко пел: «Раз, два, три, четыре, для чего мы в этом мире? Мы для рабочего класса»[133]. А Алан Ходжкин, тоже один из апостолов, участвовавший в марше, отметил, что на нем был «доверху застегнутый кардиган, который он мог расстегнуть, чтобы показать галстук старого итонца. Он сказал, что это поможет, если нас арестует полиция»[134].

Бёрджесс уже был активным членом ячейки Тринити, куда входило около тридцати человек. Кембриджские коммунисты были организованы по колледжам, причем преподаватели и ученые объединялись в отдельные группы. Существовало еще городское отделение, где всем заправляла Китти, сестра Джеймса Клагмена, и ее муж Морис Корнфорт. По утверждению поэта Гэвина Эварта, Бёрджесс любил повторять: «Если вы хотите узнать что-нибудь о диалектическом материализме, спросите меня». Стивен Рансимен соглашался. «Коммунизм владел им как-то странно. Но к этому не следовало относиться слишком серьезно. Бёрджесс был единственным человеком, которому удалось разумно объяснить принципы марксизма мне»[135].

Виктор Кирнан, начавший изучать историю вслед за Бёрджессом и вступивший в ячейку Тринити, говорил, что именно он завлек его в партию. По его мнению, это был «пухлый юноша со свежим лицом, на котором застыло простодушное выражение – как у херувима. Я слышал, как другие говорили, что он самый популярный человек в колледже, но, вероятно, страдал от больших нагрузок. Он постоянно курил и откуда-то узнал, что никотин выводится очень легко. Однажды он рассказал мне историю, явно произведшую на него большое впечатление, о венгерском беженце, нашедшем приют в его доме. Бывший активный политический борец превратился в настоящую развалину из-за битья по подошвам ног. Однажды я зашел в комнату Бёрджесса, когда он сидел за столом со стоящим перед ним стаканом алкоголя, чтобы договориться о собрании ячейки. Он признался, что, когда приходится вести официальные разговоры, он чувствует себя глупо»[136].

После шести месяцев исследований для своей докторской диссертации на тему «Буржуазная революция в Англии XVII века» Бёрджесс обнаружил, что вопрос уже всесторонне исследован в труде Бэзила Уилли «Исторический контекст XVII века» (The Seventeenth Century Basckground). Ему оставалось только дать отзыв, что он и сделал в журнале «Спектейтор» – Блант был его художественным критиком, – и отказаться от темы в пользу монографии об индийском восстании 1857–1858 годов, но это был сильный удар[137]. Жизнь Бёрджесса и раньше делилась между учебой и коммунизмом. А эта неудача склонила чашу весов к коммунизму.

Фрэнсис Хоувелл-Терлоу-Камминг-Брюс вспоминал: «Нам говорили, что Бёрджесс внесет ценный и важный вклад в сокровищницу человеческих знаний». Но когда его диссертация была предвосхищена, «он был совершенно сломлен. Он сложил все яйца в одну корзину и оказался не у дел. С тех пор его дела шли все хуже. Он стал совершенно безответственным и просто плыл по течению. Уверен, это разочарование изменило его личность»[138]. Коммунизм стал не просто увлечением: он начал заменять академические успехи, давая Бёрджессу новое чувство цели и понимания своего «я», а также ориентир. Он быстро терял интерес к академической карьере. Его наставник и друг Стивен Рансимен считал, что «Бёрджесс был не способен к размеренному проведению исследований»[139].

Спустя неделю после обзора книги Уилли Бёрджесс написал Дэди Райлендсу – частично на французском языке, – что он не сможет поехать с ним на каникулы во Францию, потому что у него нет денег. «Я в глубокой депрессии, нет никаких новостей; читаю Блейка о месте человека в мире». Он снова прочитал книгу Уилли и пришел к выводу, что она «намного лучше, чем я мог написать. С одной стороны, я рад, с другой – мне очень жаль. Ведь если я попытаюсь сделать что-нибудь на эту же тему, его работа так хороша, что трудно будет не думать как он, подойдя близко к вопросу»[140].

Письмо было отправлено из Аскота, где теперь жила его мать в доме с одиннадцатью спальнями, стоящем на участке площадью 20 акров. Предыдущая владелица особняка – дочь раджи Брука – устраивала пышные приемы в бальном зале, обшитом резными панелями с имитацией складок ткани. Даже по стандартам того времени это был большой дом, в котором предусматривалось жилье для полудюжины слуг. Но его главным достоинством была близость к ипподрому, который чета Бассет посещала довольно часто.


Через Дэди Райлендса Бёрджесс познакомился с Морисом Боурой из Уэдхем-колледжа и стал часто посещать Оксфорд. Боура, которому нравилось изображать себя в этот период лидером «аморального фронта» коммунистов, гомосексуалистов и раскольников, который ратовал за удовольствия и осознание своей греховности и наслаждался компанией юношей, особенно увлекся Бёрджессом. Остроумный собеседник, гомосексуалист и радикал, он обладал широчайшим кругозором. В юности он побывал в России и знал русский язык. Двое мужчин легко нашли общий язык, и Боура распахнул для Бёрджесса многие двери в Оксфорде и других местах.

Гостя у Боуры в начале летнего семестра, Бёрджесс возобновил знакомство с Горонви Рисом, впоследствии ставшим его близким другом. Рис был на полтора года старше. Он родился в Аберистуите в семье священника и получил образование в высшей школе для мальчиков в Кардиффе. Он закончил Нью-колледж с высшими баллами по философии, политике и экономике в 1931 году и сразу стал научным сотрудником в колледже Всех Душ.

Рис уже встречался с Бёрджессом в Кембридже, но именно на обеде у Феликса Франфуртера (позднее ставшего членом Верховного суда США, а тогда находившегося в Оксфорде в качестве приглашенного профессора) они скрепили свою дружбу. Среди гостей был Исайя Берлин, еще один профессор из колледжа Всех Душ, и философ Фредди Айер, который учился в Итоне с Бёрджессом[141]. Рис впоследствии вспоминал: «Я слышал о Гае раньше, поскольку он имел репутацию самого блестящего старшекурсника своего времени в Кембридже. И я с интересом ожидал встречи. …На самом деле он не соответствовал своей репутации. Тогда он был стипендиатом в Тринити, и считалось, что его ждет блестящее академическое будущее. В тот вечер он много говорил о живописи, и мне его слова показались оригинальными и разумными. На мой взгляд, для такого молодого человека он обладал широкими знаниями предмета. Беседовать с ним было приятно, поскольку он был очень симпатичным юношей, задорным, сильным и очень английским. Было неприятно, что почти всем им сказанное свидетельствовало о том, что он гомосексуалист и коммунист»[142].

Рис пригласил его в колледж Всех Душ выпить после ужина, где Бёрджесс не смог удержаться от флирта с Рисом. «Сначала это были любовные взгляды и робкие прикосновения, которые быстро и легко прекратились, когда выяснилось, что я гетеросексуален, а он – нет. Он бы повел себя точно так же с любым молодым человеком, потому что секс был для него и импульсивным желанием, и игрой и он считал своим долгом им заниматься». Рис и Бёрджесс много говорили о живописи и ее связи с марксистской трактовкой истории и о забастовке водителей автобусов, которую Бёрджесс помогал организовать в Кембридже.

Они договорились посетить Советский Союз во время летних каникул, но потом Рис по неустановленным «личным причинам» не смог поехать, и Бёрджесс отправился туда со своим оксфордским другом – коммунистом Дереком Блейки. Таким образом, первый судьбоносный визит Гая Бёрджесса в Советский Союз – на испытательный полигон мирового коммунизма – имел место в июне 1934 года. Он и Дэвид Блейки отплыли из Хариджа, снабженные рекомендательными письмами от Дэвида Астора из «Обсервера», мать которого, Нэнси Астор, побывала в Советском Союзе вместе с Джорджем Бернардом Шоу тремя годами раньше. Их путешествие стоило фунт в день, включая проезд, питание и экскурсии. Молодые люди остановились в Гамбурге, где в баре встретили немецкого коммуниста, который спросил, может ли он сбежать в Россию, поскольку у гестапо есть список гамбургских активистов и он вот-вот будет арестован.

Пока шла беседа, с улицы донесся шум и началась драка между двумя нацистскими группами – СС и СА. На корабль Бёрджесс вернулся под звуки выстрелов, ближе познакомившись с политической ситуацией в Европе. Был июнь 1934 года, и конфликт, свидетелем которого он стал, являлся частью «ночи длинных ножей», когда СС по приказу Гитлера выясняли отношения с СА. Кульминация наступила на следующий день, когда был убит лидер СА Эрнст Рём.

Оставив позади политическую бойню, Бёрджесс и Блейки поплыли дальше в Россию. Из Ленинграда они на поезде добрались до Москвы, где их, как утверждают, принял Осип Пятницкий, член Западного бюро советской пропагандистской организации Коммунистический интернационал – кратко Коминтерн. Предполагается, что Бёрджесс также встретился с Николаем Бухариным, бывшим секретарем Коминтерна и редактором газеты «Правда»[143]. Они ездили по Москве, встречались с русскими чиновниками и английскими ссыльными, в том числе с Александром Уикстидом, который приехал в СССР в рамках квакерской помощи во время Голодомора 1921 года и «стал русским» – отпустил длинную бороду и отказался от западных одежд. Бёрджесс также встретился с бывшим анархистом Новомирским и с помощником министра образования Луночарского, который показал ему список английских и французских книг, в то время переводившихся для публикации в СССР. Одной из книг было «Путешествие на край ночи» Селина, что вызвало возражение Бёрджесса, который назвал эту книгу фашистской. Он говорил так убедительно, что чиновник согласился и книга была изъята из списка. Так впервые советский чиновник поступил по совету Гая Бёрджесса[144].

Бёрджессу также не понравилась увлеченность русских Джоном Голсуорси. Они считали «Сагу о Форсайтах» правдивым рассказом об английской буржуазии. Это не понравилось Блейки, который состоял с писателем в родстве. Первые впечатления Гая Бёрджесса о Советском Союзе были смешанными. Ему очень понравилась коллекция Эрмитажа, но Москву он посчитал «балканским городом – понимаешь, свиньи в трамваях»[145].

Позже он утверждал, что ему сделал замечание милиционер за то, что он ходил по траве в парке культуры и отдыха. Это не увязывается с заявлениями Уикстида о том, что «Советская Россия – самая свободная страна из всех, в которых ему доводилось жить»[146]. Между тем, согласно более позднему источнику, основанному на воспоминаниях Блейки, Бёрджесс получил замечание не потому, что гулял по траве, а потому, что был мертвецки пьян»[147].

По возвращении в Британию дал вялый отчет кембриджским коммунистам. Он не думал, что Россия будет воевать, учитывая внутренние начинания, верил, что с Троцким намного более напряженные отношения, чем считали на Западе, и понимал, что западные коммунисты не должны смотреть на условия жизни в России сквозь розовые очки. Да, там не было безработицы, зато жилищные условия не могли не ужасать. На него произвели впечатления успехи советских властей в обращении с национальными меньшинствами – узбеками, грузинами, казахами, где велась политика «социалистическая по содержанию, национальная по форме». Эту мантру он впоследствии будет неоднократно повторять, работая в Министерстве иностранных дел[148].

Больше всего удивило Горонви Риса то, что, помимо длительного и подробного описания картин в Эрмитаже, Бёрджесс ничего не говорил о его опыте в Советском Союзе. По его мнению, русские никак не повлияли на его мировоззрение. «Создавалось впечатление, что его коммунизм сформировал некую замкнутую интеллектуальную систему, которая не имела ничего общего с тем, что в действительности происходило на родине социализма»[149].


Глава 6. Третий

Вернувшись в Кембридж на пятый год обучения, Бёрджесс снова поселился в М2 на Грейт-Корт. Предположительно, он работал над диссертацией и надзирал за студентами-первогодками. Но представляется, что он посвятил всего себя политической деятельности. Диспут с омнибусной компанией восточных графств относительно признания профсоюза и условий труда достиг критической точки в октябре 1934 года, и Бёрджесс продолжал организовывать утренние пикеты гаражей и поддержку бастующих водителей. Такая деятельность давала ему ориентацию, в то время как он лишился цели в профессиональной жизни и не имел жизни личной.

Его отношения с семьей, всегда непростые, неуклонно ухудшались. В августе 1934 года он пожаловался Дэди Райлендсу, что чем ехать на каникулы с Виктором Ротшильдом и другим кембриджским коммунистом Джеральдом Кроусделлом, он лучше останется дома с семьей, с которой не в ладах[150]. Джон Бассет, типичный отставной полковник, был почтенным человеком, но довольно-таки старомодным и не нашел общего языка с пасынком. В отношении Бёрджесса к Бассету, безусловно, присутствовал элемент ревности – все же этот мужчина занял место его отца. Поэтому он всячески старался досадить ему, делая все наперекор. «Отношения с отчимом были абсолютно неприемлемыми, – вспоминал Найджел Бёрджесс. – Они были очень плохими, и этому в немалой степени потворствовала мать. Ей нравились трения между ее мужчинами, и, по ее убеждению, Гай не мог причинить никакого вреда»[151].

Эвелин была снисходительна к Гаю, ее любимчику, и он бессовестно манипулировал ею. От младшего брата он был далек – Найджел и Гай редко виделись. Хотя Найджел последовал за старшим братом из Локерс-Парк и Итона в Тринити, где изучал историю, они были очень разными. Найджел был талантливый музыкант, ведущим членом «Кембридж футлайтс», писал песни и музыку для спектаклей, а в 1933 и 1934 годах был музыкальным директором на итоговых смотрах. Кеннет Синклер-Лутит вспоминал, как легко и приятно Найджел играл на фортепиано и, определенно, имел талант композитора»[152].

«Гай был в высшей степени эрудированным человеком, а я нет. Думаю, это одна из причин, мешавшая нам сблизиться, – писал Найджел. – И еще он обладал острым социальным чутьем, которого не было у меня. Он выбирал друзей среди полезных людей… а учитывая его шарм, остроумие и высокий интеллект, никогда нельзя было точно знать, что у Гая истинное, а что – притворное»[153].


Ким Филби провел год после окончания Кембриджа, работая курьером для подпольной организации Австрийской коммунистической партии по рекомендации Мориса Добба. Там он познакомился с молодой коммунисткой, бывшей в разводе, Литци Фридман, и женился на ней. По возвращении из Вены в мае он попытался вступить в Коммунистическую партию Великобритании, но в ячейках с осторожностью относились к будущим членам из числа среднего класса, и ему сказали, что на это потребуется пять недель[154].

За чаем со знакомой Литци – Эдит Тюдор Харт, австрийской коммунисткой, бежавшей из Вены и владевшей фотостудией, специализирующейся на фотографиях детей, Филби выразил желание продолжить работу на партию. Филби не знал, что Эдит работала курьером и агентом советской разведки и дала о нем благоприятный отзыв[155].

Как правило, первому контакту с будущим агентом предшествовала тщательная проверка. Но советская разведка в Лондоне проводила другую политику. Вербовщики могли вступать в контакт с перспективными студентами без одобрения Москвы. И уже в следующем месяце в Реджентс-парке была устроена встреча Филби с Отто – советским разведчиком-нелегалом Арнольдом Дейчем. Он не был членом советской торговой делегации и не работал в посольстве, а прибыл в Лондон весной 1934 года, предположительно для научных исследований в области психологии в Лондонском университетском колледже.

Дейч, член Австрийской коммунистической партии с 1924 года, с отличием окончил Венский университет четырьмя годами позже и получил степень по химии, хотя также изучал физику, философию и психологию.

Дейч, красивый голубоглазый светловолосый молодой человек и отличный лингвист – он знал шесть языков: немецкий, французский, итальянский, голландский, русский и английский, – работал курьером для отдела международных связей Коминтерна в Румынии, Греции, Сирии и Палестине, после чего был завербован НКВД и стал нелегалом в Вене[156].

Советская разведка поручила Дейчу отыскивать блестящих молодых студентов из ведущих университетов Великобритании, которые, став временно бездействующими агентами, могут сделать хорошую карьеру во властных структурах. Он отлично справился с поставленной задачей, завербовав в 1934–1937 годах около двадцати агентов, большинство из которых остаются неизвестными до сегодняшнего дня[157].

На первой встрече с Дейчем, во время которой мужчины говорили по-немецки, Филби дал согласие работать на Советский Союз. Эта вербовка, как и все будущие вербовки, была операцией под фальшивым флагом, в результате которой агенты считали, что работают на международное коммунистическое движение, хотя Филби, вероятно, очень быстро стало ясно, что в его деятельность входит намного больше. Позже он писал: «Человек недолго раздумывает, получив предложение войти в элитную силу». Новый агент получил кличку Söhnchen – Сынок, и первым его заданием стало составление донесения о своем отце[158].

Ему было сказано не иметь ничего общего с Коммунистической партией Великобритании, что принесло ему моральное удовлетворение, учитывая ее реакцию на его просьбу о приеме. Также он должен был публично отречься от заигрываний с коммунистами и найти работу, которая может оказаться полезной. Учитывая его политическое прошлое, карьера на правительственной службе была для него маловероятной, и он, используя контакты отца, стал работать в респектабельном малотиражном новостном издании «Ревю оф Ревюз».

Дейч попросил Филби рекомендовать перспективных для вербовки людей из числа своих кембриджских и оксфордских контактов, являющихся членами университетских ячеек, но не вступивших в Коммунистическую партию Великобритании[159]. Первым в списке Филби значился Дональд Маклин, только что окончивший учебу с высшими баллами, отказавшийся от идеи учебы в аспирантуре и преподавания в России и готовившийся поступить на службу в Форин Офис. Этот высокий, красивый, умный и спортивный молодой человек – он играл в регби за колледж и являлся капитаном крикетной команды – был самым близким союзником Филби в CUSS.

На встрече с Филби в октябре Маклин согласился работать на русских и вскоре стал агентом. Игнатий Рейф, советский разведчик-нелегал в Лондоне по кличке Марр, доложил, что Сынок вошел в контакт со своим другом. Тот согласился работать и хотел войти в прямой контакт с резидентурой. Марр запросил разрешение. Маклин, отец которого недавно умер, получил агентурное прозвище Waise – Сирота[160].

Бёрджесс занимал последнее место в списке Маклина из семи человек. В октябре Рейф сообщил в Москву: «Бёрджесс – сын обеспеченных родителей. В течение двух лет был членом партии. Он умен, надежен (в идеологическом плане), но, по мнению Сынка, может быть поверхностным и несдержанным на язык»[161].

Филби, судя по всему, не был уверен, что кандидатура Гая является подходящей, и в своем списке поставил напротив фамилии Бёрджесса четыре вопросительных знака. «Бёрджесс, безусловно, идеологически сильный человек, но у него характер несносного ребенка»[162]. Но экстравагантность Бёрджесса была во многих отношениях его величайшей силой. Судя по записям НКВД, еще летом 1934 года, во время его визита в СССР, советский разведывательный офицер Александр Орлов посчитал его перспективным для вербовки. По сведениям советской разведки, наказания за гомосексуализм в Великобритании означают, что гомосексуалисты должны окружать свою жизнь тайной, по крайней мере частично, и формировать тесные группы, проникновение в которые может оказаться чрезвычайно полезным. В Москве решили, что знание Бёрджессом мира гомосексуалистов и его контакты могут сослужить хорошую службу. Так и получилось[163].

Позже Филби писал: «Бёрджесс – особый случай. …Я не слишком беспокоился из-за его благоразумия, поскольку чувство политической дисциплины не позволит ему лишнего. Его недостаток – умение привлекать к себе внимание. …Но мы размышляли без участия Бёрджесса. А пока мы обсуждали его кандидатуру, он сделал выводы и стал действовать. Он убедил себя в том, что Маклин и я не претерпели внезапного изменения взглядов, а значит, он исключен из чего-то тайного и волнующего. И он стал надоедать нам, а никто не умеет надоедать с большим эффектом, чем Бёрджесс. Он приставал к Маклину и приставал ко мне. …Получилось, что он мог оказаться опаснее вне системы, чем внутри ее. И было принято решение о его вербовке. Он был одним из немногих людей, силой ворвавшихся в советские спецслужбы»[164].

Сообщив Бёрджессу, что он тайно работает на Москву, Маклин сделал себя заложником его порядочности и создал потенциально опасную ситуацию для новой сети. И русские завербовали Бёрджесса, хотя бы чтобы заставить его молчать. В конце декабря 1934 года Маклин устроил встречу Бёрджесса с Дейчем. Гай, обожавший интриги, был в восторге от открывшихся перед ним возможностей и заверил разведчика, что считает работу на Москву «большой честью и готов пожертвовать всем ради дела». Так Бёрджесс стал третьим в группе после Филби и Маклина и получил кличку Mädchen – Малышка[165].

Вербовка Бёрджесса была произведена Дейчем по собственной инициативе, и, ввиду сложностей со связью, Центр узнал о ней только в январе 1935 года. В Москве встревожились из-за того, что агенты кембриджской сети хорошо знали друг друга. Это было серьезное нарушение конспирации, которая требовала, чтобы агенты были изолированными друг от друга. Орлов получил приказ не использовать Бёрджесса.

Однако Дейч отстаивал свое решение. Он объяснил, что Бёрджесса рекомендовали Сынок-Филби и Сирота-Маклин, который охарактеризовали его как очень талантливого, склонного к авантюризму человека, способного проникнуть куда угодно. Дейч ручался за своего агента, «бывшего активиста кембриджской группы [то есть члена университетской ячейки коммунистической партии] и высокообразованного человека, обладающего полезными социальными связями. Хотя я ценю его меньше, чем Сынка и Сироту, то считаю, что он будет нам полезен». Ниже кто-то дописал: «Малышка – педераст, но работает на оба фронта»[166].

Запрет на использование Бёрджесса был снят, и Дейч начал его обучение. Он нашел Бёрджесса настоящим энтузиастом и в психологическом портрете, составленном в 1939 году, написал: «Многие черты его характера можно объяснить гомосексуализмом. Он стал таким в Итоне, где рос в атмосфере цинизма, роскоши, лицемерия и поверхностности. Поскольку он очень умен и хорошо образован, партия для него стала спасением. Прежде всего, она дала ему возможность удовлетворить свои интеллектуальные нужды. Поэтому он отнесся к партийной работе с превеликим энтузиазмом. Часть его личной жизни проходит в кругу друзей – таких же, как он, гомосексуалистов, которых он выбрал из большого числа людей, начиная от известного либерального экономиста Кейнса и кончая отбросами общества, – мужчин, занимающихся проституцией. Его личные недостатки, пьянство, нездоровый образ жизни, чувство своей оторванности от общества – все это имеет корни именно в гомосексуализме. Но и его ненависть к буржуазный морали тоже идет от этого. Жизнь, которую он ведет, его не удовлетворяет»[167].

Первым заданием новым агентам, как правило, является составление списка друзей и контактов. Бёрджесс взялся за дело с энтузиазмом и составил список из более чем двух сотен имен на четырех страницах. Там были и кембриджские знакомые, такие как Д.М. Тревельян, Деннис Робертсон и Джон Кейнс, и контакты в Форин Офис – Питер Хаттон и Кон О’Нейл, и члены парламента от консерваторов – Гарольд Николсон, Джек Макнамара, Ангус Хамбро. Были в списке и мужчины-проститутки. Также он составил отдельный список гомосексуалистов, куда вошли Том Уайли из военного министерства и Вернер фон Фрис, атташе германского посольства[168].

Русские немедленно попытались использовать эти связи, сосредоточившись на Деннисе Прокторе, левом члене общества апостолов, который в 1935 году стал личным секретарем премьер-министра Стэнли Болдуина. Но вскоре их внимание переместилось на человека, которого они посчитали более перспективной фигурой, – Тома Уайли, личного секретаря постоянного помощника военного министра сэра Герберта Криди.

Уайли, получивший блестящее классическое образование, учился вместе с Филби в Королевском колледже в Вестминстере, после чего отправился в Оксфорд – в Крайст-Черч-колледж. В 1934 году он поступил на службу в военное министерство, и Филби возобновил с ним контакт, в надежде получать ценные сведения.

Летом Уайли, ставший постоянным дежурным в военном министерстве, передал Филби секретный внутренний документ о британской военной разведке, подготовленный военным министерством, содержащий имена офицеров. Тогда Филби решил, что пьющий гомосексуалист Бёрджесс будет вполне приемлемым руководителем для Уайли. Позже он описывал, как устроил небольшую «вечеринку с коктейлями, пригласив Уайли и Бёрджесса, познакомил их и предоставил самим себе, а сам занялся другими гостями. Вскоре из угла, где сидели Бёрджесс и Уайли, раздались громкие голоса. Явно что-то было не так. Я заметил, как Бёрджесс вскочил и устремился ко мне. Подойдя, он выкрикнул: «Кто, скажите на милость, этот претенциозный молодой идиот, который считает, что знает все о Прусте?»[169]

Уайли получил кличку сначала Heinrich, а затем Max и действительно снабжал Бёрджесса ценной информацией, в том числе раскрыл личность главы МИ-5. Русские начали за ним следить и выявили остальных старших офицеров МИ-5. Однако его использование прекратилось, когда было решено, что он слишком много пьет и афиширует свои гомосексуальные связи. Таким не может быть эффективный советский агент. Из-за алкоголизма Уайли вскоре был переведен в министерство труда. В возрасте тридцати восьми лет он умер.

В записях НКВД отмечается, что во время его «испытательного срока» обладавшие пуританскими взглядами офицеры с Лубянки также сомневались относительно Бёрджесса. Дейч отмечал: «Малышка обладает воображением, неизменно полон планов и инициатив, но у него отсутствуют тормоза. Поэтому он легко склонен к панике и отчаянию. Он охотно берется за любое задание, однако слишком неуравновешен, чтобы довести дело до конца. Его воля нередко оказывается парализованной даже самой незначительной трудностью. Иногда он лжет, не злонамеренно, а из страха признать свою ошибку, пусть даже несерьезную. В отношениях с нами он честен и делает все без возражений и даже иногда производит впечатление человека, слишком готового покориться. Хотя он одевается неряшливо, но любит привлекать к себе внимание. Это его характерная черта. Он хочет нравиться и крайне неохотно признает свои слабости»[170].

Русские быстро поняли, что это стремление к вниманию – ключ к руководству новым агентом.


Глава 7. Лондон

Бёрджесс вернулся в Кембридж во время Великого поста 1935 года и продолжил играть видную роль среди апостолов. 8 февраля он устроил у себя вечеринку для братьев, а на следующей неделе стал «модератором» в дискуссии «Антоний или Ленин?». На ней Грей Уолтер, Дэвид Чамперноун и Алистер Уотсон поддержали Ленина, Бёрджесс – Антония, а Виктор Ротшильд – обоих.

Бёрджесс переродился – не впервые в своей жизни. Он отошел от коммунистической партии – к удивлению своих товарищей и возмущению кембриджских коммунистов, которые посчитали его «предателем, поскольку он объявил о своем якобы состоявшемся переходе к правым взглядам»[171].

Ему уже исполнилось двадцать четыре года, и он в полной мере понял, что его будущее лежит вне университетских стен – причем несмотря на попытку Тревельяна обеспечить ему стипендию в Пембруке[172]. Бёрджесс уже был слишком стар, чтобы сдавать экзамен в Форин Офис, и он решил попытать счастья на преподавательской работе в Итоне. Но когда директор написал оттуда Деннису Робертсону с просьбой о рекомендациях, бывший наставник Бёрджесса предположительно ответил: «Я бы предпочел не отвечать на ваше письмо»[173]. Друзья пытались помочь ему устроиться в исследовательский отдел или центральный офис Консервативной партии, но безуспешно. Правда, в процессе поисков работы Бёрджесс познакомился с Джозефом Боллом, которому предстояло сыграть важную роль в его судьбе.

В апреле Бёрджесс уехал из Кембриджа в Лондон, где сначала поселился в доме 21 на Талбот-сквер – возле Гайд-парка, а потом снял квартиру в доме 38 на Честер-сквер, рядом с вокзалом Виктория. Он жил за счет средств семейного трастового фонда и периодических платежей от русских. К примеру, в июне 1935 года ему заплатили 12 фунтов. В этом же месяце Маклину заплатили 10 фунтов, а Филби – 11. Вероятно, Бёрджесс считался более ценным приобретением[174]. С начала 1933 года Бёрджесс писал для «Кембридж ревю». Теперь под псевдонимом Гай Фрэнсис он давал критический анализ исторической литературы для «Нью стейтмент»: 8 июня речь шла о жизни и письмах адмирала флота лорда Вебстера Вемисса; 13 июня разбору подверглись книги «Япония и Тихий океан», «Милитаризм и фашизм в Японии» и «Марионеточное государство Маньчжоу-Го».

Его квартира располагалась на верхнем этаже элегантного дома, выходящего окнами на церковь Святого Михаила. В ней было две комнаты и ванна в задней части кухни. Бёрджесс украсил ее как истинный патриот – в красных, белых и синих цветах, хотя относительно комбинации цветов мнения разошлись. Горонви Рис пишет о белых стенах, синих занавесках и красном ковре, синих простынях и красном покрывале. В другом рассказе мы читаем о белом потолке, синем ковре, сине-белых занавесках, синем диванчике с белыми подушками. По мнению его автора, только в таком окружении может жить разумный человек[175]. Гай часто проводил конец недели в постели – он утверждал, что резное изголовье его кровати принадлежало Стендалю. Он читал, пил красное вино, ел кашу, копченую рыбу, бекон, чеснок и лук. На все вопросы Бёрджесс охотно отвечал, что для полного удовлетворения ему необходимы книги, вино и «Мировые новости».

Его связь с Джеки Хантером продолжалась. Через него Бёрджесс познакомился с актером и режиссером Фритом Бенбери. «Я бы сказал, что встречал Гая за восемнадцать месяцев семь или восемь раз. Когда эта связь прервалась и мой друг решил изменить свою жизнь и жениться, Гай ушел и из его жизни, и из моей. Я больше никогда его не видел. Должен признаться, я находил Гая очаровательным и забавным, и, если бы он захотел продолжить отношения – чего он не сделал, – я бы не возражал»[176].

Он встречался со старыми друзьями, в первую очередь с Кимом Филби, который теперь жил с Литци в Килберне. Тим Милн, школьный товарищ Филби, впервые встретив Бёрджесса в доме Филби, писал: «Он произвел на меня сильное впечатление – полагаю, как и на всех, кто с ним встречался. Мне одно время казалось, что Бэзил Сил Ивлина Во частично списан с Гая, если, конечно, не принимать во внимание гомосексуализм Гая. Правда, даты не соответствуют. Ким и Литци назвали в честь его свою собачонку»[177].

Он вернулся в Кембридж, чтобы повидать Райлендса и Бланта. Там он как-то в мае встретил поэта Луиса Макниса, который сразу же написал Бланту: «Что касается Гая Б., он намного приятнее всех прочих твоих знакомых»[178]. Бёрджесс также возобновил дружбу с Горонви Рисом, который стал ассистентом редактора «Спектейтора» и жил в нескольких минутах ходьбы – на Эбери-стрит. На одной из вечеринок Риса Салли Грейвз, племянница поэта, увидела Бёрджесса, который демонстрировал американские штаны с застежкой-молнией – новшество в те дни. Она не поняла, правый он или левый, и сказала об этом Рису. Тот объяснил, что Бёрджесс называет себя «консервативным марксистом»[179].

В июне русские дали Бёрджессу задание обратиться в школу славянских исследований Лондонского университета, чтобы выучить русский язык и завязать знакомство с коллегами, которые могут быть офицерами МИ-6, а также с Элизабет Хилл, родственницей генерала Миллера, который руководил антибольшевистским российским общевойсковым союзом в Париже. «Малышка, определенно, умеет заводить дружбу»[180]. Бёрджесс записался в институт и попросил рекомендовать ему преподавателя. Ему повезло – его направили к Элизабет Хилл, которая дала ему один частный урок.

Вскоре Бёрджесс установил с ней хорошие отношения и узнал, что в институте действительно проходят подготовку сотрудники МИ-6; директор школы – бывший офицер МИ-6, который планировал вернуться в Советский Союз, а его секретарь – коммунист. Бёрджесс сразу показал, что может поставлять полезную разведывательную информацию.

Гай, регулярный гость в доме Ротшильдов в Тринге, произвел большое впечатление на мать Виктора венгерского происхождения – Розику – своим глубоким знанием текущих событий и умением поместить их в исторический контекст. Как-то он сказал, что железные дороги в латиноамериканской республике будут национализированы и Ротшильдам стоит продать акции. Он оказался прав, в то время как брокеры семьи выступили против. Годом раньше он предсказал рост стоимости акций оборонных предприятий и предложил Виктору вложить средства в «Роллс-Ройс», что тот и сделал с большой выгодой. Лишившись веры в своих советчиков, леди Ротшильд предложила Бёрджессу 100 фунтов в месяц – весьма приличная сумма – в обмен на ежемесячные рекомендации неофициального финансового консультанта[181].

Однако сестра Виктора Мириам утверждала, что эти деньги – показатель безмерной доброты ее матери, а вовсе не финансового гения Бёрджесса.

«Я не могу сказать точно, как долго моя мать обсуждала финансовые вопросы с Бёрджессом, но не думаю, что больше пары месяцев. Он никогда не действовал от имени моей матери, а только обсуждал золотой стандарт и давал ей информацию об инвестициях в Бразилии. Бёрджесс не был нанят моей матерью. Она была очень щедрым человеком и искренне симпатизировала молодым людям, которым трудно свести концы с концами. Она помогала Бёрджессу, так же как многим другим людям. …У меня никогда не складывалось впечатление, что его хотя бы в какой-то мере интересует золотой стандарт. Но он ценил хорошую кухню и имел слабость к кларету»[182].

Такая помощь не была необходимой, поскольку Бёрджесс пользовался трастовым фондом и вовсе не был нищим. По мнению другого современника Бёрджесса, Майкла Стрейта, за всем этим скрывалось нечто большее.

«Допускаю, что именно Ротшильды подтолкнули Г. Б. к карьере шпиона. Они отправили его к правым консерваторам следить за развитием связей с нацистами, что было очень важно для сионистов и всех евреев. Деньги, которые официально ему выплачивались за финансовые консультации, на самом деле были совсем за другие дела. Г. Б. оказался большим мастером внедрения, и это использовали русские. Связь между Ротшильдами и советской разведкой была, по моему мнению, скелетом в шкафу, который заставил В. Р. финансировать написание Райтом книги, в которой роль Ротшильдов была полностью устранена»[183].

Также Бёрджесс познакомился с Гарольдом Николсоном – возможно, при посредстве его сына Бена и общих друзей в Оксфорде, который стал его влиятельным наставником и, возможно, периодическим любовником. Этот вежливый, немного тучный мужчина с пухлым румяным лицом, аккуратными усиками и сверкающими глазами был бывшим дипломатом, только что избранным в парламент от Западного Лестера. Николсон был женат на Вите Сэквил-Уэст, но при этом оставался гомосексуалистом, и его внимание сразу привлек Гай Бёрджесс. Молодой человек был такого же возраста, как его сын, и разделял интересы Николсона-старшего[184].

Начиная с весны 1936 года дневник Николсона полон ссылок на обеды и ужины с Бёрджессом, в том числе с Джоном Мейнардом Кейнсом 17 марта. Был даже план назначить Бёрджесса личным секретарем Николсона. «Он позаботится о некоторых вещах для папы, и взамен получит политический опыт – никаких денежных сделок», – писал Бен Николсон в своем дневнике[185]

Или через Гарольда Николсона, или через Джозефа Болла Бёрджесс познакомился с Джеком Макнамарой, бывшим армейским офицером, который в ноябре 1835 года был избран членом парламента от консерваторов от Челмсфорда. Макнамара, шестью годами старше Бёрджесса, был геем. Он нанял его как секретаря, сопровождающего в поездках и личного помощника. Рис писал: «Его обязанности включали политические советы и удовлетворение эмоциональных потребностей»[186].

У Макнамары было разведывательное прошлое. В 1926 году он был арестован французами в Тунисе по обвинению в шпионаже. В 1927–1933 годах он служил в Индии в рядах Королевских фузилеров. Там его знания хиндустани и ассамского языка оказались полезными. Обладая сильными прогерманскими взглядами, по возвращении он стал секретарем англо-германского клуба. Также он был членом англо-германского товарищества, которое финансировалось группой консервативных бизнесменов, видевших Германию оплотом против распространения коммунизма. Его членами были представители крупного бизнеса, к примеру таких компаний, как Unilever и ICI, а также аристократы и члены обеих палат парламента. Хотя они утверждали, что не одобряют нацизм, их целью было распространение германского влияния на Британию, что они делали, устраивая роскошные приемы в германском посольстве и в отеле Мейфэр. К сентябрю 1936 года товарищество насчитывало 347 членов[187].

Бёрджесс привел туда Филби, и тот почти сразу начал писать речи и статьи для таких видных членов, как лорд Маунт-Темпл и лорд Редесдейл, и редактировать журнал товарищества[188].

Связь Бёрджесса с Макнамарой и англо-германским товариществом был полезна для оценки международных планов Германии и маскировки его коммунистического прошлого. Она же свела его с Эдуардом Пфейфером, генеральным секретарем радикальной Социалистической партии Франции, и начальником канцелярии Даладье, в январе 1936 – мае 1940 года занимавшего пост военного министра и с апреля 1938 по март 1940 года – премьер-министра.

Пфейфер, садомазохист и ведущий член французского скаутского движения, познакомил Бёрджесса не только с полезными людьми из мира европейской политики, но и гомосексуальными удовольствиями Парижа и митингами бойскаутов в Кельне[189]. Бёрджесс потчевал друзей историями – некоторые из них, возможно, были правдивыми – о партиях в пинг-понг, которые игрались в вечерних костюмах с обнаженным юношей вместо сетки, и оргиях в парижских борделях[190].

Через Пфейфера Бёрджесс начал поставлять статьи в подконтрольную газету, которую финансировал Отто Аббец, немец, позже назначенный нацистским послом в оккупированной Франции. Предположительно, Бёрджесс также писал в городской информационный бюллетень, выпускаемый Рудольфом Кацем, который работал на Ротшильдов, но временные рамки неясны[191].

Горонви Рис писал, что в этот период Бёрджесс «работал корреспондентом для разных изданий, хотя каких именно, я не знаю. Но по работе он много ездил за границу. Он неопределенно рассказывал о поездках в Париж, и у него всегда было много денег»[192].

Париж был центром и советской разведки, и Коминтерна. Именно в этот период Бёрджесс познакомился с Вилли Мюнценбергом, ведущим пропагандистом Коминтерна в Западной Европе. Этот невысокий коренастый человек с большим лбом и глубоко посаженными глазами стал прообразом Байера в романе Кристофера Ишервуда о Берлине 1930-х годов «Труды и дни мистера Норриса». Вилли Мюнценберг родился в 1898 году в Тюрингии, был издателем и депутатом рейхстага от Коммунистической партии Германии. Он покинул Германию в ночь пожара в Рейхстаге и приступил к организации мирового крестового похода против фашизма со своей новой базы в Париже, используя разные комитеты народных фронтов.

Одним из помощников Мюнценберга был Отто Кац, работавший под псевдонимом Андрэ Симон. Талантливый писатель, написавший книгу о поджоге Рейхстага, опубликованную издательством «Голланц», он отвечал за размещение в прессе прокоммунистичских статей. Он свободно говорил на четырех языках – французском, английском, русском и чешском – и часто бывал в Лондоне, где его перемещения отслеживались МИ-5[193]. Таким образом, через год после окончания Кембриджа Бёрджесс оказался в сумеречном мире коминтерновских шпионов, агентов влияния и международной дипломатии.

Примерно в это время он познакомился через Кристофера Ишервуда с Джеральдом Гамильтоном – прообразом обаятельного жулика Артура Норриса из романа. Его иногда называли «самым порочным европейцем». Гамильтон, который встретился с Ишервудом в Германии, работал на Каца, хотя не вполне ясно, как далеко заходила его преданность.

Попавший в тюрьму во время Первой мировой войны за прогерманские антибританские настроения, Гамильтон также успел побывать в тюрьмах Франции и Италии за кражу у миланского ювелира жемчужного ожерелья и отбыл наказание в Британии за (среди прочего) банкротство, грубую непристойность и угрозу национальной безопасности.

Одно время он жил с Алистером Кроули, известным оккультистом и сатанистом, причем оба мужчины доносили друг на друга. Кроули поставлял информацию о коммунистах, германских националистах и нацистах британской разведке, а Гамильтон докладывал о деятельности Кроули нацистам. Гамильтон познакомил Кроули с Бёрджессом, и тот стал вытягивать информацию у обоих.

В 1951 году на допросе в МИ-5 Гамильтон утверждал (хотя ему вряд ли можно полностью доверять), что в течение четырех лет перед началом Второй мировой войны он часто видел Бёрджесса. Он описывал его как «одного из самых грязных и неопрятных людей, с которыми ему доводилось встречаться… к тому же с отвратительными манерами за столом»[194].

Позже Гамильтон описал одну из встреч с Бёрджессом в Бельгии в это время. «Ведя разгульный образ жизни, он никогда не проявлял насилие; он мог пить всю ночь, но не становился агрессивным. Помню одно воскресное утро, когда он очень рано появился на занимаемой мной вилле в Укке, при этом выглядел необычно грязным (даже для него) и взъерошенным». Узнав, что Бёрджесс явился с мессы, Гамильтон удивился. Однако тот пояснил, что посетил не Святую мессу, а Маас – пользующийся исключительно дурной репутацией ночной притон, расположенный у Северного вокзала в Брюсселе[195].

Судя по всему, Бёрджесс, судя по всему, примерил новые политические цвета с удовольствием. Как отметил его друг Сирил Коннолли, «все еще насмехаясь над буржуазной интеллигенцией, он теперь жарко восхвалял современный реализм нацистских лидеров: его восхищение экономической беспощадностью и кратчайшим путем к власти толкнуло его к противоположной крайности»[196].

Эдуард Пфейфер, учившийся несколькими годами раньше Бёрджесса в Итоне и Кембридже, теперь работавший в государственном аппарате, 15 ноября 1935 года написал Джулиану Беллу: «Недавно мельком видел Гая Бёрджесса. Он так и не получил работу у консерваторов, но кое-как перебивается написанием политических докладов об Англии для Comite des Forges (Комитет металлургической промышленности). Он говорит, что Маркс прав, но коллективизм может прийти в Англию только через консерваторов. Чудак»[197].

Встретившись примерно в то же время в Лондонской библиотеке с Горонви Рисом, Бёрджесс объяснил ему, что «единственные люди, которые действительно верят, что можно удержать Индию, и имеют для этого силы, – правые консерваторы мистера Черчилля. …А их единственная надежда на успех – союз с крайними правыми в Европе, которых представляют германские нацисты и итальянские фашисты. Все они не возражают против усиления британского правления в Индии, пока имеют свободу действий в Европе. …Создалось впечатление, что Гай, как глубоководный ныряльщик, окунулся в великий океан коммунистической диалектики и выбрался оттуда с оружием, позволившим ему демонстрировать противоположное всему тому, во что он раньше верил, а теперь отрицал»[198].

Хотя Бёрджесс публично демонстрировал полную перемену взглядов, отказавшись от своего студенческого коммунизма, это вывело его из равновесия. Блант писал в своем дневнике: «Интеллектуальный кувырок, который тогда был вынужден совершить Гай, его притворная симпатия в нацистам и вступление в англо-германское товарищество, о которых так много пишут, не показывают, как тяжело ему это далось. Он бы с радостью остался открытым членом партии… Но его вера в дело коммунизма была настолько абсолютной, что он без вопросов выполнил приказ…»[199]

В течение всего 1935 года Бёрджесс исследовал разные возможности работы. В январе 1936 года он был принят на месячный испытательный срок в «Таймс» на должность помощника редактора. Коллега – Оливер Вудс – позже вспоминал, что он «добросовестно ездил каждый день с вокзала Виктория на станцию Блэкфрайерс, чтобы занять свое место в самом конце стола помощников. Бёрджесс вел себя безупречно, носил костюм и был трезв, и все равно спустя четыре недели ему сказали, что «Таймс» считает его кандидатуру неподходящей[200].

Весной 1936 года он совершил поездку в Германию по поручению Совета по международным связям английской церкви, якобы чтобы убедиться в преследовании евреев в Германии. Поездка была организована Джоном Шарпом, наследником предприятий по производству джутовой муки в Данди, недавно ставшим архидиаконом Юго-Восточной Европы. Он работал в Совете. Бёрджесс познакомился с ним через Макнамару. Бёрджесса и Шарпа сопровождали Макнамара и Том Уайли[201].

Бёрджесс не преминул воспользоваться возможностями, представленными поездкой, чтобы получить удовольствие и продвинуть свою шпионскую карьеру. Компрометирующие фотографии члена парламента и архидиакона, обнимающих красивых арийских юношей, впоследствии попали от Бёрджесса к немцам. Они до сих пор хранятся в личном деле Малышки в архивах советских спецслужб[202].


Глава 8. Би-би-си

В ноябре 1935 года Освальд Гай, секретарь комиссии по распределению выпускников Кембриджского университета, предложил трех кандидатов на должность ассистента в бристольском офисе Би-би-си.

«Г.Ф. де М. Бёрджесс представляется самым подходящим кандидатом. Колледж считает его человеком в высшей степени способным, который мог бы обоснованно претендовать на стипендию аспиранта в Тринити, но решил не продолжать академическую карьеру, поскольку больше интересовался текущими событиями, чем учебой. Думаю, Бёрджесс миновал коммунистическую фазу; сейчас, по моему мнению, у него нет твердых политических взглядов, но если есть, то с левым уклоном. Он человек настроения, но на удивление хорошо сходится с людьми… здесь он дружил и с бывшими шахтерами. Он хорош в журналистике, уверен в себе. Этого человека легко любить и восхищаться им»[203].

Бёрджесса сразу пригласили на собеседование. Оказалось, что есть еще четырнадцать претендентов, в том числе два недавних выпускника Кембриджа, Гилберт Хардинг и Филипп Милнер-Берри[204].

Отборочная комиссия Би-би-си собралась в начале декабря. У Бёрджесса было преимущество – рекомендательное письмо от одного из апостолов – кембриджского королевского профессора истории Д.М. Тревельяна.

«Я знаю, что мой молодой друг, Гай Бёрджесс, бывший стипендиат Тринити, претендует на должность в Би-би-си. Он мог получить стипендию и заняться научной работой, но решил (и я думаю, правильно), что склонен к большому миру – политике, журналистике и т. д., – а не к миру академическому. Он прекрасный человек, и я советую вам испытать его. Он прошел через увлечение коммунизмом, как и многие умные молодые люди, и вышел из этого без потерь. В нем нет ничего второсортного, и я искренне верю, что он станет отличным сотрудником»[205].

12 декабря Бёрджесс прошел собеседование и явно произвел хорошее впечатление. В том же месяце его спросили, желает ли он считаться кандидатом на аналогичную должность в Манчестере. 17 января он прошел собеседование на работу в Манчестер. В протоколе северного регионального директора было сказано: «Сначала он не хотел покидать Лондон на два года. Обдумав вопрос, он начал менять свою точку зрения. И мистер Хардинг, и я, однако, постепенно пришли к мнению, что это личность недостаточно космополитическая и слишком городская, чтобы заниматься вещанием в Северном регионе. С другой стороны, нам понравилась его грамотность и расторопность. И мы пришли к выводу, что он был полезным в головном офисе»[206].

В июле 1936 года Бёрджесс снова обратился в Би-би-си, на этот раз сразу заявив, что он не может ехать в регионы, потому что у него мать-инвалид. Би-би-си внесла его в «резерв, из которого будут заполняться будущие должности. Резерв состоял из двадцати человек». В резюме он утверждал, с характерными для себя преувеличениями, что его хобби – «автомобили и гонки, скалолазание, игра на бирже (академически), игра в сквош и европейский футбол». Также он отметил, что говорит и пишет «по-французски на уровне от умеренного до плохого»[207].

Бёрджесс вооружился весомыми рекомендациями. Его наставник в Кембридже Джон Барнеби, впоследствии королевский профессор богословия, написал: «Гай Бёрджесс – исключительно способный молодой человек, с самым живым умом, который я встречал у своих студентов за последние пять лет… Он дружелюбен и очень нравится мне лично. Его недостатки – некоторая нервозность и эмоциональная неустойчивость. Однако это не тот человек, в надежности которого вы можете не сомневаться. Нет, я не имею в виду, что, взяв его, вы не можете быть уверены, что он исполнит порученное ему задание. Нет, взяв его, вы получите первоклассные и в высшей степени изобретательные мозги, а также энергичную и решительную личность, что всегда является риском. В целом думаю, что на вашем месте я бы решил, что в данном случае игра стоит свеч»[208].

Ниже кто-то дописал: «Полагаю, мы можем больше не беспокоиться относительно этого человека».

Также были рекомендации от Джека Макнамары и Денниса Проктора[209]. Теперь Бёрджесс оказался во главе списка. Его многочисленные попытки проникнуть в истеблишмент наконец оказались успешными.

1 октября 1936 года ровно в 9:30 утра он прибыл к Джеральду Бидлу, директору по обучению персонала, в дом номер 4 по Дачесс-стрит, в Центральном Лондоне, для прохождения трехмесячного курса по изучению основ студийной и производственной работы. Набросок портрета Бёрджесса появился в мемуарах его соученика, Пала Блумфилда, в виде Монморанси. «Комический персонаж с видом собственного превосходства над инструкторами и привычкой засыпать на лекциях. …При этом он иногда просыпался и задавал умные вопросы. …В конце курса он получил такую лестную характеристику, что покраснел»[210].

Бёрджесс быстро прогрессировал. В конфиденциальном отчете его главного инструктора в конце трехмесячного курса сказано: «У него мозги лучше, чем у всех остальных слушателей. Он великолепно информирован по всем историческим и политическим предметам. Может написать очень хорошее выступление для эфира или рассказ очевидца. Его редакторские способности в полной мере проявились в оформлении новостных бюллетеней для школьных программ. Он обладает хорошей квалификацией для ассистента ведущего, редактора или помощника редактора. К сожалению, у него плохая дикция, и мы не можем рекомендовать для непосредственной работы в студии. Он способен успешно работать на многих должностях в отделе общественных связей и в администрации программ. Но он будет для нас более ценным сотрудником в перспективе, если начнет с практической работы ассистента программ»[211].

В начале января 1937 года Бёрджесс начал работать ассистентом в департаменте вещания. Он отвечал за фактическое вещание единственной домашней станции Би-би-си – National Programm. Департаментом руководил сэр Ричард Маконахи, ранее работавший в Индии, а с 1930 года – послом в Афганистане. В Би-би-си он пришел в 1936 году.

Заместителем Маконахи был Джордж Барнс, которого Бёрджесс знал и с которым у него было много общего. Барнс был семью годами старше Бёрджесса, учился в Дартмуте и, как и Бёрджесс, был вынужден уйти из-за плохого зрения. Получив высшие баллы по истории в Королевском колледже, Кембридж, он вернулся в Дартмут в 1927 году, как раз когда Бёрджесс оттуда уходил. До того как лорд Рейт в 1935 году лично пригласил его в Би-би-си, он работал пять лет ассистентом секретаря в издательстве Кембриджского университета, где и познакомился с Бёрджессом[212].

Реальная власть была в руках продюсеров, которые выбирали дикторов, устраивали проверки голосов, заключали контракты и редактировали тексты. Несколько месяцев Бёрджесс работал над разными мелкими заданиями. Одним из его коллег был Горло Путт, которому запомнился «карикатурист с ямочками… сноб и недотепа». Коллега явно не произвел на него сильного впечатления. Ему постоянно приходилось помогать. «Позднее я с удивлением узнал, что он, оказывается, был неотразимо привлекательным для всех»[213].

Продюсер Би-би-си Фрэнк Джиллард был более снисходителен.

«Бёрджесс был своеволен и тщеславен. Какое-то время он был любимчиком некоторых старших чиновников департамента. Он держался заносчиво. Я был в Бристоле, продюсируя некоторые программы, и находил его несносным. Но нельзя не признать, что он обладал способностями и определенной харизмой. Среди продюсеров он выделялся и знал это. И беззастенчиво этим пользовался»[214].

В конце марта 1937 года завершился шестимесячный испытательный срок Бёрджесса. Он получил постоянную работу с зарплатой 300 фунтов в год. «Очень способный молодой человек. Плодовит в части идей и быстро учится. Имеет собственное мнение по большинству вопросов, но подчиняется дисциплине. С ним приятно работать. Рекомендуется для приема на постоянную работу». Так было сказано в его характеристике[215].

Но отношения с вышестоящими лицами не были легкими. 21 июня 1937 года он потребовал повышения, приводя в качестве доводов, то, что ему уже двадцать шесть и он старше всех, кто только что закончил обучение. Кроме того, «по крайней мере один мой сверстник, сейчас работающий в государственном аппарате, получает более 675 фунтов в год». А сам Бёрджесс получил 300 фунтов, работая фрилансером до поступления на Би-би-си. Уже на следующий день было решено повысить ему плату до 400 фунтов. «Мистер Бёрджесс справляется со своими обязанностями в департаменте и является ценным работником. …Если так будет и дальше, уже к тридцати годам он будет получать 600 фунтов в год»[216].

К этому Маконахи добавил: «Мистер Бёрджесс – человек выдающихся способностей. Он был первым по истории в Кембридже и занимался научной работой в Тринити. Он работает много и хорошо. Я поддерживаю рекомендацию, которая вовсе не кажется мне экстравагантной. В конце концов, предлагаемое повышение годовой платы мистеру Бёрджессу эквивалентно стоимости трехчасового эфира»[217]. Однако в докладной записке от 25 июня сказано, что повышение заработной платы ничем не оправдано. Он согласился на предложение 260 фунтов, и в апреле его плата уже была повышена до 300 фунтов. «Мы также дали ему разряд В1 – он самый молодой из сотрудников, имеющих этот разряд, – и, как следствие, он получил 40 долларов надбавки»[218].

Так начались долгие конфликты Бёрджесса с администрацией Би-би-си. Его пренебрежение условностями стало очевидным всем, когда он не представил подходящую фотографию в отдел безопасности, за что получил строгий выговор от руководства, поскольку оставил без внимания четыре напоминания от соответствующего подразделения. Бёрджесс возмущенно ответил, что он уже представил две фотографии, но их почему-то отвергли. Впоследствии оказалось, что на представленных им фотографиях он загорал на пляже в Маргите. В конце концов подходящая фотография все же была найдена[219].

Бёрджесс работал в самых разных программах. Это были беседы на тему «Пища и физические упражнения», «Ваш почерк и характер», «Путешествие по Белому морю», лекция сэра Уильяма Брэгга о науке, «Путешествие по Афганистану», а также программа о книгах, сделанная совместно с Десмондом Маккарти. Но Бёрджесс в каждую работу привносил личный элемент, скрытно включая темы, представляющие личный интерес, в частности все, что касается России, и приглашая друзей. В августе 1937 года школьный учитель из центральных графств Англии Дж. Э. Уиттэкер рассказывал о своем посещении России в 1930 и 1936 годах, а в ноябре вышла в эфир программа «Советская Россия – новая цивилизация».

В феврале Бёрджесс пригласил Роджера Фулфорда, журналиста, которого он узнал, проведя месяц в «Таймс», для выступления на тему «Когда был коронован Георг IV», основанную на его книге о коронации Георга IV. Потом он предложил ему написать серию статей под общим названием «Они прибыли в Англию», рассказывающих об опыте таких знаменитых личностей, как Эразм и Цезарь, впервые «ступивших на проклятые острова»[220]. Джон Бетжемен, которого Бёрджесс знал через оксфордских друзей, согласился поговорить об эксцентриках, отец Кима – Сент-Джон Филби – о Мекке и арабах. Супруга Кейнса, балерина Лидия Лопухова, прочитала русские короткие рассказы. Гарольд Николсон и раньше часто выступал на Би-би-си, но теперь его продюсером стал Бёрджесс. Эта пара часто после передачи засиживалась за поздним ужином, и все слухи добросовестно передавались в Москву.

Некоторые запросы первоначально оканчивались ничем, например приглашение Кристофера Ишервуда прочитать некоторые рассказы. «Я видел довольно много Уистона, Уистена, Уистина О. [Уистон Хью Оден] после того, как видел тебя, и должен сказать, увлекся сразу», – писал Бёрджесс другу[221]. Бёрджесс встретился с Ишервудом, историком из Кембриджа, при посредстве Рудольфа Каца, гомосексуалиста, немецкого еврея и коммуниста, с которым Бёрджесс короткое время до поступления на Би-би-си редактировал финансовый журнал для Ротшильдов. Ишервуд познакомился с ним в Берлине в начале 1930-х годов[222].

Но больше всего от его покровительства выиграл Энтони Блант, который выступал с рассказами о зимней выставке в Королевской академии, Сикстинской капелле, современном искусстве (с Уильямом Колдстримом) и о спасении произведений искусства от нацистов. Во многом благодаря этим выступлениям он стал считаться авторитетом по современному искусству. Теперь Бёрджесс должен был дать другу другую роль.


Глава 9. Русский вербовщик

Будучи молодым преподавателем, общавшимся с блестящими студентами, обладавшими левыми убеждениями, Блант оказался идеальной кандидатурой «искателя талантов» – агента-вербовщика. Бёрджесс понимал, что, как и он сам, Блант мог фрагментировать свою жизнь, обладая таким же желанием épater le bourgeois (шокировать средний класс), таким же догматизмом, упрямством, желанием найти подходящее вероучение, ощущением, что он является чужим и лишним, и стремлением стать частью элиты[223].

Как и Бёрджесс, Блант был втянут в двойную жизнь на многих уровнях, от группы Блумсбери до апостолов, а также сексуальностью, которую не признавало общество. Они были преданы не государству, а отдельным личностям. Утверждение Форстера, что, если перед ним встанет выбор, предать страну или друзей, он выберет первое, относилось также к Бланту и Бёрджессу. «Любовь и преданность индивиду могут войти в противоречие с требованиями государства. Когда это происходит, я говорю: к черту государство»[224]. Этот взгляд лучше всего выражается в известном очерке Джорджа Стайнера The Cleric of the Treason, который утверждал, что «гомоэротический этос мог убедить мужчин, таких как Блант и Бёрджесс, что официальное общество вокруг них, какими бы наградами оно ни вознаграждало их таланты, по сути враждебно и лицемерно. Следовательно, оно созрело для свержения, и шпионаж был одним из необходимых средств для достижения этой цели»[225].

Блант не был очевидным потенциальным агентом – он называл себя бумажным марксистом, – но Бёрджесс умел быть очень убедительным. Стюарт Гемпшир позже писал: «Гай добился морального подчинения от Энтони. Он убедил друга, что поддержать коммунистов – его долг»[226]. Главным фактором, склонившим Бланта на сторону Бёрджесса, стала гражданская война в Испании, начавшаяся летом 1936 года. Для многих интеллектуалов восстание генералов против демократически избранного правительства Испанского народного фронта показало необходимость выбора между демократией и фашизмом. В то время как западноевропейские правительства отказались вмешиваться, Советский Союз отправил самолеты, танки и 3 тысячи «добровольцев». В интервью 1979 года Блант сказал: «Гай Бёрджесс убедил меня, что я смогу лучше служить делу борьбы с фашизмом, присоединившись к его работе на русских… потому что коммунистическая партия и Россия составляют единственный твердый оплот против фашизма. А западные демократии заняли неопределенную, склонную к компромиссу позицию относительно Гер-мании»[227].

Джон Корнфорд в августе отправился в Испанию, чтобы сражаться за республику. В конце декабря 1936 года, вскоре после своего двадцать первого дня рождения, он был убит снайпером на горном хребте недалеко от Кордовы. Его гибель побудила к действию многих современников, в том числе Бланта. Он захотел стать человеком действия, а не просто наблюдателем. Вскоре после этого Блант был представлен Дейчу, который произвел на него сильное впечатление. Новый агент получил кличку Тони[228].

Первым рекрутом Бланта после начала работы с Бёрджессом стал богатый американец, который был вместе с Блантом во время его поездки в 1935 году в Россию, а также апостолом. Майкл Стрейт, начавший изучать экономику в Тринити в 1934 году, был гламурной фигурой из числа кембриджских левых и осенью 1937 года был избран президентом союза. Бёрджесс дал советскому агенту Теодору Малли следующую оценку Стрейта: «Он партийный оратор и также первоклассный экономист. И в высшей степени преданный член партии. …Принимая во внимание его семейные связи, будущее состояние и возможности, можно предположить, что перед ним большое будущее, но не в сфере политики, а в мире промышленности и торговли»[229].

Стрейт хорошо знал и Бёрджесса, и Бланта, не в последнюю очередь благодаря встречам апостолов. В июне их обоих пригласили в его дом – Дартингтон-Холл – в Девоне, где Бёрджесс играл в крикет в саду с семилетним братом Стрейта Биллом. В ноябре 1936 года Джеймс Клагмен, имея целью смягчение политики вербовки, устроил ужин для Стрейта, на котором присутствовали и Бёрджесс, и Блант. Стрейт был настолько потрясен и взволнован искушенным блеском Бёрджесса и Бланта, что, вернувшись в свою комнату в полночь, сразу написал матери письмо. В нем он утверждал: «Я научился любить студентов-коммунистов, хотя мне и не нравится сам коммунизм. …Они считают, что мир находится на пороге новой эры. Старый век умирает, распадаясь и в экономическом, и в социальном плане»[230].

Умный, красивый, внесший весомый вклад в революционную литературу, Корнфорд без труда увлекал юных агентов. Бёрджесс предположил, что в память о Корнфорде Стрейт подхватит его знамя и будет работать на Коминтерн. Он доложил в Москву, что через Бланта проинформировал Стрейта о «необходимости использовать Америку и его семью, чтобы исчезнуть. Он мог показать, что смерть Джона К. сокрушила его, и остаток семестра не выходить из своей комнаты, вести себя как физически сломленный человек. Что же касается политики, не идти дальше вопроса: за что умер Джон?»[231]. Стрейт согласился, сделал вид, что смерть Корнфорда оставила его сокрушенным и лишенным иллюзий, и, отказавшись от возможности стать президентом Союза, он вернулся в США, чтобы проникнуть в правительственное агентство. Бёрджесс предложил для него прозвище Найджел[232]0.

Следующим завербованным агентом стал Джон Кернкросс, в 1934 году прибывший в Кембридж для изучения современных языков в Тринити. До этого он получил степень в Сорбонне. В начале 1936 года он сдал экзамены для соискателей мест в правительственных учреждениях и теперь работал в Форин Офис. Он иногда встречался с Бёрджессом на светских мероприятиях и довольно скоро заметил сдержанный интерес к своей персоне. «Оглядываясь назад, я не сомневаюсь, что нас свел вместе КГБ, – писал он. – Бёрджесс вращался в кругах экзальтированных людей, был хорошо информирован, имел широкий кругозор и мог поддержать беседу по самым разным вопросам. Признаюсь честно, мне иногда льстило его внимание»[233].

Бёрджесс познакомил его с Гарольдом Николсоном и Вольфгангом фон Путлицем, сотрудником германского посольства. В последнее воскресенье февраля 1937 года была устроена встреча Кернкросса с Луисом Макнисом. Бёрджесс и Кернкросс вместе вернулись в Лондон поездом и на последующих встречах продолжали политические дискуссии. 1 марта Бёрджесс доложил в Москву: «Кернкросс: вчера он провел весь вечер со мной. Представляется, что я сумел заинтересовать его своей персоной. Это ясно из бесед. Он обещал прийти снова. Я имел с ним долгий разговор об английских и французских идеях, о французской истории и т. д. От обсуждения этих вопросов мы перешли к политике (я сделал вид, что являюсь сторонником Каутского) [германский социал-демократ, теоретик], мы говорили о ревизионизме, суперимпериализме, консерватизме и марксизме. Я сформировал предварительное мнение о нем. По какой причине он присоединился к нам? Им руководили чисто культурные соображения, в противоположность социальным и радикальным»[234].

Когда Кернкросс упомянул, что собирается в Париж, Бёрджесс объявил, что будет там в это же время, и предложил встретиться в кафе le Select, где обычно собирались гомосексуалисты. Выбор удивил Кернкросса, который счел Бёрджесса гетеросексуалом, после того как однажды неожиданно явился к нему на квартиру, где после долгого ожидания его встретил взъерошенный Бёрджесс, извинившийся за задержку и объяснивший его тем, что был с девушкой. Кернкросс не пришел в кафе, но вскоре все же был завербован с привлечением Джеймса Клагмена в роли связного и получил кличку Мольер[235].

Следующим завербованным агентом стал Горонви Рис. В ноябре 1937 года, после прочтения в «Спектейторе» его анализа книги James Hanley, Grey Children, A Study of Humbug and Misery in the South Wales, Бёрджесс воспользовался благоприятной возможностью. Как-то вечером, находясь в квартире Риса – мужчины сидели за бутылкой виски, – Бёрджесс ввел его в курс дела. Рис вспоминал, что его глаза при этом были «странно пустыми и невыразительными, словно он обдумывал некое важное решение с серьезностью и напряжением, отнюдь ему не свойственным». Тогда Бёрджесс сказал: «Хочу сообщить тебе, что я – агент Коминтерна и был им с тех пор, как оставил учебу в Кембридже»[236].

Рис, привычный к фантазиям Бёрджесса, не поверил ему. «Почему? – спросил тот. – Почему, по-твоему, я так себя вел, когда покинул Кембридж? Почему я вообще его покинул? Почему я вышел из партии и притворился фашистом?»[237]

Бёрджесс одарил его долгим взглядом, словно одновременно бросая ему вызов и оценивая, и сказал: «Хочу, чтобы ты работал со мной, помогал мне» – и дал ему имя другого агента, Энтони Бланта, чтобы доказать его полномочия. «Но ты не должен говорить с ним об этом, – сказал Гай. – По правде говоря, я не должен был называть тебе его имя. В этой работе жизненно важно, чтобы как можно меньше людей знало, кто в ней участвует. Обещай, что не будешь заговаривать с ним об этом». И я обещал»[238].

Больше нет упоминаний о работе Бёрджесса или о том, что должен был делать Рис, но позже он рассказал, как переживал из-за вынужденного разрыва с коммунистической партией и как хотел продолжать работу: «Он завидовал тем открытым коммунистам, которым не надо было скрываться. Его повествование о жертве, на которую он пошел ради своих убеждений, показалось мне искренним и прочувствованным. Мне также показалось, что, возможно, вызванное такой ситуацией напряжение может объяснить необычные отклонения от нормы и излишества в его личной жизни»[239].

Рис сразу доверился своему любовнику, утверждает писательница Розамунд Леман, также знавшая Бёрджесса. «Горонви сказал мне, что Гай – агент Коминтерна, и предложил ему стать таким же. Не думаю, что это было так уж удивительно. …Многие молодые люди отправлялись в составе интернациональных бригад в Испанию, и я решила, что Гай выбрал такой способ помочь. …Я спросила Горонви, намерен ли он помогать Гаю, но он только сердито пыхтел и фыркал»[240].

В рассказе о попытке его вербовки Рис ничего не говорит о том, принял он или нет предложение Гая. Архивы советской разведки помогают заполнить этот пробел. Рис вовсе не был пассивным адресатом неожиданного предложения о вербовке. Он выразил активное желание присоединиться к коммунистической партии, и Бёрджесс предпринял шаг с вербовкой, объяснив, что он сможет сделать больше, оставаясь вне партии[241].

Куратор НКВД, находившийся в контакте с Бёрджессом, доложил в Центр, что Бёрджесс считает Риса ключевым элементом своей вербовочной стратегии: «Работа, которую он будет делать с большим моральным удовлетворением и абсолютной уверенностью в успехе и эффективности, – вербовка молодых людей, оканчивающих Оксфордский и Кембриджский университеты, и подготовка их к поступлению на государственную службу. Для этой работы у него есть такие помощники, как Тони [Блант] в Кембридже и Гросс [Рис] в Оксфорде. Малышка [Бёрджесс] возвращается к этой идее при каждой встрече…»[242]

В 1938 году Рис был завербован, «чтобы помочь партии». У него были разные клички – Гросс, Флит. Его знание слухов, циркулировавших среди оксфордского руководства, в первую очередь колледжа Всех Душ, где членами совета было несколько министров кабинета, оказались бесценными. Центр также интересовался одним из его контактов – «женщиной, связанной узами брака с семьей Черчилля, жившей во время мюнхенского периода в Праге и предположительно игравшей роль посредника между Черчиллем и Бенешем. Флит и [имя пропущено] были близкими друзьями друга Бенеша»[243].

Продолжаются споры относительно степени вовлеченности Риса. Офицер советской разведки и историк Олег Царев сказал дочери Риса Дженни, что Гросс так и не «реализовал» себя в роли, которую Бёрджесс ему предназначил. «Мы это точно знаем… агент-вербовщик – совсем другой человек… Гросса вообще едва ли можно назвать «агентом», скорее он был «источником», «оперативным контактом», хотя он знал, как обстоят дела, и не сомневался, что вся информация, которую он сообщает Гаю, уходит в Советский Союз»[244].

Далее Царев утверждает: «Нам неизвестно, что произошло между 1938 и 1939 годами, поскольку в Москву информация не поступила. Рис мог сказать что-то Бёрджессу, он мог снабдить его чем-то более существенным. Но был шанс, что он не доложит об этом в Москву, и, если он не доложил, мы этого не знаем»[245].

Как бы его ни называли, Рис стал важным информатором для своего друга. Впоследствии он также стал величайшей угрозой.


Глава 10. Джек и Питер

Осенью 1936 года Бёрджесс встретил молодого человека, который стал его периодическим любовником и слугой на следующие четырнадцать лет. Джек Хьюит родился в Гейтсхеде в 1917 году. Он был сыном жестянщика, работавшего на коксовую и газовую компанию – он изготавливал и ремонтировал газометры. Мать Джека совершила самоубийство, когда мальчику было двенадцать лет. В 1932 году он приехал в Лондон, где работал сначала портье, потом телефонным оператором в гостинице, после чего стал танцовщиком. Но из-за небольшого роста – 5 футов 7 дюймов – он не мог зарабатывать этим себе на жизнь и находил лишь случайные заработки в провинциальных театрах.

Позже Хьюитт вспоминал: «Когда я его впервые увидел, хотя тогда я не знал, кто это, он сидел в машине у служебного входа в Саут-Лондон-Палас – захудалого театра на Уолворт-Роуд в Южном Лондоне, где я дважды в неделю появлялся в кордебалете спектакля «Нет, нет, Нанетта». Я удивился, что здесь делает такой привлекательный молодой человек, и предположил, что он ждет одну из девушек. Будучи любопытным, я стал подглядывать – очень хотелось узнать, кто эта счастливица. Потом из гримерки вышел один из парней. Он сел в машину, и она сразу тронулась с места. На следующий день я спросил Дугласа – парня, который сел в машину, – кто этот красивый незнакомец. Тот ответил, что это его друг с Би-би-си, и предупредил, чтобы я держался от него подальше. Мужчина в машине был Гай»[246].

Вскоре после этого Хьюит зашел на Стрэнд в паб, популярный среди гомосексуалистов. Он назывался «Гроздь винограда», но посетители обычно именовали его 45 – по номеру дома. Там один из мужчин предложил Хьюиту пойти вместе с ним на вечеринку. Они прошли несколько сотен ярдов до незаметной двери на Уайтхолл[247].

«Там было человек двадцать, все мужчины, много выпивки, но, к сожалению, никакой еды. Там были Брайан Ховард и Энтони Блант, хотя тогда я их еще не знал. Неожиданно я заметил человека, который ждал в машине Дугласа. Он пришел, когда меня загнал в угол большой мужчина по имени Рудольф Кац. Он спросил: «Этот старый мошенник досаждает тебе?» Кац ушел. Я сказал, что должен идти, и Гай предложил подвезти меня, если я смогу минутку подождать. Мы поехали на Честер-сквер, где у Гая была квартира, и так все началось… Он отвез меня в кафе на набережной, где угостил мясным пирогом и чашкой чаю, а потом на Честер-сквер. Он жил на верхнем этаже высокого дома, расположенного напротив Святого Марка. И мы впервые легли в постель вместе.

Так я познакомился с Гаем Бёрджессом, и между нами начались отношения, продлившиеся четырнадцать лет. Я не переехал на Честер-сквер сразу. Я оставил за собой комнату на Оксфорд-Террас, но приходил на Честер-сквер каждый день. Это вошло в привычку. Я убирал квартиру, следил, чтобы на рубашках были все пуговицы, чистил одежду, которая всегда была мятой и покрытой сигаретным пеплом. Он был самым неопрятным из людей, которых мне довелось встретить. …Вначале наши отношения больше напоминали отношения слуги и хозяина»[248].

В свою очередь, Бёрджесс, называвший Хьюита Шваброй, пытался заинтересовать его литературой, побуждал читать Джейн Остин и Элизабет Гаскелл. Но все старания политизировать его ни к чему не привели. Хьюит утверждал, что не может себе позволить быть социалистом. Имея 700 фунтов в год от канадского трастового фонда, Бёрджесс мог себе позволить быть щедрым и покупать Джеки одежду, в том числе у Хос и Кертис.

У Бёрджесса всегда находилось время для рабочего класса. Джеки вспоминал: «Он носил меня, как некий знак, символ. Я – Джеки Хьюит из Гейтсхед-он-Тайн… но это не мешало ему брать меня с собой повсюду. Как-то вечером он дал мне поносить галстук старого итонца и велел говорить всем, что я учился в колледже… Он полагал, что никто из тех, с кем мы встретимся, не был в колледже. Мы оба были в галстуках старых итонцев, и никто не задал ни одного вопроса»[249].

Хотя Хьюит не переезжал на Честер-сквер до 1937 года, он делал всю работу по дому и готовил.

«Я был хорошим поваром. Гай любил кеджери или пастуший пирог, детскую еду. Я делал пастуший пирог, используя копченого угря, получаемого Гаем от Фортнума. У него было собственное блюдо, которое он готовил, когда решал провести день в постели. Прежде всего, он заказывал дюжину бутылок красного вина в винном магазине Виктории. Потом он укладывал лосось или копченую пикшу на сковороду, добавлял туда печеные бобы и овес или рис и подогревал. Блюдо пахло отвратительно, но он говорил: «Это питание, которое мне нужно на день. Убирайся!» И он проводил целый день в постели с бумагами, книгами, сигаретами и сковородой блюда, не имевшего названия, и пил красное вино»[250].

Хьюиту приходилось выполнять и секретарские обязанности. «Он никогда не распечатывал письма, не интересовался счетами, уведомлениями из банка. Мне всегда приходилось вскрывать конверты и говорить ему, что надо оплатить. В квартиру приходили только счета. Его личная корреспонденция шла в Реформ-клуб. Счета за газ, свет, телефон и письма из Куттс-банка игнорировались. Если я не оплачивал телефон, его нередко отключали. Гай очень любил болтать по телефону. У нас был хороший номер – Реджент 1530»[251].

Хотя у Бёрджесса теперь был постоянный партнер, это не мешало ему искать сексуальные удовольствия на стороне, и мужчины часто ссорились. «Он был самый неразборчивый человек из всех живущих. Он спал со всем, что двигалось, и нередко говорил, что ему подойдет любой в возрасте от семнадцати до семидесяти пяти. …Он не был приверженцем какого-то одного типа. Его партнер должен был обладать привлекательностью и быть из рабочего класса. …Если кто-то изобрел гомосексуализм, это был именно Гай Бёрджесс»[252].

Позже Горонви Рис писал: «Помимо политической деятельности Гай вел очень активную, чрезвычайно неразборчивую и, пожалуй, даже грязную сексуальную жизнь. Он был груб и даже жесток с любовниками, но его сексуальное поведение имело и привлекательные аспекты. Он был в высшей степени притягателен для представителей своего пола и не имел запретов, характерных для молодых людей его возраста, образования и социального положения… В этом он отличался от своих кембриджских друзей, которые почти все были гомосексуалисты, но намного более застенчивые, чем Гай, не верящие в свои силы и потому менее успешные в сексуальных авантюрах. …Раз или два он переспал со всеми своими друзьями, а также со всеми, кто этого хотел и не был физически отталкивающим. Сделав это, он освободил многих из них от комплексов и ограничений.

Подобные связи не длятся долго, но Гай обладал способностью удерживать привязанность людей, с которыми он спал, и также каким-то странным способом сохранять нечто вроде постоянного доминирования над ними. Это положение укреплялось тем, что еще долго после того, как связь закончилась, он помогал друзьям наладить их сексуальную жизнь, которая их часто не удовлетворяла, выслушивал рассказы об их эмоциональных трудностях и даже, если надо, находил для них подходящих партнеров. …Нельзя не задаваться вопросом, чем он руководствовался, оказывая услуги друзьям, – искренним желанием помочь или сознательным (или бессознательным) стремлением доминировать»[253].

В его успехе есть, судя по всему, помимо мальчишеского очарования, другой элемент, что подтверждают два его бывших любовника. Джеймс Лис-Милн поведал: «Стюарт Престон рассказал мне, что Гай Бёрджесс обладал достоинством, которое надо было видеть, чтобы поверить. Это было секретное оружие его очарования. Любой обладатель такого достояния был обречен на успех. Да, сказал я, но ведь не с любым человеком. Нет, с любым, сказал С. Он наверняка был очень грязным, сказал я. Очень, подтвердил он[254]. А Брайан Ховард признался Гарольду Эктону, «что его достоинство имеет гигантские размеры. Настоящая громадина. Этим можно объяснить его успех в некоторых сомнительных кругах»[255].

«Бёрджесс находил любовников среди представителей всех социальных категорий, писал его советский куратор. Он явно предпочитал водителей грузовиков и других рабочих. Им он, как правило, платил за секс. Ему нравилась их компания, и он нередко подвергал их безжалостному допросу о том, как они справляются с депрессией»[256]. Представляется интересным, что, несмотря на его желание доминировать и контролировать все, по признанию его постоянного партнера, в любви он предпочитал пассивную роль. «Ему нравилось, чтобы его трахали, как женщину»[257].

Хьюит не писал о садомазохистских тенденциях Бёрджесса, которым он часто потворствовал в поездках. В августе 1937 года, к примеру, Бёрджесс в составе группы, куда входил Брайан Ховард, был в Зальцбурге, где вся компания нарядилась в ледерхозен (национальная одежда баварцев и тирольцев), и «Брайан хлестал Гая за столом красными плетками. Брайан использовал Гая – то смеялся с ним, то замахивался, чтобы ударить его. Сидя во главе стола, он был как погонщик десятка мулов. Его плеть доставала по всей длине стола, поощряя одних, ударяя других. К Гаю он был особенно беспощаден, но Гаю это нравилось…»[258]. Однако случайные сексуальные связи Бёрджесса привели к закономерному результату. В январе 1937 года он подхватил сифилис и был госпитализирован для весьма болезненного лечения[259]. В следующем году врач Бёрджесса, Пьер Лансель, написал справку для Би-би-си, удостоверяя, что «мистер Гай Бёрджесс был сегодня на приеме и я порекомендовал ему… отпуск, учитывая состояние его нервной системы»[260]. Истина заключалась в том, что он был арестован и обвинен в сексуальных домогательствах на вокзале Паддингтон. Как говорили друг другу завсегдатаи Честер-сквер, «Гай встретил свое Ватерлоо на вокзале Паддингтон»[261].

Истец утверждал, что соответствующая записка была подсунута под перегородкой между кабинками в туалете. Бёрджесс со своим всегдашним высокомерием ответил, что занимался своими делами, читая «Мидлмарч» Джордж Элиот, когда кто-то просунул под перегородку записку с грязным предложением. А он всего лишь взглянул на нее и вернул обратно. После сверки почерков его оправдали, но эпизод привел к нервному срыву, и он посчитал себя вправе покинуть страну. Часть «отпуска» он провел с Блантом в Париже, а потом вместе с матерью и Блантом перебрался в Канны[262].

Там он познакомился с семнадцатилетним Питером Поллоком, которого Хьюит назвал «потрясающим… самым красивым юношей, которого мне доводилось видеть»[263]. Он был наследник инженерной компании Accles & Pollock, только что окончил школу и остановился в том же отеле вместе со своим овдовевшим дедушкой. «Он был сражен мной наповал, вспоминал Поллок, Энтони тоже. Но Гай был первым». Между Бёрджессом и Поллоком немедленно началась связь, хотя Питер был очень неопытным[264].


Шарж Бёрджесса – изображение неизвестного юноши


Так началась, вероятно, самая важная из любовных связей Бёрджесса, и Поллок нередко оставался на Честер-сквер. Позже Поллок признался, что ему не нравился секс с Бёрджессом, но он «обожал всех людей, с которыми общался, тех людей, о которых читал, – Роз Леман и Э.М. Форстер. И я был восхищен мозгами Гая. Он был лучшим на свете собеседником, не считая Фрэнсиса Бэкона»[265].

8 апреля доктор Лансель снова написал справку в Би-би-си о том, что Гай Бёрджесс не вернется из отпуска на юге Франции в ближайшем будущем: «Сегодня ко мне приходила мать мистер Гая Бёрджесса, только что вернувшаяся из Южной Франции, где она присматривала за сыном. Она сообщила, что он чувствует себя несколько лучше, но пока еще недостаточно хорошо, чтобы вернуться домой. Он все еще сильно нервничает и страдает от бессонницы»[266].

К этому времени Бёрджесс уже вернулся в Париж, где и оставался до конца апреля. 9 апреля он написал на фирменном бланке отеля «Риц» записку Розамунд Леман, которая была в городе с братом Джоном, выступавшим на конференции Société des Intellectuels Antifascistes. Гай большую часть дня спал, но все равно был глубоко обеспокоен политической ситуацией, считая ее «самой отвратительной политической шизофренией. …Я провожу половину своего времени здесь, а половину – с Эдди Пфейфером (см. прилагаемую вырезку из Populaire, которую хвастливо разослал всем), помогая формировать французский кабинет. Я знаю о Даладье уже полтора года – думаю, там могут быть проблемы… Я вернусь, когда почувствую себя хорошо. На данный момент Лондон и люди являются для меня невозможными»[267].

Пребывание Бёрджесса во Франции затянулось не только из-за его нервов. 11 марта германские войска вошли в Австрию, и спустя два дня страна была аннексирована. Переехав в Париж, Бёрджесс смог получить от Пфейфера подробный отчет о дебатах во французском кабинете и позиции разных его членов в отношении аншлюса. Эту информацию он немедленно передал не только в Москву, но и своему новому нанимателю – британской разведке.


Глава 11. Британский агент

В октябре 1936 года Дональд Маклин сообщил, что его навестил офицер МИ-6 Дэвид Футмен, и Бёрджессу предложили подружиться с ним, используя его литературную деятельность. После некоторых задержек Бёрджесс, прочитав «Балканские каникулы» Футмена, 25 мая 1937 года написал его литературным агентам Cristy & Moore, пригласив автора поговорить о путешествиях в стиле его книги[268].

Они встретились в теперешнем «Лэнгхэм-отеле», тогда бывшем отдельным корпусом Би-би-си. В своем докладе в Москву Бёрджесс писал: «Он интеллигентный спокойный человек английского типа, но быстрый, умный и элегантный. …Я узнал кое-что о его прошлом. Примерно в 1920–1924 гг. он работал вице-консулом в Египте, потом занимался такой же деятельностью в Белграде. Впоследствии он оставил консульскую службу и стал представителем ряда крупных компаний на Балканах. Так продолжалось несколько лет, после чего он вернулся на государственную службу, где трудится и сейчас в отделе паспортного контроля. Мы немного поговорили об этой организации – отделе паспортного контроля. По его словам, она занимается наблюдением за иностранцами и урегулированием проблем в паспортной службе. Я проверил это через другого гражданского служащего, Проктора. Ф[утмен] всегда начеку. Но думаю, я ему понравился. К этому я и стремился»[269].

Не удовлетворившись докладом, Бёрджесс приложил карандашный набросок и домашний адрес офицера МИ-6, написанный на фирменной бумаге автомобильного дилера с Мейфэр, которая сохранилась в архивах до сего дня. Бёрджессу пока не до конца доверяли в московском Центре, и другой агент, Кити Харрис, наблюдала за встречей Бёрджесса и Футмена и подтвердила его версию событий. Это была первая серьезная операция советского агента по проникновению в МИ-6[270].

После нескольких совместных ланчей мужчины стали друзьями. Футмен несколько раз выступал по радио. Его дебют состоялся 17 июня, тема – «Они приехали в Англию». Бёрджесс теперь не был оформлен официально. Он работал на Джозефа Болла по поручению премьера Невилла Чемберлена, но также на МИ-6 и Форин Офис, которые желали знать, чем Чемберлен и его люди занимаются за их спинами.

Болл служил офицером в МИ-5 с 1915 до 1926 года, после чего перешел в центральный офис Консервативной партии, где, будучи руководителем научно-исследовательских работ, имел теневую разведывательную и пропагандистскую роль. Он был близок к Чемберлену – они вместе рыбачили – и имел собственные прямые связи с итальянским послом в Лондоне, графом Гранди, через англо-германское товарищество. Вероятно, он был подходящим человеком для Бёрджесса в новой роли тайного курьера между Даунинг-стрит, 10 и французским правительством через Пфейфера.

Чемберлен считал постоянного заместителя министра иностранных дел сэра Роберта Ванситтарта убежденным антифашистом и предпочитал действовать в обход его через сэра Хораса Вильсона, тайно пытаясь задобрить Гитлера. Но «ни патроны, ни Пфейфер и его визави не знали, что по пути Гай заходил в комнату отеля «Сент-Эрминз» в Вестминстере и встречался с человеком, который делал фотостатические копии писем, пока он ждал»[271]. Этим человеком был контакт Бёрджесса из МИ-6 Дэвид Футмен, который затем передавал документы Ванситтарту. Секретные документы также направлялись русским хозяевам Бёрджесса, интересовавшимся любыми действиями, которые могут позволить Гитлеру обрушить всю свою мощь на них.

Бёрджесс снова пригодился Дэвиду Футмену уже через несколько недель, в мае 1938 года, когда он узнал от Джека Хьюита, тогда работавшего оператором на телефонной станции «Горинг-отеля», что туда прибыл Конрад Хенлейн, нацистский лидер судетских немцев, чтобы обсудить с британским правительством претензии Гитлера на северную часть Чехословакии. Джек Хьюит позже писал: «Я рассказал об этом Гаю, потому что Хенлейн принимал много довольно странных телефонных звонков от хорошо известных людей, которые хотели увидеться с ним, но не приходили в отель. К примеру, Рэндольф Черчилль договорился встретиться с ним в такси у Виктория-Палас. Брендан Брэкен условился о встрече в захолустном пабе на берегу. Когда я рассказал Гаю об этих свиданиях, он очень заинтересовался. Он кому-то позвонил и договорился с человеком, с которым разговаривал, встретиться с нами и выпить вместе. Мы пошли в паб за станцией Сент-Джеймс-Парк, недалеко от Бродвея, и там встретились с человеком, который представился мне как Дэвид. …Следующие три дня я работал с утра до полуночи и записывал все номера, с которыми связывался Хенлейн. …Гай был очень доволен, а значит, и я был доволен. Неделей позже он передал мне конверт, в котором было четыре пятифунтовых банкнотов и листок бумаги с одним словом: «Спасибо!» Моя первая плата за оказанную услугу[272].

Британское наблюдение за Хенлейном продолжалось. 13 мая Николсон устроил для Хенлейна «званый чай» в доме номер 4 по Кингс-Бенч-Уолк, якобы по указанию Ванситтарта, но, возможно, также и Гая – где собрались разные члены парламента, в том числе Джек Макнамара. Хенлейн озвучил свое желание получить автономию от Чехословакии и в свою очередь получил заверения, что Британия не будет вмешиваться и поддерживать Чехословакию. Эта информация представляла большой интерес для русских[273]. В том месяце Бёрджесс узнал от Футмена, что «есть работа» в отделе паспортного контроля, и был представлен за ланчем в клубе RAC коммодору Норману, бывшему главе отделения МИ-6 в Праге, одного из ключевых центров британских разведывательных операций против Советского Союза. «Во время ланча оказалось, что Норман оценивает Бёрджесса для миссии в Италии. Его задача – выяснить, каково отношение Муссолини к Испании теперь, когда силы Франко выигрывают гражданскую войну»[274].

Бёрджесс предложил обратиться к Виктору Ротшильду, чтобы тот дал ему прикрытие – работу в отделении семейного банка в Риме. Это понравилось Норману, который открыл, что Ротшильд уже работает над тайным научным проектом для военного министерства в Кембридже. Футмен сказал Бёрджессу, что он произвел хорошее впечатление, но его прикрытие, как банкира, может оказаться неубедительным. Тогда Бёрджесс предложил принять обличье преподавателя. Он сказал своему советскому куратору, что, как бы между прочим, признался Футмену, что в университете был коммунистом.

Вовсе не желая отделаться от Нормана, он, в то же время, чувствовал, что перед ним открываются другие возможности, и обещал устроить встречу с главой контрразведки МИ-6. Вскоре после этого Бёрджесса познакомили с Валентином Вивианом, главой отделения V, который произвел на него большое впечатление глубокими знаниями марксистской теории и политики Коминтерна. Бёрджесс сообщил своим советским хозяевам: «Мне было крайне неприятно, когда выяснилось, что, за исключением отчета о работе Седьмого конгресса Коминтерна, я почти ничего не читал о текущих тенденциях в марксистской теории после 1934 года, когда я вышел из партии»[275].

Теперь Бёрджесс получил поручение МИ-6 пополнить свои знания марксистской теории и начать разработку таких людей, как издатель Виктор Голланц, который считался «очень важным и крайне опасным». Вивиан сказал Бёрджессу, что «и в Оксфорде, и в Кембридже есть тайные члены партии, которых следует установить. А еще «в Би-би-си имеется подпольная коммунистическая организация. …Необходимо выяснить, кто в нее входит». Бёрджесс искренне наслаждался иронией ситуации, особенно когда ему было поручено проникнуть в партию и устроить получения должности, связанной с культурой, в Москве[276].

Бёрджесс размышлял: «Подозревает ли меня Ф[утмен]? Думаю, нет. Почему? Классовые шоры: Итон, моя семья, интеллектуал. Подчеркну, что я всегда говорил тебе: «Избегай людей вроде меня. Нас подозревают по историческим причинам». Теперь я говорю: «Только такие люди, как я, вне подозрений»[277].

Хотя Бёрджесс теперь был оперативником британской разведки, ему все еще не полностью доверяли в Москве. Когда все «великие нелегалы» были ликвидированы, упрятаны в лагеря или скрывались, никто не мог одобрить акции Бёрджесса, которые Центр считал слишком рискованными для деятельного агента и отвлекающими от основной цели – проникновение в святая святых британской разведки. Бёрджесс покорно согласился, а в МИ-6 заявил, что коммунисты ему не поверят. Ведь он «очень успешно в течение последних пяти лет создавал себе репутацию пьяницы, возмутителя спокойствия, интеллектуала и фашистского ренегата»[278].

После этого Бёрджесс представил русским кураторам другую идею, якобы идущую от Вивиана: он обратится в русское посольство в Лондоне и попросит помощи у посла Майского в написании книги о русском терроризме. «Тогда я смогу поехать в Москву, если британцы захотят, а русские одобрят мою работу»[279].

Москва правильно оценивала своих людей, что доказывает психологический профиль Бёрджесса, составленный Дейчем: «Сначала он распылялся, часто действовал по собственной инициативе, не спрашивая нас, и, поскольку не имел опыта, совершал ошибки. Мы пытались заставить его снизить темп, и поэтому ему казалось, что он делает очень мало. Если он делал что-то не так в своей работе на нас, он приходил и честно обо всем рассказывал. Был такой случай. До ноября 1935 года я был в отпуске в Советском Союзе. У него был очень хороший друг – американец [имя не установлено], который в это время приехал в Лондон, и он [Бёрджесс] сказал ему, что выполняет особую работу. Впоследствии встретившись со мной, Малышка рассказал мне об этом, причем был в подавленном настроении – его мучило раскаяние. Сначала он пытался объяснить свой поступок отчаянием из-за невозможности контактировать с нами. Но потом он признался, что им руководило желание похвастаться. …Малышка – явный ипохондрик и всегда думает, что мы ему не доверяем. Это может объясняться главной чертой его характера – внутренней нестабильностью. Следует отметить, что за время работы на нас он существенно выправился в этом аспекте. Он неоднократно пытался убедить меня, что мы – его спасители. Отсюда его настороженность и опасения совершить ошибку, которая приведет к его отстранению от работы. Я продемонстрировал доверие к нему, заверив, что считаю его не посторонним человеком, а товарищем»[280].


Глава 12. Встреча с Черчиллем

Бёрджесс делал неплохую карьеру в Би-би-си. В декабре 1937 года его заработок увеличился с 300 до 400 фунтов. В конце года Маконахи дал такую характеристику юному продюсеру: «Блестящие способности, широкий кругозор, начитанность, острое чувство юмора. Он – восхитительная компания. Выпустил несколько прекрасных программ. Может делать это, если по-настоящему заинтересуется. Попадая в неловкую ситуацию, испытывает неуверенность в себе. Испытывает природную неприязнь к рутинной работе и потому, бывает, упускает детали. Он это понимает, и в последнее время существенно выправился. Любит свою работу и, приобретя опыт, станет еще более ценным сотрудником»[281].

На фоне развивающегося международного кризиса Бёрджесс считал, что в Би-би-си должен быть собственный дипломатический корреспондент с доступом в Форин Офис и кабинетом в главном офисном здании, с допуском к секретной информации и возможностью получения дипломатических телеграмм. Разумеется, на это место он выдвинул себя, но из идеи ничего не вышло. Тогда он решил влиять на события через своего наставника Гарольда Николсона[282].

Гарольд Николсон был регулярным участником «Паст уик». В этой передаче ведущий последовательно рассказывал о событиях предыдущей недели. Он должен был выступить 5 сентября и рассказать о Судетском кризисе. Днем раньше президент Бенеш требования автономии немецкого меньшинства в стране. Джордж Барнс чувствовал, что сценарий Николсона, который пропагандировал поддержку Чехословакии вплоть до вступления в войну, а не уступку требованиям Гитлера, то есть политику, выгодную русским, прежде всего должен быть одобрен главой новостного отдела Форин Офис Рексом Липером. Обеспокоившись, что такая передача может оказаться провокационной в столь сложный момент в международных отношениях, Липер показал сценарий сэру Александру Кадогану, постоянному заместителю министра иностранных дел Великобритании, который предложил снять передачу с эфира. В конце концов был найден компромисс. Николсон согласился смягчить острые моменты, а Барнс при этом был готов прекратить программу, если он отойдет от согласованной линии[283].

19 сентября, в самый разгар Мюнхенского кризиса, Николсон записал в своем дневнике: «Я встретил Гая Бёрджесса, который с мрачной иронией отозвался о моей передаче. Тогда я пошел в «Кафе Роял», где встретился с Джеймсом Поупом-Хеннесси, который был вне себя из-за позора Англии»[284]. Мнение Бёрджесса о необходимости противостоять Гитлеру было известно его наставнику. Он знал из собственных тайных поездок между Парижем и Лондоном, что британское правительство будет продолжать покатать Гитлеру и не собирается приходить на помощь Чехословакии. Это подтвердил Джон Кернкросс, укрепив подозрения русских в том, что Англия и Франция хотят заключить сделку и развязать Германии руки для нападения на Россию[285].

Только общественное мнение могло изменить позицию правительства, и Бёрджесс имел в своем арсенале мощное оружие – влиятельную политическую программу «Паст уик». Через несколько дней после того, как Николсону «заткнули рот», Бёрджесс написал ему: «Отныне и впредь, поскольку заседания парламента прекратились, единственными передачами, посвященными обстановке в мире, будут ваши, и я могу поддержать ваше желание (а оно у вас есть, я знаю) со всей серьезностью обсудить разные политические события прошедшей недели, то есть сделать именно то, что вы хотели сделать в беседе о Чехословакии. Надеюсь, мы встретимся в понедельник. Кстати, вы помните, что сказали мне относительно великой мирной речи Гитлера? Из одного или двух комментариев, дошедших до меня, это представляется зловеще возможным. Может даже дойти до требования созыва конференции союзников (без России) для выработки нового соглашения, которое заменит Версальский договор для всей Южной и Восточной Европы, а также колоний»[286].

Вероятность войны стала больше, когда Гитлер потребовал немедленной оккупации Германией немецких регионов Чехословакии. В лондонских парках стали рыть траншеи, людям раздавали противогазы. Советский Союз подтвердил свою приверженность договору о взаимопомощи с Чехословакией, и 23 сентября была проведена мобилизация. На следующий день последовала частичная мобилизация во Франции. 26 сентября Британия уведомила Германию, что, если произойдет вторжение в Чехословакию, Британия и Франция придут ей на помощь. На следующий день прошла мобилизация британского флота. Мир затаил дыхание. Чемберлен вылетел в Мюнхен на встречу с Гитлером. Двумя днями позже он вернулся, договорившись о мире[287].

Хотя Бёрджесс изначально не был заказчиком, он участвовал в подготовке одной из самых амбициозных серий передач Би-би-си того времени. «Средиземноморье» должно было стать многосерийной передачей, посвященной исторической важности Средиземного моря, с выпусками по четвергам с 20:30 до 21:00 с октября по декабрь. Такой формат «был выбран, чтобы проиллюстрировать хроническую опасность фашистской агрессии, которая являлась реальным фоном войн в Абиссинии и Испании»[288]. Его ведущими планировались такие столпы, как Э.Х. Карр и Х. Сетон-Томпсон, Арнольд Тойнби и сэр Роналд Сторрз. В первой передаче 6 октября должен был выступить Уинстон Черчилль. В свете нарастающего кризиса Черчилль потребовал отменить вещание. Бёрджесс, встречавшийся с ним в обществе, позвонил ему, чтобы попробовать убедить его отменить свое решение. Черчилль пригласил его для обсуждения к себе[289].

В субботу, 1 октября, Бёрджесс подъехал к загородному дому Черчилля в Чартвелле, в 20 милях к югу от Лондона, в открытом «Форде V8». О своей встрече с Черчиллем Бёрджесса рассказывал неоднократно – и всякий раз по-разному – своему биографу Тому Дрибергу. По одной версии, он встретил государственного деятеля в саду с совком, по другой – дворецкий проводил его в кабинет. Черчилль показал письмо Бенеша с просьбой о помощи и совете. «Какой совет я могу дать?» – задал он риторический вопрос Бёрджессу, на что молодой человек ответил: «Предложите ему ваше красноречие. Совершите поездку по стране. Произнесите речи. Разбудите людей. Пусть поймут, что поставлено на карту»[290].

Возбужденный Черчилль сказал Бёрджессу, что хочет подарить ему книгу «в память об этой беседе, которая поддержала меня»[291]. Это был сборник его последних речей «Пока Англия спала» (Arms and Covenant: While England Slept). На чистом листе в начале книги он написал: «Гаю Бёрджессу от Уинстона Черчилля, чтобы закрепить его замечательное настроение. Сентябрь 1938 г.». На словах он добавил, что, если начнется война и Гай принесет ему эту книгу, он вспомнит этот разговор и найдет для него работу»[292].

Встреча стала знаменательным событием в жизни Бёрджесса. Мужчины проговорили много часов. Их объединило общее несогласие с политикой потакания Гитлеру. Бёрджесс чувствовал, что политик, которого он уважал, отнесся к нему со всей серьезностью. Вечером на фирменной бумаге Аскот-Хилл он изложил Черчиллю собственный анализ ситуации.

«Дорогой мистер Черчилль,

я открыто занимаю другую позицию, но не могу не написать вам лично и не поблагодарить за оказанный мне прием и подаренную вами книгу. …Я должен в сложившейся ситуации, поскольку я стараюсь действовать как историк (я был историком в Кембридже), изложить то, что я чувствую на бумаге, и отправить письмо вам, человеку, который слушал меня с такой симпатией сегодня утром и от которого очень многое зависит. …Традиционная английская политика после Елизаветы, политика Мальборо, Питта, Эйра Кроу, Ванситтарта, была слепо отвергнута, чтобы удовлетворить тщеславие, упрямство и невежество одного человека, уже немолодого. Нам скажут, что он спас мир и за это можно заплатить любую цену. Это неправда. Он сделал войну неизбежной и проиграл ее».

Далее Бёрджесс перешел к приходу Гитлера к власти.

«Он однажды использовал силу – неудачно. Путч Гитлера-Людендорфа. Он не забыл сломанное плечо и страх фиаско. Гитлер использует силу только против страха, и в этом был прав до сегодняшнего дня, поскольку шансы были против него. Вскоре они могут обернуться против нас. Это простая истина текущего кризиса – он взял то, что, по его мнению, мог получить. …Что делать? Только у вас есть сила и авторитет, чтобы побудить всех потенциальных союзников к действию. …Гарантия новой чешской границы должна быть сделана абсолютной, и никакого огня. …Французы должны подтвердить франко-советский пакт, а Россию следует побудить к этому, обещав консультации с нами. …Уверен, вы не стали читать до этого места, но, если все же прочитали и пожелаете встретиться со мной снова, надеюсь, не сочтете за труд приказать секретарю, чтобы он черкнул мне об этом. Мое имя есть в лондонском телефонном справочнике или в справочнике Би-би-си. С пожеланиями всяческих успехов и благодарностью, Гай Бёрджесс»[293].

Во вторник Бёрджесс сообщил о встрече Барнсу в докладной записке.

«Мистер Черчилль пожаловался, что он всегда сталкивается с плохим отношением в политических вещательных программах и на Би-би-си ему затыкают рот. …Он также сообщил, что в будущем ему еще больше будут мешать говорить, поскольку работа Би-би-си, судя по всему, полностью перешла под контроль правительства. Я заверил его, что это не так, хотя в данный момент, в порядке любезности, мы позволяем Форин Офис просматривать сценарии политических программ».

Ниже Бёрджесс приписал: «Суть в том, что У.С. Ч., кажется, очень хочет говорить»[294]. 23 ноября Гарольд Николсон записал в дневнике: «Иду в Реформ-клуб, чтобы поговорить с Гаем Бёрджессом, который в затруднении из-за Би-би-си. Он сказал, что технический рассказ адмирала Ричмонда о нашем стратегическом положении на Средиземном море (о котором было объявлено) снят с эфира после телефонного звонка Гораса Уилсона генеральному директору. Это привело его в негодование. Он хочет подать в отставку и опубликовать ее причины. Я убедил его не делать этого»[295].

Второй раз за месяц Бёрджессу мешали! Крайне раздосадованный постоянным вмешательством правительства в радиовещание и цензурой, Бёрджесс написал прошение об отставке, которому Маконахи не слишком обрадовался. «…Он может отлично работать, но его успехи скачкообразны. Он сам признает, что непоследователен и забывчив. Я рекомендую принять его отставку, понимая, что в этом случае требуется уведомление за месяц»[296].

Но порыв Бёрджесса был вызван не только уязвленным самолюбием. Он считал отставку делом принципа. В его личном деле 11 января – это был его последний день работы в корпорации – есть запись: «Ушел в отставку. Выполнять работу МИ-6 для военного министерства»[297].

Бёрджесс нашел работу в британской разведке – первым из кембриджских шпионов.


Глава 13. Отдел D

После аннексии Гитлером Австрии было создано несколько беспорядочных, частично дублирующих друг друга и подпольных организаций. Одна из них – отдел D SIS (Секретной разведывательной службы) – начал работать в апреле 1938 года, «чтобы обеспечить линии связи для негласной антинацистской пропаганды в нейтральных странах, а также координации и объединения усилий разных антинацистских организаций, тогда работавших в Европе»[298]. Его роль – организация и оснащение ячеек сопротивления, поддержка антинацистских групп, саботаж, тайные операции и подпольная пропаганда. На самом деле он уже «организовал тайную пропаганду во время Мюнхенского кризиса»[299].

Через Дэвида Футмена Бёрджесс познакомился с главой отдела – майором Лоренсом Грандом. Кембриджскому выпускнику Гранду было тридцать девять лет. Он был офицером инженерных войск и имел опыт тайных боевых действий в России, Ираке, Курдистане и Индии. Это был высокий красивый мужчина с густыми темными усами, всегда с красной гвоздикой в петлице отлично сшитого костюма, заядлый курильщик. Он всегда был полон идей и не замедлил составить план подпольных операций, от саботажа и беспорядков до пропаганды.

О деятельности Бёрджесса в течение двух следующих лет известно лишь в общих чертах. Он осуществлял связь между отделом D, министерством информации и пропагандистской организацией тайных операций, расположенной в Электра-Хаус на набережной Темзы. Это означало, по словам самого Бёрджесса, что он «занимался сразу множеством вещей» и никто толком не знал, кто его послал и чем именно он занят. Это также означало, что он имел доступ к строго конфиденциальной информации, касающейся подготовки к войне[300].

Основным местом, где его опыт как продюсера радиовещательных программ был наиболее полезен, был Объединенный радиовещательный комитет (Joint Broadcasting Committee – JBC), созданный несколькими месяцами ранее Форин Офис. В нем понимали, что необходимо контрнаступление против Гитлера. Поскольку вещание прямо на Германию было запрещено в 1936 году Международной конвенцией об использовании радиовещания, необходима была тайная радиовещательная организация[301].

МИ-6, работая с Джозефом Боллом и Джеральдом Уэлсли (позже 7-й герцог Веллингтон), уже организовали трансляцию речей Черчилля о мюнхенском кризисе по радио Люксембурга. Передавая главным образом развлекательную музыку, эта коммерческая организация была одной из самых популярных радиостанций Европы. Британское правительство заплатило за эфирное время через посредников. Теперь появилась возможность распространять позитивную информацию о Британии, ее образе жизни и ценностях[302].

JBC был своего рода «филиалом» Би-би-си. Комитетом руководила Хильда Матесон, во время Первой мировой войны работавшая в МИ-5, а в 1926–1932 годах – в Би-би-си. Ей помогал Иса Морли, также имевший опыт работы в Би-би-си. Бёрджесс был номером третьим и представлял интересы отдела D. В марте 1939 года к ним присоединился Гарольд Николсон. Открытые программы свободно передавались в нейтральные и дружественные страны на языке этих стран по телефону, на дисках или, иногда, в виде сценария. Большое внимание уделялось британским пропагандистским программам в американских сетях[303].

Тайная деятельность, в которой по большей части участвовал Бёрджесс, заключалась в производстве программ для распространения во вражеских странах, велась совместно с Электра-Хаус. Бёрджесс отвечал за разные программы, которые записывались на шеллаковые диски и тайно провозились в дипломатическом багаже или агентами в Швецию, Лихтенштейн и Германию и передавались как часть местного вещания немецких станций.

Один из аспектов деятельности Бёрджесса – создание антигитлеровских пропагандистских радиопрограмм с использованием подпольных передатчиков с радиостанций Люксембурга и Лихтенштейна, которые потом направлялись в Германию. Работа была похожа на все то, чем он занимался на Би-би-си, – подготовка сценариев и запись передачи, дающей картину жизни в Британии. Персоналу JBC было разрешено пользоваться студиями Би-би-си и оборудованием коммерческих фирм, таких как Дж. Уолтер Томпсон. Имелись также мобильные записывающие устройства, которые можно было разобрать, уложить в пару чемоданов и перевезти на машине.

Хотя текст, как правило, готовили сотрудники JBC, его нередко читали видные эмигранты, такие как писатель Томас Манн, или известные актеры, к примеру Конрад Фейдт – будущая звезда фильма «Касабланка». Среди тех, кого Бёрджесс уговорил принять участие в передаче, были Джон Десмонд Бернал, выступивший на тему «Британский вклад в науку», и президент Бенеш, теперь живший в Англии, – беседа с ним была записана 19 сентября 1939 года[304]. Благодаря своим многочисленным контактам, полученным благодаря работе на Коминтерн, Бёрджесс довольно быстро нашел места для передатчиков, и весной 1939 года радиостанции начали активное вещание.

Среди его коллег была писательница Элспет Хаксли, которая запомнила, как «Гай Бёрджесс уходил на ланч около 12:30, а возвращался, шатаясь и благоухая бренди, примерно в 15:30 или 16:00»[305]. Другой коллегой была Мура Будберг – до тех пор, пока МИ-5, державшая ее под наблюдением с 1920-х годов, не потребовала ее перевода. Будберг имела весьма экзотическое прошлое. Она была любовницей бывшего российского премьера Александра Керенского, Максима Горького и Герберта Уэллса, во время Первой мировой войны попавшего на Лубянку по обвинению в шпионаже на англичан. Возможно, его правильно подозревали в том, что он был русским агентом. Она стала близким другом Бёрджесса[306].

Нам известно немногое о записях JBC, но представление о работе Бёрджесса в этот период можно получить из дневника Гарольда Николсона. 5 мая он записал, что «Бёрджесс хочет договориться с Женевой о передаче иностранных новостей со станции Л[иги] Н[аций] регулярно каждый час». 13 июня: «Он рассказал мне ужасные истории о своем детстве. В перерывах мы обсуждали иностранное вещание». 26 июля: «Ко мне зашел Гай Бёрджесс. Он очень хорошо организовывает вещание»[307].

Отдел D использовал ряд подставных организаций, таких как новостное агентство United Correspondents («Объединенные корреспонденты»), которые выпускали безобидные, но антинацистские статьи для опубликования в газетах по всему миру. Бёрджесс напрямую работал с писателями, к примеру со шведским журналистом Ойгеном Ленхофом и австрийской писательницей Бертой Цукеркандл-Шапс[308].

По мере того как война становилась все более вероятной, создавались новые организации. Бёрджесс был переведен в министерство информации и стал офицером связи JBC с министерством, взявшим на себя большую часть обязанностей по осуществлению политической пропаганды в военное время[309].


В марте 1939 года Британия и Франция согласились гарантировать суверенитет Польши, и двумя неделями позже советский министр иностранных дел предложил тройственный союз против нападения Германии. Все лето британские и французские дипломаты пытались согласовать условия с Советским Союзом. Бёрджесс оказался бесценным для русских, исправно информируя Москву о том, что британское правительство не доверяет Советскому Союзу и продолжает переговоры с Германией.

В июле Бёрджесс связался с Джоном Кернкроссом, перешедшим из Форин Офис в казначейство. Он сообщил, что работает на тайное британское агентство и установил контакт с рядом антинацистских немецких генералов, связанных с подпольной радиовещательной сетью. Ему необходима информация для них, касающаяся намерений Британии в отношении Польши, но по ряду личных и бюрократических причин он не может получить ее из Форин Офис. Возможно, Кернкросс сможет переговорить со своими бывшими коллегами, к примеру пригласив их на ланч. На расходы он предложил ему 20 фунтов. Кернкросс получил информацию и снабдил ее «личным описанием «источников», чтобы получатель записок мог составить мнение об их надежности». Он также приложил отчет о расходах, поскольку Бёрджесс подумал, что сможет потребовать соответствующую сумму у своих нанимателей. Это было ошибкой[310].

3 августа 1939 года Бёрджесс сообщил русским: британские начальники штабов считают, что «война между Британией и Германией может быть легко выиграна» и поэтому у правительства нет необходимости в заключении оборонительного пакта с Советским Союзом. Такая конфиденциальная информация усилила подозрения Сталина в том, что правительства Британии и Франции всерьез не заинтересованы в договоре и в интересах русских заключить пакт с Германией[311]. Двумя днями позже Бёрджесс ужинал с майором Грандом, который в тот день встречался с членами военной миссии в России для обсуждения англосоветского соглашения о гарантии суверенитета Польши. Он был шокирован сообщением Гранда, что «они не имеют полномочий заключить соглашение и на самом деле получили приказ лишь затягивать переговоры»[312].


Шарж Бёрджесса из итонского журнала «Мотли». 10 июля 1931 г.


Спустя три недели Бёрджесс написал, что, «судя по разговорам в правительственных департаментах, среди людей, видевших документы о ходе переговоров, сложилось мнение, что у нас никогда не было намерения заключить серьезный военный пакт с русскими»[313]. Последствия были важными. 23 августа Советский Союз и Германия подписал договор о ненападении сроком на десять лет, включивший секретный протокол о разделе Польши и Прибалтийских государств. Это потрясло британских коммунистов, свято веривших, что Советский Союз будет противостоять Гитлеру, и подорвало все, за что они боролись в течение последних шести лет.

Бёрджесс и Блант были в отпуске, и на юге Франции, по пути в Италию, Бёрджесс узнал потрясающую новость. Он, согласно воспоминаниям Бланта, получил телеграмму, потребовавшую его немедленного возвращения. «Гай сразу же уехал из Антиба, оставил машину в порту на канале, договорившись о ее отправке позже, и сел на пароход»[314].

Энтони Блант вспоминал: «В течение дня [Бёрджесс] придумал полдюжины оправданий [для советско-германского пакта], причем его главный аргумент, как выяснилось, был правильным. По его мнению, русские совершили тактический маневр, чтобы выиграть время для перевооружения перед неизбежным германским нападением. Он, так же как и неоднократно раньше, говорил о том, что переговоры о заключении договора между Великобританией и Советским Союзом были блефом. …Правда это или нет, я не знаю, но Гай в это верил и, безусловно, сообщил свое мнение русскому куратору»[315].

Согласно одному из русских, группа организовала встречу в Лондоне с участием Филби. Они проанализировали пакт, рассмотрели все его статьи поочередно, оценивая возможные последствия. Дискуссия была спокойной, но бескомпромиссной. После длительной дискуссии они пришли к выводу, что пакт – всего лишь эпизод в революционном марше, что его последствия можно легко объяснить и что, в любом случае, это не повод для разрыва с Советским Союзом[316].

На следующий день Бёрджесс появился в квартире Горонви Риса на Эбери-стрит. «Он был взволнован и изнурен. Но я заметил еще одно, чего никогда не видел раньше. Он был испуган». Бёрджесс утверждал, что «после Мюнхена Советский Союз имел полное право позаботиться прежде всего о собственной безопасности и, если бы это не было сделано, преданными оказались бы интересы всего рабочего класса, и в Советском Союзе, и во всем мире». Однако Рис отметил, что его друг был задумчив и напряжен[317].

Бёрджесс спросил, что он хочет делать, и Рис ответил:

«– Я больше не хочу до конца моих дней иметь ничего общего с Коминтерном, и с тобой тоже, если ты действительно его агент.

– Лучшее, что можно сделать, – это забыть обо всем, – сказал он, – и никогда больше не упоминать об этом… как будто ничего не произошло.

– Я никогда больше не буду говорить об этом, – согласился я. – Хочу все забыть.

– Вот и хорошо, – с явным облегчением произнес он. – Я чувствую то же самое. А теперь давай пойдем выпьем»[318].

Бёрджесс, чтобы Рис не предал ни его, ни Бланта, сделал вид, что тоже лишился иллюзий из-за пакта между нацистами и Советским Союзом, и отказался от работы на коммунистическую партию. Рис вроде бы успокоился, но на деле оказался бомбой с часовым механизмом.


Глава 14. Не подлежащая разглашению работа

В перечне должностных лиц гражданских ведомств за 1940 год Гай Бёрджесс значится специалистом министерства информации. Отдел радиовещания, в котором он работал, занимал два этажа в Институте образования, у Дома сената. Одной из обязанностей Бёрджесса и его коллеги Питера Смоллетта был выпуск иностранного пропагандистского радиобюллетеня, который разрабатывался параллельно иностранному бюллетеню Би-би-си. «Примерно четверть этого бюллетеня посвящалось обзору передач германского радио… Остальные три четверти – обзору нейтральных мнений с особым акцентом на политические вопросы дня и американскому вещанию из Германии»[319].

Отделение А, в котором трудился Бёрджесс, имело дело с нейтральными странами, но в нем был и русский сектор, к которому был прикреплен Смоллетт (настоящее имя – Смолка). Смоллетт родился в 1912 году в Вене в богатой еврейской семье, сделавшей состояние на изготовлении первых лыжных креплений. Он дружил с Литци Фридман и приехал в Лондон в 1933 году, как представитель Neue Frei Presse. Осенью 1934 года он создал вместе с Кимом Филби небольшое агентство London Continental News («Лондонские континентальные новости»).

Он заработал репутацию летом 1936 года серией путевых заметок в «Таймс», которые он превратил в книгу о Русской Арктике. Двумя годами позже он натурализовался и стал британским гражданином по имени Гарри Питер Смоллетт. Филби завербовал его в конце 1939 года, но потерял с ним контакт, пока он был во Франции, и возобновил после возвращения в 1940 году. Бёрджесс теперь работал с ним как агент влияния – помогал формировать общественное мнение в пользу Советского Союза[320].

Другой коллегой в министерстве информации, с которой работал Бёрджесс, была принцесса Дилкуша де Роган, возглавлявшая швейцарское направление. Это была весьма влиятельная работа, учитывая нейтралитет Швейцарии и возможность ее газет добираться до читателей в Германии, Франции, Италии и Балкан. Она обладала великолепной сетью контактов, в числе которых был Жорж Скапини, «посол» Виши в Берлине.

Дилкуша, урожденная Элис Ренч, родилась в 1899 году в Индии. Титул она получила благодаря браку с немецким аристократом Карлосом де Роганом. После его гибели в дорожной аварии в 1931 году она переехала из Берлина сначала в Париж, потом в Лондон. Здесь она открыла магазин дизайнерской одежды Dilkusha de Rohan Ready-to-Wear-de-Luxe в доме номер 4 по Сэвил-Роу. Его директором стала Нэнси Митфорд. Дил Роган жила со своей любовницей Мэри Оливер и коллекционером произведений искусств Дугласом Купером в одном крыле Пембрук-Лодж, 52-комнатного георгианского особняка в Ричмонд-парке, остальная часть которого использовалась как место сбора для группы «Фантом». Сюда Бёрджесс часто приходил на вечеринки с Энтони Блантом и Мурой Будберг.

Основная роль Бёрджесса заключалась в связи между министерством информации, теперь расположенном в Доме сената в Центральном Лондоне, и JBC, вещавшим с двух площадок в Суссексе: Ренби-Грендж (фермерский дом Роджера Экерсли) и Рукс-Фарм (коттедж Хильды Матесон). Последняя находилась в Пеннз-ин-де-Рокс, поместье ее любовницы Дороти Уэллесли, что недалеко от Танбридж-Уэллз. Изначально это был дом Уильяма Пенна, основателя Пенсильвании. Сын Питера Экерсли Майлз вспоминал, что видел там Бёрджесса. Ему говорили, что тот делает программы для Южной Америки[321].

Вероятно, он поддерживал связь и с Би-би-си, потому что в мае 1940 года Дж. М. Роуз-Троуп из Би-би-си жаловался в Управление специальных операций (УСО) на его ненадежность. Бёрджесс был оскорблен обвинением и даже обратился к Маконахи, утверждая, что его непопулярность в Би-би-си вызвана «нападками из министерства информации»[322]. Вероятно, он также продолжал поддерживать связь с группой из Электра-Хаус, которая получала «много разведывательной информации от тайных, дипломатических, военных и других источников»[323]. Иногда он отправлялся в поездки для отдела D и фигурировал под именем мистера Фрэнсиса в плане МИ-6 воспользоваться поддержкой лейбористов, чтобы разжечь забастовочное движение шведских шахтеров, тем самым лишив Германию поставок угля[324].

К началу 1940 года JBC использовал около сорока человек, включая семь зарубежных агентов, и рассылал регулярные программы на самые разные темы, от истории ирландской гвардии до инсценировок шпионских рассказов Моэма с главным героем Эшендоном, в более чем десяток стран, от Болгарии до Уругвая[325].

В марте 1940 года Бёрджесс пригласил Розамунд Леман, одну из немногих современных британских писательниц, известных во Франции, в Париж, предположительно чтобы принять участие в вещании от имени JBC с парижской станции. По прибытии она обнаружила, что персонал станции понятия не имеет, кто она такая и почему здесь, а Бёрджесс лишь пробормотал неразборчивые извинения и сразу исчез. Она провела все время своего визита во Францию в подвалах отеля «Крийон» в ожидании воздушного налета, а потом вернулась домой. Создается впечатление, что Бёрджесс использовал ее для прикрытия – ему надо было встретиться с кем-то из старых контактов, предположительно с Пфейфером, и членами коммунистического подполья[326].

В середине мая 1940 года Бёрджесс стал работать на Гранда с зарплатой 600 фунтов в год. Его новая должность начиная с 15 июня называлась временный гражданский служащий, гражданский помощник, военное министерство, МИ-6[327]. Теперь он проводил время на пятом и шестом этажах дома номер 2 по Кэкстон-стрит, за углом от штаба секретной разведывательной службы на Бродвее. Это значило, что он вернулся в самое сердце отдела D, который существенно разросся после начала войны. Теперь он насчитывал более 300 офицеров и располагал «именами агентов, отправленных за границу и поддерживавших контакты с офицерами разведки и МИ-5»[328].

Теперь Бёрджесс добивался работы в отделе D для Кима Филби, только что вернувшегося из Франции, где был корреспондентом «Таймс» при штабе британской армии. Бёрджесс намекнул о коллеге Лесли Шеридану, бывшему ночному редактору «Дейли миррор», который отвечал за скрытую (черную) пропаганду. Разведчики всегда нужны. Филби, журналист с опытом работы за границей и хорошим немецким языком, вполне подходил для работы. Один из старших офицеров разведки (SIS), Валентин Вивиан, знал отца Филби, и потому была проведена лишь поверхностная проверка. МИ-5 был дан очень короткий ответ: ничего порочащего не обнаружено. Таким образом, Москва через шесть месяцев после начала войны имела уже двух агентов в британской разведке[329].

Ирония ситуации заключалась в том, что, как раз когда Бёрджесс и Филби заняли ключевые позиции, позволившие раскрыть внутреннюю деятельность правительства, лондонская резидентура – база советских шпионских операций – закрылась. После чисток в России, которые стоили жизни одному резиденту Адольфу Чапскому (он же Антон Шустер) и отправили его преемника Григория Грапфена (он же Григорий Бланк) в лагеря, почти не осталось людей, обладавших обширными знаниями об агентской сети. После процессов над шпионской группой Перси Глейдинга Арнольд Дейч вернулся в Москву. Единственным оставшимся офицером был Анатолий Горский, плохо знавший кембриджскую группу. Он принял у Эйтингона Бёрджесса только в марте 1939 года.

Московский центр, как и прежде, не вполне доверял своим агентам, опасаясь агентов-провокаторов, а Литци Филби (Мэри) и Эдит Тюдор Харт (Эдит), которых Бёрджесс использовал в роли связных для контактов с НКВД перед войной, жаловались, что их расходы не оплачиваются. В феврале 1940 года лондонская резидентура временно закрылась, и Горский был отозван в Москву. Кембриджская группа оказалась предоставленной самой себе.

Одной из причин стал переход на сторону противника незадолго до начала войны офицера советской разведки Вальтера Кривицкого. Он располагал сведениями о западноевропейской советской резидентуре, в том числе лондонской, и шпионах в Форин Офис. Джон Кинг, шифровальщик из департамента связи, был сразу арестован. Но относительно другого шпиона у Кривицкого были лишь самые общие сведения. Перебежчик предполагал, что это аристократ, молодой человек до тридцати лет, получивший образование в Итоне и Оксфорде. А еще он «секретарь или сын одного из шефов Форин Офис. Дональду Маклину и Джону Кернкроссу повезло. В Форин Офис было множество молодых людей, подходивших под это описание лучше, чем они»[330].

Причины, стоявшие за попыткой Бёрджесса совершить поездку в Москву летом 1940 года, породили самые разные теории. Его роль, согласно его же более позднему рассказу, была расширение задания отдела D организовать подпольное сопротивление. Он хотел убедить русских поставлять оружие и припасы некоммунистическим партизанским формированиям в Восточной Европе, а взамен британцы будут помогать коммунистическим группам в Западной Европе. Бёрджесс хотел предложить идею русским и помочь ее реализовать. Однако, согласно одному русскому источнику, идея принадлежала не Бёрджессу, а Валентину Вивиану из SIS, который считал, что для работы Бёрджесса будет полезным дипломатическое прикрытие британского посольства. Впоследствии Бёрджесс тоже заявил, что это не его идея, он в ней не заинтересован и предпочитает совершать только короткие поездки за границу, да и то в теплые края – в Танжер или Испанию[331].

Какой бы ни была правда, в начале июля Бёрджесс уехал во Владивосток через Америку, в сопровождении явно ошеломленного Исайи Берлина. Бёрджесс оказал давление на Глэдвина Джебба в Форин Офис, чтобы Берлина, говорившего по-русски, назначили пресс-атташе британского посольства в Москве, а сам Бёрджесс ухитрился присоединиться к нему в роли дипломатического курьера.

За счет Форин Офис, удобно расположившись в каютах первого класса, мужчины пересекли Атлантику на пароходе «Антония». После выматывающего путешествия в сопровождении эсминцев 20 июля они прибыли в Квебек. Добравшись поездом до Монреаля, они вылетели в Нью-Йорк, где провели два дня, прежде чем отправиться в Вашингтон. Там они остановились у советника британского посольства Джона Фостера и встретились с журналистом Джозефом Олсопом, которому с первого взгляда не понравился Бёрджесс, «потому что тот не носил носков»[332].

Бёрджесс устроил встречу со своим старым кембриджским товарищем Майклом Стретом – возможно, в этом заключалась главная цель его поездки. Сначала он развлек его весьма фривольными рассказами, к примеру, как «он и Пфейфер и еще два члена французского кабинета провели вечер в мужском борделе в Париже, танцуя вокруг стола и стегая обнаженного парня, который был к нему привязан, кожаными плетками», и лишь потом перешел к делу. Стрейт должен был вернуться в Государственный департамент, чтобы контролировать Кривицкого, который продолжал сообщать детали о русской шпионской сети в Европе[333].

27 июля Фицрой Маклин, соперник Бёрджесса еще по школе, теперь ставший дипломатом, телеграфировал британскому послу лорду Лотиану о нежелательности поездки и Бёрджесса, и Берлина в Москву. «Бёрджессу следует немедленно вернуться на родину, а Берлин, который не состоит на службе правительства его величества, может поступать как сочтет нужным»[334].

По информации Мириам Ротшильд, тогда жившей в Вашингтоне, поездка была прервана Фостером, который считал «Бёрджесса абсолютно нежелательной и недостойной доверия личностью», но не подозревал в нем шпиона[335]. Бёрджесс вернулся 30 июля самолетом, и после ужина с ним в Уиндхэм-клубе Николсон записал в своем дневнике: «Он только что вернулся из Америки. И все еще хочет войти в контакт с Коминтерном и использовать его, чтобы создать беспорядки на оккупированных территориях»[336].

Чем занимался Бёрджесс в отделе D в 1939 и 1940 годах – неясно. Его видел Кеннет Янгер, якобы занимавшимся вопросами региональной безопасности в Кенте. Позднее он утверждал, что организовал «подпольное сопротивление Гитлеру через международное движение профсоюзов», завербовав для этой работы известного в этой области деятеля Эдо Фиммена. Также он «оказал ценную помощь в организации перевозки антинацистских агентов и беженцев». Фиммен сыграл ключевую роль в создании международной курьерской службы для Коминтерна и советской военной разведки[337]. Теперь, возможно благодаря вмешательству Бёрджесса, он стал работать и на англичан[338].

Одним из заданий Бёрджесса было руководство тренировочным сектором DU в отделе D. Филби позже писал, что Бёрджесс превратил его в «своего рода фабрику идей. Он считал себя колесом, которое, вращаясь, разбрасывает идеи, словно искры. А куда эти искры упадут, ему было все равно»[339]. Другой коллега по отделу D, Бикхэм Свит-Эскотт, встречал Бёрджесса летом 1940 года на разных совещаниях с присутствием представителей разных департаментов по вопросам пропаганды. Их, как правило, проводил Гранд, но протоколы не велись. На одном из совещаний Бёрджессу «почти удалось убедить собравшихся, что положить конец войне можно, дождавшись западного ветра и отправив в Центральную Европу большое количество воздушных шариков, в надежде, что привязанные к ним зажигательные бомбы подожгут степи венгерской пушты и среди немцев начнется голод[340].

Годом раньше он выступил с другой идеей, которая была принята, – о школе для подготовки агентов и диверсантов, которую в шутку назвал колледжем Гая Фокса. Брикендонбери-Мэнор, особняк XVII века и бывшая школа, что в 20 милях от Лондона, был реквизирован военным министерством в конце 1939 года. «Задача школы – обучать людей разных национальностей на роль инструкторов и вербовщиков. Потом они вернутся в свои страны и создадут организации, которые станут противодействовать интересам врага и совершать диверсии. Кроме того, школа давала общее образование и выполняла специальную подготовку поисковых и диверсионных групп»[341].

Бёрджесс привлек Филби, который в качестве корреспондента «Таймс» принимал участие в нерегулярных военных действиях в Испании во время гражданской войны. Вместе они написали ряд заметок по составляющим элементам курса, который включал организацию подпольных ячеек, искусства распространения слухов и пропаганды, использование оружия и взрывчатки, основы радиосвязи, обеспечение секретности, контршпионаж.

Начальником школы был прославленный военно-морской командир Фредерик Питерс, который был знаком еще с отцом Бёрджесса. Филби вспоминал, что «он часто приглашал Гая и меня на ужин, выслушивал наше мнение относительно новых идей и проектов. …Вопреки всему, ему очень нравился Гай, который беззастенчиво сметал сигареты с его стола»[342]. Питерсу помогали его адъютант майор Дж. Баркрофт и четыре педагога Бёрджесс, Филби, Джордж Хилл – офицер, ветеран SIS, работавший во время Первой мировой войны в России и недавно вернувшийся из Франции, где снабжал бельгийских подпольщиков взрывчаткой и детонаторами, а также Э.Дж. Патерсон – эксперт по кодам, шифрам и невидимым чернилам[343].

Также Бёрджесс привел своего знакомого Томаса Томми Харриса и его супругу Хильду для выполнения хозяйственных работ. Харрис был художником и дилером, специализировавшимся на испанском искусстве, в чем ему активно помогала его сестра Энрикета, преподававшая в институте искусств Курто. Он дружил с Энтони Блантом. Работая на Бёрджесса в отделе D, он выполнял разные задания, в том числе сопровождал Бенеша, а теперь должен был заботиться о благосостоянии агентов в лагере[344].

В Брикендонбери было около двадцати пяти курсантов, включая «норвежских моряков, бретонских торговцев луком, рыбаков и бывших военных из разных европейских стран, бельгийского кавалериста и по крайней мере одного интеллигента»[345]. Этим людям предстояло отправиться в оккупированную Европу и разжечь в ней пожар. Поскольку Филби и Бёрджесс были инструкторами, сведения о каждом из курсантов немедленно отправились к русским и, возможно, оттуда к их союзникам – немцам.

Что в действительности происходило в Брикендонбери, неизвестно. «Возможно, курсантам давали некоторые полезные знания, но я сомневаюсь, – писал Филби. – Мы понятия не имели, какие задания они будут выполнять, и ни мне, ни Гаю не удалось получить нужную информацию из Лондона. В общем, нам почти нечего было делать, разве что разговаривать с начальником и помогать ему составлять докладные записки в штаб, на которые, как правило, не поступало ответов»[346].

Р.Т.Б. Коуван, учивший курсантов Брикендонбери способам разрушения телекоммуникаций, писал, что «из всех «инструкторов» самыми странными были Ким Филби и Гай Бёрджесс. Чем они занимались, я не знаю, возможно, обеспечивали инструктаж по политическому подстрекательству. Филби казался весьма респектабельным, а Бёрджесс выглядел неухоженным и имел пристрастие к бутылке»[347].

Из соображений безопасности инструкторы не использовали свои настоящие имена. Питерс был Торнли, Хилл – Дейл, а Бёрджесс, по непонятным причинам, – D/U. Тогда Филби следовало быть D/U1. Позже Филби отметил: «Гай с тяжеловесной деликатностью объяснил, что символ DU1 может подразумевать какую-то степень подчинения меня ему. А он хотел, чтобы мы во всем были на равных. Он решил дилемму, дав мне еще одну букву, вместо конечной цифры, выбрав D. Таким образом, на секретной службе я значился под именем DUD»[348].

Первый из шестинедельных курсов прошел с 29 августа по 12 октября. Бёрджесс был политическим советником школы и читал лекции о том, как сотрудничать с подпольными партиями и воинственными профсоюзными группами, хотя его стиль не всегда был по душе старшему офицеру. К большому недовольству начальника, который, как и любой офицер флота, приходил в ужас от одной только мысли о мятеже, где бы то ни было, Бёрджесс показал курсантам советский фильм о восстании на броненосце «Потемкин»[349].

В первые же недели у Бёрджесса возникли проблемы – капрал пожаловался, что тот пытался «провести с ним время»[350]. Капрала перевели в другое подразделение, а вскоре после этого перевели и Бёрджесса. Возможно, его перевод стал результатом инцидента с капралом или каких-то дисциплинарных проблем во французском секторе, где «убрали члена штаба… и начальник обратился с требованием о направлении другого, лучшего человека для ведения подпольной политической войны»[351].

Филби в своих мемуарах вспоминает, как после поступления сообщений о немецких парашютистах во французском окне был установлен пулемет. Питерс поручил Бёрджессу установить точные детали происшествия и доложить по телефону в Лондон. «Гай подошел к делу с язвительной добросовестностью. Я слышал обрывки его последующего телефонного доклада. «Нет, я ничего не могу добавить к уже сказанному… Вы же не ждете от меня фальсификации свидетельств, не так ли? Мне повторить? …Парашюты видели опускающимися в окрестностях Хартфорда в самых разных количествах – от восьмидесяти до ни одного…» Была объявлена тревога, подняты войска. Бёрджесс радовался вызванному им беспорядку. В действительности с самолета была сброшена единственная наземная мина, прикрепленная к парашюту, да и та повисла на дереве, не причинив никакого вреда»[352].

Дж. Маккафери, тогда служивший в Брикендонбери, вспоминал о матче между персоналом школы и курсантами, где ему пришлось столкнуться с самой сыгранной из всех возможных парой фланговых защитников. На поле и за его пределами эти люди дополняли друг друга, поскольку были очень разными. Один – сдержанный, хладнокровный, элегантный, другой – агрессивный, почти дикий, но его дикость была веселой, озорной. Такие люди не могут вести машину, не вдавливая в пол педаль газа. Понимаю, это звучит нелепо, но до сего дня именно их блестящий футбол не дает мне смириться с их изменой. Их звали Ким Филби и Гай Бёрджесс[353].

В сентября 1940 года дело Бёрджесса рассматривалось в суде – его обвинили в вождении машины военного министерства в состоянии алкогольного опьянения. Когда он вез друга домой из квартиры Гранда, его остановили и задержали. Обвинение было снято после компенсации всех расходов. Адвокат защиты тогда сказал: «Не хочу нагнетать обстановку, но обвиняемый выполняет довольно-таки секретную работу, которая требует поездок на станцию, расположенную в тридцати милях от Лондона. В тот день он работал четырнадцать часов и попал в воздушный налет»[354]. Бёрджессу было велено уплатить 5 гиней. «Судя по рангу вашего начальника, – сказал судья, – он старше вас. Это было неправильно с его стороны – отправить молодого человека в поездку на машине, позволив ему выпить больше положенного»[355].

В следующем году, встретившись с Рисом, Гай признал пьяное вождение. «Что же касается военного министерства, он замолчал, сказав, что не может сообщить мне ничего из соображений безопасности. Я почувствовал, что война и Гай движутся по сходящимся направлениям к точке, где разница между фантазией и реальностью полностью исчезает»[356].

После капитуляции Франции и Нидерландов летом 1940 года стало очевидно, что необходима одна крупная организация для организации борьбы на оккупированной территории Европы. Об этом было доложено кабинету министров. В результате в июле 1940 года было создано Управление специальных операций – УСО. Его возглавил министр экономической войны Хью Дол-тон. И было принято решение о вхождении отдела D в состав этой организации.

Вскоре после этого Гранд был уволен, Филби перешел в Бьюли – в школу УСО, где производилась «завершающая обработка» курсантов, расположенную в Нью-Форесте, – инструктором по пропаганде. Харрис стал работать в иберийском отделе МИ-5. Бёрджесс остался без дела, заявив, что «стал жертвой бюрократических интриг».


Глава 15. Бентинк-стрит

В октябре 1940 года, с началом блицкрига, Виктор Ротшильд и его беременная жена Барбара решили перебраться в деревню. Он сдал свою трехуровневую квартиру, расположенную по адресу Бентинк-стрит, 5, подруге по Кембриджу Тесс Мейор, которая в следующем году стала его ассистенткой в МИ-5, а в 1946 году – его женой, и Патриции Роудон-Смит, брак которой только что распался. Квартиру женщин на Говер-стрит разбомбили, и они были рады найти новый дом. Энтони Блант поселился в той же квартире, чтобы взять на себя часть расходов, и Бёрджесс нередко там ночевал, а перед Пасхой 1941 года и совсем переехал – когда истек срок аренды его квартиры на Честер-сквер[357].

«Трехуровневая квартира – часть офисного здания, на первом этаже которого располагалась редакция медицинского журнала «Практишинер», – писала Патриция Роудон-Смит, позже баронесса Льюэлин-Дэвис. – На первом уровне – кухня и гостиная, на втором – спальня Бланта и гардеробная с ванной. Комнаты Гая – спальня и ванная – располагались на том же уровне. …Домработница – ирландка по имени Бриди – приходила каждый день. Она убирала и готовила на всех, кто был в квартире»[358].

Гейл Поллок, сестра любовника Бёрджесса Питера Поллока, часто заходила в гости. Она описывала это место, как приятное и комфортное. В доме было много книг, подушечек, и в отгороженном занавеской углу кухни стояла ванна. Ее брат называл квартиру «местом, где много солнечного света, не в последнюю очередь потому, что Барбара (Р) всегда настаивала, чтобы все зеркала были розовыми. Мы все выглядели очень гламурно»[359].

Квартира располагалась в центре Лондона, и в ее подвале было оборудовано бомбоубежище. И поэтому в ней всегда было много гостей, опасавшихся ночных налетов. Бёрджесс, писавший Поллоку осенью 1941 года, заметил, что «накануне к завтраку собралось намного больше народу, чем обычные… 8 человек (не считая тех, кто ушел из дома в пять часов утра)»[360]. В ней побывали Питер Монтгомери, который периодически был любовником Бланта, Ким Филби, Луис Макнис, Виктор Ротшильд, Кларисса Черчилль и Дональд Маклин, эвакуированный из Парижа после падения Франции[361].

Частым гостем был Джон Стрэчи, контакт Бёрджесса в Би-би-си. Он утверждал, что получил от Бёрджесса «одну большую выгоду – любовь к музыке, в которой раньше был невежествен. Бёрджесс жил в постоянном окружении Моцарта и квартетов Бетховена»[362]. Вероятно, Бёрджесс взамен тоже получил выгоду – информации о развертывании королевских ВВС, их планах и возможностях, поскольку Стрэчи часть войны служил офицером по связям с общественностью в штабе ВВС военного министерства[363].

«Каждый, кто был там, работал по восемнадцать часов в сутки, и мы редко встречались друг с другом. Я уходила в восемь часов утра и приходила ночью. Я никогда не общалась с Энтони. Приходя домой, я сразу ложилась спать. Я знаю, что люди говорили об оргиях, которые якобы там устраивались, но никогда не видела ничего подобного», – писала Патриция Роудон-Смит[364]. Это подтвердил Хьюит, заявив: «Пока я там жил, никаких оргий не было. А жаль. Я бы в них поучаствовал»[365].

Но с ночлегом возникали проблемы. После того как армия перевела Поллока за пределы Лондона, Хьюит, который пережил короткий роман в 1938 году с Ишервудом – после того как их познакомил в кинотеатре Бёрджесс, – делил свое время между Блантом и Бёрджессом. «Когда между мной и Гаем возникла одна из наших отнюдь не редких яростных ссор, я сказал Энтони: «Я больше не могу выносить этого человека». Энтони и я были любовниками в течение всей войны. Я обожал его»[366]. Тем временем началась связь между Блантом и Роудон-Смит. Бёрджесс сказал Хьюиту, что тоже с ней спал. «Лорд и леди – я имел их обоих»[367].

Сразу после того, как в августе 1940 года была опубликована работа Бланта «Художественная теория в Италии в 1450–1500 годах» (Artistic Theory in Italy 1450–1500), Бёрджесс, тогда еще периодический гость, описывал сложившуюся ситуацию Питеру Поллоку следующим образом: «Энтони главный, хотя Тесс тоже там живет, так что проблема ночлега, когда я приезжаю и сплю в подвале, усложняется. Разные имена шепчут люди во сне»[368].

Поллок был назначен в Грантем, но при каждой возможности приезжал в Лондон. В декабре Бёрджесс рассказал, как он наслаждался проведенным вместе временем: «Что нам бомбы… все равно никто из нас не знает, когда упадет следующая и упадет ли вообще… Будь то война или старые времена, наши отношения значили для меня больше, чем когда-либо раньше. Думаю, все дело в войне – ведь осталось так мало хороших и приятных вещей, что начинаешь больше зависеть от всего, что того стоит. И если так, значит, то, что есть между нами, – главное»[369].

Бёрджесс не испытывал уверенности в будущем и нередко говорил о том, что его мать подумывает о покупке для него фермы – в качестве инвестиции на послевоенный период. Он часто писал Поллоку, используя канцелярские принадлежности лондонских клубов, членом которых состоял, и прибегая к уменьшительно-ласкательным прозвищам: Шлюшка, Попка и т. д. Подписывался он, как правило, Дотти или Бу. «Новостей почти нет, – писал он из Реформ-клуба. – Устроил попойку с общими знакомыми. Думаю, ты должен лучше узнать моих хороших друзей – в первую очередь Патрицию Роудон-Смит, Кима и Эйлин»[370].

Он встречался с Розамунд Леман – или у нее дома в Оксфордире, или на Бентинк-стрит. У нее только что начался бурный роман с поэтом Сесилом Дэй-Льюисом. «Также здесь была Рози, и я ужинал с ней и Сесилом Дэй-Льюисом. Все хорошо. Рози шлет тебе привет и свою любовь. Сесил, которого я раньше знал плохо, очень приятный человек. Этот спокойный язвительный ирландец очень хорош собой и влюблен. Что может быть лучше?»[371]

Хотя Бёрджесс всю жизнь был влюблен в Поллока, сам он не был моногамным и в полной мере пользовался возможностями, предоставляемыми визитами одиноких военнослужащих и затемнениями. Как отметил Хьюит, «если Гаю кто-то нравился, он мог подойти к такому человеку на улице и сделать предложение»[372]. Его письма к Поллоку полны рассказами о разных встречах, к примеру с «молодым морским офицером, который был со мной в Дартмуте (тремя годами младше), составившем мне в высшей степени приятную компанию» или о «прекрасном времени (о котором я тебе непременно подробно расскажу), проведенном с молодым младшим лейтенантом из первого батальона твоего полка»[373].

Одним из сексуальных партнеров этого периода стал Пол Данква, позже представивший зрителям сериал «Играем в школу». После войны он стал любовником художника Джона Минтона, а потом оставался любовником Поллока вплоть до его смерти в 2001 году. Другим был Джеймс Поуп-Хеннесси, с которым Бёрджесс часто обходил увеселительные заведения в поисках секса и который даже какое-то время в начале войны жил с ним на Честер-сквер. Отец Поупа-Хеннесси, известный писатель и авторитетный исследователь творчества Диккенса, растил двоих сыновей, стараясь привить им широкие художественные и интеллектуальные интересы. Поуп-Хеннесси учился в Бейлиоле с Найджелом Николсоном, который был в него влюблен, но потом закрутил роман с отцом Найджела, Гарольдом.

Обладавший экзотической внешностью – в его жилах текла малайская кровь, – Поуп-Хеннесси был умен и привлекателен. А еще он был блестящий рассказчик с отменным чувством юмора. Проработав шесть месяцев советником при губернаторе Тринидада, он вернулся в Лондон осенью 1939 года, и, вероятно, именно тогда между ними началась связь, которая продлилась всю войну и даже после нее. У него было много общего с Бёрджессом – зависимость от алкоголя, склонность к гомосексуализму с элементами садизма, эгоизм.

Через Поупа-Хеннесси Бёрджесс познакомился с не по годам развитой Клариссой Черчилль. Кларисса, родившаяся в 1920 году, была дочерью младшего брата Уинстона Черчилля – Джона, который, получив образование в Сорбонне, теперь вращался в лондонских литературных и художественных кругах. «У меня создалось впечатление, что он не хотел со мной встречаться, но ему пришлось из-за Джеймса», – позже вспоминала Кларисса. По ее словам, Джеймс «обожал» Бёрджесса. Его эмоциональная привязанность была очень сильной. Кларисса находила Бёрджесса «галантным, забавным, умным и компанейским, однако относилась к нему с настороженностью. «Я сознавала, что он очень осведомлен в политическом и социальном плане, и он относился ко мне осмотрительно. …Он был скорее замкнут в общении со мной. Он не желал, чтобы между нами возникли дружеские связи. По каким-то причинам это его не устраивало»[374].

Поуп-Хеннесси примерно в это время работал над своей первой книгой – описывал путешествие по историческим местам Лондона, которым угрожало исчезновение. В написании ему помогали экскурсии, которые он совершил вместе с Клариссой. Прототипом главного персонажа стала Кларисса, и книга, «Лондонская фабрика», получившая в 1940 году Готорнденскую премию, была посвящена ей. Он также подарил экземпляр с автографом Гаю.

Если не было работы, Гай проводил вечера в пабах Сохо и Фицровии, гей-клубах или более респектабельном Реформ-клубе. Его любимое место – бар в подвале отеля «Риц». Его освещали своеобразные канделябры – свечи вставлялись в горлышки бутылок из-под шампанского. Это место считалось безопасным во время воздушных налетов. По словам Роберта Харбинсона, он имел обыкновение знакомиться с молодыми военнослужащими в пабах или общественных туалетах – после чего вел их в сомнительные меблированные комнаты[375].

Горонви Рис позже вспоминал: «Гай приводил домой мальчиков, молодых людей, солдат, моряков, летчиков, которых выбирал из тысяч, бродивших по улицам Лондона в то время. В результате провести вечер в квартире Гая – все равно что посмотреть французский фарс, снабженный всеми элементами политической драмы. Открывающиеся и закрывающиеся двери спальни, странные люди, появляющиеся и сбегающие вниз по лестнице мимо нового гостя, который поднимается вверх. Чиновники, политики, гости Лондона, друзья и коллеги Гая укладывались в постель и вылезали из нее, почти не прерывая дискуссий о политических интригах, ходе войны и будущих перспективах мира»[376].

В это время с ним познакомилась Мэри Харди, сестра жены Горонви Риса Марджи. Она встречалась с ним на Бентинк-стрит и после войны.

«Г.Б. невозможно не заметить в любой компании. Он был доминирующей фигурой, явно очень популярной, но мне он не понравился. Мне показалось, что он непривлекателен внешне и слишком стремится казаться самой важной персоной из всех собравшихся. Ему нравилось знать все и всех, создавать больше всего шума, владеть общим вниманием. Он часто был забавным, рассказывая возмутительные байки и слухи. Он мог быть очень привлекательным, но, если кто-то из гостей не велся на его слова и не желал участвовать в его шоу, он быстро переключался на кого-то более восприимчивого. В нем не было теплоты или искреннего интереса. Люди смеялись и аплодировали ему, но в его словах часто ощущалось злобное ехидство, оставлявшее ощущение неловкости»[377].

Позже Мэри Харди дополнила свое впечатление: «Он поклонялся своей матери и всегда говорил о ней. Он был маменькиным сынком. Он не уставал повторять, какой она потрясающий человек и т. д. Отца он называл «коммандер» и постоянно вспоминал о его смерти, приводя ужасные подробности. Бассет для него всегда был «полковником». Бёрджесс был к нему абсолютно равнодушен, не испытывал ни привязанности, ни ненависти. Джека Хьюита он называл Джимми» и, хотя любил его, обращался с ним как с прислугой. Кларисса Черчилль была частой гостьей. Она относилась к нему по-матерински, хотя и была намного моложе. В его доме часто появлялась молодая женщина по имени Элейн, возможно подруга»[378].

Тридцатый день рождения Бёрджесса 16 апреля 1941 года стал временем размышлений. Он написал Питеру Поллоку о своей мечте. «Иметь маленькую виллу на берегу моря (Средиземного, разумеется), женщину, чтобы готовила, маленького и веселого слугу, рыбачка и друга рыбачков, в фуфайке и выцветших синих штанах, с босыми ногами…»[379]

Моногамия для Бёрджесса была невозможной. Через несколько недель он написал Поллоку, возможно желая заставить его ревновать, что Джеймс Поуп-Хеннесси «без ума от меня». Когда оказалось, что Поллока это не обеспокоило, между Бёрджессом и Поупом-Хеннесси началась связь, продлившаяся все лето[380]. В апреле Бёрджесс послал Поллоку фотографию Поупа-Хеннесси с игривой надписью: «Ты должен дать мне знать, что думаешь о фотографии и как относишься к тому, что я взял то, что, наверное, можно назвать военной женой, – но только потому, что война временно сделала меня чем-то вроде военного вдовца. В любом случае Дж. (он направлен в разведку) скоро отправится в Оксфорд для подготовки. Мне будет жаль, но сердце мое не будет разбито»[381].

Развитие событий можно проследить по дневникам Гарольда Николсона, у которого тоже была связь с Поупом-Хеннесси, причем в то же самое время, и по письмам Бёрджесса Поллоку. «Я пытаюсь ходить на концерты в Лондоне – вроде бы ожидаются хорошие. Дж. свалился с мотоцикла на оксфордской Хай-стрит и оказался недостаточно силен, чтобы поднять его»[382].

Летом 1941 года завершилась связь Бёрджесса с Питером Поллоком, продлившаяся пять лет, пусть даже обе стороны не соблюдали верность друг другу. Они встречались, когда Питер получал увольнительные. Поллок вспоминал: «Получив отпуск на все выходные, я бронировал номер люкс в Кларидже, и мы (Гай и я) оставались там с вечера пятницы до вечера воскресенья. Платил всегда я и при этом всегда получал люкс по цене комнаты на двоих – у меня был друг в конторе гостиницы. Днем в воскресенье мы устраивали большой праздник»[383].

Но в июле все закончилось. Бёрджесс написал Поллоку, все еще находившемуся в Грантеме, выразив надежду, что они будут встречаться «как друзья, испытывающие искреннюю взаимную симпатию (такую, как Джекки и я)»[384]. Они действительно продолжали видеться, и из переписки с Поллоком можно получить представление о кругах, в которых теперь вращался Бёрджесс, от Фредерика Аштона – «он очень культурен и мил» – до Лоуренса Оливье – «наконец-то я с ним познакомился»[385].

Бёрджесс все еще любил Поллока. Несколькими месяцами позже он писал: «Я люблю тебя, но хочу сказать не только это, а кое-что еще, что может привести тебя в раздражение. Я разговаривал с А., и не думаю, что ты должен, и в любом случае не сейчас, отправляться добровольцем за границу. Понимаю, что остановить тебя будет тяжело. Но дело в том, и постарайся это понять, что ты только начал делать полезную работу, которую могут сделать лишь немногие. Это понимают и ценят, и, по крайней мере, в данный момент ты должен быть доступен, на случай если потребуется сделать больше или продолжить то, что ты начал. …Вопрос не в «нас» – если бы дело обстояло так, я бы не имел права вмешиваться»[386].

Связь Бёрджесса с Поупом-Хеннесси развивалась не слишком хорошо. 21 июня Николсон записал в дневнике: «Я встретил Джеймса и Гая, мы поужинали и ненадолго заглянули в клуб. Джеймс, по-моему, не очень счастлив»[387]. На следующий день Бёрджесс, Гарольд Николсон и Джеймс Поуп-Хеннесси снова ужинали вместе. «Я не думаю, что между ними все хорошо. Джеймс выглядит бледным и напряженным. В среду мы с ним встречаемся, и он мне все расскажет. Гай – большой проказник, а Джеймс слишком чувствителен и привязчив для таких отношений»[388]. Бёрджесс тем временем обратил свою привязанность на семнадцатилетнего юношу с Бермуд, шекспировского актера Орфорда Сент-Джона, теперь работавшего в МИ-5, а потом на любовника Оливера Месселя, гигантского сквернослова, которого прозвали Великий датчанин[389].

Он часто проводил выходные с Гэвином, лордом Фарингдоном, изнеженным старым итонцем, гомосексуалистом и марксистом, в его особняке XVIII века в Баскот-парке, Оксфордшир. Фарингдон, который предварял свои замечания в палате лордов словами «мои дорогие», а не «милорды», во время испанской войны короткое время служил в республиканском полевом госпитале. Кеннет Синклер-Лутит вспоминал, что Фарнгдон совмещал «партийную дисциплину и аристократический образ жизни. Представляется, что его дворецкий стал членом партийной ячейки и отвечал за повестку дня собраний, проходивших в библиотеке Баскот-парка. Говорят, что дворецкий в конце ужина говорил: «Позвольте напомнить вашей милости, что сегодня вечером собрание в библиотеке». Когда же собрание начиналось, обороты речи утрачивали цветистость. К примеру, дворецкий просил товарища Хендерсона зачитать протокол последнего собрания. Точно не знаю, кто был членом этой партийной ячейки. Дворецкий председательствовал на собраниях, а товарищ Хендерсон был секретарем[390].

Много лет Бёрджесс посещал клуб «Горгулья» в качестве гостя, но в 1934 году он стал членом клуба – Маклин вступил в него в августе 1950 года – по предложению Дэвида Теннанта и секретаря клуба – мисс Рэнсли. Клуб начал работать в 1925 году. Его основал Теннант, тогда выпускник Кембриджа, при помощи своей супруги актрисы Гермионы Баддели. Клуб быстро приобрел популярность. Его президентом стал Огастес Джон. Эдуард VIII в бытность принцем Уэльским был его постоянным посетителем. Говорят, как-то ночью в нем собрались два принца, три принцессы и король Румынии.

Клуб располагался в доме номер 69 на Дин-стрит, но вход был предусмотрен со смежной Мерд-стрит. Клуб занимал три верхних этажа здания, спроектированного сэром Эдвином Лаченсом. Лифт поднимал гостей в отделанный панелями приемный зал, откуда можно было пройти к длинной барной стойке из красного дерева, протянувшейся по всей ширине здания, и в зимний сад на крыше. Внизу располагался бальный зал, дизайном которого занимался сам Анри Матисс, почетный член клуба. Здесь преобладала мавританская тематика и имелось 20 тысяч маленьких зеркальных квадратиков, спасенных из салона французского замка, в которых отражались танцующие. Оркестр под управлением Алека Александера был не слишком хорош и играл практически все время или «Прощай, прощай, черный дрозд» или «Моя грустная малышка».

Днем это был умеренный клуб, где обедали чиновники и политики, а ночью он привлекал лондонскую богему. Здесь бывали Филипп Тойнби, Сирил Коннолли, Том Дриберг, Барбара Скелтон, Люсьен Фрейд и Фрэнсис Бэкон. Бёрджесс был его завсегдатаем. Тедди Коллек, позже мэр Иерусалима, тогда живший в Европе и выполнявший разные разведывательные миссии, «вспоминает с явным восторгом о «сказочной» ночи, проведенной им с Бёрджессом и Маклином в «Горгулье». Там были Дилан Томас и Майкл Фут – не с Бёрджессом и Маклином, но в той же большой и веселой компании. Фут и Томас читали стихи до шести часов утра»[391].

Супруга Дэвида Теннанта Вирджиния часто видела Бёрджесса в «Горгулье» и вспоминала его с большой приязнью. «У него были чудесные ямочки на щеках и взгляд потерявшегося маленького мальчика. Он никогда не танцевал, но мы держались за руки, когда играл оркестр, и он приударял за мной, когда был особенно пьян»[392].

Для Бёрджесса клуб стал любимым местом встреч. Именно в «Горгулье» он встретил дизайнера Джеффри Беннисона и привел его на Бентинк-стрит, где делал с ним странные вещи с помощью одежных вешалок. Там же он попытался соблазнить художника Джонни Кракстона. «Ты хочешь пойти ко мне домой? – спросил Бёрджесс. – Ты хочешь, чтобы тебя высекли?» Кракстон ответил, что нет, он не хочет, чтобы его секли. Художника спасло вмешательство Филиппа Тойнби. «Сцена завершилась потасовкой между Гаем и Филиппом. Они катались по полу между танцующими и едва не сбили барабан Александера»[393].


Глава 16. Снова в Би-би-си

Вне отдела D и подлежащий призыву на военную службу, Бёрджесс решил отсрочить это событие, вернувшись в Би-би-си. Там не хватало опытного персонала, и человека с хорошими контактами в правительстве, «который знает работу департамента и подводные камни, которых следует избегать… и имеет то, чего нет у других сотрудников департамента, – пропагандистский ум», с удовольствием взяли на работу[394].

15 января 1941 года У.Р. Бейкер из Би-би-си после беседы с Бёрджессом написал С.Д. Чарльзу из министерства информации о необходимости «принять срочные меры для получения его освобождения от военной службы. Мы решили рискнуть и вернуть его в наш штат, и он приступит к работе еще до конца недели»[395]. Далее он добавил: «Я понимаю, что в отделе МИ, где он работал, прошла реорганизация, и по согласованию с его шефом Бёрджесс может быть – на самом деле это уже произошло – освобожден от своих обязанностей и начать работу на корпорацию. …Работа нашего департамента внутреннего вещания в военное время стала намного более важной, ввиду пропагандистского аспекта выпусков и необходимости поддержания морального духа населения путем правильно подготовленных и уравновешенных программ. Помимо общих выпусков Бёрджесс будет заниматься серией программ, адресованных армии. …Уверен, вы сумеете оценить множество ловушек и трудностей, которые встречаются при подготовке программ, и нам повезло, что Бёрджесс имеет возможность возобновить работу у нас, если, конечно, вы сможете обеспечить его освобождение от военной службы»[396].

Новая работа означала уменьшение заработка с 600 фунтов без налогов в год до 540 фунтов в год, при этом он не входил в постоянный штат сотрудников и не был участником пенсионной программы. Существовал и ряд ограничений. «Вы согласны посвящать все свое время и внимание работе корпорации. …Вы также согласны не работать на другую фирму или человека, пока действует это соглашение, без письменного согласия корпорации»[397].

Собственно говоря, выбора у Бёрджесса не было. Новая работа спасла его от призыва в армию. Но это не помешало ему быть несговорчивым и неэффективным. К концу апреля он так и не удосужился подписать контракт. «Вас уже пять раз просили вернуть подписанный экземпляр контракта, последний раз – моим напоминанием от 9 апреля». Такая пометка есть в его личном деле. Наконец 9 мая контракт был подписан.

Новый кабинет Бёрджесса – он называл его «хижиной», располагался на втором этаже, и его окна выходили на Портленд-Плейс. Секретаршу звали мисс Уинкл, но она настаивала, что ее фамилия произносится Уинкол. Первым делом он попросил Эйлин Ферс, в то время беременную первым ребенком Кима Филби, «сделать две передачи об общественных кухнях с личной точки зрения – иными словами, как она создавала их и как они работают»[398]. Они предназначались для популярной программы «Могу я вам помочь?» (Can I Help You), выходившей в эфир дважды в месяц и «имевшей целью помочь обычным слушателям в решении некоторых проблем военного времени. В особенности мы старались в этой серии разъяснить некоторые официальные правила людям, которые испытывали трудности с ориентацией в грозной массе правил и инструкций для жителей»[399]. Джон Грин, коллега Бёрджесса по Би-би-си, вспоминает его как «самого забавного человека из интеллектуальной пены департамента вещания в те дни. На протяжении всей войны он, Норман Люкер и я пили кофе в «Ярнерсе» (у старого Квин-Холла). Это продолжалось два или три года. Гай рисовал блестящие шаржи, которые показывал нам, прежде чем отправить их под стол во время общих собраний департамента во второй половине дня. Сэр Ричард обычно видел это и просил показать ему бумагу. Высказав добродушный упрек, он продолжал беседу»[400].

Сэр Ричард Маконахи доверял Бёрджессу и даже поручил ему следить от его имени за департаментом религиозных дел, в особенности за выпуском дискуссионной программы «Три человека и пастор» (Three Man and a Parson). Преподобный Эрик Фенн, в то время помощник директора религиозного вещания, вспоминал, что «Маконахи вбил себе в голову, что департамент религиозных дел – гнездо сочувствующих элементов. Он настоял, что, когда бы мы ни проводили политические совещания, на них должен присутствовать его человек и немедленно докладывать, что решили»[401].

Так Бёрджесс был направлен в Бристоль, чтобы помочь в производстве программы. Фенн впоследствии вспоминал: «Он был неукоснительно беспристрастен, совершенно не заинтересован в происходящем и за пределами студии в высшей степени саркастичен»[402]. Но Фенн считал Бёрджесса странным выбором. «Все мы знали, что Бёрджесс шпион. Когда он был пьян – а таковым бывал большую часть времени, – он рассказывал нам об этом. Помню, как-то вечером он мне сказал: «Когда мы придем к власти после войны, тебя, Фенн, первым повесят на фонарном столбе»[403].

Бёрджесс, всегда взвинченный, а теперь еще и, как правило, выпивший и все чаще демонстрировавший мятежный дух по отношению к властям, начал сдавать под давлением многочисленных служебных обязанностей и шпионской деятельности. Один эпизод, когда секретарша по ошибке взяла домой ключ от его кабинета, привел к открытому взрыву. В его личном деле сказано: 29 мая 1941 года, незадолго до 8 часов утра служба безопасности Би-би-си была вызвана «к джентльмену, который громко жаловался, что не может попасть в свою комнату номер 316 в «Лэнгхэм-отеле». Он сообщил, что ждет уже целый час, но так и не попал в свою комнату и что никто не имеет права запирать двери… К счастью, в это время подошел военный патрульный и сказал, что попытался получить универсальный ключ и дверь будет открыта, как только он свяжется с соответствующим охранником. Тогда мистер Бёрджесс выкрикнул: «Ну, так пошел за ключом!» Это было сказано таким оскорбительным тоном, что патрульный ответил: «Вы не имеете права со мной так разговаривать. Я не ваша собака»[404]. После этого они оба направились к патрульному, у которого был универсальный ключ». Но только Бёрджесс не пожелал ждать, когда принесут ключ, и принялся ломать дверь огнетушителем. Он нанес существенные повреждения двери, привел в негодность огнетушитель и залил ковер жидкостью из него. Лично я и мои патрульные считаем, что мистер Бёрджесс слишком много выпил и его поведение было в высшей степени оскорбительным»[405].

На следующий день с Бёрджессом встретился Джордж Барнс и велел ему извиниться. «Я сказал ему, что важность бумаг, которые он желал получить, не оправдывает его грубости по отношению к офицерам и нанесения ущерба зданию»[406].

4 июня Бёрджесс извинился, но изложил собственную версию событий. Он отметил, что еще в предыдущем месяце высказывал обеспокоенность запертыми дверями в «Лэнгхэме», жаловался, что это увеличивает риск возникновения пожара, что после шести часов вечера дикторы не могут попасть в здание. А на то, чтобы найти универсальный ключ, потребовался целый час. Таким образом, почти сразу после возвращения в Би-би-си Бёрджесс получил предупреждение[407].

Во внутреннем документе от 9 июня сказано: «В личном деле Бёрджесса нет записей о поведении такого рода, хотя нам известно, что и ранее, когда он у нас работал, образ его действий был не вполне удовлетворительным (см. мою докладную записку от 10 января 1941 года). Рекомендую, чтобы он получил суровое предупреждение, письменно извинился и возместил ущерб. Также ему следует дать понять, что в случае повторения таких инцидентов контракт с ним будет расторгнут»[408].

Судя по всему, эпизод не запятнал репутацию Бёрджесса, потому что уже в начале июня обсуждалась его кандидатура на пост сотрудника по европейским связям и было отмечено, что «у него блестящий ум и непревзойденные политические знания»[409].

В середине июня Бёрджесс находился в двухнедельном отпуске по семейным обстоятельствам – по каким именно обстоятельствам, неизвестно, – и как раз в это время, 22 июня, Германия напала на Советский Союз. Руководство Би-би-си решило, что последует всплеск интереса к русским вопросам, и по возвращении Бёрджессу было приказано дать предложения по тематике передач и выступающим. Результатом стала докладная записка «Предложения по беседам о России», которая, помимо всего прочего, показывает его глубокие знания русской литературы, возможно почерпнутые у друзей – Исайи Берлина, Муры Будберг и Александра Гальперна.

«У меня было несколько неофициальных бесед с Джоном Стрэчи и профессором Берналом, а также с несколькими сотрудниками министерства информации и Форин Офис, но то, что следует, никоим образом не является отработанным планом», – писал он. Он согласился, что должно быть сделано нечто по теме «Война и мир», для иллюстрации великой русской литературы и по темам: переправа через Березину, Кудинов, Бородино, сожжение Москвы и т. д. …Есть также известная охотничья сцена, являющаяся превосходной иллюстрацией старой России, – это любимый Лениным отрывок из Толстого. …Современная литература: очевидное имя – Зощенко. Сатирические произведения этого писателя очень популярны в сегодняшней России. …Есть еще молодые советские писатели, такие как Николай Тихонов и Илья Эренбург»[410].

У Бёрджесса также были предложения по науке и культуре. Он с сарказмом добавил: «Доктор Клингендер и доктор Блант – возможные ведущие программ об искусстве – ни один из них не является коммунистом. Кристофер Хилл (из Всех Душ) – коммунист, но самый авторитетный специалист в Англии по русским историческим исследованиям»[411]. В действительности марксистский историк искусства Фред Клингендер, активный коммунист, знакомый с Джоном Корнфордом и Энтони Блантом, много лет был под наблюдением политической полиции[412].

Были предложения и по ведущим программ, посвященных экономическому планированию, советской внешней политике, этническому национализму. Здесь Бёрджесс выдвинул на передний план Джона Лемана, который «написал некоторое количество интересных статей о Закавказье в географический журнал и может бесконечно говорить на эту тему». Таким образом, Бёрджесс втайне использовал служебное положение для формирования общественного мнения в пользу Советского Союза.


Глава 17. Куратор МИ-5

В сентябре 1939 года Блант, как только началась война, приступивший к обучению мастерству разведчика в Минли, был отозван, поскольку стало известно о его коммунистическом прошлом. Бёрджесс пришел на помощь и устроил визит Денниса Проктора к бригадиру Мартину, заместителю руководителя военной разведки в военном министерстве. Блант был оправдан и назначен в военную разведку после возвращения из Франции летом 1940 года. По предложению Виктора Ротшильда он был взят и в МИ-5[413].

В начале 1941 года, чтобы спасти Бёрджесса от призыва, Блант оказал ответную любезность и предложил Гаю Лидделлу, на которого работал, взять Бёрджесса в МИ-5. Лидделл согласился, но его коллега, Джек Керри, наложил вето – он считал Бёрджесса слишком неуравновешенным, распущенным и «не был уверен, что его утверждению об отказе от коммунистического мировоззрения можно доверять»[414].

Гай Бёрджесс, брат которого, Найджел, поступил в МИ-5 и работал в отделе F, отслеживающем деятельность коммунистической партии, проложил себе путь в МИ-5 не как офицер, а как агент. Он получил прозвище Воксхолл и докладывал сведения Бланту и Кембаллу Джонстону, сверстнику из Тринити[415]. «Бёрджесс некоторое время работал на нас и выполнял для нас важную работу – курировал двух ценных агентов, которых он нашел и завербовал», – писал Блант. Этими агентами были Эрик Кесслер и Эндрю Реваи[416].

Кесслер был лондонским корреспондентом швейцарской газеты Neue Zürcher Zeitung, причем статус женатого человека не помешал ему стать одним из любовников Бёрджесса. Став пресс-атташе швейцарского посольства, он оказался важным источником информации о политических и дипломатических сплетнях из разных посольств, в том числе о сделках между Германией и Швейцарией. Он также снабжал русских и англичан информацией от Мариана Кукеля, заместителя военного министра польского правительства в изгнании до 1940 года, потом ставшего командующим 1-м Польским корпусом и с 1943 года – военным министром польского правительства в изгнании.

Кембалл Джонстон позже вспоминал: «Гай был для меня очень хорошим источником полезных агентов, которых я использовал для присмотра за нейтралами, швейцарцами и шведами. Он завербовал высокопоставленного агента, швейцарского дипломата – не могу разгласить его имя, мы называли его Апельсин. Он сообщал, если прибывает какой-нибудь швейцарец из высших эшелонов, который мог быть полезным или хочет заключить сепаратный мир. Апельсин был сказочным агентом; он точно знал, что сделано: однажды он написал доклад, который превозносили до небес. Он утверждал, что, если любыми правдами и неправдами сохранить связи с новыми союзниками, русскими, из-за этого не станешь коммунистической страной, просто это разумный поступок. Если же нет, тебя поимеют американцы – именно это и произошло»[417].

Предположительно, Бёрджесс встретился с Кесслером во время создания радиостанции в Лихтенштейне, хотя не исключено, что они встречались и раньше. Есть мнение, что именно Кесслер одолжил Бёрджессу свой «Форд V8» для визита к Черчиллю в октябре 1938 года. Согласно Хьюиту, Кесслер был «очень славным и очень ярким… Меня вывел на него Гай. …Думаю, Эрик помогал Гаю из-за своей антинацистской позиции до войны»[418]. Бёрджесс не сообщил МИ-5, что Кесслер уже был завербован им в 1938 году от имени русских и получил кличку Оренд – или Швейцарец[419]. Все материалы, которые он собирал, служили двум хозяевам.

В ноябре 1942 года Бёрджесс завербовал от имени МИ-5 другого журналиста и бывшего любовника, который сообщал сведения об иностранных журналистах, в первую очередь о венграх и шведах. Эндрю Реваи (иногда известный как Ревои) был лондонским корреспондентом газеты «Пестер Лойд» и с 1942 года, под именем Канидус, периодически выступал обозревателем венгерской службы Би-би-си. Он действовал в рамках разных венгерских групп в изгнании и в 1941 году, после разрыва дипломатических отношений между Англией и Венгрией вместе с группой соотечественников образовал Национальную федерацию венгров (позднее «Свободные венгры»), президентом которой он стал в 1943 году. Бёрджесс завербовал его для работы на русских в 1939 году, и он получил кличку Таффи (Тоффи)[420].

Таким образом, Бёрджесс одновременно курировал агентов британской и советской разведки, но его преданность всегда безраздельно принадлежала Советскому Союзу. В 1941 году в Лондоне существовала самая продуктивная резидентура НКВД, и согласно данным московского Центра, в этот период резидентура передала в Москву 7867 политических и дипломатических документов, 715 – по военным вопросам, 121 – по экономическим делам и 51 – о британской разведке[421].

Советские кураторы Бёрджесса хорошо понимали его сильные и слабые стороны. Они отметили, что у него очень широк круг контактов и он легко сходится с людьми. «Но его инициативу почти все время приходится сдерживать; он должен постоянно находиться под жестким контролем. Любое данное ему поручение должно быть оговорено до мельчайших деталей». Имело место и недовольство его личной жизнью. «Он понимает, что мы должны об этом знать, и с готовностью все рассказывает… Ему необходимы безусловная дисциплина, авторитет и приверженность принципам. И ему нужно постоянно повторять правила безопасности»[422].

Борис Крешин, также известный как Кротов, занявший место Горского, доложил, что Бёрджесс лучше, чем можно было ожидать, однако «его отличительной чертой в сравнении с другими агентами, которых я встречал, является богемианизм в его самой непривлекательной форме. Он человек молодой, интересный, достаточно умный, культурный, пытливый и проницательный. Он много читает и много знает. Но одновременно с тем он неряшлив, если не сказать точнее – грязен, много пьет и ведет жизнь так называемой золотой молодежи. …Вместе с тем Бёрджесс образован, политически и теоретически, и в беседе легко цитирует Маркса, Ленина и Сталина»[423].

Новым другом Бёрджесса стал Адам де Хегедус, которого он часто встречал в баре отеля «Риц». Адам родился в Будапеште в 1906 году в богатой семье. Он был журналистом и писателем в Венгрии и во Франции, где подружился с Андре Жидом, и оставался его другом, пока не перебрался в Британию, где натурализовался в 1935 году[424]. Бёрджесс встретился с ним, когда они оба работали в министерстве информации, и Поллоку было поручено подобраться к нему поближе, чтобы, поскольку Венгрия была союзницей Германии, наблюдать за венграми в Лондоне. Новым заданием Поллока стала дружба с немного подозрительными, обычно веселыми венграми, наблюдение за их контактами, воздействие на их позиции путем своевременно поставленных вопросов. На основании наблюдений следовало делать выводы, можно ли убедить венгров отправлять сообщения в Германию. Поллок впоследствии вспоминал: «Он был одним из первых людей, за которыми мне было поручено наблюдать, пока я делал свою работу для МИ-5. Он влюбился в меня. От него было много беспокойства, но в целом он был приятный малый»[425].

Джек Хьюит тоже не был призван на действительную службу, благодаря принятию в МИ-5, где он работал на Бланта над «Триплексом» – это материал, тайно изъятый из дипломатического багажа нейтральных миссий, – совращая курьеров, ехавших с вокзала Кингс-Кросс. Он также передавал слухи от информатора – владелицы Дуврского замка на Портленд-Плейс, как раз за углом от шведского посольства.

В октябре 1942 года лондонская резидентура попросила для Бёрджесса разрешение на попытку завербовать его кембриджского друга Денниса Проктора, теперь работавшего в казначействе. Проктор уже, не зная того, снабжал Бёрджесса политической и финансовой информацией о Банке международных расчетов. Он, «не сознавая этого, раскрыл все подробности тайных переговоров между Рузвельтом и Черчиллем во время январской 1943 года конференции в Касабланке. В том числе он сообщил воистину бесценные сведения о том, что союзники планировали высадку на Сицилии в июле того же года, но отложили вторжение во Францию до 1944 года»[426].

Представляется маловероятным, что Бёрджесс сделал эту попытку, – хотя Дженнифер Харт на допросе о своей шпионской деятельности назвала Проктора, впоследствии попечителя галереи Тейт и постоянного секретаря министерства топлива и энергетики правительства Великобритании, но на то были веские основания. На беседе в МИ-5 в 1966 году ушедший на покой Проктор признался: «У него не было необходимости: я не имел от него секретов». То же самое подтвердил Блант: «Могу сказать, что Деннис был лучшим источником Гая для русских»[427].

Необычайно большое количество разведывательной информации, сообщаемой Кембриджской пятеркой, скорее не радовало московский Центр, а питало его паранойю. Молодой офицер разведки Елена Модржинская получила задание оценить информацию и установить степень ее надежности. Она знала от Бланта о нечестных приемах британцев, использовавших двойных агентов против Германии, и в ноябре 1942 года пришла к выводу, что то же самое делается в отношении Советского Союза и Кембриджская пятерка – двойные агенты. Как, учитывая их коммунистическое прошлое, кембриджские шпионы были допущены к работе на британскую разведку? Единственный возможный вывод – «Сынок и Малышка, еще до контакта с нами, были направлены британской разведкой для работы среди студентов с левыми взглядами в Кембридже»[428].

Московский Центр не мог поверить в почти неограниченный доступ пятерки к секретной разведывательной информации, равно как и в то, что британская разведка не работает против Советского Союза. «Ни один ценный британский агент в Советском Союзе или в советском посольстве в Британии не был разоблачен с помощью этой группы, несмотря на тот очевидный факт, что, будь они искренни в своем стремлении сотрудничать, легко могли бы это сделать», – было сказано в одном из отчетов[429]. Объяснение было намного проще. Форин Офис запретил тайную деятельность против нового союзника Британии, и все силы разведки были направлены против нацистской Германии на победу в войне. Никто не сообщал о тайных агентах, поскольку их не было.

Подозрения московского Центра против своих главных агентов были настолько сильны, что лондонская резидентура получила приказ о создании отдельной независимой агентской сети. Группа из восьми человек, не говорящих по-английски и одетых в явно русскую одежду, была отправлена, чтобы засечь момент встречи кембриджских шпионов с несуществующими контактами в МИ-5. Не обнаружив таковых, команда сообщила о совершенно невинных посетителях советского посольства в Лондоне как о вероятных агентах-провокаторах МИ-5[430].

Недоверие к Кембриджской группе продолжалось и в 1943 году, усилив опасения относительно вербовки Питера Смоллетта. Горский изначально советовал Филби воздержаться от вербовки, пришел в ярость, узнав, что его совет проигнорировали, и предложил Центру прервать все контакты с Кембриджской пятеркой. Поскольку существовало опасение, что Бёрджесс может обратиться за помощью напрямую в советское посольство или отделения Коммунистической партии Великобритании, было принято решение предоставить событиям идти своим чередом и найти новые способы надзора над пятеркой. Но Бёрджесс получил строгий выговор от Горского.

Тогда возникло подозрение, что Филби утаил важную часть телеграммы от японского посла в Берлине, хотя на самом деле в Блетчли просто не сумели расшифровать эту часть. Результатом стала докладная записка на семи страницах, адресованная главе НКВД. В ней Модржинская утверждала, что, поскольку отцы Бёрджесса и Филби служили в разведке (Сент-Джон Филби короткое время служил в Индийском разведывательном бюро, а Джон Бассет был офицером армейской разведки на Среднем Востоке во время Первой мировой войны), значит, велика вероятность того, что оба сына – давние британские агенты, получившие задание проникнуть в советскую разведку. Тот факт, что Бёрджесс предложил вербовку Дэвида Футмена и Кембалла Джонстона, расценивался как еще одно свидетельство попытки внедрения.

Паранойя русских была не единственной. Бёрджесс очень боялся, что Рис может обратиться к британским властям. 20 июля 1943 года на встрече с Горским он объяснил, что Рис – «истеричный и неуравновешенный тип», который, несмотря на «личную дружбу и привязанность», может в любой момент всех предать. По мнению Бёрджесса, «единственный способ решения проблемы – физическая ликвидация», и, как человек, завербовавший Флита, он был готов сделать это лично[431].

Такое поведение вызвало в Москве тревогу относительно разумности Бёрджесса. Уже в октябре 1942 года лондонская резидентура сделала вывод, что «Малышка – очень своеобразная личность и применять к нему обычные стандарты – грубейшая ошибка».


Глава 18. Пропагандист

Бёрджесс, работавший в комнате 201 радиоцентра, теперь отвечал за выпуск двух потребительских серий: «Указатель» и «Могу я вам помочь?». Эти передачи выходили на протяжении 1943–1944 годов и освещали такие вопросы, как нормирование снабжения, перемены в системе страхования, советы пожилым людям, безопасность на дорогах во время затемнений и многие другие, в том числе связь с социальными службами и правительственными учреждениями. Серии были очень популярны – почта в их адрес приходила мешками. Они также снабжали Бёрджесса конфиденциальной информацией о жизни Британии во время войны, которую он исправно передавал советским хозяевам.

Он давно был сторонником освещения по радио заседаний парламента и в начале октября 1941 года принял бразды правления у Нормана Люкера, который выпускал передачу «Неделя в Вестминстере». Это была главная политическая программа внутреннего вещания. Она выходила в эфир субботними вечерами и комментировала все, что за неделю произошло в парламенте. Бёрджесс занимался техническими и редакторскими аспектами программы, а также подыскивал, оценивал и готовил ведущих[432].

Ведущих он подбирал, консультируясь со своими боссами из Би-би-си и министерства информации. Новая работа дала ему связи в парламенте, а также среди журналистов и научных экспертов. Он теперь несколько раз в неделю бывал в палате общин, превратившись в связного между палатой и Би-би-си. Бёрджесс расширил перечень ведущих. При нем в программе выступали не только политики, но и журналисты, такие как Морис Уэбб, глава парламентских корреспондентов из «Дейли геральд», а также обозреватели из «Манчестер гардиан», «Стар», Австралийской службы новостей, «Дейли экспресс», «Дейли телеграф», хотя постепенно программа снова вернулась к политикам.

Лорд Хейлшем, регулярный автор, вспоминал Бёрджесса как «очаровательного, чувствительного и цивилизованного человека… который не делал тайны из своих взглядов и часто выражал неприязнь к правым элементам Лейбористской партии»[433]. Леонард Миалл, бывший в Кембридже вместе с Бёрджессом, а с 1939 года – на Би-би-си, вспоминает то же самое. «Он был совершенно открытым во всем, что касалось его коммунизма и гомосексуализма, но трудно было поверить всему, что говорил Гай. Он был забавным болтуном и по своей природе лжецом»[434].

В декабре 1941 года руководство Би-би-си проинформировало Бёрджесса, что его контракт с Би-би-си истекает 14 марта 1942 года и он может быть призван на военную службу. «Но если вы не будете призваны на службу, ваша работа на корпорацию может быть продолжена на основании еженедельных контрактов до тех пор, как вы будете призваны»[435].

Однако, как и планировалось, от призыва Бёрджесса спасла работа на МИ-5. Согласно данным Би-би-си, Бёрджесс утверждал, что не имеет возражений против военной службы, «но в настоящее время он «зарезервирован» военным министерством. …Суть в том, что Бёрджесс продолжал работать на военное министерство в свободное время, что не мешало его деятельности в корпорации. Он чрезвычайно полезен департаменту вещания, который заинтересован в его использовании как можно дольше»[436].

Хотя он оставался временным сотрудником Би-би-си, в феврале его заработок подняли до 580 фунтов в год, и Барнс дал ему хорошую характеристику: «Мистер Бёрджесс – очень полезный сотрудник департамента. Он богат идеями, и, если ему не хватает упорства, чтобы их реализовать, они все равно являются стимулом для всех нас. Он хороший редактор текстов, но склонен к снисходительности по отношению к ведущим. Он не является аккуратным офисным работником, однако в последнее время старается исправиться и наладить этот аспект своей деятельности. Он вполне заслужил прибавку»[437].

Репутация Бёрджесса у коллег была высокой. В июне он стал одним из избранным продюсеров Би-би-си (другим был Эрик Блэр – Джордж Оруэлл), которые вместе с членами парламента (Гарольдом Николсоном и др.) были приглашены на ужин Стаффордом Криппсом, лидером палаты общин. Гости обсуждали «место художника в обществе» – часть программы Криппса послевоенного устройства мира[438].

Через Нормана Люкера и Э.Х. Карра, которые теперь были советниками Стаффорда Криппса, Бёрджесс узнал, что Криппс, желавший создать Директорат военного планирования вместо Комитета начальников штабов, зондирует поддержку прессы и подумывает об отставке. Криппс считался главным противником Черчилля, и отставка создала бы политический кризис. Бёрджесс уведомил Гарольда Николсона, который предупредил Черчилля через Вайолет Бонэм Картер, «единственного известного мне человека извне, который дружит с Уинстоном и пользуется доверием Стаффорда и леди Криппс». Криппс согласился отложить решение. В следующем месяце Черчилль вывел его из состава военного кабинета, и кризис был предотвращен. Но это было в высшей степени странное вмешательство, учитывая, что собственные взгляды Бёрджесса были ближе к взглядам Криппса – открытого сторонника открытия второго фронта, – чем Черчилля[439].

Бёрджесс все больше тревожился из-за необходимости открытия второго фронта и пытался воздействовать на кого только мог, включая Клариссу Черчилль, работавшую на Смоллетта в министерстве информации над пропагандистской газетой «Британский союзник»[440]. Так же как он использовал свою должность на радио для формирования общественного мнения во время Мюнхенского кризиса, теперь Бёрджесс всячески подчеркивал необходимость снятия давления с русских на Восточном фронте.

В январе 1942 года он устроил выступление Эрнста Генри, которое эксперт разведки Кристофер Эндрю назвал «Самым замечательным ударом в рамках Би-би-си от имени НКВД»[441]. Генри был советским нелегалом и помощником Мюнценберга, работавшим под журналистским прикрытием[442]. Став частью «активных мер», скоординированных Бёрджессом и Смоллеттом, по формированию британского общественного мнения, он заявил в эфире, что важно как можно быстрее открыть второй фронт.

Освещение Би-би-си России встревожило Гарольда Николсона, который написал Маконахи, что теперь народ «думает только о славе России, имея лишь искаженное и основанное на мифах представление о том, чем она является на самом деле». А значит, при освещении тем, связанных с Советским Союзом, необходимо соблюдать баланс[443]. Между тем, пока его друг оставался экспертом по Советскому Союзу в департаменте вещания, опасаться было нечего, и Бёрджесс продолжал выпускать в эфир ведущих с коммунистическим прошлым, уверяя, что они лишь отражают растущий общественный интерес к России. Среди таких ведущих был независимый член парламента Уилли Галлахер и сэр Арчибальд Кларк Керр, британский посол в Советском Союзе[444].

Увлеченность Бёрджесса всем русским не ослабевала. Джек Хьюит вспоминал о посещении премьеры Седьмой симфонии Шостаковича, также называемой Ленинградской симфонией и считающейся символом сопротивления нацизму. Она состоялась в Альберт-Холле в конце июня 1942 года. Он был с Блантом и весьма эмоциональным Бёрджессом, который беспрестанно курил, и по его лицу текли слезы[445].

Он также продолжал использовать служебное положение, чтобы продвинуть друзей – к примеру, Джека Макнамару. Бёрджессу удалось всю первую половину войны держать при себе в Лондоне своего любовника Питера Поллока, используя его в интересах МИ-5 – он заводил контакты с разными беженцами и, если надо, спал с ними. Теперь он хотел ввести его в популярную серию Джона Хилтона «Проблемы сил решены» (Forces Problems Answered).

Бёрджесс знал Хилтона с тех пор, как посетил его торжественное выступление в 1931 году. Он был первым кембриджским профессором промышленных отношений. Они вместе работали над программами, затрагивающими все грани армейской жизни. Бёрджесс мог общаться с самыми разными армейскими департаментами, обращая особое внимание на проблемы морали, и так зная, что существенно отклонился от первоначальной задачи, поставленной Би-би-си. Он использовал полученную информацию, чтобы влиять на слушателей[446].

В августе Хилтон писал: «Мой дорогой Гай… Не могу выразить, как мне понравился юный Поллок. Посчитают ли его пригодным для работы со мной или нет, я не знаю, но он человек именно того типа, который мне нужен. …Уверен, если передачи начнутся так, как мы задумали, со мной рядом должен быть молодой офицер вроде Поллока, отправившийся добровольно или призванный на военную службу. Он будет олицетворять новую армию. Он, выполнивший свой долг в роли рядового, прошедший обучение, получивший офицерское звание, а значит, способный позаботиться о нуждах и проблемах вооруженных сил, опираясь на личный опыт»[447].

Неделей позже Бёрджесс снова начал действовать и, используя ответ Хилтона, посоветовал Поллоку предложить себя на должность армейского советника Би-би-си, хотя в требованиях к кандидатам значился возраст – после сорока лет. «Имя лейтенанта Поллока, 5-й батальон полка Гордонских горцев, было предложено для заполнения вакансии. Он лично известен Хилтону, майору Спэррою из армейского комитета по морали, и мне»[448].

Весь 1944 год Бёрджесс продолжал продвигать друзей. В январе 1944 года он привел Поллока на голосовой тест и предложил старого кембриджского друга на роль ведущего «Проблем сил!».

«У меня на уме Джим Лис, сейчас читающий лекции в Университете Ноттингема и являющийся региональным организатором WEA. Этот человек – бывший шахтер, стипендиат Тринити, обещающий стать человеком такого же типа, как Хилтон. Думаю, вы его знаете. Мы были друзьями в Кембридже, хотя он намного старше. …Поллок должен прибыть, если Глазго согласится, на голосовой тест… Как и можно было ожидать, на объявление в «Радио таймс» откликнулось много претендентов. Собеседование с ними и голосовые тесты – работа на неделю или даже две. Полагаю, ею не стоит заниматься, прежде чем будут проверены мои кандидаты, которые, я уверен, лучше всех»[449].

Бёрджесс также использовал свои многочисленные контакты для подхода к другим. Политический журналист Морис Уэбб, впоследствии – в 1945 году – избранный независимым членом парламента, а в 1946 году ставший председателем парламентской Лейбористской партии, был одним из регулярных ведущих и после передач часто выпивал вместе с Бёрджессом в одном из расположенных неподалеку пабов. Уэбб вспоминал его как прихлебателя и большого любителя выпить. Он также писал, что забеспокоился, когда «Бёрджесс стал наносить частые визиты в палату общин. Он постоянно требовал, чтобы я познакомил его с нужными людьми. А главное, пытался заставить меня снабжать его конфиденциальной информацией о военных конференциях, которая потом передавалась определенным журналистам»[450].

«Неделя в Вестминстере» дала Бёрджессу большое влияние. Амбициозные члены парламента видели преимущества участия в передаче, а Бёрджесс вовсю этим пользовался. Правда, он старался соблюдать равновесие и приглашать молодых членов парламента. 9 сентября 1943 года он писал Гарольду Николсону о Питере Торникрофте, члене парламента с 1938 года, будущем канцлере казначейства, что «Торникрофт очень мил, хотя ни его голос, ни интеллект не являются ответом на молитвы нашего центрального офиса. …Он кажется очень простым, а это качество способствует успеху в радиопередаче, только если речь идет о гении»[451].

В начале ноября 1943 года на роль ведущего «Недели в Вестминстере» был предложен новый человек. Гектор Макнейл был бывшим журналистом «Дейли экспресс», выбранным в парламент в 1941 году, и личным секретарем парламентского заместителя министра военного транспорта. «Этот человек никогда раньше не был ведущим радиопередач. Его выбрал я, – позже писал Бёрджесс. – Я проконсультировался с представителями Лейбористской партии, которые отозвались о нем очень хорошо, и также он если и не популярен, то весьма уважаем тори. Я надеюсь, что он станет настоящей находкой для нас, но это еще следует доказать»[452].

2 ноября вышла в эфир первая передача Макнейла. Она имела успех. Спустя четыре дня Бёрджесс написал ему, чтобы выразить свою благодарность. «Я думаю, вы станете очень хорошим ведущим. С нетерпением жду дальнейшего сотрудничества»[453]. Впоследствии Макнейл стал постоянным ведущим. Это решение оказалось дальновидным.

В конце 1943 года Бёрджесс получил хороший отзыв от Барнса, который поддержал Маконахи: «Поддерживает огромное количество контактов, всегда полон новыми идеями и тенденциями, хотя его суждение относительно их важности нередко оказывается странным. При помощи хорошего секретаря его кабинетная работа значительно улучшилась, но он все еще проявляет склонность к небрежности. Нередко поступают жалобы на его манеры, но не от ведущих. У меня нет сомнений в его высокой ценности как продюсера, и его присутствие стимулирует. …Рекомендуется повышение заработка»[454].

Однако его отношения с властью и расходы оставались проблемой. В январе 1943 года его декабрьские расходы были подвергнуты сомнению.

«Его офисные часы являются очень гибкими: он крайне редко приходит до 10:45, поскольку читает газеты и официальные парламентские отчеты дома, и проводит большую часть дня вне офиса, устанавливая контакты. …Некоторые продюсеры пользуются автобусами или подземкой и обеспечивают для себя достаточный запас времени, за исключением разве что необычайных обстоятельств. Мистер Бёрджесс не слишком злоупотребляет такси, однако использование им такси 15-го и 29-го все же представляется необоснованным, поскольку он живет на Бентинк-стрит»[455].

Как всегда, нашлось объяснение. «Фактически имело место следующее: в одном случае я прошел какое-то расстояние вместе с Бруксом (15.12), а в другом – довез его до дома (29.12) – другой машины не было. Во втором случае я записал только часть платы на корпорацию, поскольку не имею обыкновения ездить на такси до Бентинк-стрит»[456].

Опасения, что Бёрджесс использует Би-би-си в своих целях, не утихали. Неоднократно были запросы от администрации, посчитавшей, что он слишком щедро тратит на потенциальных ведущих деньги налогоплательщиков и использует машинисток корпорации для печатания речей парламентариев. «Рассмотрим два вопроса отдельно: что касается расходов, мне кажется, что 11 фунтов в месяц, причем основная часть этой суммы идет на те или иные развлечения членов палаты общин, – это слишком много. Я понимаю, что вообще без выпивки не обойтись, но не могу поверить, что вести дела с ответственными членами парламента можно только в баре»[457].

Коллега Бёрджесса, имевший дело с администрацией, Г.Дж. Б. Олпорт, отметил, что постоянно всплывали одни и те же имена, к примеру Квентин Хогг.

«В то время как идет почти непрерывное развлечение лоббистских корреспондентов, признаюсь, я не вижу, как они вписываются в картину Бёрджесса о перспективных ведущих. …Возможно, это не мое дело, но я уверен, что очень скоро у кого-нибудь возникнет вопрос: не лучше ли иметь на этом месте продюсера постарше и серьезнее. Мне хочется думать, что в этой серии больше, чем в любой другой, умение показать товар лицом – в смысле, представить Би-би-си потенциальным ведущим – не требуется»[458].

Споры относительно расходов продолжались весь год. В августе Бёрджессу было разрешено тратить 1 фунт в неделю на развлечения, пока продолжается сессия парламента. Когда Бёрджесс заявил, что в какие-то недели он вообще не бывает в палате общин, а в другие проводит там все время, а значит, может суммировать норму, ему холодно ответили, что этот вопрос находится вне его компетенции.

В конце октября Бёрджесс отправился в Кембридж, чтобы принять участие в поминальной службе по Джону Хилтону, умершему в августе. Он взял такси, чтобы доехать до станции Ливерпуль-стрит и обратно, а также ездил на такси по Кембриджу. В корпорации эти расходы не одобрили. Бёрджесс пришел в ярость.

«Если вы проверите свои документы, то, безусловно, увидите, что в прошлом я всегда придерживался принципа путешествовать первым классом в военное время по делам корпорации. Я всегда путешествовал первым классом и не вижу причин что-то менять, когда езжу по делам Би-би-си, особенно когда я в парадных одеждах, чтобы посетить поминальную службу»[459].

Олпорт не был впечатлен, заявив, что «нет никаких причин для путешествия мистера Бёрджесса первым классом по аналогичным поводам». Он также добавил: «В этой связи хотелось бы попросить мистера Бёрджесса не писать докладные записки на обороте счетов»[460].

Даже когда Барнс предупредил Бёрджесса, что, если он продолжит в том же духе, это «плохо отразится на мне и моей личной жизни», Гай отказался уступить. «Думаю, нет никакой необходимости писать о том, что я не желаю терять время и создавать проблемы. А поскольку выделенная мне сумма неприлично мала, ясно, что я буду спорить из принципа»[461]. Это показывает, как далеко Бёрджесс был готов зайти, когда другие предпочитали стратегическое отступление.

Эпизод, судя по всему, не повлиял на характеристику Бёрджесса, данную ему Барнсом, одобрившим прибавку к зарплате. «Мне почти нечего добавить к сообщению от 27.11.1942 г. Он, как обычно, полон идей и демонстрирует признаки – слабые признаки – увеличения чувства ответственности, хотя все еще пишет и говорит раньше, чем думает. Он большой спорщик, когда дело касается административных вопросов, но остается ценным сотрудником департамента»[462].

К 1944 году правительство начало задумываться о послевоенном периоде и, не в последнюю очередь, о важности в нем пропаганды. За консультацией обратились к Гарольду Николсону, бывшему дипломату, эксперту по иностранным делам, и он рекомендовал кандидатуру Бёрджесса, опытного пропагандиста еще со времен отдела D и JBC, имеющего обширные политические связи. В начале января 1944 года он и Барнс встретились с сэром Уильямом Ридсдейлом в новостном департаменте Форин Офис для обсуждения плана организации послевоенной пропаганды. Разговор продолжился в следующем месяце, когда Бёрджесс, Ридсдейл и Николсон вместе ужинали в ресторане «Мулен Дор», обсуждая послевоенные передачи об иностранных делах на Би-би-си.

На самом деле споры длились довольно долго. Еще в мае 1943 года обратился к Ридсдейлу, с которым поддерживал связь и в министерстве информации, и в Би-би-си, с предложением о программах по иностранным делам, и в первую очередь по таким противоречивым вопросам, как Польша[463]. А 4 марта Бёрджесс официально – за три месяца – предупредил Барнса о своем увольнении, заявив, что ему предложили работу в новостном департаменте Форин Офис. Это был тщательно разработанный план. Новостной департамент ослаблял, почти полностью сводя на нет просоветскую линию министерства информации, и русским нужен был кто-то, чтобы с этим разобраться. Бёрджесс показался подходящим человеком.

В конце марта сэр Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел, написал Роберту Футу, генеральному директору Би-би-си, – признак того, насколько важным считался перевод, – письмо, спрашивая, может ли мистер Бёрджесс быть освобожден от занимаемой должности раньше, поскольку в новостном департаменте не хватает кадров.

«Я понимаю, что мистер Бёрджесс заинтересован в вакансии, и, с нашей точки зрения, он обладает достаточной квалификацией, чтобы ее занять. Я отлично понимаю, что он делает важную работу в Би-би-си и его освобождение от должности может доставить вам ряд неудобств. Но, как я уже отмечал, наша нужда в кадрах очень велика, и мы будем вам признательны, если вы сможете облегчить и ускорить его переход»[464].

Хотя Барнс сказал Маконахи, что не может освободить Бёрджесса, он все же согласился на месячный период отработки. «Я согласен, что бесполезно удерживать мистера Бёрджесса против его воли, но он еще ничего не решил, и я сказал ему, что если он останется, то будет работать с серией программ по иностранным делам. Он обещал уведомить меня завтра до 14:30, окончательно ли решил уйти»[465]. Решение Бёрджесса было окончательным. В конце марта он уведомил об этом Барнса и попросил отпустить его раньше, обещав работать по совместительству. «Должен подчеркнуть, что для меня уход с этой работы – настоящее горе. Хочу добавить, что я бы хотел в будущем оказать любую возможную помощь департаменту, если это потребуется»[466].

Руководство Би-би-си неохотно согласилось при условии, что он останется до 4 июля, но при этом будет два часа в день работать в Форин Офис, чтобы изучить работу там. В докладной записке генеральному директору Маконахи писал: «Мистер Бёрджесс очень хороший продюсер, и, хотя у него есть недостатки, его уход – большая потеря для департамента»[467].

Так завершилась карьера Бёрджесса в Би-би-си. Вслед за Дональдом Маклином и Кимом Филби он внедрился в Форин Офис. Он знал, что там настоящая власть.


Глава 19. Новостной департамент

Бёрджесс начал официально работать в новостном департаменте, тогда расположенном в министерстве информации, на временной должности сотрудника по связям с прессой в начале июня 1944 года. Фактически он большую часть мая отсутствовал в Би-би-си, взяв отпуск, и потому уже с 1 мая два дня в неделю работал в Форин Офис.

Начиная с 1941 года, департамент возглавлял Уильям Ридсдейл. В штате было 10 сотрудников. Все они работали в большой комнате, расположившись за тремя длинными столами. Алан Маклин, брат Дональда, работавший рядом с Бёрджессом, вспоминал: «Была еще маленькая комната, где стояли столы и телефоны, тикерный аппарат «Рейтер», выдававший текстовые сообщения – горячие новости и обзоры со всего мира, а также сейф для ежедневной порции поступающих телеграмм. Один из нас приходил рано, чтобы ознакомиться со всем этим и отметить самое интересное. Для всех вместе в комнатке места не было, но у нас не было необходимости в собственных столах и бумажной работы. Всю нашу работу мы выполняли по телефону или при личных встречах, потому мы были легки на подъем»[468]

Сам Ридсдейл вел три брифинга в день. В 12:30 на брифинг собирались дипломатические корреспонденты «Манчестер гардиан», Рейтер, «Дейли геральд», Би-би-си и «Ньюс кроникл». Еще один брифинг был в 3 часа пополудни, а затем в 4 – это был личный брифинг дипломатического корреспондента «Таймс». Алан Маклин впоследствии писал, что для остального персонала «центральным моментом дня был 12:30. Утром первым делом составлялся краткий список тем – после того как кто-то просматривал все утренние газеты. Мы могли сделать обоснованное предположение, какие события будут сочтены главными, а значит, мы должны на них реагировать. Если соответствующий департамент санкционировал официальное заявление, которое приписывалось представителю Форин Офис, мы все имели копию под рукой. В 12:30 присутствовали все, и все, что было сказано, записывалось»[469].

Работа Бёрджесса заключалась в связи с иностранными редакторами, дипломатическими корреспондентами и лондонскими корреспондентами зарубежных изданий, разъяснении им правительственной политики и реакции на текущие события, но иногда он проводил пресс-конференции – в отсутствие персон более высокого ранга. Все сотрудники, включая Бёрджесса, по утрам получали инструктаж относительно ожидаемых новостей дня или читали телеграммы Форин Офис. По мере развития событий новостной департамент получал мнение Форин Офис от соответствующего эксперта. Заявление согласовывалось и потом передавалось в прессу. Бёрджесс видел практически все материалы, представляемые Форин Офис, включая телеграммы – расшифрованные и зашифрованные с ключами – все это было бесценным для его советских кураторов.

Здесь Бёрджесс был на своем месте, учитывая его обширные связи среди журналистов и искренний интерес к политике. Горонви Рис писал: «Ему нравилось чувство внутреннего понимания британской внешней политики и соображений, на которых она строилась. Ему нравилось разъяснять эту политику другим и использование всей своей изобретательности, показывая, что британская политика рациональна, последовательна и соответствует долгосрочным историческим интересам. Он любил и понимал журналистов, симпатизировал им, разделял их страсть к новостям, наслаждался дружбой с ними и с удовольствием обменивался закулисными политическими слухами, которые были для него жизненной необходимостью»[470].

Однако воспоминания большинства его коллег не столь приятны. Уильям Хермондхал, унаследовавший стол Бёрджесса и обнаруживший один ящик запертым на ключ, а внутри – бутылку джина и книгу о флагелляции (бичевании), вспоминал, что он всегда носил галстук старого итонца. Он был «левым и, я тогда не понимал этого, коммунистом, бледным… неопрятным и безалаберным. И он всегда жевал чеснок, считая, что это полезно для здоровья». Часто, писал Хермондхал, Бёрджесс уходил в Реформ-клуб на ланч и возвращался выпившим, но это не мешало ему иметь исключительную память. Он также заметил, что, если у Бёрджесса была особенно тяжелая ночь, по утрам он использовал грим. «Ненадежный, часто опаздывающий, пользующийся дурной славой, но всегда харизматичный Бёрджесс стремился быть своим и иметь власть над окружающими»[471].

Карикатурист Осберт Ланкастер, также работавший вместе с Бёрджессом, считал, что он «губительный распутник. Сказочный пьяница. Интеллигент, но только до шести часов вечера. Он обладал шармом и был довольно красив, но выпивка сделала свое дело. По пьяной лавочке он не скрывал, что работает на русских»[472]. Другой коллега, Ричард Ф. Скотт, сын редактора «Гардиан», вспоминал: «Он непрерывно курил. И был очень грязным. При желании он мог быть привлекательным, но работать с ним было нелегко. …Он был радикалом во всех смыслах – и восхищался русскими, и был бунтарем в повседневной жизни»[473].

Лорд Арран вспомнил, как Бёрджесс остановил кеб возле Букингемского дворца, чтобы символически помочиться на статую, и как тот брал на себя роль шута, оживляя скучные брифинги, раздавая фотографии своих полуобнаженных любовников.

Перегрин Феллоуз, отец писателя Джулиана Феллоуза, утверждал, что «кое-что из того, что ему и Бёрджессу приходилось расшифровывать и анализировать, являлось государственной тайной и они занимались этим в запертой комнате, где никто не мог им помешать. Там Бёрджесс, как правило, сидел на сейфе и читал нередко уморительные сообщения на разные голоса, заставляя слушателя [Перегрина Феллоуза] умирать со смеху»[474]. Алан Маклин писал: «Гай знал всех. Он был местной знаменитостью. Он любил неприятности. Ему нравилось слыть скандальной личностью… Гай имел обыкновение создавать хаос везде, где появлялся, и радовался этому… Он был достаточно умен и понимал, что не может быть на самом верху, поэтому предпочитал оставаться на дне. …Его мнение всегда представляло интерес»[475].

В департаменте, где было много работы и мало сотрудников, Бёрджесс сразу сумел стать полезным, предложив работать субботними вечерами, когда больше никого не было. В августе он получил разрешение Ридсдейла брать документы на ночь домой. Он хорошо использовал свободу. В том месяце он собрал телеграммы Даффа Купера, тогда британского представителя во Французском комитете национального освобождения в Алжире, с предложением создать сильную Польшу в противовес Советам, хотя министр иностранных дел Энтони Иден настаивал, чтобы британская политика была направлена на сотрудничество с СССР.

1 сентября резидент сообщил, что «Малышка впервые доставил большое количество аутентичных материалов. Мы сфотографировали десять рулонов пленки, из них шесть – расшифрованные телеграммы»[476]. В следующем месяце комиссар государственной безопасности Борис Меркулов санкционировал выдачу Бёрджессу дополнительно 250 фунтов – за продуктивность. Подозрениям в адрес кембриджских шпионов пришел конец. Предыдущая паранойя была большим просчетом, основанным на незнании методов работы британской разведки. 24 октября стало очевидно, что «за несколько месяцев Малышка превратился в самый продуктивный источник… теперь он дает очень ценный документальный материал»[477]. Шестью неделями позже резидент запросил кембриджского шпиона, кличка которого была изменена, «использует ли Хикс неизвестные нам источники, поскольку полученная от него информация является обширной и касается большого количества вопросов»[478]. Согласно Митрохину, за первые шесть месяцев 1945 года Бёрджесс передал в центр 389 документов с грифом «Совершенно секретно»[479].

Тот факт, что Бёрджесс поставлял важную разведывательную информацию, отражен в дневнике Гарольда Николсона. В феврале 1945 года он записал: «Я ужинал с Гаем Бёрджессом, который показал мне телеграфную переписку с Москвой. Очевидно, что комиссия послов – вовсе не фарс»[480]. Комиссия, в которую вошли послы Англии и США в Москве, а также советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов, должна была урегулировать состав нового польского временного правительства. Раз Николсон видел телеграммы между Лондоном и посольством в Москве, очевидно, что у Бёрджесса был к ним доступ. Он передал их в Москву, что позволило Молотову хорошо подготовиться к переговорам. 4 марта советский куратор Бёрджесса Борис Крешин (Боб) доложил, что он принес несколько телеграмм Форин Офис и «также записал донесение агента о процедуре дебатов в парламенте по польскому вопросу».

Но Бёрджесс становился неосторожным. В марте Крешин доложил в Центр о «крайне неприятном инциденте»: «Недавно я встречался на улице с Хиксом. 4 марта шел дождь, и Хикс предложил ненадолго зайти в паб. Мы зашли внутрь, где провели не более пятнадцати минут. Выйдя из паба, я заметил, что Хикс поднимает документы с пола. Я ждал на улице. Выйдя, он заявил, что, когда он подошел к двери, материалы Форин Офис выпали у него из портфеля. Телеграммы упали текстом вниз, так что никто ничего не прочитал, да и никто не обратил внимания, поскольку дверь была отделена от помещения паба шторой. Только одна телеграмма испачкалась. Хикс сказал, что внимательно осмотрел все вокруг и ни одного документа не осталось на полу»[481].

Крешин прочитал ему лекцию о личной безопасности, но, когда Бёрджесс вернулся, чтобы забрать скопированные документы с портфелем, перевязанным веревкой, он снова их уронил. «Хорошо, что рядом не было никого и пол был чистый», – отметил Крешин[482]. Вскоре после этого на встрече с Бобом к Бёрджессу «подошел полицейский патруль, заподозривший, что в портфеле – краденые вещи. Убедившись, что там нет ни вещей, ни отмычек и вообще ничего, кроме бумаг, полицейские извинились и ушли»[483].

Материалы, которыми он снабжал русских, были настоящей бомбой. В донесении о встрече 4 марта, помимо всего прочего, перечислены: доклад Бёрджесса о дебатах в парламенте по польскому вопросу, телеграмма о конференции в Сан-Франциско, где была учреждена ООН, позиция Британии по разделу Германии, которая шла вразрез с мнением американской делегации, предложенным на Ялтинской конференции. В мае 1945 года рапорт начальников штабов генералу Исмею, в котором определялись основные аспекты военного конфликта между Британией и Советским Союзом – операции «Немыслимое», – вероятно, тоже был передан в Москву Бёрджессом. В рапорте говорилось о превосходстве порядка 3:1 советских наземных сил в Европе и на Ближнем Востоке, но он не уменьшил подозрения русских насчет того, что военный союз прекратил свое существование[484].

Осенью Бёрджесс сопровождал Ридсдейла в Париж на мирную конференцию, где были подготовлены проекты мирных договоров с Италией, Румынией, Венгрией, Болгарией и Финляндией. Делегаты жили в отеле «Георг V». Ридсдейл посетил много встреч, на которых формулировались новые политические принципы. Бёрджесс не отставал от него ни на шаг[485].

В июне Черчилль запретил делегации из восьми британских ученых отправиться в Москву на празднование 20-летнего юбилея Академии наук СССР, подтвердив опасения русских, что отношения между странами ухудшаются и становятся враждебными. Эту информацию Бёрджесс передал в Москву[486]. Первые признаки холодной войны появились в виде двух провалов, которые выявили масштаб советской шпионской сети на Западе – в то время как страны считались союзницами, – и поставили под удар Кембриджскую группу.

5 сентября Игорь Гузенко, двадцатишестилетний шифровальщик советского посольства в Канаде, перешел на сторону противника, прихватив с собой мешок секретных документов, содержащих сведения о шпионской сети в Канаде и секретной разработке ядерного оружия. Гузенко работал на советскую военную разведку, ГРУ, и потому ничего не знал о Кембриджской группе. Зато о ней знал другой перебежчик.

20 сентября взволнованный Бёрджесс передал в Москву срочное сообщение, которое Филби доставил ему лично. Он сказал, что в конце августа офицер КГБ, работавший в Турции, Константин Волков, вошел в контакт с британским вице-консулом в Стамбуле и попросил о встрече. Не получив ответа, 4 сентября он лично явился в посольство и предложил в обмен на политическое убежище для него и его жены и 50 тысяч фунтов (сегодня это почти 2 миллиона) предоставить список из 314 советских агентов в Турции и одного британского, который выполняет обязанности начальника отдела британской контрразведки. Почти наверняка речь шла о Филби[487].

Эти предложения попали к Киму Филби, который сразу понял, что Волков может раскрыть его, Маклина и Бёрджесса. Он устроил свою поездку в Стамбул, чтобы лично пообщаться с перебежчиком, но намеренно задержался. Он приехал в Турцию 26 сентября, но в это время Волков и его жена уже были разоблачены, отправлены в Советский Союз и расстреляны. Снаряды начали падать рядом.


Глава 20. Отношения

Питер Поллок стал военнопленным в Анцио в марте 1944 года. Обеспокоенный Бёрджесс постоянно теребил Эрика Кесслера, чтобы Питеру отправлялись посылки Красного Креста. Он взял под свое крыло сестер Поллока – Гейл и Клэр и одно время даже подумывал жениться на последней. Гейл Поллок, которой тогда было восемнадцать лет, вспоминала, как Бёрджесс пригласил ее в «Риц».

«Он был ужасно мил и продолжал быть ужасно милым. И он очень заботился обо мне. Он часто водил меня в театр, в «Горгулью» и в ресторан… Гай знал всех. Мы посмотрели спектакль «Дядя Гарри» и после него встретились с Майклом Редгрейвом. Он был мил, привлекал меня ко всему. …Он любил и умел развлекаться. Он искренне наслаждался жизнью, всегда был приветлив, заботлив, экстравагантен… Он легко тратил чужие деньги, не имея намерений их возвращать. …Он был увлечен Клариссой [Черчилль] и вовсю флиртовал с ней»[488].

В июне 1945 года Питер Поллок вернулся в Британию. Перспектива работы в семейной кампании не привлекала его, и он купил ферму в Флондене, что в Хартфордшире. Шарлоус – большой средневековый дом с крыльями, расположенными в виде креста, построенный в самом начале XVI века. Поллок стал разводить свиней и охотничьих собак, а «ленивыми летними вечерами бесцельно катался по тенистым дорогам Хартфордшира в своем винтажном «роллс-ройсе». Раздосадованный полным отсутствием собственных творческих достижений, одержимый страстью к искусству и компании художников, он по воскресеньям открывал двери своего дома для художников, писателей и актеров[489].

Бёрджесс приезжал в Флонден примерно раз в две недели – на выходные – и часто выпивал в пабе «Золотой дракон», построенном еще в XVII веке. В 1930-х годах здесь часто бывал Иоахим фон Риббентроп, у которого неподалеку был летний домик. Хозяином паба был Боб Бёрджесс (не родственник). А миссис Грин, дочь Боба, вспоминала Бёрджесса как «интересного и очень красивого мужчину»[490].

Актриса Фанни Карби, подруга сестер Поллока, была одной из тех, кто посещал эти собрания по выходным. «Ему нравилось приезжать из города в деревню. Ему нравился уют. Хотя он вел декадентскую жизнь, он любил сидеть у костра на ферме. Он любил людей, готовящих чай и сладкие пироги. …Он был очень мил. У нега была харизма – некие роковые чары. Это было не просто обаяние. Вы всегда ему искренне радовались. Он никогда не был холодным или мрачным. Он был немного грустным и очень ревнивым». Он вспоминала ужасные ссоры с Поллоком, на которого Бёрджесс имел влияние. В свою очередь, Бёрджесс рассказывал ей, что Поллок – единственный человек, которого он по-настоящему любил. «Он был очень испорченным человеком. Все считали, что это он развратил Питера»[491].

Тем летом Поллок и Бёрджесс часто виделись с Брайном Ховардом и его другом Сэмом – они нередко оставались в доме этой пары в Тикередже, Восточный Суссекс. Однажды они навестили престарелого Альфреда Дугласа в Брайтоне. Бёрджесс желал продемонстрировать Поллока и доказать, что он еще более привлекателен, чем, как известно, был Дуглас в молодости[492].

26 июля, когда были объявлены результаты выборов и стала очевидна победа лейбористов, Бёрджесс и Поллок были у Барбары Ротшильд[493]. Но их отношения уже близились к концу. Как впоследствии писал Поллок, «разница в возрасте и сексуальная несовместимость привели к окончательному разрыву. Мы провели четыре года врозь. К 1945 году, учитывая жизнь, которую я вел, я уже стал совершенно другим человеком»[494].

Брайан Ховард с грустью услышал эту новость. Он писал Питеру: «Гай сказал мне, что вы с ним расстались. Если ты не хочешь об этом говорить, мы, конечно, не будем. Но я почти эгоистично расстроен, поскольку как-то убедил себя, что с вами не будет и не может быть ничего. Я считал ваши отношения – и в каком-то смысле полагался на них – в высшей степени удовлетворительным отрицанием вульгарной теории о том, что «такие вещи» никогда не работают. Поэтому я и говорю, что мое расстройство «почти» эгоистично»[495].

Размышляя о трудных любовных отношениях в их круге, Брайан Ховард писал Поллоку: «Мы – все пятеро [Бёрджесс, Блант, Ховард, Поллок и Эрик Кесслер] разделяем определенную точку зрения на жизнь, которая даже не вдвое, а вдесятеро усложняет для нас ведение счастливого и плодотворного существования. День и ночь нас преследуют, осознаем мы это или нет, не только нематериальные страхи и враги. Есть некоторые чувствительные, благоразумные и решительные люди такого типа – как К[есслер] и Б[лант], которые в конце концов сочли свое положение невозможным. Что они делают? Они обратились к своей карьере – так же как беженцы бегут в горы – и с тех пор считают себя находящимися на другом, более высоком уровне, но только этот уровень может быть очень пустым и очень печальным…»[496]

Бёрджесс и Поллок были членами Реформ-клуба, и возможность встречи там стала проблемой для Бёрджесса. «…Клуб для меня – второй дом, место, куда я хожу каждый день, чтобы встретиться с друзьями, работать, читать и т. д. Я знаю, какая это для тебя жертва – не появляться здесь. Но он значит для меня настолько больше, чем для тебя, что я могу только повторить то, что говорил раньше: пожалуйста, не приходи, пока мы снова не сможем легко и свободно встречаться»[497]. Ноэль Аннан часто видел Бёрджесса в Реформ-клубе.

«…В те дни он не был грязным, а больше походил на рисунки из комиксов о Билли Бантере – он был вечно полон шуток и идей, всевозможные теории били из него ключом… но он моментально увядал, если собеседник не попадал под его влияние. Он мог делать резкие язвительные замечания, но тут же отмахивался от них. Он желал доминировать»[498].

Доминирование, особенно интеллектуальное, и манипулирование были неотъемлемой чертой характера Бёрджесса. Он был известен как «неиссякаемый источник ехидных метафор и сокрушительных эпиграмм, [которые] могли с легкостью обратить его критиков в прах», – писал Хью Тревор-Ропер. Его уверенность в себе позволяла ему «властвовать в маленьком кембриджском мире»[499]. Модин также отмечал, что Бёрджесс был «авторитарной личностью, способной заставлять других подчиняться своей воле и господствовать над ними, хотя при этом он оставался терпимым и понимал их трудности»[500].

Благодаря силе характера и банальному упрямству Бёрджесс с детства привык добиваться своего, и, когда он стал взрослым, ситуация не изменилась. Рис считал, что «он был самый упорный человек в достижении своих целей, которого я знал. Если кто-то шел с ним в кино, желая увидеть Грету Гарбо, а Гай хотел увидеть братьев Маркс (а он всегда хотел увидеть братьев Маркс), всегда оказывалось, что они видели именно братьев Маркс. …Если кто-то хотел выпить белого вина, а Гай – красного (а он всегда пил красное), получалось, что все его спутники тоже пили красное вино. Он был упрям, как ребенок, который знает, что добьется своего, если будет вести себя достаточно долго и достаточно плохо. И Гай всегда желал вести себя плохо. Причем в его упрямстве присутствовала могучая сила воли, которую из-за общего беспорядка и абсурдности его личной жизни никто не замечал»[501].

Бёрджессу было необходимо находиться в центре внимания. Он видел себя только главным во всех кругах – шпионских и гомосексуальных. «Ему не нравилось думать, что где-то может происходить что-то, в чем он не участвует, – писал Рис. – Создавалось впечатление, что в реальности – или в его воображении – он всегда ищет людские пороки и слабости, способные объяснить любые общественные события и которые он однажды сможет использовать»[502].

Питер Уотсон писал Брайану Ховарду: «Гаю было совершенно необходимо производить впечатление. Я вчера встретил его в Реформ-клубе. Он рассказал две длинные и довольно забавные истории (конечно, политические, одну – о Черчилле) и сразу сообщил, что только что их придумал»[503].

После расставания с Поллоком Бёрджесс обратился к своей старой пассии – Джеймсу Поупу-Хеннесси, который недавно вернулся из Вашингтона. В 1945 году Гай переехал на Медуэй-стрит, в дом номер 26 – построенный в период между войнами дом из красного кирпича, расположенный недалеко от парламента и Уайтхолла. Там он жил вместе с Поупом-Хеннесси[504]. Джеймс Лис-Мил писал: «Чистоплотный Джеймс не одобрял хаос неубранных постелей, грязной посуды и немытого Гая, а тот смеялся над опрятностью Джеймса и вечным порядком на его письменном столе и в книжных полках»[505].

Отношения оказались недолгими, и Бёрджесс продолжил вести беспорядочную жизнь. Несмотря на разрыв, он по-прежнему ездил в отпуск с Поллоком, иногда также с Брайаном Ховардом и Сэмом, на северо-восток Сазерленда, что в Шотландии. Иногда они навещали Билли Клонмора, 8-го графа Уиклоу, а также Ивлина Во и Джона Бетжемена в Дублине.

В июле 1946 года после поездки в Дублин Бёрджесс написал Поллоку, что смотрел фильм с братьями Маркс вместе с Блантом. «У меня была очень приятная неделя. Или дублинская еда улучшила мое настроение, или погода. …Я дважды хорошо провел время с Деннисом П., дважды – с Дэвидом Ф., в том числе мы посмотрели блестящее представление в мюзик-холле. Еще был очень хороший день с Горонви, Марджи и Кидсом (прошлое воскресенье), а также Филиппом Хоупом-Уоллесом. Также хороши были вечеринки с Блантом и Хантером (который очень мил). Жаль, что тебя там не было»[506].

В следующем месяце он написал Поллоку о своих планах на отпуск, предложив путешествие в США по отдельности – Поллок с Лоуренсом, другом, и Бёрджесс с Джонни Филиппсом, богатым холостяком-геем, жившим в Олбани. Он заявил, что отказался от других приглашений и свободен для Поллока в октябре, в противном случае он останется с Рисом, снявшим дом в Уэльсе. Другая возможность – поездка в отель в швейцарской части озера Манджоре, расположенного вблизи «привлекательной виллы, где живет богатый гей Норман Дуглас…»[507]. «Только, прошу тебя, не создавай трудности. У меня только один отпуск в году. Я знаю, что мне нравится путешествовать с тобой, так же как с Энтони, и ты говорил мне (в «Горгулье»), что то же самое относится и к тебе. Дело не в любви, а в приятном плане хорошо провести две недели или около того»[508].

Бёрджесс и Поллок действительно отправились на американские каникулы, оставаясь близкими друзьями, но в это время Поллок уже устроил свою жизнь с Полом Данквой, а Бёрджесс оставался неустроенным и беспокойным, как всегда. Но он должен был вот-вот получить повышение, которое продвинуло его в самое сердце британской внешней политики.


Глава 21. Снова в центре силы

19 декабря 1946 года Гарольд Николсон записал в своем дневнике: «Ужинал с Престоном и Бёрджессом. Бёрджесс назначен личным секретарем Макнейла»[509]. Обработка Бёрджессом молодого шотландского политика Гектора Макнейла дала свои плоды. Они поддерживали тесные контакты, и Бёрджесс написал за Макнейла его главу «Внешняя политика Лейбористской партии между двумя войнами» в истории Лейбористской партии Герберта Трейси. Скромный провинциал Макнейл, хотя и был четырьмя годами старше, смотрел снизу вверх на горожанина до мозга костей Бёрджесса. Они оба были заядлыми курильщиками, любили выпить и разделяли повышенный интерес к сомнительной стороне лондонской жизни. Бёрджесс не мог не заметить особое предпочтение, отдаваемое Макнейлом ночным клубам со стриптизам, и вовсю пользовался этим. Шотландский политик был перспективной фигурой для Бёрджесса.

В октябре Макнейл был назначен государственным министром в Форин Офис и сразу предпринял шаги для назначения Бёрджесса сверхштатным личным помощником, составителем речей и политическим «мальчиком на побегушках». Его привлекали обширные контакты Бёрджесса, интеллектуальный блеск, изощренность и независимость. Согласно Норману Реддауэю, который был личным секретарем Кристофера Мэйхью, парламентского личного секретаря Эрнеста Бевина, Макнейл хотел иметь рядом с собой Бёрджесса, поскольку считал, что тот понимает левых и русских[510]. Лорд Терлоу думал, что Макнейл чувствовал свою неполноценность, поскольку не учился в университете и не был уверен в себе с сотрудниками Форин Офис. Он хотел иметь рядом с собой личного помощника, не являющегося профессиональным дипломатом и имеющего большой политический и журналистский опыт. В Форин Офис были против назначения, но были вынуждены согласиться[511].

Это был великолепный шанс. Докладывая о своей удаче русским, Бёрджесс объяснил, что за рутинной офисной работой будут следить секретари, а его роль будет заключаться в «разработке политики путем изучения документов и личных контактов и обсуждений с другими чиновниками, а также политиками, причем не только британскими, но и иностранными. Помимо этого у меня появится возможность прямого сотрудничества с канцелярией министерства. Он также хочет, чтобы я проводил какое-то время в палате общин. Думаю, будет неправильно, если я не скажу, что, по моему мнению, этот перевод открывает большие возможности для нас. Помимо телеграмм, которые я буду продолжать читать, надеюсь, также увидеть протоколы и частные письма (например, от послов и к ним), в которых описываются политические принципы. Также я надеюсь присутствовать на беседах (или знать о них), где будут намечены будущие политические решения… Таким образом, я получаю назначение на самое желанное место в Форин Офис и жду инструкций, как использовать его наилучшим образом и что сделать, чтобы получить для нас максимальные преимущества»[512].

Высокоуважаемый Макнейл нередко представлял Бевина, но он также был слишком ленив, предпочитая «рестораны, кинотеатры и представления работе за письменным столом. Гай это сразу понял и воспользовался этим, не жалуясь, выполняя работу за Макнейла. Когда Макнейлу поручали составить рапорт или проанализировать ряд документов, эта работа немедленно поручалась Гаю, который ничего не имел против. Когда все было подготовлено и отпечатано, Макнейл подписывал документ и отправлял его коллегам в правительстве или премьер-министру. В результате Бёрджесс пользовался глубочайшей благодарностью своего шефа, который постепенно поручил ему отслеживать все доклады и телеграммы с послевоенных международных конференций»[513].

Хотя сотрудники Форин Офис не одобряли назначение человека со стороны и считали это неправильным, оно устраивало новое лейбористское правительство, которое хотело делать все по-своему. Бёрджесс хорошо зарекомендовал себя, вовремя приходя на службу и почти никогда не пропуская встречи. Единственное, что можно было вменить ему в вину, – это неряшливость. Это касалось и неаккуратной одежды, и беспорядка на столе с вечно переполненными пепельницами. «Конфиденциальные документы были разбросаны по его столу, словно конфетти. И все же он мог с легкостью выудить из завалов то, что срочно необходимо, порывшись, словно белка, под грудами газет и своих блокнотов для рисования, где он набрасывал злые карикатуры на все, что ему в тот или иной момент могло прийти в голову»[514]. Том Дриберг позже писал: «Так как он был историком, [Бёрджесса] всегда волновала идея и характер серого кардинала, теневой, но влиятельной фигуры, маячащей рядом с публичным человеком. Ему нравилась компания серых кардиналов. У меня нет сомнений в том, что он, возможно не вполне осознанно, видел себя в этой роли. Являясь государственным министром, Макнейл входил в кабинет. В случае отсутствия его шефа Эонеста Бевина (из-за командировки или болезни) он действовал как министр иностранных дел. Итак, в возрасте тридцати шести лет Гай Бёрджесс оказался рядом с самым центром власти. Его привела туда присущая ему целеустремленность и умение действовать расчетливо, а также ряд счастливых случаев и удачных совпадений»[515].

Он оказался в сердце британского правительства в решающий момент истории XX века и получил доступ к почти всем документам, поступающим во внешнеполитическое ведомство Великобритании, в том числе протоколам заседаний кабинета, комитета обороны и начальников штабов, материалам, характеризующим позиции западных стран по вопросу послевоенного устройства Европы, и британскую военную стратегию. Бёрджесс также пользовался тем, что каждый день пил чай в комнате ожидания послов, расположенной в 50 ярдах от кабинета Макнейла, и мог собирать последние сплетни и расширять круг знакомств.

Московский центр был в высшей степени доволен новыми возможностями Бёрджесса, и Крешин стал лично отвечать за перевод его сообщений. Также по инициативе генерала Федотова, количество людей, знающих о Хиксе, было снижено до пяти человек. Меры безопасности были настолько строгими, что даже машинистки не имели доступа к его материалам.

Бёрджесс работал вместе с Фредом Уорнером, профессиональным дипломатом. Тот был на семь лет моложе и на 6 дюймов выше Бёрджесса, учился в Дартмуте и пришел в Форин Офис из Оксфорда и после службы в Королевском ВМФ. Светский человек, не испытывавший недостатка в средствах, он жил в Олбани, фешенебельном районе, расположенном недалеко от Пикадилли. Он и Бёрджесс быстро подружились. Они сидели в небольшой комнате с высокими потолками, выходящей окнами на Даунинг-стрит, между кабинетом министра и помещением клерков, и выступали в роли привратников, охраняющих доступ к министру.

Горонви Рис вспоминал, что эти двое сидели «напротив друг друга за большим столом, заваленным самыми разными документами и газетами, коих Гай был преданным читателем. Здесь также всегда было несколько томов из лондонской библиотеки, несколько набросков и карикатур, которые Гай делал в течение дня, переполненные пепельницы, обгоревшие спички и пустые чашки…»[516].

И далее: «Приходили посыльные и тщетно искали поднос для входящих документов под завалами бумаг и, не обнаружив его, оставляли бумаги там, куда Гай указывал им небрежным взмахом руки. Некоторые документы с пометкой «Срочно» один из двоих обитателей комнаты, как правило, брал в руки, некоторое время разглядывал с выражением отвращения на лице и поспешно возвращал на место»[517].

Личные секретари имели доступ ко всему, что хотели, в том числе сообщениям из посольств и от иностранных правительств, отчетам разных отделов Форин Офис и документам кабинета. Все бумаги, адресованные государственному министру, сначала попадали в руки Бёрджесса или Уорнера. Секретари решали, следует ли их передать адресату или необходима дополнительная информация. Потом они анализировали документ, выделяли самые важные части и, возможно, составляли проект ответа. Помимо этого, они могли вносить предложения. Иными словами, их влияние было огромным.

Писатель Эндрю Бойл утверждал, что Бёрджесс имел доступ к сейфу министра и государственным тайнам: «Макнейл любил его и всячески баловал, пользовался его умом и эрудицией, считая, что министерство, правительство и общество только выиграли от его личной проницательности, проявленной при выборе исключительного помощника. В его рабочем кабинете для Бёрджесса не было ничего запретного. Если ему нужны были ключи министра, он брал их. Если ему нужен был доступ к тем или иным документам, он получал его, заявив, что его министру необходимо то-то и то-то немедленно»[518].

Это было важно, поскольку Макнейл был министром, связным с МИ-6, откуда ему поступали отчеты в маленьких желтых коробочках, правда, неясно, имел ли Бёрджесс к ним доступ. Только в конце марта 1948 года он сумел сделать дубликат ключа – или через Макнейла, или через Уорнера – и передал его в резидентуру при посредстве Бланта. Но через несколько недель он вернул ключ одному из русских кураторов, объяснив, что, хотя он остается один с коробочками, риск их открытия слишком велик[519].

Уорнера и Бёрджесса сроднил одинаковый богемный образ жизни и отсутствие уважения к власти. Когда Макнейл звонил в колокольчик, категоричный вызов обычно сопровождался следующими репликами: «Опять Гектор!» или «Что ему нужно на этот раз?».

Оба, как правило, выжидали, позвонит ли министр еще раз, и, если повторного звонка не было, они приходили к выводу, что дело неважное и можно не ходить. Все это являлось отражением присущей Гаю уверенности, что институты истеблишмента создавались для его удобства и использования[520].

Горонви Рис писал, что как-то раз Бёрджесс привел одного из посетителей Макнейла в комнату, где по официальным поводам собирались чиновники. Там у дальней стены стоял шкаф со справочниками, среди которых был один особенно ценный том, который Бёрджесс там прятал, чтобы никто, даже Бевин, не мог позаимствовать его, а потом забыть вернуть. Это был экземпляр недавно опубликованного труда Кинси о сексуальном поведении мужчины, который в то время достать в Великобритании было невозможно, и его Бёрджесс обещал ненадолго дать гостю. «Приходится тщательно прятать книгу, – объяснил он. – Все пытаются ею завладеть»[521].

Контакты русских с Бёрджессом, по иронии судьбы прекратившиеся, как только он занял должность в Форин Офис, возобновились в 1947 году после специального разрешения министра государственной безопасности В.С. Абакумова[522].

Через несколько дней после занятия новой должности Бёрджесс передал два документа из русского комитета, созданного в рамках Форин Офис для разработки всех аспектов политики по отношению в России. В них было сказано, что Бевин и кабинет стараются решить, «стоит ли продолжить существующие враждебные отношения Великобритании с правительствами советских сателлитов (Польша, Болгария, Румыния) и должна ли Великобритания вести текущую политику поддержки оппозиции, или настало время признать советское влияние и перестать с ним бороться»[523]. Последовали и другие документы, включая разные министерские протоколы о германском послевоенном политическом и экономическом возрождении. Как раз этим занимался комитет, возглавляемый Бевином.

В начале марта Бёрджесс встретился со своим русским куратором, предоставив ему подробности четырехсторонней встречи министров иностранных дел в Москве, которая должна была состояться в течение следующих шести недель. Совет министров иностранных дел был создан на Потсдамской конференции в 1945 году и включал представителей каждой из четырех держав-победительниц. Встречи должны были проводиться поочередно в столицах каждой из стран. На Московской кон ференции должны были рассматриваться такие вопросы, как будущее правительство Австрии и Германии, репарации и границы. Бёрджесс передал документы, содержащие позицию Британии по упомянутым вопросам. В этом ему ненамеренно поспособствовал член делегации Эдуард Пфейфер[524]. Он встретился с человеком, сменившим Крешина, – Михаилом Ф. Шишкиным (АДАМ), действовавшим под дипломатическим прикрытием пресс-атташе посольства. Русские были так довольны полученными сведениями, что Абакумов санкционировал выплату вознаграждения в размере 500 фунтов – почти годовой заработок[525].

Командир эскадры Ричард (Дикки) Левен часто встречал Бёрджесса в Реформ-клубе: «Он всегда старался заговорить со мной, хотя мне он казался слишком напористым. Я никогда не мог понять, почему он все время носит галстук старого итонца, вне зависимости от остальной одежды. Как-то вечером они поспорили, обсуждая слухи о том, что русские якобы намерены оккупировать Югославию. Гай Бёрджесс удивил меня заявлением: «Я советник британского правительства по русским делам, и правительство поступит так, как я скажу». Я ответил, что если это так, он безумен, раз позволяет русским вторгнуться в Югославию. Гай засмеялся и сказал, что на этот раз он со мной согласен и только что объяснил Бевину, что нужно делать»[526].

Судя по всему, Левен ему не поверил. Бёрджесс пришел в ярость и отправился на такси в Форин Офис. Вернулся он часом позже. «Я прочитал две докладные записки от Бёрджесса Бевину, в которых он просил его разрешить прямые переговоры с русскими. Он надеялся убедить их позволить британскому правительству начать финансовые переговоры с югославами и воздержаться от военной интервенции. Я прочитал рукописную записку от Бевина Бёрджессу, в которой он просил проявить благоразумие в переговорах с русскими, так чтобы это послужило интересам нашей страны»[527].

Если Бёрджесс рассчитывал, что победа лейбористов может привести к сближению с Советским Союзом, он быстро лишился иллюзий, когда новый премьер-министр Клемент Эттли не стал критиковать речь Черчилля в Фултоне, Миссури, в феврале 1946 года, где было сказано, что теперь Европу разделяет железный занавес. Он также обнаружил, что Бевин и Макнейл были убежденными антикоммунистами. Позже он заявил, что «чувствовал себя глубоко несчастным на службе у министра и политики, которая, по его убеждению, была катастрофически ошибочной»[528].

Являясь патриотом британского имперского прошлого, Бёрджесс считал удручающим, что его великая страна становится сателлитом США. Фред Уорнер вспоминал: «Я не припоминаю, чтобы Гай автоматически стал следовать сталинской линии. Полагаю, его вообще не интересовали учения Маркса и Ленина. В те дни он хотел создать впечатление о себе как о радикальном социалистическом демократе, который верит в Тоуни»[529].

К обеспокоенности неряшливостью Бёрджесса добавились жалобы на пренебрежение им правилами. Эндрю Бойл писал: «Макнейл иногда пытался воздействовать на Бёрджесса, но с минимальным эффектом или вообще без оного. Раскаяние давалось его личному помощнику так же легко, как беззаботность и проказливость. Но если Гектор Макнейл временами чувствовал, что Гай – лучший друг – его подводит, Бёрджесс мог только сказать, что ему очень жаль это слышать, и торжественно обещать, что впредь будет вести себя как взрослый человек»[530].

В сентябре 1946 года бывший летчик Джордж Кэри-Фостер был назначен начальником службы безопасности Форин Офис. Кэри-Фостер постепенно создал отдел из семи офицеров, набранных из разных служб, чтобы заниматься вопросами безопасности в иностранных посольствах. Несколько офицеров МИ-6 работали у него на временной основе. До этого времени вопросами безопасности всерьез никто не занимался – кабинеты не запирались, важные документы не убирались со столов – все основывалось на доверии. По сути, Форин Офис был одной большой семьей – многие сотрудники росли и учились вместе, – где царили приязнь и доверие. Каждый считал, что если он поступает честно, то и другие ведут себя так же. В результате предлагаемые Кэри-Фостером меры зачастую не встречали понимания у его коллег. К примеру, его рекомендация подвергать тщательной проверке всех чиновников была с негодованием отвергнута начальником канцелярии Гарольдом Каксия[531].

На Кэри-Фостера не произвела особого впечатление «небрежность и щетина Бёрджесса»[532]. Когда же он поинтересовался, почему Бёрджесс берет домой документы, он ответил, что является «мучеником долга»[533].

В апреле 1947 года при поддержке Макнейла Бёрджесс решил продвинуться по службе и получить более высокий статус, для чего предстал перед Комиссией гражданской службы как кандидат старше установленного возраста. В заявлении он указал домашним адресом адрес Реформ-клуба и адрес своей матери в Беркшире, где она жила в большом викторианском доме с озером и парком. Он слегка преувеличил свои академические достижения, указав, что был первым на итоговых экзаменах. Его рекомендовали Блант и Маконахи. 26 августа он прошел медицинское освидетельствование, показавшее, что он годен к дальнейшей службе, имеет хорошее зрение, хотя и слегка близорук, рост 5 футов 11,5 дюйма и вес 12 стоунов и небольшой шрам над левым глазом – след от недавнего удаления кисты[534].

На обращенный к Би-би-си вопрос «Работая у вас, был ли он честен, компетентен и воспитан?» был дан ответ «Да». На вопрос «Известны ли вам обстоятельства, мешающие ему занять новую должность?» был дан ответ «Нет». С.Д. Спринг из департамента вещания Би-би-си подтвердил, что Бёрджесс был «честным, компетентным и хорошо воспитанным» человеком и нет никаких причин предполагать, что он не подходит для должности в Форин Офис. А глава новостного департамента назвал его «проницательным, способным и изобретательным сотрудником»[535].

В общем, Гай Бёрджесс оказался хорошим кандидатом.


Глава 22. Русский контроль

Осенью 1947 года Юрий Модин впервые встретился с Бёрджессом. Он уже некоторое время занимался переводом и анализом «продукции» Кембриджской группы в Москве и теперь был послан в первую зарубежную командировку. Он писал: «Было восемь часов вечера, и уже начинало смеркаться. Место встречи – окраина Лондона. Погода в тот день стояла отличная, улицы просматривались на далеком расстоянии. Я стоял в ожидании на перекрестке. Точно в назначенное время увидел Коровина, идущего с моим новым подопечным. Коровин представил нас друг другу и без лишних слов ушел. Он, конечно, рисковал, оставив свою машину где-то поблизости. Бёрджесс и я пошли вдоль дороги. Выглядел он отлично: красивый мужчина в модной рубашке с накрахмаленным воротничком, излучающих блеск ботинках и отличного покроя пальто. У него был вид чистокровного английского аристократа с непринужденными манерами и твердой поступью. В сгущающихся сумерках лица почти не было видно»[536].

Так началось это важное партнерство. Бёрджесс и его куратор встретились еще раз на том же месте неделей позже. «На вторую встречу он опять явился без опоздания. Я увидел его издали, спокойно идущего между деревьями со свернутой в трубочку газетой под мышкой»[537]. Бёрджессу хотелось перенести их встречи в один из его любимых пабов в Сохо – он объяснил, что терпеть не может выбираться из центра Лондона, – но Модин настоял на своем. По его убеждению, они всегда должны были встречаться на улицах или в парках. Если же их остановит полиция, то он сделает вид, что заблудился и спрашивает у Бёрджесса направление. Но у того было другое предложение.

«У меня есть идея получше. Вы – симпатичный молодой человек, а все в Лондоне знают, что я большой охотник до хорошеньких мальчиков. Просто скажем им, что мы любовники и ищем кроватку». Модину, который только что женился, предложение вовсе не показалось забавным[538].

Он был контактным лицом Бёрджесса на протяжении трех следующих лет. Англичанин произвел на него глубокое впечатление.

«Гай Бёрджесс был скрупулезно пунктуален, соблюдал все правила безопасности и неоднократно демонстрировал свою превосходную память. …К моему удивлению, Бёрджесс оказался добросовестным агентом: пунктуально отвечал на все мои вопросы и ничего не записывал, полагаясь на свою превосходную память. Он слово в слово помнил то, что я говорил ему, скажем, три месяца назад. С самого начала он относился ко мне доброжелательно. Передавая мне документы, он всякий раз подчеркивал, какие следует отослать в центр безотлагательно, а какие могут подождать»[539].

Но также Модин был заинтригован Бёрджессом, и не последнюю роль в этом сыграла его внешность.

«Его ботинки своим блеском просто завораживали меня: я никогда не видел ничего подобного ни до, ни после. Он постоянно менял рубашки и каждый раз приходил в новой, сверкающей белизной. Правда, когда я узнал его короче, заметил, что пиджак и брюки у него часто запачканы и помяты. Одевался Бёрджесс очень странно. Его одежда привлекала внимание прохожих, а иногда и полицейских. Я никогда не мог понять, почему вблизи он выглядел как бродяга, хотя шил костюмы у лучшего лондонского портного»[540].

Модину было ясно, что Бёрджесс – шпион по идеологическим соображениям: «Гай Бёрджесс считал мировую революцию неизбежной. Как и его кембриджские друзья, он рассматривал Россию в качестве форпоста этой революции. Альтернативы для него не было. Возможно, у Бёрджесса были какие-то сомнения, касающиеся внутренней и внешней политики России. Я часто слышал, как он критикует наших вождей. Но при всем том Гай считал Советский Союз надеждой всего мира»[541].

Модин вспоминал[542]: «От природы он был одаренным аналитиком. Его сообщения всегда были продуманными, взвешенными и ясными – легкими для перевода. Он был отличным профессионалом, несмотря на репутацию одиозного пьяницы и гомосексуалиста-донжуана»[543].

Модин считал, что его долг – поощрять и поддерживать Бёрджесса. «Я постоянно подчеркивал важность его работы. Он был польщен, когда я сказал, как высоко ценю его сообщения и какой хороший у него слог. Я неоднократно повторял, что ему следовало бы писать романы. Ему понравилась эта идея, и, мне кажется, он собирался заняться этим, уйдя на покой[544].

Иногда, во времена международных кризисов, Модин встречался со своим агентом каждый день. «Когда совершенно необходимо было поддерживать постоянную связь, Бёрджесс набирал по телефону номер. У аппарата день и ночь дежурил сотрудник, которому Бёрджесс называл какой-нибудь условный номер и вешал трубку. Это означало, что в пределах часа мы должны встретиться в условленном месте. Коровин или я отправлялись туда и принимали от Гая устную информацию или документ. К примеру, во время Лондонской конференции в ноябре 1947 года Бёрджесс сумел на ночной встрече с Коровиным передать материалы о британской и американской позиции, касающейся статуса Берлина. Советский министр иностранных дел Молотов получил информацию до британских и американских делегатов, которым она была сообщена только на следующий день»[545].

По настоянию Центра Бёрджессу были переданы деньги для покупки машины, что должно было упростить общение с ним. Он немедленно приобрел подержанный «роллс-ройс» – мощную двухдверную модель оранжевого цвета. «Две последующие минуты показались мне самыми ужасными в жизни. Гай включил мотор, и «роллс» скакнул вперед, за несколько секунд набрав огромную скорость. Бёрджесс гнал машину как сумасшедший, не глядя ни направо, ни налево. Я прирос к сиденью, вцепившись в него руками. Глаза полезли на лоб. Тело онемело.

Сколько прошло времени, сказать затрудняюсь, но вот мотор перестал реветь, и Гай потихоньку остановил машину у тротуара.

– Ну как?

– Гай, вы всегда так водите машину? Проскакиваете перекрестки, не глядя, едут ли вам наперерез другие автомобили?

– Вы правы, я и в самом деле не очень-то смотрю по сторонам. И знаете, почему я купил этот старый драндулет? Даже если и попаду в заварушку, то не пострадаю. «Роллс-ройсы» сработаны добротно»[546].

В декабре 1947 года Бёрджесс вместе с Макнейлом посетил встречу Совета министров иностранных дел в Лондоне, на которой присутствовали делегаты из США, Советского Союза и Франции и обсуждалось будущее Германии. В период с 6 ноября по 11 декабря более 300 документов было им передано своим русским контактам. За это он получил бонус в размере 200 фунтов.

Именно тогда он нарисовал двуглавое чудовище, которое впоследствии напечатали многие средства массовой информации. «Гай сделал своего двуглавого монстра воплощением англо-американской политики, – позднее писал его биограф, – но нельзя не заметить, что его собственное состояние в это время было близко к шизофреническому. Его разум разрывался между долгом служить своей стране и убеждением, что его страна идет к катастрофе»[547].

Бёрджесс не был согласен с политикой и пребывал в разладе с коллегами. «Он был шокирован, обнаружив, что Бевин теперь самым серьезным образом относится к наиболее реакционным элементам в Форин Офис, а Макнейл покорно и безропотно следует за своим могущественным шефом… но у него не было выбора – пришлось остаться»[548].

Напряжение, сопутствующее двойной жизни Бёрджесса, стало сказываться на его здоровье. Он пребывал во власти то сверхактивности, то депрессии. На протяжении всего дня он пил виски из фляжки, которую держал в столе, и ел чеснок, словно это было яблоко. И повсюду разбрасывал изображения молодых юношей. Рис писал: «Теперь он постоянно принимал седативные препараты, чтобы успокоить нервы, а вслед за ними – стимуляторы, чтобы снизить эффект седативных лекарств. И поскольку он все доводил до крайности, то в конце концов жевал любые таблетки, которые оказывались под рукой, – так ребенок жует конфеты-ассорти, пока они не заканчиваются. В сочетании с постоянным злоупотреблением алкоголем эта адская смесь лекарств – наркотиков, седативных препаратов, стимуляторов, барбитуратов, снотворных и любых других – изменяла все то, что он чувствовал в любой момент времени, и приводила к необычным и непредсказуемым поступкам»[549].

Робин Моэм, познакомившийся с Бёрджессом через Гарольда Николсона, отметил его двойственную личность. «В пьяном виде Гай мог быть злобным и неприятным, но по природе своей он был великодушен». Но Моэм был искренне возмущен, увидев его пьяным на своей лекции в Королевском имперском обществе в 1948 году, на которой Бёрджесс, сидевший со своим бойфрендом в третьем ряду, пытался исправлять детали:

«Потом имела место небольшая вечеринка в доме моей сестры. Гай прибыл со своим юным другом. К этому времени он был уже сильно пьян. Его голубые глаза стали водянистыми, волнистые волосы свисали влажными прядями. Но, имея любопытный нос и чувственный рот, он никогда не утрачивал ни выражения лица настороженного фокстерьера, ни его энергии. Явившись, он растянулся на полу перед камином. На нем был очень старый твидовый пиджак с кожаными заплатками на рукавах и очень старые и очень грязные серые фланелевые брюки. Ботинки были пыльными и растоптанными. Ногти на руках были давно не стриженными, под ними скопилась грязь. Он постоянно говорил, и его речи были в высшей степени просоветскими. Неожиданно он сменил тему и принялся цитировать изречение Форестера о том, что, если надо будет выбирать, кого предать, свою страну или своих друзей, он выберет страну…

– Думаю, Гай Бёрджесс – коммунист, – позже сказала моя сестра.

– Чепуха, – ответил я. – Будь он коммунистом, не стал бы исполнять свою роль с такой очевидностью – коммунистические разговоры в гостиной, грязная одежда, грязь под ногтями.

– Не исключено, что это двойной блеф, – предположила моя сестра»[550].


Глава 23. Успокоенность

Джек Хьюит провел время в Германии сначала с Арми-Театрклаб, а потом в должности сержанта контрразведывательного бюро. После этого он отправился работать на низама Хайдарабада в Индию. В конце 1947 года он вернулся в Лондон. Его наняла фирма нефтяников на Бэлтик-стрит под названием «Хед Райтсон процессез» в качестве временного телеграфиста («машинистки»), а потом офис-менеджера отдела закупок. Бёрджесс всегда чувствовал свою вину из-за того, как обошелся с ним. «Я полностью согласен со всем, что ты говоришь о Джеки, – писал он Поллоку во время войны, когда тот имел короткую встречу с Хьюитом. – Я только недавно понял, каким несчастным он временами чувствовал себя, когда мы еще были вместе. Так не должно было быть… Но ведь именно он заставил меня понять, какой может быть жизнь, – и теперь, похоже, он сотворил с тобой то же самое чудо, что не удалось мне. Пожалуйста, пришли мне его адрес (который я потерял). Хочу написать, что благословляю его. У него была ужасная жизнь»[551].

Бёрджесс, часто разрывающийся между потребностью в одобрении окружающих и стремлением к сексуальной свободе, исправил свои отношения с Хьюитом, который утверждал: «Я был влюблен только один раз в жизни – в Бёрджесса»[552]. Позже он вспоминал, что «Гай радовал очень приятными вещами. Когда я месил грязь в Германии, неожиданно мне пришла посылка из магазина Фортнум и Мейсон. Там был флакон отличного одеколона»[553].

В 1946 году Бёрджесс переехал на новую квартиру, которую снял у своего коллеги из новостного департамента Ричарда Скотта за 150 фунтов в год. Туда в феврале 1949 года к нему приехал Хьюит[554]. Квартира в доме номер 10 на Бонд-стрит, недалеко от Пикадилли, располагалась на третьем этаже викторианского здания. Попасть в нее можно было по узкой темной лестнице, покрытой грязным ковром. Она состояла из маленькой прихожей, выложенной черно-белыми плитками, двух спален, кухни и туалета. Большая комната была оформлена, как на Честер-сквер, в любимых цветах Бёрджесса – красном, синем и белом. Белые стены и потолок, красный ковер, синие шторы с белой отделкой, покрытый синим покрывалом диванчик, два синих кресла с красными подушками, большой диван с красным покрывалом и синими подушками.

Джек Хьюит вспомнил, что «в углу стояла очень старая фисгармония, на которой Гай играл и пел гимны и непристойные версии итонской песни The Eton Boating Song. В его репертуаре был также вариант песенки герцога – La donna è mobile, – которая начиналась словами: «Маленькие мальчики сегодня дешевы, дешевле, чем вчера». Там был еще проигрыватель и несколько пластинок. Его любимой была та, что я подарил ему. Она называлась «Жизнь становится утомительной, не так ли?» (Life gets tedious, don’t it?)»[555].

Как отметил Джек Хьюит, «центральной комнатой на Бонд-стрит был сортир. Расположенный слева от входной двери, он был выкрашен белой краской и оборудован книжными полками, где располагались его любимые книги и литография изображения Иветты Гильбер Тулуза Ла Трека [sic]. Он был красиво декорирован розовым ковром. Дамастовые обои, розовый (какой же еще?) ковер. Никаких крышек для унитаза. Я хотел купить одну, но Гай запретил. Там висел канделябр с Портобелло-Роуд… стояла пепельница, коробка сигарет и коробочка с мятными леденцами. Гай обычно заходил туда в 8:15 и выходил в 10:00. Он читал там газеты и книги[556].

За углом от дома, где жил Бёрджесс, располагался Черчилль-клуб, заведение для джентльменов, снабжавшее богатых и знаменитых юными леди, достигшими брачного возраста, многие из которых впоследствии вышли замуж за аристократов. Клуб, потолки которого были задрапированы плиссированной тканью, насчитывал более 27 тысяч членов. Его посещали молодые офицеры из Гвардейской бригады и кинозвезды, такие как Эррол Флинн и Терри-Томас. Он был связан с известным в свое время гангстером Билли Ховардом, а позже ему покровительствовали знаменитые близнецы Крэй. В нем устраивались развлекательные программы с участием певцов и танцоров, подавали алкоголь, а между столами прогуливались барышни, которые собирали трубочки для коктейлей, чтобы знать, сколько денег они заработали, и договаривались о развлечениях на поздний вечер и ночь. Бёрджесс сразу стал членом клуба и часто забегал, чтобы выпить и поболтать. Клуб оказался весьма полезным местом для поддержания контактов и их компрометации[557].

Микки Берн вспоминал, что как-то в конце января 1948 года Бёрджесс зашел к нему домой пообедать и «почти впал в истерику, когда я поставил пластинку с Патетической симфонией Чайковского. «О нет! Микки! Только не это!» В коридоре он попытался поцеловать Берна, тот, теперь став женатым человеком, отказался, на что Бёрджесс предложил ему не быть таким спесивым. «Потом он сказал, что, если мне когда-нибудь потребуется комната, чтобы быть неверным, он сможет ее мне предоставить. Помню, я тогда подумал, что если такое помещение мне действительно понадобится – а так оно и случалось время от времени, – оно будет подальше от Гая. Я не доверял ему, хотя шпионская деятельность мне даже в голову не приходила»[558]. Вскоре после этого Берн встретил его на Пикадилли-Серкус, «очень заметного в пальто из верблюжьей шерсти. Он явно искал мужчину. Это место пользовалось дурной славой, и я подумал, что он сильно рискует. Поэтому я похлопал его по плечу и сказал:

– Не будь таким идиотом.

Гай ответил:

– А ты что, из полиции?

Но я его увел, и он пригласил меня в Реформ-клуб, чтобы выпить»[559].

Бёрджесс продолжал встречаться со старыми друзьями. По вечерам каждый понедельник он ходил в мюзик-холл с одной и той же группой друзей, среди которых были Гай Лидделл и Дэвид Футмен. Он нередко встречался в Реформ-клубе с Дэди Райлендсом. «Он был, конечно, шалопай, но компанейский, образованный, очень начитанный, умный, – писал Райлендс. – Он был занимательный собеседник. У него всегда имелся какой-нибудь скандал, о котором можно рассказать, – у кого с кем любовная связь, какие вечеринки самые занимательные. Но также он был неразборчив и слишком любил выпить. Думаю, на правду ему всегда было наплевать»[560].

Его жизнь была неустроенна, и Бёрджесс поговаривал о более традиционном образе жизни с женой и детьми. Он любил детей и легко находил с ними общий язык, поскольку во многих отношениях сам оставался ребенком. У его брата Найджела было два сына – Энтони и Симон, которые родились во время войны, и Энтони вспоминал, как дядя Гай учил его рисовать перспективу и звезды[561]. Дочь Горонви Дженни Рис вспоминала послевоенные визиты Бёрджесса в ее семью, тогда жившую в Сент-Джон-Вуд, по соседству с Луисом Макнисом.

«Гай очень любил готовить, и одно из его «фирменных блюд» – суфле-омлет. Когда он приезжал к нам, всегда было много суматохи. Моя сестра Люси и я делили комнату на верхнем этаже, но до нас доносились из кухни громкие голоса, звон посуды и смех. Это Гай и моя мама под присмотром отца готовили ужин. Мы, одетые в пижамы, тайком спускались по лестнице, садились на пол и подсматривали между балясинами, что происходит в кухне. Часть искусства приготовления хорошего омлета заключается в том, что его надо подбросить вверх и постараться, чтобы он упал обратно на сковородку. Для этого нередко требовалась ловкость гимнаста. Хотя, если речь шла о Гае, не обходилось и без «несчастных случаев». Как-то раз за завтраком после одной из их совместных вечеринок мне пришлось созерцать остатки омлета, прилипшие к стене под потолком»[562].

«Он намекал, что подумывает жениться, и как минимум один раз признался, что выбрал невесту, хотя я подозревал, что леди, о которой он говорил, была бы удивлена и даже встревожена, узнав, что избрана жертвой Гая», – писал Горонви Рис[563]. Его старый школьный приятель Майкл Берри вспоминал, как «встретил Гая и его невесту, когда мы вышли из поезда на вокзале Паддингтон, и мы вместе доехали в такси до его дома на Бонд-стрит, где они вышли. Дату я не помню, но было это в конце 1947 или в начале 1948 года. Я помню, что упоминал в разговоре книгу, которую написал примерно в это время». Бёрджесс утверждал, что это «эксперимент», и Берри больше никогда не видел эту молодую женщину и не слышал о ней[564].

Кто была его невеста? Называли самые разные имена. Бёрджесс привлекал женщин, которым хотелось заботиться о нем – хотя бы отмыть, – и у него было несколько гетеросексуальных связей. Бёрджесс определенно обсуждал женитьбу с Гейл, сестрой Питера Поллока, а Маргарита Саградо, подруга, разделявшая его страсть к кроссвордам, была в него влюблена. Найджел Бёрджесс в 1985 году утверждал, что его брат «говорил о женитьбе на Клариссе во время войны. Об этом он сказал матери»[565]. Дэди Райлендс вспоминал, что Бёрджесс однажды привез Клариссу Черчилль в дом его родителей в Девоне и представил как свою невесту. Возможно, это была та самая поездка, когда их встретил Майкл Берри. Актриса Фанни Карби говорила, что Бёрджесс был помолвлен дважды – один раз с Клариссой Черчилль, а второй – с дочерью известного политика[566].

Отношения Клариссы Черчилль с Бёрджессом, определенно, были ближе, чем она любила вспоминать, – многие современники говорят об их близкой дружбе, которую также подтверждают постоянные упоминания о Клариссе в письмах к Питеру Поллоку, – но трудно поверить, что речь заходила о женитьбе. Энтони Блант в беседе с офицером МИ-5 Питером Райтом сказал, что «Бёрджессу поручили сблизиться с Клариссой его советские хозяева, чтобы обеспечить идеальное прикрытие для его шпионской деятельности». Бёрджесс пришел в ужас, получив такое задание, не в последнюю очередь потому, что ею всерьез увлекся Джеймс Поуп-Хеннесси. «Однажды он явился в квартиру Бёрджесса с револьвером, угрожая застрелить их обоих, а потом убить себя». Тайна этих отношений осталась неразгаданной[567].

Бёрджесс, всегда склонный к депрессиям и нестабильности, утверждал, что утратил интерес к политике, и поговаривал об уходе из Форин Офис, чтобы стать разъездным корреспондентом «Кантри лайф». Риса это удивило. «Я всегда чувствовал, что политические интересы Гая – верно или неверно направленные – были самой важной частью его существа и, если они умрут, самая ценная его часть умрет вместе с ними. Отказываясь от них, он отказывался от самого себя»[568]. Это же заметил Микки Берн. «Гай Бёрджесс был до мозга костей политиком. Если ему предстояло стать известным, то не из-за чего-то личного, такого как штраф, короткое тюремное заключение, временная работа на Би-би-си или написание периодических обзоров в «Нью стейтсмен» до конца своих дней. Нет, это должно быть как-то связано с великими историческими конфликтами и weltanschauungen (миропониманием) и затрагивать как можно больше властей предержащих. Именно этого, в каком-то смысле, он достиг»[569].

Рис был заинтригован и даже спросил, отказался ли Бёрджесс от своей деятельности русского агента. Тот сначала ничего не ответил, потом отказался обсуждать этот вопрос и, наконец, погрузился в мрачное молчание. Рис, желавший «положить конец сомнениям и подозрениям», которые владели им долгие годы, решился на провокацию. Он сказал, что располагает записью их разговора, состоявшегося в 1939 году, и хранит ее в запечатанном виде у своего адвоката. Бёрджесс разволновался, «спросил, какого черта я сделал такую глупость, попросил меня уничтожить документ и сказал, что, если он когда-нибудь будет обнародован, это положит конец его карьере не только в Форин Офис, но и в любом другом месте».

Рис почувствовал настоящий страх и смутился. Его подозрения нисколько не уменьшились, а, наоборот, «усилились до того предела, когда неизбежен лишь один вывод»[570].


Глава 24. Информационный исследовательский департамент

В апреле 1946 года Кристофер Уорнер, помощник заместителя министра иностранных дел, написал докладную записку «Советская кампания против этой страны и наш ответ на нее», обосновывая необходимость ответа на советское идеологическое наступление, выразившееся в форме спонсорства коммунистических организаций Западной Европы и поддержки «националистических» и «антиколониальных» движений. Министр иностранных дел Эрнест Бевин согласился с необходимостью создания департамента, который перехватит у России пропагандистскую наступательную инициативу. Это желание подкреплялось опытом, полученным им в ООН в октябре 1947 года, когда он столкнулся с натиском хорошо организованной дезинформационной кампании русских. Кристофер Мэйхью, другой государственный министр в Форин Офис, который в 1935 году посетил вместе с Блантом Россию, получил задание создать департамент, который выиграет пропагандистскую войну против Советского Союза.

Новая структура была одобрена кабинетом 8 января 1948 года, когда было решено, что «должна быть принята новая линия распространения информации касательно иностранных дел, призванная противостоять посягательствам коммунизма, предприняв наступление против него»[571].

Новая организация с бюджетом 150 тысяч фунтов получила название Информационный исследовательский департамент (IRD – ИРД) и начала работать в конце февраля. Хотя она только частично финансировалась тайным голосованием – как парламент финансирует МИ-5 и МИ-6 – с сентября 1948 года, с самого начала она имела тесные связи с МИ-6. Департамент не просто распространял пропагандистские материалы через британские посольства и средства массовой информации, но также снабжал ими международный департамент Лейбористской партии, секретарем которой был Денис Хили, и профсоюзы. ИРД подбирал информацию о Советах и коммунизме в Советском Союзе, в Европе, на Среднем и Дальнем Востоке из средств массовой информации и от британских зарубежных представителей и составлял опровержения – во многом как политический исследовательский департамент.

Его роль – инструктировать министров и делегатов международных конференций, составлять «заметки оратора» и помещать статьи в средства массовой информации. В первые три месяца существования департамента проводились инструктажи на такие темы, как реальные условия в Советской России и коммунистических государствах Восточной Европы, труд и профсоюзы в Советском Союзе, коммунисты и свобода печати.

Учитывая богатый опыт пропагандиста, было естественно, чтобы Бёрджесса перевели в новый департамент. Мэйхью обратился к Гектору Макнейлу, сказав, что ему нужен человек, который «знает больше о коммунизме, чем сами коммунисты». Макнейл сразу порекомендовал Бёрджесса. Мэйхью писал: «Мне кажется, он хотел избавиться от него. Да и Гай Бёрджесс ничего не имел против. Я поговорил с ним и убедился в его блестящих знаниях коммунистов и антикоммунистического движения. Об этом он знал больше, чем я. У него были идеи, которые никогда не приходили мне в голову. Я сразу решил использовать его»[572].

В ИРД было три отдела: разведывательный, редакционный и справочный. Разведывательный отдел занимался сбором информации из департаментов Уайтхолла, зарубежных миссий и диппредставительств, а также мониторингом прессы и вещания. Редакционный отдел подготавливал выходной материал, а справочный – систематизировал его и хранил. В департаменте работали не только сотрудники Форин Офис, но также военные пропагандисты и журналисты. Существовало разделение на подкомитеты по географическим регионам – Восточная Европа, Африка, Китай, Латинская Америка, а также по темам – экономика и т. д.

Бёрджесс был одним из десяти постоянных сотрудников, которые располагались в домах номер 12 и 17 в Карлтон-Хаус-Террас, позже к ним добавилась комната из дома номер 18. Он работал исследователем, собирающим и анализирующим материалы для инструктажей. В то время перевод на новую работу не доставил Бёрджессу удовольствия. Ведь должность личного секретаря государственного министра придавала ему чувство собственной значимости. «Гай пользовался всеми преимуществами этого положения»[573]. Но его русские хозяева хотели знать больше о новой организации, да и Бёрджесс понимал, что ему нужен опыт работы в политическом департаменте – новостной департамент и личная канцелярия не считается, – чтобы сделать карьеру в более престижном подразделении А – административном, а не в В – исполнительном. Одним из его первых заданий, которое он совместил с отпуском, была поездка по британским посольствам для установления связи между ними и его новым департаментом.

Памела Мэтьюс, супруг которой, Питер, работал с Бёрджессом в новостном департаменте, вспоминала, как «однажды, вероятно, в начале лета 1948 года, провожая гостя, мы обнаружили на пороге Гая Бёрджесса. В те дни мы жили на Абингдон-Роуд, в конце которой, на противоположной стороне Кенсингтон-Хай-стрит, был старый аэропорт Западного Лондона. Гай только что прилетел из отпуска за границей и по какой-то причине решил зайти – поболтать»[574]. Женщина предложила ему выпить и «поставила бутылку вина у огня, чтобы вино согрелось». Рассказ продолжил ее сын: «Они забыли о вине, а когда вспомнили, оказалось, что оно почти закипело. Она решила, что вино испорчено, но Гай показал, как можно спасти его, бросив внутрь кубик сахара»[575].

Короткая командировка Бёрджесса в ИРД успешной не была. Один из его коллег, Хью Лунги, вспоминал, что Бёрджесс всегда все терял и был уволен, потому что оказался «ленивым, небрежным, непунктуальным и разгильдяем»[576]. Мэйхью писал в мемуарах: «Я вышвырнул его вон. Он был грязным и вечно пьяным бездельником. Я не мог уволить его, поскольку он был протеже Гектора, но вернул его обратно с очень плохой характеристикой. Гектор – отличный человек, настоящий патриот, умный, способный. Но Бёрджесс ввел его в заблуждение»[577].

Многие авторы утверждают, что эта «ссылка» дала Бёрджессу достаточно времени, чтобы передать русским все детали новой организации. Русские знали, что британцы делают для пропаганды и каким образом доводят ее до адресатов. В советской газете к 4 апреля 1949 года были изложены все подробности об ИРД[578]. Хотя точно не известно, что именно успел обнаружить Бёрджесс. Ведущий авторитет по этим вопросам утверждает: «В файлах ИРД не было обнаружено ничего о Бёрджессе и его положении в Департаменте, и другие сотрудники не помнят работ Бёрджесса. …Специальные директивы, касающиеся пропаганды в разных регионах, начали составляться только летом 1948 года, когда его почти наверняка в ИРД уже не было»[579].

Ясно, что в середине марта 1948 года Бёрджесс уже снова работал на Макнейла. Тот настолько доверял своему помощнику, что 15 марта попросил его докладывать о подозрительных членах персонала. Спустя два дня Бёрджесс сопровождал шефа в Брюссель для подписания Брюссельского пакта, создавшего Западно-Европейский союз – организацию для сотрудничества в сфере обороны и безопасности, ставшую предшественницей НАТО. Там он вел протокол встречи между Макнейлом и бельгийским министром иностранных дел Генри Спааком, на которой также присутствовал британский посол в Брюсселе сэр Джордж Ренделл. Зная об усиленных мерах безопасности, Бёрджесс был осторожен и ограничился передачей текста Брюссельского пакта и протокола[580].

Одной из задач Бёрджесса было урегулирование французских претензий, возникших после войны. Роналд Грирсон, тогда работавший в парижском посольстве, вспоминает, как связывался с Бёрджессом относительно военных наград членам французского сопротивления и счел его «непринужденным, похожим на эксцентричного академика»[581]. Розмари Сэй, в 1942 году сумевшая выбраться из оккупированной Германией Франции, а после войны получившая счет от Форин Офис на всю сумму, которая ей ранее выделялась на жизнь, вспоминала: «Я все еще не понимала, почему должна платить эту цену за свое спасение, при этом никто не учитывал, что я сделала и через что прошла. Теперь я работала секретарем у Тома Дриберга, члена парламента от лейбористов. В этом качестве я несколько раз сталкивалась с очень предупредительным чиновником Форин Офис по имени Гай Бёрджесс». В конце ноября 1947 года она написала Бёрджессу, спрашивая, может ли ее долг быть списан. Тремя неделями позже он ей ответил, что навел справки и вопрос улажен[582].

Были и весьма странные задания. Макнейл занимался беженцами. В то время остро стоял вопрос о переселении миллионов людей, согнанных с насиженных мест войной. Майкл Александер, только недавно освобожденный из Кольдица, работал с ним над поисками дома для беженцев, и ему заметно не понравилось предложение Бёрджесса вернуть их домой[583].

Еще Бёрджесс писал для своего шефа речи. Журналист Генри Брэндон, близкий друг Макнейла, позже писал: «Макнейл держал его, несмотря на часто безобразное поведение и пьянство, поскольку говорил, что Бёрджесс может процитировать любые важные цитаты Сталина и Ленина»[584]. Отношения между Брэндоном и Бёрджессом были не такими хорошими. «Он считал меня слишком предубежденно настроенным против Советского Союза. …Однажды во время небольшого обеда в лондонской квартире Макнейла Бёрджесс напал на меня в такой оскорбительной манере, что на следующий день государственный министр прислал мне записку с извинениями. Бёрджесс не прислал ничего», – писал Брэндон[585].

Несмотря на трудности с получением документов, по данным русских, за шесть месяцев до 15 мая 1948 года Бёрджесс изъял более 2 тысяч документов, из которых почти семь сотен были переданы в Москву, где с ними ознакомились, помимо прочих, Сталин, Молотов и разные деятели советской разведки. Русские были довольны, и Бёрджесс получил 200 фунтов[586]. Летом он занимался Берлинским кризисом, работая в контакте с немецким политическим отделением северного департамента и ИРД. Есть множество протоколов, раскрывающих подоплеку кризиса, и не приходится сомневаться, что Бёрджесс имел возможность ознакомиться с секретными донесениями[587].

Хороший пример того, как украденные документы помогли русским, – докладная записка, написанная Бёрджессом Макнейлу 5 июля 1948 года, о соглашениях, регулирующих доступ в Берлин[588]. Почему это было важно? В предыдущем месяце Британия, Франция и Америка отказались от своих зон, чтобы создать Западную Германию, а Берлин оставался разделенным городом, попасть в который можно было через русский сектор. Русский ответ заключался в прекращении железнодорожного и автомобильного сообщения, чтобы сделать город частью Русского сектора. Знание, что британцы в последнее время рассматривали соглашения о доступе в город, дало русским понимание политики и настроя британского правительства.

Блокада Берлина, продлившаяся до следующего мая и прерванная только подвозом в осажденный город припасов по воздуху, стала фоном для самых известных карикатур Бёрджесса. Бевин занимался двусторонним англо-американским торговым соглашением, которое, как он опасался, не будет принято кабинетом. Поэтому он сказался больным и поправлял здоровье на яхте лорда Портала в Пуле. Когда премьер-министр узнал о соглашении, Бевин был вызван на Даунинг-стрит, но министр иностранных дел позаботился о том, чтобы у яхты не было радиосообщения с берегом. Фред Уорнер был послан в яхт-клуб, чтобы связаться с яхтой с помощью сигнализации ручными флажками, как только яхта подойдет достаточно близко к берегу. Бёрджесс стал посредником между Пулом и Даунинг-стрит и между делом набросал шарж на Бевина. Он изобразил министра сидящим в маленькой моторной лодке и кричащим: «Я нужен Ектору!» Макнейл добавил «Г», показал шарж Бевину, а потом всему кабинету. Это была уловка, призванная привлечь кабинет на свою сторону. Сейчас рисунок находится в архиве кабинета[589].

Помимо Берлинского кризиса Бёрджесс продолжал работать над разными темами, интересовавшими Макнейла. Одной из них была Палестина, где арабы выступили против британцев. Осенью он сопровождал Макнейла на третью сессию Генеральной Ассамблеи ООН в Париж, передав проекты, в том числе резолюцию Декларации прав человека, а также инструкции кабинета британской делегации своему русскому куратору под Триумфальной аркой[590].

В Париже с ним встретился чиновник ООН Брайан Уркхарт.

«Вечерняя встреча Балканского подкомитета, который пытался разобраться с насилием и хаосом на северных границах Греции, предоставила прекрасную возможность поколебать позиции Бёрджесса. Группа состояла из министров иностранных дел Великобритании, Греции и ее балканских соседей, причем последние были традиционными старомодными коммунистами. Появление Бёрджесса как-то вечером пьяным, раскрашенным и напудренным для ночи в городе вызвало большое возмущение. Когда я упомянул об этом эпизоде Александру Кадогану, главе британской делегации, он холодно ответил, что Форин Офис традиционно проявляет терпимость к невинной эксцентричности»[591].

В феврале 1947 года Ким Филби получил назначение в Турцию, где стал главой местного отделения МИ-6. Он поселился в Ваникёе, на азиатском побережье недалеко от Стамбула. Его домом стало старое турецкое строение, стоящее изолированно на берегу, выходящее слева на минареты Айя-София, а справа – на крепость Анадолу Хисары. В нескольких ярдах от него находился причал, откуда Ким переправлялся на пароме в свой офис в волшебном здании Генерального консульства, которое сотрудники МИ-6 предпочли посольству в Анкаре. Сюда в августе 1948 года прибыл Бёрджесс, возможно без предупреждения, в трехнедельный отпуск, при этом утверждал, что он здесь по заданию правительства. Тим Милн, школьный друг и коллега Филби, писал: «Даже если это была деловая поездка, это не помешало Гаю вести себя в своей обычной манере. Он приходил и уходил, когда хотел. Он мог провести неизвестно где полночи или весь день просидеть дома. Если он был дома, то разваливался на диванчике у окна – грязный, небритый, не удосужившись надеть ничего, кроме незастегнутого халата. Иногда он даже спал там, поленившись перебраться в постель»[592].

Иногда Милн, его жена, Филби и Бёрджесс отправлялись на автомобильные прогулки по сельской местности. «Гай сидел на заднем сиденье и постоянно пел: «Don’t dilli-dally on the way» («Не задерживайся по пути»), – или странную песенку собственного сочинения «a tired old all-in wrestler, roaming round the old Black Sea» («Я усталый старый обессилевший борец, скитающийся вокруг старого Черного моря»)[593].

Филби и Бёрджесс могли проводить целые дни вне дома. Иногда к ним присоединялась секретарша Филби Эстер Уитфилд, с которой у Кима была связь. А Эйлин с четырьмя маленькими детьми оставалась дома. Как-то вечером мужчины зашли в эксклюзивный яхт-клуб «Мода». Бёрджесс был одет в открытую рубашку и сандалии, и ему пришлось позаимствовать у официанта туфли и галстук, чтобы его пустили внутрь. Там в компании двух дам они выпили пятьдесят две порции бренди[594]. В другой раз Бёрджесс, очень гордый своим умением плавать и нырять, подвыпивший, но не пьяный, вознамерился «нырнуть в Босфор со второго этажа дома в Ваникёе. Стоя на ограждении балкона, выпрямиться невозможно, поэтому Бёрджесс промахнулся и сильно ушиб спину»[595]. Об этом писал Милн. В общем, Бёрджесс был весьма беспокойным гостем, и Эйлин сильно расстраивалась из-за его разнузданного поведения и плохого влияния на ее мужа.


Шарж Бёрджесса с набросками его коллег из Форин Офис – Фреда Уорнера и Гектора Макнейла


Как-то вечером Бёрджесс не вернулся домой до полуночи, и Филби начал беспокоиться. Быть может, он ввязался в пьяную драку? Или отправился на любовное свидание с юным кадетом из расположенной неподалеку военной академии? Или встречался с русским связным? Филби отправился было его искать, но через час сдался. Бёрджесс появился на следующее утро, не дав никаких объяснений. Когда пришла телеграмма, в которой было сказано, что Бёрджесс пока не нужен на работе и он может отдыхать еще неделю, Филби попытался ее скрыть. Но Бёрджесс все узнал и остался еще на неделю.

И все же, несмотря на его «ужасные манеры, ненадежность, язвительность и склонность к саморазрушению», Милн находил Бёрджесса «странно привлекательным. Он не стыдился показывать слабость, что очень редко позволял себе Ким. Он был всегда открыт: его знаменитый снобизм и похвальба связями, сентиментальность, гомосексуализм. Он никогда не старался что-нибудь скрыть»[596]. Милна особенно поразила сентиментальность Бёрджесса. Однажды вечером он рассказал историю о том, как первый директор МИ-6 Мэнсфилд Смит-Камминг, оказавшись в ловушке после дорожно-транспортного происшествия, ампутировал собственную ногу, чтобы добраться до умирающего сына. Закончив рассказ, «он разрыдался, причем мы смутились больше, чем он»[597].

Бёрджесс любил рассказывать истории об известных людях и своих встречах с ними. Он как-то сказал: «Если бы мне предложили на выбор встречу с Черчиллем, Сталиным или Рузвельтом, но только с одним из них, не знаю, кого бы я выбрал. …А пока я встречался только с Черчиллем». Милн вспоминал, что в его словах была не просто похвальба. «Он говорил интересно, пожалуй, даже с блеском о своих именитых знакомых, впрочем, как и о многом другом». Но Милн считал Бёрджесса трагической фигурой. «В отличие от Кима у него не было присутствия духа для роли, которую ему пришлось играть. Думаю, намек на это проявился во время его визита в Стамбул»[598].


Глава 25. Дальневосточный департамент

В апреле 1948 года всерьез задумался о следующем этапе своей карьеры, понимая, что его двухлетняя работа с Гектором Макнейлом в конце года закончится и тот может уехать за границу. Макнейл рекомендовал его в вышестоящем звене, для чего требовался опыт работы в одном из обычных департаментов, и посоветовал дальневосточный департамент, который предлагал больше возможностей перспективному дипломату.

12 октября Бёрджесс сообщил московскому Центру, что не смог попасть в общий, американский или северный департамент, как хотели русские, но это не должно их беспокоить.

«Я бы не выполнил свой долг, если бы не сообщил вам, что буду работать в этом департаменте, имея совершенно другие возможности в сравнении с теми, что я имел, работая с Гектором. Это правда, что меня переводят туда при его поддержке. Он говорил с Денингом и Каксией, дал мне рекомендации и просил поручить важную работу. Так что поживем – увидим. Я предлагаю: 1) я буду проявлять осторожность и даже неуверенность в этом отношении, пока возможности не станут ясными; 2) учитывая мои обширные личные контакты – Фреда, Гектора и т. д., думаю, предложение (1) будет одобрено»[599].

1 ноября 1948 года Бёрджесс приступил к работе в дальневосточном департаменте. В возрасте тридцати восьми лет он был одним из самых старых третьих секретарей и самым молодым сотрудником маленького департамента, ответственного за Китай и Филиппины. Его утешил тот факт, что все его коллеги, за исключением одного, – старые итонцы. Департаментом руководил Питер Скарлетт, которого Бёрджесс описал центру как «совершенно обычного человека, типичного английского джентльмена». Больше всех Бёрджессу понравился его заместитель Фрэнк (Томми) Томлинсон – «это итонец среди радикалов, и я ему нравлюсь, как радикал среди итонцев»[600]. Другими его коллегами были Найджел Тренч и Патрик Коутс, старый китаист, который с 1937 до 1946 года работал в Китае и два года во время войны был прикреплен к китайской (националистической) армии.

Маргарет Ансти, работавшая в южноамериканском департаменте, расположенном через коридор от дальневосточного департамента, часто встречала Бёрджесса на работе или в пабе на Уайтхолее, где часто обедали сотрудники Форин Офис. «Он был неприятной личностью. Красоту молодости уничтожил нездоровый образ жизни, превратив его в неопрятного, а временами и грязного индивида… его ногти всегда были черными от грязи. Его разговоры тоже были неприятными, изрядно приправленными непристойными шутками и ругательствами»[601].

По службе Бёрджесс имел дело с корреспонденцией британских чиновников в Китае. Он должен был отслеживать и анализировать информацию периодической печати и поступающую от разных дипломатических представителей и формулировать политические и рекомендательные документы. Хотя работа была рутинной, она подогрела интерес Бёрджесса к китайской революции и позволила получить конфиденциальную информацию о последних месяцах гражданской войны между коммунистами Мао Цзэдуна и армией генерала Чан Кайши. Он искренне заинтересовался китайской революцией и на этот раз был полностью согласен с внешней политикой, которой должен был помогать.

Том Дриберг писал: «Благодаря своему знанию коммунизма он, по сути, стал политическим аналитиком департамента по вопросам китайской революции. Его коллеги знали Китай, а он знал марксизм. Это было плодотворное партнерство. Он придерживался мнения, что китайские коммунисты не были ни простыми аграрными реформаторами, ни русскими марионетками. Они были истинными китайскими коммунистическими революционерами. В Китае имела место еще одна колониальная революция, которая была, согласно одной марксистской фразе, „национальной по форме, социалистической по содержанию”»[602].

Проведение четкого разграничения между советским ленинизмом и аграрным популизмом, который, по его мнению, появился в красном Китае, соответствовало внутренним убеждениям Бёрджесса, не в последнюю очередь из-за придания некоторой обоснованности его антиамериканскому настрою. Еще до начала корейской войны американское правительство сформулировало противоположную точку зрения, заключающуюся в том, что СССР и Китай – единый марксистско-ленинский монолит. Эта точка зрения определила политику США по отношению к Китаю на следующие двадцать лет.

Дипломат и писатель Роберт Сесил предположил, что, возможно, «аргументы Бёрджесса внесли некоторый вклад в рекомендации, данные Эрнстом Бевином и принятые кабинетом Эттли в декабре 1948 года в пользу de facto отношений с Китаем»[603]. Это явное преувеличение, поскольку Бёрджесс только месяцем раньше приступил к работе в департаменте на самой младшей должности. Но его положение вполне позволяло ему информировать Москву о ходе формирования британской политики к КНР, основанной в октябре 1949 года, и к Корее до самого начала корейской войны в 1950 году.

Хотя Бёрджесс носил самый низший ранг – четвертый, он имел доступ к разведывательным документам Объединенного разведывательного комитета, военного комитета, дальневосточного командования и штаба Макартура, командовавшего союзными войсками в Японии. Он также работал в тесном контакте с информационным исследовательским департаментом (вероятно, его пребывание там не было совсем уж катастрофическим), разными служебными департаментами, а также имел контакты с британскими дипломатическими представительствами региона.

Когда Китайская коммунистическая партия (КПК) и СССР сблизились, британская и американская политические линии стали расходиться. Если Америка изначально хотела наложить торговые санкции, Британия, которая должна была принимать во внимание свои крупные инвестиции в Китае и хотела сохранить положение Гонконга, называла такие санкции контрпродуктивными, подталкивающими Китай к СССР. Разными были и взгляды на Формозу: британцы считали ее очередной китайской провинцией, которая падет перед коммунистами, а американцы хотели оторвать ее у коммунистов, не в последнюю очередь из стратегических соображений.

В архивах дальневосточного департамента много оценок Бёрджесса, акцентирующих важность быстро развивающихся событий, демонстрирующих его знания, проницательность и способность рассматривать явление в историческом контексте. Мнению Бёрджесса доверяли вышестоящие начальники – ему часто поручали составлять проекты ответов для Скарлетта и отклики на парламентские запросы. Он никогда не боялся идти наперекор оценкам руководства и отстаивать свою точку зрения. Теперь он мог поставлять в Россию даже больше материалов, чем раньше, и даже потребовал у Москвы чемодан для транспортировки документов.

Роль Бёрджесса заключалась в анализе и трактовке событий, а не в формировании политики, но тем не менее он обладал возможностью информировать советских хозяев обо всем, что известно англичанам и что они делают. 4 апреля 1949 года был подписан пакт о создании НАТО – организации, призванной сдерживать возможную агрессию Советского Союза против Западной Европы. Его подписали двенадцать стран. Председатель Мао заявил, что будет поддерживать Россию. Тогда Бёрджесс писал: «Пекин, резиденция КПК, не замедлил объявить о полной поддержке СССР в случае войны с атлантическими силами»[604].

Среди документов, прошедших через его руки, был доклад ЦРУ «Перспективы советского контроля коммунистического Китая», где было сказано: любое заявление, что китайским коммунистам понравится, чтобы иностранцы продолжали бизнес, как всегда является всего лишь уловкой для обеспечения признания смены режима и минимизации иностранной оппозиции. Бёрджесс был склонен согласиться с этой постановкой вопроса и добавил документ в свой чемодан.

29 апреля он прочитал мнение Объединенного разведывательного комитета о природе русской воздушной помощи Китаю. В секретных докладах перечислялся «в некоторых случаях поименно советский военный персонал, переведенный в Китай после революции, оружие, привезенное им с собой… аэродромы, которые русские строят, и обучение, организованное для сил Мао. Столь точное знание того, как много известно западной разведке о военной стороне вопроса, было высоко оценено в Москве в месяцы, предшествовавшие началу корейской войны»[605].

6 мая 1949 года Бёрджесс обеспечил связь с атташе по срочным мерам, которые принимаются в посольстве в Нанкине, который вот-вот перейдет к коммунистам, для охраны секретных документов. Тремя неделями позже он допустил, что китайская революция одержала верх, отметив 26 мая, что после захвата коммунистами крупнейшего города и порта Шанхай китайская революция необратима[606].

В мае коммунистическое руководство обратилось к Соединенным Штатам с утверждением, что произошел раскол между промосковской радикальной фракцией Лю Шаоци и либеральной фракцией Чжоу Эньлая, который хотел, чтобы хорошие отношения с западными державами помогли Китаю справиться с экономическими трудностями. Мао Цзэдун, бесспорный лидер, был выше фракционной борьбы, однако направление партийной политики зависело от того, какая фракция одержит верх. Победа Чжоу Эньлая означала, что КПК не всегда будет следовать внешнеполитической линии, указанной Москвой, оказывая умеренное влияние и снижая опасность войны. Соответственно, американцы были готовы поддержать Чжоу.

Британцы получили аналогичное послание в августе, хотя слегка переделанное, чтобы отвечать британским интересам. Первая реакция Форин Офис – заметка Бёрджесса, который отметил, что «довольно широкое распространение этой информации Чжоу и его выбор журналистских каналов делают позицию очевидной». Он также указал: «Я и мои друзья занимаем умеренную позицию; давайте сотрудничать, чтобы держать экстремистов подальше… прием, который широко использовали японцы и нацисты для получения уступок, даже когда в действительности проводилась враждебная политика»[607]. Хотя Коутс и политический советник Эслер Денинг были готовы поверить, что это искренний подход, Бевин, став на сторону Бёрджесса, но используя аналогию поведения советских сателлитов, отверг ее.

В августе 1949 года комитет постоянного заместителя министра выработал два документа, оценивая перспективы регионального сотрудничества на Дальнем Востоке. Он пришел к выводу, что скромные военные ресурсы страны делают прямое вмешательство в антикоммунистическую борьбу невозможным и защитой Юго-Восточной Азии должен заниматься сам регион. Документы комитета были переданы Бёрджессу для отправки в Нанкин, но потерялись. Признание нежелания британцев вмешиваться, вероятно, было довольно ценным для русских[608].

Тем летом Бёрджесс выступал в летней школе Форин Офис в Оксфорде, где были представитель МИ-5 Э.Х. Карр и Малколм Макдональд. Когда Артур Мартин весной услышал его беседу с офицерами МИ-5 и МИ-6, он счел Бёрджесса «умным парнем. Даже более того. Он обладал природным магнетизмом»[609]. Теперь впечатления были неоднозначными. Гай Лидделл записал в своем дневнике: «Там был Гай Бёрджесс из Форин Офис. И он вовсе не так уж хорош». А Билл Фридман из военной разведки вспоминал Бёрджесса «сидящим на полу… Он выглядел грязным. …Нечисто-плотный маленький человечек с грязными ногтями землекопа. Я вижу, как он сидит там… в башмаках и пуловере. Но, кстати, несмотря на отталкивающую внешность, он очень остроумен и благоразумен»[610].

1 октября 1949 года была создана Китайская Народная Республика, и Мао стал председателем правительства страны. На следующий день Советский Союз установил дипломатические отношения с новой республикой. Британцы некоторое время колебались, зондируя почву в Содружестве и других странах, но в январе 1950 года сделали то же самое. В следующем месяце правительства СССР и Китая подписали тридцатилетний договор о дружбе, который также предусматривал передачу займа размером 300 миллионов долларов Китаю. Бёрджесс проанализировал реакцию и заявил, что это видимая часть рисунка в «хронологическом ковре» отношений между двумя странами, показывающая «тщательное, успешное и детальное китайско-советское планирование и координацию нескольких последних мероприятий». Бёрджесс считал договор рассчитанным на «укрепление а) китайско-советских отношений против Запада, и б) позиции китайских коммунистов и в Китае, и в дальневосточных освободительных движениях»[611].

25 июня 1950 года 175 тысяч северокорейских солдат пересекли 38-ю параллель и направились к Сеулу. Так началась корейская война. Бёрджесс уже в который раз оказался в центре мировых событий.


Глава 26. Дисциплинарная акция

14 февраля 1949 года Гарольд Николсон написал Робину Моэму: «Здесь все по-прежнему, за исключением одного события. Событие заключается в том, что Гай Бёрджесс, выйдя в полночь из ночного клуба, свалился с каменной лестницы, сломал локоть, сильно ушиб голову и три ребра. С ним был мистер Фред Уорнер, который погрузил его, окровавленного, в такси и отвез домой. Гай был без чувств, и Фред (который, судя по всему, был изрядно навеселе) стал звонить всем известным ему докторам. Ответа он не получил и всю ночь оставался со стонущим Гаем. На рассвете он добрался до Джеки, и в конце концов, совместными усилиями, они нашли доктора, который отвез Гая в госпиталь Мидлсекса, где он теперь находится под наблюдением – терпеливый и смелый. Ты и я – если с кем-то из нас приключится нечто подобное – будем звонить в госпиталь и вызывать карету скорой помощи. Это не пришло в голову Фреду, который теперь испытывает чувство вины и стыда из-за своей некомпетентности»[612].

Речь шла о Ромилли-клубе (раньше он назывался Le Boeuf sur le Toit), и Бёрджесс свалился с лестницы после пьяного поединка с Уорнером. Ему рекомендовали отдых и восстановление сил, и, проведя десять дней в госпитале, Бёрджесс поехал с матерью сначала в Уиклоу в Ирландии, а потом в Дублин – в отель «Шелбурн».

Там его увидел писатель Теренс де Вер Уайт.

«Он путешествовал с матерью, тихой, спокойной дамой. Он сразу привлек к себе внимание. Темноволосый, со сверкающими глазами, был или плохо сохранившимся юнцом, или хорошо сохранившимся мужчиной среднего возраста – я не мог понять, кем именно… Он работал в Форин Офис, а в Ирландии отдыхал после несчастного случая в Реформ-клубе, где он упал с лестницы. В результате он был вынужден, по указанию врачей, воздерживаться от алкоголя, и, когда нарушал это правило, результаты были весьма плачевными. Я заметил, что он пил томатный сок, что было на него не похоже»[613].

Мужчины расстались через час, поскольку Бёрджесс собирался в театр. Вскоре после этого, 4 марта, де Веру Уайту позвонили и спросили, может ли выступить свидетелем для Бёрджесса в Дублинском районном суде. Гая обвинили «в вождении автомобиля в состоянии алкогольного опьянения, необдуманном вождении и опасном вождении» двумя днями ранее – на Грэфтон-стрит. «После предъявления таких свидетельств, как нетвердая походка и сильный запах алкоголя, Бёрджесс был приглашен к мировому судье. …Ему предложили объяснить, как это согласуется с его утверждением, что он не пьет ничего, кроме чая»[614]. Гай вежливо ответил, что, вероятно, томатный сок был испорчен, и указал на де Вера Уайта, который был вынужден прийти и подробно рассказать о вечере.

Со стороны защиты выступил старый школьный приятель Бёрджесса Дермот Макгилликади. Он сделал свое дело. Обвинение было снято, и судья назвал Бёрджесса «блестящим человеком, только очень измученным и нервным… человеком изысканного вкуса – он как раз возвращался после спектакля в театре Аббатства, когда произошел несчастный случай»[615].

По утверждению доктора, приятеля Макгилликади, осмотревшего Бёрджесса в полицейском участке, «от его дыхания не было запаха алкоголя, который свидетели могли почувствовать. Он непрерывно курил, его речь была сбивчивой, и, когда его попросили пройти по прямой, он, определенно, шатался и прихрамывал. Вероятно, травма головы оказалась сильнее, чем предполагалось первоначально»[616].

После падения Бёрджесс страдал от головных болей и бессонницы. Он принимал нембутал, чтобы уснуть, и бензедрин, чтобы проснуться. Запасы таблеток он пополнял от сестры Питера Шейлы. Дозы были лошадиными, и Рис впоследствии писал: «Лекарства в сочетании с алкоголем делали его безразличным на более или менее длительные периоды, когда он, если не пребывал в мрачном молчании, говорил неразборчиво и бессвязно… и, похоже, не понимал, что ему говорили»[617].

В ноябре 1949 года Бёрджесс поехал с матерью в Северную Африку. По пути они остановились в Гибралтаре. Там он встретил Дил Роган, которая остановилась в том же «Рок-отеле» со своей любовницей Мэри Оливер. Дил Роган писала: «Мы зашли в бар перед ужином, и молодой человек порывисто вскочил нам навстречу. Это был Гай Бёрджесс, с которым я работала во время войны, которого теперь называют пропавшим дипломатом, а я – пропавшим алкашом. …Мне очень жаль его мать миссис Бассет, которая старалась присматривать за ним. Она типичная англичанка, хотя бассет – по-французски такса».

После ужина миссис Бассет отправилась спать, а Дил Роган, Оливер и Бёрджесс вместе перешли наверх. «Гай любил выпить и поговорить. Теперь он занимался и тем и другим – он болтал и пил. Иногда его речь была блестящей, но зачастую он был груб, что разозлило меня. …Главными темами его монолога были достоинства и недостатки британской разведывательной службы. Потом он немного остановился на отношениях России и Китая и жестко раскритиковал нашу внешнюю политику».

На следующее утро, когда Дил Роган и Мэри Оливер завтракали, «ворвался Гай. Он вместе с матерью и Джорджем Гривсом улетали в Танжер и спешили на самолет». Бёрджесс схватил со стола женщин чашку, до края налил ее чистым виски, быстро выпил и был таков»[618].

Дэвид Герберт, учившийся вместе с Бёрджессом в Итоне, встретил его в баре Танжера и был глубоко шокирован его пьянством, бестактностью и открытой поддержкой марксизма. Каждый день около полудня Бёрджесс обосновывался в баре «Кафе де Пари» и распевал: «Маленькие мальчики сегодня дешевы, дешевле, чем вчера». В конце концов он начал приставать к местным арабским мальчишкам.

Через Робина Моэма Бёрджесс был представлен Кеннету Миллзу и Тедди Данлопу, представителям британской разведки в Гибралтаре и Танжере. Как-то раз, выпивая в Гибралтаре, они поспорили относительно Франко, режим которого британские разведчики поддерживали. Бёрджесс их разозлил. Сначала он раскритиковал американцев, выразил восхищение Мао Цзэдуном, сообщил, что британцы используют швейцарский дипломатический багаж, чтобы красть информацию в Швейцарии, и попутно раскрыл личности некоторых разведчиков. Данлоп даже пожаловался в Форин Офис на несдержанность Бёрджесса. «Бёрджесс – законченный алкоголик. Даже здесь, в Гибралтаре, я не видел никого, кто потреблял бы такое количество крепкого алкоголя за такое короткое время, как он»[619].

МИ-6 какое-то время держала Бёрджесса в поле зрения, после того как он привлек Александра Гальперна, во время войны работавшего в британской разведке в Нью-Йорке. Предупрежденный Горонви Рисом о его визите в Лондон, Бёрджесс пригласил его на ужин, а потом распространил в Форин Офис докладную записку, описывавшую их беседы и идентифицировавшую Александра. Раздраженная компроматом и идентификацией своего человека и эпизода в Танжере, МИ-6 увидела возможность нанести удар.

По возвращении Бёрджесс был вызван в департамент персонала Форин Офис. Помимо инцидентов в Гибралтаре и Танжере его также обвинили в передаче стратегических материалов американскому журналисту, имеющему связи с советской разведкой, – Фредди Куху. Пользовавшийся вниманием разведки с 1920-х годов Фредди Кух был корреспондентом Юнайтед Пресс в Берлине до того, как в 1933 году приехал в Лондон. Он впервые встретился с Бёрджессом во время войны на Би-би-си, и они обменялись своим излюбленным товаром – информацией. В марте 1943 года, к примеру, Кух сказал Бёрджессу, что узнал от шведского посла в Лондоне Притца, что шведы договорились с финнами об «условиях, при которых они готовы заключить сепаратный мир». Эту информацию Бёрджесс добросовестно передал в Москву и МИ-5[620].

Все шло к тому, что Бёрджесс будет уволен или ему придется уйти в отставку. Гай Лидделл записал в своем дневнике, что Джордж Кэри-Фостер спрашивал его мнение о Бёрджессе и разговаривал о нем с Эшли Кларком, начальником управления персонала. По мнению советника МИ-5 Бернарда Хилла, наказание будет нецелесообразным, поскольку приведет к ненужному публичному освещению деятельности разведслужб. В дневнике Лидделл отметил, что, по его мнению, Гай Бёрджесс «не тот человек, который намеренно станет передавать конфиденциальную информацию неуполномоченным сторонам. Однако он личность увлекающаяся и восторженная, когда речь идет об интересующих его предметах, и легко может поддаться на провокацию такого человека, как Фредди Кух, и сказать больше, чем следует. Что касается его пьянства, у меня создалось впечатление, что после строгого предупреждения доктора он более или менее завязал. Не думаю, что он часто терял над собой контроль полностью, но алкоголь, несомненно, развязывал ему язык. Лично я думаю, что суровый выговор от того, кого он уважает, может быть выходом в создавшемся положении»[621].

Это был еще не конец. Тремя неделями позже Лидделл встретил Кеннета Миллза, который рассказал, что видел Бёрджесса в Гибралтаре. Они вместе выпили – Миллз – пива, а Бёрджесс – три двойных бренди, – и Миллз отвел Бёрджесса и его мать в яхт-клуб, чтобы познакомить их с местными жителями. Через день или два Бёрджесс, будучи в изрядном подпитии, навестил Миллза и его жену, а перед самым отъездом в Танжер позвонил Миллзу и сказал, «что на самом деле не уверен в том, что касается де Роган или миссис Оливер, и, возможно, они способны на все».

Через десять дней Миллз был в Танжере и встретил Бёрджесса в отеле, где встречался с одним из своих людей. Бёрджесс был сильно пьян и навязался в компанию. В конце концов Миллз был вынужден прогнать его. То же самое произошло, когда Миллз обедал с американским вице-консулом и его супругой. «На этот раз ему пришлось выйти вместе с Бёрджессом, которому явно не понравилось, что его попросили уйти. Бёрджесс был пьян и впоследствии извинился за назойливость»[622].

Лидделл продолжал защищать Бёрджесса, подозревая, что у Миллза имеется к нему личная неприязнь. Он не хотел передавать жалобу в Форин Офис, но Бернард Хилл настоял, чтобы к ней отнеслись со всей серьезностью. «Обвинения были тщательно расследованы дисциплинарной комиссией, и Бёрджесс получил строгий выговор. Ему сказали, что он будет переведен на другую работу и его перспективы повышения станут весьма туманными»[623]. В ответ на это Бёрджесс сказал Лидделлу, что Миллз занимается валютными махинациями[624].

17 мая Бёрджесс получил официальное уведомление, что расследование по жалобе МИ-6 завершено и он оправдан. Бёрджесс признавал, что уцелел, потому что его друзья оказались сильнее, чем его враги, но понимал, что «под него копают» многие, в том числе Кэри-Фостер, рекомендовавший, чтобы его уволили. Позже Кэри-Фостер писал: «Под сомнением не его лояльность, а поведение… Вопреки моему совету было решено дать ему еще один шанс»[625].


В начале февраля 1950 года британскими спецслужбами был арестован доктор Клаус Фукс. Бёрджесс узнал об аресте неделей позже, на очередной встрече с Модиным. На новость об аресте он отреагировал «спокойно и сдержанно», хотя явно был потрясен и не явился на следующую регулярную встречу 20 марта 1950 года – Центр приостановил контакты с Бёрджессом и Блантом на шесть недель в результате ареста[626]. Была и дополнительная причина для его дискомфорта. В прошлом сентябре Филби предупредил его, что программа Венона идентифицировала ученого по прозвищу Чарльз. Бёрджесс думал, что сообщил об этом Модину, но, как стало ясно, забыл. Предупреждение так и не дошло до московского Центра. Если бы в Москве об этом знали, то вполне могли бы вывести Чарльза – Фукса из-под удара. А так он 1 марта был приговорен к четырнадцати годам лишения свободы[627].

Дональд Маклин вернулся в Лондон, пережив нервный срыв в Каире, где он вдребезги разнес комнату молодой женщины – секретаря посольства. Бёрджесс тоже начал сдавать. Сказывалось напряжение, вызванное процессом Фукса и исследованиями «Веноны». 24 января Гарольд Николсон записал в своем дневнике: «Пошел в Реформ-клуб пообедать с Гаем Бёрджессом. Он сидел за столом с Аланом Маклином из Форин Офис. Не сказал бы, что способен мыслить здраво. Боюсь, он сломал свою жизнь и карьеру постоянным пьянством. Его ум, некогда столь изощренный, лишился всех своих острых граней, благодаря воздействию демона алкоголя»[628]. На следующий день он сделал следующую запись о Бёрджессе: «О, как безмерно грустно беспробудное пьянство!»[629]

4 июня у Бёрджесса была 6,5-часовая встреча в пригородном парке с Коровиным. Мужчины обсудили беспокойство Бёрджесса, что он может провалиться из-за Веноны, что его может предать Рис – хотя они оставались в дружеских отношениях – и что Блант, который больше не встречался с русскими, может совершить самоубийство, если его раскроют[630].

Представляется, что у Бёрджесса появились долги, что странно: ведь в Форин Офис он получал 700 фунтов в год, имел личные доходы около 500 фунтов, да и русские платили щедро. Он занимал деньги у друга – возможно, у Питера Поллока или Джека Хьюита. Один из его друзей писал: «Я был удивлен, поскольку не видел никаких изменений его положения, способных это объяснить. Его поведение так сильно изменилось, и это длилось так долго, что я был в полном недоумении»[631].

Однажды Левен был в Реформ-клубе и обсуждал с двумя судьями Верховного суда книгу русского перебежчика Виктора Кравченко, разоблачавшую сталинизм, – «Я выбираю свободу», которая только что была опубликована. «Бёрджесс остановился у нашего столика на балконе и заметил книгу у меня на коленях. Он был, определенно, пьян. Взяв у меня книгу, он произнес длинную и шумную речь относительно беззакония у американцев и о том, как сильно он ненавидит их образ жизни. Бёрджесс объявил, что эта книга лжива, и швырнул ее с балкона»[632].

Бёрджесс жил с Джеком Хьюитом, но постоянно имел связи с другими мужчинами. Фанни Карби вспоминала его юного бойфренда – почти мальчика, – которого он как-то встретил в клубе «Бакстонс», что за театром Хеймаркетс. Юноша был «восхитителен, хотя и немного глуповат. Он был актер и бездельник, возможно, мальчик по вызову, немец Джордж Микелл». А также «ирландского парнишку по имени Майкл… с которым его познакомил директор Брайан Десмонд Херст»[633].

9 мая, незадолго до того, как он был официально очищен от обвинений дисциплинарной комиссией Форин Офис, Бёрджессу сказали, что он будет послан в Вашингтон вторым секретарем и его роль будет заключаться в координации деятельности дальневосточного департамента в преддверии открытия посольства в Пекине. Это потребует перевода дипломата в ранге первого секретаря из посольства в Вашингтоне[634]. Учитывая антиамериканские настроения Бёрджесса, решение назначить его в важное посольство, такое как вашингтонское, может показаться странным. Предположения, что Форин Офис рассчитывал на отказ Бёрджесса, учитывая его антиамериканский настрой, представляются необоснованными. Впоследствии правительство отмечало: было решено попробовать его на большом посту, к примеру в Вашингтоне, поскольку там его будет и легче контролировать, и проще оценивать, и его увольнение (если потребуется) привлечет меньше внимания»[635].

Бёрджесс был направлен в США, где мог получить больший опыт, но он не хотел туда ехать. Он не желал покидать Британию и друзей и рвался обратно в новостной департамент. Он поговаривал об отставке из Форин Офис, иными словами, хотел избавиться от своей двойной жизни, как это сделал Рис десятью годами раньше и попытался сделать Блант в конце войны. Но, не имея перспектив получения другой работы, испытывая недостаток в средствах, подвергшись сильному давлению Макнейла и, вероятно, русских, он в конце концов был вынужден согласиться. Хьюиту он сказал, что сумеет заставить отозвать его[636].

Вашингтон тоже не пришел в восторг от идеи получения нового второго секретаря. Сэр Фредерик Хойер Миллар, посол, пытался помешать переменам. Он писал: «Мы не можем принять этого человека! У него грязь под ногтями!» Отказ вызвал негативную реакцию Лондона. Теперь Бёрджесс стал хорошо зарекомендовавшим себя сотрудником дипломатической службы, и не принять его – вопрос, выходящий за рамки компетенции посольства. Первый секретарь посольства Бернард Берроуз и Кристофер Стил пытались предотвратить назначение Бёрджесса, «не потому, что мы подозревали в нем шпиона, а потому, что его неуправляемость и неопрятные привычки были неприемлемы для работы в нашей службе. …Я даже вызвался найти для него работу, в которой не будут столь разрушительными его безответственность и нечестность»[637].

Роберт Маккензи, глава службы безопасности посольства, ранее бывший заместителем Кэри-Фостера, получил инструкции относительно нового назначения.

«Джордж Кэри-Фостер четко объяснил, почему Бёрджесс получает последний шанс исправиться, и последующее описание индивида было воистину губительным. Он не пропустил ничего, что имело значение, и перечислил самые вопиющие особенности – гомосексуальные привычки. Я показал письмо Филби. Мы пришли к выводу, что оно совершенно недвусмысленное. Помню, я спросил Филби, что мог иметь в виду Кэри-Фостер, намекнув, что нам лучше соблюдать осторожность, поскольку Бёрджесс способен на худшее. «Он же не мог иметь в виду козлов?»[638]

В конце июня Бёрджесс доложил русским: «В соответствии с инструкциями я дал Фреду самые важные документы, какие у меня были перед отъездом. Я уезжал через два дня, и сегодня для меня было самое удобное время (полночь с 25-го на 26-е), чтобы все организовать. Он тоже был готов. …Я выполнил инструкции по использованию кода безопасности в переписке с Фредом, который я согласовал с ним. Между тем я опять настаиваю, на этот раз письменно, на том, о чем говорил на прошлой встрече, а именно чтобы в создавшейся ситуации были приняты все возможные попытки установить безопасный контакт между мной и Кимом. События могут развиваться очень быстро, и нам необходимо многое знать. Жаль даже не попытаться использовать прошлые контакты в условиях текущего кризиса. Мы все, конечно, уверены, что вы сделаете все возможное. Мы тоже будем делать все, что от нас зависит. Джим»[639].

На следующий вечер он был на одном из вечеров Муры Будберг в Эннисмор-Гарденз вместе с другими предполагаемыми советскими агентами, в том числе издателем Джеймсом Макгиббоном, который тогда находился под наблюдением. Наблюдатель доложил: он «склонен думать, что Будберг – нежелательное знакомство для человека с характером и положением Бёрджесса, поэтому, возможно, вы посчитаете это наблюдение полезным»[640].

В пятницу 21 июля – «7:30 – выпивка на прощание» – Хьюит устроил прощальную вечеринку для Бёрджесса в его квартире на Нью-Бонд-стрит. «Мы решили, что на вечеринке будет только шампанское и сыр бри с деревенским маслом и хлебом из грубой ржаной муки», – писал Хьюит. Среди приглашенных были Гектор Макнейл, Фред Уорнер, Энтони Блант, Гай Лидделл, Джеймс Поуп-Хеннесси, Вольфганг фон Путлиц, Деннис Проктор, Тесса Мейор, Пэт Льюэлин-Дэвис, Питер Поллок, Дэвид Футмен, баронесса Мура Будберг и Горонви Рис[641].

Это был круг Бёрджесса – от шпионов и охотников за шпионами до высших политических деятелей, дипломатов и кембриджских приятелей. Горонви Рис не смог прийти, но это не помешало ему оставить несколько разных рассказов об этой вечеринке, где утверждается, что это было более шумное и разнузданное мероприятие, чем получилось в действительности. Согласно Рису, было два очень грубых молодых человека из рабочих, которых явно подобрали на улице… алкоголь тек рекой. Один из них ударил другого бутылкой по голове. Другой остался с известным писателем, который, проснувшись утром, увидел, что из его квартиры исчезло все ценное»[642]. А Джек Хьюит вспоминал, что «вечеринка была сдержанной и респектабельной. Я не помню на ней никаких «уличных мальчишек»[643].

Хьюит писал:

«Гай Лидделл и Гектор Макнейл ушли первыми. Мне сказали, что Дэвид Футмен слышал, как один из них сказал Гаю на прощание:

– Ради бога, Гай, в Штатах не забывай три вещи. Не показывай себя слишком агрессивным коммунистом. Не ввязывайся в расовые отношения и, главное, следи, чтобы не было никаких гомосексуальных связей, которые могут принести неприятности.

– Я понял, – проказливо сказал Гай. – Это значит, что я не должен подбивать клинья к Полю Робсону»[644].


Глава 27. Вашингтон

28 июля Бёрджесс отправился в Нью-Йорк. Он вышел в море на пассажирском лайнере «Карония» компании «Кунард Лайн». На борту находилось 499 пассажиров. Переход до Нью-Йорка должен был занять неделю. Не только сотрудники посольства не радовались приезду Бёрджесса. Его прибытия категорически не желала Эйлин Филби, у которой после его пребывания в их доме в Стамбуле в 1948 году случился нервный срыв. Однако старый друг Бёрджесса – Ким – разрешил ему пожить в своем доме несколько дней, пока тот не найдет собственное жилье. Эйлин была умнее. Она написала друзьям: «Как вы думаете, кто к нам приехал? Гай Бёрджесс. Я знаю его как облупленного. Он никогда не уедет из нашего дома»[645].

Позже Рис писал: «Мое сердце обливается кровью от жалости к хозяину Гая, а еще больше к его супруге. Я подумал о сигаретных бычках, потушенных о спинки диванов, подпаленных пуховых одеялах, железной решимости каждое блюдо есть с чесноком, в том числе кашу и рождественский пудинг, беспробудном пьянстве и хаосе, который Гай неизменно оставлял после себя везде. …Тем не менее я не сомневался, что его проступки будут с готовностью прощены, поскольку Гай всегда предан друзьям, вызывая в них такую же ответную преданность. Странно, но он никогда не переступал грань»[646].

Семейство Филби жило на Небраска-авеню, недалеко от Американского университета, в большом двухэтажном доме с пятью спальнями и классическим портиком. При этом нельзя сказать, что в доме было много места. Ким, Эйлин и младенец Гарри размещались в хозяйской спальне, няня-шотландка – в другой. Четверо детей делили еще две спальни. Эстер Уитфилд, секретарь и любовница Кима, жила в мансарде, куда можно было попасть по убирающейся лестнице. Бёрджессу выделили комнату в цокольном помещении, выходящую на задний двор. Вскоре после приезда Гай написал Питеру Поллоку: «Я живу в доме Филби, который весьма привлекателен, в большой комнате с ванной и отдельным входом. Эти отдельные входы мне не нравятся. Не буду писать о жизни в Вашингтоне. Скажу только, что согласен с Эриком. Делать что-то в этом городе – небезопасно и неразумно»[647].

Если Эйлин была несчастна, а Филби нервничал из-за их нового жильца, дети Филби – Джозефина, Джон, Томми и Миранда – были от него в восторге. Он всегда покупал им подарки – включая большой вигвам – и интересовался их играми, в особенности электрической железной дорогой Джона, занимавшей изрядную часть дома. Поезда объезжали препятствия – например, бутылку виски. Джон Филби позже вспоминал: «Я помню его потемневшие от никотина пальцы. Он обкусывал ногти, и от него всегда пахло чесноком. Спустя много лет в Москве отец сказал мне, что Бёрджесс хранил свой револьвер, полученный от КГБ, и камеру под моей кроватью»[648].

Бёрджесс всегда любил детей, и у него было несколько крестных – включая Джозефину Филби, а также сыновей Горонви Риса и его коллеги по МИ-5 Кембалла Джонстона. Нэнси Макдональд Херви, жившая по соседству с Филби, вспоминала: «Гай Бёрджесс относился к нам с большим дружелюбием, и мы считали его отличным парнем. Мы называли его «дядя Гай», возможно, потому, что так его звала Джозефина, но также потому, что мы всегда называли друзей наших родителей «тетя» или «дядя». Гай Бёрджесс ездил на автомобиле с откидным верхом – модель я не знаю. Он неоднократно катал нас по окрестностям и получал от этого не меньше удовольствия, чем мы. В те дни было очень круто кататься на автомобиле с откидным верхом, да и компания дяди Гая была приятной. …Он был веселый и взъерошенный»[649].

Если Бёрджесс и знал о реакции чиновников Форин Офис на свое назначение, он не делал попыток завоевать их одобрение. Все новые служащие посольства обычно первым делом посещали Фрэнсиса Томпсона, главу службы безопасности, для получения инструктажа по вопросам безопасности. Бёрджесс этого не сделал, но все же встретился с Томпсоном после того, как то-то доложил, что видел на столе у Бёрджесса оставленные им без присмотра конфиденциальные документы. Томпсон сам явился к Бёрджессу и объяснил, что он нарушил правила безопасности. «Один из моих людей видел вчера вечером у вас на столе документы, которые должны быть возвращены в канцелярию. Согласно нашим правилам, вы должны написать объяснение», – сказал ему Томпсон. Но Бёрджесс даже не извинился, что сделал бы любой на его месте. Томпсон посоветовал ему впредь быть внимательнее. «Бёрджесс посмотрел на меня свысока, и я ушел. Мне показалось, что он крайне недружелюбен и немного напуган»[650].

Роль Бёрджесса в посольстве не вполне понятна, частично потому, что никому он был там не нужен и никто не знал, что с ним делать. Но, кроме того, существует очень много противоречивых сообщений о том, чем он там занимался, но мало официальных подтверждений[651]. В посольстве работало около 900 человек, размещенных на разных территориях, но самая важная работа выполнялась в канцелярии на Массачусеттс-авеню. Здесь располагался кабинет Бёрджесса.

Рядом с ним находился кабинет Филби, главы отделения МИ-6, и его секретарши Эстер Уитфилд. Напротив него располагался кабинет лорда Джеллико, занимавшегося балканскими вопросами. Здесь же сидел Джеффри Патерсон, представитель МИ-5, а напротив – доктор Уилфрид Манн, занимавшийся разведкой в сфере атомной энергии. Эта часть посольства с оконными решетками и замками на всех дверях называлась «галереей жуликов». Вероятно, Бёрджесс был как-то связан с разведкой, пропагандой и необходимостью надежной связи. Также ясно из листов рассылки, что Бёрджесс, даже будучи всего лишь вторым секретарем, получал секретные материалы.

Согласно Деннису Гринхиллу, сначала предполагалось, что Бёрджесс будет работать на консула Хуберта Грейвза, который занимался дальневосточными проблемами, но тот отказался иметь дело со столь колоритной личностью. Тогда глава канцелярии Бернард Берроуз попытался навязать Бёрджесса Гринхиллу, главе отдела Среднего Востока и Кореи. Тот отказался, поскольку коллеги из Госдепартамента не «любят, когда им подсовывают нового молодого человека, не имеющего знаний о регионе». Но к нему не прислушались. Позже Гринхилл вспоминал, что Бёрджесс сразу же выразил полнейшую незаинтересованность в регионе Среднего Востока, и я вскоре прекратил тщетные попытки втянуть его в работу»[652]. Представляется, что у Бёрджесса были инструкции собирать информацию, используя свои обширные социальные связи, и писать общие отчеты об американской сцене[653].

Между тем нет сомнений в том, что он работал над дальневосточными вопросами. К примеру, его фамилия значится в листе рассылки секретной телеграммы, касающейся передвижения китайских войск, в котором, кроме него, был только посол, военный атташе и Гринхилл. Также в архивах посольства есть рапорт Бёрджесса Гринхиллу и Грейвзу от 29 августа 1950 года, содержащий информацию от китайского военного атташе[654].

Документация показывает, что с момента своего прибытия в начале августа до конца ноября, будучи помощником Гринхилла, Бёрджесс также считался кандидатом в члены английской делегации в Дальневосточной комиссии. Эта комиссия, куда входили представители одиннадцати стран, в том числе Советского Союза, была создана в 1945 году ООН, чтобы обеспечить выполнение Японией условий капитуляции. Однако ее проигнорировал Макартур, да и Советы вышли из нее в феврале 1950 года, поскольку в ней не было представителей китайского коммунистического правительства. Положение определенно давало Бёрджессу доступ к секретным документам, но в этом не было ничего удивительного. Он также входил в состав самых разных комитетов и комиссий, в том числе репарационной, и подкомитетов, занимающихся укреплением демократических тенденций, военными преступниками и др. Но поскольку многие из комитетов и подкомитетов не собирались в то время, когда он был в Вашингтоне, вряд ли его обязанности были обременительными.

Официальный представитель Госдепартамента в подкомитете, занимавшемся делами союзников в Японии, на допросе в ФБР вспомнила, что «после того, как Бёрджесс вошел в подкомитет, он был намного более открыт для сотрудничества с США в этом направлении, чем предыдущий британский представитель». Она сказала, что он с уважением относился к работе комитета и твердо верил в необходимость сотрудничества между США и Британией. Хотя она не раз замечала, что «от него по утрам пахнет алкоголем, и сделала вывод, что он склонен к злоупотреблению спиртными напитками»[655].

Одной из задач Бёрджесса был мониторинг американского общественного мнения относительно Дальнего Востока, так что у него были обширные связи среди газетчиков. Один журналист, неоднократно встречавшийся с ним в январе – марте 1951 года в баре пресс-клуба Ассоциации внешней политики в Вашингтоне, вспоминал, что он всегда интересовался вопросами, касающимися Дальнего Востока, и что «он всегда соглашался с официальной британской линией, заключавшейся в том, что подъем коммунизма в Китае – это китайская проблема, и процесс ускорила администрация Чан Кайши своей неэффективностью и нечестностью. Для Бёрджесса, изучавшего Китай, было важно, чтобы китайская ситуация развивалась сама по себе, без чьего-либо вмешательства до естественного завершения. Он беспокоился, что американцы могут попытаться управлять китайской ситуацией»[656].

Уильям Манчестер в биографии генерала Макартура заявил, что Бёрджесс участвовал в «работе совершенно секретного органа союзников», ответственного за политические решения, касающиеся ведения войны, а значит, находился в положении пригодном для передачи русским конфиденциальных материалов. Но он не представил никаких доказательств, и потому заявление представляется маловероятным[657].

«Он являл собой в высшей степени непривлекательное зрелище: никотиновые пятна на пальцах, свисающая из уголка рта сигарета, – писал Деннис Гринхилл. – Пепел был везде. Мне этот человек не понравился с первого взгляда, и я решил, что он не будет играть никакой роли в исполнении моих официальных обязанностей. Потребовалось немного больше времени, чтобы понять: он пьяница и хвастун, совершенно бесполезный в моей работе. Но у него определенно был чрезвычайно широкий круг общения. Он не делал секрета из своей гомосексуальности, но в то время его никто не связывал с угрозой безопасности. Месяцами мы не могли придумать для него какой-нибудь конструктивной работы. Я заметил, что время от времени он просит меня показать секретные телеграммы по вопросам, его не касающимся. Я отказал, но не потому, что подозревал его в шпионаже. Просто был уверен, что он не устоит перед искушением похвастаться знаниями перед друзьями, которых у него было много. Свое позднее появление по утрам в посольстве он объяснял проблемами со здоровьем – последствием травмы головы, когда коллега (сэр) Фред Уорнер «намеренно» столкнул его с лестницы в лондонском ночном клубе. У него был один безусловный талант – склонность рисовать карикатуры»[658].

Гринхилл чувствовал, что Бёрджесс не интересуется работой, и ему «больше всего нравится валяться на чужом диване, пить чужой виски и болтать, компрометируя знаменитых людей. Чем роскошнее окружение и известнее компания, тем счастливее он был. Никогда не встречал человека, который с таким упоением похвалялся знакомством с богатыми и знаменитыми»[659].

Согласно воспоминаниям другого коллеги по посольству, Тима Мартена, первого секретаря, занимавшегося проблемами атомной энергии: «Он обычно появлялся около одиннадцати часов в костюме-тройке, покрытом пятнами от еды. Незадолго до часу дня он уходил на обед в Дюпон-Серкл. У него там был Stammtisch – стол для завсегдатаев. Официант ставил перед ним кувшин с галлоном калифорнийского красного вина. Бёрджесс не мог осилить его сразу, и остатки приберегались на следующий день. Бёрджесс ел пасту… после чего выкатывался совершенно пьяный и возвращался в свою комнату в посольстве, где до конца дня сидел развалившись и громко храпел. Таким был его день. Не думаю, что у него когда-нибудь была работа. Никто ему не доверял»[660].

Тем не менее Бёрджесс как-то выжил, несмотря на презрение к американским ценностям, заносчивость и бестактность, поскольку еще сохранились остатки былого блеска, остроумия и умения эффективно делать свою работу. И потому, что он был под защитой. Тим Мартен вспоминал, что «Оливер Франк и Фредерик Хойер Миллар целый год сражались, чтобы не допустить его назначения в посольство, но его последней работой было написание речей для Гектора Макнейла. …Бёрджесс был очень полезен Макнейлу, и Гектор считал себя перед ним в долгу. Поэтому Бевин настоял на переводе Бёрджесса в Вашингтон»[661].


По прибытии в Вашингтон Бёрджесс, энтузиаст автомобилей, первым делом купил машину – 12-цилиндровый белый «линкольн» 1941 года с откидным верхом, к которому он добавил множество всяких новомодных гаджетов. Машина стала его радостью и гордостью, а также источником постоянного раздражения для коллег, поскольку он парковал его где придется. Вскоре после приезда он написал Питеру Поллоку, также любившему машины, что уже совершил два путешествия протяженностью шесть и восемь сотен миль и часто ездил со скоростью 86 миль в час весь день. «Я был в высшей степени непатриотичным и купил машину, которая быстрее, красивее, удобнее и надежнее, чем «Рэйлтон». И почти такую же старую (1941). Многие считают, что это лучший автомобиль, когда-либо произведенный в США. В любом случае это лучшее, о чем я только мог мечтать до приезда сюда. Представь, я за рулем «линкольн-континенталь»[662].


Рисунок Гая Бёрджесса для сына Денниса Гринхилла Робина


Другом семьи полковника Бассета еще с Египта была Эмили Синклер Рузвельт. Вскоре после приезда Бёрджесса она и ее супруг Николас, ушедший на покой инвестиционный банкир и кузен Франклина Рузвельта, прислали ему приглашение в свое поместье XVIII века, носившее имя Хайлендс, в Пенсильвании, расположенное в 130 милях от Вашингтона. Рузвельты, на 30 лет старше Бёрджесса, открыли перед ним многие двери, в том числе известных журналистов – братьев Олсоп, Джозефа и Стюарта. Бёрджесс часто бывал у них и даже провел с ними Рождество 1950 года, умудрившись забыть пару полосатых штанов, белый смокинг, щетку для волос и зонтик.

В сентябре он провел выходные в Виргинии, остановившись с другом в Ричмонде и посетив Университет Виргинии и Монтичелло – усадьбу Томаса Джефферсона, от которой пришел в восторг. Позже в том же месяце он ездил с другом, возможно Эриком Кесслером, который, несмотря на нервозность из-за манеры вождения Гая, был его частым спутником, в Мэриленд, где несколькими годами ранее побывал с Питером Поллоком.

В одном из донесений ФБР сказано: «В этой поездке в Грей-Фоллс Бёрджесс сделал 30–40 маленьких набросков и акварелей, большинство из которых изображают сцены из жизни Среднего Востока. …Бёрджесс вообще тщательно подчеркивал свою любовь к этой части света, особенно к магометанским странам, где мужчины главенствовали, а женщины оставались на заднем плане. Он также выражал мнение, что западный мир очень беспорядочен и ему хотелось бы от него избавиться. По его мнению, то, на что он надеялся, – мир и улучшение общих условий жизни – не произошло»[663].

В октябре он вернулся к Рузвельтам, где хозяева обратили внимание на то, что он много пьет – виски, – но не пьянеет. Они говорили, что у Бёрджесса «блестящий ум, он говорит со знанием дела о разных вещах. Он произвел на них впечатление, как молодой энергичный британский дипломат, интересный и вдохновляющий. Они также утверждали, что Бёрджесс эмоционально нестабилен, часто бывает то веселым и возбужденным, то встревоженным, задиристым и рассеянным. …Он был очень нервным индивидом, заядлым курильщиком, практически не выпускавшим изо рта сигарету на протяжении всего визита…»[664].

В начале ноября Бёрджесс был назначен приглядывать за старым итонцем Энтони Иденом, возможно по приказу другого старого итонца, Роберта Маккензи. Иден находился в Вашингтоне – представлял бывший военный кабинет на открытии на Арлингтонском национальном кладбище памятника сэру Джону Диллу, британской военной миссии при Объединенном штабе союзников во время Второй мировой войны. Визит оказался драматическим. Когда президент Гарри Трумэн собирался встретиться с Иденом в Белом доме и ехать в Арлингтон, пуэрто-риканские революционеры совершили покушение на президента. Они были застрелены, и Трумэн поехал на открытие памятника. Иден, которому в октябре предстояло снова стать министром иностранных дел, провел серию переговоров на высоком уровне с президентом и госсекретарем, и представляется весьма вероятным, что на них присутствовал Бёрджесс, пусть даже в ранге самого младшего дипломата и шофера.

Благодарственное письмо Идена, написанное из дома правительства в Оттаве, стало одной из самых ценных реликвий Бёрджесса. «Спасибо вам за вашу доброту. За мной так хорошо присматривали, что я до сих пор в добром здравии, несмотря на тяжелый перелет в Нью-Йорк и большую занятость после прибытия. По правде говоря, я наслаждался каждой минутой своего пребывания в Вашингтоне, и вы в немалой степени этому поспособствовали. Еще раз примите мою самую искреннюю благодарность»[665].

Китай вступил в корейскую войну в конце ноября, и после того, как Трумэн на пресс-конференции предложил использовать против китайцев ядерное оружие, премьер-министр Клемент Эттли вылетел в Вашингтон, чтобы напомнить американцам о необходимости проконсультироваться об этом с англичанами. Являясь посольским экспертом по китайскому коммунизму и его отношениям с СССР, Бёрджесс не мог не быть втянутым в этот кризис и передавал русским все документы, касающиеся обсуждения этого вопроса, а также информацию, полученную от Глэдвина Джебба, представителя США в ООН, и его личного секретаря Алана Маклина по русскому вопросу.

Бёрджесс часто ездил в Нью-Йорк, где останавливался в квартире Алана Маклина, его бывшего коллеги по новостному департаменту[666]. Он также встречался со своим товарищем по Итону биржевым брокером Робертом Грантом. Еще он съездил к Валентину Лофорду, бывшему британскому дипломату. С ним он покатался по Ойстер-Бею и ему признался, что «подумывает уйти из Форин Офис»[667]. Во время поездок он не упускал возможности посетить турецкие бани на 28-й улице и «снять» молодого человека.

Часто наезжая в Нью-Йорк, Бёрджесс обычно останавливался в «Саттон-отеле» на Восточной Пятьдесят шестой улице. Это был отель с большим количеством постоянных жильцов между Второй и Третьей авеню, с бассейном. Он был популярен у литераторов. Квартира Алана Маклина, которую он делил с другом – Джеймсом Фармером, находилась за углом, и Бёрджесс часто там ночевал. У Глэдвина Джебба даже создалось впечатление, что они живут вместе[668]. Бёрджесс обычно приезжал в пятницу вечером, а в воскресенье вечером или в понедельник утром возвращался в Вашингтон. Конечно, им руководила тяга к общению, но не только. Бёрджесс был курьером Филби, и во время этих визитов они часто встречались со своим куратором Валерием Макаевым[669].

Бёрджесс занимался и другими делами. Мартин Янг, апостол, впоследствии дипломат невысокого ранга, в конце 1950-х годов вспоминал, как, будучи двадцатитрехлетним третьим секретарем, привез чемоданчик с дипломатической почтой из Вашингтона в Гавану.

«Я пригласил Гая на ужин, и он провел весь вечер в моей квартире в Ведадо, пачкая софу сигаретным пеплом и очаровывая беседой. Он все время говорил, но помню я только две темы: рассказ о восхитительном сексе с мальчиками за поднятыми циновками одной из мечетей Константинополя… и историю о том, как он предстал перед главой канцелярии или послом в Вашингтоне после очередного обвинения в езде в состоянии алкогольного обвинения и как он выкрутился, показав всем, кому только можно, сборник речей Черчилля с дарственной надписью[670].

Янг договорился встретиться с Бёрджессом на следующее утро в уличном кафе, но «тот не явился, а водитель, отвозивший его и наш чемоданчик в аэропорт, позже передал мне клочок бумаги, где пьяными каракулями было нацарапано извинение»[671].

Если верить Стэнли Вайсу, американцу двадцати одного года от роду, которого Бёрджесс встретил на пароходе из Лондона и безуспешно попытался совратить, он часто ездил в Мексику. Несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте и тот факт, что Вайс был гетеросексуалом, мужчины подружились. В течение следующих шести месяцев они встречались каждые несколько недель – ходили в кино, катались по городу, выпивали. «Он любил Бетховена, и мы часто говорили о музыке. Он непрерывно курил и постоянно пил, но я никогда не видел его пьяным», – писал Вайс. Бёрджесс регулярно писал ему, побуждал больше читать – особенно он рекомендовал «Под покровом небес» Пола Боулза – и советовал поступить в школу дипломатической службы Джорджтаунского университета. Оглядываясь назад, Вайс понял, что его «обрабатывали»[672].

Журналист Генри Брэндон встретился с Бёрджессом вскоре после его приезда. «Гай! Кому могло прийти в голову отправить тебя в Вашингтон?» – спросил он. Бёрджесс, не уверенный, польстили ему или оскорбили, ответил, что он является вторым секретарем посольства и занимается дальневосточными делами». После того как Брэндон пробыл в Вашингтоне три месяца, он получил письмо от Гектора Макнейла, в котором было сказано, что «Гай чувствует себя одиноким и я мог бы пригласить его на какие-нибудь свои вечеринки. Чтобы доставить удовольствие Гектору, я пригласил Гая к себе один или два раза на обед. Он всегда вел себя на удивление прилично. Несколько раз, уходя из моей квартиры, он говорил, что собирается провести вечер с Самнером Уэллесом, очень богатым человеком, заместителем госсекретаря. При этом он подмигивал, намекая, что с ним хорошо иметь связь»[673].

Бёрджессу не нравилась работа и жизнь в Америке. В декабре он обратился к Майклу Берри, когда тот приехал на два дня в Вашингтон, относительно работы в «Дейли телеграф», но успеха не добился. Бёрджесс пригласил его на чай с Санмером Уэллесом, который в период с 1937 до 1943 года был заместителем госсекретаря, а потом был уволен из-за гомосексуального скандала. Супруга Уэллеса умерла, и у него с Бёрджессом сложилась крепкая дружба, скрепленная общим интересом к политике, алкоголю и мужчинам[674]. Впоследствии Берри вспоминал: «Мы приехали к нему в дом, который располагался в часе езды от Вашингтона, в автомобиле Гая, выпили чаю, поговорили об иностранных делах. Хорошо помню, что у Гая была полная бутылка виски в отделении для перчаток его машины, и он предложил мне глоточек. Когда я отказался, он приложился к бутылке сам»[675].

Услышав, что Джозеф Ослоп устраивает прием в честь Берри и его супруги Памелы, Бёрджесс попытался достать приглашение. Хотя свободных мест за столом уже не было, Ослоп предложил ему зайти попозже на кофе. Согласно рассказу одного из гостей, Бёрджесс приехал «сильно выпивший, небритый и грязный и почти сразу начал обличать американскую политику в корейской войне», после чего его вышвырнули вон[676]. Собственные воспоминания Берри более сдержанны и прозаичны. «Он был очень оживлен и, как заметила моя жена, немного пьян, что не помешало ему предложить подвезти нас до отеля. В результате, хотя у меня не было прав, я был вынужден вести его машину»[677].

На следующий день Джеймс Энглтон, старший офицер ЦРУ, обедал в Джорджтауне, когда появился Бёрджесс. «На нем был белый британский военно-морской китель, грязный, весь в пятнах. Бёрджесс был пьян, небрит и, судя по состоянию глаз, давно не умывался. Он заявил, что взял отпуск на два или три дня и участвовал в «интересной пьянке» накануне в доме Джо Ослопа»[678].

Бёрджесс объяснял, что намеревался заработать состояние с другом на Лонг-Айленде, импортируя военно-морские кители, вроде того, что на нем надет, и продавая их в эксклюзивных магазинах Нью-Йорка. Он также настаивал на встрече в Энглтоном, чтобы «он мог проверить, как ведет себя на высоких передачах «олдсмобиль». Об этом было доложено Филби[679].


Глава 28. Позор

В пятницу, 19 января, 1951 года у Филби был официальный прием, рассчитанный на двенадцать человек. Он стал важной вехой на пути Бёрджесса к саморазрушению. Среди гостей были высокие чины из ЦРУ, Джеймс Энглтон и его супруга Сесили, Уильям Харви, бывший агент ФБР, ответственный за контрразведку в ЦРУ, и его жена Либби, Роберт Лэмфер, поддерживавший связь между ФБР и ЦРУ, и его жена, Роберт Маккензи, Джеральдин Дэк, одна из секретарей Филби, Уилфрид Манн и его жена Мириам.

Гости наслаждались кофе, когда между 9 и 10 часами вечера в дом Филби явился Бёрджесс.

«Он был, как обычно, агрессивно настроен и почти сразу после того, как его представили гостям, заявил миссис Харви, что очень странно видеть лицо, которое он всю жизнь машинально рисовал, неожиданно появившимся перед ним. Она моментально попросила его нарисовать ее. Она была привлекательная женщина, но у нее слегка выдавалась вперед челюсть. На карикатуре Гая ее лицо выглядело как нос дредноута с подводным тараном»[680].

«Меня никогда в жизни так не оскорбляли!» – закричала миссис Харви и выбежала из дома. Разозленный супруг последовал за ней. Филби попытался смягчить ситуацию, сказав, что это была шутка и Бёрджесс не хотел никого обидеть, но Харви не пожелал прислушаться к его словам. Он увидел в нелепом оскорблении Бёрджесса аристократическое презрение к себе и своей супруге, которая не закончила даже колледж[681].

Эйлин была потрясена. Очень важный для нее прием – она его долго и тщательно готовила – был уничтожен человеком, которого она презирала. И пока Мириам Манн и Сесили Энглтон успокаивали ее в кухне, Бёрджесс, нисколько не раскаявшийся, отдал должное спиртному, чтобы отпраздновать нанесенный Харви удар. Джеймс Энглтон и Уилфрид Манн вышли на улицу, чтобы покинуть ставшую взрывоопасной атмосферу. Вернувшись, Манн обнаружил Филби в рубашке с короткими рукавами и ярко-красных подтяжках, в темной комнате, уронившим голову на руки. «Человек, известный своим самоконтролем, гордость британской секретной службы, плакал навзрыд. В перерывах между сдавленными рыданиями он повторял: «Как ты мог! Как ты мог!» Один советский шпион в доме другого советского шпиона оскорбил человека, работа которого заключалась в выявлении советских шпионов. Как сказал бы Талейран, это хуже, чем преступление, это ошибка»[682]. Бёрджесс, возможно, получил возможность насладиться временным триумфом над Харви, но он нажил себе могущественного врага.

Вернувшись на следующее утро, чтобы забрать свою машину, Манн обнаружил Бёрджесса и Филби «на двуспальной кровати. Они расположились на подушках, одетые в пижамы – кажется, один из них или оба были еще и в халатах. Они пили шампанское и предложили мне стаканчик – в качестве тонизирующего средства. …Мне показалось, что и Филби, и Бёрджесс наслаждались ситуацией»[683].

Лояльность Манна подвергалась большому сомнению. В книге Эндрю Бойла «Четвертый человек» (The Fourth Man), которая привела к разоблачению Бланта, Манн под псевдонимом Бэзил назван работающим на русских. Цитируя секретную информацию из источника в ЦРУ, Бойл утверждает, что израильтяне «передали Энглтону имя британского ядерного физика, которого они раскрыли как важного советского агента» сразу после Второй мировой войны, как «знак непрерывного, но неофициального сотрудничества с американской разведкой». Энглтон решил «пару лет держать операцию под личным контролем. …То, что Гувер знал об этом, – сомнительно. Можно утверждать, что ФБР в конце концов узнало о том, что Бэзил работал под контролем ЦРУ, как двойной агент. Более точно ничего сказать нельзя, поскольку полная хронологическая запись операция не велась. Бумаге не было доверено почти ничего»[684].

Согласно Бойлу, независимо от этого, в конце 1948 года, американский анализ зашифрованного текста выявил русский источник внутри британского посольства, передававший секретную информацию на последнем этапе Второй мировой войны. Бэзил был идентифицирован и «быстро и легко сломался, признавшись, что стал коммунистом в студенческие годы и вскоре после этого тайным агентом Советов». Ему был дан выбор – продолжать работу на русских под контролем ЦРУ или «принять наказание, предусмотренное американскими законами». В обмен на защиту и обещание американского гражданства Бэзил согласился начать работу против русских. Он также поведал, что русские проникли в британскую разведку, поэтому Энглтон не поделился своими планами с англичанами. Согласно Бойлу, «Энглтон намеревался использовать Бэзила, чтобы проверить свои подозрения насчет Филби»[685].



Карикатура Гая Бёрджесса на экземпляре подписанной Уилфрида Манна книги Георгия Гамова Atomic Energy, George Crannov, 25 ноября 1950 г. Элизабет была близким другом Бёрджесса


Манн яростно отрицал все обвинения и опубликовал книгу, в которой ставил под сомнение свидетельства, приведенные Бой-лом. Но вербовку и перевербовку Манна подтвердил Патрик Рейли, глава Объединенного разведывательного комитета, затем заместитель министра иностранных дел, ответственный за разведку, написавший в неопубликованных мемуарах: «То, что Бэзил, которого легко идентифицировать, фактически был советским шпионом, правда; также его без труда перевербовали»[686].

Тем временем активно шли работы по дешифровке[687]. За предшествующие восемь лет американские криптоаналитики перехватили тысячи советских зашифрованных телеграмм, но смогли частично расшифровать только небольшую их часть. Мередит Гарднер, благодаря ошибке русских, сумел расшифровать одно из посланий между США и Москвой. Операция, названная «Брайд», а потом «Венона», обнаружила, что более двух сотен американцев стали советскими агентами во время войны. Шпионы были в казначействе, Госдепартаменте, проекте «Манхэттен» и даже Управлении стратегических служб. Также был обнаружен неустановленный советский агент, прозвище Гомер, обосновавшийся в вашингтонском посольстве в 1945 году и передававший секреты. Информацию сразу сообщили главе отделения МИ-6 в Вашингтоне, Киму Филби, который, в свою очередь, передал ее Бёрджессу[688].

Несколькими неделями ранее дешифровальщикам удалось прочитать сообщение от июня 1944 года, сузившее количество возможных Гомеров. Расследование предположило, что Гомер – один из двух человек: Пол Гор-Бут или Дональд Маклин. Филби сразу проинформировал русских, и были приняты меры по предупреждению Маклина и выводу его из-под удара[689].

Хотя ни Бёрджесс, ни Филби пока не были заподозрены в шпионаже, странствия Бёрджесса по вашингтонским барам и общественным туалетам привлекли внимание инспектора Роя Блика из вашингтонской «полиции нравов», который взял его под наблюдение. Бёрджесс был замечен с потрясающей платиновой блондинкой и в компании русских, обедавших в вашингтонском ресторане «Старая балалайка». А в это время приехавший в Америку Валентин Вивиан, теперь инспектор по безопасности SIS, предупредил Филби, что его связь с Бёрджессом по меньшей мере неразумна[690].

Разочарование Бёрджесса политическими событиями быстро прогрессировало. В середине января он написал Питеру Поллоку, дав инструкции обналичить некоторые чеки, которые он ему послал: «Сейчас жизнь, конечно, не ад. Но она настолько убийственна в своих официальных аспектах, я имею в виду американскую политику, что привела бы в ужас даже тебя. …Выдержим ли мы? Или сойдем с ума?»[691]

Впоследствии, повествуя о своей жизни в Вашингтоне, Бёрджесс говорил об «ужасном опыте, который я получил в посольстве в Вашингтоне, отвратительном и невежественном раболепстве перед Госдепартаментом, о котором я уже рассказывал, и осознании того, что такой и будет жизнь в течение следующих двадцати лет. Я бы не возражал против работы все это время в Форин Офис. Но я знал, что это невозможно. Все должны послужить в разных заморских миссиях. Причем вашингтонское посольство считается одним из лучших. Тогда какими же можно представить себе все остальные?»[692]

Журналист, несколько раз встречавший его той весной, вспоминал, что Бёрджесс «очень много пил, но как-то умел держаться. Он мог выпить подряд шесть хайболов и не казаться пьяным». Он утверждал, что, хотя Бёрджесс употреблял необычно много крепкого алкоголя, на его поведении это не сказывалось. …Бёрджесс был «неугомонным и возбужденным», он чувствовал, что Соединенные Штаты обречены из-за неправильной политики в восточных делах… Бёрджесс имел свободные манеры и, казалось, отчаянно искал друзей. Журналист подчеркивал, что Бёрджесс выглядел непрезентабельно, отмечая, что он никогда не носил шляпу, его волосы были всегда спутанными, а ногти – грязными. …Бёрджесс любил водить свой автомобиль с откидным верхом, причем держал его открытым даже зимой, и создавать много шума. Он также упоминал, что Бёрджесс всегда мерил шагами комнату, когда говорил, и вообще был очень неудобной личностью. …Также он выразил мнение, что было бы интересно с психологической точки зрения определить причину экспансивности Бёрджесса и его открытого бунта против условностей[693].

Этот же журналист вспоминал, что «Бёрджесс посчитал факт инициированного конгрессом расследования против гомосексуалистов личным оскорблением». А его встречи с Бёрджессом были скучны, поскольку он мог говорить только о Китае, США и его автомобиле «линкольн-континенталь». Также он поведал, что, пригласив его на обед, Бёрджесс «оградил машину двумя знаками, обозначающими погрузочную зону и запрещающими парковку, сказав, что ему не следует беспокоиться из-за неправильной парковки, поскольку он дипломат»[694].

Бёрджесс приближался к сорокалетнему рубежу, оставаясь вторым секретарем посольства и понимая, что его карьера в Форин Офис остановилась. Он и посол ненавидели друг друга. Бёрджесса постоянно перебрасывали с одной работы, не представляющей никакого интереса, на другую, и в конце концов, к его огромному негодованию, ему было поручено курировать стипендию Джорджа Маршалла. Диабет вызывал потерю зрения, а зависимость от алкоголя постоянно усугублялась. Крестовый поход против коммунизма сенатора Джо Маккарти был в полном разгаре, и Бёрджесса доводила до истерики идентификация Макартуром коммунизма и гомосексуализма. Он также не признавал внешнюю политику Америки. Нарушения режима безопасности продолжались. Жалобы на его небрежность следовали друг за другом. Создавалось впечатление, что Бёрджесс стремился к увольнению.

Коллеги всячески старались его избегать. Пэтси Джеллико вспоминает, что он всегда был посыпан перхотью и «всеми силами стремился произвести впечатление. Он знал всех и постоянно об этом говорил. …Его не любили, потому что он старался быть великим. Он упоминал о высокопоставленных знакомых, чтобы придать себе важности. …Он всех раздражал… и всегда делал гнусные предложения»[695].

Алан Дэвидсон, личный секретарь посла Оливера Франка, впервые встретил Бёрджесса, когда он пришел в Форин Офис в 1948 году и служил в северном департаменте. Дэвидсон иногда встречался с Бёрджессом, чтобы выпить с Пэтом Грантом, личным помощником посла. Как-то раз весной 1951 года Дэвидсону позвонили и сообщили, что в кабинете Бёрджесса пожар. Охранники войти не могли, но из-под двери шел дым, и на стук никто не отвечал. Дэвидсон сказал охране ломать дверь. Дверь оказалась крепкой, и они пытались ее сломать довольно долго, прежде чем она неожиданно открылась изнутри. Появившийся на пороге Гай «выглядел слегка возбужденным и заявил, что жег некоторые бумаги. Ему казалось совершенно нормальным сжигать личную переписку. О, Гай всегда совершал безумные поступки. Такой у него был характер»[696].


Глава 29. Домой

В феврале «Цитадель», военный колледж в Чарлстоне, Южная Каролина, принимавший на ежегодное трехдневное заседание Юго-Восточный региональный клуб международных отношений, попросил британское посольство направить оратора. Бёрджесс, единственный свободный чиновник, имевший не обходимый опыт, был отправлен после того, как назначенный оратор выбыл. Он уехал в Чарлстон на машине утром в среду, 28 февраля. Ему предстояло совершить путешествие протяженностью более 500 миль. Его сопровождал юный черный гомосексуалист по имени Джеймс Тёрк, который раньше служил в военно-воздушных силах, а теперь стал, по сути, бродягой, не имеющим определенного места жительства. Иногда он работал на дилера подержанных автомобилей в Нью-Джерси, которого Бёрджесс знал[697].

В 20 милях от Вашингтона, в Вудбридже, Виргиния, Бёрджесс был остановлен полицией за то, что ехал со скоростью 90 миль в час. Учитывая его дипломатический иммунитет, полицейские отпустили его с предупреждением. Через 60 миль его снова остановили – это было в Эшленде, Виргиния, к северу от Ричмонда – за езду со скоростью 80 миль в час при попытке обогнать военный конвой. И снова полицейские обошлись предупреждением. После Ричмонда Бёрджессу пришлось задержаться, чтобы выполнить мелкий ремонт. Далее за руль сел Тёрк, поскольку Бёрджесс выпил пива. Бёрджесс сказал своему приятелю, что тот может превышать скорость, потому что он уже опаздывает в Чарлстон. В пяти милях к югу от Питерсберга машину остановили в третий раз за езду со скоростью 80 миль в час при разрешенной скорости 60 миль в час. Когда Тёрк передал полицейскому права, вмешался Бёрджесс и сказал, показав полицейскому паспорт и права: «Я дипломат, а мистер Тёрк – мой шофер. Мы оба защищены дипломатическим иммунитетом»[698].

Патрульный, Сэм Мелличамп, из полиции Виргинии, не был убежден в том, что шофер дипломата тоже обладает иммунитетом. Равно как и местный мировой судья Петерсберга, Дэвид Лайон, установивший штраф в размере 55 долларов. Проведя 90 минут в полицейском участке, Бёрджесс был вынужден искать банк или отель, где можно было бы обналичить чек. Деньги были уплачены, и пара продолжила свой путь. Они провели ночь в грязном мотеле на окраине Чарлстона, и Бёрджесс посадил своего спутника на автобус в Ричмонд – тот ехал на автомобильный аукцион. Согласно воспоминаниям Тёрка, у Бёрджесса было «несколько камер, одна – как те, что используют газетчики, другая – кинокамера». Бёрджесс утверждал, что ему необходимо сделать несколько фотографий в окрестностях Чарлстона, «где США приобрели участок земли, чтобы создать водородную бомбу». Тёрк также отметил, что в отделении для перчаток машины Бёрджесса был пистолет»[699].

Этим все должно было кончиться. Но пока Бёрджесс искал деньги для штрафа, Тёрк дал письменное показание, что это было уже третье превышение скорости за день и Бёрджесс все время подгонял его. Этот документ со временем попал на стол к губернатору Виргинии, а оттуда – к британскому послу. Тем временем, не зная, что маховик уже начал крутиться, Бёрджесс посетил отель в историческом центре Чарлстона и продолжил путь на юг.

Эмили Рузвельт снабдила Бёрджесса рекомендациями к самым разным высокопоставленным американцам, которые с готовностью принимали его. Ее родственник Бенджамин Киттредж лично повез его на экскурсию по «болотному саду» площадью 163 акра, который он создавал сорок лет. В качестве благодарности пьяный Бёрджесс рухнул в пьяном бесчувствии на дно его лодки и еще окончательно не протрезвел, когда в 5:30 вечера прибыл в общий зал «Цитадели», где его посадили во главе стола вместе с чиновниками из Госдепа, университетскими профессорами и дипломатами из разных посольств[700].

Ровно в 7:15 Бёрджесс начал свою речь перед двумя сотнями слушателей. Ее тема – «Британия: партнер для мира». В ней он защищал признание Британией коммунистического Китая. «Мы считаем, что, если будем поддерживать отношения, по крайней мере одна нога Запада будет стоять у дверей Китая. Мы еще не готовы к разрыву с Китаем и, возможно, втягиванию мира в третью мировую войну. Мы осуществляем сдерживающие действия»[701]. Большая часть его речи была посвящена обличению американской внешней политики и, в первую очередь, отказу США признать коммунистический Китай. Утверждают, что он постоянно задавал вопрос: «Как красный цвет может стать желтой гибелью?» Выручило то, что он говорил неразборчиво и большая часть его речи осталась непонятой. Его проводили вежливыми аплодисментами. Когда начал выступление следующий оратор, Бёрджесс откинулся на спинку стула и заснул[702].

На следующий день Эмили Фишберн Уэйли, племянница Эмили Рузвельт, устроила для Бёрджесса тур по Чарлстону, включавший долгий ланч в лучшем ресторане города. Она нашла Гая очаровательным и эрудированным собеседником и с нетерпением ждала возможности познакомить его со своим мужем, но, когда она тем же вечером подошла к нему на вечеринке с коктейлями, устроенной в его честь другой местной знаменитостью, он тупо взглянул на нее, не в силах понять, кто она такая. На следующий день она показала ему кипарисовые сады Южной Каролины, в составе которых около 80 акров болот. Пока лодка плыла по черной воде, Эмили объясняла Бёрджессу, как устроены сады. Она заметила, что его голова постепенно опускается на грудь, и вскоре он заснул. …Его так и оставили на островке, крепко спящим в плоскодонке[703].

Бёрджесс уверенно двигался по пути саморазрушения, чему в немалой степени способствовала его тяга к спиртному и диабет. Через Филби Бёрджесс 16 марта получил приглашение на вечеринку в дом Кермита Рузвельта, офицера ЦРУ и внука президента Теодора Рузвельта. Среди гостей были: Франклин Д. Рузвельт-младший, сын Франклина Делано Рузвельта, британский военный атташе, и супруга Уолтера Беделла Смита, директора ЦРУ. Бёрджесс сразу же ввязался в спор с Рузвельтом о корейской войне, причем спор едва не перешел в рукопашную и мужчин пришлось развести по разным углам. Рузвельт был в такой ярости, что на следующее утро рассказал об этом споре Аллену Даллесу, заместителю директора ЦРУ. Оказалось, что Даллес уже все знает от своего шефа, Беделла Смита.

Тем временем Джон Бэттл, губернатор Виргинии, написал Джону Симмонсу, главе протокольного отдела Госдепа, приложил свидетельство Тёрка. Он пожаловался на грубое нарушение Бёрджессом правил дорожного движения, которое могло закончиться трагедией. Мистер Бёрджесс заявил о дипломатическом иммунитете для себя и своего шофера и даже пригрозил задержавшим его офицерам[704]. Поскольку посол Оливер Франк до 28 марта был в Лондоне, Госдеп не торопился и переправил документы в посольство только 30 марта. Франк немедленно обратился в Форин Офис.

Бёрджесс, находившийся в Чарлстоне – он проводил недельный отпуск с матерью, – ничего об этом не знал. Он вел себя в высшей степени пристойно, ограничивал себя в выпивке – возможно, стыдился своего поведения во время предыдущего посещения города, но, скорее всего, его сдерживало присутствие матери. Миссис Рузвельт нашла его «спокойным, безмятежным и веселым. …Он хорошо выглядел и не выказывал ни малейшего напряжения. Он сказал, что обратился в Форин Офис с просьбой освободить его от работы в посольстве»[705].

В субботу, 14 апреля, Бёрджесс вернулся в Вашингтон и немедленно был вызван к послу. В среду, 18 апреля, через два дня после его сорокового дня рождения, посольство уведомило Госдеп, что Бёрджесс отозван. Он был временно отстранен от работы и должен был предстать перед дисциплинарной комиссией с перспективой отставки или увольнения. Франк доложил в Форин Офис, что работа Бёрджесса «является неудовлетворительной, что в его повседневной деятельности отсутствует глубина и уравновешенность и что он неоднократно получал замечания за то, что оставлял без присмотра секретные документы»[706].

Если Бёрджесс планировал этот отзыв, как утверждают многие авторы, он сделал хорошую мину при плохой игре, ворвавшись в кабинет Гринхилла, «кипя от ярости». Гринхилл писал: «Позже он постарался сгладить накал страстей, сказав, что сожалеет лишь об одном – ему будет трудно объяснить происходящее друзьям в Лондоне. Рассказывать о неудачах всегда неприятно»[707].

Общепринятому мнению о том, что Бёрджесс намеренно устроил свое возвращение, противоречит лишь случайное замечание Тёрка (о котором Бёрджесс не знал) о предыдущих нарушениях правил дорожного движения. Это замечание стало последним гвоздем в крышке гроба. Инцидент с нарушениями скорости также стал последней каплей, переполнившей чашу терпения его коллег в посольстве. Плохая репутация Гая, всегда следовавшая за ним по пятам, теперь его настигла. Как писал Роберт Сесил, «ни любовь к быстрой езде, ни склонность Бёрджесса к случайным гомосексуальным связям не были ни для кого новостью. Просто тот день оказался для него неудачным»[708].

Как-то утром весной 1951 года, согласно одному из отличающихся друг от друга рассказов об этом эпизоде, Майкл Стрейт выезжал из посольства на своей машине, когда увидел человека, тщетно пытавшегося остановить такси, которые проносились мимо него. Это был Бёрджесс.

«Он сел рядом.

– Вы можете подбросить меня в центр? – спросил он. – Я потерял машину. Точнее, ее у меня забрали.

Стрейт утверждал, что был удивлен и возмущен, узнав, что его кембриджский сверстник с октября находился в Вашингтоне.

– Ты сказал мне, что собираешься уйти из Форин Офис. Ты дал мне слово.

– Разве? Возможно»[709].

Стрейт еще сильнее забеспокоился, узнав, что Бёрджесс занимается в посольстве дальневосточными делами. В октябре южнокорейские и американские войска пересекли 38-ю параллель и начали продвижение к реке Ялу, где их встретили крупные силы китайцев. Он сказал Бёрджессу, что тот знал о планах наступления в Северную Корею, и, вероятно, сообщил информацию в Москву, откуда ее передали в Пекин. Если так, Бёрджесс стал причиной гибели множества американских солдат. В свою защиту Бёрджесс заявил, чтобы этих планах знали все, включая китайцев. Стрейт не был убежден.

«– Сейчас мы в состоянии войны. Если ты не уберешься подальше от правительства в течение месяца, начиная с сегодняшнего дня, клянусь, я обращу все это против тебя.

Гай улыбнулся и вылез из машины.

– Не беспокойся, – сказал он. – Я как раз собираюсь отплыть в Англию и, как только прибуду туда, подам в отставку»[710].

Понятно, что эта встреча могла состояться только после увольнения Бёрджесса в апреле. Стрейт утверждал, что не знал о пребывании Бёрджесса в Вашингтоне до «случайной» встречи в марте, не с Бёрджессом, а с бойфрендом Бланта по имени Джон Блейми. Тот ехал в Вашингтон, и Блант воспользовался возможностью и передал Бёрджессу экземпляр своей последней книги The Nayion’s Pictures. Бёрджесс заявил Блейми, что не имеет времени с ним встретиться, и Майкл Стрейт поужинал с Блейми, и книга не попала к адресату[711]. Согласно Модину, не может быть сомнений в том, что в книге было послание для Бёрджесса – предупреждение, чтобы он как можно скорее покинул Соединенные Штаты[712].

В течение последних недель пребывания в посольстве Бёрджессу поручались самые нудные задания, такие как составление ответов на шквал возмущенных писем в посольство после того, как Трумэн 11 апреля уволил генерала Макартура, якобы под давлением британцев. Гринхилл писал: «Он сидел погруженный в тягостные размышления среди переполненных пепельниц. Спустя много дней он написал личное письмо Дональду Маклину, главе американского департамента в Форин Офис, в котором проанализировал корреспонденцию»[713].

Большая часть дня Бёрджесса проходила в визитах в кабинеты других коллег, чтобы высказать свои жалобы, или в хождении взад-вперед по библиотеке посольства. Глава службы безопасности Фрэнсис Томпсон «старался наблюдать за ним и пришел к выводу, что Бёрджесс испытывает сильное умственное напряжение. Возможно, у него даже есть признаки безумия. Слишком уж эксцентричным являлось его поведение. Хотя его поведение никогда не могло считаться нормальным, поскольку у него напрочь отсутствовали даже самые элементарные социальные навыки»[714].

На третьей неделе апреля он совершил короткое путешествие в Нью-Йорк, где встретился с У.Х. Оденом, а в субботу 28 апреля Бёрджесс покинул Вашингтон навсегда. Той ночью он написал Поллоку: «Какими бы ни были причины твоего молчания, я не мог не написать это письмо. Слава богу, я возвращаюсь в Англию. «Квин Мэри» отплывает 1 мая. Не знаю, когда она прибывает, но ты сможешь это узнать. Думаю, существует высокая вероятность войны, и если да, то очень скоро. Поэтому я рад возвращению. …Это место смердит»[715].

Накануне вечером в шумном ресторане он и Филби обсуждали план вывода Маклина. «Бёрджесс не выглядел довольным, и я не знал, о чем он думает.

– Не уходи, – сказал Филби, когда на следующее утро вез Бёрджесса на железнодорожный вокзал»[716].

Бёрджесс провел несколько дней в Нью-Йорке – в состоянии постоянного опьянения – с Аланом Маклином. Вечером перед отплытием была устроена прощальная вечеринка для нескольких друзей. Там был и Норман Люкер, работавший на Би-би-си в Рокфеллеровском центре. Позже Люкер писал: «Вечером, большая часть которого была посвящена музицированию для гостей, современная политика не обсуждалась. Только далеко за полночь Бёрджесс все же упомянул о ней. Он сказал, что никогда не забудет этот вечер в кругу друзей. Он считал, что война неизбежна и, вероятно, начнется в течение десяти дней. Поскольку он был немного пьян, это замечание не произвело на меня впечатления. Однако он считал это важным и повторил при свете дня, будучи абсолютно трезвым, на следующее утро»[717].

Бёрджесс пил, но это не мешало ему думать, и он спросил Люкера, может ли позаимствовать у него «звуковое зеркало» – в то время так называли магнитофоны, – чтобы записать свои впечатления о Черчилле для потомков. Дэвид Бринли, друг Бёрджесса, вспоминал: «Он начал рассказывать нам об интервью, которое, по его утверждению, провел с Черчиллем. Он подражал голосу Черчилля, и это было очень забавно. …Он говорил больше получаса. А потом он запел. Он был расслабленным, но не пьяным – ни в коем случае»[718].

Люкер был удивлен, когда Бёрджесс, покинувший вечеринку только около трех часов ночи, на следующий день явился к нему еще до ланча. Его пароход отплывал в три часа. Он попросил еще раз прослушать пленку, на случай если там есть что-то непотребное. Когда дело было сделано, Бёрджесс сказал: «Вот и хорошо. Это интересная история и хорошая запись. Мне хотелось бы получить ее копию». После этого он сел в ожидавшее его такси.

Было ли это дорогое для него воспоминание о важном моменте в жизни? Или запись имела большее значение, являясь осторожным напоминанием о высоких связях Бёрджесса?[719]


Глава 30. Назад в Британию

Большую часть пятидневного путешествия через Атлантику Бёрджесс пил. Обстановку оживлял лишь его молодой приземистый спутник по имени Бернард Миллер, который, как позже утверждал Бёрджесс, руководил прогрессивным театром, расположенным за пределами Бродвея. Он вышел в Шербуре[720].

Бёрджесс прибыл в Саутгемптон 7 мая. Его встретил Энтони Блант. Они вместе вернулись в квартиру Бланта возле института Курто, и Бёрджесс передал ему все, что узнал Филби о поисках Гомера и выводе Маклина. На следующий день – это был вторник 8 мая – Блант встретился с Модиным и сообщил, что Маклин вот-вот будет разоблачен. Центр отреагировал незамедлительно. Сообщение было ясным и недвусмысленным. «Мы согласны на организацию перехода Маклина. Мы примем его здесь и обеспечим всем необходимым, если он хочет завершить это»[721].

Тем временем Бёрджесс отправился в Беркшир навестить Горонви Риса и привез подарки, в том числе два ковбойских костюма со шляпами и пистолетами, джинсы, а также пластиковый тазик для стирки. Он настоял, чтобы миссис Рис испытала этот тазик на прочность, проехав по нему на машине. Качественное изделие вернулось в первозданную форму. Он также с радостью встретился с полосатым котом Рисов, Бёрджессом[722].

Рис посчитал, что Бёрджесс находится в лучшей физической форме, чем был до отъезда. «Его костюм был отглаженным, носовой платок чистым, даже ногти были почти чистыми. …Он был весел, дружелюбен и возбужден – таким я его давно не видел.

…Но вместе с тем было ясно, что он взволнован, словно пытается справиться с сильным давлением»[723].

Бёрджесс рассказал о своей тревоге относительно американской внешней политики, об угрозе маккартизма и войны и о том, что Форин Офис этой угрозы не видит. Он показал написанный им анализ американской политической позиции, который посол Оливер Франк запретил отправлять в Лондон, но теперь он обязательно покажет его главе дальневосточного департамента и бывшему государственному министру иностранных дел Кеннету Янгеру.

«Неожиданно у меня появилось неприятное чувство, что я разговариваю с лунатиком. Раньше такого не было, несмотря на то что его поведение зачастую бывало чудовищным. Он всегда очень четко понимал деятельность английской социальной и бюрократической системы. Теперь, казалось, он желал все это отбросить, но зачем? Это я не мог понять, как ни пытался»[724].

Но действительная цель визита Бёрджесса стала ясна. Он хотел сделать так, чтобы Рис придержал язык, и добился этого, воззвав к лояльности бывших апостолов, к мнению, что друзья дороже страны. Тем вечером два друга пошли к реке, выпили пива в местном пабе, и Бёрджесс поведал Рису, что он отстранен и, возможно, будет уволен со службы[725].

На следующее утро он добросовестно явился в департамент персонала Форин Офис, где ему предложили подумать об отставке. На обдумывание ему дали неделю или две, что подтверждает докладная записка тогдашнему министру иностранных дел Герберту Моррисону. «Вопрос о возможности его увольнения не поднимался. Все надеялись, что он добровольно подаст в отставку. Если он откажется, следующим шагом, вероятно, станет созыв дисциплинарной комиссии, решение которой будет представлено вам на утверждение»[726].

Тем вечером Бёрджесс вернулся на Бонд-стрит и состоялось его воссоединение после десятимесячной разлуки с Джеком Хьюитом.

«Когда я пришел домой, Гай был уже там. Он выглядел моложе и здоровее, чем до отъезда в Америку. Он подарил мне легкий летний костюм, который купил для меня в Нью-Йорке. Он был в прекрасной форме и счастлив, что вернулся домой. Я приготовил для нас еду. Он попросил меня сделать кеджери. Мы ели и разговаривали. Впрочем, говорил в основном он, а я слушал…

Распаковывая вещи, я нашел в багаже толстую пачку банкнотов.

– Что это? – спросил я.

– Я привез это из Америки для друга.

– Жаль, – сказал я. – Мы бы нашли им применение. Нужно оплатить счет за телефон, да и счет за электричество скоро пришлют.

– Это не мои деньги, – сказал он.

На этом разговор закончился. А я подумал о других случаях, когда находил у него крупные денежные суммы. …Он никогда не объяснял, откуда у него появляются эти таинственные деньги»[727].

Все, с кем Бёрджесс встречался в течение следующих нескольких дней, отметили его предчувствие начала войны и его антиамериканский настрой. Сирил Коннолли столкнулся с ним на улице. «Он вел себя в своей обычной манере – то брюзжал, то шутил. …Судя по всему, он был в полном порядке, очень веселый и оживленный. Гай явно был счастлив вернуться в Лондон. И сразу заговорил о том, что американцы спятили и настроены на войну»[728].

Квентин Белл, встретившийся с ним за ланчем в Реформ-клубе, отметил, что тот выпил семь порций джина и имбирного эля. Удивительно, но «он остался на своих ногах и говорил вполне разумно – или, по крайней мере, связно. Он только что вернулся из Вашингтона, округ Колумбия. Он высказал свою ненависть к американцам в высшей степени энергично, и, хотя я тоже не одобряю их политику, я был потрясен его грубостью и ожесточенной злобой. Вскоре он перестал убеждать и развлекать меня, и я сразу ушел»[729].

В том месяце Дики Левен часто виделся с ним.

«Он часто приезжал в Реформ-клуб по утрам, небритый и одетый как бродяга, но при этом никогда не забывал галстук старого итонца. Однажды я сидел за столиком с Бёрджессом и Блантом, когда Бёрджесс сказал Бланту:

– Ты должен помочь мне продать кое-какие картины.

Блант взглянул на Бёрджесса, словно на безумца, и ответил:

– Принеси их в клуб, и я посмотрю, что можно сделать. – После этого он неожиданно добавил: – И ради бога, перестань твердить о своих проблемах, я все устрою…

Гай как-то съежился и попросил меня пойти к нему в квартиру вместе с ним».


Видя, что Бёрджесс расстроен, Левен согласился. Но когда они вошли в квартиру, Гай, вспоминает он, «погладил меня по ногам и попытался ухватиться за мой пенис». Левен хотел уйти. Бёрджесс немедленно извинился, но объяснил свой поступок довольно-таки своеобразно. Он сказал: «Я могу совратить любого мужчину или женщину, если захочу. Я всегда мог переспать с тем, с кем хочу». После этого он стал показывать Левену письма «друзей», каких именно – точно не известно. Если верить Левену, Энтони Иден писал: «Дорогой Гай, мне очень жаль, что ты нездоров. Сообщи мне, когда поправишься, и мы насладимся еще одним совместным ужином». Было письмо и от Черчилля. «Дорогой Гай, я с сожалением услышал о вашей болезни. Пожалуйста, свяжитесь со мной, когда вам станет лучше». Еще там было письмо от Луиса Маунтбаттена. «Дорогой Гай, Брайану и мне не хватает твоего общества. День, когда мы снова встретимся, будет счастливым. Да благословит тебя Бог! Поправляйся!»

Левен согласился купить две картины за 52 фунта, и на следующее утро Бёрджесс доставил их в Реформ-клуб. Он больше не вспоминал об этом эпизоде до тех самых пор, как к нему в 1972 году явилась некая миссис Римингтон из МИ-5, чтобы расспросить о связях с Бёрджессом[730].

Осознав, что у него нет будущего в Форин Офис, Бёрджесс попытался найти работу. Он пригласил на ланч в Реформ-клуб Майкла Берри, объяснил, что его будущее в Форин Офис представляется в высшей степени неопределенным, и поинтересовался, не найдется ли для него работа в «Дейли телеграф» в качестве дипломатического или разъездного корреспондента. Берри вспоминал: «Гай дал мне прочитать документ с грифом «Совершенно секретно». Поступок типичный для Гая. Это был отчет, который он сделал для посла в Вашингтоне, о состоянии общественного мнения в США по тому или иному вопросу. Но документу так и не был дан ход. Прочитав его, я был возмущен. Его произведения стали какими-то нечистоплотными. Сам он таковым не был, в отличие от его трудов». Пожалев его, Берри пригласил Бёрджесса к себе на ужин 29 мая, чтобы обсудить перспективы[731].

Приоритетной для Бёрджесса была встреча с Маклином, и они условились встретиться в Форин Офис. Они долго разговаривали, сидя на диване в коридоре, опасаясь, что его кабинет могут прослушивать. После этого Маклин пригласил Бёрджесса на ланч в Реформ-клубе, но там оказалось очень много народу, и они зашли в другой любимый Бёрджессом клуб – RAC.

«Как только мы встретились, Дональд сказал: «У меня большие неприятности. За мной следят. – Маклин указал на двоих молодых людей, следовавших буквально по пятам. Они позвякивали монетами, как это часто делают полицейские, и явно чувствовали себя неловко, следя за высокопоставленной личностью. – Идиоты, – буркнул он с откровенным презрением. – Они так неуклюжи, что их такси недавно врезалось в бампер моей машины. …Именно тогда я впервые увидел эти рожи. После этого они привлекли еще пару сыщиков»[732].

По мнению Дика Уайта, наблюдатели из А4 – отдела наблюдателей МИ-5 намеренно засветились. Это было своего рода психологическое давление на Маклина. Патрик Рейли, встретивший Маклина в Сент-Джеймс-парке, отметил: «Человека, следившего за ним, было очень легко выявить»[733]. Такова была политическая линия или в МИ-5 не хватало опытных наблюдателей – неясно.

Благодаря прослушиванию телефонных разговоров Маклина Кэри-Фостер знал, что Бёрджесс связался с ним сразу – как только вернулся из Вашингтона. Потом их часто видели вместе. Он предложил МИ-5, чтобы Бёрджесс был тоже взят под наблюдение[734].

Центр приказал Бёрджессу уходить, но тот не желал, поскольку его жена Мелинда ждала их третьего ребенка. Потом он заявил, что не может ехать один, и Бёрджесс на встрече с Модиным получил приказ сопровождать его часть пути. Это решение, не продуманное самым тщательным образом московским Центром, имело судьбоносные последствия не только для Бёрджесса, но и для Филби[735].

Кембриджские шпионы знали, что должны действовать быстро. Филби видел телеграмму, посланную представителю МИ-5 в посольстве Джеффри Патерсону, с просьбой прояснить «технические моменты, касающиеся оригинальной телеграммы Гомера, допросив шифровальщика, дежурившего в тот день 1944 года в посольстве и до сих пор работающего там. Было указано, что ответ необходимо дать до 23 мая, поскольку на следующий день намечалась встреча»[736].

Вывоз поездом или самолетом был невозможен, поскольку Маклин был в списке особого внимания, да и фальшивые документы невозможно было изготовить быстро. Модин, которому было поручено организовать переброску агента, рассчитывал, что «к Лондону может подойти русская субмарина и увезти Маклина в Советский Союз. Но это вряд ли было выполнимо. Катер мог доставить двоих мужчин с английской территории до французской границы, но что будет во Франции? Мы не знали»[737].

Или Модин, или Блант в конце концов пришли к выводу, что есть еще суда – на которых чиновники и бизнесмены любят развлекать своих любовниц, – выходящие без паспортного контроля из портов Южной Англии и идущие вдоль французского побережья, заходя во французские порты, такие как Сен-Мало, за покупками. Это было превосходное решение.

Маклина провожали на вокзал Виктория и Чаринг-Кросс каждый день, хотя он старался выбирать разные маршруты домой в Тэтсфилд, Кент. Но Модин понимал, что МИ-5 не может начать полномасштабную операцию по слежке за домом объекта – «Бейконшоу», не рискуя быть обнаруженными. «В поезде тоже Маклин знал всех пассажиров в лицо. Они годами ездили на одном и том же поезде в офисы и домой. Преследователь будет непременно замечен, тем более на такой маленькой станции, как Тэтсфилд. Маклин никогда не ходил домой со станции пешком – всегда ездил на машине. МИ-5 могла послать за ним человека раз или два, но уж точно не каждый день»[738]. Меры по противодействию средствам наблюдения противника доказали правоту Модина. И был окончательно выработан план 17 мая инструкции по побегу Маклина были направлены в Лондон[739].

Наблюдение МИ-5 и прослушивание телефонных разговоров Маклина – в телефоне в «Бейконшоу» был микрофон, с помощью которого разговор передавался в штаб МИ-5 в Леконфилд-Хаус в режиме реального времени, – выявили Бёрджесса как контакт Маклина и теперь за ним тоже следили. Согласно одному из донесений А4: «У Гая Бёрджесса, судя по всему, что-то на уме, и он явно глубоко обеспокоен. Он заказывает большой стакан джина – его любимого напитка – и несколько минут ходит взад-вперед по бару, заливая в горло чистый спирт, после чего выходит на улицу, переходит в другой бар и там повторяет то же самое представление. На улице он нередко демонстрирует нерешительность. Создается впечатление, что он пребывает в смятении. Что касается Курзона [Маклина], между этими двумя существует нечто вроде заговора. В баре невозможно услышать, о чем они говорят. Представляется вероятным, что Бёрджесс излил душу Курзону, так как последний не показывает никаких нормальных эмоций, когда они вместе»[740].

В четверг 15 мая в кабинете сэра Уильяма Стрэнга, постоянного заместителя министра, было окончательно решено задержать Маклина[741]. Впоследствии Гай Лидделл записал в своем дневнике: «Я имел встречу по делу Маклина с Диком, Джеймсом Робертсоном и Марином. На ней они обозначили мне положение, которого удалось достигнуть, и дальнейшую программу, которая должна завершиться допросом Маклина. Единственное интересное мероприятие – визит Маклина в Музей Виктории и Альберта, где он встретился с Питером Фладом, известным членом подпольной группы Бергера. По какому именно вопросу Маклин встречался с Фладом, выяснить не удалось, но представляется очевидным, что они хорошо знакомы. Маклин явно сильно пьет»[742].

В понедельник 21 мая группа из МИ-5 снова собралась в кабинете Стрэнга. Глава МИ-5 сэр Перси Силлитоу стремился сохранить хорошие отношения с ФБР, особенно после ущерба, нанесенного делом Фукса, и желал подробно информировать главу ФБР Гувера о планах МИ-5. Глава контрразведки Дик Уайт настаивал, что следует подождать еще немного. Маклин может сломаться и выдать себя сам. Никто из них не знал, что Маклин сказал русским: если его арестуют и допросят, он сознается.

В среду 23 мая Роберт Маккензи, заехавший из Вашингтона в Лондон по пути на конференцию в Париже, позвонил Лидделлу и Уайту и сказал, что приготовления к допросу Маклина слишком затянулись. «Судя по тому, что я слышал, Маклин вот-вот сломается. Его надо быстрее брать и вытянуть из него правду, не прибегая к бессмысленной дипломатии в лайковых перчатках»[743].

Наконец в четверг, 24 мая, все детали плана были телеграфированы Киму Филби в Вашингтон. «Я вроде бы вспоминаю, что какая-то стычка с ФБР вызвала в последнюю минуту задержку, – писал Патрик Рейли. – Согласно указанию Стрэнга, допрос должен был состояться в понедельник 28 мая или в другой день на этой неделе»[744].

Тем не менее расписание оставалось гибким. Британская разведка не хотела светиться на суде с шифровками «Веноны», поэтому нужно было или застать Маклина во время встречи с русскими кураторами, или получить его признание. Силлитоу рассчитывал лично проинформировать Гувера во время пребывания в Вашингтоне в начале июня.

Мелинде Маклин на второй неделе июня предстояло кесарево сечение – считалось, что это даст возможность обыскать их дом, пока Дональд будет на работе. В МИ-5 еще не знали, что план побега Маклина уже готов.


Глава 31. Последняя неделя

В субботу 19 мая был намечен ежегодный обед общества апостолов в Кембридже. По пути Бёрджесс нанес визит своему старому – еще с войны – другу из МИ-5 Кембаллу Джонстону, с которым иногда встречался, сначала в его доме в Вудстоке, что недалеко от Оксфорда, теперь в Хенхэме, Эссекс. Десятилетний сын Джонстона Тимоти запомнил Бёрджесса как «толстого дурно пахнущего неопрятного мужчину, справлявшего нужду за кустом в саду, вместо того чтобы зайти в туалет, как это делают все нормальные взрослые люди»[745].

В том году Бёрджесс на обеде был одним из ораторов. Тема его речи – «Правда». Хьюит вспоминал: «Он попросил меня сделать некоторые записи, пока он будет излагать свои мысли по этой теме. Он ходил взад-вперед по комнате и говорил. Он сравнил с красотой, сказал, что у каждого свое представление о красоте, разные люди видят красоту по-разному и на одного и того же человека или предмет можно смотреть по-разному. По его мнению, некоторые люди могут назвать то, что они видят, красивым, а другие – то же самое – уродливым. Так же и с правдой»[746].

Питер Маррис, самый молодой из присутствовавших на обеде, вспомнил, как вечером встретил Бёрджесса. «Когда мероприятие закончилось, меня предложил подвезти до дому Гай Бёрджесс – насколько я понял, он был как-то связан с Форин Офис. В нем было нечто одновременно агрессивное и вкрадчивое, и я почувствовал тревогу. Когда мы доехали до Хэмпстеда, я попросил остановить машину под предлогом, что до моего дома уже совсем близко»[747].

В понедельник, 21 мая, в Лондон прибыл Бернард Миллер. Бёрджесс несколько раз приглашал его в Реформ-клуб и «Горгулью» и представил своим товарищам, в том числе Джеку Хьюиту. Также ему сказали, что Бёрджесс и Миллер вместе уедут на выходные. Хьюит заметил, что всю неделю Бёрджесс был в странном настроении. Он много курил и опять стал принимать нембутал. «Во вторник у меня был выходной. Утром он позвонил леди Маклин, матери Дональда Маклина, и попросил у нее номер телефона Дональда. Он сказал, что у него есть сообщение для Дональда от его брата Алана, с которым он встречался до отъезда из Америки»[748].

Во вторник он посетил Томаса и Хильду Харрис. Раньше двери их дома были перед ним закрыты – Хильда его терпеть не могла, но потом ему позволили вернуться. Когда его спросили о Киме Филби, он схватился за голову и воскликнул: «Не говорите мне ничего о Филби! Никто не относился ко мне лучше!» После этого он разрыдался[749].

Хьюит вспоминал, что в среду он был тоже в странном настроении – то смеялся, то впадал в слезливость.

«Я решил, что это связано с его решением об отставке из Форин Офис. Тем вечером мы ужинали дома. Мы ели копченого угря, которого он купил в Fortnum & Mason, и картофельную запеканку, которую я сам приготовил. Было много красного вина. Неожиданно он сказал:

– Я никуда не пойду с Бернардом в выходные.

– Почему? – удивился я. В какой-то момент я обрадовался, решив, что он попросит меня поехать с ним.

– Мне нужно кое-что сделать. Один из моих старых друзей в Форин Офис попал в беду, и я собираюсь использовать второй билет, чтобы помочь ему уехать на какое-то время.

К этому времени мы уже довольно много выпили. Я спросил:

– Почему ты?

– Потому что никому, кроме меня, он не поверит, – ответил он.

– Ты будешь долго отсутствовать? – спросил я.

– Если все пойдет нормально, я вернусь в понедельник. Но если я решу уехать из Сен-Мало в Париж, я дам тебе знать.

«Фалес» должен был отплыть в пятницу в полночь из Саутгемптона в Сен-Мало и вернуться через Джерси. Неожиданно для самого себя и без всякой причины я сказал:

– Это Дональд Маклин, не так ли?

Он ничего не ответил»[750].

Утром в четверг 24-го Бёрджесс заказал двухместную каюту на круиз выходного дня в Сен-Мало для себя и Бернарда Миллера, но только Миллер ничего об этом не знал. Он только что вернулся из Франции и не собирался туда возвращаться. К тому же он не был ни гомосексуалистом, ни даже владельцем театра, что недалеко от Бродвея. Он был студент медицинского факультета. Проведя семестр в Университете Женевы, он приехал в Лондон, поскольку Бёрджесс обещал познакомить его с доктором из госпиталя Мидлсекса[751].

Желая оставить ложный след, Бёрджесс посетил Реформ-клуб и демонстративно просмотрел дорожные карты севера Англии