Александр Чагай - Каро-Кари

Каро-Кари 892K, 201 с.   (скачать) - Александр Чагай

А. Чагай
Каро-Кари

© Чагай А., 2016.

© ООО «Написано пером», 2016.

Все события и персонажи вымышлены, любые совпадения случайны.

Любовь – это пламя, которое сжигает все вокруг.

Шейх Руми

Жизнь – недурная пьеса со скверно написанным третьим актом.

Трумэн Капоте

Неподвижная азиатская ночь. Черное небо утыкано сотнями звезд. До них едва не достают верхушки гор, которые окружают Исламабад. Здесь начинаются Гималаи и Гиндукуш. Это – север Пакистана, где не бывает такой одуряющей жары, как на юге, в Карачи, Лахоре или Мултане. А зимой или даже поздней осенью в этой части страны становится прохладно, в ночное время – даже холодно. Температура опускается до нуля градусов, в горах выпадает снег. Днем, правда, солнышко пригревает, и горожане и сельские жители радуются теплой погоде.

Но сейчас о ней можно было только мечтать. Конец ноября. Пронизывающий ветер, предвестник зимнего муссона, гулял по улицам дипломатического анклава – района на окраине пакистанской столицы, выделенного для миссий зарубежных стран. Несмотря на привилегированный статус, благоустроенным назвать его было трудно. Неподалеку – отравленное фекалиями и химическими удобрениями озеро Равал, откуда доносились тошнотворные запахи. По пустынным улицам бродили одинокие козы и коровы, страдавшие от бессонницы.

Пастухи из близлежащих деревень пригоняли сюда скот – попастись на зеленых лугах, еще не застроенных зданиями дипломатических представительств – и порой располагались тут же на ночлег. Спали, завернувшись в теплые пашмины, прямо на земле. Охранники у ворот посольств кемарили, сжимая в руках оружие.

Все как всегда, ничто не предвещало опасности. Неожиданно на одной из улиц возникла темная фигура. Шла осторожно, спотыкаясь. Человек крупный, мощного телосложения. Приблизился к воротам посольства одной из небольших европейских стран. Здесь даже охранника не было: государство бедное, приходилось экономить. Один чокидар[1] в застиранном шальвар-камисе[2] посапывал на траве. Рядом – стоптанные сандалии.

Ворота были закрыты, но снизу их отделял от земли довольно широкий просвет. Злоумышленник ухитрился протиснуться сквозь это пространство. Крадучись, прошел по аллее и на мгновение застыл перед дверью, которая вела в резиденцию главы миссии. Аккуратно, не торопясь, повернул ручку и с облегчением вздохнул. Ни хозяева, ни прислуга не позаботились обезопасить себя и запереть дверь. Путь был свободен. Незнакомец так же крадучись заскользил по коридорам внутри дома. Видно, планировка ему была известна и, пройдя сквозь анфиладу комнат, он безошибочно отыскал нужное ему помещение – спальню посла Мичко Желева. Дипломат мирно почивал на широкой постели вместе со своей супругой. Неровно гудел кондей[3]. На тумбочке – недопитая бутылка бренди, пепельница с окурками, детектив в бумажной обложке.

Хоть незнакомец был могуч и широк в плечах, вел он себя несколько неуверенно, во всяком случае, не так, как полагалось злодею-грабителю. Встав посередине спальни, принялся нервно облизывать губы, переминаясь с ноги на ногу. Наконец решился и слабым голосом позвал посла:

«Эй… Эй…». Мичко продолжал спать. Незнакомец сделал пару шагов вперед, склонился над спящим и легонько потряс его за плечо. Мичко что-то промычал, неохотно расставаясь с очевидно приятными сновидениями, и открыл глаза. Поначалу ничего не мог понять. Затем, разглядев нависшую над ним рожу (именно рожу, опухшую, с мутным и бесспорно пьяным взглядом), заорал благим матом. Немедленно проснулась супруга. Сноровисто вскочила и бросилась к выходу, выкрикивая то, что обычно выкрикивают при таких обстоятельствах: «Грабят! Убивают! На помощь!». Впрочем, надежда на то, что ее кто-то услышит, была невелика. Метрах в ста находилось российское посольство, но толстые каменные стены и густые деревья служили надежной звукоизоляцией.

Тем временем незнакомец совсем не угрожающе, а скорее жалобно пробормотал:

– Мичко, ну ты че… Я ж по делу. Ты че…

Однако Мичко не унимался и вопил в унисон с супругой, отпихивая незваного гостя руками и ногами. Тот был явно огорчен, однако не терял надежды выправить ситуацию:

– Мичко, ты извини… Мне бы того… этого… У тебя чего есть, а?

Мичко, постепенно приходя в себя, сообразил, что над ним склонился не бандит или того хуже – убийца, а жаждавший спиртного дежурный комендант российского посольства Владимир Караваев. Он изумленно произнес:

– Володя, ты?

– А то, – сумрачно подтвердил Караваев. – Ты спишь, а мы дежурим…

Немного успокоившись и почувствовав уверенность в себе, Мичко начал ругаться на родном языке. Затем перешел на русский:

– Болван, кретин! Спятил! – Бросившись к телефону, набрал номер, но не дождался ответа.

– Что за черт! Где Талдашев? Спит и телефон отключил!

Талдашев был офицером безопасности российского посольства.

– Безобразие! – Распалившийся дипломат снова принялся жать на кнопки телефонного аппарата. Ему ответил заспанный голос: «Посольство России…»

– Мне Бахыта! Талдашева!.. – возбужденно пролаял в трубку Мичко. – Где Талдашев?!! Спит?… Разбудить, мать вашу!.. Как не можете?! А кто может?!

Он в ярости бросил трубку и гневно уставился на Караваева.

– Ну, братья-славяне! Вы или пьете, или дрыхнете! Я этого так не оставлю.

Володя стоял неподвижно, руки умоляюще прижаты к груди. В глазах грусть и тоска. Его поза и внешний вид должны были свидетельствовать о глубоком раскаянии, смирении и искреннем желании искупить свои грехи. Но Мичко еще не созрел для милосердия.

– Я тебе покажу, как нарушать экстерриториальность! Ты понимаешь, что нанес моральный и психологический вред послу суверенного государства?

– Что ты, Мичко, – в ужасе прошептал Караваев, – мы же с тобой два дня назад вместе жбанились. Или три… Тебе сливовицу тогда прислали…

Посла передернуло при упоминании о совместном возлиянии. Он с ненавистью смерил взглядом дежурного коменданта, и тут его неожиданно осенило:

– Все! Я знаю, кому позвоню! Уж он тебя отдраит, мерзавца!

Схватив мобильник, Мичко быстро нашел нужный номер в памяти телефона.

Спустя сорок минут советник российского посольства Ксан Ремезов и дежурный комендант Владимир Караваев шли к машине. Ксану лет сорок, он среднего роста, светловолосый, держится уверенно. Волевое, неулыбчивое лицо. Мрачный, не выспавшийся, ступает тяжело.

– Докувыркаешься, Караваев. В Москву в три момента отправят. Если Мичко в двух шагах живет, так, значит, к нему среди ночи за водкой можно ломиться? Говорил я – не давай ничего этой пьяни. Повадились…

Караваев семенил рядышком, не отрывая от советника преданного взора. Забавное было зрелище. Здоровяк-комендант угодливо изгибался над Ксаном, который, хоть и не был хлюпиком и считался представительным мужчиной, уступал габаритами коменданту.

Конечно, рост и объем мускулов не гарантировали физического превосходства, Караваев это прекрасно сознавал, не вчера родился. Он отлично помнил, как Ксан разделался с тем обнаглевшим американцем. Напросился, пиндос…

* * *

В тот день на исламабадском стадионе представляли свое мастерство южнокорейские асы тхэквондо, и дипломатический корпус съехался полюбоваться их сноровкой. Удары, стойки, каты, учебные поединки. Представление прервалось, когда с одной из трибун раздался выкрик: «Что за детский лепет, вам в цирке выступать, а не драться по-настоящему!».

Молодой мужчина поднялся с места, глотнул из банки пиво, отбросил ее и ткнул указательным пальцем в сторону спортсменов. Задевая других зрителей, начал спускаться на арену. Многие узнали задиру. Стэнли Паттерсон был командиром отряда морской пехоты, охранявшего посольство США. Он слыл гением рукопашного боя и брал призы на всех соревнованиях, которые устраивали в дипмиссиях. Может, и неплохим парнем был этот Стэнли, да вот любил прикалываться ко всем, кому не посчастливилось родиться англосаксом или, по крайней мере, каким-нибудь европейцем. Азиаты, африканцы, «латиносы», да и русские были для него «гребаными макаками».

Как-то с этим забиякой столкнулся заведующий корпунктом ТАСС Гена Кравченко в баре отеля «Марриотт». Это – одно из немногих мест в Исламабаде, где свободно продавали спиртное. Только иностранцам, разумеется. Стэнли там разглагольствовал о том, как русские «наложили в штаны» в Афганистане, какое они, в сущности, дерьмо, поскольку позволили нищим дикарям развалить свою страну и теперь побираются по всему миру. Гена плеснул американцу виски в физиономию, и тот отправил его в нокаут, сломав челюсть. Целый месяц после этого Гена питался через трубочку.

Но корейцам было невдомек, что за фрукт этот Стэнли. Капитан команды поклонился (восточная вежливость) и выразил готовность провести с Паттерсоном показательный поединок. Дескать, покажите ваш профессионализм, раз уж вам так приспичило. Бедняга не подозревал, что Стэнли не настроен на бесконтактный спарринг, ему хотелось покуражиться над азиатами, размазать их по стенке. Точнее, по земле, покрытой зеленой травкой.

Сцепив руки, он поднял их над головой в приветственном жесте. Трибуны, на которых было немало американцев, восторженно заревели. Паттерсон повернулся к капитану. Тот красиво смотрелся в белоснежном кимоно, с черным поясом. Паттерсон – в жеваной майке и шортах – по экстерьеру проигрывал.

Капитан приветливо улыбался. Может, и осилил бы он американца, если бы сообразил, что предстоит серьезный бой. Но такая мысль ему в голову не пришла. Ну, вылез на арену подвыпивший зритель, не калечить же его! Это была ошибка.

Во время рукопожатия американец по-доброму глянул в улыбающиеся глаза капитана и по-хулигански саданул его рантом ботинка в голень. Стэнли носил тяжелые армейские башмаки, совсем не гармонировавшие с шортами. Кореец взвыл и рухнул на траву, прижимая к себе поврежденную ногу.

Часть стадиона онемела от удивления, часть радостно завопила. Стэнли рубанул кулаком воздух, плюнул в сторону оторопевших членов корейской команды и трижды проорал: «Гребаные макаки!».

Вот тогда на арену спустился Ксан – в летнем костюме, белой рубашке и при галстуке. В городе он славился своим пижонством, одевался безупречно, и туфли его сверкали не хуже, чем лаковые бока БМВ, на котором разъезжал посол Матвей Борисович Харцев.

В доморощенных соревнованиях, которые устраивали американцы и англичане, Ксан не участвовал, и Паттерсон с ним не сталкивался. Вылупился на него, как на идиота, который не бережет свое здоровье. Издевательски ухмыльнулся и поманил к себе рукой. Цып-цып, поди сюда, папочка научит тебя, как соблюдать осторожность и не высовываться.

Ксан снял пиджак, аккуратно свернул, но вместо того, чтобы положить на траву, швырнул в лицо Стэнли. Тот инстинктивно взмахнул руками, чтобы отбросить ненужный ему предмет, и тотчас получил сильный удар по той части организма, которую не могли защитить тонкие шорты. Американец согнулся крючком, прижав руки к пострадавшему органу. В отличие от него, у Ксана на ногах были дорогие туфли ручной выделки, так что ущерб, нанесенный забияке, не был непоправимым, и в скором времени тот должен был прийти в себя. Поэтому Ксан не остановился и продолжил молотить Паттерсона. В кровь разбил ему лицо, а когда американец попытался провести контрудар, вывернул ему пальцы правой руки так, что тот уткнулся носом в землю и застыл в нелепой позе.

Все это продолжалось с полминуты, не больше. Корейцы, опомнившись, набросились на русского и оттащили от корчившегося на земле Стэнли. Ксан поднял пиджак, отряхнул его и вернулся на свое место.

На следующий день в посольстве только и разговоров было, что о драке на стадионе. Мужчины хвалили Ксана, который «влындил» пиндосу, женщины восхищенно смотрели на него. Были, правда, и такие, которых задела жестокость Ксана. «Он мог убить его», – ужасалась бухгалтерша Раечка Куренева, которая недолюбливала Ксана с тех пор, как он проигнорировал ее призывные взгляды. Раечка была дамой любвеобильной и не прощала мужчин, не отвечавших ей взаимностью. Правда, таких находилось немного.

Ксан вообще вызывал повышенный интерес женской половины посольства. Все знали, что он разведен, и удивлялись, что такой ладный мужик не затевает любовных романов. Раечка была не единственной, кто пытался его соблазнить. Были и другие, включая замужних дам, но никто не добился успеха. В конце концов, все пришли к выводу, что он нелюдимый бука, и не зря жена его бросила. Каковы были на самом деле обстоятельства супружеской размолвки, сплетники не знали, но нравилось считать, что бросила именно жена. Как с таким жить? Конечно, он приветливый и вежливый, но взгляд равнодушный и жесткий, так и веет холодом.

* * *

– А вы тогда здорово отделали этого америкоса! – подобострастно заметил Караваев. – Это вы прием применили специальный, да?

– Специальный, – угрюмо подтвердил Ксан, намекая на то, что дешевой лестью его не проймешь, и коменданту лучше помолчать. Но тот не унимался.

– Это карате было? Или кунг-фу? А может, айкидо?

Ксан зыркнул на надоедалу, но ничего не сказал. Должен ведь этот болван понять, что его болтовня раздражает. Но Караваев упорствовал.

– А вам ничего за тот случай не было? Ну, там, на стадионе?

«Стану я тебе еще рассказывать, как на меня Старых напустился, – подумал Ксан. – Зверем необузданным обозвал. Отругал за то, что вылез на всеобщее обозрение, внимание к себе привлек. Здесь он, конечно, прав, крыть мне было нечем. А комендант не дурак, намекает, что мы с ним одного поля ягоды, оба – нарушители общественного порядка. Я мордую американца, а он спьяну вламывается в дом к дипломатическому представителю скромной, но уважаемой европейской страны. Значит, следует проявить сочувствие к корешу! Ни хрена не следует. Ничего тебе не поможет, Караваев. Не отвертишься».

– Ты сюда бражку пить приехал или бабки зарабатывать? Гляди, отправит тебя Бахыт Бахытович на историческую родину раньше срока.

– А как проживешь? – всплакнул комендант. – Машины нету, в город не съездишь, жена со скуки мрет: ни кино, ни театров, ни концертов, хоть вешайся. А в магазинах выпивку не продают! Сухой закон, мать их… Я ж не дипломат, не могу вискарь из Европы выписывать.

* * *

Сотрудники техсостава посольства не имели права на выписку, то есть на беспошлинный ввоз товаров из-за рубежа – эта дипломатическая привилегия особенно ценилась в исламских странах, где запрещена свободная продажа алкогольной продукции. Конечно, выписывали и другие товары – одежду, часы, электронику – но горячительные напитки уверенно держали первенство. Дежурные коменданты, рабочие, врачи, водители выпрашивали у дипломатов вожделенные бутылки, правда, далеко не всегда получали искомое. Хорошо, если удавалось подружиться с каким-нибудь вторым, третьим секретарем или советником, обеспечив себе ежеквартальный приток «жидкого топлива», без которого трудиться в стране с тяжелым климатом (в реестре российского МИД Пакистан считался именно таковой) было немыслимо. Когда же полезных контактов установить не удавалось, приходилось рассчитывать на случайную щедрость дипломатов, бросавших с барского плеча пузырь-другой.

Многие делали это неохотно, ведь алкоголь в Пакистане был своего рода валютой, и его всегда не хватало. Для поддержания связей с местными гражданами – неважно, из официальных, общественно-политических, журналистских или иных кругов – непременно требовалось спиртное. Чем плохо – получить за информацию литр виски, который на черном рынке стоил 60–80 долларов, в зависимости от качества и марки! Посольские сотрудники давно усвоили, что пакистанская элита больше всего привыкла к «Джонни Уокер» 12-летней выдержки и даже именовала себя «обществом блэк лэйбел». Прочие виски, а также джин, водка, ром, коньяк и бренди тоже пользовались спросом. В хороших винах местная публика чаще всего не разбиралась. Винная культура в этой стране не была развита, жаркий климат и обилие инфекционных заболеваний настраивали на употребление крепких напитков.

Дипломаты, приезжавшие в Пакистан, быстро усваивали, что алкоголь здесь можно менять не только на информацию, но и на «живые» деньги. Самый простой и надежный способ заключался в предоставлении права распоряжаться своей «выпиской» лицензированным дилерам. Даже младшим дипломатическим чинам, атташе или третьим секретарям каждые три месяца разрешалось приобрести такое количество живительной влаги, которого им хватило бы на пару лет. Для тех, кто постарше (от советника до посла), количество существенно увеличивалось. Квоты регламентировались пакистанским Министерством иностранных дел, вероятно полагавшим, что потребность в алкоголе резко возрастает по мере карьерного роста дипломатического работника.

Передавая свою квоту дилерам, державшим специальные магазины, счастливый обладатель беспошлинной выписки получал не только нужное ему количество бутылок, но и определенную сумму в твердой валюте или в пакистанских рупиях. Дилер внакладе не оставался, реализуя оставшуюся часть выписки по заоблачным ценам.

Если дипломат не желал делиться с дилером, он продавал алкогольную продукцию самостоятельно, находя клиентов среди пакистанцев. Это было рискованно: полиция отслеживала незаконные трансакции, дело могло закончиться скандалом и даже вынужденным отъездом из страны. Подобное случалось, ведь, в отличие от дилеров, дипломаты-дельцы не располагали необходимыми связями в правоохранительных органах. Но игра стоила свеч…

Продажей алкоголя обычно занимались не сотрудники посольств стран Европы, США, Канады, Австралии, Новой Зеландии – словом, тех, где не принято скупиться на содержание внешнеполитической службы – а их низкооплачиваемые коллеги из азиатских, африканских миссий, ну и российской, разумеется.

Обуревавшая дипломатов жажда обогащения больно ударила по техсоставу, который пугала перспектива воздержания. Был, правда, вполне легальный вариант приобретения напитков местного производства, благо в стране имелись два ликеро-водочных завода – в Мари (неподалеку от столицы) и в Кветте, административном центре Белуджистана. Выпускались пиво, несколько сортов водки, виски одинарный и 8-летней выдержки, а также джин. Увы, качество этих изделий было невысоким по одной и главной причине – вода в Пакистане была скверной, а вода для хорошей алкогольной продукции – обязательный и важнейший ингредиент.

Но техсостав не побрезговал бы и пакистанскими спиртосодержащими жидкостями, которые продавались в нескольких городских «точках» – там успешно отоваривались граждане, не исповедовавшие ислам: буддисты, христиане, зороастрийцы и приверженцы иных конфессий. В местном обществе они считались людьми низшей касты, подвергались негласной дискриминации, однако в вопросе о выпивке находились в привилегированном положении. Тот самый случай, когда правоверные смотрели на них с завистью, ведь им самим за распитие алкогольных напитков грозило тюремное заключение. Словом, техсостав мог продемонстрировать свою солидарность с угнетенными меньшинствами. К сожалению, для оформления разрешения на покупку местного алкоголя требовалось преодолеть массу бюрократических проволочек, что представлялось совершенно невозможным для техсотрудников, не владевших ни английским, ни урду[4]. Вот и сводилось все к вымаливанию бутылок у дипломатов, или распитию всего, что горело и обжигало пищевод.

Примерно за полгода до описываемых событий рабочий посольства Григорий Прушкин, не изменяя отечественным традициям, хлебнул метилового спирта. Бог знает, где он его раздобыл. Спасти беднягу не удалось. После этого ЧП посол распорядился, чтобы все дипломаты с каждой выписки выделяли определенное количество спиртосодержащих бутылок для распределения среди техсостава. Ответственность за выполнение данного поручения была возложена на Ксана – только лишь потому, что он занимался «проталкиванием» общепосольской выписки через пакистанский МИД. Хотя вещи эти были совершенно разные – раздавать мзду мидовцам, которые в противном случае могли не принять посольские бумаги, и следить за тем, чтобы дипломаты делились с техсоставом. Но посол отмел возражения своей любимой фразой: «У нас лишних людей нет, надо решать вопросы комплексно». И Ксан, попробовавший заартачиться, вынужден был смириться. Не помогло даже вмешательство резидента Алексея Семеновича Старых, предпочитавшего не отвлекать своего работника на выполнение «дурацких» поручений. То, что они дурацкие, он послу, ясное дело, не говорил.

Головной боли у Ксана прибавилось, приходилось давить на жадных дипломатов, не желавших расставаться с кровными бутылками и лишаться доли левого заработка. В число нерадивых входил и Бахыт Бахытович Талдашев. Ксан терпеть не мог этого жирного узбека, который был прислан в посольство в качестве офицера безопасности. На такие должности обычно назначались подходившие к пенсионному возрасту сотрудники Службы внешней разведки. Им давались ранг первого секретаря и возможность поднакопить деньжат перед отставкой. Никакой работы «в поле», никакого риска. Командуешь дежурными комендантами, следишь за физзащитой посольства. Чтобы стальные ворота открывались, посетителей досматривали и проверяли, и колючая проволока на стене вокруг компаунда не заржавела.

Конечно, офицер безопасности должен мониторить ситуацию – на случай террористических актов, провокаций. Для этого нужно поддерживать контакты с коллегами из загранпредставительств других стран, с местными мидовцами, разными чинами из МВД, других силовых ведомств и спецслужб. Но на такие подвиги Бахыт Бахытович был неспособен. Хотя урду и пушту знал неплохо (в свое время успел послужить в Афгане). Вот с английским у него было хуже. Но не суть важно. Главное – не желал Бахыт Бахытович напрягаться на работе. В основном гулял, выезжал в магазины и на экскурсии – с супругой. В отличие от Талдашева, который отличался весьма крупными размерами, она была маленькой, сухонькой женщиной, посвятившей свою жизнь обслуживанию мужа.

Бахыт Бахытович поставил целью своего пребывания в Исламабаде активное накопление финансовых средств, ввиду неумолимо приближавшейся пенсии. Поэтому от продажи алкоголя отказываться не собирался. Ксан прибегнул к репрессивным мерам, не завизировав документы Талдашева на личную выписку. Это грозило солидной дырой в семейном бюджете офицера безопасности, по сравнению с которой прореха, которая могла образоваться от передачи спиртного техсоставу, представлялась совершенно незначительной. Он должен был вспомнить народную мудрость о том, что лучше потерять часть, чем целое, но не вспомнил. Проявил стойкость, не поддался увещеваниям и на попятный не пошел, заявив, что Ксан хамит и чинит произвол.

Ксан свару затевать не стал, но вывод для себя сделал и бумаги так и не подписал. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Каково же было его удивление, когда через какое-то время он обнаружил, что выписка офицера безопасности благополучно оформлена, причем с его, Ксана, подписью. Бахыт Бахытович ее успешно подделал, отсканировав оригинал. С компьютерной техникой офицер безопасности не дружил, но ему помог один из дежурных комендантов, тот самый Караваев. Ксан был взбешен, доложил о случившемся послу, предложив вымести «жулика и вора» из посольства поганой метлой. Однако это предложение не прошло. Талдашев устроил в кабинете Харцева бурную сцену и разрыдался, рассказывая, как его «гнобит» злобствующий Ксан. Он, заслуженный работник, пожилой человек, терпит издевательства.

Ксану было сделано внушение, совсем как в советском культовом фильме – «к людям надо относиться мягше, а на вопросы смотреть ширше». Его не поддержал даже Старых, опасавшийся, что насильственная замена офицера безопасности обернется скандалом, и проще дождаться истечения срока его контракта. Ксан вспылил, подстраиваться под начальство не стал и категорически заявил, что заниматься выпиской больше не станет. В результате он испортил отношения с послом и начал подумывать о возвращении на родину. Пусть руководство остается с Талдашевым, вот только кто будет с агентурой работать, секретные документы доставать и террористические акты предотвращать? Вслух этот вопрос задан не был, но о настроении Ксана Старых догадывался и злился оттого, что многие задания никто, кроме него, выполнить не мог.

* * *

Ксан тяжело вздохнул и попытался урезонить коменданта Караваева.

– Так выписку можно оформить. На выпивку, которую местные делают. Для немусульман.

– Их бормотуху лакать? – возмутился Володя. – Вы что? Ихний джин пробовали? А ром? С одной бутылки башка трещит, будто ее пилой пилили.

– С бутылки – оно конечно, – недобро отозвался Ксан.

– А если не с бутылки? С рюмахи? Тоже вред, хоть и меньший. А дипломаты нам не всегда кидают. Что я тебе – магазин, говорят? Кто-то подбрасывает, конечно. Вот, Мичко… Жуть как захотелось, ну, не выдержал. Дай, думаю, зайду – свой человек, славянин.

– Кто ж тебя выпустил, такого тепленького?

– Андрюха дежурит. В плане безопасности ништяк. У нас камеры всю дорогу висят, записывают, вы ж знаете.

– Успокоил, – хмыкнул Ксан. – Завтра кино будем смотреть. Вместе с Талдашевым.

Караваев расстроился, втянул голову в плечи.

– А может, Бахыту Бахытовичу не говорить? А?

Караваев жалобно посмотрел на Ксана. Тот не ответил. Он отлично помнил, кто помог Талдашеву подделать его подпись, и жалости к Володе не испытывал.

Дежурные коменданты боялись Бахыта как огня, ведь от офицера безопасности зависело продление их командировок, хорошая зарплата, благосостояние семей. Узбек был внушителен и суров – расплывшаяся туша, увенчанная несоразмерно маленькой головой. На физиономии цвета плохо пропеченной тыквы выделялись змеиные глазки, гипнотизировавшие подчиненных. Те всячески угождали начальнику, а тот делал вид, что не замечает слабости своих подопечных, их недисциплинированность и пьянство. Ксан подозревал, что Бахыт Бахытович использовал свое служебное положение и для фривольных забав с комендантскими женами, это тоже «входило в меню».

Караваева было жалко, но спускать на тормозах ночное безобразие не хотелось.

– Не надейся, – сказал Ксан, не глядя на своего спутника. – Когда меня Мичко разбудил, я отзвонил твоему любимому руководителю.

– А он что? – возбужденно поинтересовался Володя.

– Храпел так, что в трубке было слышно.

С Бахытом по городскому телефону сначала пытался связаться Мичко, но городской аппарат офицер безопасности не брал никогда, опасаясь ненужных просьб, предложений и контактов. Зная об этом, Ксан позвонил ему по мобильному, который был выдан посольством и всегда должен был быть включен. За «симку» платила администрация, рассчитывая, что офицер безопасности будет на связи в любое время дня и ночи, на случай нештатных ситуаций. Однако на звонок Ксана ответила супруга Бахыта, не осмелившаяся разбудить Талдашева. Ксан был взбешен, но делать было нечего. Нельзя было допустить, чтобы Мичко обиделся. Пришлось вылезать из теплой постели, заводить машину, ехать через весь город. Путь до дипломатического анклава занимал не меньше получаса. Даже по пустевшим ночью улицам.

* * *

Они подошли к высоким стальным воротам. Охранник-пакистанец, завидев русских, вскочил, отдал честь. Ксан нажал кнопку вызова. Ничего не произошло. Нажал снова. Никакого эффекта. Что за черт! Что могло случиться? Прошла минута, другая… Положение самое что ни на есть глупое: сотрудники посольства не могут попасть к себе домой! Середина ночи, фонари по периметру компаунда освещали стены и ворота, а в остальном – тьма кромешная.

Караваев и охранник принялись стучать в ворота, в примыкавшую к ним калитку и выкрикивать имя коменданта Андрея Лосева, который, как предполагалось, должен был «сидеть на кнопке». Этот посольский жаргонизм означал дежурство в контрольной комнате, откуда осуществлялось управление всеми воротами посольства (помимо центральных, к которым подошли Ксан и Караваев, были еще хозяйственные – главные и вспомогательные), наблюдение за территорией компаунда и прилегавшими к ней участками. Пятнадцать видеокамер, расположенных в узловых точках – на подходах к административному корпусу, у жилых домиков, в гараже, на всех въездах – давали «картинку» на мониторы, за которыми следил дежурный комендант. Точнее, обязан был следить.

Караваев продемонстрировал необыкновенное рвение. Сообразив, что звуковой резонанс от ударов кулаками по стальной поверхности невелик, прижался к ней задом и принялся колотить по толстым металлическим листам каблуками. Все бестолку. «Андрюха! Андрюха!» – истошно вопил Караваев, прыгая перед воротами. Вероятно, думал, что в прыжке его голос становится особенно сильным и звучным. Пакистанец ассистировал, получая несомненное удовольствие от представления.

В отличие от этой «сладкой парочки» Ксан молча стоял, курил и все больше мрачнел.

Комендант и охранник окончательно разошлись. Вызывая «Андрюху», Караваев не скупился на сочные матерные словечки, а в какой-то момент гневно проорал «Аллах акбар»! Возможно, подумал, что упоминание о величии Аллаха должно обязательно подействовать на Андрюху. Но, возможно, ни о чем не подумал, просто резвился – обстановка располагала.

Охраннику этот новый ход пришелся по душе, и он с энтузиазмом поддержал Караваева. Крики «Аллах Акбар», казалось, всех перебудят. Не иначе как террористы-исламисты собрались штурмовать посольство, что еще могло прийти в голову людям в такой стране, как Пакистан? Но посольство не пробудилось. Его обитатели привыкли к звукам, нарушавшим ночную тишину в дипломатическом анклаве – тявканью шакалов, выстрелам из автоматов (охранники отстреливали диких кабанов или от избытка чувств палили в небо), усиленному мощными динамиками пению муэдзинов. Выкрики «Аллах акбар» неплохо вписывались в эту аудиопалитру.

Наконец, дежурного проняло. Стальная створка со скрежетом поползла в сторону, освобождая проход на территорию посольства. Ксан тут же направился в административный корпус, где на первом этаже находилась дежурка. За широким пуленепробиваемым стеклом маячила физиономия Андрея Лосева, уставившегося в экраны мониторов, показывавших все, что происходило у центрального входа, у хозяйственных ворот, на автостоянке, аллеях, ведущих к резиденции посла, к жилому городку, и на прочих жизненно важных участках посольства. Ксан рванул дверь, влетел внутрь и в бешенстве схватил Андрея за плечо. Тот замычал, обратив на дипломата мутный, невидящий взор, упал головой на стол. На полу красовались батарея пустых пивных бутылок и допитая бутылка водки.

– Сволочи, – проговорил Ксан. Повторил несколько раз: «Сволочи». Глянул на Караваева с такой ненавистью, что тот испугался.

– Живо замену! Пусть сидит до утра! Этого оттащишь домой. Дежурные, мать вашу.

* * *

Перед тем, как вернуться к машине, Ксан решил прогуляться по ночному посольству. Иначе не уснуть. Миновал бассейн, спортплощадку. Обойдя жилой городок, устремился вперед по узкой тропинке, вившейся между высоких эвкалиптов, баньянов и гималайских сосен. Совсем рядом – бетонная стена, усыпанная битым стеклом. Для пущей надежности поверху протянута колючая проволока. Через каждые десять метров – мраморные скамейки, на которых днем сплетничают посольские дамочки. Одна занята и сейчас. Впрочем, не женщиной, а мужчиной, в котором Ксан узнал Леонида Шантарского, заведовавшего консульским отделом. Эту должность традиционно отдавали кому-то из «ближних соседей» – так на профессиональном дипломатическом жаргоне именовались сотрудники Службы внешней разведки. Прозвище это родилось еще в первые годы советской власти, когда Министерство иностранных дел на Кузнецком мосту располагалось почти встык со зданием госбезопасности на Лубянке.

Ксан тоже принадлежал к семейству «ближних» и с Шантарским поддерживал деловые и дружеские отношения. Леонид был единственным человеком в посольстве, с которым он мог поговорить по душам, поделиться чем-то личным, не думая, что откровенность может быть использована ему во вред.

Шантарскому не было еще и тридцати. Красивый, обаятельный, с открытым лицом. Он был энергичен, порывист и свою работу в разведке воспринимал как захватывающее приключение. Пакистан был первой его командировкой, и опасности, связанные с пребыванием в этой стране, Леонида ничуть не пугали. Ему нравилось рисковать, это его подстегивало, он рвался выполнять самые сложные задания, и нередко начальство было вынуждено осаживать этого чересчур ретивого сотрудника.

С Ксаном они сдружились, несмотря на разницу в возрасте. Ксан передавал приятелю свой немалый опыт, время от времени одергивал его, приучая следовать жестким правилам спецслужбы. При этом сам заряжался от Шантарского драйвом и втайне завидовал его юношеской лихости.

Его не коробила любвеобильность Леонида, хотя он пенял ему за неразборчивость в отношениях с дамами. Но, в конце концов, эта черта свидетельствовала о том, что жизненная энергия у парня била через край. Оставив в Москве жену с двумя дочерьми, он «отрывался по полной» и успел заработать устойчивую репутацию бабника, перед которым ни одна не устоит. Брал не только внешностью, но и умением обольщать. Женщины любят ушами, а заговаривать зубы Шантарский умел.

Однако в последнее время он отдался во власть романтического чувства, что внушало Ксану гораздо больше беспокойства, чем тривиальное волокитство. Дело было не в том, что он не приветствовал «большой и чистой любви» – ради бога, пусть каждый сходит с ума по-своему. Проблема заключалась в том, что влюбленность Шантарского мешала работе, и здорово мешала. Молодой удалец преображался, причем не в лучшую сторону. Становился угрюмым, неразговорчивым, и все у него валилось из рук. Вот и сейчас Шантарский был хмур и насуплен. Лицо бескровное, в углу рта – сигарета. Ксан почувствовал запах перегара.

– Полуночничаешь?

Шантарский вопреки обыкновению не улыбнулся. Видно, появление Ксана его не обрадовало. Во всяком случае, он не был настроен на беседу. Глаза у него были черные, ввалившиеся.

– Слушай, хватит романтических страданий. До добра это не доведет. – Ксан говорил грубовато и фамильярно. Леонид этого тона не принял и метнул на друга злобный взгляд.

– Тебе, – отчеканил он, – романтические страдания не понять. Ты черствая и бездушная скотина. Тебе на все начхать, кроме твоей работы. Поэтому Наташа и не выдержала. И послала тебя ко всем чертям. Ты – живой труп. А я живой человек…

Наташа была бывшей женой Ксана, с которой они расстались три года назад.

– Сейчас живой труп – это ты, – рассерженно возразил Ксан, который ужасно устал и уже не мог и не хотел сдерживаться. Слишком много для одной ночи. Сначала один комендант вламывается к иностранному послу в поисках выпивки. Потом их не пускают в свое посольство, потому что другой комендант назюзюкался в хлам. А теперь лучший друг, тоже основательно набравшийся, говорит ему гадости. И все это вместо того, чтобы спокойно спать в своей постели.

– Ты сдохнешь от своей неразделенной любви, которая тебя убивает, от которой ты мучаешься и ничего не можешь нормально делать. И некому тебе вправить мозги, кроме меня. И если ты не возьмешься за ум, я это сделаю. А насчет меня и Наташки не тебе рассуждать, не твое это собачье дело. Она ревновала меня ко всему, что для меня имеет огромное значение. Ко всему, что вокруг. К Пакистану, Индии, Афганистану, ко всей Азии. Потому что ей тошно здесь было, потому что она хотела комфорта и цивилизации. И не суй свой нос в чужую жизнь. Разберись со своей.

– Ты черствая и бездушная скотина, – упрямо повторил Шантарский. Затем с некоторой гордостью добавил. – А я люблю Хамиллу.

– Зато она тебя не любит! – гаркнул Ксан. – И слава Богу! Или Аллаху! Как тебе больше нравится. Советую выкинуть ее из головы как можно скорее. Потому что иначе тебя вышибут из Исламабада. Осядешь в архиве младшим фондохранителем и будешь бумажки перебирать. И это еще не так плохо. По крайней мере, поживешь спокойно с семьей. Вместе того, чтобы охмурять эту чеченку. Или ты забыл, что она у нас в разработке? Мало тебе русских баб? Тех, что в посольстве, мало? Или ты всех уже успел перетрахать?

«Подвиги» Шантарского ни для кого не были секретом. Его внимания не избежали ни Райка-бухгалтерша, ни многие другие.

– А тебе мало? – резко отпарировал Шантарский. – Можно подумать, что ты, кроме посольских курочек, никого щиплешь. Что замолчал? Правда не по вкусу? Речь же не о том, что мне не с кем перепихнуться, всегда найдется, с кем сбросить давление в баках. Речь о другом…

– Правда мне как раз по вкусу. – Ксан понял, что Леонид намекает на Фарзану Ношаб. Как-то он рассказал ему, а зря. – Заводи адюльтеры где хочешь. Хочешь – в нашем посольстве, хочешь – в украинском или американском. Но чтобы это не вылезало наружу и никому не мешало. Чтобы работе не мешало. А ты черт-те что творишь.

– Я люблю Хамиллу, – с пьяным упорством заладил свое Шантарский.

– Хватит. Для меня это уже не новость. Он мне еще будет пенять, что я с женой развелся. Не забывал бы о Лерке и детях.

Шантарский не ответил, только передернул плечами и презрительно сплюнул.

Ксан переменился в лице. Отвернувшись, пошел прочь и прошептал: «Как мне все надоело. Проклятая страна. Проклятая жизнь».

* * *

С Хамиллой Шантарский познакомился около полугода назад. Тогда пришло указание из центра усилить работу в чеченских эмигрантских кругах – для улучшения их отношения к России и выявления противников режима Горгуева. Подразумевалось, что они могли замышлять что-то нехорошее, устраивать провокации или теракты. Не хватало еще, чтобы во время визитов российских официальных лиц местные чеченцы выходили на демонстрации с требованиями о соблюдении на их родине прав человека, или, не приведи господь, взрывали бомбы.

Шантарскому поручили посетить одно из собраний чеченской диаспоры, проходившее в захудалой гостинице на окраине города. Над сценой висел синий транспарант с белыми буквами: «В поддержку народа Чечни». За столом президиума – представители диаспоры, лидеры и функционеры пакистанских религиозных партий, использовавшие любой случай, чтобы заявить о солидарности с братьями по вере. Среди публики – бородачи разного возраста, в том числе те, кто большую часть своего времени проводил в горах Кашмира или Афганистана. Но попадались джентльмены и леди в европейских костюмах. Это иностранцы – дипломаты и журналисты.

Чеченцы выступали по-разному. Кто – умеренно, апеллируя к международному общественному мнению с тем, чтобы оно повлияло на российские власти, и те приструнили Горгуева, кто – воинственно, настаивая на помощи боевикам в Чечне. Наконец на трибуну поднялся низкорослый пакистанец: толстогубый, с окладистой бородой и копной нечесаных волос. Это был Зафар Вазед из небольшой клерикальной партии, восполнявший малочисленность своих сторонников громогласным пустословием. Говорил с чувством:

– Друзья! Мы счастливы приветствовать на гостеприимной земле Пакистана не только сыновей мужественного народа Чечни, но и его отважных дочерей. Не так часто нам выпадает возможность позаботиться о тех женщинах, которые отдают свои силы и жизни благородному делу джихада. Это честь для меня – видеть среди нас молодую и красивую… – по физиономии Вазеда пробежала тень вожделения, – отважную воительницу, которая, я не сомневаюсь в этом, может дать русским достойный отпор не хуже мужчин.

Торжествующе воздев к потолку руку с открытой ладонью (прямо-таки Ленин на броневике), оратор провозгласил:

– Хамилла Уруказаева!

Головы пакистанцев, чеченцев и иностранцев повернулись к женщине, поднявшейся с места и направившейся к трибуне. В платке, как и положено мусульманке, но никакой платок не мог скрыть ее красоты. Персидские мастера вдохновлялись такими лицами, создавая свои бессмертные миниатюры. Черные волосы, выбивавшиеся из-под платка, идеальные дуги бровей, словно прорисованные художником, кожа как мед с молоком, четко очерченные губы.

Свое выступление она начала с обычного, продекламировав нараспев: «би-сми-лляхи-р-рахмаани-р-рахим» – «во имя Аллаха милостивого и милосердного». Мужчины пожирали ее глазами. У Шантарского перехватило дыхание. Ему страстно захотелось приблизиться к этой чеченке и бесконечно долго созерцать ее красоту. В прошлые века могли бы сказать, что такая женщина оказывает магнетическое воздействие. Леонид, всегда высмеивавший такую экстрасенсорику, теперь готов был поверить в существование этого необъяснимого животного магнетизма. Он с трудом заставил себя усидеть на месте. Его потрясение усилилось, когда Хамилла начала говорить. Ее речь была великолепна. Поблагодарив за предоставленное ей слово, она сказала:

– Здесь собрались разные люди. Но большинство из вас объединяет одно – неравнодушие. Вы неравнодушны к волнениям и заботам, к муке и боли, к надеждам и чаяниям других людей. Где бы они ни страдали, где бы ни сражались и гибли, вы думаете о них. Помогаете им…

Я горжусь тем, что вхожу в число дочерей чеченского народа. Хотя я воспитывалась в другой стране, в Турции, мое сердце принадлежит Ичкерии. Ее боль, страдания, ее счастье – это мои боль, страдания и счастье. Моя родина многое пережила. Я родилась перед первой чеченской войной, когда стала литься кровь моих соотечественников и русских людей. Мы не один раз пытались прекратить войну и, наконец, это удалось. Знаю, что многим не по душе нынешнее правительство в Грозном. Многие осуждают Москву за то, что она его поддерживает. Но это не повод для того, чтобы браться за оружие, снова убивать, грабить и насиловать. Я убеждена, что нужно улучшать свою жизнь мирным путем. И сделать это усилиями одних чеченцев немыслимо. Мы живем в этом мире бок о бок с другими нациями и должны совместно бороться за свое будущее. Чечня может возродиться только общими усилиями чеченцев, русских, всех народов, которые живут на нашей земле. Я бесконечно благодарна турецком народу, который приютил меня и мою семью. Я бесконечно благодарна пакистанскому народу, который не оттолкнул меня и принимает как равную. Я бесконечно уважаю Россию, которая сегодня держит курс на сотрудничество государств Азии в их противостоянии терроризму и братоубийственным конфликтам. Страница, когда чеченцы и русские убивали друг друга, должна быть перевернута. Нужно смотреть в будущее, а не цепляться за узкие национальные интересы.

Я – чеченка, но вышла замуж за пакистанца. Я уже не Хамилла Уруказаева, а Хамилла Дуррани. Это не значит, что я забыла свои корни. Я буду делать все от меня зависящее, чтобы моя родина жила в мире, и я никогда, слышите, никогда не встану на сторону тех, кто разжигает межнациональные и межгосударственные распри.

Хамилла сошла с трибуны под шквал аплодисментов. Ее выступление проняло даже закоренелых моджахедов, вопивших от восторга. Почерневший от злобы Зафар Вазед попробовал пробиться к микрофону, но его опередил турецкий консул, заявивший, что он во всем присоединяется к Хамилле и готов подписаться под каждым ее словом. Так же высказались и другие дипломаты и пакистанцы.

В перерыве Шантарский подошел к красавице-чеченке, представился, сказал, что находится под впечатлением ее выступления, что хотел бы встретиться и обсудить вопросы, связанные с положением чеченской диаспоры в Пакистане. Российское посольство должно помогать соотечественникам, а русские они, татары или чеченцы – это неважно. Несмотря на сутолоку, Хамилла задержала взгляд на российском дипломате, как ему показалось, чуть дольше обыкновенного.

Они еще несколько раз пересекались на официальных приемах. Потом Шантарского пригласили на прием в особняк Дуррани. Хамилла по-прежнему была в центре внимания. О ней писали газеты, показывали в теленовостях.

Она оживленно общалась с другими приглашенными, однако, заметив Шантарского, подошла к нему и дружески протянула руку. Он был ошеломлен – подобного можно было ожидать от европейски или американки, но никак не от восточной женщины, мусульманки.

– Вы изумлены? – улыбнулась Хамилла. – Не ожидали такого?

– Признаться, да. – Леонид осторожно пожал руку чеченке и почувствовал, как от этого прикосновения его бросило в жар. Это не ускользнуло и от внимания Хамиллы. В ее глазах появился озорной блеск.

– Есть условности, которые мешают общению. Зачем они? Почему нельзя пожимать руку мужчинам? Почему в ресторане женщины должны сидеть в отдельной комнате? Зачем прятать лицо? Вы же видите, я сегодня без платка.

Шантарский уже не мог сдерживаться и брякнул то, о чем думал постоянно:

– Вы ослепительно красивы. Я не могу избавиться от мыслей о вас. С тех самых пор, как впервые увидел.

Чеченка даже не покраснела, не осадила русского, лишь посмотрела на него с какой-то странной усмешкой.

– Поосторожнее, господин дипломат. Не забывайте, мы здесь не одни.

– Никто для меня сейчас не существует, кроме вас! – с горячностью воскликнул Леонид. Это было совсем опрометчиво. Хорошо, что вокруг было шумно. Разговоры гостей, звяканье стаканов, музыка, которую исполнял пакистанский оркестрик – все сливалось в ровный и тяжелый гул.

– А я думала, что дипломаты более сдержаны, – усмехнулась Хамилла. – Нам следует выбрать другое время для разговора и, пожалуй, место…

– Безусловно! – с энтузиазмом согласился Шантарский.

– Но поговорим не о тех глупостях, которые приходят вам в голову после пары коктейлей, а о вещах более серьезных. Вы упоминали, что посольство хотело бы теснее сотрудничать с нашей диаспорой. Такая встреча была бы полезна.

Что оставалось Шантарскому? Он смутился, судорожно кивнул и пообещал пригласить Хамиллу в посольство.

Вскоре состоялась эта встреча с участием Шантарского, Ксана и советника-посланника Джамиля Джамильевича Баширова. Дипломатам было важно отрапортовать в центр о выполнении поручения «по чеченцам», показать, как они используют инструментарий мягкой силы для налаживания отношений и взаимодействия с местной чеченской общиной, предотвращения возможных эксцессов.

Спустя какое-то время Хамилла подкинула дипломатам идею об учреждении в Пакистане должности почетного консула Чечни. Им готов был стать ее супруг, Идрис Дуррани, человек состоятельный и влиятельный, заинтересованный в развитии торговли между своей страной и Чеченской республикой. В Москве это предложение одобрили с оговоркой: официально, с учетом того, что Чечня является не независимым государством, а субъектом Федерации, она может иметь за рубежом торговых представителей, но не почетных консулов. Хамилла и Идрис не возражали – какая, в сущности, разница, что будет написано в документах. Де-факто Дуррани все равно будут считать почетным консулом. Лучше звучит. В посольстве об этом знали, но не возражали. И впрямь, какая разница?

Хамилла учредила благотворительную организацию «Ночхалла», занимавшуюся «гуманитаркой» – поддержкой беженцев, не только чеченских, но и афганских, сирийских, всех, кто искал убежища в Пакистане.

Чета Дуррани присутствовала практически на каждом посольском мероприятии. В свою очередь Идрис и Хамилла приглашали к себе российских дипломатов. Вот только сердечные дела Шантарского не продвигались. Он переживал, давал себе слово «больше к Дуррани ни ногой», но нарушал его, как только приходило очередное приглашение.

* * *

Растаяла ночь, и на Исламабад навалился ослепительно яркий азиатский день. Расположившись в долине между горными грядами, этот город вырос в шестидесятые годы XX века на севере пакистанского Пенджаба. Одна из тех столиц, что строились на ровном месте по воле чиновников и государственных деятелей, тыкавших пальцем в карту и изрекавших: «Здесь будет город заложен».

Из окон домов открывается вид на предгорья Гималаев и Гиндукуша. Макушки зеленых вершин подпирают отчаянной голубизны небосвод. Горожан радуют сочная растительность и освежающие бризы.

Исламабад протянулся на десятки километров геометрически правильными проспектами и улицами. Между ними – тенистые переулки и парки. Здания разные. Небоскребы и уютные особняки для чиновников, бизнесменов и дипломатов. Дешевые лачуги, в которых ютится беднота.

Доступ в дипломатический анклав преграждают полицейские и военные патрули, спидбрейкеры и бетонные надолбы. Французское, американское, египетское посольства – современные, удобные. А вот и российское. Выстроено полвека назад. Облезлые бетонные стены. Окна-бойницы. На флагштоке – трехцветный символ павшей империи.

В то утро Ксан опоздал на работу. Должен же был он получить какую-то компенсацию за прерванный сон! Встал, не спеша позавтракал и только к одиннадцати подкатил к въезду в дипанклав. Еще через пять минут парковался на стоянке посольства.

Административный корпус был выстроен в виде буквы «п». В левом крыле находились служебные помещения, в правом – жилые квартиры и подсобки, а в центральной части – просторный зал приемов. Внутри – уютный дворик с фонтаном и ухоженным палисадником. Пересекая его, Ксан замедлил шаг – его внимание привлекло пение, доносившееся из-за стеклянных дверей. Хотя он торопился, любопытство пересилило. Трудно было удержаться и не взглянуть на тех, кто музицирует в разгар рабочего дня.

Картина, открывшаяся взору Ксана, была настолько необычной, что он застыл в изумлении. В центре зала на мягких подушках восседал Бахыт Бахытович в шелковом халате и тюрбане. Ни дать, ни взять – восточный владыка. Отхлебывал ароматный чай из фарфоровой чашки и снисходительно взирал на танцевавших перед ним женщин в разноцветных шальвар-камисах. Прямо одалиски из «Тысячи и одной ночи». В роли одалисок выступали жены четырех дежурных комендантов.

Конечно, профессионализма им не хватало, извивались они не вполне натурально и не всегда ритмично вихляли бедрами. Однако владыка, мир, эмир, падишах или паша, называйте его как угодно, наслаждался своим гаремом и едва ли захотел бы променять этих любительниц на опытных танцовщиц. Возможно, его привлекала полнота власти над маленьким коллективом, и пусть формы комендантш не были безупречными, они определенно волновали Бахыта Бахытовича. Его взор туманился, а сальные губы причмокивали.

Офицера безопасности возбуждал не только танец. Приятна была и юмористическая песенка «Если б я был султан» из фильма «Кавказская пленница», которую старательно исполняли дамы. Вполне уместная по содержанию.

Ксан догадался, что все это сценическое действо – репетиция номера художественной самодеятельности к вечеру, посвященному Дню защитника Отечества, который в посольстве собирались отпраздновать в скором времени. Он не нашел ничего лучшего, кроме как прервать творческий процесс и с усмешкой произнести:

– Поднимаете боевой дух? Растете над собой? Патриотично и сексуально! Завидное сочетание.

Вздрогнув от бесцеремонного вмешательства, женщины остановились. Лица их выразили неудовольствие от вторжения человека, настроенного явно недружелюбно. Одна из «одалисок» агрессивно вздернула подбородок и смело двинулась навстречу Ксану.

– Приберегите свои комментарии для более подходящего случая. Мы занимаемся своим делом, чего и вам желаем.

Это была тридцатилетняя Настя Караваева, жена ночного возмутителя спокойствия. Полупрозрачная ткань обтягивала ее полную грудь, которую Настя агрессивно выпячивала, чтобы ловить на себе жадные взгляды мужчин. Ее благоверный не возражал, начальник тоже.

– Ладно, – не стал спорить Ксан. – Только шепну пару слов вашему повелителю.

Талдашев отставил чашку, нехотя взглянул на Ксана. Но не встал и Ксана не пригласил сесть – намек на то, что к продолжительной беседе падишах не расположен. Что ж, Ксан без приглашения расположился на одной из подушек.

– Ночью произошел досадный инцидент, о котором я буду вынужден поставить в известность руководство. Один из ваших сотрудников в пьяном виде вломился в соседнее посольство. Другой напился до такой степени, что заснул на рабочем месте. Их начальник не отвечал на звонки.

Талдашев сохранял невозмутимость.

– Что за фантазии? Уверяю, вас неверно информировали. И никому докладывать вам не придется. Владимир Караваев своевременно поставил меня в известность о происшедшем, я уже доложил послу. Если бы вы вовремя приходили на работу, то смогли бы ознакомиться с моей служебной запиской. Впрочем, еще не поздно… Конечно, необходимо сделать выводы, и не сомневайтесь – они будут сделаны.

Бахыт Бахытович мотнул головой, показывая, что разговор закончен. Хлопнул в ладоши, и комендантши вернулись к своему занятию. Настя продефилировала почти впритирку к советнику, победно тряхнула налитыми грудями и смерила его торжествующим взглядом.

Итак, Ксана переиграли. «А этот человек не так глуп, – подумал он, поднимаясь с мягкой подушки. – Быстро соображает, когда на кону его шкура».

Он задержался в дверях и обернулся. Талдашев смотрел ему вслед с нескрываемой ненавистью.

* * *

Одно из помещений в посольстве называется «референтурой» – там готовятся шифрованные сообщения. Они отправляются с помощью радиосвязи, то есть «верхом», по воздуху, и этим отличаются от обычной корреспонденции, пересылаемой дипломатической почтой. Вход в референтуру преграждают массивные стальные двери. Внутри – аппаратура, отдельные комнаты для дипломатов, «ближних» и «дальних соседей» («дальними» окрестили сотрудников военного атташата). Без окон, освещение искусственное. Маленькие бюро отделены друг от друга перегородками, чтобы нельзя было подсмотреть за «творчеством» соседа. «Телеги», то есть, шифртелеграммы, по старинке пишутся от руки, в блокнотах. О компьютерной технике, обеспеченной надежной защитой, здесь не мечтают. Рукописный текст правится и утверждается главой миссии, а затем передается шифровальщику, который ломает голову над доставшимися ему каракулями.

В референтуре – вторые секретари: Дмитрий Ромадин (только прибыл и пока еще плохо разбирался в местных реалиях) и Николай Реутов, местный старожил. Ручки и блокноты отложены, говорят об Афганистане – одной из самых больных и чувствительных тем.

– Всыпали им по первое число, – с удовольствием заметил Реутов. – Так им и надо…

– Ты о ком? – не понял Ромадин.

– Да о талибах. О ком же еще. В Талукане прижали. Деньги к ним рекой льются, из Катара, Саудовской Аравии, Эмиратов, отовсюду оружие поставляют… Но власть пока взять не получается.

– А может, будет лучше, если возьмут? Хоть кто-то щелкнет американцев по носу. Разве плохо? К тому же, если талибы не победят, то победят игиловцы.

– В этом смысле ты прав, – согласился Реутов. – Кто бы из них ни взял верх, америкашки увидят небо в алмазах. Есть еще и такой вариант: игиловцы и талибы сейчас собачатся, а потом возьмут и объединятся. Все же одним миром мазаны.

– А нам от этого хуже не будет? – принялся размышлять Ромадин. – Что потом делать? Янки уберутся на свой континент, а мы с этими исламистами под боком останемся…

Оба замолкли, когда дежурный впустил в комнату Ксана. Минут пятнадцать он просматривал шифровки, делал выписки в служебную тетрадь. Затем расписался в книге посещений. Подождав, пока не лязгнула дверь, дипломаты продолжили беседу.

– Ксан, – хихикнул Ромадин. – Что за имя. Как у девчонки… Ксан, Ксанка… Как в «неуловимых»[5].

– Ты с ним особо не шути.

– А что?

– Яйца открутит.

– Он из «ближних»?

– У нас тут не принято расспрашивать. – После паузы Реутов признался. – Да, ты правильно догадался. В Пакистане не новичок, не первая командировка. Специалист. – Это было сказано с уважением. – Прислали, когда по чеченами указиловка пришла. Сверхштатная единица. На совещания посла почти не ходит, только к своим на третий этаж шастает.

– Живет не в посольстве.

– На вилле.

– Значит, из «ближних», четкий критерий.

– Вообще-то, это не такой уж показатель, – наставительно заметил Реутов. – Так в дипкорпусе считают – если русский живет в городе, значит, из «соседей». Чаще всего так и есть. Но на самом деле всякое бывает…

– Все равно они на особом положении. Захотят – уедут, захотят – приедут. Не докладывают, не объясняют. Мне Караваев говорил. Мы-то обязаны каждые три часа отзванивать и сообщать – нахожусь, мол, в сортире гостиницы «Марриот», ссу. В смысле – писаю. Пидоры пока не приставали. А этим вопросов не задают и всегда выпускают из посольства. В городе живут. А мы тут кукуем. – Ромадин говорил с горечью. – Обо всем все известно. Все просматривается и прослушивается. Как на ладони. Никакой личной жизни. Соображения безопасности. Тьфу!

– Проблема безопасности существует. Про Рычкова слыхал?

– Нет.

– Он тоже из «ближних» был, Слава Рычков. Хороший парень, добрый. Я не знаю, чем он там точно занимался, но думаю: чеченов отслеживал.

– И они его?… – взволнованно прошептал Ромадин.

– Слава с семьей в Лахор ездил. Ну, ты знаешь – триста километров на юго-восток, большой город, много исторических памятников, магазины и прочее. Прямо у торгового центра, когда все уже в машине сидели, ему пистолет под ребра – вези куда скажут. Двое мужиков, может, дакойты[6]. Ну, решил – тачку угоняют. За детей перепугался, сопротивляться не стал – тачка казенная, застрахованная. Выехали за город, там их вышвырнули из машины, Славу и Светку с детьми. Только Рычкову еще пулю добавили. Так что с безопасностью здесь проблемы, Дима.

– Ничего себе. В посольстве безопаснее?

– Не факт. Захотят – везде достанут. Хошь не хошь, а за наши крепостные стены нос высовываешь. Полноценно работать, когда живешь в компаунде, трудно. Квартиры – что конуры, принять, пригласить никого не имеем права, стыдно, да и секретность долбаная. Тебя приглашают, а ты не можешь. Ну и тебя перестают. Вот и пишешь по газетам. А родная внешняя политика в дерьме.

* * *

Покинув референтуру, Ксан спустился на первый этаж, прошел узким коридором, толкнул неприметную дверь и оказался в той части административного корпуса, где трудились «ближние». Прочие сюда не заходили – разве что руководители посольства по особому приглашению шефа резидентуры. Скажем, отметить 20 декабря – День внешней разведки.

По крутой лестнице можно было подняться в изолированные и дополнительно защищенные от внешних систем наблюдения и прослушивания помещения третьего этажа. В одном из них был оборудован кабинет резидента. Алексей Семенович Старых человеком был малоприметным. Лет около пятидесяти, но выглядел старше. Невысокого роста, сутулый, морщинистое лицо, неизменная сигарета. Глядя на него, трудно было предположить, что он занимает солидный и ответственный пост, представляя разведслужбу в 200-миллионной стране, обладающей ядерным оружием и расположенной на передовой линии антитеррористического фронта.

Старых редко улыбался, и многие считали его неприветливым. По распространенному мнению, это профессиональная черта: мол, контрразведчик постоянно начеку, всех подозревает, что сказывается на внешности. В действительности бывает по-разному. Старых нравилось предугадывать поведение людей, использовать их слабости и недостатки. Однако по натуре он не был злым, и если имелась возможность, всегда приходил на помощь.

Несмотря на возраст, Алексей Семенович сохранял энергичность и подвижность, решения принимал быстро и самостоятельно.

Его побаивались и уважали. Старых много работал и располагал всей полнотой информации. Как и его подчиненные, он пользовался посольской «крышей» и фигурировал в дипломатическом листе в качестве советника. Это была всего лишь должность – дипломатического ранга у Старых не было, да он в нем и не нуждался.

Не в пример большинству своих сотрудников он жил на территории компаунда, в скромной двухкомнатной квартире. Считалось, что резидент должен заниматься стратегическими вопросами, плести паутину шпионской сети, а не вкалывать в «поле». Правда, работа в «поле» имела свои плюсы. Ксан и многие его коллеги, включая атташе, третьих и вторых секретарей, устраивались со всеми удобствами в просторных особняках, с прислугой и сторожами. Это было необходимо для выполнения профессиональных заданий, а заодно позволяло жить подальше от склок и сплетен, столь характерных для замкнутого мирка российского посольства.

Старых запрашивал центр о возможности аренды для себя городского дома, соответствовавшего его уровню, но регулярно получал отказы. Трудно сказать, насколько Алексей Семенович переживал по этому поводу. В Исламабад он приехал один, без жены, ей был противопоказан местный климат. У него была взрослая дочь и маленькая внучка-школьница, к которой он был очень привязан. Звонил ей и подолгу беседовал, прогуливаясь по посольским аллеям с прижатым к уху мобильным телефоном. Лишь в этих случаях его лицо становилось живым, улыбчивым, и шагал он энергично, расправив плечи, и даже казался выше собственного роста, а росту он был ниже среднего.

В остальное время Алексей Семенович сохранял пасмурный вид, личных отношений ни с кем не поддерживал и приватных бесед не вел. Если кто-то пытался вызвать его на такого рода общение, то быстро понимал свою ошибку. На вопросы Старых отвечал односложно или вовсе молчал, заставляя собеседника почувствовать себя неловко и неуютно.

Однажды Ксан присутствовал при неприятном разговоре между Старых и послом. Это случилось месяца через три после приезда резидента в Исламабад. Особого впечатления Алексей Семенович на главу миссии не произвел. Невзрачный, одевавшийся явно не дипломатическим манером: помятые костюмы из дешевой ткани, темные рубашки и неброские галстуки, да еще какие-то несуразные и совершенно не «протокольные» мокасины. Сам Харцев всегда выглядел безупречно, в идеально сшитых темно-синих или серых тройках, белых или светло-голубых рубашках. Шелковые, ручной работы галстуки тщательно подбирались.

Разговор этот состоялся в том самом зале приемов, где Бахыт Бахытович позднее отрабатывал песенно-театральную композицию с комендантшами. Зал тогда был плотно заставлен мебелью, которую приобрели несколько семей сотрудников. По качеству она уступала европейским образцам, но многим нравилась – восточным стилем, прочностью (настоящий массив дерева) и, что немаловажно, дешевизной. Хотелось увезти в Россию нечто солидное, напоминающее о трудных пакистанских буднях.

Коллега Ксана, прикупивший пару кресел, буфет и письменный стол и не дождавшийся доставки этих чудесных, хоть и громоздких изделий, отбыл на родину раньше, чем предполагал и попросил приятеля помочь отправить их в Россию. Когда в зале появились Харцев и Старых, Ксан находился в самом центре мебельного лабиринта, осматривая товар на предмет выявления древесного жучка и составлял список для компании, занимавшейся несопровождаемым багажом. Вероятно, посол и резидент начали спор еще в кабинете Харцева, из которого по коридору можно было выйти в зал через узкую боковую дверь.

Ксан не собирался подслушивать, но вылезать на свет божий с возгласом «вот он, я!» следовало сразу, а он промешкал. Оставалось ждать, ничем не выдавая своего присутствия. Он был надежно скрыт шкафами и сервантами, так что посол и резидент не замечали его. Харцев был эмоционален, говорил сердито, а Алексей Семенович возражал вяло, почти равнодушно, что еще пуще раздражало главу миссии.

– У меня нет времени, – нетерпеливо сказал Харцев, – ланч у киргиза. И обсуждать нечего. Шантарского не оставлю. Ни под каким видом!

Совмещать консульские обязанности с работой по основной специальности всегда непросто, а Шантарский к тому же был молод, достаточного опыта набраться не успел и по консульской части частенько «прокалывался». С другой стороны, задания Старых он выполнял старательно. По общему мнению резидента и Ксана, он мог вырасти в настоящего разведчика.

– Шантарский у нас меньше года, – тусклым голосом произнес Старых, – надо дать шанс парню. Ему всего двадцать девять.

– Вот пусть пятьдесят стукнет, тогда и приезжает! – гавкнул Харцев. – Сколько можно! Вы же помните, как в Пинди росгражданка умерла, ну, которая на пересадку почки приезжала.

Старых помнил, помнил и Ксан. Эти операции в пакистанском медицинском центре, находившемся в городе-спутнике Исламабада Равалпинди (в просторечии – Пинди) стоили гораздо дешевле, чем в России или в Европе, и пациенты туда валом валили. Но не для всех операция проходила удачно.

– Этот ваш Шантарский ее гроб, в смысле – гроб с ее телом – вместо Саратова в Ташкент отправил! Родственники жалобу написали, мы это дело еле расхлебали!

– Неприятный случай.

– Неприятный?! Чудовищный! А когда он неправильно оформил «пролетку» в Коломбо? Самолет не пустили в воздушное пространство Пакистана, и его пришлось сажать в Кабуле!

«Да, – улыбнулся про себя Ксан, – тогда все посольство залихорадило. Пролетку, или пролет через территорию Пакистана, нужно было оформить для самолета, принадлежавшего авиакомпании „Волга-Дон“. Она была тесно связана с министерством обороны и развозила российское оружие по всему свету. Деньги там крутились немалые, и задержка рейса обошлась в копеечку. Посольство получило нагоняй».

Старых слегка качнул головой.

– Но…

– Какие там «но»! – взмахнул руками Матвей Борисович, от чего стал похож на рассерженную курицу. – А эта безобразная история со списком гостей на наш прием по случаю национального дня? Дня России! Это ведь все Шантарскому было поручено! А он не уточнил, не проследил!

– Он лично занимался проверкой на воротах.

– Вот именно, лично! И лично завернул шефа мидовского протокола Захера Икбала, которого не оказалось в списке! Икбал ушел, жутко разозлился, и у всего посольства уже который месяц большие сложности с выпиской!

– Но список составлял не Шантарский, – Старых попробовал урезонить разбушевавшегося главу миссии.

– Неважно! – тот совсем уж разъярился. – Нужных людей надо знать в лицо! Раз поставили на ворота, пусть головой думает, а не ж… Соображать обязан! Это ж выписка, понимать надо!

«Ах, выписка, выписка, – ухмыльнулся Ксан, – что может быть важнее выписки!».

– Поэтому, – резюмировал посол, немного успокаиваясь, – мы с Шантарским расстаемся. – Все его прегрешения заактированы, документы подписаны, и с диппочтой отправим их в Департамент кадров.

Ксан не видел лиц беседовавших, но мог поклясться, что Алексей Семенович сохраняет на своей физиономии обычное для него бесстрастное выражение, говорящее о том, что ему будто бы на все наплевать. Но это впечатление было обманчивым.

– Мне нужен Шантарский. Он перспективный работник. Он учится и вырастет в хорошего профессионала.

«Молодец, старик, – обрадовался Ксан, – своих не сдает».

– Он разгильдяй.

– Не всегда собран, зато наблюдателен.

– Вот уж не заметил, – с сарказмом отозвался Харцев. – Так или иначе, это теперь не имеет значения.

– Может, имеет. Вот доказательство.

Раздался шелест бумаг.

– Что это?

– Шантарский оформлял груз вашей супруге для отправки несопровождаемым багажом и на этот раз не допустил никаких неточностей. Не упустил из виду грубую ошибку.

Ксан навострил уши. Жена посла – крашеная блондинка неопределенного возраста – отличалась алчностью и высокомерием. Дипломатов считала чем-то вроде слуг, а техсостав – грязью под ногами.

– Что еще за ошибка? – раздосадовано спросил Харцев. Ему, видно, до чертиков надоел весь этот разговор и хотелось как можно скорее смыться на ланч с киргизским послом.

– В список были внесены три сервиза английского фарфора: «вудсфорд», чайно-столовый на 12 персон, столовый «мунлайт роуз», 35 предметов, и еще чайный «черчилль» на 8 персон. Общей стоимостью не менее девяти-десяти тысяч долларов.

– И в чем же ошибка? – В интонации Матвея Борисовича возникли если не тревожные, то какие-то смущенные нотки.

– Такие же сервизы были куплены завхозом для проведения официальных приемов и в тот же день разбиты и списаны. Все три, разом. Я акты взял из канцелярии, чтобы показать вам. Странное совпадение, объяснить его не могу. Поэтому не сомневаюсь, что имела место элементарная ошибка.

«Вот черт! – восхищенно произнес про себя Ксан. – Определенно молодец».

Повадки послицы были известны. На представительские[7], имевшиеся у завхоза, закупалась дорогая мебель, посуда или сувениры, которые удивительно быстро ломались, ветшали, словом, приходили в полную негодность и подлежали списанию. Затем они пополняли багаж крашеной супруги главы миссии, регулярно отправлявшийся в Москву.

Матвей Борисович взял паузу, обдумывая услышанное. Не дожидаясь его реакции, Старых продолжил.

– Я разделяю ваше мнение относительно недостатков Шантарского…

– Он еще и бабник! – с какой-то обидчивостью вставил посол. – Создает в нашей колонии напряженную атмосферу.

«Тебе-то чего бояться? – Ксан с трудом заставил себя не рассмеяться. – На твою „мочалку“ никто не польстится».

Старых будто не расслышал этого последнего, отчаянного замечания посла.

– …но, как видите, он не без достоинств. Уверяю, вопрос с грузом Ксении Леопольдовны будет отрегулирован с учетом ее интересов.

Ксенией Леопольдовной звали послицу.

– В этой связи повторяю свою просьбу – дадим парню еще один шанс?

Ксан услышал, как тяжело вздохнул Харцев.

– Только из уважения к вам, Алексей Семенович. Под вашу ответственность.

* * *

Заходя в кабинет резидента, Ксан вспомнил эту историю – очередной пример стародавней вражды между загранслужбами. Редко когда послы дружили с резидентами, чаще конкурировали, доказывая центру свое первостепенное значение и по возможности подставляя партнера. Расхождения по серьезным вопросам дополнялись мелкими выпадами и уколами. Посол распоряжался всем движимым и недвижимым имуществом посольства, от него зависели решения, связанные с обеспечением материально-бытовых условий работников внешней разведки. Те же, прикрытые дипломатическими должностями, были обязаны подчиняться главе миссии и трудиться на общее благо. То есть, «отрабатывать крышу». Для Шантарского это означало выполнение консульских обязанностей, для других – оперативно-аналитическую работу в группах внешней, внутренней политики и двусторонних отношений.

Не всегда это делалось с охотой, нередко свои посольские обязанности сотрудники спецслужбы выполняли условно, уделяя основное внимание разведработе. Имелись, конечно, исключения. Некоторые «ближние» становились почти полноценными мидовцами, что, понятно, диктовалось интересами дела. К этой категории, между прочим, принадлежал и Ксан, освоившийся в центральном аппарате внешнеполитического ведомства и в загранучреждениях. Ему приходилось заниматься вопросам широкого профиля, от разоружения и ядерного нераспространения до терроризма – контакты с зарубежными коллегами подразумевали хорошее знание мидовской «кухни». Но полностью влезть в мидовскую шкуру у представителей «конторы» никогда не получалось. Они могли провести чужих, а свои их всегда вычисляли и соблюдали дистанцию.

В случае чего резидентура могла прибегнуть к собственным рычагам давления на посла. Обычно она располагала более детальной и важной информацией о стране пребывания, нежели мидовская служба, и при желании могла делиться ею или держать при себе. Если резидент хотел «свалить» посла, он старался показать центру, что его служба добывает по-настоящему ценные сведения, а мидовцы «гонят туфту».

Но, по большому счету, пикировки и разборки между службами были утомительны, даже изнурительны, внося напряженность в работу всего коллектива. Поэтому Старых, относившийся к числу тех резидентов, которые считали, что худой мир лучше доброй ссоры, старался избегать конфликтов и сглаживать возникавшие шероховатости. Он не хотел, чтобы его сотрудники давали повод для возникновения острых ситуаций. Именно это, по мнению Алексея Семеновича, делал Ксан, бросая вызов Талдашеву. Бахыт Бахытович принадлежал к семейству «ближних», но, являясь одновременно помощником посла во вопросам безопасности, успешно апеллировал к главе миссии. В общем, резидент встретил Ксана хмуро и недоброжелательно.

Кабинет был узким, как пенал. Письменный стол и шкафы занимали почти все пространство. Скорее, это был кабинетик, а не кабинет. Не сравнить с офисами резидентов ЦРУ или МИ-6. Старых там не бывал, но не сомневался в их повышенной комфортности.

Ксан протиснулся между столом для заседаний и книжным шкафом, опустился на приставной стул напротив шефа и поздоровался. Ответного приветствия не услышал, вместо этого Алексей Семенович спросил, резко и отрывисто:

– Чем сегодня занимаешься?

– Тем же, что и вчера, – Ксан позволил себе подерзить, все равно грозы не миновать. – Ядерка[8], терситуация[9], ну, теперь Ваха Хисратулов добавился.

– А разгребание дерьма? По-моему, ты на это время тратишь и меня заставляешь.

Старых говорил негромко, монотонно, но он был зол, и Ксан это сразу понял.

– Я тебя предупреждал – оставь Бахыта в покое. Его не изменить и не заменить, если ты к этому стремишься. Забыл?

– Не забыл, но куда было деваться. Позвонил Мичко…

– Мичко ему позвонил! Он что для тебя – авторитет? Начальник твой?

– Если вам достаточно версии Талдашева, могу не рассказывать.

– Ладно, излагай.

Ксан приободрился и рассказал о том, что произошло ночью. О покушении Караваева на алкогольные запасы посольства маленькой, но гордой европейской страны, о «бдительности» Андрея Орлова.

– И ты все уладил?

– Ну, да.

– Теперь почитай, что пишет твой узбекский друг. Он тебе в аппаратных играх сто очков вперед даст. – Алексей Семенович протянул лист бумаги с отпечатанным текстом и затейливой подписью офицера безопасности, с завитушками и закорючками.

– Чрезвычайному и полномочному послу Российской Федерации в Пакистане…

– Пока ты отсыпался, он заявление накатал. В половине девятого отнес в секретариат, копию – мне.

– Можно бы и наоборот.

– Да нет! Не можно. Когда ему надо, он вспоминает, что официально является помощником посла по вопросам безопасности. Не моим. Должность офицера безопасности еще в девяностые какие-то умники решили ликвидировать.

– Суть-то не меняется…

– Статус другой. Проще к главе миссии прискакать и пожаловаться. Взывать к справедливости. Но ты читай, читай. Можно вслух.

Текст был простой и ясный. «Ночью 17 августа, около 01.30, комендант В. Караваев, выполняя свои служебные обязанности, обходил территорию посольства по внешнему периметру…»

– Не подозревал, что перед комендантской службой такие задачи ставятся, – усмехнулся Ксан.

– А ты не смейся, в мире есть много такого, о чем ты не подозреваешь. Читай дальше.

– «…Неожиданно он услышал крики о помощи со стороны посольства, расположенного в шаговой доступности от нашей миссии, на другой стороне проспекта Зульфикара Али Бхутто…»

– Люблю этих паков! [10] – не удержался резидент. – Кривой проулок с растрескавшимся асфальтом, по нему шляются буйволы да ишаки, говно разбросано, а туда же, проспект! Дальше.

– «…Караваев бросился на зов…». Отважный Буратино, – хихикнул Ксан. – «…Бросился на зов, оперативно разобрался в случившемся и успокоил посла Мичко Желева. Выяснилось, что его напугал советник российского посольства К. Ремезов, который по неизвестной причине решил навестить Желева в этот неурочный час. Караваев и Ремезов вместе вернулись в посольство, однако дежурный комендант А. Орлов не сразу узнал их по причине плохой освещенности площадки перед главными воротами и, руководствуясь соображениями безопасности, не открывал их, пока не удостоверился в личности подошедших сотрудников. В связи с вышеизложенным вношу предложение объявить благодарность дежурным комендантам В. Караваеву и А. Орлову в приказе по посольству. Б. Талдашев».

– Ну, что? Тебя еще заставят писать объяснение по поводу твоего неурочного визита к болгарину. Зачем напугал Мичко?

– Хрена лысого, – пробормотал Ксан. – Сволочь этот Талдашев.

– Сволочь – не сволочь, а переиграл тебя.

– Мичко скажет, как было.

– Ни черта не скажет! – взорвался резидент. – Бахыт с ним на рыбалку и на охоту ездит, и дочку его, которая туберкулезом заболела, в российский санаторий устроил! У него все схвачено, понял? С ним осторожно, понял? У Бахыта один зять – депутат Госдумы, а другой газовыми делами в Узбекистане командует. И другие зацепки у него найдутся. Его сюда отдыхать прислали, и нечего с ним цапаться. Зубы обломаешь.

Ксан побагровел от ярости, но промолчал.

– Сам виноват. Нечего было к Мичко среди ночи переться, он тебе не брат, не сват и не кореш закадычный.

Ксан хотел возразить, но Старых не позволил.

– Хватит! Все! Закрыли тему, время для другого нужно. Телеграмму про Ваху видел?

– Я как раз из референтуры…

– И что?

– Еще одна головная боль. Пользы от этого деятеля никакой. А хлопот – полон рот.

– Но раз нам поручили пасти его и обеспечить безопасность, значит, надо обеспечить.

– Такого ублюдка не грех пришить, – проворчал Ксан.

– Эти разговорчики оставь для своего дружка Шантарского, – рассердился Старых. – Не забывай, где находишься и с кем говоришь.

Ксан вскочил и вытянулся «по струнке»:

– Слушаюсь товарищ полковник!

– Нечего ерничать, – уже беззлобно произнес резидент. – Намекаешь, что до генерала не дослужился?

– Что вы! – всплеснул руками Ксан. – Тут ведь личные качества и достижения во внимание не принимаются. Все дело в должности. Резидент в Нью-Дели – генеральская. А в Пакистане – только полковничья…

– Пользуешься тем, что не могу тебе уши надрать.

– Конечно. – Ксан присел. – Кто тогда Ваху охранять будет? И вообще работать…

– Да, и вообще, – кивнул Старых. – Чеченцы сюда зачастили, словно пятнадцать лет назад. Ты тогда тоже здесь был…

В те годы, на излете второй чеченской войны, в Пакистан регулярно наведывались эмиссары «Независимой Ичкерии», собиравшие пожертвования на борьбу с русскими. Они наладили тесные связи с местными клерикалами, развернув пропагандистскую кампанию и собирая средства на «святой джихад». Потом все как-то утихло. Чечня обрела некоторую стабильность, а пакистанские власти, заинтересованные в улучшении отношений с Москвой, пообещали не допускать антироссийских акций. Но вот теперь чеченский вопрос снова обострился, и Пакистан не остался в стороне. Ситуация вроде была принципиально иной, но, как и прежде, могла легко спровоцировать повышение террористической активности. Режим Горгуева в Чечне становился все более жестоким и авторитарным, ширилось оппозиционное движение. Боевики действовали в горах, другие бежали из республики, в том числе в Пакистан. Формировались боевые группировки, ставившие своей целью свержение диктатора, обосновавшегося в Грозном.

– Ваха – правая рука Горгуева, – напомнил резидент, – его спецпредставитель, заместитель министра внутренних дел. Но влияния у него больше, чем у министра. Какой-то он его родственник, Горгуева, не министра…

– Перевертыш, – хмыкнул Ксан. – Ренегат.

Резидент нахмурился.

– Когда-то был человеком Масхадова. Сколько крови пролил. Потом переметнулся. Умный. Вовремя предать – это не предать, а предвидеть. Только какого рожна ему надо в Пакистане?

– Ты читал депешу.

– «Расширение сотрудничества с целью роста взаимопонимания, религиозной терпимости, цивилизационного взаимопроникновения и с учетом установки на расширение внешних связей субъектов Федерации», – процитировал Ксан.

– Хорошая у тебя память.

– Мы такую белиберду каждый день читаем, невольно откладывается.

– А если откладывается, то должен понимать. Указание центра – есть указание центра.

– Да центр давно у Горгуева в заложниках! В Москве боятся, что в Чечне снова заваруха начнется. Горгуев – диктатор, зато порядок поддерживает. Деньги ему нужны, конечно, но сотрудничество с Пакистаном денег не принесет. И какое это может быть сотрудничество? Кроме остатков нефти у Чечни ничего нет. А эти остатки как доставлять? В канистрах горными тропами?

– Это политически вредное высказывание, – прищурился Алексей Семенович. – Проекты по развитию местной энергетической отрасли при содействии Чечни рассматриваются? Рассматриваются. Нефтяники из Грозного приезжали? Приезжали. Мы даже чеченским почетным консулом обзавелись…

– Он такой же консул, как я – мулла, – буркнул Ксан.

– Ему нравится. Ты ведь сам этим занимался. Знаешь ведь, что Идрис и его супруга нам нужны.

Идрис Дуррани входил в первую сотню пакистанских предпринимателей. Чечня и Россия не играли особенной роли в его бизнес-планах, главное было «титуловаться» консулом, да еще почетным. А какой страны – не имело большого значения. Конечно, с российскими дипломатами и сотрудниками торгпредства, с которыми Идрис частенько встречался, он постоянно обсуждал перспективы двустороннего взаимодействия, что давало обильную пищу для телеграмм в центр. Но и только. Старых и Харцева это не смущало. О контактах с Дуррани докладывалось как о конкретном доказательстве выполнения поручения «по чеченцам». К тому же он был ценным источником информации.

– Официально Дуррани – представитель Чеченской республики по торговым и экономическим вопросам. Но слово «представитель» здесь не котируется, а «почетный консул» – даже очень. Пусть им и остается. Хуже не будет, или у тебя другое мнение?

– Сами знаете, что нет, – нехотя признал Ксан. – Жаль только, что торговать нечем. У Горгуева мания величия. Захотелось международного признания. У других субъектов Федерации есть свои представители в разных странах, почему Чечне нельзя? Вот он и поназначал их. Кого-то из Чечни направил, кого-то из местных взял. Служба не пыльная. И выгодная. Тут многие готовы приплатить, чтобы почетным консулом заделаться. А Идрису эта должность задарма досталась. Он щеки надувает, на воротах табличку повесил – почетный консул Чечни в Пакистане, не у Пронькиных! Делегации ездят, приемы устраиваются, статус у человека какой! На кривой козе не подъедешь.

– Ну, а почему бы и нет? – резидент осадил распалившегося Ксана. – Есть же в Исламабаде почетный консул Литвы, тоже из местных. Хотя торговые связи с этой страной не поддерживаются, и литовская диаспора в Пакистане не существует. Делать ему толком нечего. Зато тот же статус, те же приемы, вес в обществе, а значит, и в бизнесе. Здесь это дорогого стоит. Восток. Судят по одежке, по мишуре. А Горгуеву приятно, ему хочется, чтобы у него все по-взрослому было. Власть, влияние, зарубежные эмиссары – почти послы. Кому это мешает? На приемах вкусно кормят, тусовки там небесполезные. Есть с кем пообщаться, можно многое узнать… Шантарский там днюет и ночует…

При упоминании о Шантарском Ксан нахмурился, но Старых этого не заметил. Он уже все сказал и торопился закончить беседу. Демонстративно посмотрел на часы, показывая, что время, отпущенное Ксану, почти истекло. Затем положил перед собой ладони на столешницу и побарабанил по ней пальцами.

– Визит Вахи насыщенный. Встречи в МИДе, в министерствах, создание чеченского культурного центра, обмен опытом в области сельского хозяйства… Главное побыстрее этот визит свернуть и Ваху спровадить. От посольства к нему приставят дипломата, на тебе – вопросы безопасности. Шантарского привлеки, он ведь у нас ведет «чеченские сюжеты»…

– Привлеку, – пообещал Ксан.

– Бронированный «мерс» дадим, Ваха обязательно захочет по окрестностям прошвырнуться, что-то посмотреть…

– Покажем.

– Сегодня вечером у Идриса прием в честь Вахи. Всем быть. Тебе и Шантарскому.

– Само собой, – пожал плечами Ксан.

* * *

Идрис Дуррани часто устраивал приемы, на которые приглашал партнеров по бизнесу, нужных людей, крупных чиновников. Он считался видным промышленником с разносторонними интересами. Строил электростанции, птицефабрики, молочные фермы. Ему принадлежало немало объектов недвижимости в Исламабаде, Бхавалпуре, Карачи, Лахоре и других пакистанских городах.

Человек дородный, властный, Идрис гордился своим положением, роскошным особняком и красавицей женой.

Хамилла была много моложе мужа (тому «зашкаливало» за шестьдесят) и с необычной судьбой. Чеченка по происхождению, она родилась в Турции – туда ее предки перебрались еще в XIX веке, в годы Кавказской войны. Рано потеряла родителей, погибших в автомобильной катастрофе, и, оставшись круглой сиротой, воспитывалась в приюте. Идрис, приезжавший в Стамбул для деловых контактов, увидел ее на детском благотворительном концерте, сбор от которого шел в фонд помощи сиротам.

Пакистанца поразила красота девочки, исполнявшей чеченскую народную песню. В то время ей было пятнадцать. Идрис познакомился с ней, стал навещать – в Турцию он ездил по нескольку раз в год. Хамилла благосклонно принимала ухаживания пожилого, но состоятельного человека – внимательного и воспитанного. Идрис мог, не дожидаясь совершеннолетия девочки, склонить ее к браку, но не стал торопиться – чтобы лучше узнать Хамиллу, чтобы она почувствовала привязанность к нему. Этой историей счастливая супружеская чета любила делиться с друзьями и знакомыми. Но были ли они действительно счастливы, этого никто не знал. С каждым годом Хамилла хорошела, а Идрис неумолимо дряхлел.

Но что до того Ксану? Дом Идриса отличался гостеприимством, там собирались люди, контакты с которыми представляли для разведчика профессиональный интерес.

На этот раз хозяин встречал гостей один. У Хамиллы, как он объяснил, было недомогание, она просила передать всем свои извинения и самые добрые пожелания. Ксана отсутствие хозяйки не расстроило, зато Шантарский моментально скис.

Ксан ткнул приятеля кулаком в бок.

– Ты, вижу, нос повесил.

– Отстань, – огрызнулся Леонид.

– Не надейся. У тебя все на лице написано, работничек. Мне нужен помощник, а не сопляк-воздыхатель. Хочешь страдать, тогда иди домой. Если остаешься – делом займись. Вон, кстати, Ваха. Пошли к нему.

Шантарский недовольно тряхнул головой, но повиновался. Что ему оставалось? По правде сказать, отправляясь на прием к Дуррани, он меньше всего думал о работе, о порученном ему задании. Все мысли молодого человека занимала женщина, в которую он был влюблен как сумасшедший. Совсем недавно он добился того, что она ему, наконец, назначила встречу – в одном из городских парков, где вечерами всегда было людно и легко было затеряться среди густых деревьев и гуляющих парочек. Там у Шанатарского и чеченки состоялся откровенный разговор.

Когда Леонид заговорил о любви, она рассмеялась.

– Вы забавный… Решили соблазнить меня. Или завербовать?

Шантарский быстро нашелся. Он не имел права выдавать свою профессиональную принадлежность и попытался все перевести в шутку.

– Я не из разведки. С чего вы взяли? Но ради того, чтобы завербовать такую женщину, как вы, вступил бы туда, не задумываясь. – Леонид старался придать своему голосу максимум доверительности. – С вами мне хорошо и просто. Поэтому говорю прямо и честно – я влюбился. Думал, такое со мной уже не случится.

Он обольщал Хамиллу грубо, прямолинейно, отлично зная, что такого рода подход срабатывает чаще, нежели «тонкие» методы. Но она не стала его обнадеживать.

– Вам следует остановиться, Леонид.

– Почему?

– Вы ставите меня в неудобное положение. Меня в Исламабаде знают. У меня уважаемый супруг. Я веду активную общественную деятельность. Меня приглашают министры, члены парламента…

– Зачем же согласились со мной встретиться?

– Чтобы попросить – оставьте меня в покое. Так будет лучше. Мы с Идрисом хотим сотрудничать с вашим посольством, делаем все от нас зависящее для сближения наших стран, надеемся на вашу поддержку в улучшении положения чеченских иммигрантов. Не нужно все это разрушать.

– Вы правы, – чувствуя, как его переполняет отчаяние, произнес Шантарский. – Но я ничего не могу с собой поделать…

– Думаю, сможете. Вы мужчина, должны понимать, что не всякая женщина станет бросаться к вам на шею. Тем более, чеченка. Русские оставили в Чечне кровавый след.

– Но вас же там не было!

– Главное, что я чеченка. Все, что происходило там – и моя боль.

Шантарский гневно воскликнул:

– А что творили басаевы и радуевы?! Это не кровавый след?! Это не ваша боль?

Отвернувшись, Хамилла помолчала, потом сказала:

– Уходите, пожалуйста, уходите.

Вспоминая этот разговор, Шантарский думал о том, что, хотя его прогнали, между ним и чеченкой установилась какая-то тонкая, незримая связь. Это обнадеживало, и он мечтал увидеть ее снова, переброситься парой слов. Теперь же, выяснив, что Хамиллы не будет, Леонид был обескуражен, почувствовал себя обманутым.

Им с Ксаном понадобилось не меньше десяти минут, чтобы пройти сквозь толпу жующих, пьющих и оживленно беседующих гостей. Приходилось останавливаться, здороваться, перекидываться словечком, шутить, улыбаться, отпускать комплименты. У приема свои правила – молча обходить публику не принято.

Ксан с облегчением увидел, что Шантарский взял себя в руки, принявшись успешно развлекать публику. У него всегда были припасены занимательные истории, анекдоты, а когда речь заходила о политике, он поражал собеседников своей информированностью. Закулисные интриги в парламенте и президентском секретариате, любовные интрижки местных правителей, разные «скелеты» припрятанные в их вместительных «шкафах». Все он знал и обо всем судил – хлестко, с юмором. При этом знал что, кому и как можно рассказывать, чтобы попасть в точку и не нарваться на неприятность.

Тем, кто скептически относился к пакистанской политике и ситуации в стране, он мог слить информацию о личном состоянии президента, источниках его богатства, принадлежавших ему фирмах и компаниях, и даже нашептать кое-какие сплетни о его альковных делишках. Индийцы с усиленным вниманием «наматывали на ус» сообщение о поставках российских двигателей для пакистано-китайских истребителей. Эти данные хоть и не были секретными, Москвой не афишировались, вполне могли сойти за таковые и отлично годились для «подкармливания» нужных контактов, то есть лиц, которые могли стать полезными источниками информации…

С пакистанцами можно было поделиться своим отношением к индийцам. Пускай они близки с Россией, но раздражают своим высокомерием, амбициями и уверенностью, что имеют монопольное право на «русскую дружбу». Представляете, вещал словоохотливый Шантарский (будто хлебнул лишнего), этот Викрам Мисри заявил, что мы не можем продавать вам наши вертолеты! Почему же, спрашиваю я? А потому, отвечает он, что мы друзья! Но ведь англичане и американцы продают вертолеты и самолеты, да и вооружения обеим сторонам кашмирского конфликта! Почему же нам нельзя? А вот нельзя, упорствует Мисри, потому что мы друзья! Что за логика, а?

Мисри был первым секретарем посольства Индии, курировал внешнюю политику и ревностно отслеживал все связи России и Пакистана. В Дели переживали всякий раз, когда Москва поставляла Исламабаду вертолеты семейства «Ми» (особенно в военном исполнении), и ставили этим поставкам палки в колеса.

Зато с Мисри и другими «индусами» (не все индийцы были индусами, но русские упорно величали их именно так) можно было обсудить вопросы продажи Пакистану вооружений из европейских стран или Китая, козни пакистанского Объединенного разведывательного управления (сокращенно – ОРУ) и другие, не менее занятные темы.

Ксан ассистировал Шантарскому, не уступая ему в умении заинтересовать собеседника коротким разговором, а после прервать его так, чтобы тот не обиделся.

Наконец они приблизились к Вахе Хисратулову, окруженному плотным кольцом гостей. Он с упоением вещал об экономических и культурных достижениях своей республики, неоценимой помощи федерального центра, успешной борьбе с недобитыми остатками террористов. Говорил о том, как зарвались «либерасты», то есть всякие правозащитники и западные НПО, которые ужасаются диктатуре Горгуева. А никакой диктатуры нет, просто чеченцы по традиции уважают власть, которую они сами же и выбрали. Старейшины поддерживают чеченского главу, и президент России его поддерживает. А это важнее всяких там выборов. Конечно, они проводятся…

Ваха говорил по-английски с ужасным акцентом, но в остальном вполне прилично. Кто-то из присутствовавших поинтересовался, откуда он «так замечательно знает язык», и довольный Ваха сообщил, что изучал его в школе и университете, а затем «отточил» в зарубежных поездках.

В свое время среди чеченских боевиков Ваха славился как интеллектуал. Он и впрямь был образован – выпускник Литературного института, принятый в свое время в Союз писателей СССР, автор стихов и коротких рассказов.

– Ездил в Америку, Европу, – делился он, – общался с коллегами по цеху…

Ксан мог бы добавить, что Ваха посещал еще Турцию, Афганистан, Ирак, Эмираты, где тоже общался с коллегами по цеху, только цех этот был другим – в него входили главари террористических группировок.

Чеченцу нравилось находиться в центре внимания. Он смеялся и шутил. На вопрос о том, как относятся в Чечне к русским, ведь война закончилась совсем недавно, Ваха ответил так:

– У нас анекдот раньше рассказывали. Стоит на развилке трех дорог федерал, в смысле, русский солдат, а перед ним камень. На нем написано: Налево пойдешь – убьют. Направо пойдешь – убьют. Прямо пойдешь – убьют. «Что же делать?» – думает федерал. И тут внутренний голос ему подсказывает: «Думай быстрее, не то убьют прямо на месте».

Прервав раздавшиеся было смешки, Ваха серьезно пояснил:

– Так рассказывали, но уже не рассказывают. Потому что русские – наши друзья, и мы живем в одной федерации. Они – федералы, и мы – федералы. А с бандитами мы бы и без них справились, и сейчас справляемся.

В телеграмме из центра упоминалось, что Ваха – человек болезненный, и ему следует обеспечить определенную диету. Какую именно, Ксан не помнил. Правда, по словам Ромадина, который встречал Ваху и уже успел поводить его по местным магазинам, посланец Горгуева с удовольствием поглощал острые пакистанские блюда. Вот и сейчас он не отпускал официанта с подносом, на котором были разложены тигровые креветки в кляре. Ваха макал их в жгучий соус чили и уверенными движениями отправлял себе в пасть.

Миловидная Фарзана Ношаб, работавшая в местном отделении Международного валютного фонда, заставила чеченца прервать это увлекательное занятие. С невинной улыбкой она осведомилась, как относятся в Грозном к росту чеченской эмиграции. Ведь население бежит из Чечни. Ваха застыл с креветкой, зажатой в пальцах, и уперся в Фарзану ледяным взором.

С виду ничего пугающего в нем не было – пожилой, лет шестидесяти пяти, худющий и сутулый, с несоразмерно крупной головой, с которой слетели остатки волос. Но в чертах лица – кавказская отточенность, ястребиная цепкость и дремлющая ненависть. Кожа, темная, как у египетской мумии, туго обтягивала череп. После заданного вопроса физиономия Хисратулова приобрела выражение не просто злобное, но, как показалось Ксану, совершенно отвратительное. Ни дать ни взять заспиртованный монстр из кунсткамеры. Но, почувствовав реакцию окружающих (те чуть было не отшатнулись), он спохватился, изобразил улыбку и ответил достаточно мягко:

– Мы такая же свободная страна, как Соединенные Штаты. Каждый может ехать куда захочет. А захочет вернуться – пожалуйста, пусть возвращается. Вот и в Пакистане то же самое. Миллионы за границей работают, деньги домой высылают… Вы еще молоды, многого не знаете, а жизнь – она такая разная…

Затем, после непродолжительной паузы, он произнес нараспев что-то заунывное по-чеченски.

– Мои стихи, – скромно объяснил Ваха.

– Нам бы хотелось услышать перевод, – попросил первый секретарь индонезийского посольства Аугус Даранджа.

Ваха благосклонно улыбнулся и также заунывно перевел на английский:

«На Земле мы все – племя людское, но в этом племени мы все такие разные, и негоже принуждать друг друга жить по-своему, станем же на колени и попросим взаимно прощения у матери-земли, чтобы не стать пятнышками позора на ее лице…»

Все зааплодировали, в том числе и Фарзана. Похлопав, она попыталась вернуть беседу в прежнее русло.

– Значит, чеченцы уезжают не из-за политических преследований?

Ксан мысленно отругал девушку. И что она лезет с расспросами? Старая привычка. Прежде Фарзана была научным сотрудником в Исламабадском институте политических исследований и лишь недавно, не без помощи Ксана, перешла на работу в местное отделение Международного валютного фонда. Там должность была престижнее, и платили больше.

К этому времени Ваха разглядел, что пакистанка не так уж молода, ей не меньше тридцати пяти, просто стройна, подтянута и умело пользуется косметикой. Он коротко бросил «нет» и отвернулся в поисках более дружелюбно настроенных собеседников. Заприметив Ксана и Шантарского, отсалютовал им стаканом с «лонгдринком» и полюбопытствовал:

– Ну, как я справляюсь, господа-дипломаты? Идеологически правильно?

Шантарский тут же «вернул мяч».

– А идеологически правильно пить спиртное? Для мусульманина?

Ваха нисколько не смутился, даже расхохотался.

– Да тут все пьют! – Он обвел рукой лужайку. И вправду – все, или почти все гости жадно припадали к бокалам и стаканам с коктейлями, водкой и прочими горячительными напитками. – Мы же не на улице, Аллах не видит! А если увидит, то простит нам это малое прегрешение, разве нет?

– Вам виднее, – усмехнулся Ксан.

Идрис, который, выполняя обязанности хозяина, опекал главного гостя, до сих пор не принимал активного участия в беседе. В какой-то момент он задумался, и его взгляд, устремленный на чеченца, стал изучающим, словно смотрел энтомолог, оценивавший очередной экземпляр насекомого для включения в свою коллекцию и размышлявший, протыкать его булавкой или нет. Но, почувствовав неладное, Идрис пресек назревавший конфликт в зародыше.

– Коран запрещает лишь вино пить, про виски, джин, водку и прочие крепкие напитки в священной книге ничего не сказано. Под мою ответственность, дорогие гости, здесь угощаю я и с Аллахом как-нибудь договорюсь.

– Вот так, мой юный друг! – морщины, образовавшиеся на пергаментной лысине Вахи, разгладились. Он ткнул пальцем в Шантарского и миролюбиво добавил. – Когда будешь показывать местные достопримечательности, мы продолжим дискуссию.

– Вокруг Исламабада так красиво, что времени на дискуссию у вас не будет! – пообещал Идрис.

Шантарский что-то хотел добавить, но Ксан дернул его за рукав: «Не лезь, молчи». Ему не нравилось настроение приятеля, который то уходил в себя, то вспыхивал по пустякам. Оттащил его от Вахи и прошипел:

– Когда поедете, будь с ним полюбезнее. «Чего изволите», и так далее. Тоже мне, гонор свой показываешь! Ты профи или кто?

– Или что… – хмыкнул Шантарский.

– Вот именно. Пошли к Идрису, потолкуем перед уходом.

Почетный консул к этому времени снова занял место у входа – провожал гостей, которые уже начали покидать его гостеприимный дом.

– Для вас приезд Хисратулова – событие, – сказал Ксан. – Впервые такой визит. Вся пресса о нем пишет.

Идрис склонил голову в знак согласия, но уголки его рта дрогнули в чуть заметной иронии.

– Для бизнеса будет польза?

– Будет. Но не с Чечней.

– А с кем же?

– Да с кем угодно. Для меня это хорошая реклама. Все видят, какой я известный человек. Репутация! В деловом мире репутация больших денег стоит. А с Чечней торговать пока нечем и незачем. Можно переговоры вести, на перспективу. Но и это полезно.

– Для репутации?

– Верно.

– Ваха должен это понимать. Он-то сам зачем сюда приехал? Приятнее по «европам» разъезжать. Там комфорт и развлечения.

– По-моему, я догадываюсь о причине его приезда, – задумчиво произнес Идрис.

– И в чем же она заключается?

– Если подождете, пока я провожу гостей…

Конечно, Ксан и Шантарский готовы были подождать.

Когда лужайка опустела (последним отбыл осоловевший Ваха), они прошли в гостиную, удобно устроились в креслах перед камином. Идрис разлил виски.

– Night cap, на посошок.

Он сделал глоток.

– Знаете, что Хисратулов однажды уже приезжал в Пакистан?

– Знаем. – Шантарский осклабился. Дескать, большая новость! – Тогда он был человеком Масхадова. Собирал здесь средства, закупал оружие.

– А как его приняли, знаете?

– А как? – Ксан озадаченно посмотрел на хозяина. – Принимала «Джамаат-и-Ислами», другие клерикалы…

– А как его дюжиной палочных ударов угостили, тоже знаете?

У русских глаза округлились от удивления. Идрис наслаждался произведенным эффектом.

– Тогда он приехал сюда нелегально, и по какой-то причине исламисты не обговорили его приезд с военными властями.

– Правительство возглавлял генерал Первез Мушарраф, – уточнил Шантарский.

– Да, Мушарраф. Военный переворот произошел в октябре 1999-го, а Ваха пожаловал к нам в феврале следующего года. Военные в Пакистане не особенно привечают клерикалов. Сотрудничают с ними, но любви не испытывают. Может, поэтому Кази решил обойтись без них…

В то время «Джамаат-и-Ислами» возглавлял Кази Ахмад Хуссейн.

– Джамаатовцы поселили Ваху не в «Марриотте» или «Краун-плазе», а в скромном гестхаусе, правда, в центре города. Назывался он… – Идрис наморщил лоб. – «Утренняя звезда». Все бы ничего, да только не учли они, что эту гостиницу облюбовали проститутки. Не самые дешевые, но все равно проститутки, и полиция регулярно их шерстила, то ли для порядка, то ли чтобы получить дополнительную мзду, а скорее всего, для того и для другого. По иронии судьбы блюстители закона вломились туда в первую же ночь после вселения Вахи и, естественно, наткнулись на него.

– Что-то припоминаю, – пробормотал Ксан. – У него не было документов?

– Был советский паспорт с иранской визой. Ваха какое-то время провел в Тегеране и уже оттуда направился в Пакистан. Непонятно, почему он не запросил пакистанскую визу. Может, боялся, что откажут… В общем, он перешел границу на одном из белуджских участков и добрался до столицы на автобусе. Многие так делают, полиция нелегалов вылавливает.

– Джамаатовцы должны были заступиться за него. Кази был фигурой влиятельной.

– Так и случилось. Но до этого Ваху успели наказать. Двенадцать палочных ударов, по решению судьи. Газета «Джанг» статью об этом поместила, с фотографией голой спины Вахи, она вся была в кровоподтеках. Скандал замяли, других публикаций не последовало. Джамаатовцы извинялись, сделали Вахе официальную визу, но тот так и не отошел и программу своей поездки скомкал. Обиделся. Вроде бы на прощание сказал, что ноги его больше не будет в этой стране. И вот сейчас…

– То есть, – Ксан рассеянно перекатывал в ладонях стакан с виски, – захотел взять своего рода реванш? Победно явиться туда, где с ним так скверно поступили? Расшаркивайтесь теперь передо мной, стелите красную дорожку.

– Дело еще в том, – Идрис хитро взглянул на русских, – что тогдашний арест, возможно, не был случайностью. Вообще, такие случайности редко бывают. Особенно в Пакистане. Возможно, военным ни к чему был такой Ваха. Среди них, конечно, немало радикально настроенных исламистов, но, прежде всего, они военные. Конкретные люди, родину защищают. А пустозвонов и клерикалов, которые возбуждают и провоцируют чернь, они не сильно привечают. Джамаатовцев в том числе. Да и к чеченцам военные относились осторожно, не желая слишком уж навредить отношениям с Россией. Ни одного местного радикала в Чечню, когда там шла война, они не пустили. На это тоже обратите внимание.

– Кстати, – заметил Шантарский, – на сегодняшнем приеме военных не было.

– Верно. Хотя приглашения им были направлены, в том числе в ОРУ. Но я и не думал, что они придут. Тем более, что явление этого «посланца» может спровоцировать протесты и даже террористические акты.

«А ему самому Хисратулов не по вкусу, – подумал Ксан. – Идрис нормальный и неглупый мужик. За версту видит дешевых политиканов. Жена – чеченка, сам – торговый представитель Чечни, но иллюзий не строит».

– А кто будет протестовать и теракты осуществлять? – поинтересовался Шантарский.

– Чеченцев, обиженных вашими властями, в Грозном хватает. И ни вам, и ни нам не нужно, чтобы они сблизились с боевиками из пакистанского Талибана или с людьми из ИГИЛ. Приезд Вахи может спровоцировать их на это не хуже, чем несправедливости режима Горгуева.

– Может, вам не стоило становиться чеченским представителем? – коварно спросил Шантарский.

– Отчего же, – возразил Идрис. – На этом посту я могу способствовать развитию отношений Пакистана с этой русской провинцией, изоляция еще никому не шла на пользу…

– Это субъект Федерации, не провинция, – поправил Ксан.

– По-русски мне это никогда не выговорить, – улыбнулся Идрис. – И звучит это, извините, несуразно – Subject of the Federation, предмет Федерации. Или подданный. Лишний раз говорит о том, что всем у вас заправляет Москва, а провинции подчиняются. Но главное в другом. Преодоление всего негативного, того, что противоречит морали, исламской или христианской, реально только в процессе общения. Моя супруга родом из Чечни, и я мечтаю о том, чтобы мои усилия оказались небесполезными. Торговля, культурные связи, контакты между людьми должны делать нас лучше. В изоляции ничего хорошего быть не может.

– Ну, ладно. – Ксан допил виски и отставил стакан. – Поскольку визит Вахи – тоже развитие связей, побережем Хисратулова. Это к тебе, Леонид, в первую очередь относится. Закончатся переговоры, и он поступает в твое распоряжение. Свозишь в Мари, Натья-Гали, Патриату, сам решишь куда, но доставь обратно в целости и сохранности.

* * *

Было еще не поздно, и домой Ксан не собирался. Последние дни были суматошными. Он нуждался в какой-то разрядке. Приемы в счет не шли, на приемах дипломаты не отдыхают, а работают. Поэтому Ксан решил навестить Хасана Каваджу.

Любопытный это был персонаж, обитавший в просторном особняке, в квартале местной знати, вдали от шумных улиц. Каваджа был отпрыском аристократической семьи, когда-то владевшей маленьким горным княжеством на севере Пакистана. В 1970-е годы его присоединили к Исламской республике, а бывшим владельцам выплатили щедрую компенсацию. Родственники Каваджи разъехались по разным странам, он тоже путешествовал и жил в свое удовольствие, проматывая государственную дотацию. Когда от нее остались жалкие воспоминания, князь вернулся в Исламабад и обратился к властям с просьбой обеспечить ему приличное существование.

Негоже было позволить бедствовать такому человеку, но в правительстве не стали поощрять мотовство. Ему купили хороший дом, но пенсию начислили скромную, дававшую князю средства на хлеб насущный, только никак не соответствовавшую его потребностям и статусу. Содержание одного только автомобиля «роллс-ройс» (остатки прежней роскоши), влетало в копеечку. Имелись у Каваджи и другие транспортные средства, на которые приходилось тратиться, однако «ройс» был самым любимым. Надраенный, сверкающий хромированными молдингами, он был известен всему Исламабаду и считался городской достопримечательностью.

Друзей и знакомых у Каваджи хватало. Политикам, промышленникам и финансовым воротилам льстила дружба с потомственным аристократом. Ну, а он пользовался этим, чтобы взимать с них своего рода плату за общение. Брал в долг и никогда не отдавал. Ксан тоже подкармливал владетельного князя, служившего бесценным источником информации, шедшей, в том числе, «с самого верха». И еще одну услугу предоставлял ему Каваджа, которую следовало ценить не меньше информационной подпитки.

Дом князя редко пустовал. И на этот раз на лужайке перед входом в особняк и внутри, в просторном холле, сновали гости. Они обычно заходили без приглашения, на огонек, зная, что хозяин им всегда рад. Вечеринки у Каваджи были неформальными, расслабляющими и пользовались большой популярностью в столичном обществе. Каваджа жил ими, оставаясь один, он не знал, чем себя занять, поскольку ничего не умел, а читать или смотреть телевизор не любил.

Поздоровавшись, Ксан поболтал с ним минут десять, не выпуская из поля зрения толпившуюся вокруг публику. Он ждал Фарзану Ношаб. Когда она появилась, то оба незаметно переглянулись, как бы подтверждая, что все идет по плану. Ксан извинился перед хозяином, сказав, что ему необходимо отлучиться в мужскую комнату. Каваджа понимающе кивнул, прекрасно зная, куда и зачем направляется Ксан. Тот поднялся на второй этаж и открыл своим ключом одну из спален. Через пять минут там появилась Фарзана, покинувшая гостей, чтобы «припудрить носик».

Без долгих слов они подошли друг к другу и крепко обнялись. Пакистанка многим рисковала, решаясь на такие встречи. У нее был муж, занимавшийся научными исследованиями в том институте, который сама она оставила.

Но даже если бы Фарзана не была связана узами брака, ее поведение могло иметь нежелательные последствия. В исламской стране женщинам не прощали распутства. В сельской местности виновницу побивали камнями, обычно до смерти, а если у нее имелись мужские родственники, то те были вправе изуродовать несчастную. Этот обычай назывался каро-кари. В столице, конечно, подобного самосуда произойти не могло. Органы правопорядка ограничились бы тюремным заключением нарушительницы исламских законов. Она лишилась бы работы, от нее бы отвернулись друзья и знакомые.

Риск был велик, но женщина полагалась на Ксана, который обеспечивал безопасность запретного адюльтера. Отказываться от него она не собиралась. Во-первых, дипломат ей нравился. Во-вторых, он помог ей найти завидную работу. В-третьих, тайные свидания, да еще обставленные таким хитрым образом (внешне невинное посещение вечеринок), будоражили кровь и обостряли взаимную страсть.

Комната в доме бывшего правителя княжества, отведенная для любовных утех, отличалась удобствами. Там были широкая кровать, диван и кресла с журнальным столиком, холодильник и бар с напитками. В общем, в те двадцать или тридцать минут, которые Ксан и Фарзана проводили вместе, им было вполне комфортно.

Фарзана не заговаривала о любви, хотя Ксан догадывался, что она испытывает к нему сильное чувство. Если бы он предложил женщине покинуть Пакистан и уехать с ним в Россию, она бы, вероятно, согласилась. Но для него это означало бы конец карьеры, на что он пойти не мог. Да и его отношение к пакистанке было достаточно спокойным. Отличный вариант для командированного, который не хочет, чтобы его имя трепали посольские кумушки. Что касается возможной огласки в столичном обществе, то благодаря услугам Каваджи эта опасность была сведена до минимума.

После любовного акта Ксан и Фарзана быстро, по-деловому оделись. На прощание он подарил женщине дежурный поцелуй, а она улыбнулась – нежно и немного грустно. Вышла первой, возвращаясь к гостям. Ксан выждал некоторое время. На лужайку и в холл, где набирала обороты вечеринка (запасы алкоголя у Каваджи не истощались), он идти не собирался. Если обратят внимание на его отсутствие, то вряд ли придадут этому значение.

Он почувствовал, как на него нахлынула усталость. Не физическая, а иная, внутренняя. Просто все обрыдло до чертиков, и видеть до боли знакомые лица не было никаких сил. Он поймал себя на мысли, что с удовольствием подольше отдохнул бы в обществе такой милой дамы, как Фарзана. Рядом с человеком, с которым можно поговорить на разные интересные темы… почувствовать себя не таким одиноким, ощутить сердечное тепло.

«Перестань, – одернул себя Ксан. – Ты не Шантарский, сердечное тепло не по твоей части». При мысли о Леониде он нахмурился. Однажды он сказал другу о возможности использовать гостеприимство Каваджи в интимных целях, но тот этим не соблазнился. Резвился с посольскими барышнями, а потом «запал» на эту красавицу-чеченку, ставя под удар не только свою карьеру, но и общее дело, которым они занимались в Исламабаде.

Перед тем, как уйти, Ксан заглянул в кабинет Каваджи, открыл верхний ящик письменного стола и положил туда конверт с деньгами. Прошел на террасу и спустился по пожарной лестнице на задний дворик, откуда вышел на улицу через малоприметную калитку.

* * *

Ранним утром Шантарский и Ваха Хисратулов выехали из города. Им был выделен бронированный внедорожник, которым с завидным умением управлял пакистанский водитель Фейсал. По узкой горной дороге – головокружительный серпантин – они поднимались все выше и выше. С каждой минутой воздух становился чище, прохладнее. Впечатляющие пейзажи. Горы, долины. Заросли тамарисков, баньяны, акации, тополя и эвкалипты сменялись маслинами, дикими гранатами и дубами. Затем начались смешанные леса: пихты, ели, конский каштан. Фейсал с завидным упорством обгонял тяжело груженые грузовики, размалеванные, со свисающими цепями и черными тряпками от сглаза. Не обгонять нельзя – грузовики испускали черные клубы дыма; ехать за ними – наверняка задохнуться от ядовитых выхлопов.

За внедорожником неотступно следовала патрульная машина с двумя полицейскими в сине-голубой форме. Сопровождение выделил МИД, обычная практика – следует заботиться о безопасности высокого гостя. Места вокруг Исламабада спокойные, но мало ли что… Вдобавок, предоставление эскорта – свидетельство уважения к гостю, признание его статуса.

Цепким взглядом полицейские провожали вереницу автомобилей. Шантарский расслабленно посматривал на стражей порядка, довольный тем, что сегодня он может не опасаться наружного наблюдения. У него официальная миссия, а не какое-нибудь агентурное задание, когда раз пять приходится проверяться перед тем, как подсадить к себе информатора.

Они поднимались все выше. Исламабад находится на высоте 700 метров над уровнем моря, а высшая точка курортного местечка Мари – около 2000. Говорят, это местная Швейцария. Действительно: домики в швейцарском стиле, есть ощущение отдыха и покоя.

Вскоре появилась развилка дорог. Одна уходила на Мари, другая – на Бурбан, третья – на Патриату. Это излюбленные исламабадцами места отдыха. Особой популярностью пользовалась Патриата, где находилась подвесная дорога, позволявшая без усилий подняться на вершину горы, наслаждаясь по пути изумительными пейзажами. Для тех, кто хотел потренировать мускулы, имелись тропы для хайкинга, горных прогулок.

На подъезде к Патриате посольский внедорожник нагнал седан «субару», грязный, побитый. За рулем – какой-то юнец. В этом месте узкая дорога, опоясывающая горы, непрерывно петляла, и на ней с трудом расходились две автомашины. Обгоняя, можно было без труда свалиться в полукилометровую пропасть. Однако «субару», не сбавляя скорости на поворотах, обошел посольский джип. Ваха, Шантарский и Фейсал закашлялись от выхлопов. Пакистанец процедил: «Улю-ка-пате», что на урду означало «сын совы» и считалось обидным ругательством. Леонид раздраженно проворчал: «Они, черти, не на бензине, а на керосине ездят. Им бы наш экологический контроль…»

Что правда, то правда – бензин, а особенно дизельное топливо в Пакистане были низкого качества. На автозаправках в центре Исламабада еще можно было получить приличный продукт, но и цены там держались соответствующие. Обычно же водители заправлялись на дешевых колонках, не смущаясь тем, что плохое топливо губило двигатели, и автомобили исторгали из себя клубы сизого дыма.

Впрочем, Ваха к этой экологической угрозе отнесся спокойно, лишь обмахивался платочком. Когда Шантарский предложил поднять окна и включить кондей, то чеченец попросил этого не делать. Наверное, дома у себя привык. Там ведь тоже на каждом углу продают «паленые» бензин и солярку. Впрочем, сам Хисратулов объяснил это по-другому.

– Хочется подышать горным воздухом. Он все равно чувствуется, несмотря на выхлопы. Здесь прекрасно! Будто мы в Чечне. Очень похоже.

Шантарский, который предпочел бы кондей, не стал спорить. Он в Чечне не бывал, а пакистанские красоты ему надоели. В эти курортные места он ездил многократно – по делу и для удовольствия. Но с гостем нужно было проявлять любезность, выполнять его желания и поддерживать беседу. Она, кстати, протекала весьма однообразно. О политике или каких-нибудь других серьезных вещах Ваха не разговаривал, только делился своими восторгами по поводу пакистанской природы. Шантарский посоветовал ему прокатиться по подвесной дороге, затем отправиться на оздоровительный хайкинг и завершить экскурсию в хорошем ресторане. Ваха согласился, и Леонид с тоской подумал, что этот день закончится не скоро.

По сторонам замелькали указатели, извещавшие, что до подвесной дороги остается несколько километров. Оставив автомашину на стоянке под присмотром Фейсала (там же запарковался полицейский эскорт), Шантарский и Ваха направились к кассам. Леонид заметил наглеца с «субару», который, по всей видимости, тоже решил покататься. Однако не торопился встать в очередь за билетами, вероятно, кого-то ждал – приятеля или девушку.

Взяв билеты, Шантарский и Ваха вышли на маленький перрон, к которому причаливали кабинки подъемника. Они не останавливались, и у пассажира было секунды две на то, чтобы забраться внутрь и расположиться на широком сиденье. Тем, кто в силу физической слабости или нерасторопности не мог проделать это упражнение самостоятельно, помогали служащие.

Вокруг улыбки, смех, веселая возня детей. Подвесная дорога – праздник для всех. Каждые пять минут кабинка подлетала к перрону, и двое служащих-пакистанцев усаживали в нее очередного клиента. Тот отправлялся в заоблачное путешествие, болтая ногами и обозревая окрестности. Кабинки фиксировались на тросе на расстоянии пяти-шести метров друг от друга. Сзади и сверху – матовая пластиковая полусфера, спереди кабинки оставались открытыми, и пассажиры, чтобы не вывалиться, должны были закрепить страховочный поручень.

Путешествие давало ощущение риска – от высоты захватывало дух. Слабонервные мужчины и женщины побелевшими пальцами вцеплялись в поручни и с ужасом взирали на проплывавшие внизу верхушки сосен и грозного вида каменные глыбы.

Первая часть путешествия длилась минут тридцать. Затем пассажиры прибывали на конечную станцию, находившуюся на высоте около трех тысяч метров, и пускались в обратный путь.

Шантарский и Ваха благополучно добрались до верха. Кабинки, сделав петлю, на пару секунд задержались на посадочной площадке. Кто-то соскочил, чтобы прогуляться по парку, разбитому на вершине горы, другие, в том числе Ваха и Шантарский, начали спуск. Под ногами проплывали деревья, дома, фигурки людей, шоссе и автомобили.

Оставалось еще около получаса безмятежного отдыха. Посланец Горгуева хвалил горные виды, щелкал «найконом» и не донимал своего спутника просьбами и расспросами. «Ну и слава богу, – думал Леонид, – гость счастлив, все – счастливы, культурная программа выполняется».

Склон горы был укреплен грубо отесанными камнями и проволочными сетками. Селевые лавины и камнепады в этих краях не редкость. Время от времени мелькали дома, прилепившиеся на почти отвесных скалах. Скромные жилища крестьян и особняки богачей, отдыхавших здесь от напряженного ритма политики и бизнеса.

Примерно на середине пути Леонид снова увидел водителя «субару» – среди пассажиров, двигавшихся навстречу. Очевидно, он сел в кабинку примерно через полчаса после Вахи и Шантарского. На этот раз Леонид смог получше разглядеть парня, обставившего их на серпантине. «Гонщик» развалился на сиденье, поигрывая страховочным поручнем – то поднимал его, то снова опускал, защелкивая в крепежных отверстиях. Видно, демонстрировал храбрость, страха высоты он не испытывал. При этом покуривал тонкую сигариллу и беззастенчиво рассматривал барышень, которых среди пассажиров подъемника было не так уж мало.

Выглядел «гонщик» франтом. Лет тридцати, не больше. Белолиц, чернобров, усы густые, щегольски закрученные. Белоснежный, тщательно отутюженный и накрахмаленный шальвар-камис. Он явно заботился о своей внешности и старался поспевать за модой. Через мочку правого уха продето золотое кольцо – такое не часто увидишь у пакистанца. Характерным жестом молодой человек поправлял волосы, подстриженные в аккуратную гривку. В том, как он отставлял руку, пальцы которой зажимали сигариллу, было что-то картинное, рассчитанное на дешевый эффект. Красавец был явно настроен на бесцельное и безмятежное времяпровождение.

Шантарскому показалось, что лицо молодого пакистанца ему знакомо. Но, скорее всего, это было обманчивое впечатление. С местной молодежью, тем более «золотой» (а этот тип, судя по всему, принадлежал именно к этой категории), Леонид не общался. Эта публика не отличалась осведомленностью, не занимала важных должностей и вербовочного интереса не представляла.

Тем временем подвесная дорога исправно поскрипывала шкивами, прицепные устройства катились вперед. В кабинку перед Шантарским и Вахой ухитрилась втиснуться целая семья – муж, жена и две дочки. Они оживленно жестикулировали, восторгаясь природой и горным воздухом.

Тросы протянулись рядом с высокой скалой, похожей на гигантский каменный палец. От кабинок подъемника ее отделяло метра полтора: казалось, рукой можно дотянуться до бурой поверхности, изрытой оспинами впадин и расселин. Шантарский видел, как навстречу ему движется улыбающийся франт. Он небрежно закинул ногу за ногу, выставив напоказ тонкие щиколотки. Вежливо кивнул пакистанской семье, затем задорно помахал рукой Шантарскому и Вахе.

Все произошло стремительно. Поравнявшись с ними, франт выхватил из-под просторной рубахи пистолет с глушителем. Первая пуля пробила Вахе череп и, сохраняя остатки убойной силы, расколола пластиковый колпак. Мозговое вещество растеклось по матовой полусфере. Второй выстрел – в сердце. Третья пуля впилась в горло. Ваха выпустил из рук фотокамеру, которая разбилась о камни.

Пакистанская семья сначала только на это и обратила внимание. Муж поцокал языком, выражая сочувствие растяпе, лишившемуся камеры; жена и дети свесили головы вниз, пытаясь разглядеть осколки. Но через пару мгновений, обернувшись, они отчаянно завизжали. Зрелище было жуткое. Старик полулежал на сиденье, неестественно задрав голову, будто пытаясь что-то разглядеть в безоблачном синем небе. Из горла у него хлестала кровь, пропитавшая рубашку и летние брюки.

Вслед за фотоаппаратом в пропасть полетел пистолет. Убийца откинул страховочный поручень и совершил быстрый прыжок на каменный палец. Вот он уже на площадке, словно специально вырубленной в скале для таких каскадеров.

Шантарскому кровью забрызгало лицо, на него навалился труп Вахи. Он оттолкнул его, хотел было броситься вслед за убийцей, но кабину, продолжавшую движение, отделяло от каменного пальца уже не меньше шести-семи метров.

Добежав до края скалы, убийца спустился на узкую террасу, исчезнув из поля зрения пассажиров. Затем появился снова. Пассажиры увидели, как он выводит на стартовую позицию сине-белый дельтаплан, который, очевидно, был заранее доставлен и спрятан на террасе. Пристегнувшись, убийца, разбежавшись, оттолкнулся от земли. Вот он уже летит, ловко маневрируя, находя восходящие воздушные потоки.

Раздались удивленные возгласы. Пассажиры в дальних кабинках, не видевшие жестокого убийства, одобряюще заулюлюкали, восторгаясь дерзким трюком. Но затем одобрительные возгласы сменились криками ужаса.

Еще совсем недавно окровавленный труп, застывший на широком сиденье, был самоуверенным мужчиной, убежденным, что он принадлежит к избранному клубу хозяев жизни. Теперь он стал мертвой плотью, которая через пару часов начнет разлагаться под жгучим пакистанским солнцем. Когда тело привезут в Исламабад, его определят в морг в Пакистанском институте медицинских наук, где отработавшие свой срок системы охлаждения с трудом поддерживают нужную температуру. Потом усопшего отправят самолетом на родину и еще подумают, стоит ли его останки показывать друзьям и родственникам. Закопают, и жизнь пойдет своим чередом.

* * *

Матвей Борисович Харцев во всем полагался на мнение центра. Пуще неволи опасался всяких «чепэ», которые могли подмочить его репутацию. Хотел с достоинством и почестями выйти на пенсию и потому старался лишний раз не огорчать начальство. Впрочем, почему лишний? Никогда не огорчать – вот было его кредо. Обычное для трепетавшего перед начальством большинства хомо русикус дипломатикус. Внешне, однако, посол выглядел мужественно и независимо. Истончившиеся, но еще густые седые волосы тщательно расчесаны на косой пробор, широкий лоб, по-крестьянски грубоватые черты лица, словно вырезанные из дерева.

Подчиненные его побаивались и внимательно следили за переменами в настроении шефа. На этот раз Харцев даже не поздоровался – был мрачен и раздражен. Из-за резкого перепада в атмосферном давлении у него болела голова, что помешало послеобеденному отдыху. Заснуть не удалось, и он появился на работе раньше обычного.

Косо глянул на находившихся в приемной молодых людей: своего помощника, атташе Семена Модестова и секретаршу Микаэлу Кононову. Потребовал кофе, хлопнул дверью и скрылся в кабинете.

Сеня, упитанный детина, смахивавший на поросенка (толстые щеки, большие уши), развалился в кресле, безрадостно посмотрел в потолок и закурил. Микаэле передалось его настроение, она поежилась. Но огорчаться из-за того, что посол в дурном расположении духа, не собиралась.

Одевалась эта девушка всегда современно, элегантно и своим видом будоражила воображение представителей сильного пола. Вот и сейчас красовалась в бирюзовой юбке «колоколом» и белоснежной рубашке мужского покроя. Такие рубашки идут стройным девушкам, которые хотят выглядеть самостоятельными и уверенными в себе.

Вообще, Микаэла выделялась на фоне других дам российской колонии своей незажатостью, раскованностью. Держалась свободно, непринужденно. Ей нравилось, когда за ней ухаживали. Любила танцевать и на посольских вечерах могла растормошить даже самых унылых и стеснительных партнеров. Шутила, звонко смеялась – в общем, девушка яркая. Неудивительно, что Микаэлу ненавидели посольские клуши, сочинявшие про нее всякие мерзкие сплетни. С тем она переспала, этому дала или дала обоим сразу…

На самом деле Микаэла держала на расстоянии слишком горячих парней и вольностей им не позволяла. Не потому, что была такой уж правильной, просто достойных мужиков в посольстве почти не было. У каждого второго – свисающее брюхо, опущенные плечи и походка человека, проводящего большую часть времени на стуле в рабочем кабинете или дома на диване. Другие отталкивали своими сальными взглядами, тупостью, чиновничьей ограниченностью. Имелся, конечно, бравый плейбой Шантарский, но Микаэла относилась к нему, скорее, с юмором, как к неразборчивому петушку, который топчет всех подвернувшихся ему курочек. По-настоящему ее интересовал лишь один человек, однако ей трудно было понять, что он такое. Уж больно замкнут и необщителен.

По практическим соображениям самой приемлемой «партией», наверное, мог стать Сеня Модестов. Пускай не особо умен и сообразителен, полноват. Этакий увалень, хотя и с апломбом. Но ему светила карьера, к тому же парень производил впечатление своей начитанностью. Ну, грешил дешевым позерством. Говорил со значением, изображал эрудита, что вызывало усмешки. Раздражала и Сенечкина привычка постоянно вставлять в речь словечко-паразит «вот». И тем не менее…

Отнеся послу кофе, Микаэла прокомментировала:

– Опять не в духе. Как думаешь, почему?

Модестов, скрывая свою неосведомленность, многозначительно хмыкнул.

– Мало ли. Это такая страна… Сплошная головная боль.

– Как тяжело всем вам приходится, – произнесла девушка, и Сеня не уловил иронии в ее голосе.

– Еще бы! – с воодушевлением подхватил он. – Трудная страна. Для женщин, в первую очередь. – Секунду поразмышляв, уточнил. – Для белых женщин.

– Правда? – произнесено было с кажущейся наивностью. Микаэла давно раскусила помощника, знала его страсть к краснобайству, но не мешала парню проявлять себя.

– Здесь распространено жесткое толкование ислама, – важно сообщил Модестов. – Вот. Возьми, к примеру, «Лашкар-и-Тайябу» – это экстремистская группировка, воюет в Кашмире. Ее руководители потребовали, чтобы мусульманские женщины не смели по-европейски одеваться и посещать салоны красоты.

– Ужас, – всплеснула руками Микаэла.

– А кто не послушается, тем по ногам стрелять. Вот.

Атташе ухмыльнулся, представив себе простреленные женские ножки.

– Совсем недавно моджахеды выполнили свою угрозу. Сидела одна фифа в парикмахерской в Сринагаре[11], крутила бигуди и была в западной одежде. Ну, ей из проезжающей машины дали. По ногам.

– Страсти какие. Жива осталась?

– Не знаю. А про «убийства ради чести» слыхала?

Микаэла активно продемонстрировала свою заинтересованность, хотя ухажеры, пытаясь завладеть ее вниманием, об этом рассказывали неоднократно.

– Ой, что это?

– Называется «каро кари». Это когда мужчина убивает или уродует жену, сестру или даже мать за недостойное поведение. Считается в порядке вещей. В смысле, что за это не судят. Сотни случаев. Тысячи. В 1979 году генерал Зия-уль-Хак – он тогда диктатором был – принял такой закон. Пару лет назад парламент пытался его отменить, но не собрали двух третей. Здорово, а? Недавно мужик отрезал своей жене уши, губы, нос, глаза выколол. И ничего.

– Не может быть! – ахнула Микаэла. Сеня не заметил фальшивых ноток в ее голосе и с энтузиазмом заговорил далее.

– Фотографию в газетах напечатали. А был еще такой случай. Муж потребовал от жены… – Модестов хихикнул, – орального секса. Она отказала, ну, он ее и прикончил. Сказал, что «за супружескую измену». Вот. А еще…

В этот момент в приемную вошли несколько человек: Старых, Ксан, Шантарский и Талдашев.

Модестов прервал рассказ на полуслове. Неожиданное появление делегации «ближних» застало его врасплох.

– Вы к Матвею Борисовичу? – пролепетал он. – Он мне ничего не говорил про совещание…

– Он тебе много чего не говорил, малец, – грубовато ответил Старых. – Сейчас не до протокола.

– Он только после обеда пришел… – Модестов попытался все же остановить пришельцев. Его задевало пренебрежительное отношение со стороны резидента. – К нему Микаэла с документами. Он кофе пьет…

– Вот и хорошо, – пробурчал Талдашев. – Сделай и нам по чашечке, красотка. – Он обвел своими заплывшими глазками округлые формы девушки и остался доволен. – А ты не дергайся. – Потрепал Сеню по затылку тяжелой рукой так, что помощник покачнулся и припал к стене. – Будут у тебя еще поводы подергаться.

Сеня обиженно засопел. Микаэла фыркнула и взялась за приготовление кофе.

Старых распахнул дверь, и все четверо зашли к Харцеву.

Оторвавшись от газет, посол снял очки и прищурился:

– Без звонка? Я не собирался проводить совещание. С утра даже прессу не успел прочитать…

– В прессу это еще не попало, – отрывисто произнес Старых. – Но в самое ближайшее время попадет. Я поручил отслеживать все новости по телевидению и в интернете. Уж извините, не стал вам звонить, не хотел по телефону. Шантарский только что вернулся. Он расскажет. Ваха Хисратулов убит два часа назад.

– Как? – Посол схватился за сердце, обмяк. Он словно уменьшился в размерах, и роскошное кожаное кресло показалось слишком большим для него.

– Так нельзя… Этого не должно было…

Лицо Харцева посерело, он застонал.

Ксан распахнул дверь.

– Микаэла, «сердечное»! Живо!

Девушка вбежала с пузырьком, накапала в стакан и, склоняясь над Матвеем Борисовичем, дала ему выпить лекарство. Тот порозовел, задышал громко и размеренно. Трудно сказать, было это результатом действия лекарства или прикосновения грудей Микаэлы, которыми она неосторожно прошлась по подбородку и шее главы миссии. Посол вновь обрел способность соображать, хотя продолжал нервничать. Это выдавали срывающаяся речь, дрожание рук. Он то надевал, то снимал очки, поправлял дужку на переносице.

– Нельзя так сразу, без подготовки, Алексей Семенович…

– Простите. – Старых развел руками. – Я сам потрясен. Узнал четверть часа назад. И сразу к вам. Шантарский, доложи. Кратко, по существу.

Рассказ Леонида занял десять минут. Он умел докладывать четко, не упуская важных подробностей, и без «воды». Когда закончил, на какое-то время в кабинете воцарилось молчание. Харцев нервно перебирал лежавшие на столе карандаши и ручки. Не дождавшись его реакции, Старых заговорил первым.

– Мы все потрясены. Но нужно что-то делать. Центр должен узнать о происшедшем от нас, а не из СМИ. Иначе – камень в наш огород. Предлагаю немедленно продумать план действий. Прежде всего – направить телеграмму…

– «Вэ-эс», «весьма срочную», – вставил Талдашев.

– Лучше «вэ-о», «вне очереди», – поправил Старых.

Телеграммы, помеченные «ВС» и «ВО», быстрее «улетали», размечались самому высокому начальству и доставлялись мгновенно.

– Изложить факты, без эмоций. Отметить, что в посольстве создан оперативный штаб по расследованию преступления, во взаимодействии, конечно, с пакистанскими властями. Укажем, что ответственность за убийство пока на себя никто не взял. Напишем, что пока рано делать выводы, но не исключаем, что покушение могло быть организовано чеченскими экстремистами.

– Надо отметить и другие версии, – приободрился посол. – Возможно, это работа местных террористических группировок, которые любыми средствами хотят расшатать пакистанский режим, которых не устраивает пакистано-российское сближение…

– Согласен, – кивнул резидент. – Подчеркнем, что это соображения в предварительном плане, будем держать центр в курсе и регулярно докладывать…

– Вот-вот, – заметил Харцев, – пусть там увидят, как мы слаженно действуем.

– Все это делаем немедленно, – подчеркнул Старых. – Отправляем за двумя подписями. В дальнейшем каждый будет докладывать по своей линии. Что еще?

– Еще официальную ноту в пакистанский МИД, – напомнил Ксан, – с требованием выяснить все причины покушения, найти и наказать виновных. Это тоже срочно.

– Да, разумеется, – поддержал посол. – Распоряжусь. И упомянем о ноте в телеграмме. Как о нашем первом реальном и конкретном шаге в создавшейся ситуации. На этом все.

– У меня небольшое дополнение, – подал голос Бахыт Бахытович. – Считаю обязательным сделать оргвыводы в отношении наших сотрудников, которым было поручено обеспечивать безопасность Хисратулова. И которые не обеспечили…

Талдашев говорил с подкупающей искренностью, взволнованно, все присутствовавшие должны были осознать, как больно и обидно заслуженному офицеру говорить такие вещи. Его туша, с трудом умещавшаяся на стуле, колыхалась от возмущения, что по-своему свидетельствовало о тех сильных чувствах, которые испытывал Бахыт Бахытович.

– Это наши товарищи, но есть исполнительская дисциплина… И профессиональная честь… В общем, считаю своим долгом заявить о необходимости вынесения взысканий Шантарскому и Ремезову и о досрочном прекращении их командировок.

Ксан и Леонид переглянулись. «Вот сволочь»! – можно было прочесть во взгляде каждого. Матвей Борисович молчал, не хотел вмешиваться не в свое дело; в конце концов, пусть резидент сам разбирается со своими людьми. Это его прерогатива.

Старых потер указательным пальцем кончик носа. Этот жест, к которому давно привыкли в посольстве, помогал ему сосредоточиться. Затем сказал размеренно.

– Вина Ремезова и Шантарского очевидна…

Талдашев просиял.

– Но «разбором полетов» займемся позже и определим меру ответственности всех, кому положено обеспечивать безопасность российских граждан в Пакистане, в особенности официальных лиц. Включая меня и вас, Бахыт Бахытович.

Талдашев побледнел.

– А сейчас работать надо. Кандидатов для оперативного выяснения причин убийства, определения заказчиков и исполнителей, помимо Ксана и Леонида, не вижу. «Нет у меня для вас других писателей», ясно?

Талдашев, не знавший о происхождении этой цитаты, тем не менее, суть сказанного схватил. Он плотно сжал губы и сузил свои глазки, тонувшие в жировых складках, демонстрируя молчаливое неодобрение решения Старых.

Алексей Семенович, видя это, счел необходимым высказаться предельно ясно:

– Вас что-то не устраивает? Если последовать вашему совету, тогда вся оперативная работа ляжет на вас. Только учтите – для этого вам придется за одну ночь завязать нужные знакомства в правительстве, военном командовании и Объединенном разведывательном управлении. Словом, сделать то, что вы не удосужились сделать за все годы пребывания в Пакистане.

Лицо Бахыта Бахытовича пошло пятнами. Теперь оно напоминало порыжевший лист старой бумаги.

– Стар я, чтобы выслушивать ваши упреки…

– Я лишь констатировал тот всем хорошо известный факт, что в Исламабаде вы никого и ничего не знаете. Не считая магазинов, разумеется.

Туша Юлдашева уже не колыхалась, а мелко и злобно тряслась. В этот момент Харцев прекратил пикировку, которая грозила слишком далеко зайти.

– Коллеги! Мы все под впечатлением случившегося. Все на взводе, нервы гуляют. Поэтому оставим споры и сосредоточимся на жизненно важных моментах. Итак, пишем телеграмму, ноту в МИД. Организуем оперативный штаб, который будет координировать работу. В составе – посол, резидент, помощник по вопросам безопасности, Ремезов и Шантарский. Вы двое, – посол посмотрел на Ксана и Леонида, – носом ройте землю. Докладывать в центр каждый день. Все, идите, работайте.

Ксан и Шантарский поднялись и направились к выходу. Талдашев вопросительно глянул на Харцева и тот кивнул: вы тоже свободны.

Оставшись вдвоем с Алексеем Семеновичем, посол перестал сдерживать себя, позволил расслабиться.

– Господи Исусе! – воскликнул он, чуть не плача. – Ну, почему, почему? Мне до пенсии всего ничего, почему нельзя было дать мне спокойно доработать?! Какая сволочь завалила этого Ваху?!

Старых налил в стакан воды, придвинул к Харцеву. Тот отхлебнул, скривился. Бросился к массивному сейфу – непробиваемому, насыпному, завезенному еще в пятидесятые годы, сразу после открытия посольства – открыл нижнее отделение и извлек оттуда бутылку «курвуазье». Плеснул в стаканы. Не дожидаясь Старых, махом опрокинул коньяк себе в глотку.

– Что не пьете? Самое время.

– Днем не могу. Работать будет трудно.

– Ну, как хотите. – Харцев «махнул» вторую порцию. Постепенно он успокаивался. – Хорошо еще, что их там… А не здесь, в городе. Сказали бы, что мы вообще рохли – позволяем стрелять членов правительства у себя под носом.

– В Исламабаде убить непросто. Это не Париж. Городишко просторный, открытый. Не спрячешься. В Москве заходишь в ресторан, где такой, как Ваха, вкусно и сытно кушает, всаживаешь в него пару пуль, оружие отбрасываешь в сторону, спокойно выходишь. Садишься в машину, и через секунду тебя не сыскать. Мегаполис. «В кабаках, в переулках, в извивах». Кто тебя найдет? А здесь всякий как на ладони. Исламабад – не Калькутта, не Дакка. Здесь нет толпы. Полиции и военных – тьма! А в Мари и Патриате – горы, леса… Убийца все грамотно продумал и план свой исполнил мастерски.

– Ни за что не узнать, кто его шлепнул, – озабоченно проронил посол. – Мало ли, кому он успел насолить. И с Масхадовым был, и с Кадыровым, туда, сюда…

– Все они бандиты, – отметил Алексей Семенович. – Члены правительства, посланники или обыкновенные боевики. Этот Ваха, между прочим, вдоволь назверствовался, если вам это известно.

– Не известно, – признался Харцев.

– В девяностые и начале нулевых он и русских убивал, и чеченцев, за тех выкуп требовал, и за этих. Был такой Иса Кебиров. Он выступил против того, чтобы брать заложников, осудил теракт в Беслане. Так вот, Ваха его захватил. Перед тем, как казнить, его жену и сестру насиловали у него на глазах. Потом им груди отрезали и забили насмерть. А что с Исой сделали… Говорить об этом не хочется. В общем, за Хисратуловым хороший «шлейф» тянулся.

– Все же мы должны узнать, кто убил этого типа! – чуть повысив голос, заявил Матвей Борисович и хлопнул ладонью по столу. После коньяка он почувствовал себя более уверенно.

Резидент поморщился:

– Сделаем что сможем. А пока набросаю проект телеграммы. Через полчаса – снова у вас. Время пошло.

* * *

Вечером того же дня Шантарский и Ксан зашли поужинать в скромный ресторан, расположенный в одном из бедных районов столицы. Он назывался «Пак-Кабули», но кухня была исключительно афганской, и держали этот ресторан афганцы. С виду дешевая забегаловка, но кормили вкусно. К русским здесь относились с подчеркнутым вниманием.

Многие из афганцев (пожалуй, даже большинство), несмотря на страдания, причиненные их стране Советским Союзом, а в их понимании, значит, и Россией, к русским относились неплохо. С уважением говорили, что они воевали честно, мужественно, не подставляли других под пули – не то, что американцы, предпочитавшие загребать жар чужими руками и забрасывавшие ракетами и бомбами мирных жителей. Сравнивая относительный порядок, который в 1980-е годы поддерживался в Афганистане советскими войсками и народно-демократическим правительством, и начавшуюся с начала 1990-х эпоху жестоких усобиц и бесчинств исламистов, афганцы откровенно сожалели о том, что события нельзя повернуть вспять.

Конечно, в «Пак-Кабули» Ксан и Шантарский не вели исторических дискуссий, им было достаточно того, что в этом заведении их ждала неподдельно гостеприимная атмосфера. Неудивительно, что афганские ресторанчики любимы и посещаемы русскими дипломатами. У бизнеса свои законы. У человеческих сердец – тоже.

Европейцы сюда не заходили никогда, и обоих приятелей это вполне устраивало. Они-то считались постоянными клиентами. Их привечали, относились с почтением.

Когда Шантарский вылезал из машины, Ксан заметил, что у того топорщится пиджак.

– Опять за свое? – пожурил он приятеля. – Не таскай все время «пушку», тем более в ресторан. Что за детская привычка…

– А что? Мне ее Талдашев выдал, из наших запасов.

– Знаю, знаю, – со смехом сказал Ксан. – Выпросил «коллекционную вещь». Бог знает, кто и когда ее приобрел для нашего арсенала. Нравится, вози с собой. Только сейчас оставь в машине.

Никто точно не помнил, когда в посольство дипломатической почтой завезли несколько автоматов Калашникова и пистолетов Макарова. Потом ресурсы пополнялись за счет приобретения «стволов» на местном рынке, где продавались практически все марки стрелкового оружия, как пакистанского производства, так и зарубежного. Американские и европейские пистолеты, винтовки и автоматы представляли собой либо реплики, изготовленные местными искусниками, либо оригинальные экземпляры. Последние встречались реже, да и стоили дороже. «Вальтер-ПК», доставшийся Шантарскому, был произведен в Германии еще в 30-е годы прошлого века, но по-прежнему находился в отличном состоянии.

В отличие от Ксана, не бравшего с собой оружия, Шантарский с «вальтером» не расставался. Говорил, что это придавало ему уверенности в себе. Тем не менее, вняв просьбе Ксана, он спрятал пистолет в карман под сиденьем, сделанный специально для такой надобности. Мало ли – если машину «вскроет» вор, то первым делом полезет в бардачок, поэтому оружие следует прятать понадежнее. Ксан посмеивался над ухищрениями приятеля, воспринимая все это как «детские пережитки». Молодой еще, не наигрался.

Помещения в ресторане были просторные. Общий зал, «семейная комната», куда препровождались все компании, включавшие женщин. Слабый пол без мужского сопровождения в «Пак-Кабули» не допускался, чтобы не оскорблять своим видом других посетителей.

Шантарский и Ксан устроились во внутреннем дворике. Между столиками – несколько пальм в кадках. В углу – умывальник и туалет. Вверх устремлены этажи жилого дома, на балконах сушится белье. Здесь меньше возможностей для «прослушки», больше свежего воздуха. Русские с удовольствием поглощали афгани тика, чикен боти, манты, вкусный плов с изюмом кабули пилау. Щедро добавляли ачар и чатни, не пренебрегали лепешками[12].

Приятели устали за день. «Зарядили» все свои контакты, дали задания осведомителями. Переговорили с пронырами-журналистами, со знакомыми в МИДе, в министерстве обороны, в спецслужбах.

– Результат – ноль. А нам бы поскорее… – Шантарский разочарованно изучал лежавшие перед ним на тарелке кусочки мяса. Обычно он их уплетал за обе щеки, но сейчас аппетит не пробуждался. Хотя весь день Леонид ничего не ел и к вечеру должен был проголодаться. Но его угнетало чувство вины, ведь он был вместе с Вахой и не уберег его.

– Скоро только девки трусы снимают, – хмыкнул Ксан. – Ты что думал, тебе информацию вмиг на тарелочке поднесут?

– Нет, – протянул Леонид, – но все же… Просто мрак какой-то. Все газеты пишут. – Он потянулся и взял со столика экстренный выпуск урдуязычной «Джанг». На первой полосе красовалась фотография: опоры подвесной дороги, огромный барабан, на который наматывается трос и труп в кабинке. Крупными буквами: «В ПАКИСТАНЕ УБИВАЮТ ЧЕЧЕНЦЕВ». И подзаголовок: «Рука Москвы или?…»

– Вот именно – «или», – усмехнулся Ксан.

– При чем здесь Москва?

– А ты чего-то другого ожидал? Журналюги свой хлеб отрабатывают. Такой случай для них… Ребята воспарили.

Шантарский уныло зачитал:

– «…Самое дерзкое политическое преступление за последние годы. Убит спецпредставитель президента Чечни Ваха Хисратулов. Несомненно, действовал профессионально подготовленный киллер». А у нас даже тени догадки нет! Никакой! Паки будто сговорились, твердят, что дела с чеченцами их не касаются, это ваши разборки, вот сами и разбирайтесь. Вы там такое натворили в этой Чечне, что чечены все между собой перегрызлись, бегут от режима, друг с другом на ножах. А нас не впутывайте.

– Ну, прямо так не говорят, но согласен, смысл именно такой. Только не посыпай голову пеплом. Мы закинули широкий невод, авось что и выловится.

Шантарский достал плоскую металлическую фляжку, отхлебнул.

– Хочешь? – пожал плечами, когда приятель отказался.

– Послушай… – Он, наконец, набрался мужества, чтобы спросить о том, главном, что его мучило. – То, что сказал Талдашев… Конечно, он сволочь и ненавидит нас, но все же… Я видел, как на меня смотрели Харцев и Галлиулин. Я по глазам читал, что они думали! Не уберег. Неважно, мог или не мог. Я там был, значит, вся ответственность на мне. А их не было. Они поэтому могут судить и выносить вердикт. Но я хочу знать, что ты об этом думаешь!

Шантарский настолько разнервничался, что сорвался на крик, и несколько пакистанцев, о чем-то тихо беседовавших в дальнем углу ресторана, недовольно встрепенулись. Давать волю чувствам, демонстрировать свои переживания здесь было не принято.

– Извини, не сдержался. – Леонид поморщился и сделал еще глоток. – Не тяни. Тебе слово. Твой приговор.

– Раз ты так хочешь… Ты по-своему прав. Это как на дорогах. Если воткнулся другой машине в зад – ты виноват. Всегда. Не имеет значения, что тебя подрезали, или тот, другой, резко затормозил. Всегда виноват тот, кто врезался сзади. А в нашем случае – тот, кому поручено охранять человека. Объективно обстановка может быть такой, что будь телохранитель хоть семи пядей во лбу, он ничего не мог бы сделать. Все равно, все претензии к нему. Это – во-первых.

– А во-вторых?

– А во-вторых, пускай ты и не семи пядей во лбу, дружок, но мог и не облажаться.

– Это как? – Леонид обиженно вскинул голову.

– А так! – Голос Ксана зазвенел резче. – Вот тебе мое мнение без экивоков: был бы ты в лучшей форме, не забивал себе голову романтической херней, нормально спал бы по ночам – все могло быть по-иному. Был бы собраннее, реакция была бы иной, может, и спас бы этого паршивца.

– Ты… ты… – задыхаясь от возмущения проговорил Шантарский, – ты лезешь не в свое дело. Я… Я… люблю ее…

– Это я уже слышал! И я лезу в свое дело! – оборвал приятеля Ксан и звонко ударил кулаком правой руки по ладони левой. Этот звук снова встревожил компанию пакистанцев, которые уже поняли, что спокойно поужинать и побеседовать им не дадут. Недовольно бурча под нос, они собрали свои тарелки и чашки и переместились в «семейный зал». Женщин там в эту пору не было, и шум, который производили два сумасшедших европейца, туда не доносился.

– Мы работаем вместе, вместе рискуем, у нас общие поражения и общие победы. И когда один дурит, это сказывается на обоих. Хамилла и Идрис – наши контакты, источники информации, и эту информацию нужно уметь от них взять. Все должно быть подчинено этому. В идеале они – объекты для вербовки. А ты нарушаешь кодекс разведчика. Нельзя поступать так, как ты поступаешь. Особенно сейчас. Эта парочка – не простая, мы ее до конца не раскусили, но я чувствую, что ими следует заниматься и дальше. Других выходов на здешних чеченцев у нас нет. Поэтому работать надо, а не сопли распускать и серенады под окном петь, тоскуя о предмете своего обожания. Думаешь, почему Хамилла на прием не пришла?

– Почему? – как-то обреченно спросил Шантарский.

– Чтобы не видеть твоей влюбленной рожи! Не портить себе жизнь. У нее есть все: дом, семья, положение в обществе. А ты ей что предлагаешь – адюльтер с русским шпионом? Да ее затравят потом! А Ленечка Шантарский ничтоже сумняшеся отправится к супруге с детишками, которые трепетно его любят и ждут. Теперь все понял? Выбрось чушь из головы, она должна быть холодной…

– А руки – чистыми, и сердце – горячим, – понуро произнес Шантарский. – Пошел к черту, Ксан. Поехали домой, спать пора.

* * *

Возвращались друзья порознь – их дома находились в разных районах города. С центрального авеню «Каид-и-Азама» [13] Шантарский свернул влево, в район Г-6, Ксан помчался дальше, чтобы свернуть позже и оказаться в самом фешенебельном месте Исламабада. Это был небольшой район Е-7, расположенный у подножья горной системы Маргалла, которая опоясывала пакистанскую столицу с северо-запада.

Когда Леонид остановился на светофоре, к нему сразу бросился Азмат, один из уличных продавцов газет. Таких в городе пруд пруди. В жару и в холод, ранним утром и поздним вечером они честно отрабатывают свой хлеб. Не то, что обыкновенные попрошайки, которых здесь тоже хоть отбавляй. Работа разносчика требует сноровки, расторопности. За пару минут, что машины стоят на «красном», нужно успеть «впарить» водителям как можно больше экземпляров «Джанга» или «Хабрена» [14].

Леонид всегда давал заработать этим трудягам. Покупал побольше газет, даже тех, которые были ему ни к чему. Оставлял потом в чайных или дуканах. Азмата он выделял. Парню с детства не повезло. Родители продали его одному из преступных синдикатов, контролировавших сбор милостыни, а также уличную продажу газет в крупных городах.

Лучше подают убогим и увечным, лучше покупают у тех, кто может вызвать к себе жалость и сострадание. Поэтому в Пакистане считается нормальным с детства уродовать мальчиков (девочки в этой профессии не котируются). С трех – четырех лет им надевают на голову специальные железные шлемы, снимать которые запрещено (исключение делается только для тех случаев, когда ребенка нужно подстричь).

Череп деформируется, это сказывается на развитии мозга, и в скором времени мальчик становится дебилом. Для ног имеются похожие устройства – вариант «испанского сапога», который превращает ребенка в хромающего калеку. С этого момента он – дуллах шах кяй чухай, этим предопределена его судьба до самой смерти.

Азмат был типичным представителем этой категории. Сплющенный с боков и непомерно увеличенный в затылочной области череп. Блуждающая улыбка. Нормально говорить он почти не мог. Внятно произносил несколько отрывочных слов, сопровождавшихся гнусавым мычанием, и только.

Все же в нем оставалось нечто человеческое. Азмат неизменно узнавал Леонида, бросался к его машине, радуясь непродолжительному общению, а не только заработанным рупиям. Деньги приходилось отдавать подчистую: хозяева оставляли минимум – на лепешки, чавал и карахи[15]в дешевой забегаловке. Хотя правая ступня Азмата была изуродована, он ухитрялся резво передвигаться среди джипов и седанов. Его напарнику, Насрулле, не так повезло. С семилетнего возраста прыгал на деревяшке.

Шантарский приветливо помахал Азмату. Парень радостно подскочил, бросил в салон несколько газет, стал трясти руку. Леонид отсыпал разносчику пригоршню монет, спросил обычное: «Кхя каль хэ?» [16]?

Загорелся «зеленый».

– Тик так, саб тике[17], – забормотал уродец, провожая взглядом исчезавший в темноте «прадо» Шантарского.

Дома Леонид выпил еще виски, чтобы поскорее заснуть. Тем не менее, сон пришел не сразу. Но все-таки пришел, завершая этот не самый удачный день в жизни Шантарского.

Ксан тоже рассчитывал на здоровый и крепкий сон, но все сложилось иначе. Приближаясь к дому, он заметил фигуру девушки, стоявшей в одиночестве у входа в гостиницу «Холидей Инн». Собственно, так она уже не называлась. Прогрессировавшая исламизация и антизападные настроения заставили владельцев сделать выбор в пользу другого названия. Оно было безупречно патриотическим – «Исламабад-отель». Все же там подавали спиртные напитки и привечали веселые компании, засиживавшиеся за полночь. Одна из таких компаний и сейчас пировала в ресторане отеля, и, судя по всему, это была компания соотечественников. Свет пробивался сквозь плотные шторы, слышалась разухабистая музыка. До Ксана донеслись слова старого шлягера: «Впереди крутой поворот, позади – обманчивый лед…» Вероятно, это были техсотрудники посольства, частенько захаживавшие в «Исламабад-отель». Им выделяли отдельную просторную залу, где можно было хорошо «оттянуться». И в этот раз музыка сопровождалась тяжелым топотом.

Ксан глянул на часы. Четверть первого. Затем перевел взгляд на девушку. Разгорячилась после танцулек, вышла проветриться. Подъехав ближе, он узнал Микаэлу. Ну, как же…

Неожиданно для самого себя Ксан остановил машину. Позднее, разбираясь в мотивах своего поступка, он убеждал себя, что причиной было накатившее на него чувство одиночества. Так бывало и прежде, когда он выматывался и с ужасом сознавал, что никто не позаботится о нем, не накормит ужином, не погладит по голове, не уложит спать. Родители давно мертвы, жена давно не жена, любовницы не имеется, если не считать деловитого секса с Фарзаной.

Шантарский – дурень, но он ему втайне завидовал. У него семья, а еще предмет обожания, может, недосягаемый, а может и нет… А он, Ксан, не дурень, он очень умный, но это не делает его счастливым. В этом есть какая-то закономерность. Глупцы легче обретают счастье, а ум и опыт рождают циников и скептиков.

Возможно, никакие такие мысли ему в голову не лезли, и он вообще ни о чем не думал. Просто захотел перекинуться словечком с человеком, который не занимается дерьмовой, изнуряющей работой, не разыскивает убийц, не строит козней гражданам чужой страны, а просто живет. Делает несложную работу и забывает о ней после шести часов вечера.

Или он захотел женщину. Грубо и примитивно. Это скрашивало одиночество, хотя и ненадолго. Не станешь же каждый вечер Фарзану вызывать к Кавадже! Пусть будет хоть какое-то разнообразие.

Хлопнув дверью автомашины, он шагнул к Микаэле. Она курила. Повернула голову, посмотрела на Ксана, не произнося ни слова. Он хотел было сказать пару банальностей, но в последний момент удержался. Ситуация была сама по себе банальной, и никакие слова не прибавили бы ей душевности и романтики.

Подул ветерок, освежавший ночной Исламабад. Он приподнял густые волосы Микаэлы, и они окружили ее голову подобием золотистого нимба. Она была блондинкой, а блондинки Ксана до сих пор не привлекали. Но в тот вечер его не заботили такие мелочи. На все было наплевать. Он протянул руку, пригладил волосы девушки, и она посмотрела на него странным, изучающим взглядом. Затем отбросила сигарету и села в его «паджеро».

Они молчали все пять или семь минут, которые заняла дорога до виллы, которую арендовал Ксан. Когда входили внутрь, он спросил:

– Надо позвонить дежурному? Тебя не хватятся?

– И что я скажу? Что в час ночи заехала к советнику на чашку кофе? Или решила с ним потрахаться и не знаю, насколько затянется сеанс?

Увидев, как изменилось лицо Ксана, девушка положила руку ему на плечо.

– Извини. Привыкла называть вещи своими именами. В посольстве проблем не будет. Бог не выдаст, свинья не съест. Дежурный не разболтает.

«Наверное, не в первый раз», – подумал Ксан.

Они прошли в гостиную, сели на диван. Затем Ксан встал, налил виски и предложил Микаэле.

– Для середины ночи – оптимально.

– Для середины ночи – оптимально лечь в постель. Я достаточно выпила, думаю, ты тоже.

– А что праздновали? – внезапно Ксан понял, что его не так уж манят плотские утехи. Но какого черта он тогда подцепил Микаэлу?.

– Караваева чествовали. Проставлялся по поводу благодарности в приказе. За бдительность и доблестную службу.

Понадобилось несколько секунд, чтобы Ксан сообразил, о чем речь.

– Ах, так вот оно что! – Он не выдержал и расхохотался.

– Ты чего? – поразилась Микаэла.

– Ничего! – продолжал смеяться Ксан. – Люблю наш паноптикум, скучать не дают! Этот Караваев… Сейчас расскажу.

Выслушав историю о памятном эпизоде самоотверженной службы коменданта Караваева, Микаэла тоже развеселилась.

– Вот комедия! А как щеки надувал! Как пыжился! Забавное у нас посольство. Скопище уродов.

– Присутствующие исключаются.

– Конечно. Мы – исключение. Ну, что? – Микаэла задорно тряхнула головой. Она взяла Ксана за руку и заставила его подняться. – Где ты спишь? Там? – Девушка безошибочно находила путь в спальню и тащила за собой Ксана.

«В конце концов, почему бы и нет? Зачем-то я ведь остановился у „Исламабад-отеля“. В этом посольстве все перетрахались, как кролики, почему я должен оставаться в стороне и выделяться, как белая ворона? Шантарский с кем только не переспал… Теперь хочет переспать с чеченкой… А я…» Дальше мысли путались, и Ксан не пытался в них разобраться. Бестолковое это было занятие.

Он с удивлением обнаружил, что поцелуи Микаэлы ему приятны. Кожа у нее была прохладной и нежной, грудь – упругой. И завершающий акт любовной игры доставил ему наслаждение, которого он давно не испытывал.

Опершись на локоть, он приподнялся и посмотрел на девушку. Она лежала с открытыми глазами, улыбалась уголками рта. Затем улыбнулась шире и внезапно поинтересовалась:

– Ну что, теперь девушке положено испариться? Чтобы благородный дон мог спокойно почивать?

– Я не знал, что ты любишь Стругацких. «Трудно быть богом» – классная книга.

– Ты многого не знаешь.

– Кое-что знаю. Говорят, ты составила список всех мужиков, с которыми хочешь переспать.

– Кто же это говорит? – взмахнула ресницами Микаэла. – Кто у нас такой сплетник? Впрочем, было бы странно, если бы не говорили… В посольствах о красивых женщинах обязательно судачат. А я, по-твоему, красивая?

– Очень. – Ксан почему-то смутился. – А что до сплетен… Шантарский сказал. Кроме него мне сплетни никто не пересказывает. А он всегда в курсе всего.

– А… – протянула Микаэла, – этот красавчик. Он от тебя не отлипает. Вы друзья?

– Пожалуй. Так как насчет списка?

– Ты в нем занимал первое место, если тебя интересует.

– Теперь меня можно вычеркнуть.

– Знаешь что… – Микаэла наклонилась над Ксаном, крепко взяла его за плечи, и он увидел, что взгляд у девушки стал пристальным и серьезным. – Я могу тебя в списке оставить, а всех остальных вычеркнуть.

Ксан не нашелся, что сказать, и Микаэла засмеялась.

– Не бойся, я пошутила.

Вскоре они заснули и проспали до самого утра. Когда встали, выпили кофе и отправились в посольство. Въезжая на территорию через центральные ворота, Микаэла полюбопытствовала:

– У тебя проблем не будет? Из-за того, что со мной видели?

Ксан покачал головой.

«Конечно, будут, – сказал он себе. – Косые взгляды, сдавленное хихиканье и шушуканье за спиной. Ну и хрен с ними. Пусть хихикают и шушукаются. Должны же быть у этого планктона свои радости».

Он завел машину на паркинг. Микаэла открыла дверь и, поколебавшись, сказала:

– Я никогда не напрашиваюсь. Можешь не водить меня по ресторанам, не приглашать на концерты или в кино. Но ты можешь снова переспать со мной, если захочешь. И когда захочешь.

Ксан заставил себя улыбнуться. Отвечать не хотелось. Он уже думал о том, как будет распутывать «чеченский клубок».

– Ну, хорошо. – Микаэла на прощание махнула ладошкой. – Кстати, для твоего сведения: никакого списка я не составляла. Его не было и нет.

* * *

– Мы мало чем можем вам помочь, – с подчеркнутым сожалением произнес Идрис. – Нам известно не больше, чем вам.

Они сидели в гостиной дома Идриса и Хамиллы, за столиком, уставленным чашками с зеленым чаем и восточными сладостями. Ксан приехал на встречу один. Присутствие Шантарского с учетом известных обстоятельств он счел излишним.

Среди выставленного угощения была сладкая тушеная морковь – гаджра, которой Ксан обычно отдавал должное. Сейчас, однако, он был равнодушен к еде. Пришел сюда в надежде, что супруги Дуррани поделятся с ним какими-то сведениями, которые помогут расследованию убийства Вахи Хисратулова. Зря надеялся.

– Но все же… – настаивал Ксан. – В отличие от меня вы – местные жители с положением, большими связями. К тому же, уважаемый Идрис – представитель Чеченской республики, а вы, Хамилла – чеченка, наверняка у вас есть контакты…

– Неужели вы думаете, что мы не заинтересованы в том, чтобы преступник был найден и понес наказание? – с укоризной заметил Идрис. – Неужели я бы что-то скрывал от вас, если бы это позволило продвинуться в расследовании? То же самое я сказал людям из полиции, которые приходили ко мне, и не только из полиции.

Ксан промолчал. Он знал, что убийством Вахи вплотную занялось Объединенное разведывательное управление. Пакистанцы расценили покушение как направленное против государства политическое убийство, которое может иметь серьезные последствия.

– Да, я представляю Чечню и горжусь, что мне доверили этот почетный пост. Я знаком со здешними чеченцами, это достойные люди с положением в обществе – коммерсанты, врачи, инженеры… Но я не знаюсь с эмигрантами-маргиналами, экстремистами, которые могли иметь какое-то отношение к этому чудовищному деянию. Ни я, ни моя супруга. Она чеченка, но никогда не бывала в Чечне.

– Вы, Хамилла, руководите организацией, которая помогает вашим соотечественникам. Вы ведете активную общественную деятельность, у вас широкий круг знакомых, среди которых…

– Среди которых есть те, кто связан с террористами? – мягко улыбнулась Хамилла. – Уверяю, это не так. Мы помогаем старикам и сиротам, несчастным женщинам, оказавшимся без средств к существованию, беженцам… Если мы видим, что к нам обращается человек подозрительный, не внушающий доверия, тот, кто стремится воспользоваться нашими услугами в дурных целях, то сразу закрываем перед ним двери.

Благотворительная организация «Ночхалла» была создана после назначения Идриса чеченским представителем. Слово «ночхалла» не поддается точному переводу, оно означает своего рода кодекс чести, принятый у чеченцев – взаимовыручку, благородство, стойкость и упорство в достижении цели. Ксан отлично понимал, что положение торгового представителя или почетного консула, а также «Ночхалла» поднимают авторитет Идриса и способствуют его бизнесу. Дуррани, собственно, никогда этого не скрывал. Но это нормальная практика, и осуждать ее было бы глупо.

– Послушайте, – он еще раз попытался пробить толстую броню, которой отгородились от него супруги. – Убийство Вахи – трагедия для всех нас. Посольство не может остаться безучастным, ведь это – убийство российского гражданина, преступление, которое наносит огромный вред российским интересам. И вы в вашем положении просто обязаны делать все, чтобы докопаться до истины. Мы вправе ожидать от вас этого. Допустим, никакой особенной информацией вы не располагаете. Мы – тоже. Но это не может помешать нам объединить усилия и действовать сообща. Вдруг что-то выясним. Будем делиться сведениями, нажмем на власти, чтобы они бросили все силы на это расследование. В этом вы меня поддержите?

Идрис и Хамилла переглянулись.

– Поддержим, – сказал Идрис.

– Конечно, – добавила Хамилла.

– А теперь ответьте. По вашему мнению – кто все-таки может стоять за этим покушением? Кто мог его совершить? Беженцы, нелегалы, пострадавшие от режима Горгуева?

– Не обязательно. – Хамилла выпрямилась и откинулась на спинку стула. Ксан в который раз убедился в том, какая это красивая женщина. Гладкие, блестящие черные волосы, лицо решительное, властное. – Если чеченцы берутся за оружие, то не против режима, а против тех, кто оскорбил их, обидел. Режим тоже персонифицируется. Если кто-то из властителей или их приспешников сжег ваш дом, расправился с кем-то из родственников – тогда другое дело.

– И не следует отбрасывать других версий, – вмешался Идрис, – а то вы как-то сразу посчитали, что Ваху убили чеченцы. Помните, что я вам рассказывал о его первом приезде в Пакистан? О том, что его нынешний визит мог быть своего рода реваншем за прежний конфуз? Кто знает, на какой демарш был способен этот Ваха, что он задумал. Возможно, не всем нашим военным это понравилось…

– Это ваше предположение или есть какие-то факты, доказательства?

– О, нет! – улыбнулся Идрис. – Я уже говорил, что мне и моей жене ничего не известно, помимо того, что пишут газеты. Я делюсь с вами своими соображениями, как вы просили. Ничего больше. Пойдемте, я провожу вас.

Покинув гостиную, они оказались в просторном холле, где принято было прощаться с гостями. Кроме них, там находились еще два человека. Один из них – слуга, парковавший машину Ксана. Почтительно склонившись, он держал ключи, чтобы вернуть их гостю. А вот вторая фигура явно выпадала из окружающей обстановки. Ей было совершенно не место в доме одного из столпов столичного высшего света. Этот человек органично смотрелся в трущобах, среди мусора и отбросов, или на уличных перекрестках. Ниже среднего роста, почти карлик, с блуждающей улыбкой дегенерата. Одна нога у него было короче другой и неестественно вывернута. Одежда – замызганная и ветхая, обычные для бедняков резиновые шлепанцы.

Завидев Хамиллу, он радостно оскалился, отчего его лицо не стало более привлекательным. Вскочил с диванчика, на котором сидел, и заковылял к хозяйке, бормоча что-то приветственное. Та не выказала ни удивления, ни отвращения к маленькому квазимодо и даже не побрезговала протянуть руку.

– Здравствуй, Азмат, – дружелюбно поздоровалась Хамилла. – Хорошо, что ты зашел.

Азмат благодарно коснулся своими корявыми пальцами нежной женской руки. Одновременно исподлобья бросил неприязненный взгляд на Ксана.

– Что, не признал меня, Азмат? Я каждый день у тебя газеты покупаю.

Уродец дернул скособоченным ртом, возможно, изображая улыбку. Улыбка, впрочем, была сомнительная – так ощеривается волк при виде своей жертвы.

– Азмат помнит машины, – пробормотал он. – Какая у тебя машина?

– «Мицубиси паджеро». Си-ди-62-73.

– «Ньюс», «Нэйшен», «Джанг» и «Хабрен».

– Профессиональная память, – похвалил Ксан.

Взгляд калеки не смягчился. Он был недобрым, почти злым.

– Иди на кухню, там тебе дадут что-нибудь поесть, – ласково произнесла Хамилла. – Я провожу гостя и присоединюсь к тебе.

Когда уродец удалился, она глянула на Ксана.

– Изумлены? Он такой же человек, как и мы с вами. Просто в жизни не повезло. Жизнь вообще несправедлива. К кому-то меньше, а к кому-то больше.

– На перекрестке Азмат смотрит на меня более дружелюбно.

– Моя супруга, как вы помните, занимается благотворительностью, – пояснил Идрис, и в его голосе Ксану послышались извиняющиеся нотки. – «Ночхалла» для этого и существует.

– Это понятно, но я думал, что помощь оказывается только чеченцам, в особенности беженцам. А этот паренек определенно не чеченец.

– Вы правы, – сказала Хамилла. – «Ночхалла» – чеченская организация. Но когда к нам обращаются пакистанцы, мы тоже не можем отказать. Это было бы неправильно. Этот несчастный продает газеты на авеню Блю эриа[18]. Он из дуллах шах кяй чухай. Чудовищный обычай – уродовать детей. У меня возникло желание помочь ему. Вы можете сказать, что это глупо, ведь таких «азматов» множество в столице и других городах, и, помогая одному из них, ничего не изменишь. Но тем не менее… Я стала покупать у него газеты. Потом он зашел к нам; узнать, где наш дом, не так трудно… Мы же не в дипломатическом анклаве живем за колючей проволокой.

Ксан почувствовал неприязнь в словах Хамиллы, но убедил себя, что это мимолетное впечатление. В конце концов, так оно и есть – многие посольства находятся за колючей проволокой.

– В общении с нашими обездоленными требуется знать меру, – строго сказал Идрис, который, по всей видимости, был не в восторге от посещений Азмата. – Национальная особенность. Им даешь подачку и они видят в этом повод просить еще. Потом еще и еще. Тот факт, что ты даешь им деньги или кормишь, воспринимается как твоя слабость. Выходит, тебя можно разжалобить, а это значит, что на тебя можно давить. Чтобы ты давал все больше и больше.

– Да, – согласился Ксан, – я с этим сталкивался.

– Сегодня мальчишка-попрошайка возьмет у тебя десять рупий. Завтра он будет ожидать уже двадцати. А послезавтра, если ты ему дашь пару монет, он швырнет их тебе в лицо. Издеваешься, что ли? Гони сотню, не меньше!

– Не надо так, – прервала мужа Хамилла. – Все это верно, но это не отменяет милосердия. Не сами они себя такими сделали. Мы их не изменим. И выбор у нас невелик: или помогать им, или смотреть, как они голодают и мучаются.

– Ладно, – проворчал Идрис. – Главное, чтобы они не заполонили наш дом.

– Не заполонят, – пообещала Хамилла. – А сейчас прошу меня простить. Пойду на кухню, узнаю… Наверное, у Азмата какие-то просьбы.

– Скажи ему, – сказал вдогонку Идрис, – чтобы приходил не сюда, а в офис «Ночхаллы». Там у тебя достаточно сотрудников, чтобы удовлетворить все его просьбы.

Хамилла не обернулась, и супруг с сожалением проводил ее взглядом.

– Никому не может отказать. Мне это не по душе, приходит в дом всякое отребье… Кто знает, что у них в голове. Для этого урода-коротышки она – королева, царица мира и благодетельница. А видели, как он на вас посмотрел? Как кинжалом пронзил. Ревнует ко всем. Я давно подметил.

– Так он часто к вам заходит?

– Чаще, чем хотелось бы.

– И на вас волком смотрит?

– Ко мне привык. Я – муж, куда от меня деться… А других конкурентов на ее внимание и благорасположение не терпит.

– Другие, подобные ему, тоже приходят?

– Шляются. И чеченцы, и пакистанцы. Нищие, попрошайки, не знаю, кто еще. Она дает им какие-то поручения, деньги…

– Даже так? – насторожился Ксан.

– Для передачи семьям неимущих, больным. Не самой же ей ходить! Вот они и отрабатывают подаяние. Курьерами.

– Лучше бы таких в дом не пускать.

– Я бы и не пускал, – неожиданно резко бросил Идрис и тут же предложил: – Давайте выйдем, есть деликатный разговор.

Они вышли на крыльцо. Идрис покашлял, потер подбородок, не зная, как начать. Явно он собирался сообщить что-то важное, то, что не осмеливался сказать дома. Может, опасался, что там могут быть подслушивающие устройства…

– Не хотел говорить там, – наконец начал хозяин, – Хамилла могла вернуться, услышать… – Он провел ладонью по лбу, смахивая капли пота. – В общем, хорошо, что сегодня вы пришли один, без вашего приятеля. Он компрометирует Хамиллу. Понимаете? Смотрит на нее… Это неприлично. Так нельзя. Моя жена не давала повода. Я говорю это, потому что у нас дружеские отношения. Предупредите его. Я не хочу видеть его у себя.

Ксан был ошеломлен – с таким напором и яростью говорил пакистанец. Он долго подбирал слова для ответа и Идрис недовольно сдвинул брови.

– Уважаемый Идрис, а вы не допускаете, что вам это могло показаться? Леонид молод. Он засматривается на женщин, но убежден, что ваша супруга вне всяких подозрений…

– Я доверяю Хамилле и уверен в ее честности. Но это не меняет дела. Она сама меня попросила… Видите ли, внимание со стороны вашего коллеги слишком назойливое. Я знаю, что многие останавливают свой взор на моей жене. И дипломаты, и наши пакистанские знакомые, но никто не делает это так демонстративно и бесстыдно, как господин Леонид. Поэтому я отказываю ему от своего дома. Можете обещать, что он здесь больше не появится?

– Вам достаточно перестать приглашать его, – уклончиво ответил Ксан, а про себя подумал: «Он прав, нечего удивляться. Другой на его месте двинул бы Леньке в зубы и был бы прав. А этот обратился ко мне. Весьма политкорректно. Не хочет портить отношений с посольством. Вполне нормальный подход».

– Мне очень жаль, Идрис, что вам пришлось заговорить со мной об этом. И я сделаю все, чтобы больше вам не пришлось этого делать. Я верю в нашу дружбу и не хочу, чтобы ее омрачали какие-либо подозрения или недомолвки. И очень ценю то, что вы со мной говорите откровенно, без обиняков.

Идрис сжал руку Ксана и удержал гостя, когда тот уже открывал дверцу автомобиля…

– Раз зашла речь о дружбе… Тогда еще одно… Я тронут, это честь для меня. И не думайте… В общем, ни я, ни моя супруга не знаем чего-то, что помогло бы в поисках убийцы Хисратулова… Но я слышал кое-что другое, то, что, возможно, окажется очень важным… Хотя не знаю, насколько это соответствует действительности… Не исключаю, что это просто слухи, которые иногда до меня доходят… От разных людей… Ни на чем не основанные… но…

– Что за слухи? – встрепенулся Ксан, который почувствовал: информация Идриса может оказаться действительно серьезной.

– О том, что покушение на Ваху – не случайность. Что причины этого могли носить не только личный характер. Что за этим могут последовать теракты, направленные против других российских граждан и против российского посольства. Может, за этим ничего не стоит, но кто знает… Я не мог не сказать.

– Да, это важно. Вы не представляете, насколько. Я ценю ваше расположение и ваше стремление поддержать нас в трудную минуту. – Ксан прижал руку к груди в знак уважения и благодарности. – Мы в посольстве не теряем бдительности и, конечно, учтем ваше предупреждение. Но хотелось бы знать поконкретнее, от кого исходит угроза.

– От кого… – Тут пакистанец запнулся и договорил через пару секунд: – Этого я не могу сказать. Берегите себя.

* * *

В тот вечер стемнело рано. Начинался сезон зимних муссонов, и первая «ласточка» вот-вот должна была прилететь. Через Маргаллу перевалили ватно-серые тучи, пока еще не плотные, клочковатые, но закрывшие весь горизонт. Желающие полюбоваться красками заката – а здесь они представляют изумительное зрелище – лишились такой возможности. Собирался дождь. Он то накрапывал, то переставал, словно напоминая о грядущей опасности. Бегите, прячьтесь, не то, когда я разойдусь и стану колошматить по вашим спинам, никому мало не покажется.

Аллеи посольства опустели. Дети не бегали в лаймовом саду, не лазали по деревьям, никто не играл в настольный теннис и бадминтон. Поверхность бассейна покрылась рябью, под порывами ветра жалобно скрипели брошенные шезлонги.

По опыту Ксан знал, что муссон может «раскачиваться» достаточно долго и, скорее всего, примется хлестать под утро, когда трудовой и служивый люд, проклиная забавы природы, потянется на работу. А пока пустое посольство было ему на руку. Приехав сюда после разговора с Идрисом и Хамиллой, он хотел побеседовать с Шантарским, не опасаясь больших ушей пакистанской «наружки». Были, конечно, и в городе относительно безопасные места, вроде «Пак-Кабули», но их не следовало посещать слишком часто, чтобы не примелькаться.

Ксан устроился на скамейке, укрытой развесистым платаном, и принялся ждать. Леонид должен был подойти с минуты на минуту. Неожиданно он услышал, как рядом кто-то разговаривает. Еще несколько человек не испугались подступавшей непогоды и захотели пообщаться в укромном местечке. Неподалеку от скамейки, которую облюбовал Ксан, находилась беседка, окруженная густым, почти непролазным кустарником. Со стороны бассейна туда вела узенькая тропинка, которой могли воспользоваться те, кто не боялся колючек буйно разросшегося барбариса.

Голоса были женские, и Ксан быстро определил, что они принадлежали продавщице посольского магазинчика Стелле Лебедевой, бухгалтерше Раечке Куреневой и Микаэле. Разговаривали о любви и сексе. Ксан однажды подумал, что наподобие сериала «Секс в большом городе» можно было бы снять не менее смотрибельное отечественное «мыло» – «Секс в большом посольстве». Ясное дело, в Вашингтоне или Дели посольства крупнее, но и здесь, в Исламабаде, проживают и трудятся около ста человек. А мысли и желания – те же.

Стелла была женой сантехника. Лицо простоватое, зато фигура отменная. Куренева – крупная, некрасивая. Тоже замужем, за инженером посольства. Помимо бухгалтерских дел она увлекалась приготовлением разного рода полуфабрикатов: пельменей, котлет и блинчиков – которые на ура расходились через магазин. Бухгалтерша и продавщица успешно делили выручку.

В магазин постоянно захаживали сотрудники посольства, и заводить знакомства было легче легкого. Лебедева и Куренева были охочи до мужиков и не разделяли женатиков и холостяков. Но последним все же отдавалось предпочтение. Стелла и Рая лелеяли надежду бросить своих благоверных и выскочить замуж за дипломатов. Новый статус, другое качество жизни… Случаев таких в российских посольствах было немало. Главное – правильно определить жертву, заманить и окольцевать. Куреневой нравилось еще одно словечко – «освежевать», в который она вкладывала свой, особый смысл. «Освежевать и окольцевать», со вкусом повторяла она.

Мужья продавщицы и бухгалтерши отличались простотой и благодушием. О них хорошо заботились, и они закрывали глаза на шалости жен. Все свободное время проводили за совместными развлечениями: пиво, рыбалка, волейбол. Супруг это вполне устраивало. В данный момент они сплетничали, что являлось не менее возбуждающим и приятным занятием, чем реальные адюльтеры.

– Митька Ромадин и Колька Реутов сегодня раз пять заходили, – с удовольствием сообщила Стелла. – То хлеб, то молоко, то сигареты. Смотрели на меня так жадно, пожирали взглядом. Аж в краску вгоняли. Я прямо голой себя чувствовала.

По голосу продавщицы было ясно, что такое состояние ее нисколько не смущало, даже нравилось.

– Неразлучники, – тоскливо вздохнула бухгалтерша. – И оба к тебе. Ты выбирай поскорее, того, кто останется, я подцеплю. Два свободных, не окольцованных попугайчика! Такое не часто бывает. Надо поторопиться. Освежевать и окольцевать. А то мало ли…

– А тебе кто больше по вкусу?

– Не знаю, – задумалась бухгалтерша. – Они все вместе ходят, может, им бабы не нужны?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю.

– Может, размениваться не хотят.

– Ага. Каждый мужик только и думает, как бы бабе палку кинуть. Если мужик, знамо дело.

– Где тут у нас развернешься. Все на виду, – лицемерно пожаловалась Стелла.

– Как в тюрьме! – бухгалтерша громко заржала. – Ладно, тут все свои, не будем прикидываться, старая, мы ж с тобой все варианты проходили. Когда хочешь, найдешь. И от этих воробышков прок будет. Митька такой обаяшка, все извините да пожалуйста, ресничками моргает, но зырит бесстыдно, охальник! То на сиськи, то ниже пояса. Только молодой еще, а вот Колька уже оперился. Точно послом станет. Его бы, конечно, заманить… Может, правда, и Митька станет, просто недавно приехал, дай срок, проявит себя и карьеру сделает. И с остальным у него в порядке. Вижу его на бассейне, так в трусах у него полным-полно. Но не показывает, поганец! – Бухгалтерша сально захохотала. – Не знаю, чего они телятся. Робеют, суслики. Без баб здоровье попортят.

– Я бы сюда неженатых парней вообще не посылала, – внезапно заявила Стелла. – Это пытка. Несколько лет без женщины. Конечно, в городе можно проститутку найти. Говорят, есть азербайджанки, украинки… С пакистанками нельзя. А в посольстве почти все женщины замужем.

– А замужние чем плохи? Мы с тобой ого какую фору дадим всяким пигалицам. Если не этим, так чем еще здесь заниматься, а? Согласна?

– Ты же знаешь, что согласна. Ну, а ты, подруга, что молчишь?

– А что говорить? – прозвучал спокойный голос Микаэлы. Ксан, сам того не ожидая, вздрогнул и тут же рассердился на себя. С какой стати он так реагирует на эту девицу? Надо воспринимать ее как обыкновенное распутное создание, тогда все станет на свои места.

– Уж тебе-то есть о чем сказать. Будь ты снайпером, весь приклад был бы в зарубках.

– Зарубки не по моей части.

– Ну, конечно, ты у нас ведь только с дипломатами крутишь? С избранными?

– Мне этот разговор не нравится. – По звуку Ксан догадался, что Микаэла резко встала. – Вы меня зачем позвали? Чтобы выяснить, у кого любовников больше? Хотите услышать, что у меня? Ладно, у меня. А трахальщиков – у вас. Мне до них дела нет.

– Нечего заливать, вертихвостка, – прошипела Стелла, – знаем мы тебя. Тоже мастерица ноги раздвигать. Мечтаешь дипломата захомутать, чтоб как сыр в масле кататься. Но от Кольки и Митьки руки прочь! Они наши.

– Меня эти перцы зеленые не интересуют.

– Ладно врать-то, – заметила бухгалтерша. – Думаешь, не видим, как они вокруг тебя увиваются? Еще как видим!

– Пусть увиваются.

– Знаем, до кого ты интерес имеешь, – с показным равнодушием вставила Стелла. – Но ничего не выйдет. Многие пытались. Ему на всех положить. С прибором. Он ко всему равнодушен, если хочешь знать. Не выйдет каменный цветок у мастера Данилы. У мастерицы, ха-ха. Облом выйдет. И сиди со своим обломом, только к нашим птенчикам не смей приближаться. За этим и позвали. Мы ж не слепые, видели, как Митька с Колькой на тебя пялятся. А ты им дай от ворот поворот, чтобы не пялились. Скажешь что-либо такое, чтобы отстали и не надеялись, планов не строили. Усекла, пташка?

– Я вам сказала, что они меня не интересуют, и довольно, – резко ответила Микаэла. – И ничего больше делать не буду. Не хочу иметь с вами ничего общего. Сами в свои игры играйте.

До Ксана донесся звук ее шагов и шелест листьев кустарника, которые она задела, когда уходила по тропинке.

– С-сука, – выругалась Куренева. – Недотраханная сука.

– Разве? – удивилась Стелла. – А мне казалось…

– Всем казалось, – передразнила бухгалтерша. – Я-то знаю. Видимость это все, как она одевается, со всеми заигрывает. Бережет себя, выбирает. Тем и опасна. Ну, мы ее предупредили. Не дай бог дорогу нам перейдет. Отделаем эту сучку.

«Упадок нравов в посольстве, – подумал Ксан. – Не хуже, чем у Саллюстия. У нас, конечно, не Рим, но тоже в грязь лицом не ударим. Хорошо, что я живу в городе и особо не якшаюсь с этой публикой. Микаэлу, конечно, жаль, но куда ей деваться от этого дерьма. А я лучше в стороне останусь. Хотя девчонка, видно, неплохая. Но мне какая разница? Хорошая или плохая, лишняя головная боль ни к чему. Разок переспал и хватит».

Приняв такое мудрое решение, Ксан вновь обрел душевное равновесие. «Работой нужно заниматься, а не ерундой. Не то влипну, как Шантарский…»

Леонид появился как раз в этот момент. Извинился, объяснил, что задержался потому, что надо было срочно отправить статью в один из популярных журналов. Помимо своей основной и консульской деятельности Шантарский увлекался сочинением разных статей и очерков. Перо у него было легкое. В основном «ваял» опусы о разных сторонах пакистанской жизни, о природе и культуре, о национальных традициях. Иногда ему заказывали политические материалы – их он тоже готовил добросовестно, но без излишнего энтузиазма.

– Какую нетленку создал? – спросил Ксан.

– Для «Огонька», об убийствах ради чести. Или во имя чести, это уж как кому нравится… В посольстве тоже заинтересовались. Модестов взял почитать. Пытливый молодой человек.

«Ты такой радостный, парень, – с грустью подумал Ксан, – жаль тебя расстраивать. Но что поделаешь».

По мере того, как Ксан рассказывал о своей встрече в доме Идриса, физиономия Шантарского все больше вытягивалась. Уже никакой радости и воодушевления, одна фрустрация. Как же просто сбросить мужчину с небес на землю. Нужно ли привязываться к одной женщине, чтобы потом так горевать?

Эти мысли бродили в голове у Ксана, ему было искренне жаль приятеля, павшего жертвой странных биохимических процессов, которые называют влюбленностью или, не дай бог, любовью. Это вреднючая болезнь, опаснейший вирус, и сам-то он, Ксан, не должен его подцепить.

– Все это подтверждение того, о чем я тебе говорил. Работа есть работа. Никто не заставлял тебя ею заниматься. Сам пришел. Это твой выбор. Подавай в отставку и спи со всеми подряд. С чеченками и пакистанками, цэрэушницами и агентессами МИ-6. А пока…

– Кадровым сотрудникам ЦРУ и МИ-6 запрещено вступать в интимные связи с гражданами других стран.

– Уж ты бы нашел способ, – фыркнул Ксан. – А сейчас – извини. Сам подставился. Вел бы себя по-другому в присутствии Идриса, не глазел на супругу его законную, не смущал, пускали бы тебя к ним по-прежнему. Учить тебя и учить надо.

– Ага. – Шантарский кинул на приятеля сардонический взгляд. – «Медведя лет пяти-шести учили, как себя вести…»

– Но это не значит, что тебе не придется заниматься Хамиллой.

Шантарский вопросительно посмотрел на Ксана.

– Что-то меня царапает, когда я общаюсь с этой красоткой. Когда говорю о ней с Идрисом… Не то, что тебя, понятно… Я бы ее проверил, эту золушку. Сиротка внезапно вытягивает счастливый билет и становится светской дамой, богатой и уважаемой. И мужа делает чеченским представителем. Не сомневаюсь, что не будь Идрис женат на Хамилле, черта с два он бы полез в чеченские дела. Стал бы почетным консулом какого-нибудь Эквадора. Или Новой Зеландии.

– К чему ты клонишь?

– Тебе было бы неплохо съездить в Турцию.

* * *

К идее Ксана Алексей Семенович отнесся прохладно. Чтобы оформить командировку сотруднику посольства в третью страну, требовалось разрешение центра, выделение средств – билеты, командировочные, гостиничные… Никто не согласится, достаточных оснований нет.

– Какие мы приведем аргументы? Хотим проверить наш контакт? Мы в нем сомневаемся? Так нам скажут – найдите другой контакт. Только и всего. Твои подозрения на песке строятся. У тебя же ничего нет. Ровным счетом ничего!

– Кроме интуиции. А она…

– А она в профессии разведчика – первейшее дело! Кто бы возражал… В профессии – да, но не в телеграмме в центр! Для бухгалтерии интуиция не повод деньги давать на внеплановую командировку.

– Ладно, тогда… Пусть съездит в Турцию отдохнуть. Стамбул посмотрит, Анкару. На море смотается. Развеется. Шантарский давно не отдыхал. Ему будет полезно.

Резидент хмыкнул.

– Хитрый чертяка. Развеется… – Он задумался, поскреб подбородок. – Ну, может быть… Конечно, тебе тут одному справляться придется…

– Одну неделю выдержу, – заверил Ксан.

– В счет отпуска он, конечно, может поехать. Допустим… Но билеты оплатить я не смогу. И на квартальную премию тоже пусть не рассчитывает. Не за что пока. За проколы не дают. По-твоему, Шантарский поедет на собственный кошт? Захочет? Ты спроси.

– Я смогу его убедить.

– Ну-ну. – Резидент снова поскреб подбородок – к вечеру у него отрастала щетина, и он проверял ее жесткость. – Видишь, какой я покладистый, с Турцией иду навстречу. Разрешаю отправиться на отдых сотруднику, который этого ну никак не заслуживает. Только потому, что ты попросил. А вот как поступить в связи с сообщением Идриса о возможном теракте против посольства или росграждан… Ума не приложу.

– Он человек осведомленный. Хотя и старается казаться обыкновенным бизнесменом, которого лишь коммерция интересует. Просто так не стал бы предупреждать.

– И все равно этого недостаточно, чтобы в набат бить.

– Мне кажется, предупреждение Идриса основано не только на слухах. И ничего удивительного в том, что он не хочет выдавать свой источник информации. Были бы одни слухи, он бы промолчал.

– Возможно, ты прав, слухи такие у всех на слуху, – скаламбурил Старых. – В прессе все время инсинуируют насчет того, что европейцев и русских вот-вот начнут убивать. Только и ждут, чтобы покрасочнее отобразить все это. Любители сенсаций…

– К тому же, никто не призывает бить в набат. Просто нужно усилить бдительность, провести дополнительный инструктаж сотрудников, отказаться от поездок во всякие проблемные места, от рискованных затей…

– И в Пешавар не ездить?

– Особенно в Пешавар. Это же северо-запад, рядом афганская граница, Зона племен. Там трудно что-либо контролировать.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. – Резидент недовольно скривил рот. – За срыв пешаварской схузы Матвей Борисович глотку перегрызет. Он спит и видит, как открывает первое заседание Общества пакистано-российской дружбы, а потом шлет праздничную реляцию в центр. Не знаю, какие доводы нужны, чтобы он отказался от своей голубой мечты.

– «Голубой» сегодня лучше не говорить, – сострил Ксан. – Каким бы посол ни был, ориентация у него вроде традиционная…

– Прибереги свои шуточки для Шантарского, – осадил подчиненного Старых. – Такой же пошляк, как и ты. Не до шуточек. Ты представь – на этом проблемном северо-западе, где талибов пруд-пруди, и пакистанских, и афганских, где все время теракты, открывается местное отделение Общества дружбы с Россией. А? Это же событие! Приглашены большие шишки, подготовка идет полным ходом. А ты хочешь все под откос пустить. Матвей Борисович не простит.

– А вы попробуйте его отговорить. Перенести на попозже…

– Попробовать-то попробую. Но шансов мало.

– По крайней мере, потом нам не скажут, что мы не предупреждали.

– И это будет нашим единственным утешением, – мрачно констатировал Старых.

* * *

В следующие десять или двенадцать дней произошло несколько событий.

Матвей Борисович Харцев наотрез отказался отменить мероприятие в Пешаваре. Ему страстно хотелось отрапортовать в центр о своем вкладе в укрепление двусторонних отношений с Пакистаном, а также, что было не менее важным – занять видное место на страницах местной светской хроники. Российский посол переживал из-за того, что его западные коллеги нарасхват в бомонде, а о нем вспоминают не часто. Будет хороший повод изменить это постыдное положение.

– Мы привлечем к нам внимание, – говорил он на совещании руководящего состава посольства, – это необходимо со всех точек зрения. Необходимо политически. К нам будут по-другому относиться. Больше уважать. И я не позволю сорвать торжественное открытие общества. Какие-то слухи… Разве это основание? Ваше мнение, Бахыт Бахытович?

– Если бы действительно готовился теракт, я бы об этом знал, – важно возвестил Талдашев. – Безопасность будет обеспечена на сто процентов. У меня полное понимание с пакистанцами. В полиции мне твердо обещали.

– Ну вот, видите. – Посол победно глянул на резидента. – Твердо обещали. Безопасность на сто процентов!

– В Пешаваре на сто процентов ничего обеспечить нельзя, – пробурчал Старых.

– Ох, Алексей Семенович, милый, – укоризненно покачал головой Харцев, – ну нельзя быть таким скептиком и всего бояться! В противном случае будем сидеть по своим кабинетам, носа не высовывать и ничего не делать. Мы в Пакистане все-таки, здесь риск всегда есть, по-иному не получится. Мы же знали, куда ехали!

На это возразить было нечего, и совещание завершилось на оптимистической ноте.

Вскоре из Турции вернулся Шантарский. Он сиял и не скрывал своего отличного настроения. «Все правда, старина, все правда! – радостно повторял он, хлопая Ксана по плечам и спине. – Я знал, не могла она солгать, все правда, старина! В приюте подтвердили, там ее помнят, и ты угадал, называют чеченской золушкой».

– Вот счастье тебе привалило, – проворчал Ксан, сбрасывая с себя руку Шантарского. – Хватит меня шлепать, найди девку, которой это нравится.

– А ты расстроился, как я погляжу! – хохотнул приятель. – Где ж я такую девку найду, они любят, чтобы их по другим местам шлепали. А тебе хотелось, чтобы Хамилла наврала, и ты затеял бы какую-нибудь очередную гнусность, принялся копаться в ее прошлом, выводить на чистую воду, тебе было невтерпеж, ну, скажи, я прав, да?

– Пошел к черту, – отмахнулся Ксан. – Съездил в Турцию, ну и съездил… Небось и на побережье смотался?

– Смотался, – смущенно признал Шантарский. – Так за свои же, кровные! Кто мне деньги вернет?!

– Боюсь, что никто, – с усмешкой ответил Ксан, окидывая приятеля оценивающим взглядом. Тот забронзовел от загара, набрался сил и энергии. – Во всяком случае, я не верну. Могу разве что в «Пак-Кабули» сводить.

– Что мне «Пак-Кабули»! Я там в таких кабаках побывал! Надо же было компенсировать моральный ущерб.

– От того, что я подозревал Хамиллу? Бедненький, – посочувствовал Ксан. – Как ты страдал.

– А за твои насмешки я тебе «маленький балаганчик» сделаю! – с негодованием завопил Шантарский и принялся выкручивать Ксану руку. Но силы оказались не равны, в конце концов заведующий консульским отделом был повержен наземь и запросил пощады.

– Не забывай, пижон, – прорычал ему Ксан в ухо, – на твой «маленький балаганчик» я тебе всегда большой устроить могу!

Они отряхнулись и рассмеялись, весьма собой довольные.

– Только не думай, – Ксан все же решил испортить настроение приятелю, – что теперь ты вхож в дом Идриса. Туда ни ногой. Потом посмотрим, конечно…

– Я что, не понимаю, что ли? – обиделся Шантарский. – Можешь не сомневаться, к ним больше не сунусь.

Что-то в голосе Шантарского насторожило Ксана, уж больно легко и непринужденно все было сказано. Неужели это тот самый страдалец, который сон потерял и мучился от любовного недуга? Оставалось предположить, что время лечит даже таких безбашенных шалопаев.

– А как там с нашими делами по Вахе? – Шантарский перевел разговор на другую тему. – Что-то проклюнулось?

– Ровным счетом ничего. Но посол и наш шеф особо не сокрушаются по этому поводу. Отписываются, сообщают о том, что сделали паки, точнее, что паки сказали о том, что они сделали, докладывают о своих беседах в ОРУ, МВД, МИДе, об оценках прессы… В общем, демонстрируют кипучую деятельность посольства. Мы, дескать, наблюдаем, мониторим, а уж то, что до истины не удается докопаться и убийцу пригвоздить, так мы ни при чем, весь спрос с паков. Мы их только подстегивать можем.

– Итак, дело спускается на тормозах, в центре перестали нервничать, в посольстве не работают, а отписываются. Все как обычно.

– По-моему, ты этим должен быть доволен, – саркастически заметил Ксан. – Кто не уберег Ваху? В твоих интересах, чтобы все это быльем поросло, чтоб похерили к чертовой матери эту историю.

– А ты похерил?

– Я – нет.

– Знаешь, я тоже. Меня подставили, хотелось бы выяснить, кто именно.

– Не факт, что нам удастся это сделать, – вздохнул Ксан.

* * *

Все шло своим чередом, проблемы находили свое решение, вполне удовлетворявшее руководство посольства, однако Ксана не оставляло ощущение тревоги. Оно появлялось всегда, когда он чего-то не понимал, не мог в чем-то разобраться. Это относилось к странностям, с которыми он столкнулся в доме Идриса и Хамиллы. Когда Идрис предупреждал его о возможном теракте, то что-то явно недоговаривал. Не хотел ссылаться на свой источник информации, но источник этот, скорее всего, надежный, иначе не стал бы он вообще упоминать об этом. Дождался, когда уйдет супруга… Не хотел ее беспокоить… Допустим, потому, что она занималась этим своим уродцем… Ненормальное пристрастие к сирым и убогим… Хотя почему ненормальное? Для него, Ксана, ненормальное, а для богатой дамы, которой нужно чем-то занять себя, осознавать, что она делает что-то полезное для общества, это может быть совершенно нормальным… Этот Азмат, как он злобно сверлил Ксана своим взглядом, можно было подумать, что видит в нем конкурента в борьбе за блага, которые раздает госпожа Дуррани, или за ее благосклонность… На все это наслаивалось «изгнание» Шантарского…

Каждый из этих фактов или фактиков мог иметь простое и убедительное объяснение, все это могло быть сущей ерундой, которую лучше выкинуть из головы и заняться по-настоящему серьезными делами, но… Оставалось это всегдашнее, предательское, иррациональное «но», с которым нельзя было ничего поделать.

Чтобы освободиться от сомнений и подозрений, Ксан, предварительно добившись одобрения резидента (тот счел это избыточным, но возражать не стал, уступив настойчивости своего лучшего работника), вызвал к себе Марата Логия. Этот невысокий, худощавый паренек выполнял самые чувствительные и щекотливые поручения, связанные с работой в «поле». Внешность у него была невыразительная (среднего роста, не бросавшееся в глаза, как бы стертое лицо), что в сочетании со знанием местных языков и обычаев позволяло ему легко сходить за горожанина, мелкого предпринимателя или крестьянина, приехавшего из деревни либо за покупками, либо для торговли выращенными им овощами и фруктами.

– Нужно понаблюдать за домом Дуррани. В особенности за его супругой. По обычной схеме. Передвижения, встречи. Сообщать только мне. Основной интерес – контакты с чеченцами или паками, которые могут оказаться причастными к террористической деятельности. Офис «Ночхаллы» тоже держи под контролем.

В глаза Логия застыл вопрос, и Ксан раздраженно добавил:

– Старых я докладываю лично. Если будет что докладывать.

Ему не нравилось, что Марат стремился выйти за рамки своих полномочий. В силу характера поручавшихся ему заданий он многое знал и начинал свысока относиться к «простым смертным», не ведавшим о том, чем живут и дышат сильные мира сего и прочие персонажи, представлявшие интерес для резидентуры. Кстати, это относилось не только к пакистанцам, но и к отдельным сотрудникам посольства. Марат неоднократно привлекался для работы на внешнюю контрразведку, проверявшую тех коллег, неважно, мидовских, «ближних» или «дальних», которые вызывали подозрение своим поведением. Скажем, слишком тесно общались с местными жителями или иностранными дипломатами – не по делу, а вследствие личной привязанности, неожиданно начинали вести разгульный образ жизни, привлекая ненужное внимание, конфликтовали с местной публикой, нарываясь на скандалы, и так далее.

Ксан давно заметил, что Марат несет себя все более важно, ступает весомо, демонстрируя значительность походки, обстоятельно выступает на оперативках. По всем вопросам имеет свое суждение и подчеркнуто солидно высказывает его, каким бы незрелым оно ни было. Как-то Ксан приструнил этого парня, указав: его дело собирать информацию, и только. Анализировать, давать оценки – этим пусть другие занимаются. Марат спорить не стал, но затаил обиду и не упускал случая поспорить с Ксаном вместо того, чтобы молча «взять под козырек». Вот и сейчас он ядовито блеснул глазами и провел рукой по щекам, заросшим иссиня-черной щетиной. Он всегда был неряшлив, оправдывая это тем, что так легче затеряться в гуще местного люда.

– У Дуррани знакомых десятки, если не сотни. Мне за всеми не уследить. И за домом смотреть, и за офисом. Кстати, кроме офиса «Ночхаллы» есть еще офис Идриса. Там я тоже должен присутствовать? Один в скольких лицах? Не могу же я разорваться на части.

– Ты дурачком не прикидывайся, – оборвал его Ксан. – Цену себе набиваешь? Я знаю твои таланты. Ты незаменимый в своем роде.

Это Марату понравилось, но он решил еще поартачиться.

– Тем не менее, было бы неплохо вычленить приоритеты. К ним же и наших сколько ходит, и америкосов, англичан и прочих…

– Ну, и вычленяй, – со вздохом согласился Ксан. – Я же сказал, что в фокусе держи чеченов и паков, которые каким-то боком могут быть замешаны сам знаешь в чем. Сузил поле твоей деятельности?

– Теперь все более реалистично. – Марат был доволен тем, что «срезал» Ксана, уличил в неспособности толково сформулировать задачу.

* * *

Тем временем в посольстве полным ходом развернулась подготовка к торжественному заседанию в Пешаваре, посвященному созданию общества дружбы. Матвей Борисович и Ксения Леопольдовна мечтали, чтобы это мероприятие воочию продемонстрировало «всю мощь и превосходство российской политики и культуры» (цитата из шифртелеграммы в центр, которую отправил Харцев). Культурной составляющей пешаварского заседания уделялось большое внимание.

В полдень на залитом солнцем хоздворе двое рабочих заполняли кузов небольшого грузовичка. Еще несколько часов продержится тепло, затем резко похолодает, все облачатся в свитеры и куртки. Одного из работяг звали Тимофеевым, у второго была смешная фамилия Буфет. Оба – мужички сноровистые. Буфет отличался высоким ростом и могучим телосложением. Тимофеев наоборот – щуплый, испитой, зато ловкий и юркий.

– Ну и барахла, – брюзжал Тимофеев, таская картонные и деревянные ящики. Все в Пешавар.

– Фотографии, книжки, журналы.

– Флаг в двух экземплярах.

– А это тебе как? – фыркнул напарник, читая надпись на ящике. – Карта родины и наряд российского крестьянина девятнадцатого века. Один комплект. Большой сабантуй намечается.

– Совсем сбрендил старый… – багровея от натуги, резюмировал Тимофеев. Он в одиночку ворочал пианино, но запихнуть его в кузов удалось только с помощью товарища. – Ну, Матвей Борисович!.. В Пешаваре такое затеять, надо же… Там бандит на бандите… Общество дружбы, прости господи.

– Проект века, – сострил Буфет.

– Да… – Тимофеев вытер пот со лба. – Наше дело солдатское. Нам сказали, мы сделали. По крайней мере, командировочные срубим.

– А это что за фиговина? – Буфет указал на пыльную, гигантских размеров конструкцию, сиротливо затаившуюся в углу двора. Чугунная станина высотой около двух метров, на ней – черный ящик с объективом, вращающийся барабан. К изделию приделаны велосипедное седло, педали, цепная передача. – Эта махина в нашу таратайку не поместится. Ни в жисть.

– Само собой, не поместится. Паки другой грузовик пришлют, побольше. Но сначала нам с тобой эту хреновину нужно в мастерскую к Гришке Биринджану перенести. Чтоб он смазал все и наладил.

– А вообще, че за прибамбас такой?

– Вчера на складе откопали. Послу для презентации проекционный аппарат потребовался, а бухгалтер денег не дает. Вот и стали рыть по сусекам. Нарыли…

– Это для фильмов?

Тимофеев смачно сплюнул.

– Волшебный фонарь, блин. – Махнул рукой в сторону стопок стеклянных пластин со слайдами. – Крутишь, и он тебе что хошь покажет.

– Что хошь?

– Что вставишь, то и покажет, – уточнил Тимофеев. – Дрянь всякую. Только не кино. Слайды. Диапозитивы. С девятнадцатого века, говорят, остались. Раритет, блин. Борисыч хочет новые заказывать. Москва там, Кремль, утро в сосновом бору. А это – старые. Но говорит, тоже сойдут.

В эту минуту во дворе появилась Марианна Ивантеева, оперная певица, прибывшая в Пакистан на гастроли специально к инаугурации Общества дружбы. Посол и его супруга потратили немало сил для того, чтобы организовать ее приезд, ведь Пакистан – не та страна, которая манит представителей большого искусства, оперных див в особенности. Опера и балет в исламском мире традиций не имеют, прославиться на этом поприще здесь непросто, заработать – тоже, укрепить свою международную репутацию – тем более. Словом, не лучшее место для талантов и поклонников.

Пакистанский вариант мог вызвать интерес исключительно у тех, кто в России и Европе уже сходил со сцены (по возрасту или другим причинам) и готов был попытать счастья на восточных подмостках. По всей видимости, Ивантеева принадлежала именно к этой категории.

Дама лет пятидесяти. Пышные обесцвеченные волосы, чересчур прямая осанка, в манере держаться чувствуется независимость, уверенность в себе. Пожалуй, красива, хотя возраст брал свое. Также портил Ивантееву ищущий взгляд, которым она ощупывала и оценивала каждого мужчину, возникавшего в поле ее зрения.

– Артистка, – сказал Тимофеев. – Ее тоже берут. И компаниатора.

– Аккомпаниатора, – с апломбом скорректировал Буфет, дав понять, что он человек интеллектуально продвинутый.

Из-за угла появилась фигура Модестова. Это было немедленно зафиксировано артисткой, устремившейся навстречу юноше. Завязалась беседа.

– Во дает! – восхитился Тимофеев. – Он же младенец. И дурак.

– Умных ей и так хватает, – заметил Буфет.

Певица разговаривала с Модестовым оживленно, даже игриво. Указала на волшебный фонарь. Оба подошли к нему, с интересом уставились на хитроумное оборудование. Глаза Ивантеевой расширились, ноздри раздувались. Можно было подумать, что экспонат из кунсткамеры ее странным образом возбуждает. Присев, оба принялись перебирать пластины со слайдами.

* * *

Если Буфет с Тимофеевым, да Модестов с артисткой вели себя весьма несерьезно, то участники совещания в кабинете посла (по крайней мере, большинство из них) в полной мере ощущали ответственность и важность предстоявшего мероприятия. Или делали вид, что ощущают. Присутствовал весь старший дипсостав, включая Талдашева. Заодно пригласили дежурного коменданта и по совместительству фотографа Гришу Биринджана. Гриша был пухлым, невысоким азербайджанцем, который в посольстве славился как спец по техническим вопросам.

Матвей Борисович развернул перед аудиторией красочный плакат, изображавший артистку Ивантееву в вечернем платье с глубоким вырезом. Размашистая надпись гласила: «Солистка Большого театра. Романсы и арии из опер».

Рядом с послом, преисполненный важности, сидел советник-посланник Джамиль Джамильевич. Выпятив подбородок в сторону декольте, он позволил себе осторожно усомниться в оправданности оного:

– Не слишком ли смело, Матвей Борисович? Мусульманская страна…

– Она уже так выступала в Пинди, – отрезал Харцев. – Всем понравилось.

– О, да, – прошептал Старых, пряча улыбку.

– Впереди знаменательное событие, – вещал посол. – В Пешаваре создается Общество пакистано-российской дружбы. Среди учредителей бизнесмены, депутаты Провинциальной ассамблеи. Они все организовали, оплатили. Мы-то денег дать не можем, нас на голодном пайке держат… Но хоть в остальном надо соответствовать. То, что здесь сейчас гастроли Ивантеевой – очень удачно, я так считаю. Устроим концерт сразу после инаугурации. Это привлечет внимание, соберет прессу. Думаю, такое решение политически оправданно. О России заговорят.

– Она действительно из Большого театра? – спросил Старых.

Харцев недовольно крякнул и ответил уклончиво:

– Однажды выступала там. – Помолчав, вернулся к теме. – Задействуем наглядную агитацию. Биринджан приведет в порядок волшебный фонарь.

– А это не произведет негативного впечатления? – не унимался Старых. – Россия – передовая страна, и на тебе – такая рухлядь. Эту машинку полтора века тому назад сработали.

Харцев обиделся.

– Вам бы только ди-ви-ди смотреть, Алексей Семенович. Волшебный фонарь символизирует связь времен. Представьте – конец девятнадцатого столетия. В деревушку в Белуджистане прибыл предприимчивый коммерсант. И сидят прямо на земле кочевники из племени ахмадзаи, смотрят движущиеся картины…

– Ахмадзаи в Афганистане, – не преминул ввернуть Старых.

– Только замечания и можете делать, Алекей Семенович! – Харцев уже не скрывал раздражения. – Не в названиях дело, в сути! Пусть не ахмадзаи, пусть какие-нибудь бугти или мазари[19]. Главное, что смотрят. А одновременно в российской глубинке такой же штукой наслаждаются простые крестьяне, мастеровые. Вот что я имел в виду. Это я сделаю стержнем своего выступления.

– Отлично задумано, Матвей Борисович, – выказывая свою лояльность, вставил Баширов.

– Подготовим дополнительные слайды, – с воодушевлением заявил Харцев. – Будут у нас Британская Индия, современный Пакистан и Россия. Кремль, Красная площадь, волжские пейзажи. Сможете, Григорий Нафтанаилович?

– Смогу, – с энтузиазмом отозвался маленький азербайджанец, который был наивен во всем, за исключением того, что касалось фотографирования и копания в разных гаджетах. – Переснимем иллюстрации из альбомов, какие есть, ну и фотографии.

– Возражений нет? – осведомился посол.

– Все «за», Матвей Борисович, – поспешно высказался Джамиль Джамильевич.

Несмотря на это оптимистическое утверждение, Старых подбавил дегтя в бочку меда:

– Время для такого мероприятия выбрано крайне неудачно. На границе неспокойно, из Афганистана в северо-западное приграничье, в провинцию Хайбер-Пахтунква перебралось немало боевиков «Аль-Каиды», ИГИЛ и талибов. На Россию у них зуб. За помощь США в Афганистане, за Сирию, за Чечню. Американцы, заметьте, в Пакистане тихо сидят. На приемы не ходят, концерты не устраивают, общества дружбы не открывают.

На данную реплику толком возразить было нечем, поэтому посол ограничился тем, что насупил брови и назидательно произнес:

– Мы не американцы.

* * *

Одно событие едва не сорвало пешаварское мероприятие. Все надежды Матвея Борисовича и его супруги могли пойти прахом. Произошло это в самом начале декабря, когда до торжественного дня оставалось меньше трех недель.

Зимний сезон в Исламабаде называют бархатным. Это – по пакистанским понятиям. Днем температура не опускается ниже шестнадцати-семнадцати тепла, многие не надевают пиджаков и курток, щеголяют в летних рубашках. Зато вечером и ночью холод пробирает до костей. О центральном отоплении, шубах и валенках здесь слыхом не слыхивали, северные ветры выстужают дома из камня и бетона.

С каждым месяцем и годом война с терроризмом становилась все более ожесточенной и беспощадной, и в столице усиливались меры безопасности. В дипломатический анклав ограничили въезд частного и общественного транспорта. Первыми от этого пострадали студенты университета имени Каид-и-Азама, ведь наикратчайший путь до их аудиторий лежал через территорию анклава. Теперь бело-голубые автобусы-шаттлы везли их длинной и неудобной дорогой – вдоль подножья горы Маргалла. А вот крупного рогатого скота ограничения не коснулись: коровы, буйволы и козы по-прежнему свободно прогуливались по улицам, затрудняя движение дипломатических машин, и гадили где ни попадя.

Изменился внешний вид анклава. Крупные деревья вырубили (чтобы в их тени не могли спрятаться лихие боевики), остались чахлые кустарники. Через каждые двести метров – блиндажи. Стены укреплены мешками с песком, из-за которых тоскливо выглядывали часовые. Чистоты в этом привилегированном районе не прибавилось. Повсеместно – кучи мусора, навозные лепешки.

В российское посольство, огражденное высокой стеной, можно было попасть тремя способами: через центральные ворота, со стороны хоздвора и через калитку консульского отдела. Там посетителей в тот день принимал Сеня Модестов. Помощника посла, юного и многообещающего дипломата, бросили на этот важный пост по просьбе Шантарского, в связи с нехваткой людей в консульском отделе.

Сеня пребывал в пасмурном настроении. Микаэлы рядом не было, и вообще последнее время она не баловала Модестова своим вниманием. Говорила нелюбезно, не прельщалась предложениями вместе поужинать, и занимательные Сенины рассказы слушала неохотно.

Ему было ужасно жаль себя. За всю командировку не было дня, чтобы он не тосковал: из-за маленькой зарплаты, отсутствия развлечений, жары летом и холода зимой. Оставалось срывать свое раздражение на клиентах, впрочем, сегодня их было немного. Точнее, один. Немолодой пакистанец, кутавшийся в шерстяную шаль, хлюпавший носом и надсадно чихавший. На босых ногах – резиновые шлепанцы, их бедняки носят зимой и летом.

Миновав витрину с выцветшими инструкциями о порядке получения виз, деревянную скамейку для посетителей, пакистанец приблизился к окошку, за которым маячила ушастая физиономия атташе. Модестов скорчил такую рожу, словно перед ним возник кто-то из одичалых или пуще того – из белых ходоков (Сеня был фанатом сериала «Игра престолов»). Старик в ужасе отшатнулся, но затем пересилил себя и принялся объяснять, что хотел бы встретиться с консулом. Сеня его перебил:

– Какого тебе на хер консула, байджан[20]? Список документов видел? Приноси – поговорим.

– Мне не виза нужна, – настаивал пакистанец на скверном английском. – Не виза. Нет, сааб, консул сираф[21]. Консула нужно видеть. Самого старшего. Посла. Важное дело. Очень важное.

Атташе возмутился:

– Посла он захотел! Консула! Ишь ты! Приглашение где? У нас встречи только по приглашению. С самым старшим и самым младшим. И чего вы все к нам приехать стремитесь? Думаете, в России так уж хорошо? У нас тоже кризис.

– Россия – не надо. Консула надо.

Модестов вознегодовал:

– Россия «не надо»? Ну и вали тогда, гнида.

– Письмо. – Старик вытащил из-за пазухи мятый конверт.

– Дай сюда, – распорядился Сеня и просунул руку в отверстие, предназначавшееся для приема документов.

Посетитель заколебался и попытался снова спрятать конверт, но Сеня был проворнее и ловко выхватил его у пакистанца.

– «Российскому послу»… Гм, без обратного адреса. Только имя отправителя. Имтияз Хан. Ты, что ли, Имтияз?

Пакистанец утвердительно замотал головой.

– Тоже мне, хан… Опять денег просите. Все вы просите денег, думаете, раз мы дипломаты, так подтираемся этими сраными купюрами! Все, привет горячий, иди к немцам или скандинавам, у них политкорректность в ходу, может, кинут тебе пару евро или десяток крон.

Модестов опустил железную шторку, отгородившись от посетителя. Закурил, постукивая пальцами по коленке. Затоптав сигарету в пепельнице, снова открыл окошко. Слава богу, надоедливый «чайник» ушел. Привычный пейзаж – однообразные стены других посольств, охранник, жующий травинку – действовал умиротворяюще.

Глянув еще разок на письмо, Сеня хотел было отправить его в корзину для бумажного мусора, но в последний момент передумал и швырнул в пластиковый контейнер. Там уже скопилось несколько десятков таких же конвертов, грязных и мятых.

Старик брел по Университетской улице, которая сейчас едва ли оправдывала свое название. Он не так уж был расстроен. С главным поручением справился, письмо передал. Конечно, в личной беседе он мог бы кое-что от себя добавить. Открыть русским глаза. За это его могли бы щедро вознаградить. А, может, ничего бы и не дали. Эти русские жадные, ну и ладно, сами, значит, виноваты. Теперь правды им не узнать, пусть пеняют на себя.

Погруженный в свои мысли, старик не замечал, что за ним следили. Еще на автобусной станции, куда ранним утром он прибыл пешаварским рейсом, к нему «приклеился хвост». Весь путь до дипломатического анклава и затем – до российского посольства за приезжим на некотором отдалении ехал велосипедист. Слежка велась неуклюже, и любой мало-мальски наблюдательный человек быстро бы ее вычислил. Но старик наблюдательным не был, к тому же, он впервые находился в таком большом городе и больше всего боялся заблудиться и не выполнить задание. В общем, велосипедист мог совершенно не опасаться того, что «объект» обратит на него внимание.

Преследователь был облачен в полицейскую форму: синий китель и бриджи, широкий брезентовый ремень, высокие шнурованные ботинки. У него даже было фальшивое полицейское удостоверение, и формально он ехал, чтобы заступить на пост на пропускном пункте в северной части дипломатического анклава.

Мундир мог пригодиться, если бы Имтияза остановила охрана на въезде в анклав, и пришлось бы его выручать. Лже-полицейскому было строго-настрого приказано помочь старику добраться без помех до российского посольства. Было дано указание и о том, как поступить со стариком после того, как он передаст письмо.

На пропускном пункте проблем не возникло. Каждый день в анклав проникали десятки просителей. С некоторых охранники брали мзду, но в карманах бедно одетого старика позвякивали всего несколько медяков, и его беспрепятственно пропустили.

На душе у Имтияза, покинувшего негостеприимное посольство, было легко. Вот если бы он по какой-то причине не передал письмо, его бы наказали, а каким может быть наказание – и думать не хотелось. Хвала Аллаху, он сегодня же вернется в Пешавар. Вместе с двумя дюжинами других пассажиров втиснется в минивэн и отправится в Зону племен, в город Вана, административный центр Южного Вазиристана. Его встретят, заплатят, и на полученные деньги он будет безбедно доживать свой век в маленькой деревушке. Конечно, жалко, что не вышло с «посольской прибавкой», но, честно говоря, он не слишком на это надеялся.

Остановившись на обочине, Имтияз развязал веревку, стягивавшую шаровары и приготовился опорожнить мочевой пузырь: незатейливо, как это делает большинство местных жителей. Повернувшись спиной к проезжей части, присел, широко расставив колени. Сосредоточившись на процессе мочеиспускания, не заметил, как к нему подъехал полицейский-велосипедист. Лишь в последний момент Имтияз повернул голову, заслышав шуршание шин.

Это был тот редкий случай, когда публичное отправление естественной надобности вызвало порицание со стороны блюстителя порядка. Рослый полицейский аккуратно прислонил велосипед к дереву и подошел к старику. Резко толкнул несчастного в спину, и тот повалился в придорожную канаву, которая использовалась как водосток, а также для сброса фекалий. Побарахтавшись в густом месиве, пакистанец с трудом поднялся на ноги и, чуть не плача, принялся осматривать испачканную одежду.

– Нужник поставили, а ссут и срут повсюду, – сказал полицейский. Нарушитель не реагировал, соскребая дерьмо подобранной щепкой.

Внезапно страж порядка сменил гнев на милость.

– Пойдем, покажу, где сортир.

Старик изумленно вскинул голову, удивленный неожиданно миролюбивым тоном.

Ватерклозет размещался в полусотне метров. Тесная будка, на крыше резервуар с водой для слива. Подобные сооружения были воздвигнуты в различных местах дипанклава. Прогресс и сюда добрался. Прежде целая армия полицейских и спецагентов, которые оберегали покой иностранных дипломатов, испражнялись на вверенной им территории обычным дедовским способом. На корточках. Это наносило ущерб экосистеме, а также обонянию рафинированных американцев и европейцев. Тогда из Франции были срочно выписаны передвижные туалеты современной конструкции, они стали символом и конкретным подтверждением западной помощи отсталой азиатской стране.

– Жетон есть? – Наткнувшись на непонимающий взгляд, полицейский досадливо хмыкнул: – Ах, да… – Выудив из кармана кругляш, опустил его в прорезь автомата, открыл дверь нужника. – Давай, засранец… – Он с интересом смотрел, как бедолага переминался с ноги на ногу, стараясь, не дай бог, не задеть грязной штаниной до блеска надраенный фаянсовый толчок. – Не робей. – Это было сказано снисходительно и беззлобно. Полицейский легонько толкнул пакистанца, и тот плюхнулся на кремовое сиденье. Был при этом настолько ошеломлен, что не успел заметить темного дула пистолета, из которого вылетела смертоносная пуля.

Камис был грязен, и пятно крови не бросалось в глаза. Убийца спрятал оружие, решив выбросить его в другом месте. Аккуратно закрыл ватерклозет, оглянулся. Вокруг никого, можно было не опасаться случайных свидетелей. Он и понятия не имел, почему ему дали такое задание – убить безобидного старика. Это его не волновало. Главное было в точности исполнить приказ.

* * *

Когда Ксан спешил на срочно созванное совещание у посла и уже собирался войти в центральный подъезд административного корпуса, его остановил Марат Логия.

– Есть результаты, – сказал он с таким видом, словно собирался приоткрыть завесу какой-то очень большой тайны.

– Прости, дорогой, – извинился Ксан, – мчусь к руководству. Твоя информация подождет пару часов?

Он тут же понял, что обидел Марата, который не переваривал снисходительного тона, а фамильярного обращение «дорогой» терпеть не мог.

– Не мне судить, – оскорбился Логия. – Я данные собираю, оценивают другие.

– Ладно тебе, ладно… Несколько секунд у меня есть. Отойдем в сторонку.

Они отошли за угол и остановились в тени развесистого дерева, с ветвей которого свисали крупные, но еще не вполне созревшие плоды папайи.

– Давай суть, а подробнее после доложишь. Что-то подозрительное в глаза бросилось?

– В «Ночхалле» работают, в основном, чеченки-беженки. Есть еще два-три мужчины, но не чеченцы, а пакистанцы. Организовывают бесплатные обеды, раздают палатки и одеяла бездомным, продукты… Их из ооновских организаций привозят, но еще и сами покупают… Всяких нищих и калек туда стекается немало, но трудно определить, имеют они отношение к боевикам или нет… Не заметил, чтобы Хамилла ездила на какие-то секретные встречи, ночью там… Правда, нельзя быть уверенным, я отвлекался на Идриса…

– А с ним что?

– С ним вообще никаких вопросов. Все открыто, официально. Деловые партнеры, переговоры в «Марриотте» или «Сирене» [22], вечерние приемы, шикарные весьма…

– Что значит «с ним вообще никаких вопросов»? – встрепенулся Ксан. – А с Хамиллой все-таки какие-то вопросы обозначились?

– С Хамиллой… – начал было Марат, но в этот момент из дежурки на улицу выскочил взволнованный комендант и, увидев Ксана, надрывно закричал:

– От посла звонили! Алексей Семенович, сам! Вас дожидаются! Что-то очень срочное! Просили поторопиться! Они уже в трубку ругаются! Пожалуйста!

– Все, бегу! Увидимся! – Ксан хлопнул Марата по плечу. – Прости, надо выяснить, что у них там стряслось. Потом договорим!

– Как угодно, – Логия надменно отвернулся, решив про себя, что больше он Ксану ни о чем напоминать не будет.

* * *

После того, как Старых ввел в курс дела всех присутствовавших, на совещание вызвали Сеню Модестова. Он вошел, потупился и застыл перед широким столом для заседаний, за которым расположились Харцев, Баширов, Старых, Ксан, Шантарский и Талдашев.

– Кто это принес? – Резидент помахал рукой, в которой было зажато изжеванное письмо Имтияза. Модестов мучительно соображал – хвалить его будут или ругать, и какое-то время «играл в несознанку»: мол, ничего не помню, ничего не знаю. Но фактами его приперли к стене, и юное дарование раскололось.

– Пак один старый передал. Вчера приходил.

– Внесли в книгу регистраций его данные?

– Нет, а надо было? Он же – только письмо передать…

– И ничего больше не хотел?

– Да обычную ерунду нес! – жалобно заныл Сеня, почуяв неладное. – Они ж все хотят посла или консула, деньги выпрашивают или бесплатную визу. Навидались мы этой публики…

– Вы, Модестов, как давно в атташе ходите? – перебил его Харцев.

Сеня уже проклинал себя за то, что сразу не швырнул письмо этого старикана в корзинку для мусора или еще лучше – в шреддер. Это было бы самое правильное. Тогда оно не попало бы на глаза Шантарскому, который притащился в консотдел и принялся проверять почту.

– Где-то год, Матвей Борисович, – подобострастно известил Сеня. – Скоро можно будет на третьего[23] подавать, на ранг и на должность.

Атташе – самый низкий дипломатический ранг. Молодой дипломат должен проработать в этом качестве не меньше одного года, чтобы получить право на повышение. Это означало новый, более высокий статус, рост заработной платы.

– Придется подождать, Модестов, – сурово объявил посол. – Чтобы повышение получить, головой нужно думать, а не задницей. Впрочем, что я… Вы видно никаким местом не думаете. Даже задницей. Свободны.

– Может, в следующий раз не будешь отшивать посетителей, не разобравшись, кто они и что, – добавил Ксан.

Сеня сглотнул слюну, повернулся и на подгибающихся ногах покинул кабинет.

– Ты что такой зеленый? – спросила Микаэла, сидевшая на столе и болтавшая ногами. – Обидел кто?

– Заткнись, дура! – чуть не плача выкрикнул Модестов, давно потерявший надежду сблизиться с секретаршей. – Не твое дело…

Микаэла хмыкнула. Она не собиралась ругаться с помощником. Он был ей неинтересен.

Тем временем в кабинете посла страсти накалялись.

– Это катастрофа, коллеги, полная катастрофа! – Посол воздевал руки к небу, точнее, к потолку, который, как и все стены, и пол кабинета, был защищен против прослушки. Говорить там можно было, не опасаясь технически продвинутых устройства слежения и наблюдения цэрэушников и орушников или больших ушей Сени Модестова.

– Уже второй звонок прозвенел, – заметил Ксан. – Сперва было предупреждение Идриса, которое мы сочли недостаточно весомым и конкретным… – слово «мы» он произнес с такой саркастической интонацией, что не оставалось сомнений: он в число этих «мы» не входил, – а теперь появилась и конкретика. Игнорировать ее, по-моему, никак нельзя. Конечно, если бы Модестов не был таким остолопом…

– Хватит о Модестове! – застенал вконец расстроенный посол. – Срывается такое мероприятие! Такой вклад в развитие двусторонних отношений!

– Да погодите вы сокрушаться, – Старых остановил посла. – И ты, Ксан, не сгущай краски, не нагнетай драматизма. Нам и так от драматизма деваться некуда…

– Не нагнетать, так не нагнетать. – Ксан продемонстрировал покорность и послушание. В действительности он был уязвлен, хотя понимал, что резидент, исходя из конъюнктурных соображений, решил поддержать посла.

– Давайте спокойно поразмыслим, – предложил Старых. – Итак, мы получили письмо, подписанное неким Имтиязом Ханом, который сам же его и доставил. Еще раз зачитаю.

Резидент надел очки и взял в руки текст.

«Уважаемое русское посольство, уважаемый русский посол! Я с огромным уважением отношусь к Вашей стране и не могу допустить, чтобы развернутая терроризмом бесчестная война нанесла ущерб нашей дружбе и сотрудничеству. Пакистан и Россия должны вместе противостоять бесчеловечному насилию и обеспечить мирный порядок в регионе. Поэтому предупреждаю о готовящемся нападении на высокочтимое собрание в Пешаваре 23 декабря этого года, которое должно ознаменовать открытие общества пакистано-российской дружбы. Нападение готовит вооруженная группировка Шабир Шаха, которая уже не раз сумела запятнать себя кровавыми преступлениями.

Большую часть своей жизни я состоял в рядах боевиков и был причастен ко многим их разбойным деяниям. Хочу искупить свою вину. Имтияз Хан».

– Насколько точен перевод? – подал голос Джамиль Джамильевич.

– Точнее не бывает. Переводили мои сотрудники. Отпечатано в одном экземпляре. На данный момент считаю этот материал совершенно секретным.

– Следует доложить в центр, – посоветовал Талдашев.

Алексей Семенович принялся рисовать на листе бумаги. Сначала квадрат, который разделил пополам. Потом соединил противоположные углы и заштриховал образовавшиеся треугольники.

– Само собой, доложить следует, но нужно понять, что именно докладывать. Как нам стало известно, в тот же день Имтияз Хан был убит. Очевидно, это произошло сразу после того, как он покинул посольство…

– В газеты пока попала самая общая информация. «Джанг», «Ньюс» и прочие пишут примерно одно и тоже. Вот… – Шантарский развернул ежедневную газету.

– Дай-ка. – Алексей Семенович снова водрузил на нос очки, взял из рук Шантарского газету.

– «Обнаружен труп в Дипломатическом анклаве…» Так… «Имтияз Хан, 59 лет, без определенных занятий, убит выстрелом в сердце. Оружие – „беретта 92F“ местного производства[24]. Как заявил суперинтендант полиции Хашми, террористический след исключается. Скорее всего, мы имеем дело с обычным ограблением. Вместе с тем сам факт, что это произошло в наиболее охраняемом районе города…»

Резидент снял очки, близоруко сощурился.

– Пока журналюги не знают, что Имтияза «хлопнули» после посещения им нашего посольства. Но рано или поздно докопаются, это для них лакомая сенсация.

– В полиции обещали, что не докопаются, – сказал Талдашев. – Не хотят, говорят, повредить нашим добрым отношениям.

Старых презрительно презрительно выпятил губу. Мол, знаем цену их обещаниям.

– Кто это заявил?

– Хашми, кто же еще…

– А какие-то подробности про этого… Хана… они выяснили? Не поделились?

– Поделились, – с довольной миной сообщил Талдашев. В его обязанности входило поддержание контактов с полицейскими чинами. Общаться с ними Бахыт Бахытович, любил. В органах правопорядка его принимали с большим уважением, угощали, делали подарки. Он ощущал свою значимость, всю важность своего статуса и любил поболтать со стражами порядка о судьбах Пакистана, России и мира, и вообще о том, о сем. Проку от таких встреч был немного, поскольку по-настоящему разговорить собеседника, чтобы получить от него ценную информацию Талдашев не умел, однако какие-то сведения в клюве он все-таки приносил.

– Сказали, что родился этот Имтияз в Мултане. Был шорником, владел мастерской, потом разорился. Бродяжничал, занимался мелким мошенничеством. Кроме того, газеты продавал, мыл машины. Его завербовали в «Хизбул-моджахеддин» еще в те годы, когда эта организация была на подъеме и вела вооруженную борьбу в Кашмире. Когда «Хизбул» развалилась, Имтияз перебрался на северо-запад, туда в начале нулевых переместился центр терактивности. Завербовался в одну из группировок, которая входила в «Техрик-и-Талибан-и-Пакистан», «Движение талибов Пакистана», принимал участие в нападениях на пассажирские автобусы, отделения полиции, офисы ооновских организаций…

– А с Шабир Шахом? – нетерпеливо спросил Старых. – Есть подтверждение, что он был у Шабир Шаха?

– Нет. По данным Хашми, несколько лет назад этот Имтияз переметнулся к Файазу Амину. Но не к Шабир Шаху.

– Вот как? – Брови Алексея Семеновича поползли вверх. – Это уже любопытно. – На протяжении всей беседы он продолжал рисовать, добавляя к квадратам и треугольникам новые геометрические фигуры – ромбы, прямоугольники, окружности. Когда геометрия ему надоела, он взялся за изображение более сложных предметов. Лук и стрелы вышли похожими на настоящие. Затем на бумаге возникли очертания пистолета – то ли «беретты», из которой застрелили Имтияз Хана, то ли кольта или «ТТ».

– Может, объясните? – нервно вмешался посол. – Шабир Шах, Файаз Амин – кто они? Давайте определимся, что и как нам докладывать в центр. О самом прискорбном мы уже доложили, но в Москве ждут наших оценок, информации о расследовании и, в первую очередь, нашего мнения относительно целесообразности проведения мероприятия в Пешаваре.

– Шабир Шах, – сказал Старых, – достойный представитель молодой поросли пакистанских талибов, так называемых «диких талибов», которые ни перед чем не останавливаются. Убивают школьников, женщин, младенцев, всех без разбору. В настоящее время они стакнулись с игиловцами и действуют в одной связке. А вот Файаз Амин – иной закваски. Между прочим, родственник Хафизуллы Амина, правда, не очень близкий. Какой-то четвероюродный племянник.

– Того самого? – вскинул голову посол.

– Того самого. Он афганец, воевал еще с советскими войсками. Из одной когорты с Ахмад Шах Масудом и Хекматиаром. Но, скорее, ближе к Масуду, чем к Хекматиару. Со своими понятиями о чести. С начала девяностых он изменил свое отношение к русским, вроде как перестал их считать своими врагами. Да и в целом отошел от активной борьбы с кем бы то ни было. Возглавляет организацию, которая называется «Фронт защиты Афганистана», но никуда не лезет, держит, так сказать, нейтралитет. У него, конечно, есть боевики, есть укрепленная база в Южном Вазиристане, однако никаких активных действий не ведет.

Пока, по крайней мере. Против пакистанских властей не выступает, в Афганистан не суется. И власти его тоже пока не трогают…

– Итак, – подытожил Ксан, – человек Файаза предупреждает нас об опасности, исходящей от Шабир Шаха… Может, Файаз его и послал?

– Мы это могли бы узнать, – предположил Старых, – если бы Модестов не шуганул Имтияза. Сейчас можем только гадать. Возможно, старый бандит хотел, чтобы мы ему заплатили. Возможно, ради этого готов был кое-что рассказать…

– Большой вопрос, почему его убили, – сказал Харцев. – Это ведь не было случайностью.

– Наверняка. Его могли отследить люди Шабир Шаха. Нельзя исключать, что этот Имтияз, хоть и числился у Файаза, был связан и с группировкой Шабира. Посещение российского посольства не могли расценить иначе как предательство.

– Словом, неясностей хватает. – Матвей Борисович пригладил свои кустистые брови. Этот характерный жест свидетельствовал о том, что он готовился принять решение. – В общем, на настоящий момент убедительными доказательствами того, что в Пешаваре против нас готовится теракт, мы все же не располагаем… – Увидев, что резидент порывается возразить, посол погрозил ему пальцем. – Дайте закончить, Алексей Семенович, успеете высказаться. Я вот что имею в виду… Напишем в центр, что тщательно изучаем ситуацию во взаимодействии с местными правоохранительными органами, и если выяснится, что угроза со стороны Шабир Шаха небезосновательна, незамедлительно дадим отбой и отменим мероприятие в Пешаваре. У нас еще в запасе около трех недель, не будем горячку пороть. А тем временем… У нас есть выходы на Файаза Амина?

– Помните, – сказал Старых, – сюда приезжала делегация нашего Комитета афганцев, они разыскивали могилы советских солдат, погибших в 1985 году, во время восстания в Бадабере?

– Ну, да, – заинтересовался Харцев. – Героическое восстание военнопленных, захваченных моджахедами. Их держали в жутких условиях, избивали, измывались, почти не кормили, вот они и взбунтовались.

– Это страшная страница. Ненавижу этих сволочей, чтоб их! – неожиданно выругался Талдашев. – Пакистанцы и бандиты Раббани и Хекматиара расстреливали наших ребят из пушек и гранатометов, из реактивной артиллерии. Бомбили с самолетов. Убивали практических безоружных. Но наши не сдались. Подорвали склад боеприпасов и себя заодно.

– Вы что-то разволновались, Бахыт Бахытович, – удивился посол. – Все-таки это было так давно… Эта страница закрыта.

– Для меня не закрыта, – глухо произнес Талдашев. – Для меня она никогда не будет закрыта.

– У Бахыта Бахытовича там сын погиб, – пояснил Старых. – Могилы нет. Как и других. Некого было хоронить. Тех, кого не разорвало на куски во время взрыва, душманы подорвали гранатами. Потом долго оторванные руки, ноги, уши, пальцы находили. Но никого не хоронили. Ни пакистанцам, ни афганцам этого не надо было. Позже, уже в в конце 90-х, ветераны-афганцы пытались отыскать какие-то останки, но тщетно. Время прошло.

– Как это все-таки ужасно. – посетовал Харцев. – Примите мои соболезнования, Бахыт Бахытович.

Талдашев склонил голову в знак признательности.

– М-да, – буркнул Старых, – много «хорошего» было в наших отношениях с паками. Но вернемся к настоящему. Когда в Бадабер ездили «афганцы», гарантии безопасности поисковой группе давал Файаз Амин. Наряду с пакистанскими военными и ОРУ, естественно. Просто силовики, как все мы знаем, в Зоне расселения племен мало что контролируют. А Бадабер и прилегающие земли входят в район влияния Файаза. С ним тогда встречался Ксан. Знакомство отвращения не вызвало. Так?

– Так, – кивнул Ксан.

– Это замечательно! – обрадовался Матвей Борисович. – Значит, можно наведаться к нему еще раз и разузнать, как все есть на самом деле. Оперативно. Можно?

– Может, и можно, – задумчиво произнес Старых. – Но…

– Прошу прощения, что перебиваю, – вклинился в беседу Талдашев. – Я бы не стал полагаться на Файаза. Я ему никогда не верил. И сейчас не стану верить, что бы он ни пообещал.

– А вы что… тогда… тоже ездили в Бадабер? Вместе с Ксаном?

– Вместе с господином Ремезовым я никуда не ездил и ездить не собираюсь. – Талдашев бросил недружелюбный взгляд в сторону Ксана. – У афганцев, как у всех восточных народов, родственные чувства развиты сильнее, чем у русских или европейцев. Обиды, нанесенные родственникам, они не прощают. Убийство кого-то из них– тем более. Не надо мечтать о том, что племянник забыл о том, как мы поступили с его дядей. Он всегда будет об этом помнить и при первом же удобном случае подложит нам свинью.

– Резонно, – заметил Старых. – Но в поисках захоронений Файаз нам помогал.

– Начнем с того, что он сам брал в плен наших солдат. Раненых добивал, отдавал пакистанцам. Ну, помогал потом в поисках. Для него это был тактический ход. Мы про многие тергруппировки знаем, про их планы, установки, политическую ориентацию. А про Файаза не знаем ничего. Темная это лошадка. И пакистанские военные к нему с большим недоверием относятся.

Все внимательно слушали офицера безопасности, к которому привыкли относиться снисходительно, как к пожилому бездельнику, добившемуся синекуры и мало что смыслящему в реальной политике. А сейчас он пытался показать себя с другой стороны.

– Пакистанские военные – это Первез Шуджа, правильно? – уточнил Алексей Семенович. – Другими контактами, насколько мне известно, вы не располагаете.

Талдашев тяжело задышал.

– И конкретными фактами тоже не располагаете. А на одних эмоциях далеко не уедешь… Естественно, ваше мнение мы учтем и будем действовать с большой осторожностью. По правде говоря, я вообще бы не рисковал и отменил пешаварскую инаугурацию… Все как-то слишком замысловато, заковыристо. Перенес бы в Исламабад.

С этими словами резидент изобразил на листе бумаге еще несколько загогулин.

– В Исламабаде совсем не тот эффект будет. Здесь такие мероприятия пачками проводятся. А тут – русские в Пешаваре! Какой будет резонанс! Да и общество пешаварские бизнесмены учреждают. Неудобно их в столицу тащить. Мы боимся. А они не боятся?

– Резонанс, конечно, будет, – не возражал Алексей Семенович. – Но если что-то пойдет не так, мы этому резонансу не обрадуемся.

– Вы все рисуночки рисуете… – сердито отреагировал посол. – Занятно у вас выходит. Прямо абстракционизм. Или кубизм. Не разберешься.

– Как и в нашей ситуации. Сдается, что она гораздо сложнее, чем нам кажется.

– Вот и разберитесь в ней, – начальственно произнес посол. – Это ведь по вашей части. Направляйте к Файазу Ремезова, пусть поработает. А мероприятие, мы, конечно, отменим, если увидим, что без этого не обойтись. Успеется. Вам на поездку трех-четырех дней достаточно? – обратился он к Ксану.

За Ксана ответил Старых:

– С учетом всех согласований не меньше недели.

– Все равно успеем. – Матвей Борисович явно воспрял духом. – Надо не сиднем сидеть, а работать, тогда все получится. Согласны?

Все понимали, что от их мнения уже ничего не зависит.

* * *

После совещания Старых попросил Ксана зайти к нему.

– Ваша взаимная неприязнь с Талдашевым бросается в глаза. Посольство – не то место, где можно и нужно сводить счеты. Людей у нас мало, каждый на виду, и от каждого что-то да зависит. Враждовать для нас – непозволительная роскошь.

– Талдашев – лентяй и врун, – сухо сказал Ксан. – Он живет в свое удовольствие, набивает мошну и помыкает дежурными комендантами. И их женами.

– Слышать не хочу об этих сплетнях! – вскипел резидент. – Ты еще будешь мне рассказывать, кто с кем спит. Сам знаю…

Ксан не стал спорить, но выражение его лица было весьма красноречивым: «Вы начальник, вам – решать. Я лишь высказываю свое мнение. Вам на него наплевать? Ну и пожалуйста». Вслух он сказал:

– Есть реальность, нравится нам она или нет, но мы живем именно в ней. Согласен, что до конфликта дело доводить не стоит… Только вы скажите это Талдашеву. Он же меня подставил в этой истории с Мичко и Караваевым. Вместо того, чтобы спасибо сказать. Сегодня на совещании тоже вылез, чтобы показать, будто он что-то знает и что-то соображает. Кстати, кто этот Первез Шуджа?

Старых усмехнулся, словно говоря: «И ты не все знаешь, дружок».

– Сейчас – генерал, а во время восстания в Бадабере был капитаном. Тогда они оба с Талдашевым потеряли сыновей. Сын Бахыта Бахытовича был заключенным, возможно, в Бадабер его доставил этот самый Файаз Амин. Он участвовал в восстании. А сын Шуджи был среди тех, кто восстание подавлял, и тоже погиб. Может, они друг друга прикончили. Но оба были честными солдатами. В отличие от Файаза, который торговал пленными. Да-да, за каждого русского ему хорошо платили.

Ксан смутился, что с ним случалось не часто.

– И Бахыт после этого приехал сюда…

– Это был его выбор. В этой земле похоронен его ребенок. Между прочим, единственный, других детей у него не было. Вот он и ездит в Пешавар, встречается с Шуджой. Пьют вместе, оплакивают сыновей. Разница в том, что у сына Шуджи есть могила, а у сына Талдашева – нет. Гниют куски его тела вокруг Бадабера. Скорее всего, давно сгнили. Но с Шуджой у Бахыта почти родственная связь. И на могиле его сына он оплакивает своего ребенка. В голове не укладывается, что у «жирного узбека» – так ты, я слышал, его называешь – могут быть такие человеческие чувства?

– В горе и страдании все одинаковы, все становятся людьми. Я ему соболезную. Но в остальном Талдашев только отвращение вызывает. И вы меня не переубедите.

– Не собираюсь. Хочу только, чтобы вы соблюдали приличия и нормально сотрудничали друг с другом. Все личное – в сторону.

– Ладно. А где служит этот Шуджа?

– У него предпенсионная должность – начальник Пешаварского форта. Фактически это музей, ты знаешь. Раньше туристов туда свободно пускали, пока каша с терроризмом не заварилась. Там военная школа, готовят коммандос. Как логистические подразделения. Вот всем этим Шуджа и заправляет. Да, это единственный контакт Талдашева, я ему напомнил об этом и слегка осадил. Но нужно признать, что контакт достаточно ценный. Каждый раз Бахыт Бахытович привозит из Пешавара интересную информацию о ситуации в городе, исламистских группировках.

– Ни вы, ни Бахыт мне ничего не рассказывали.

– Не все же тебе рассказывать, – сощурился Старых. – Кстати, Шуджа сообщал Талдашеву много любопытного о Файазе.

– Что именно? – насторожился Ксан.

– Амин сохраняет нейтралитет, не ангажируется ни с какой крупной политической и военной силой, но при этом постепенно расширяет свое влияние и подконтрольную ему территорию. С какими-то отрядами договаривается, и они вливаются в его ряды. Тех, с кем договориться не получается, уничтожает.

– Что тут необычного? Разве не все так поступают? Экспансия – условие развития любой организации, боевой или гражданской. Экспансия прекращается, организация умирает.

– Не доказывай мне, что ты умный и начитанный. С теорией организации я тоже знаком. Все так. Вопрос лишь в масштабах, в уровне активности. И в последнее время он у Файаза заметно повысился. Но ты и сам увидишь. Когда съездишь к нему.

* * *

События разворачивались так неожиданно и стремительно, что мысль о необходимости переговорить с Маратом Логия вылетела у Ксана из головы. Он обязательно вспомнил бы об этом, если бы Марат ждал его после совещания. Тогда многое сложилось бы по-другому, и многих неприятностей удалось бы избежать. Но Логия ждать Ксана не стал. Зато дождался Шантарский.

– Ну, вы и прозаседались! Он тебя целый час мурыжил. Мало ему одного совещания! Что старик хотел?

Ксан расправил плечи, глубоко вздохнул.

– Наставлял перед поездкой в Пешавар. И просил не ссориться с Талдашевым. Убеждал, что не такая он сволочь, еще может на что-то сгодиться.

– А что ему остается? Офицера безопасности убрать – руки коротки. Да и пришлют на его место не факт что лучшего деятеля. Вот и старается наш начальник, чтобы приличия соблюдались. Хочешь кому-то морду набить? Пожалуйста! Только чтобы в глаза не бросалось. Как принято у дипломатов.

– Ты у нас большой дипломат, – шутливо сказал Ксан.

Они рассмеялись. Обоим требовалась разрядка после утомительного сидения в кабинетах.

– Что-то мы высидели на этих совещаниях.

– О, да, – потянулся Шантарский. – Телеграмму в центр. Твою командировку в Вазиристан. И все, между прочим, из-за этого недотепы, Сенечки.

– Он-то как раз не недотепа. Свой кусочек в норку всегда утащит.

– Поначалу врал: ничего не знаю, не ведаю. Бросил кто-то письмо в ящик для корреспонденции, а кто – неизвестно. Когда к стенке приперли – полиция-то нашла очевидцев: видели, как этот тип в окошко консульского отдела стучался – признался. Сенечка – мастер отшивать клиентов.

– Выгнать бы его, – размечтался Ксан.

– Мы – другая служба, мидовские нас не привечают. Модестов нос задирает, слова цедит. Дескать, скажите спасибо, что вообще рот открываю. Ладно, чего попусту время тратить. Мы ничего не изменим. В результате ты будешь в очередной раз шкурой своей рисковать, чтобы Матвей Борисович и Джамиль Джамильевич могли щеки на трибуне надувать, вещая о российско-пакистанской дружбе. Ну, мне пора. Надо ехать. Встреча в МВД. Будем обсуждать введение безвизового режима.

– Уже пять лет обсуждаем.

– Есть чем заняться консульскому работнику. Ты со мной?

– Езжай сам. У меня еще в посольстве дела.

Простившись с Шантарским, Ксан какое-то время постоял на площадке паркинга, а затем решительно направился в сторону жилых домиков. В одном из них, на третьем этаже, в однокомнатной квартире жила Микаэла. После той встречи они не виделись. Ксан иногда ловил на себе вопросительный взгляд девушки, но делал вид, что ничего не замечает. «Что бы девчонка ни говорила, – твердил он себе, – что бы ни вытворяла, она настроена серьезно. И на кой ляд мне это нужно? Мне это совсем не нужно. Я все это проходил. Я хочу спокойно жить, работать и никому не портить жизнь. А рано или поздно все сводится именно к этому».

Судя по стрелкам часов, пришло время сиесты. Здесь, как и во многих других российских посольствах в жарких странах, обеденный перерыв длился от трех до пяти часов. Это соответствовало графику работы местного МИД и прочих госучреждений. Никто не работал в это время даже зимой или поздней осенью. Такого пекла, как летом, уже не было, но ломать привычный распорядок из-за одного-двух прохладных месяцев пакистанцы не собирались, и дипломаты с удовольствием под них подстраивались. Сотрудники покидали свои рабочие места после полудня и возвращались в «присутствие» к пяти часам. Сейчас была половина третьего, Микаэла должна была быть у себя. «А если нет, – малодушно подумал Ксан, – то и ладно. Тем лучше. Еще будет возможность объясниться».

Однако Микаэла была на месте. Увидев на пороге Ксана, она улыбнулась и предложила ему войти. Будто нечему было удивляться. Будто знала, что он придет.

Ксан вынужден был признать, что смотрелась Микаэла неплохо – стройная, женственная. Синяя футболка и вытертые до белизны джинсы подчеркивали достоинства ее фигуры. Влажные волосы падали на плечи. Видно, девушка недавно принимала душ и теперь готовилась пообедать. Это не вызывало сомнений. В руке она держала дуршлаг, в котором поблескивали огурцы и помидоры.

– Овощи моешь? – задал дурацкий вопрос Ксан.

– Уже нет. – Микаэла поставила дуршлаг на стол, подошла к Ксану и обняла его.

– Как хорошо, что ты пришел. Я тебя ждала.

Ксан кашлянул, поборол желание сделать то, что сделал бы на его месте любой нормальный мужчина, и отстранился.

«Надо рубить сплеча, – настраивал он себя. – Нечего тянуть резину и менжеваться».

– Я пришел сказать, что у наших отношений нет будущего.

Произнес это и тут же почувствовал к себе непреодолимое отвращение. «Ну и сказанул. Официально и церемонно. Если у девчонки были какие-то сомнения на твой счет, теперь она точно пошлет тебя куда подальше. Собственно, это мне и нужно».

– Я в том смысле… – начал растолковывать Ксан, но Микаэла перебила.

– Не надо насчет «смысла».

Отошла к дивану, уселась и с усмешкой посмотрела на Ксана. Правда, усмешка эта не отличалась ни иронией, ни язвительностью, словно и не было дурацкой фразы, которую выпалил Ксан. Ей было смешно смотреть на взрослого мужчину, который придумывает разные отговорки, лишая себя обыкновенных радостей жизни.

– Конечно, у наших отношений нет будущего, – ласково сказала она, глядя на Ксана. – Потому что отношений нет. И не будет, раз ты этого не хочешь. Это тебя устраивает? Никаких отношений? Так?

– Так… – неуверенно пробормотал Ксан, чувствуя, что ему расставляют ловушку. Но что он мог возразить? «Отношения» ему и впрямь были не нужны. Он прямо в этом признался.

– Тогда иди ко мне, глупый. Ничего не бойся. Не будет никаких проблем. Прости, но я очень тебя хочу. До сумасшествия.

Она поднялась и быстрым движением стянула с себя футболку.

Ксан и дыхание не успел перевести, как Микаэла схватила его за руку и потащила в спальню. Такая стремительность заставила его невольно улыбнуться, и Микаэла тут же обрадовано заметила:

– Слава богу, ты улыбаешься, уже не каменный истукан!

Они любили друг друга, потом разговаривали.

– Тебе – двадцать семь, мне – сорок два, разница – пятнадцать лет, – принялся вычислять Ксан. – Большая разница…

– Большая разница! – передразнила его Микаэла. – Хорошая разница. Очень хорошая! Мне нравится. Или ты предпочитаешь старых теток?

– Нет, – развеселился Ксан, – я предпочитаю молодых теток.

– В твоем возрасте это нормально, – промурлыкала Микаэла.

– Какой такой мой возраст? – сурово спросил Ксан.

– Пожилой…

– Сейчас ты увидишь, какой он «пожилой»! – Ксан схватил подушку и принялся грозно ею размахивать, собираясь атаковать. Но долго собирался, потому что Микаэла контратаковала с помощью диванного валика, и спустя минуту Ксан сдался. Он был распластан, и она нависла над ним, придавливая его руки. Ее груди касались его груди и в этот момент он почувствовал, что по-настоящему счастлив. Это был один момент, но он стоил того.

Микаэла не пошла в посольство, сославшись на плохое самочувствие и сильную головную боль. Они провели вместе весь вечер. Снова любили друг друга, снова разговаривали.

– Что ты делала, ну, до того, как приехала в посольство?

– Заинтересовался моей биографией? – с некоторым ехидством прокомментировала Микаэла. – А это прямой путь к «отношениям», которые тебе совершенно не нужны.

– Ладно, прокололся. И все-таки?

– Ничего особенного в моей жизни не было. Родители – самые обычные. Учителя в школе. Отец преподает математику, мать – историю. Представь, как трудно мне было учиться! Они ведь определили меня в свою школу, чтобы я была под присмотром. Так они выражались. С тех пор я ненавижу это слово – «присмотр». И если бы еще какие-то поблажки делали! Так нет же. Чуть что – замечание, чуть что – «пара». Воспитание чувств. Чтобы не подумали, что я у них в любимчиках по родственному признаку. Но я выдержала все это безобразие, школу закончила, экзамен этот жуткий сдала, как могла. Ни плохо, ни хорошо, так, средне. Никакого призвания в себе не ощущала и пошла в мидовский колледж. Одна девчонка из нашего дома посоветовала. Два года учишься, потом едешь в загранку машинисткой или даже завканцем. Зарплата нормальная, и главное – шанс выскочить замуж за дипломата. Обеспеченная семья и абсолютно ясная жизнь, до самой смерти.

Одна командировка, потом пересидка в центре, потом – другая… Все четко и просто, никаких неожиданностей. Свои дети, посольские кумушки, проблемы – в каком посольстве школа поприличнее…

– Ну и как? Мечты сбываются?

– Пока нет.

– Не отыскался достойный дипломат?

– Не отыскался, – рассмеялась Микаэла. – Зато «недостойных» пруд пруди.

– Может, еще сыщется.

– Может быть, – рассеянно произнесла девушка. – Вот мы расстанемся, и я возобновлю поиски.

– Знаешь, – брякнул Ксан, – а мне уже не хочется расставаться.

– Мне тоже, – грустно призналась Микаэла.

* * *

Мастерская Гриши Биринджана занимала подвальное помещение в одном из жилых корпусов посольства. Разнокалиберное электронное оборудование, еще действующее и уже вышедшее из строя, проявочная лаборатория. С натянутых под потолком веревок свисали фотопленки. Гриша цифровую технику освоил, но горячо любил прежнюю, пленочную. Настоящие, высокохудожественные снимки можно делать только по старинке – в этом убеждены истинные фотохудожники, к которым Гриша относил и себя самого. Он был подлинным ценителем – подобно тем эстетам, которые наотрез отказываются слушать музыку с CD-дисков, предпочитая старый добрый винил. Разумеется, всякие протокольные мероприятия Гриша щелкал цифровиком, но для «штучного производства» обязательно брал пленочный «найкон» или «кэнон». Он душу вкладывал в фотографии местной природы, гор и лесов, по-азиатски суматошных городских улиц. Особым увлечением было создание фотопортретов – сотрудников посольства и пакистанцев, людей с улицы.

Целый угол Гришиной мастерской пришлось освободить, чтобы найти место для волшебного фонаря. Склонившись над этим устройством, Биринджан тщательно проверял все крепления, механизмы.

В пылу работы он не сразу услышал, как скрипнула дверь, и в образовавшемся просвете замаячила широкая физиономия Сени Модестова. Сеня вежливо поздоровался. При необходимости он держался интеллигентно.

– Серьезная машина. – Сеня похлопал по чугунной станине.

– Оригинальная система линз, мощный источник света, – восторженно откликнулся Биринджан. – Можно оптический театр устраивать, как в старину.

– Лет сто назад сделана?

– 1892 год, – гордо уточнил Гриша. – Английская работа. Такие приборы называли «фенакистископами». Это от греческих слов «фенакс» – обманщик, и «скоп» – смотреть. На ось насаживается вращающийся барабан, который позволяет показывать серию быстро сменяющихся изображений. При желании можно и кино продемонстрировать. А изначально… – Гриша наслаждался возможностью поделиться своими знаниями, – идея волшебного фонаря принадлежала иезуитскому монаху Афанасию Кирхену. Еще в 1646 году он дал первое описание этого устройства.

– И как – эта штуковина работает?

– Кой-чего надо подкрутить, смазать…

Сеня начал что-то втолковывать Биринджану: тихо, вкрадчиво. Гриша стеснительно улыбался, пытался возражать, но у Сени на все имелся готовый ответ. В результате он добился желаемого, сломив слабое сопротивление Биринджана. Проникновенно глядя в глаза фотографу, долго и горячо тряс ему руку.

– Спасибо старик, за мной не заржавеет. «Блэк лэйбел», как договорились. Значит, сейчас беру, а утром снова у тебя будет.

– Машинка тяжелая, один не потянешь.

– Потяну, – блеснул глазами Модестов.

– На другое силенок не хватит.

Это была откровенная подковырка, и Модестов огрызнулся:

– Дошутишься. – Однако, секунду подумав, понял, что Биранджан прав.

– Буфета попрошу. – И сокрушенно добавил: – Еще «пузырь»…

* * *

Было уже за полночь, когда Ксан вышел от Микаэлы и направился к автомобильной стоянке. Настроение у него было прекрасное, и он даже напевал песенку: «One, two, three, four, I am in Marine Corps, one, two, three, I am with Marines…»[25] Слова у песенки были нехитрые, мотив – задорный. Ксан научился ей у сержанта морской пехоты США, которого завербовал в одну из прошлых командировок.

Воздух был холодным и свежим, ночь – ясной, звезды – яркими. Что плохого может быть в таком мире? Только хорошее. Расслабившись, Ксан изменил профессиональной привычке постоянно осматриваться и вычислять возможных соглядатаев. Иначе он бы обязательно заприметил Бахыта Бахытовича, который прогуливался по компаунду.

Талдашева не мучила бессонница, другая причина гнала его из дома в этот неурочный час. Офицера безопасности занимала ночная жизнь посольства. Его разбирало любопытство, снедало желание знать, чем занимаются сотрудники в свободное от работы время. Кто пьянствует в тихом уголке посольского сада, кто шастает по чужим женам или опаздывает с возвращением из города.

Вначале Бахыт Бахытович увидел Ксана, выходящего из жилого домика. Затем в окошке третьего этажа появился женский силуэт. Офицер безопасности хорошо изучил окна всех квартир и мог безошибочно перечислить их «по принадлежности». Женский силуэт появился в квартире Микаэлы, сомнений быть не могло. Сложить два и два не составляло труда, а тут еще третий момент обозначился, железно указывавший на любовную интрижку секретарши посла и советника из «ближних». Микаэла помахала удалявшемуся Ксану рукой и не отходила от окна, пока тот не завел машину и не выехал за ворота.

Бахыт Бахытович сжал кулаки и чуть не остолбенел от охвативших его гнева и ненависти. Теперь он ненавидел не только Ксана, но и эту мерзкую, двуличную шлюху, которая дразнила его, но не думала позволить насладиться ее телом. Не отказывалась танцевать с ним на посольских вечерах, хихикала, когда он ей нашептывал на ушко нежные предложения, водила его за нос.

Однажды, после каких-то посиделок у посла – то ли провожали старого торгпреда, то ли встречали нового – он, старый дурень, приперся к ней, стоял под дверью и минут пять жал звонок. Ведь предупредил, сказал, чтобы ждала. Ну, отрицательно замотала головой, якобы, она не такая – все они такие, сначала отказываются, а потом, стоит прийти, мигом соглашаются, и оглянуться не успеешь, как трусы стаскивают. Он человек уважаемый, со статусом, фигура, надо понимать, от него многое в посольстве зависит, он бы ей такой режим наибольшего благоприятствования устроил, что ей и не снилось, а она ему козью морду состроила. Распахнула дверь и выкрикнула громко – а ведь в других квартирах могли услышать, это же позор – чтобы вел он себя прилично и шел домой, а если выпил лишку, то она его супруге позвонит, и вместе они его спать уложат. Это ему-то указывать, что прилично, что нет! Это его-то спать укладывать! Нет, такого он не простит этой вертихвостке. А сейчас, когда яснее ясного стало, что она спуталась с этим мерзавцем, он ей все припомнит. И ему тоже.

От душившей Бахыта Бахытовича злобы сердце у него заходило ходуном, он даже немного испугался. «Нервы, – пробормотал себе под нос офицер безопасности, – мне почти шестьдесят, нервы ни к черту. Нельзя так волноваться. Когда имеешь дело с такой публикой, нужно сохранять спокойствие. Иначе ее к порядку не призовешь».

Талдашев посмотрел на черное небо, рассчитывая, что эта картина прибавит ему покоя и безмятежности. Так он постоял минут пять, убеждая себя, что нечего искать проблемы там, где ее нет. Все идет своим чередом, нечего расстраиваться.

Небольшое население колонии спало, горели одинокие фонари. Молчание ночи нарушали лишь вой шакалов, редкие автоматные очереди (стреляли в воздух изнывавшие от безделья охранники) да толстые летучие мыши, бесшумно скользившие по воздуху.

Талдашев поднял воротник меховой куртки, втянул голову в плечи, спасаясь от холода. На термометре, укрепленном на стене административного корпуса – плюс восемь. Для Исламабада – низкая температура. В такую ночь хорошо спать под толстым одеялом, позабыв о тревогах суетного дня. Но в супружескую постель офицер безопасности всегда успеет.

Внезапно ухо Бахыта Бахытовича уловило странные звуки. Вздрогнув от неожиданности, прислушался. Музыка, похоже, что-то из классики… На нее накладывались какие-то фразы, выкрики.

Талдашев был убежден, что он не страдает праздным любопытством, просто по должности ему положено все про всех знать. И он устремился в направлении источника звука. Второй этаж правого крыла административного корпуса, здесь расположены гостевые квартиры, в том числе лучшая из них – представительская. Туда селят самых важных гостей, министров и их заместителей. Однако никаких крупных визитов сейчас не проводилось, высокие представители в посольстве не селились, но звуки доносились именно оттуда, из роскошной гостевой квартиры.

Раздался вполне узнаваемый женский голос:

– Давай, миленький, давай! Еще, еще! О, хорошо! О, какой ты молодец! Давай, еще! Ну же! Тебе нравится, мой мальчик? Ну, скажи – нравится?

Мужской голос был также узнаваем, однако звучал чуть сдавленно, прерываясь мужским сопением и громким дыханием:

– Нравится, Марианна Алексеевна, очень!

Талдашев рысцой подбежал к находившемуся рядом гаражу, у стены которого лежала раздвижная лестница. Несмотря на свои габариты и немалый вес, при желании Бахыт Бахытович мог передвигаться весьма проворно (особенно когда подстегивало любопытство), и подняться на крышу гаража ему не составило труда. Оттуда открывался хороший обзор. Шторы в гостевой квартире были задвинуты неплотно, и офицер безопасности отчетливо увидел то, что происходило внутри. Протер глаза, но зрение не обманывало.

Посреди просторной залы была установлена махина волшебного фонаря. Солистка Ивантеева (алое неглиже, расшитое золотыми драконами) полулежала в мягком кресле и подбадривала Сеню Модестова, который из последних сил вращал барабан древнего механизма. Сеня был разгорячен, пот струился по его физиономии ручьями. Ритмично жал на педали и с ненавистью следил за тем, как движущиеся картины сменяли друг друга на свежеоштукатуренной стене. Похоже, атташе надеялся, что демонстрация раритетного устройства знаменитой артистке приведет к определенному результату, и сейчас терял последнюю надежду. Похоже, ее возбуждал сам процесс слайд-шоу в ретро-варианте, и ни о чем ином она сейчас не помышляла.

– Жми, мальчик! – вскрикивала Ивантеева. – Как мне это нравится! Как меня это заводит!

…Тонированные, расплывчатые изображения. Диапозитивы делались в ту же эпоху, когда был сконструирован и произведен волшебный фонарь – в эпоху Британской империи, которая еще не успела разделиться на независимые государства. Женщины в длинных платьях и шляпках, офицеры в красных мундирах, штатские в аккуратных сюртуках. Они устраивали парады и праздники, играли в крокет, катались на парусных лодках по Инду. Перенесли на эти дикие земли основы своей цивилизации, выстроили заводы, фабрики, города. Вот снимки Фейсалабада – центр города с идеально прямыми улицами воспроизводит рисунок «юнион-джека»: восемь лучей из одной точки. Снова колониальная знать, султаны на шлемах, шпаги и кортики. На лицах – непоколебимая уверенность в будущем мира и своем собственном. Снисходительно поглядывают на туземных слуг, не ведая о бедах, уготованных им изменчивой жизнью.

Бахыт Бахытович почувствовал, что возбудился. В это состояние его привели, разумеется, не диапозитивы, а голые бедра артистки, видневшиеся из-под алого неглиже. Он аккуратно сполз с лестницы, отнес ее на место и спешно направился в свой кабинет, имевший отдельный вход, в тыльной части административного корпуса. Это было удобно, поскольку дежурный комендант не мог видеть посетителей офицера безопасности. Талдашев помнил, что в полночь на пост должен был заступить Караваев. Он на ходу вытащил мобильный и набрал номер…

Добравшись до кабинета, Бахыт Бахытович плюхнулся в просторное кожаное кресло (специально подбиралось большого размера, чтобы вместить объемные телеса офицера безопасности) и тяжело задышал. Не из-за того, что перенапрягся с лестницей, а по причине предвкушения предстоявшего удовольствия. Столько неожиданностей происходило в эту ночь, что возвращаться прямиком на супружеское ложе не было никакой возможности.

Ожидание немного затягивалось, но Бахыт Бахытович не возмущался, понимая, что дамам нужно время, чтобы привести себя в порядок. Да и в ожидании есть своя прелесть. Смотря чего ожидать, конечно…

Бахыт Бахытович не был курильщиком, но в отдельные моменты позволял себе расслабиться с хорошей сигарой. Вот и сейчас он извлек из приятно пахнувшей коробки сигару «партагас», стоившую не меньше десяти долларов за штуку. Прикурил от массивной настольной зажигалки и принялся созерцать параферналию, которая украшала противоположную стену кабинета. Это был его иконостас, его гордость, немало лет он потратил на собирание коллекции этих высокохудожественных произведений.

Портрет Усамы бен Ладена в юности, картины «Мулла Омар принимает военный парад в Кандагаре», «Али Асиф Зардари убивает Муртазу Бхутто», «Наваз Шариф в Аттоке»[26]… Полотна эти писали местные доморощенные художники, но в глазах Бахыта Бахытовича это не уменьшало их ценность, напротив, делало раритетными.

Еще одно полотно, которое офицер безопасности поместил в центр экспозиции, изображало президента Путина в папахе и бурке верхом на арабском жеребце, подаренном ему в 2003 году главой пакистанского военного режима Первезом Мушаррафом. Никто в точности не знал, забирался Владимир Владимирович на этого конягу или нет, но сам факт подарка был широко известен. Автором этого замечательного произведения был посольский повар Адольф Рыков, который в промежутках между запоями занимался творчеством с использованием масляных красок, а также акварели и гуаши. Путинский портрет был сработан гуашью и поэтому постепенно осыпался. Это беспокоило Бахыта Бахытовича и он, следуя рекомендации художника-самородка, укреплял краски подслащенной водой.

Талдашев высоко ценил художественное умение Рыкова, считал его недооцененным талантом и обещал помочь ему вступить в Союз художников по возвращении в Россию. Единственное, что смущало Талдашева, так это то, что самородок брался за кисть исключительно в состоянии алкогольного опьянения – только в эти минуты он ощущал прилив истинного вдохновения и создавал непревзойденные шедевры. Примечательно, что свои прямые обязанности – приготовление еды для посольской четы, а также для официальных приемов – Рыков выполнял в трезвом виде. Вероятно, из-за этого кулинарная продукция повара не отличалась изобретательностью и не пользовалась популярностью. Впрочем, Матвей Борисович и Ксения Леопольдовна терпели художника-кулинара и его стряпню, поскольку вслед за Бахытом Бахытовичем считали Адольфа непризнанным гением и верили, что рано или поздно он будет признан мировой общественностью. Они исправно коллекционировали картины повара, который писал пейзажи, натюрморты, батальные полотна – словом все, что угодно.

Ну, а Бахыт Бахытович благоволил к повару вследствие еще одного немаловажного обстоятельства. Жене его, Марине, было дозволено вступить в «клуб комендантских жен», и никаких возражений со стороны Адольфа не последовало. Скорее всего, он и не размышлял над таким выбором: возражать или нет – поскольку был слишком поглощен творчеством, пьянством и поварским делом, чтобы отвлекаться на подобные мелочи.

Бахыт Бахытович не уставал рассматривать свою коллекцию, которая свидетельствовала о его патриотизме и стремлении к углублению российско-пакистанского сотрудничества. Завершенный вид экспозиции придавали развешанные тут же старинные пистолеты с серебряной насечкой, кривые восточные мечи.

Наконец в дверь аккуратно постучали. Бахыт Бахытович кашлянул и сказал нарочито старческим, надтреснутым голосом (он надеялся, что такой будет у него лет через пятнадцать, не раньше):

– Кто там еще? Никого не жду. Живу себе спокойно в уединении, по-стариковски, вспоминаю минувшие года…

Он уже не в первый раз разыгрывал такое условно-театральное представление, чтобы не превратить столь милые его сердцу встречи в нечто обыденное и пресное.

Дверь приотворилась и в образовавшуюся щель просунулась голая женская нога. По форме щиколотки, колена и ляжки Талдашев безошибочно определил, что нога принадлежала Людочке Орловой. Сегодня (в порядке очереди) ей предписывалось быть старшей женой, примадонной гарема и законодательницей сексуальной моды этого вечера.

– Мы не нарушим вашего уединения, господин, – раздался Людочкин голос, – мы бедные путники, застигнутые непогодой, просим приютить нас до утра, обещаем, что ничем не омрачим ваше существование.

– Раз так, заходите, – великодушно позволил Бахыт Бахытович.

Вслед за ногой в комнату вплыла Людочка целиком. Она успела переодеться в коридоре в нечто, напоминающее восточное одеяние. Вокруг талии – цветастая пашмина, грудь туго перетянута шелковым платком, так что белые полушария соблазнительно выпирали, словно напрашиваясь на ласки. Орлова была дамой корпулентной, а вот следом за ней в кабинет офицера безопасности змейкой просочилось миниатюрное создание – Настя Караваева. Миниатюрная, но не худенькая, все в ней было соразмерно и тщательно продумано Создателем. Точеные ножки, гибкая, изящная шейка, искусно вылепленный бюст и талия, достойная красавиц с картин Ватто.

В отличие от Людочки Настя облачилась в традиционный европейский эротический наряд – красно-черный лифчик и черные чулки с поясом.

Третьей в кабинет Бахыта Бахытович шмыгнула Марина Рыкова в легкой распашонке и колготках без трусиков. Ее обворожительные изгибы приводили офицера безопасности в экстатическое состояние.

Бахыт Бахытович облизнулся и деланно сердито заявил:

– Вы меня обманули. Вы не бедные путники. Вы похотливые шлюшки, которые хотят завлечь в гнездо порока добропорядочного семьянина. Но ничего у вас не выйдет!

С этими словам Талдашев извлек из верхнего ящика стола треххвостую кожаную плетку, ручка которой была изготовлена виде мужского полового члена крупных размеров.

– Вот я вас! – зажав в руке плетку, офицер безопасности привстал в угрожающей позе и замахнулся.

Но не тут-то было. Настя проворно бросилась к нему, вырвала плетку, но чтобы господин не почувствовал себя униженным и обделенным, нежно поцеловала его в губы.

– Мы сами себя накажем! – с энтузиазмом воскликнула она. – Если вам это покажется недостаточным, мы примем от вас любую кару.

– На колени, негодница! – прорычал Талдашев. Это относилось к Людочке, которая послушно преклонила колени и, чувственно покачивая большим задом, двинулась на четвереньках под стол, где уже бугрились брюки офицера безопасности. Тем временем Настя ритмично хлестала плеткой аппетитные ягодицы Орловой. Марина расстегнула Людочкин лифчик и принялась ласкать ее увесистые груди. Все элементы сексуальных игрищ давно были отработаны их участниками, однако их можно было сочетать в самой различной последовательности, расцвечивать оригинальными мизансценами, что придавало всей вакхической забаве не пошлый, а почти художественный артистический облик.

Прикрыв глаза, Бахыт Бахытович полностью отдался во власть плотских наслаждений. Чтобы добавить им остроты, он представлял рядом с пышнотелой Людочкой обворожительную Микаэлу, которая, безусловно, заслуживала хорошей порки.

* * *

Согласование поездки в Пешавар заняло четыре дня. Короткий срок, учитывая, что пакистанские власти обычно не торопились с выдачей разрешений на поездки дипломатов в провинцию Хайбер-Пахтунква, административным центром которой являлся Пешавар. У этого города своя древняя история. Он вырос как торговый центр на перекрестке дорог из Центральной Азии в Индию и из Индии – в Центральную Азию, из Китая – на Средний Восток, к берегам, которые омывали теплые воды Аравийского моря и Персидского залива. Население города занималось различными ремеслами, здесь изготавливали чудесные золотые и серебряные украшения, кухонную утварь и сельскохозяйственные орудия. Пешаварские гончары славились своим мастерством.

Однако главным занятием горожан была, конечно, торговля. Подавляющее большинство населения обслуживало огромные рынки, прежде всего знаменитый бара-базар. Без преувеличения там можно было купить все: чай из Индии, Китая или Кении, оружие всех мыслимых марок, шелковые ткани из Ирана или Синьцзяна, часы и прочие хитроумные механические устройства, изготовленные в Европе.

Уже в новейшие времена в Пешавар отправлялись за покупками иностранные дипломаты, коллекционировавшие старинные кинжалы, штыки, пистолеты и ружья. Никто не мог объяснить, каким образом попадали на бара-базар бельгийский браунинг образца 1911 года, винчестер 1873 года, винтовка, с которой белые поселенцы покорили Дальний Запад, или, скажем, не менее популярный смит-и-вессон «миротворец» (peacemaker), на счету которого было не меньше трупов, чем у винчестера.

Разумеется, приобретали на бара-базаре не только смертоносные игрушки или украшения, на которые так падки жены российских дипломатов. Еще в начале нулевых там можно было отыскать надежные советские электроприборы, которые не ломались, в отличие от китайской дешевой рухляди, заполонившей магазины Исламабада, Карачи и Лахора. Ксан, например, безмерно гордился покупкой советского кипятильника со «знаком качества», ставшего его незаменимым спутником в поездках по пакистанской глубинке. В отличие от электрочайников он занимал мало места в багаже, и в маленьких провинциальных гостиницах с его помощью можно было быстро вскипятить воду, которая в сыром виде не годилась ни для питья, ни для умывания. А Шантарский не уставал хвастаться советской кофемолкой, отличавшейся поразительной надежностью.

Легко догадаться, что советская продукция попадала в Пешавар из Афганистана в 1980-е годы, когда в этой стране находились советские войска. Тогда наряду с тысячами солдат и единиц военной техники туда в качестве гуманитарной помощи перебрасывалась из СССР масса товаров, которые перемещались затем на афганские и пакистанские рынки. Что кипятильник! Что кофемолка! Ассортимент был гораздо шире. Холодильники – пожалуйста! Телевизоры – тоже. А еще – военное обмундирование, бинокли, сумки, чемоданы, планшеты…

С учетом торгового значения Пешавара правители разных стран неоднократно пытались захватить этот город. Когда-то он принадлежал Великим моголам, потом его делили афганские ханы. В начале XIX века Пешавар завоевал могущественный Раджа Сингх, глава сикхского государства, которое поддерживали англичане. Пешавар переходил из рук в руки во время трех англо-афганских войн, а в XX веке его оспаривали друг у друга уже независимые Афганистан и Пакистан.

Из Исламабада в Пешавар вели две дороги: «старая пешаварка» – запыленное, разбитое шоссе, и новый моторвей, идеально гладкий и широкий. Ксан, когда не нужно было спешить, предпочитал «пешаварку», пролегавшую через десятки поселков и городишек, с лотками и лавками по обочинам, оживленную, суетливую и одновременно веселую и жизнерадостную. Ничего похожего на моторвее – холодная серая лента асфальта, которую проложили в отдалении от населенных пунктов. Машины на ней набирали бешеную скорость – не нужно было пропускать тихоходный транспорт, включая телеги и повозки, запряженные лошадьми или ослами.

На этот раз Ксан и раздумывать не стал – выбрал моторвей. Надо было спешить, дело, которое заставило его мчаться в Пешавар, не терпело отлагательств.

Пакистанские мидовцы и военные неохотно пускали туда дипломатов, да и прочих иностранцев. Пешавар – ворота в афганское приграничье, Зону расселения племен, где власть федерального центра была ограничена, полицейские и военные отсиживались в немногих опорных пунктах, и надеяться на их помощь не приходилось. Зона племен включала семь «политических агентств» – Южный и Северный Вазиристан, Куррам, Хайбер, Баджаур, Моманд и Оракзай, и в каждом из них базировались исламистские группировки, которые вели войну не на жизнь, а на смерть против исламабадского режима. Взрывали гражданские и военные объекты, устраивали диверсии на шоссе и железных дорогах, похищали людей. Часть этих группировок подчинялась объединенному командованию пакистанских талибов, другие входили в афганский Талибан, третьи примыкали к ИГИЛ. Некоторые сохраняли самостоятельность, и было непонятно, за что и против кого они сражаются. К числу этих последних принадлежал и отряд Файаза Амина, по разным оценкам насчитывавший от пятидесяти до ста закаленных бойцов.

Зона расселения племен начиналась сразу за Пешаваром, и соваться туда в одиночку было сущим безумием. Ксана похитили бы через десять минут, даже если бы его джип сопровождал полицейский или военный эскорт. Но эскортом он не располагал. Не такая важная птица, чтобы ему выделили сопровождение. Собственно, он и не рассчитывал на такую любезность, предпочитая более надежные гарантии со стороны Файаза Амина.

Этот полевой командир прислал за Ксаном в Пешавар своих людей. И теперь, развалившись на заднем сиденье «тойоты лэнд крузера», любимого транспортного средства пакистанских боевиков и бандитов, русский гость мог спокойно размышлять о том, какой выкуп запросили бы за него. За польского инженера, похищенного талибами, потребовали миллион долларов, за афганского консула – пять миллионов. Ну, за американцев взяли бы значительно больше, но американцы не попадались. Они в Зону племен и иные опасные места не совались, всегда имелись в избытке желающие выполнять за них грязную работу – за соответствующее вознаграждение, разумеется. С русскими – иначе. Все – сами, средства для найма помощников среди местного населения не предусматривались. И на выкуп тоже, скорее всего, денег не нашлось бы. В какой бы заднице ни находилась Россия, она все еще считалась великой державой, и любой полевой командир счел бы ниже своего достоинства запросить за Ксана меньше, ну, шести или семи миллионов. Пожалуй, что так.

За окнами проплывали унылые, безрадостные земли. Бурая сухая земля, чахлые кустарники. Но вот вдалеке показались горы, которые занимали три четверти всей Зоны племен. Горная местность делала эту территорию такой удобной для размещения отрядов боевиков и такой трудной для действий правительственных сил по их обезвреживанию.

Перед машиной Ксана в клубах коричнево-серой пыли мчался еще один «лэнд крузер». Замыкала маленькую кавалькаду полноприводная «хонда-минивэн». Гостя встречали не меньше десяти человек, Файаз не хотел рисковать – лишняя охрана в Зоне племен никогда не помешает.

В какой степени можно полагаться на этого человека? Определенного мнения на этот счет у Ксана не было. Он не забывал, что Файаз находился в родстве с президентом Демократической республики Афганистан Хафизуллой Амином, которого советские спецназовцы убили в ходе государственного переворота 27 декабря 1979 года. Вскоре вместе с другими моджахедами Файаз начал вооруженную борьбу против чужаков и режима Бабрака Кармаля. После вывода «ограниченного контингента» советских войск и падения правительства, которое поддерживала Москва, моджахеды перессорились, и Файаза отстранили от дележа «именинного пирога», то есть, от власти в Кабуле. Ненадолго он примкнул к талибам, но и среди них ему не удалось выбиться на первые роли. С тех пор Файаз сохранял обособленное положение среди пакистанской и афганской вооруженной оппозиции. Поступали сведения, что его окучивают игиловцы, но подтвердить это не удалось.

Файаз откликнулся на просьбу помочь миссии ветеранов-афганцев в поисках захоронений советских солдат, погибших в Бадабере. Пошел тогда на сотрудничество, но не скрывал, что другом русским он никогда не станет. Едва ли это было возможно… Однако Ксан имел основания считать, что Файаз у него в долгу.

Его штаб-квартира находилась километрах в ста от Пешавара – в живописной долине, в самом центре Шарского нагорья. Вокруг – хребты и возвышенности, самая высокая – пик Заргун. Поверхность гор абсолютно голая – складчатые сланцевые стены с вкраплениями ледников. А здесь, в долине, радовали глаз зеленые поля, густые рощи.

Поместье напоминало дом сицилийского мафиози: высокие стены, внушительные стальные ворота, на часах – бородатые охранники с дробовиками. По аккуратно вымощенным дорожкам, которые причудливо петляли вокруг лужаек, небольших прудов, клумб с цветами и площадок для барбекю, прогуливались Ксан и Файаз. Афганцу было около пятидесяти. Круглолицый, крепко сбитый, приземистый, он едва доставал русскому до плеча.

– Ты настоящий помещик.

– Не стоит завидовать. Этот дом долгое время служил мне убежищем, но я жил как в тюрьме. Меня воспринимали как досадное и никому ненужное напоминание о прошлом. Ко мне подсылали убийц талибы, Хекматиар, даже Ахмад Шах Масуд. Я редко позволял себе съездить в Пешавар, тем более в другие города; это было как игра – в прятки со смертью. Даже сейчас здесь я не чувствую себя в безопасности. В Кабуле меня не считают конкурентом, но окончательно в этом не уверены. Ладно, хватит об этом.

– Файаз вопросительно посмотрел на гостя. – Зачем приехал?

– У меня просьба. Ты должен мне помочь.

Файаз раздраженно повел плечом.

– «Должен»… Русские десантники убили моего дядю. Может, он не был идеальным президентом, иногда действовал во вред себе и нашей родине, но едва ли заслуживал такой участи. Принять смерть от тех, кого считал лучшими друзьями…

– Хафизулла не был твоим родным дядей.

– Ну, двоюродным.

– Пожалуй, даже троюродным.

– Ладно, дай закончить.

Файаз остановился у загона, по которому бродили сытые овцы, и облокотился об изгородь.

– Потом… когда мне было очень трудно, я обратился к России за помощью. Я ведь ушел от Хекматиара, от муллы Омара, не якшался с «Аль-Каидой», почему было мне не помочь? Мне не требовалась благотворительность: я стоял во главе партии, у меня была боевая организация, подпольная сеть в Афганистане… Я считал, что вы заинтересованы в усилении своего влияния в нашей стране и вообще в регионе… Но мне отказали.

– Да, тебе отказали.

Посольство тогда отбило в центр депешу, в которой аргументировано приводились все «за» в пользу того, чтобы пойти навстречу этому полевому командиру. Приводились и «против», но «за» было гораздо больше. В результате посол (в тот момент им был человек, искренне болевший за дело и заботившийся о нем, а не о своей карьере) получил настоящий нагоняй. В ответной шифровке его упрекали в том, что он «идет на поводу у деятелей с сомнительной репутацией», которые запятнали себя «антироссийскими акциями». Что тут было говорить…

Ксану было досадно сознавать, что у Файаза имелись основания для обиды. Он, как говорится, со всей душой, а ему от ворот поворот. Россия объективно была заинтересована в росте своего регионального влияния, однако, помимо словесных деклараций и политической демагогии, ничего не делала для достижения этой цели. Когда приходило время смелых политических решений, кремлевские деятели поспешно уходили в кусты. А если такие решения требовали финансовых расходов, то эти деятели вообще бежали от них, как черт от ладана. В этом было отличие российской политики от американской. Американцы щедро тратили деньги ради создания своих опорных баз и поддержки агентов влияния в странах Азии, Африки и Латинской Америки. Российские бонзы предпочитали не давать, а получать. Им была присуща психология временщиков, не желавших опустошать свои кошельки ради каких-то афганцев или пакистанцев. Неровен час переменится погода в России-матушке, и как в 1991-м придется срочно покидать роскошные палаты и скитаться по белу свету. В преддверии такой перспективы разбрасываться рублями, а тем более долларами было просто глупо.

Ничего этого Ксан, конечно, не сказал. Впрочем, Файаз и не нуждался в комментариях.

– Вы мне отказали. А теперь ты говоришь, что я «должен». – Он подозвал щелчком пальцев слугу, который следовал за хозяином, толкая перед собой тележку-холодильник с напитками. Взяв стакан с водой, удовлетворенно причмокнул. – Кстати… – Он намеренно сделал паузу. – Ты не боялся ко мне ехать? Здесь федеральные законы не действуют.

Ксан это прекрасно помнил, это было записано даже в конституции. Формально в Зоне племен верховная власть принадлежала губернатору провинции Хайбер-Пахтунква, а фактически – вождям, старейшинам и просто богатым и влиятельным людям. Это был пакистанский Дикий Запад, пострашнее, чем в вестернах. То, что сюда ввели войска – в целях борьбы с террористами – немногим изменило ситуацию.

– Я приехал как друг.

Ксан кратко изложил суть своей просьбы. Амин внимательно выслушал и недовольно поморщился.

– Если бы я был невежлив, то мог бы сказать, что ты или нахал, или глупец. Слишком многого хочешь. С какой стати я должен тебе что-то рассказывать? Я не твой осведомитель и не твой партнер. Мы могли стать партнерами, тогда все было бы по-другому. Могли, но не стали. Назови мне хотя бы одну причину, по которой я должен информировать тебя о моем солдате и командире соседнего отряда. Как бы я к нему ни относился.

Ксан был готов к такой отповеди.

– Я готов назвать не одну, а две причины.

– Вот как? – Файаз недоверчиво улыбнулся.

– Первая – это здравый смысл. Твой солдат, как ты его назвал, хотя, по-моему, он уже бывший солдат, пришел к нам в посольство и передал письмо. В нем говорится, что Шабир Шах замышляет теракт в Пешаваре во время торжественного вечера, посвященного созданию Общества пакистано-российской дружбы. Какой должна быть наша нормальная и самая естественная реакция? Пойти к тебе и сообщить о случившемся. Это твой человек, и ты несешь за него ответственность. Это я тебя информирую, а не ты меня. Но при этом я вправе ждать от тебя каких-то разъяснений. Это здравый смысл или нет?

Файаз развел руками.

– Ты хороший полемист. Дальше. Вторая причина?

Ксан поднял с земли веточку и принялся ее изучать, словно это было нечто редкое и ценное.

– Вторая… Хочу тебе кое-что напомнить. Помнишь, еще до сентября 2001 года, когда талибы в Афганистане были в полной силе, они выкрали тебя из Пешавара, нелегально перевезли через границу и доставили в Кабул? Забыл?

Лицо Файаза потемнело, скулы обозначились под бронзовой кожей.

– Ты провел там пять дней…

– Замолчи, – резко сказал Файаз.

– Тебя тогда здорово покалечили.

– Все. – Файаз разозлился. – Собирайся и уходи.

– Нет, не все. Тебя выпустили…

– Меня выкупили. За сто тысяч долларов, которые собрали мои друзья и родственники.

– Верно. Но талибы согласились взять деньги только потому, что об этом их попросили мы. Я считал неправильным, что тебе отказали в помощи. И когда ты попал в беду, предложил нажать на талибов.

Глаза Файаза сузились. Он сосредоточенно размышлял.

– Ты лжешь. Как это вы, русские, могли на них нажать! Они вас ненавидели. От вашего заступничества могло быть только хуже.

– Не совсем так, – заметил Ксан. – Да, мы поддерживали Северный Альянс, а тот воевал с талибами. Но возможности у нас были. Изумруды и лазуриты, которые добывались северянами в Панджшере и Бадахшане, поступали на азиатские рынки через Исламский эмират Афганистан, то есть, через талибов. Война войной, а бизнес бизнесом, и мулла Омар получал свой процент. Скажи мы слово Ахмад Шах Масуду, он бы мигом нашел другие пути для транзита, и талибы лишились бы своей доли. А речь шла о миллионах, Файаз, о миллионах. И еще. Кто печатал талибам деньги? Россия, Амин-сааб, Санкт-Петербург. Печатали афгани и северянам, и талибам. Стоило нам перестать… Поэтому рычаги давления были, и я – запомни, Файаз, я – настоял на том, чтобы задействовать их для твоего спасения.

– Посольство пошло на это?

– Что посольство… Да, посол пошел мне навстречу. Но нужно было запрашивать Москву, ждать ответа, а за это время тебе бы вырвали ногти не только на правой руке. – Покраснев, Амин сжал в кулак короткие пальцы, на кончиках которых вместо ногтей остались розово-белые шрамы. – Мне разрешили встретиться с главой талибской дипмиссии. Я говорил с послом Заифом, и в тот же день о нашей беседе доложили мулле Омару. Через двадцать четыре часа тебя выпустили на свободу. Кстати, позже пришел ответ из центра. Он задним числом санкционировал наши действия. Такое у нас случается нечасто, но вот случилось. Тоже проявление здравого смысла. Сотрудничать с тобой не стали, но из беды выручили. Вот почему у меня есть основания обращаться к тебе с личной просьбой.

Файаз тяжело посмотрел на гостя.

– Вижу, не врешь. Я всегда это чувствую. И сделаю то, о чем ты просишь. Слушай. Этот Имтияз Хан… Он был бойцом Шабир Шаха. Но в награду ему достались лишь горькое разочарование и позор. Шабир Шаху приглянулась дочь его сестры. Ей было семнадцать. Шабир захотел взять ее к себе, но Имтияз воспротивился. Все знают, что Шабир – не просто любитель женщин. Ему нравится их мучить, иногда – до смерти. Это чудовище получает от этого удовольствие. Имтияз полагал, что командир сделает для него исключение. У него были большие заслуги. Он участвовал во многих операциях, однако… Если Шабир чего-то желал, преград для него не существовало. Поведение Имтияза, умолявшего пощадить свою родственницу, он счел недопустимым проявлением своеволия. Приказал его связать и заставил смотреть, как обесчестили его юную родственницу. Сначала сам Шабир, потом – другие… Затем Имтияза жестоко избили. Он думал, что умрет. Но выжил. И пришел ко мне. Он знал мое отношение к таким, как Шабир, бандитам и изуверам…

– Имтияз много лет служил этому изуверу, как ты говоришь, верой и правдой. Операции, в которых он участвовал, скорее всего, были терактами, нападениями на мирных граждан. Не удивлюсь, если над ними тоже издевались и их тоже пытали. Когда совершаешь злодеяния, нельзя быть уверенным в том, что зло рано или поздно не придет и в твой собственный дом.

– Возможно, ты прав, – нахмурился Файаз. – Но что об этом сейчас вспоминать. Для меня было важным то, что Имтияз ненавидел Шабир Шаха и рассказал мне о его планах расправиться с русскими. Когда вы будете в Пешаваре…

– И ты отправил его в Исламабад, предупредить нас?

– Это было его решение. Я не возражал. Шабир – и мой враг. Он давно подбирался ко мне, хотел расширить свою территорию за мой счет. Очевидно, узнал, что Имтияз пошел к вам, и подослал к нему убийцу. У Шабира хватает шпионов. Но Имтияз успел передать вам письмо.

– Он хотел передать еще что-то на словах… К сожалению, его не пустили в посольство. Может, хотел денег?

– Это нормально. Что тут такого? У него оставались сестра, другие родственники… Что предосудительного в том, что человек получает вознаграждение за добрый поступок? Шабир Шах не был щедр с ним, а если Имтияз скопил какие-то деньги, их у него отняли. Вот такая судьба у этого Имтияза. Надеюсь, он встретит Шабир Шаха на небесах и предъявит ему полный счет.

– Когда-нибудь это произойдет.

– Раньше, чем ты думаешь, друг мой. – Файаз с усмешкой посмотрел на Ксана. – Нет больше Шабир Шаха и его отряда. Думаю, это хорошо для тебя и твоего посольства.

Ксан застыл в изумлении.

Афганец наслаждался произведенным эффектом.

– Ты удивлен, мой друг.

– Это еще слабо сказано, – пробормотал Ксан. – Я потрясен. Никакой информации об этом нигде не было… Ни в прессе…

– Будет, и очень скоро, – заверил Файаз. – В газетах тоже. Это произошло два дня назад. Шабир сообразил, что, убрав Имтияза, не решит проблемы. Ведь и мне стало известно о его планах, и я мог сорвать их. Зачем мне такое побоище в самом центре Пешавара? Я хочу спокойно жить в своем доме, ни с кем не враждовать, но чтобы и меня не трогали. А после такого теракта военные бросятся наводить порядок по всей Зоне племен. Это коснулось бы всех, меня в том числе. Шабир Шах понимал, что я могу ему помешать. Два дня назад он штурмовал мой дом. Но я был начеку и заранее разделил свои силы. Один отряд отбивал нападение, а другой находился в засаде и ударил в тыл Шабир Шаху. Его банды больше не существует. Сам Шабир убит. Считай это моим подарком твоему правительству.

– Для нас это очень важно. Я возвращаюсь в Исламабад, чтобы как можно скорее известить об этом посольство. Но, конечно, нам понадобятся подтверждения из других источников.

– Они будут, – твердо сказал Файаз. – Мои люди тебя проводят. И вот еще что… Будем считать, что мы квиты. Я больше для тебя ничего не сделаю.

* * *

Сенсационное известие, которое Ксан привез из Пешавара, привело Матвея Борисовича в состояние полного восторга. Файаз не обманул – уже на следующий день в прессе появились сообщения о разгроме группировки Шабир Шаха. Журналисты ссылались на свои источники в Зоне племен и Пешаваре. Что касается конкретных обстоятельств ликвидации банды, то высказывались различные мнения. Говорилось о сведении счетов между полевыми командирами (что было ближе всего к истине) и о об армейской операции. В пресс-релизе ОРУ было обтекаемо сказано, что устранение отряда Шабир Шаха стало «итогом длительных усилий пакистанского военного командования и гражданских властей». Что за «усилия», не уточнялось.

Пешаварскому мероприятию был окончательно дан «зеленый свет», оно вступило в заключительную фазу. В Пешавар отправлялся почти весь дипсостав посольства. Только Талдашев оставался в Исламабаде – как офицеру безопасности, ему полагалось выполнять свои обязанности на месте – и советник-посланник, на случай каких-то важных событий в столице.

Накануне отъезда в посольстве царила суета. Кто-то скандалил, завидуя старшим дипломатам – тех пригласил остановиться в своем доме бизнесмен и промышленник Факр Бодла, инициатор создания общества дружбы. Кому-то забыли заказать номер в гостинице, другим не успели выплатить суточные, третьи злословили в адрес посла: они, мол, с Ивантеевой и ее аккомпаниатором летят самолетом, а на прочих денег не хватило, будут трястись в автомобилях. Модестов носился по коридорам, перебегая от одного телефона к другому. На нем висела куча технических поручений: ничего нельзя было упустить. Пресс-атташе, которому поручили подготовить проект заявления для СМИ, не успевал в срок и нервничал.

Ксан торопился до отъезда «закрыть» все текущие дела. Вспомнил он и о том, что должен получить подробный отчет Марата Логия. Но застать его оказалось не так-то просто. Даже когда он приходил в посольство (в перерывах между выполнением «чувствительных поручений»), то почти незаметно скользил по коридорам, умея не привлекать внимания окружающих и оставаться почти невидимым. В конце концов Ксану повезло: он увидел Марата выбегающим из референтуры и потребовал от него умерить прыть и уделить полчаса старшему дипломату. Логия не сопротивлялся, куда было деваться. Они прошли в его крохотный кабинет. Марат отпер письменный стол, достал папку с отчетом.

– Здесь все, – сказал он, и в голосе его зазвучало ехидство. – Все, что я готов был передать вам сразу после выполнения поручения, но вы не спешили… Точнее, спешили по другим делам. Надеюсь, эти данные все же пригодятся, хотя время потеряно, конечно…

Ксан почувствовал, что его ждет сюрприз. Марат торжествовал. Старший дипломат проявил к нему пренебрежение, не выслушал сразу, значит, сам виноват.

Какой бы язвой ни был этот оперативник, дело свое он знал и работал на совесть. Ксан пробежал глазами отчет. Наверное, если бы в этот момент случилось солнечное затмение, он был бы меньше потрясен. Закрыв папку, с возмущением взглянул на Марата:

– И ты не мог найти меня, объяснить? Ведь это очень важно!

Марат скрестил руки на груди. Ответ легко прочитывался в его глазах: «Вы оттолкнули меня, не проявили уважения ко мне и к моей работе, не выслушали самого главного, хотя я так старался и так ждал вашей похвалы. И вы еще хотите, чтобы я бегал за вами? Не бывать этому! Раз так относитесь к сотруднику, который выполняет самую тяжелую и неблагодарную работу, то пеняйте на себя. Имейте то, что имеете».

Поведение Логия еще пуще рассердило Ксана.

– Твоя мелочность и обидчивость вредят делу. Они несовместимы с нашей работой. Я…

– Что, доложите Алексею Семеновичу? – запальчиво сказал Марат. – Только мне кажется, он и понятия не имел об этом поручении. Или я ошибаюсь?

Ксан почувствовал подступающий приступ ярости, но сумел сдержаться. Произнес как можно спокойнее:

– Ты слишком много на себя берешь, Марат. На твоем месте я бы со мной не ссорился.

Собеседник отвел глаза. По всей видимости, до него стало доходить, что он слегка зарвался.

– Ссориться я не собирался. Просто рассчитываю на уважительное отношение к себе и…

– Ну, хватит, – прервал его Ксан. – Еще не хватало, чтобы мы выясняли, кто кого уважает. Ты – меня, я – тебя, и все мы уважаемые люди. Что прошло, то прошло. Мы должны знать, что можем полагаться друг на друга. Ясно?

– Ясно, – пробурчал Марат.

– Никому ни слова. Ни полслова. Понял? Тогда, возможно, я тебя прощу. Когда-нибудь.

Поскольку Логия порывался что-то возразить, Ксан сжал руку в кулак и потряс ею перед физиономией оперативника.

«Что мне собачиться с этим парнем, – подумал Ксан, – он знает, что незаменим и пользуется этим».

– В любом случае, благодарю тебя за самоотверженный труд и обещаю впредь изучать твои доклады без промедления. Этот отчет забираю. Занимайся своими делами. Я ушел.

Марат смутился, глядя вслед уходившему Ксану. Он испытывал смешанные чувства. Ксан импонировал ему своим профессионализмом, но одновременно раздражал командным тоном, бесцеремонностью и чем-то еще… Чем именно, Марат никак не мог сформулировать. Возможно, чрезмерной жесткостью, стремлением все подчинять решению текущей задачи. Сам Логия не был в восторге от того, что работа заставляла его вмешиваться в личную жизнь разных людей, включая коллег по посольству. Но он относил это к числу издержек, с которыми приходилось мириться. Переживал по этому поводу, и это возвышало его в собственных глазах.

– Если еще понадоблюсь, скажите, – бросил он вдогонку Ксану, но тот не ответил.

* * *

То, что выяснил Марат, ни в какие рамки не укладывалось. Шантарский – любовник Хамиллы! Какого черта, это нарушение всех норм и запретов. Как это могло произойти? Ведь Хамилла дала ему от ворот поворот, нажаловалась на него мужу, Дуррани отказался его принимать, причем, по словам Идриса, по просьбе жены. Но, может, это был хитрый маневр с ее стороны, чтобы оставаться верной супругой в глазах мужа…

Узнав у дежурного, что переговорная свободна, Ксан взял у него ключ и заперся в этой комнате, служившей для встреч с посетителями. Здесь его никто не побеспокоит, и он может спокойно перечитать отчет Марата.

Были зафиксированы пять контактов Хамиллы и Шантарского. В торговом центре, в ресторане на окраине Исламабада, дома у Шантарского, опять дома у Шантарского… Вероятно, Марат мнил себя большим стилистом и старался писать с художественной выразительностью. Выходило забавно: «Объекты Тревелер и Талита стояли, тесно прижавшись друг к другу, и рука Тревелера блуждала по крутым бедрам Талиты. Талита не возражала».

Тревелер и Талита – кодовые имена, присвоенные Маратом объектам, за которыми он вел наблюдение. «Видно, парень знаком с Кортасаром, – подумал Ксан. – Неплохой вкус. Правда, Кортасар пишет совершенно по-другому. Без пошлостей».

Другой фрагмент отличался не меньшей сочностью: «Сквозь неплотно задернутые шторы было видно, как Тревелер раздевает Талиту. Талита осталась в нижнем белье. Тревелер сбросил с себя одежду и жадно впился в уста Талиты».

«Резвится негодник. Но если кому-то показать эту чушь, Шантарскому в посольстве не работать. И вообще в нашей службе. Хотя, в какое-нибудь посольство, может, его еще и возьмут. Квалифицированным рабочим. Дежурным комендантом. Дворником. Впрочем, дворники в загранпредставительствах по штатному расписанию не положены. Но каков Логия! Могучий талант пропадает. Не Кортасар, конечно, и даже не Пильняк. Не антироман. Не авангард. Скорее, тяготеет к классическому стилю».

Ксан перевернул еще страничку отчета. «Рука Талиты скользнула по волосам Тревелера… Их ноги тесно сплелись…»

Ксан вспомнил один из рассказов Аркадия Аверченко. Главный герой, автор порнографических произведений в каждом из них выводил одних и тех же персонажей, Гремина и Лидию. Делал он это примерно с той же изобретательностью, с какой Марат описывал Тревелера и Талиту. «При свете лампочки была видна полная волнующаяся грудь Лидии и ее упругие бедра, на которые Гремин смотрел жадным взглядом. Не помня себя, он судорожно прижал ее к груди, и все заверте…»

– Чертов бред! – выругался Ксан и закрыл папку.

Но последствия у этого бреда могли быть самые плачевные, он отдавал себе в этом отчет. Было необходимо поговорить с Шантарским. Ксан несколько раз звонил ему, однако безрезультатно. Мобильный был отключен. Был уже вечер, и накануне отъезда в Пешавар Леонид, судя по всему, захотел отдохнуть. Вполне возможно, что не один, а в компании с «Талитой».

«Мальчишка, щенок», – злился Ксан, но что он мог поделать? Докладывать Старых? О чем? О любовной связи его сотрудника с чеченкой? Резидент, ясен пень, будет не в восторге. Станет разбираться, но только после возвращения из Пешавара. Что-то подсказывало Ксану, что лучше бы не ездить в этот проблемный город на пакистанском северо-западе. Уж слишком много всего накрутилось вокруг этой поездки. Загадочное убийство в дипломатическом анклаве, предупреждение Идриса, Шабир Шах, Файаз Амин, а теперь еще непонятная и совершенно невероятная связка Шантарский-Хамилла. Однако весомых аргументов по-прежнему не было. Ну, поделится Ксан с Алексеем Семеновичем своими опасениями, скажет, что Хамилла внушает ему подозрения… Ну и что? На одной интуиции далеко не уедешь. Пока отношения Шантарского и чеченки – большая загадка, а с одними загадками к начальству не пожалуешь. Конечно, резидент и сам предлагал перенести мероприятие в Исламабад, но как убедить в этом посла?

Времени до отъезда почти не оставалось, они с Леонидом собрались стартовать следующим утром ни свет ни заря. Придется говорить в дороге, в Пешаваре, хотя там и без того хлопот будет полон рот. И как начать разговор? Не мог же Ксан сказать другу, что он организовал за ним слежку. Допустим, не за ним, а за Хамиллой и Идрисом, а Шантарский «вклинился» по ходу дела. Но Леонид может и не поверить. Он нервный, вспыльчивый, запросто не поверит. И дружба пойдет под откос. Такое не забывается и не прощается. Нет, все-таки надо что-то придумать, найти предлог…

Придумать Ксану так ничего и не удалось, предлог нашелся сам.

* * *

В половине шестого утра Ксан заехал в посольство проверить почту, забрать газеты. Работа за рубежом приучала постоянно быть в курсе всех новостей. Шантарский еще не прибыл. Они договорились, что поедут на машине Леонида, а «паджеро» оставят в посольстве.

Ксан прошел в предбанник административного корпуса, где находились «дежурка» и специальное помещение для почты. Стеллаж во всю стену с выдвижными ящичками для каждого сотрудника. Дежурный комендант – это входило в его обязанности – как раз раскладывал прессу, письма и приглашения на приемы.

– Гони мою макулатуру! – задорно выкрикнул Ксан. – В дороге почитаю. Шантарскому тоже возьму.

Комендант передал Ксану кипу газет и два приглашения в конвертах из плотной бумаги. Приглашения – это всегда любопытно. Их количество и характер свидетельствуют об уровне активности дипломата. Ксан и Леонид ходили на приемы и в гости чаще других. Их звали к себе люди, становившиеся ценными источниками информации.

Выйдя из административного корпуса, Ксан увидел, что «прадо» Шантарского уже паркуется и направился к нему. Еще не доходя до машины, открыл один из конвертов. «Идрис и Хамилла Дуррани приглашают мистера Ксана Ремезова на дружескую встречу…» «Вот те на», – пробормотал Ксан и открыл второй конверт. Точно такое же приглашение, но адресованное Шантарскому.

Ксан сел в машину, коротко бросил: «Поехали». Мысли крутились в голове, как рой потревоженных пчел. С какой стати Шантарского приглашают в дом, от которого ему было отказано всего-то пару недель назад? Возможно, недоразумение, допустим, секретарь Идриса взял старый, не исправленный список гостей. Но едва ли. Скорее всего, Хамилла, изменив отношение к русскому плейбою, повлияла на отношение к нему мужа. И что? Шантарского официально возводят в ранг «друга семьи»?

– Тебя приглашают Дуррани, – сказал Ксан, когда они уже выезжали из города. – Может, объяснишь?

Щеки Шантарского порозовели. Он напряженно всматривался в развертывавшуюся перед ним ленту шоссе, будто не ездил по нему десятки раз и ожидал увидеть что-то новенькое.

– Язык проглотил?

– За дорогой слежу, – неубедительно соврал Шантарский. – По-моему, ничего удивительного. Сообразили, что дурака валяют: нельзя же из всего посольства одного меня отшивать, подвергать остракизму. Успокоились, поняли, что лучше приличия соблюдать. Мне урок преподнесли, теперь я буду вести себя исключительно протокольно…

– Ленька, хватит, своим ребятам не надо, – оборвал Ксан приятеля. – Я же помню, в каком состоянии был Идрис, когда рассказывал, как ты допек его и Хамиллу… И если он вдруг переменил решение, значит, тому было очень серьезное основание. Если только…

– Что «если только»?

– Если на этом не настояла сама Хамилла. Ведь твой «остракизм» был ее идеей, мой бедный Ромео.

– Да пошел ты! – огрызнулся Шантарский.

– Все, Ленька, давай, колись, а не то я тебя колоть стану, – как бы шутливо произнес Ксан. Именно «как бы», Шантарский хорошо знал, что в некоторых случаях с приятелем лучше не шутить.

– Ладно…

Впереди показалась заправочная станция, с кафе и паркингом. Шантарский затормозил, поставил машину на стоянку.

– Все так серьезно, одновременно рассказывать и вести уже не можешь?

– Да, – горестно признался Шантарский. – Я глупость сделал, не совладал с собой, такое искушение, понимаешь… Теперь не знаю, как вывернуться. Надеялся, что никто не узнает, но это наивно, конечно, я себя обманывал.

Все из-за нее! Ты же знаешь, я сколько раз говорил, как в нее влюбился…

– Помню про эту твою «болезнь». Как забыть.

– Я света белого не видел, я ни о чем другом не мог думать! Когда на приемах рядом с ней стоял, скрыть не мог свои чувства, на морде у меня все было написано, и, естественно, Идрис замечал… Я думал, не перенесу этого. Думал, съезжу в Турцию, легче станет. Буду воспринимать ее просто как один из наших «контактов», по которым мы работаем…

– И что в Турции? Увидел, что девушка «чистая» и ничто не мешает ею заняться?

– Да в том-то и дело, что нет! – выпалил Шантарский. – Все не так. Совсем наоборот. Никакая она не «чистая»! Я сказал неправду.

– Что-что? – голос Ксана зазвучал напряженно и сурово. – Ты хочешь сказать…

– Не воспитывалась она ни в каком приюте. И в Турции не была никогда.

– Как ты мог это скрыть?

Шантарский молчал и Ксан взорвался.

– Говори, болван, ты же всю свою жизнь поганишь!

Шантарский печально вздохнул, шмыгнул носом.

– Я собирался сказать… Думал сказать… Обязательно сказал бы… Но как-то все откладывал…

– И чем дальше, тем труднее это было сделать. Чем больше лжешь, тем сложнее сознаваться.

– Я люблю Хамиллу.

– Это не новость, – нетерпеливо сказал Ксан. – Заладил как попугай. Почему ты скрыл то, что узнал в Турции?

– Потому и скрыл, – тихо проговорил Шантарский. – Чтобы… чтобы она была со мной.

Ксан постепенно понимал суть нехитрой комбинации, которую затеял его приятель.

– Какого дьявола! Ты что, ее шантажировал? С катушек съехал? Это же… это даже чисто по-человечески гнусность! Я про работу не говорю…

– Слушай, отец-командир, ты мне нотаций не читай. Понял? Меня эта работа достала. Во! А с Хамиллой… Я все знаю. Но что я мог поделать… У меня такое состояние было, что на все наплевать. Я хотел ее любой ценой. Пусть даже такой. Это дало бы мне шанс убедиться, что я по-настоящему люблю… Чтобы она увидела. И ее убедить. Что она меня любит.

– И что? – язвительно осведомился Ксан. – Убедил? – Он был поражен тем, что лицо его друга осветилось безмерной радостью и счастьем.

– Убедил, – шевельнулись губы Шантарского. – Она меня любит.

Ксан давно потерял веру в «большое, светлое чувство», но знал, что порой люди принимают за него сильную страсть, которая отпускает человека только после того, как основательно покорежит. Шантарский вел себя так, как может себя вести или наивный идеалист, или глупец, что, в общем, одно и то же.

* * *

Леонид не рискнул подойти к Хамилле на официальном приеме или ином протокольном мероприятии. Любой контакт там немедленно становился достоянием гласности, а он не хотел привлекать внимание к своему разговору с молодой женщиной. Особенно с учетом того, что ему отказали от ее дома. Слухи об этом уже распространились в дипломатической среде и в высшем свете Исламабада. Ресторан тоже не подходил в качестве места для «случайной встречи». То есть, встретиться, конечно, там было можно, а вот пообщаться, оставаясь незамеченными – проблематично. Оставались магазины.

Шантарский дождался, когда Хамилла отправилась в многолюдный торговый центр – таких в последнее время в столице открыли несколько, и отбою от посетителей там не было. Леонид приблизился к чеченке в отделе дамской одежды и для начала вежливо поздоровался. Хамилла отличалась завидным самообладанием и не выказала удивления при появлении наглого ухажера. Мельком посмотрела на него и спокойно сказала:

– Вы напрасно преследуете меня, молодой человек. Надеюсь, вы не хотите заставить меня обратиться к главе вашей миссии? Или сексуальные домогательства все еще в моде в России?

При этом женщина продолжала рассматривать блузки и юбки, демонстрируя, что это занятие ей гораздо интереснее амурных поползновений незадачливого ловеласа.

Леонид не стал ходить вокруг да около. В таких ситуациях нужно переходить сразу к сути.

– Выслушайте меня. Я хочу сказать две вещи. Если после этого вы прикажете мне удалиться, я так и поступлю.

– Только две? – рассеянно произнесла Хамилла.

– Две. Первая – я люблю вас. Ничего с этим не могу поделать. Влюбился… И могу доказать, насколько это серьезно.

– А вторая?

– Я только что вернулся из Турции…

Хамилла мяла в руках летнюю кофточку, словно проверяя на ощупь мягкость ткани. Но появилась в ее движениях некая нервность.

– В стамбульском приюте, где, по вашим словам, вы воспитывались, о Хамилле Уруказаевой слыхом не слыхивали. Эта история придумана. Вы лгали.

Хамилла повесила кофточку на плечики, повернулась к Шантарскому.

– При чем же здесь доказательство любви?

– Я пришел к вам, а не в посольство. И не в министерство иностранных дел, где занимаются иммигрантами. Включая нелегальных.

– Теперь понятно… – Хамилла кусала губы. Она была взволнована и не смогла этого скрыть. – И если я… не пойду с вами, вы расскажете в посольстве всю правду, и меня – как это у вас называется? – возьмут в разработку… Так? Или сообщите местным властям?

– Я ничего не стану делать, не поговорив с вами. Поймите… Я не могу избавиться от мыслей о вас, Хамилла.

– Вы – русский, а я – чеченка…

– Вы имеете в виду ту войну, которая разделила наши народы? Но все позади…

– Их было много, этих войн.

– Да, русские причинили вам много горя и страданий, а я русский. Мое правительство воевало против вас. Но я – нет. Я был слишком молод…

– Мы примерно одного возраста. Война задела меня, как и всех живших в Чечне.

– И вы не хотели, чтобы здесь знали о вашем происхождении. Чтобы думали, будто вы всю жизнь прожили в Турции и в Пакистане. Почему?

– Вы сами знаете, что к «зарубежным чеченцам» испытывают меньше недоверия. Меньше подозревают в причастности к терроризму.

– Знаю…

– И хотя я солгала, вы говорите, что любите меня?

– Что поделаешь, коль мне так не повезло.

– Не повезло?

– Везет тем, кто не любит. Любовь – это безумие, выбивает из привычной колеи.

– В Москве у вас семья? – Хамилла спрашивала серьезно, и Шантарский подумал, что он сумел заинтересовать женщину.

– Мы расстались. – Это была неправда. Леонид не разводился, хотя теперь и размышлял о такой возможности.

– Допустим… Хотя, пожалуй, это не самое важное. Женаты вы или нет, все равно – вам лучше остановиться.

– Почему?

– Потому что я не могу любить русского, и русский не может любить меня. Поэтому давайте сразу расставим точки над «и». Вы приятный мужчина. Даже очень. Скажу больше: вы мне нравитесь, и в иной ситуации у вас были бы неплохие шансы. Но то, что делали и делают русские в Чечне, еще долго не позволит нашим женщинам любить вас. Они уже не смогут, понимаете, не смогут целовать русских, обнимать… Потому что у них перед глазами сразу будут вставать картины бомбежек, разрушенного Грозного, мародерства, насилия и изуверства. А режим в Чечне, который вы насаждаете? Горгуев держится только благодаря вам. У нас нарушаются права человека, людей арестовывают, держат в тюрьме без суда и следствия, пытают… Пусть вы лично ни в чем не виноваты. Но про это невозможно забыть.

– Ну, война, бомбежки – это все в прошлом…

– Прошлое связано с настоящим. А режим Горгуева делает вид, что ничего не было, и русские – наши большие друзья. Это преступный режим. Режим воров и бандитов, которые, пользуясь покровительством Москвы, не соблюдают законы, творят суд и расправу по своему разумению…

– Да все я знаю! – не выдержал Шантарский. – Ну и что? Это еще не повод всех стричь под одну гребенку. К тому же, вы же не возражали против того, чтобы ваш муж стал почетным консулом Чечни! Или торговым представителем. Зачем тогда это было делать? Если режим паскудный, а все русские – мерзавцы?

Взгляд Хамиллы застыл, лицо стало некрасивым. Губы сжались в тонкую линию. Она отчетливо выговаривала каждое слово:

– Ненавижу негодяев, неважно, чеченцы они или русские. Я знаю, сколько подонков среди наших. На них кровь, а кровь требует отмщения. – Немного успокоившись, обхватила себя руками, словно обретая в этой позе какую-то защиту.

– Я бежала сюда от всего этого. Здесь у меня муж… Да. Я хотела, чтобы он занял эту должность, потому что это дает больше возможностей помогать несчастным, которые бегут из Чечни. Я делаю для этого все, что могу. Вот так.

Помолчав, она продолжила.

– Я пыталась избежать этого разговора, потому и просила Идриса отказать вам в нашем доме. Но вы не захотели оставить меня в покое. Знаете, что для вас было бы лучше всего?

– Что же?

– Пока не поздно рассказать своим начальникам, что Хамилла Дуррани не та, за кого себя выдает.

– Не могу, – Леонид отрицательно мотнул головой. – Вы мне все расскажете, и мы вместе примем решение.

– Женщина никогда всего не рассказывает, – слабо улыбнулась Хамилла.

– Вы понимаете, о чем я.

– Думаешь, это что-то изменит?

Шантарский заметил, что Хамилла впервые обратилась к нему на «ты». Он утвердительно кивнул и позволил себе пошутить:

– Конечно, изменит. Насколько, этого мы не знаем, но давай, попробуем.

– Давай.

– Только не здесь. В женском отделе я чувствую себя скованно. Еще примерять что-нибудь заставят.

Хамилла фыркнула.

– Хорошо, если юбку или кофточку. А то вон там стойка с нижним бельем…

– Да ты шутник. Извини, но время для шуток пока не наступило.

– Так где мы встретимся?

– Каждый день в семь утра я езжу на велосипеде. Рядом со стадионом есть хорошие велодорожки. А чуть дальше, в глубине парка – озеро «Лотос». Запущенное, там редко кто бывает. Приезжай туда. Послезавтра. Устроит?

Еще бы не устроило. Шантарскому казалось, что он стоит на пороге чего-то очень важного и значительного в своей жизни.

* * *

– Пока все это можно подать как вербовочные действия, – резюмировал Ксан. – Для тебя это стало бы хорошим выходом. Палочкой-выручалочкой. Никто не возьмется проверять, по-настоящему ты в эту бабу втюхался или нет. Решил использовать как объект для разработки, и никаких вопросов. Еще похвалят. А я помолчу в сторонке и за друга порадуюсь.

– Оставь свою иронию. – Шантарский злился и все хуже владел собой. – Забыл уже, что такое бывает? Видишь женщину, и тебя бьет под дых. И ничего с собой не можешь поделать. С ней я чувствую именно это. Это необъяснимо, иррационально, не знаю, как еще сказать… Ты говоришь «разработка»? Да мне насрать на разработку. Просто я вижу, что она нормальная, она знает, что во всем виноваты не чеченцы и не русские, а та сволочь, которая наживается на войне, на терактах, на издевательстве над обыкновенными людьми. С каждой стороны. Она ненавидит фанатиков. Я это сразу понял. Мне надо было во всем разобраться…

– Тогда валяй.

– Что?

– Рассказывай, как разбирался.

* * *

Озеро «Лотос» было крохотным плевком посередине обширной засушливой пустоши. Длиною метров в пятьдесят и двадцать в поперечнике, оно каждый год уменьшалось в размерах, уступая натиску пакистанской жары. Рыбы здесь не водилось, одни лягушки да ящерицы. Но воды было еще достаточно, чтобы напитать густые заросли травы и кустарника, окружавшие озеро. Двух человек, спустившихся к берегу по еле заметной тропинке, нельзя было заметить ни с шоссе, пролегавшего в одном километре отсюда, ни с велодорожек стадиона.

– Я бежала из Чечни с началом второй войны, – начала свой рассказ Хамилла. – Тогда мне было пятнадцать. Мои родители, братья, сестры, почти все родственники погибли. Одни были за Масхадова, другие – за Кадырова. Кто бы ни пришел к власти, мне это не сулило ничего хорошего. Некому было меня защитить, некому помочь. В Чечне молодой девушке – одной, без опоры, без денег – не выжить. И я вспомнила об Идрисе. Он был старым знакомым отца, они вместе занимались экспортом нефтепродуктов, пока за это не стали убивать. Я позвонила ему, попросила о помощи, и он неожиданно откликнулся. Сказал, чтобы я добралась до Баку, там у него свой офис. С другими беженцами я перешла границу, меня поместили в лагерь в Панкисском ущелье. Договорилась, чтобы меня перевезли в Азербайджан. Потом – Пакистан. Остальное ты знаешь…

– Идрис старше тебя на тридцать лет. Почти старик.

– Ну и что? – негодующе сказала Хамилла. – Без него я бы пропала. Он был добр ко мне и ничего не навязывал. Это был мой выбор – выйти за него. Он стал мне и мужем, и вторым отцом. Он чудесный человек, и я не хочу причинять ему боль.

– Не могу осуждать тебя, – с пониманием отозвался Шантарский. – Ты приобретала положение в обществе, защиту от пересудов и посягательств.

– После всего, что пришлось пережить, хотелось покоя и семейного счастья.

– А почему у вас нет детей?

Хамилла сложила ладони и поднесла их к губам, словно собиралась молиться. Посмотрела невидящим взором на поверхность озера, покрывшуюся рябью от небольшого ветерка.

– Аллах не дал. Выяснилось, что я не могу рожать. Избавлю тебя от подробностей…

– Но ты его не любишь?

– Идриса? Я его уважаю и чту. Разве этого недостаточно?

– Смотря для чего. Уважение и почитание – это, конечно, важно, но жизнь к этому не сводится. Живому человеку нужно что-то еще.

* * *

Спустя несколько дней они встретились снова, договорились пообедать в популярном ресторанчике на Мана-Кох. Это – самое высокое место в Исламабаде, на вершине горы Маргалла. Отсюда столица видна как на ладони. Шантарский и Хамилла расположились за одним из столиков, заказав чикен-тандури[27].

– А ты не торопишься? Женщины не верят торопливым признаниям. – В голосе Хамиллы угадывалось определенное недоверие, но не было ни иронии, ни сарказма.

– Это правда. Я тороплюсь. У кого-то жизнь спокойная, размеренная, а меня она несет вскачь. Что-то не сделаешь, отложишь на потом, и все – другой возможности не будет. Тебе с подобным не доводилось сталкиваться?

Хамилла не ответила. Прошла минута, другая.

Шантарский прервал паузу:

– Я собираюсь на север, в Скарду. Несколько дней отдыха. Приглашаю составить мне компанию. Там прекрасно. Горы, истоки Инда, природа поразительной красоты. Не все же нам в ресторанах встречаться или в походы на озеро ходить.

– Боишься, что нас заметят? Что я тебя скомпрометирую?

– Скорее, я тебя…

– Можно подумать, что здесь это зазорно – куда-то сходить вместе с мужчиной. Все так делают. В конце концов, это Исламабад, а не Лахор, Пешавар или Бхавалпур. В столице нравы либеральные, ну, относительно либеральные. А с Идрисом я поговорила. Сказала, что сглупила, что мне показалось, будто ты ухлестываешь за мной, а на самом деле ты благопристойный молодой человек. Он это с облегчением воспринял. Портить отношения с твоим посольством ему не с руки. Тебя снова будут приглашать.

– Это, конечно, замечательно, но встреч на приемах, в ресторанах или на озере мне мало. Я хочу большего.

– Хочешь уложить меня в постель.

– Хочу! Очень! – признался Шантарский.

– Вот это скорость, – рассмеялась Хамилла. – О своем прошлом я тебе рассказала. В качестве платы за то, что ты не станешь всем и каждому докладывать о результатах своей поездки в Турцию. Разве этого мало?

– Для меня мало. И перестань говорить о «плате». Я не шантажирую тебя. То, что я узнал в Турции, было лишь поводом заговорить с тобой. Я люблю и хочу тебя. Поэтому и предлагаю. Поедем.

– И когда отъезд?

– Когда скажешь. Мне известно, что Идрис в Штатах.

Женщина покачала головой.

– Не оставляешь мне времени подумать. Ты – любопытный экземпляр, впервые мужчина добивается меня так истово и упорно и таким… оригинальным методом. Не стану кривить душой, это пробуждает интерес. Но так спешить…

– Нельзя откладывать жизнь на потом.

– Вот как? Тебе так приспичило сделать меня своей любовницей и информатором? Не делай большие глаза, не прикидывайся возмущенным. Думаешь, я поверила твоим сказкам о влюбленности? Я знаю разведчиков, у вас на первом плане всегда работа. Для тебя я слишком лакомый кусочек, чтобы просто крутить со мной любовь. Какая удача! Агент, которому даже платить не надо. Достаточно пригрозить компроматом. Не верю, что ты обманул своих товарищей в посольстве. Наверняка вы разработали целую операцию, присвоили мне кодовое имя…

– Есть только один способ проверить. – Шантарский взял Хамиллу за руку. Она ее не отняла. – Поехали в Скарду. На два дня. Или три. Ну, пожалуйста.

– Прямо маленький мальчик, – засмеялась женщина и передразнила. – Мама, пожалуйста, дай мне конфету. Две. А лучше три.

– Можешь сколько угодно смеяться.

– Кто ездит в Скарду зимой? Мы околеем от холода.

Это курортное местечко находилось высоко в горах, на севере Пакистана. Туда горожане обычно наведывались летом, спасаясь от жары. Кроме того, Скарду облюбовали альпинисты. Оттуда можно было добраться до высочайших горных вершин-восьмитысячников.

– Люди там живут и в это время года. Главное, нас там никто не найдет. Никому и в голову не придет искать нас там.

– Я бы предпочла, чтобы нас вообще не искали, – сказала Хамилла. – Но нет… – Она покачала головой. – Лучше выкинуть из головы глупые мысли. – Глубоко вздохнула и добавила внятно и четко. – Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

* * *

О непоследовательности прекрасного пола написаны тома. В них куча вранья и малая толика правды. Тем не менее, данный случай мог бы послужить отличной иллюстрацией к выкладкам тех, кто со снисходительным презрением утверждает: если женщина говорит «нет», следовательно, она говорит «да». А может, имелось другое объяснение. Хамилла тоже влюбилась в Шантарского и, в конце концов, поняла, что ей не совладать с охватившим ее чувством. Во всяком случае, Леониду хотелось думать именно так.

В общем, через несколько дней после разговора на Мана-Кох красавица-чеченка и российский дипломат оказались вместе в Скарду, где стали любовниками.

Снежные вершины белели на чернеющем небе. Над зеркально-гладким озером Сатпара висел желтый клинок месяца. Маленький поселок спал. Здесь всего-то было несколько домов, в которых проживали альпинисты, рыбаки и охотники, да небольшая гостиница. В комнате на втором этаже тепло: на полную катушку работал газовый обогреватель. Мужчина и женщина лежали на широкой кровати.

– Когда ты сказала, что «этого не может быть никогда», я сразу понял – очень даже может.

Хамилла ласково погладила Леонида по щеке.

– Гордись, что ты такой умный. Действительно, почему мне было не съездить в Скарду? – Она замолкла, словно не веря, что действительно находится здесь, с человеком, которого, по сути, едва знает. – Удивительно… Жизнь еще преподносит сюрпризы. Вот уж не думала.

– А что ты думала? – лениво поинтересовался Шантарский.

– Что состарюсь примерной женой мусульманина, воспитывая кучу детишек. Возьму их из приюта. Да, так и сделаю.

– У тебя будут дети. У нас, – поправился Леонид. – Мы уедем… В России отличные врачи, уверен, они помогут.

Хамилла рассеянно чертила пальцем замысловатые узоры на плече Шантарского.

– Не уверена, что удастся.

– Мне придется решить кое-какие вопросы, но все можно устроить.

– Ты не понял, – с печалью произнесла Хамилла. – Можно скрыться от людей, но не от прошлого. Оно постоянно напоминает о себе.

* * *

– Это все? – спросил Ксан.

– Все. – Шантарский опустил голову.

– Тогда подведем итоги. Ты достиг поставленной цели. Затащил в постель женщину, которая для нас во многом остается загадкой. Ради этого пожертвовал своей работой. За которую, между прочим, деньги получаешь. Тебе платят не за то, чтобы ты влюблялся. Тебе никто не запрещает лечь с женщиной в койку. Если для дела. Ну, классная телка, ну и что? Она известная фигура среди местных чеченов. Через мужа – выход на бизнес, на торговые круги. Представляешь, какие суммы там крутятся. А потом они куда уходят? Куда? Откуда нам знать? Может, в Чечню, на подпитку бандформирований. А ты романсировать взялся, обаяшка…

– Может, нам это будет полезно! – в отчаянии предположил Шантарский. – Может, она выведет нас на убийцу Вахи.

– Вот ты уже заговорил по-другому. Переспать с девушкой, чтобы завербовать ее, использовать, это по-нашему.

Этому никто не удивится. Цинично и оправданно. Такая версия и Старых устроит, и центр. О твоих внутренних метаниях я умолчу. Для тебя это единственный вариант, спасительный вариант. Согласен?

– Хамилла не обязательно должна быть нашим агентом, но она может стать нашим союзником, – устало произнес Леонид. Он сам не верил своим словам. – С ней надо работать.

– Насчет «работать» – однозначно. А в остальном, – Ксан похлопал Леонида по плечу, – лучше не строить воздушные замки, а видеть все как оно есть. Для здоровья полезно. Заводи, поехали.

Шантарский включил двигатель, и машина тронулась.

– Кстати, как ты думаешь, почему они отказались приехать в Пешавар, на нашу схузу?

– Ну, как отказались… Идрис прислал вежливое письмо, сослался на то, что у него переговоры с партнерами по бизнесу. А Хамилла подтвердила. Сказала, что без него ей ехать неудобно. У тебя какие-то сомнения?

– Возможно, они просто не захотели рисковать – Пешавар сегодня не самое спокойное место в Пакистане. – Ксан толкнул Леонида в бок. – Не Скарду.

Шантарский кисло улыбнулся. Сравнение ему не понравилось, но, главное – отношения с приятелем были восстановлены. Во всяком случае, ему так казалось. Он был бы удивлен, узнав, что сразу по приезде в Пешавар Ксан позвонил в посольство Марату Логия.

* * *

Большая часть российской делегации разместилась в лучшей пешаварской гостинице «Перл континентал». Но самые важные и почетные гости (посол, Ивантеева, Старых) по личному приглашению Факра Бодлы поселились в его особняке. Вечером в день приезда предприниматель закатил роскошный прием. Помимо дипломатов присутствовали местные бизнесмены, организаторы Общества дружбы, журналисты, ученые и политики. В толпе приглашенных сновал Сеня Модестов, которому полагалось быть на подхвате. От Ивантеевой не отставал аккомпаниатор, которому было немного не по себе в незнакомом обществе. Он мало что из себя представлял – невзрачный коротышка, нос картошкой. Все много ели, пили, громко смеялись, словом, чувствовали себя прекрасно.

Факр Бодла был не стар (не больше пятидесяти), элегантен, заботился о своей внешности. Черные, с еле заметной сединой волосы блестели от геля, усы тщательно расчесаны.

– Ежегодный оборот моей компании, – хвастал бизнесмен, – пятьсот миллионов долларов. Пятьсот миллионов, господа! И за это – спасибо России. Когда я наладил поставки из вашей страны сжиженного газа…

– Ай-яй-яй, мистер Бодла! – укоризненно покачал головой Матвей Борисович. – Только о своей выгоде и думаете. Деньги да деньги. А где высокие побуждения, любовь? Любовь где, мистер Бодла?

– Вы правы, ваше превосходительство. – Отвечая послу, Бодла пристально посмотрел на Ивантееву. – Высокие побуждения должны быть на первом месте. – Он улыбнулся певице, отчего та залилась румянцем и улыбнулась в ответ. – Но чтобы испытывать такие замечательные чувства, как любовь, нужно хорошо кушать, господин посол. Какой прок от голодного и нищего? Он не сможет толком любить ни родину, ни женщину. О куске хлеба с маслом будет думать.

Все захохотали. Отсмеявшись, Бодла подошел к Ивантеевой и принялся ухаживать за ней, не скрывая своих намерений.

– Я поражен вашей красотой, мадам. – Певица порозовела еще больше, глаза ее призывно сверкали. Бодла склонился, попытался поцеловать руку, но Ивантеева ее шаловливо отдернула. Жеманно произнесла:

– Вот уж не знала, что пакистанские мужчины столь галантны. Я слышала, у вас женщин презирают, держат взаперти.

– Среди наших женщин нет таких, как вы, – заявил Бодла. – Райскую птицу не удержать под замком, ею можно лишь восхищаться, втайне рассчитывая на снисхождение божественной дивы.

Лесть была груба, но Ивантеева отнеслась к сказанному благосклонно.

– Неужели я так красива?

Бодла усмехнулся в кончики усов:

– Несомненно. Многие годы я собираю драгоценные камни: изумруды, рубины, гранаты… У меня огромная коллекция, это самое ценное, что у меня есть. То есть, я прежде так думал. Но теперь…

– Что теперь? – кокетливо уточнила Ивантеева.

– Нет других таких изумрудов, как ваши глаза. Цвет моих рубинов не сравнится с сочным цветом ваших губ… И я не сомневаюсь в превосходстве ваших розовых топазов – хоть я их пока не видел – над моими скромными камнями, в изяществе вашего несравненного пурпурного граната…

Ивантеева была смущена и польщена одновременно.

– Ох. Что вы такое говорите?

– Я не болтун, мадам. – Бодла элегантно поклонился и щелкнул каблуками. – Моя коллекция наверху. Надеюсь, вы окажете мне честь и бросите на нее свой восхитительный взгляд.

К этому времени посол и Старых уже удалились. Завтра предстоял день не из легких, надо было выспаться. Аккомпаниатор же весь вечер тихо выпивал и полностью потерял представление о времени и пространстве. Слуги отнесли его в автомашину и отправили в гостиницу. Там коридорный доставил беднягу в отведенную ему комнату. Он рухнул на постель, уткнулся в подушку и горько заплакал. Аккомпаниатор давно и безответно был влюблен в певицу и каждое новое ее увлечение переживал, как подлую измену.

…Поддерживая певицу под локоток, Бодла помог ей подняться по лестнице. За ними с затаенной обидой наблюдал Модестов – последний, кто оставался в обеденной зале. Затем и он отбыл в гостиницу и подобно аккомпаниатору долго не мог заснуть, ворочался с бока на бок, мучаясь от ревности. Но подушку слезами не поливал. В конце концов, он молод и не станет сильно переживать из-за старой «мочалки». Найдет себе юных и обворожительных наяд. Вроде Микаэлы. С этой мыслью Модестов крепко заснул.

Ивантеева вернулась в свою комнату под утро, довольная собой и полная надежд.

* * *

Несмотря на то, что в доме Бодлы все было поставлено на широкую ногу, и хозяин славился богатством и хлебосольством, завтрак изысканностью не отличался. Культура утренней трапезы в Пакистане вообще не развита. Здесь привыкли есть вечером, когда спадает жара, причем делать это настойчиво и долго. Хорошо отужинавший человек просыпается удовлетворенный желудочно и нагуливает аппетит только к концу дня. В лучшем случае утром он может подкрепиться остатками вчерашних яств.

Разумеется, в этой стране слышали о европейских и американских обычаях и, дабы ублажить иностранцев, стараются соответствовать. Понятие «континентальный завтрак» вошло в обиход, однако его содержание далеко не всегда отвечает названию, и приезжих не раз удивляла специфика утренней кормежки. Кофе – только растворимый, тосты – обугленные (хлеб поджаривают на скверно вымытых сковородках), омлет пересушен и страдает обилием чили. Эти недостатки отчасти компенсируют местные джемы (весьма приличные) и молоко.

Российские дипломаты давно привыкли к пакистанским реалиям, а потому не роптали, когда слуги внесли подносы с описанным выше ассортиментом. А вот Ивантеева поначалу расстроилась. Певица долго изучала тост с черной корочкой перед тем, как впиться в него белыми зубками.

После бурной ночи Марианна Алексеевна была слегка помята, однако ее туалет отличался продуманностью: лиловый халат, будто случайно слегка распахнутый на груди, бархатные шлепанцы с помпонами. На руке – золотое кольцо с крупным изумрудом. Модестов, прибывший из отеля для обслуживания главы миссии и допущенный к столу, упорно старался ее не замечать, и это проявление ревности забавляло певицу. Она умышленно бросала на атташе томные взгляды.

Вместе с Модестовым приехал и аккомпаниатор, которому, в отличие от атташе, шалости Ивантеевой были не в новинку, и он старался не выдавать своих переживаний. Смотрел в тарелку и молча жевал.

Угощаясь «континентальными» яствами, постояльцы одновременно смотрели в окна. Напротив, через улицу, находился один из городских кинотеатров. Вчера на афише во всю стену красовалась грудастая красавица, вожделенно взиравшая на брутального молодца с автоматом. Сейчас двое маляров вовсю усердствовали, закрашивая похотливый лик кинодивы.

– Зачем это? – Ивантеева взмахнула накладными ресницами. – Скажи, Сеня, ты все знаешь.

Модестов ответил намеренно сухо и казенно:

– В провинции Хайбер-Пахтунква, где мы имеем честь находиться, на выборах победил блок исламистских партий, они сформировали правительство. Главное, чего они хотят – привести жизнь граждан в соответствие с нормами ислама, убрать любые непристойности из личной и общественной жизни. А что может быть непристойнее обнаженного женского лица? – Это был завуалированный выпад в адрес певицы, которая заголяла не только лицо.

– А если голые руки-ноги показывают, ну, это совсем порнография. На рынках жгут видеокассеты с развлекательными фильмами.

– Какое варварство! – возмутилась Ивантеева.

– Зато плакаты с Усамой бен Ладеном по всему городу. Он для них как святой. И с вождями талибов и ИГИЛ плакатики выставляют. Нет проблем купить поздравительную открытку с изображением самолета, пробивающего башню Всемирного торгового центра. Повсюду зеленые флаги – на них все те же физиономии и скрещенные автоматы. Религиозники вознамерились вышибить отсюда американцев, по крайней мере, лишить всякой поддержки. Тяжко приходится янки: в Афгане их убивают, тут – не любят и скоро тоже начнут убивать.

– Эти деятели обещают за пару месяцев заменить здешние законы шариатом, – подключился к беседе Старых. – За преступления будут наказывать кнутом, отрубать руки.

– Он потянулся к свежей газете. – Вот тут говорится, что Аллах покровительствует новым властям, и по этому поводу было знамение.

– Какое? – Солистка проявила неподдельный интерес.

– В Каламе, в семье мясника Навидуллы Хассана появился на свет мальчик, и… о чудо! Он родился уже обрезанным. Крупнейшие ученые, салафи, узрели в этом знак Всевышнего.

Харцев забрал у Старых газету и углубился в раздел политических новостей. Удовлетворенно хрюкнув, обвел присутствующих радостным взором. Джамиль Джамильевич побледнел, Модестов уткнулся носом в чашку с остывшим кофе: в подобном состоянии посол нередко генерировал идеи, реализовывать которые приходилось подчиненным. Однако на этот раз пронесло.

– Все подтверждают, что отряд Шабир Шаха разгромлен! И его самого убили, этого мерзавца.

– А кто он? – На кукольном лице Ивантеевой заиграла невинная улыбка.

– Самый опасный террорист, – важно проинформировал Харцев. – Разбойник заявлял, что сражается за дело ислама. Грабил, убивал… Сжег школу для девочек, расстрелял артистов из столицы.

– Почему артистов? – Улыбка уступила место выражению тревоги.

– Светские музыкальные представления не отвечают нормам ислама.

– Они только пение муллы переваривают, – вставил Джамиль Джамильевич.

– А мои романсы? Мои арии? Мне казалось, им нравится.

– Им нравитесь вы, – хмыкнул Старых. – Ради того, чтобы посмотреть на русскую красавицу… – Ивантеева зарделась, Модестов скорчил гримасу, – они могут и ваше пение вытерпеть.

Глаза солистки скруглились, губы дрогнули, и Алексей Семенович тотчас поправился. – Оно великолепно, но местный уровень не позволяет… культурная узость, знаете ли.

– А как этого… Шабир Шаха ликвидировали? – спросил аккомпаниатор. – Армейская операция?

– Да нет, – посол сложил газету. – Другие бандиты порешили. Власти обещают разобраться, но вряд ли смогут. У нас есть своя информация, но конфиденциальная, сами понимаете. Этот мерзавец хотел помешать нам создать Общество дружбы, сорвать инаугурацию. Но мы вовремя приняли меры.

– О, да, да, – аккомпаниатор судорожно закивал головой. Ему понравилась искренность посла, поделившегося дипломатическими секретами.

Разговор прервало появление радушного хозяина. Факр Бодла обнял Матвея Борисовича, Старых, остальным вежливо кивнул. Не обратил особого внимания на Ивантееву, и та побледнела от досады.

– Дорогой Факр, – восторженно заявил Харцев, – у вас великолепный дом. Роскошный, уютный. Вчера мы в полной мере могли насладиться вашим гостеприимством. Вижу, российско-пакистанский бизнес в надежных руках.

– Я давно мечтал о сегодняшнем дне, – признался предприниматель. – У наших отношений большое будущее. – Он выпятил грудь, и в его голосе зазвучали победные нотки. – Инаугурационное заседание в шесть вечера, вы все, конечно, помните. Приглашены представители правительства провинции, деловых кругов. После официальной части мы рассчитываем, – Бодла скосил глаза в сторону Ивантеевой, – на небольшой концерт.

Певица вздернула носик и отвернулась.

После завтрака Бодла продемонстрировал гостям конференц-зал, оборудованный на первом этаже особняка. Там должно было состояться торжество. В зале имелось подобие сцены со столом для президиума. Обстановка богатая и безвкусная: тяжелые шторы с кистями, кресла с позолоченными ручками, роспись на потолке – полнотелые красавицы с ангелочками а-ля Ватто. Был и небольшой балкон. На нем в поте лица трудились Буфет и Тимофеев, крепили к полу волшебный фонарь.

– Шурупы слабоваты, я бы подпер чем-нибудь, – прогнусавил Буфет.

– Собой подопри. Барабан тяжелый, собака.

– Ничего, Сенечка раскрутит. Ему не впервой.

Оба захихикали.

Модестов вздрогнул – он расслышал эту колкость, донесшуюся с балкона. Тем временем Факр Бодла продолжал упражняться в красноречии.

– Этот зал я сам проектировал… Обратите внимание – все по-европейски. Здесь театральные представления, концерты можно давать. Непривычно для нашей публики, но мы обязаны просвещать людей, продвигать цивилизацию…

* * *

Около трех часов пополудни Шантарский прогуливался по Пешавару. Оставив машину неподалеку от старого города, он углубился в его узкие улочки. До торжественного мероприятия оставалось еще время, срочных заданий ему не поручали, и можно было отдохнуть, расслабиться. Прошвырнуться по магазинам, приобрести сувениры, изделия местных кустарей, ювелирные украшения. Особенно славились афганские браслеты, серьги и кулоны, которые изготавливали из черненого серебра. Афганцев в Пешаваре полно, больше, чем в любом другом пакистанском городе, и среди них – десятки искусных мастеров, чья продукция на родине с некоторых пор не пользовалась большим спросом. Исламисты приучали людей к аскетизму – думать приходилось о выживании, а не об украшении жизни.

Зато в Пешаваре бизнес процветал. В центре города находился «серебряный квартал», куда забрел Шантарский. Ему пришла в голову неплохая мысль – подарить какое-нибудь изящное ювелирное изделие Хамилле. Заодно и жене что-то прикупить. Когда Леонид вспоминал о ней и детях, его начинали мучить угрызения совести. Они любили его, полагались на него, от Леонида зависело материальное благополучие семьи, обучение… Конечно, он их не бросит, во всяком случае, будет помогать, это его долг как мужчины и порядочного человека. Но останется ли он вместе с ними? На этот вопрос Леонид ответить пока не мог.

Здравый смысл подсказывал, что страсть к Хамилле не приведет к длительным отношениям, тем более к брачным узам. Для нее, как и для него, это стало бы крахом всех жизненных устоев. Но думать об этом не хотелось. Было одно желание – наслаждаться любовью этой женщины, ценить те минуты, когда они остаются наедине. А жена… Должна же она понимать, что он не принимал монашеского обета и, находясь долгие месяцы вдали от дома, не может обходиться без женщин. Она сама не захотела сопровождать его в командировку. У нее больная мать, дети ходят в нормальную российскую школу, такое решение было логично, и Шантарскому не в чем было ее упрекнуть. Так сложились обстоятельства, что поделаешь… Но и его пусть она не упрекает.

Ему пришелся по вкусу афганский браслет, выполненный в виде змеи. Судя по всему, это была «гремучка». Мастер даже трещотку на хвосте изобразил, а змеиную голову сделал натурально-пугающей. Беспощадный взор выпуклых глаз, полураскрытая пасть, из которой торчат раздвоенный язык и два кривых зуба. Поразительная работа ювелира, которому удалось придать металлу вид серебристо-черной чешуи. Эта вещица будет изумительно смотреться на тонкой, смуглой руке Хамиллы.

Над подарком для жены Шантарский особо не задумывался. Купил кулон с желтым топазом. Вполне приличное украшение.

Он уже покидал серебряные ряды, когда звякнул мобильный. Открыв кожаный чехол, увидел знакомый номер. Сердце радостно забилось. Хамилла! Нажав зеленую клавишу, торопливо заговорил первым:

– Я как раз думал о тебе. Я все время о тебе думаю. Так хочется увидеть тебя, жаль, что ты не смогла приехать в Пешавар…

– Я приехала, – коротко сказала Хамилла. Тон у нее был деловой, она обошлась без нежностей.

Леонид был ошеломлен и пару секунд молчал. Это было неожиданное, но очень приятное известие. Затем он дал волю чувствам и восторженно воскликнул:

– Это прекрасно! Ты придешь на наш вечер? Ты… – тут Шантарский на мгновение запнулся, – одна или с Идрисом.

– Одна.

Он совсем уж обрадовался и переспросил.

– Так придешь?

– Нам нужно встретиться и переговорить. В спокойном месте. Знаешь охотничий ресторан «Татар»? Это в самом центре города. Я сейчас там, ты далеко?

– Да нет, рядом…

– Тогда жду.

Хамилла отключила телефон. Шантарский быстро расплатился и направился к выходу из «серебряного квартала». Машину он оставил у старого города. Где расположен охотничий ресторан, ему было хорошо известно. Туда проще было дойти пешком, чем доехать – неминуемо застрял бы в пробках.

Заведение «Татар» славилось своей кухней, и в Пешаваре было единственным в своем роде. Хозяин – заядлый охотник, сам снабжал поваров дичью. В основном специализировался по куропаткам, которые были здесь, что называется, пальчики оближешь.

Ресторан располагался на крыше пятиэтажного здания. Посетители любили приходить сюда летними вечерами, отдохнуть после дневной жары, побаловать свои желудки, а заодно поговорить о «высоком» – смысле жизни и тайнах мироздания. Развалившись на мягких диванчиках, местные богатеи, коммерсанты, чиновники, военные и политики наслаждались видом звездного неба и, прихлебывая зеленый чай, рассуждали о бренности всего сущего, о судьбах страны, религии и прочих важных вещах, в суть которых могут проникнуть только умные мужчины.

Но сейчас был зимний день, да еще неурочное время, и ресторан пустовал. Хамиллу это устраивало. Она ждала своего любовника под тентом, защищавшим от солнца, которое в эту холодную пору неожиданно выглянуло из-за облаков, согревая озябший город.

Шантарский присел рядом, попытался обнять женщину. Она отстранилась, давая понять, что сейчас не время для нежностей. Возможно, это движение не было достаточно убедительным, и Леонид, уверенный в своей неотразимости, вновь придвинулся к Хамилле, попытался взять ее за руку и заворковал:

– Прекрасно, что ты здесь. У нас будет торжественное открытие, совсем ненадолго, речи и все такое, часов в семь закончится, а потом концерт, коктейль… Ты обязательно должна пойти. А после…

Она решительно отбросила его руку и заговорила совсем не в тон Шантарскому, с оттенком отчуждения и назидательности.

– Не забывай, в какой стране ты находишься. И в каком городе. Еще пятнадцать лет назад женщина не могла в Пешаваре одна пойти в ресторан. Даже днем. А вид мужчины, обнимающего женщину на людях, оскорбителен. Любой правоверный мусульманин захочет нас покарать. Меня в первую очередь. Каро-кари, тебе известно, что это?

– Убийство ради чести, наслышан, как же… Я не хотел оскорбить тебя. Смотри, думаю, тебе понравится.

Шантарский протянул Хамилле афганский браслет.

– Спасибо, да, мне нравится.

– Надень, пожалуйста. Нет, позволь мне…

Леонид надел браслет на тонкую женскую руку. Проделал это с видимым удовольствием.

– Я так люблю тебя…

– Помню, – кивнула Хамилла. В отличие от собеседника она была явно озабочена и не настроена на лирический лад. – Ты любишь меня до поры до времени. Как всякий мужчина. Пока обстоятельства этому благоприятствуют. Вы идете на все, чтобы добиться своего, а добившись, быстро остываете. Я не забыла, на что ты пошел ради того, чтобы овладеть мной.

– Да, я готов был на все, – не стал спорить Шантарский, – и надеялся, что ты простишь меня…

– Не об этом речь, – нахмурилась Хамилла. – Ты мне пришелся по душе. Но это не значит, что я мечтала стать твоей любовницей и готова ради тебя переступить через свои принципы…

– Какие принципы? – удивленно спросил Шантарский. – Я вовсе не хочу помешать твоей помощи беженцам…

– Не о том речь, – нетерпеливо перебила его Хамилла. – Оставим беженцев в покое. Ты просто должен поверить мне. Я всегда чувствовала, что буду жалеть тебя… Если с тобой что-то случится. Но ты сам напрашивался на неприятности, а они вот-вот начнутся.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Шантарский.

– Повторяю, я хотела бы оградить тебя от них. Ты даже не представляешь, что находишься на волосок от гибели. Я долго колебалась, не знала, как поступить. И все же решилась, приехала в Пешавар, чтобы кое-что рассказать тебе. Не хочу, чтобы с тобой приключилась беда. Ты должен меня выслушать.

Только сейчас Шантарский увидел, как Хамилла напряжена. Он и сам заволновался и подумал, что неплохо бы взять паузу. Подозвал официанта.

– Кофе, пожалуйста. И не забудьте подогреть молоко. – Повернувшись к Хамилле, пояснил: – Паки все равно забывают, приносят холодное.

– Какое к черту молоко! – вскрикнула женщина. – Я пригласила тебя, чтобы поговорить о твоей жизни, а ты – молоко!

Шантарский, пораженный этой вспышкой, молча разглядывал узоры на салфетке.

– Извини, – выдохнула женщина. – Сорвалась. – Опустив глаза, провела пальцем по скатерти. – Так вот… Я приехала сюда не из Турции, а прямо из Чечни, это ты знаешь… Но приехала не девочкой, не в пятнадцать лет, мне было уже двадцать два года, это произошло сразу после второй чеченской войны… Что, – она усмехнулась, – ты не думал, что я такая старая? Выгляжу моложе, да, но в действительности мне уже тридцать пять. Я старше тебя.

Шантарский растерянно смотрел на нее.

– А Идрис…

– Я с ним познакомилась позже, уже здесь. Он не был другом моего отца, и мой отец никаким бизнесом не занимался. Отец был обыкновенным крестьянином, пока его не убили. А сюда я не нищей беженкой приехала, как говорила тебе, нет, у меня были средства. Я приехала нелегально, чтобы продолжить свою деятельность. И «Ночхалла» была создана для этого. Идрис меня поддержал…

– Так ты использовала его, – вырвалось у Шантарского.

– Я планировала познакомиться с кем-то вроде него, кто мог бы стать для нас надежным прикрытием. У нас есть своя разведка, мы подобрали несколько кандидатур и Идрис оказался самой подходящей. Мы встретились как бы случайно, в доме одного надежного друга. Идрис влюбился в меня, и я не возражала. Так было надо. Став его супругой, я обрела почву под ногами. И он получил, что хотел. – Хамилла пожала плечами. – Каждому свое. Он милый, добрый, замечательно ко мне относится. Благодаря своим связям он помог изменить мою биографию. Чеченка-беженка, даже если это замужняя и состоятельная дама, будет привлекать внимание спецслужб. Другое дело – девочка, выросшая в турецком приюте, которую давно знал и о которой давно заботился такой солидный и уважаемый человек, как Идрис Дуррани. Это была сделка, и он пошел на нее. Взамен ему досталась не только моя привязанность, но и верность… Да, да, можешь не улыбаться, я никогда не изменяла ему и с тобой бы не стала, если бы ты не проявил такую… изобретательность. С моей подсказки он стал торговым представителем Чечни, почетным консулом. В Грозном ему доверяют. Доверяют и «Ночхалле». Нас считают преданными режиму, Горгуеву нужны такие организации за рубежом, он старается расположить к себе видных иностранных бизнесменов и общественных деятелей. В общем, «Ночхалла» и Идрис стали отличной «крышей». Благотворительность плюс достойный супруг.

– Ты манипулировала, обманывала…

Хамилла презрительно фыркнула.

– Разведслужбы используют посольства как «крышу» для своей деятельности. Почему бы борцам за свободу Чечни не использовать таким же образом пакистанского предпринимателя и гуманитарную организацию?

– Это совсем другое…

– Другое? Ваши методы не лучше. Вспомни, как ты заставил меня переспать с тобой.

Шантарского передернуло от этой грубости.

– Что, не нравится, когда я так говорю? Но это правда. Иначе ты бы никогда не добился меня. Я не могла допустить, чтобы ты поставил под угрозу всю нашу организацию. Нам не нужны проблемы с местными спецслужбами.

– Значит, ты меня совсем не любишь? – убитым голосом прошептал Шантарский.

– Совсем, не совсем – что за детский сад! Я не отказываюсь от своих слов. Ты стал для меня близким человеком. Иначе я бы не пришла сюда, не было бы у нас этого разговора. Я сейчас очень рискую, больше, чем ты. Так что выбрось из головы всю эту сентиментальную ерунду и послушай, постарайся понять…

Официант принес два кофе и молоко. Леонид взял молочник, скривился.

– Так я и знал. Холодное.

Хамилла придвинула к себе чашку, сделала глоток, потом отставила ее в сторону. Она нервничала, сжимала и разжимала пальцы.

– Я убивала. Отнимала у других то, что отняли у меня. Родных, близких, друзей.

– Но надо же когда-то ставить точку! – Шантарский заговорил горячо, возбужденно. – Я не стану скрывать, мы подозревали, что ты можешь иметь отношение к эмиграции, той ее части, которая выступает против Горгуева; и ты, и Идрис были у нас в разработке…

– Думаю, и остались.

– Да, конечно… Мы рассчитывали, что вы станете для нас полезными «контактами», только и всего… Мы… я не думал, что ты так связана с этим, что ты в этом всем непосредственно участвуешь… – Леонид говорил сбивчиво, возбужденно, злился на себя из-за этого и безуспешно старался придать своим словам больший вес и убедительность, – поэтому я сейчас потрясен тем, что ты рассказываешь, но не бывает безвыходных ситуаций, ты могла бы положиться на меня, если мы решим быть вместе, ты оставишь Идриса, всю эту свою деятельность, мы уедем, забудем все плохое, все, что мешает нам жить и быть счастливыми.

Его голос окреп, он внушал своей возлюбленной и самому себе, что чудеса случаются, и сказка может стать явью. Однако в глазах чеченки отразилась такая боль, что Шантарский испугался.

– Ты знаешь, с кем ты собрался жить? А, милый? Ты ведь не знаешь. – Она говорила намеренно спокойно, тихо. – Это произошло, когда мне было семнадцать, и я собиралась выйти замуж. Мы жили недалеко от Ножай-Юрта. В тех краях бесчинствовали бандиты, однажды нагрянули к нам. Я потом узнала: их наняли соседи, которые хотели прибрать к рукам нашу землю. Не стану мучить тебя подробностями. Они убили отца, изнасиловали мать, потом ее тоже убили. Их было человек двадцать. Там были не только чеченцы, русские солдаты там тоже были. Они были не лучше… Надо мной издевались два дня, не знаю, как я не умерла после этого. Меня выходили, но детей у меня не будет никогда. Но это даже не самое страшное. Моему жениху отрезали все, что можно было отрезать мужчине, потом проткнули раскаленным прутом. – Хамилла закрыла лицо руками и какое-то время молчала.

– Я взяла в руки оружие, сражалась наравне с мужчинами. Стала любовницей Руслана Волка, у него был большой отряд. Когда он погиб, меня выбрали в командиры. Я воевала против бандитов и против русских… Знаю, ты можешь говорить, что таких мародеров, насильников и убийц в вашей армии очень мало, что это исключение. Возможно. Но мне хватило этого «исключения». И главное, почему я ненавижу русских… Я ненавижу их за то, что это они превратили в ад жизнь нашего народа. И продолжают это делать. Поэтому я сражаюсь против вас и против тех мерзавцев, которых вы поддерживаете. Я поставила своей целью уничтожить тех, кто расправился с моей семьей. Я их убивала в Чечне. Одного за другим. Как мерзких, вонючих тараканов. Я достала всех, кроме главаря, который достиг высокого положения, которого в Грозном защищали военные и полиция. Но я достала его здесь.

– Так это… – растерянно произнес Шантарский, ошеломленный своей догадкой. – Так это… Ты убила Ваху?

– Из меня вышел красивый мужчина, не правда ли? Неплохой маскарад? Немного изменить прическу, накладные бачки, усики, контактные линзы, изменяющие цвет глаз… Я смотрела на тебя, думала – узнает он меня или нет?

– Что же теперь? Если Ваха был последним, и больше из тех никого не осталось… Можно обо всем забыть и зажить нормальной жизнью?

Хамилла печально глянула на своего любовника.

– Ты невнимательно меня слушал. Ты не понял, что я не одна и в Пакистане появилась не случайно. Задача нашей организации – отпор режиму Горгуева, который поддерживает Москва. Вы поддерживаете, вы, ваше правительство, ваше посольство. Разве не отвратительно то, что Россия находится на стороне таких людей? Которые считаются российскими гражданами, владеют российскими паспортами? И, что самое страшное – возглавляют ее провинции? Которые отдаются на откуп этим наместникам, сатрапам. Они разъезжают по разным странам как официальные российские представители! Они и их подручные. А российские дипломаты их покорно обслуживают. Скажи, это отвратительно или нет?

Шантарский кашлянул.

– Да, я тоже так считаю. Но мы ничего не можем с этим поделать. Иначе Чечня снова погрузится в кровавый хаос.

– Ах, вот как? Ну да, конечно, сейчас там нет хаоса. Там похищают, убивают и насилуют упорядоченным образом. Не хаотично. Тебе это по нраву?

– Мне это не по нраву! – отчетливо выговорил Леонид. – Не по нраву! Но изменить такую ситуацию можно только постепенно, воспитывая людей, просвещая, обучая кадры…

– Кадры! – фыркнула Хамилла. – Это ты в своем посольстве про кадры можешь твердить. И пока ты это будешь делать, такие, как Горгуев и Ваха, еще многим исковеркают жизнь. Хотя, нет… Ваха этого уже не сделает.

– Ну хорошо, – смущенно сказал Шантарский, – что ты намерена делать?

– Я намерена привлечь внимание к бедственному положению моей родины.

– Но все считают «Ночхаллу» благотворительной организацией. Чтобы делать то, что ты хочешь, она должна изменить свой статус, заняться политикой…

– Политика мне не нужна, – твердо заявила чеченка. – Эта мышиная возня ничего не дает, кроме грязи и предательства. Нужны радикальные средства.

– У тебя муж, положение в обществе…

– Ты говоришь так, словно желаешь мне семейного счастья, – усмехнулась Хамилла. – Уже не собираешься похищать меня и увозить туда, где нас никто не знает и не найдет?

– Нет, отчего же, – сконфузился Шантарский. – Я… просто говорю о том, что есть…

– Идрис прекрасный человек, я готова повторять это сколько угодно. Он выручал меня в трудную минуту. Но я не любила его. И не люблю. Ты прав, я его использовала. Просто использовала. А то, не ровен час, превратилась бы в нищую беженку в очереди за гуманитарной помощью. Как бы я тогда достала Ваху? А так… – Хамилла улыбнулась.

– Тебе не обязательно было самой его убивать.

– Верно, не обязательно. Но это я должна была сделать сама. Разумеется, мне есть кому давать поручения. Их выполняют добросовестно и в срок.

– Постой… – Леонид потер лоб. – Так у тебя настоящая организация? Ну, конечно, как я раньше не догадался…

В Чечне ты была полевым командиром, приехала сюда и вновь создала отряд. Боевую, законспирированную группу. Вот что такое твоя «Ночхалла».

Хамилла кивнула.

– Сергея Рычкова твои убили?

– Он был опасен. Слишком глубоко копал и догадался о том, чем занимается «Ночхалла». Мы и твоего друга считаем опасным. И тебя. – Это было сказано спокойно и сухо. Шантарский вздрогнул.

– Что тут удивительного? Вы работаете на посольство, на официальную Москву, а значит, и на Горгуева. Вы мои враги.

Заметив, как вытянулась физиономия Шантарского, Хамилла не выдержала и прыснула.

– Неужели ты мог подумать, что гордая и независимая чеченка мигом поддастся твоим чарам и изменится? Увы, мой милый. Я знала, что вы серьезные противники, работаете «в поле» и хорошо работаете.

– И ты что, отдала приказ убить меня и Ксана?

– Глупо убивать каждого русского дипломата и разведчика. Это мало что изменит… Но для тебя я решила сделать исключение. Видишь ли, ты мне нравился, но одновременно ужасно раздражал своим бесцеремонным ухаживанием, а когда взялся за ремесло шантажиста, я уже не раздумывала.

– Но ты же говорила… уверяла… что стала относиться ко мне по-другому.

– Ты имеешь в виду наши романтические отношения? Что ж, я женщина, а всякая женщина слаба. Не буду отрицать и готова повторить – ты мне стал близок. Я изменю свое решение. Тебя не тронут.

– Изменишь, но еще не изменила… – пробормотал Леонид. – И за мной может прийти наемный убийца, так, что ли?

– Не бойся. Я все успею отменить. Потому что не хочу тебя терять. Конечно, этого мало, чтобы пойти за тобой куда глаза глядят. Вначале я легла с тобой из чистого расчета, чтобы информация, которую ты накопал, не была предана огласке. Я также учитывала и то, что ты, возможно, захочешь сделать меня своим агентом…

– Никогда! – горячо возразил Шантарский. – То есть, – продолжил он, замявшись, – не скажу, что таких мыслей у меня не было…

– Вот видишь.

– Но я бы не пошел на это. Не мог допустить, чтобы наши с тобой отношения сделались предметом агентурного мероприятия. Не хотел пересудов, смакования подробностей, пошлостей и сальных замечаний.

– Этому я верю, – кивнула женщина. – Я многому верю из того, о чем ты говоришь. Ведь я по-иному стала относиться к тебе. История старая как мир: женщина не сумела совладать с собой. – Хамилла усмехнулась. – Чувства взяли верх…

Шантарский попробовал пошутить:

– Но все-таки они оказались недостаточно сильными, чтобы отменить казнь? Решила повременить до встречи со мной? Дата уже назначена?

Обняв Леонида, Хамилла спрятала голову у него на груди и тут же отстранилась.

– Прости. Что на меня нашло…

– Не бойся, в ресторане никого, кроме нас.

– Да, извини. Но в Пакистане женщины привыкли остерегаться всего и вся. – Она поцеловала Шантарского. – Не будет никакой «казни». Я ведь уже сказала. Я ее отменю. Обещаю. Ты мне нужен. Пока я жива, ты можешь ничего не опасаться. Все будет хорошо. Я уверена. Мы научимся…

– Чему?

– Жить. Любить друг друга. Это намного сложнее, чем научиться убивать. И умирать.

– Ты права. Жить гораздо сложнее.

Хамилла отодвинулась от Шантарского, поправила волосы и огляделась. Вокруг по-прежнему было пусто, но осторожность была не лишней. Вид женщины, прилюдно, обнимающейся с мужчиной, мог вызвать скандал, который неизвестно чем бы закончился.

– Я очень хочу, чтобы мы жили и любили друг друга, – в ее голосе чувствовалась непреклонность, – но многим еще придется умереть. Прости, что говорю об этом. Напоминаю: я приехала в Пешавар, чтобы спасти тебя.

– От чего? Ты же сказала, что отзовешь «контракт» на меня.

– Тебе грозит опасность не только от того человека в Исламабаде, которому приказано тебя ликвидировать. Главная опасность здесь.

– Какая? – всполошился Леонид.

– Ты не должен идти на сегодняшний вечер. Это опасно. Очень опасно.

– На инаугурацию Общества дружбы? Почему? Шабир Шах мертв, теракта не будет.

– Это не теракт, а демонстрация силы воинов ислама, которые хотят привлечь внимание к положению в Чечне и к недостойной политике России, – серьезно сказала Хамилла. – Там все погибнут. Никого не пощадят.

– Как? – Леонид ошарашено смотрел на свою женщину.

– Мы все рассчитали заранее, сделали так, чтобы вы поверили. Убедили, что на вас готовился напасть Шабир Шах.

– То есть, предупреждение Идриса, письмо Имтияза… все было подстроено?

– Идрис был искренен. Я не рассказывала ему о том, чем занимаюсь, но он о многом догадывался и догадывается. Молчит, потому что любит, но знаю – это ему не нравится. Он признался, что предупредил вас, и тогда мне пришлось кое-что придумать, чтобы ваша поездка в Пешавар не сорвалась. Тут гораздо проще организовать нападение, чем в столице. Я понятия не имела, как вы отреагировали на слова Идриса. Могли испугаться. Поэтому я решила заманить вас в ловушку. Конкретная информация о готовившемся теракте, а потом известие о том, что опасность устранена, должны были вас успокоить. Так и случилось. Имтияз отнес письмо, затем его убрали как ненужного свидетеля.

– И Шабир Шах…

– Шабир Шах ничего не замышлял против вас. Он и понятия не имел, что его использовали. И уже никогда этого не узнает. Мы с Файазом Амином действуем сообща, понимаешь? Мы с ним всю операцию разработали. Нападение состоится, осталось всего час-полтора. И осуществят его люди решительные и беспощадные. Поэтому я и попросила тебя о встрече. Чтобы уберечь. Ты хотел остаться со мной? Я даю тебе этот шанс.

– Но не такой ценой! – яростно запротестовал Шантарский. – У вас ничего не получится! Я не позволю. Ты допустила ошибку, рассказав мне.

– Я не допускала никакой ошибки, это ты делаешь ошибку, – с досадой сказал Хамилла. – Я приехала, потому что неравнодушна к тебе, потому что… потому что ты убедил меня в своей любви ко мне. Просто не хочу, чтобы ты погиб. Никто ни о чем не узнает. Задержишься по какой-то причине, предположим, застрянешь в пробке… А когда прибудешь на место, все будет кончено.

– Ни за что! Я не предам своих товарищей.

– Как театрально, как пафосно, – усмехнулась Хамилла. – Не забывай, что ты их уже один раз предал. Когда скрыл то, что выяснил в Турции.

– Знаешь что? – Леонид склонился над женщиной и посмотрел ей в глаза. – Ты говоришь, что хотела спасти меня, а я спасу тебя. Но для этого ты мне сейчас все расскажешь. Кто готовит теракт? Сколько человек? Как они вооружены?

– Ничего я тебе не скажу, – невозмутимо ответила Хамилла, достала из сумочки сигарету и щелкнула зажигалкой.

– Ладно! – Шантарский вскочил и бросился к выходу. Хамилла проводила его взглядом. Когда он скрылся из виду, прошептала: «Какой же ты дурак…» На ее глаза навернулись слезы, но она тотчас смахнула их. Взяла мобильный телефон, набрала номер.

– Он только что ушел. Мы не договорились.

* * *

Шантарский скатился по лестнице, выскочил из ресторана и бросился к своей машине. Но пока до нее добежишь… Десять, пятнадцать минут, не меньше.

Он выхватил мобильник, чтобы позвонить Ксану. Неожиданно из боковой улочки вывернул мотоциклист, резко затормозил и перегородил путь. Шантарский с ходу ударился в него. Мотоцикл завалился на бок. Собственно, ничего страшного, водитель не пострадал. Однако он стал ругаться, размахивать кулаками. Широкоплечий пакистанец – молодой, в кожаной куртке, в модных здесь широченных брюках с манжетами. Леонид вытянул из бумажника купюру в тысячу рупий – достаточно, чтобы уладить делом миром. Но все пошло не так, как он ожидал. Мотоциклист схватил русского, принялся выкручивать ему руки. Шантарский вырвался и кинулся прочь. За спиной послышались ругань и звук заводящегося мотоцикла.

Леонид свернул с улицы, и, углубившись внутрь жилого квартала, припустил по узким проходам между домами, не разбирая дороги, попадая в кучи мусора. Но какая разница, бог с ними, с испорченными брюками и ботинками, заляпанными зловонной жижей, главное – попасть на другую улицу, где можно остановить такси и добраться до своих. Но как только он выскочил на дорогу, к нему подлетел тот самый мотоциклист, от которого он спасался. Видно, парень хорошо знал город и безошибочно просчитал то место, где появится беглец.

Мотоциклист сбил Шантарского с ног, затем рывком поднял и ударил головой в лицо. Леонид почувствовал во рту соленый вкус крови. В этот момент сзади подкатила замызганная «хонда цивик». Парень распахнул заднюю дверь машины и втолкнул туда Леонида. Тот чувствовал боль, слабость, тело было как ватное, перед глазами все расплывалось.

Мотоциклист плюхнулся на сиденье рядом с Шантарским и бросил шоферу: «Гони!» Тот был похож на него – такая же куртка, брюки, крупная мускулистая фигура. Он газанул, и они принялись лавировать в уличном потоке.

– Кто вы… Что за… – Леонид не закончил фразу, поскольку под ребра ему ткнулось острое лезвие. Нож вспорол пиджак и рубаху, процарапал кожу.

– Сиди смирно! – рявкнул бандит. У него было темное лицо и приплюснутый нос. – Не паникуй. Сиди смирно, останешься жив.

Он сноровисто обшарил карманы Шантарского, вытащил мобильник. Снял крышку и сначала вышвырнул в окно аккумулятор, а затем саму трубку.

– Ну, вот и все, – удовлетворенно прошипел бандит. Достал свой телефон, нажал на клавишу быстрого вызова.

* * *

Когда раздался звонок, Хамилла вздохнула с облегчением. Услышав короткое сообщение, ответила «хорошо», и подумала, что теперь, по крайней мере, все становится ясным. Посмотревшись в зеркальце, критически изучила свое лицо и осталась недовольной. Следы слез были заметны. Пустила в ход пудру и тени. Затем подозвала официанта, расплатилась. Поправила на запястье браслет. Серебристо-черная змея смотрела немигающим взором.

Хамилла поднялась и неторопливо направилась к выходу.

* * *

«Хонда» медленно продвигалась по запруженным улицам. Шантарский украдкой глянул на часы. До начала торжественного мероприятия меньше часа, неужели не удастся предупредить своих?

Автомобиль добрался до одного из самых оживленных перекрестков, где сходились главные городские улицы. Складывалось впечатление, что правила дорожного движения здесь никто не соблюдает. Это было какое-то месиво: седаны и джипы крутились в нем вместе с телегами, бричками и моторикшами. Последних было особенно много. Крохотные, увертливые, наглые, они беспардонно подрезали крупные автомобили и автобусы.

«Движение медленное, – думал Шантарский, – я обязан попробовать, надо вырваться, иначе – беда». Но сидевший рядом бандит словно подслушал его мысли. Леонид охнул от удара кулаком в живот.

– Зачем… – прохрипел он.

Сидевший за рулем, оглянулся:

– Угомонись ты. Еще спасибо скажешь. Другие подохнут, а ты жив останешься.

Шантарский сглотнул кровь, сочившуюся из разбитой губы и попытался сесть поудобнее: он почти сползал с сиденья.

На этот раз бандит достал его локтем.

– Не шебуршись!

– Зачем я вам?

– Ты нам не нужен.

– Тогда отпустите.

– Через два часа, не раньше.

– Почему?

– Заткнись же, наконец! – взмолился водитель. – Не видишь, какая пробка? Не хочу в аварию попасть. Мы тебя от смерти спасаем. – По лицу Шантарского было видно, что только сейчас он начал кое-что соображать. Его правая рука медленно поползла к ручке двери.

– Вот непоседа, – с досадой отреагировал бандит. Костяшками пальцев – снизу вверх – ударил пленника в основание носа.

Прошло четверть часа, постепенно они выбирались из пробки. Чтобы унять кровотечение, понадобилась почти целая коробка с бумажными салфетками. В салоне валялась бутылка с минеральной водой. Не спрашивая разрешения, Шантарский взял ее, сделал несколько глотков; к нему возвращалась способность трезво соображать и действовать. Словно почувствовав это, бандит не поскупился на очередной удар, точный, болезненный – под дых. Шантарского стошнило. У него начался кашель, который он никак не мог остановить. Рвотные позывы повторялись, его выворачивало наизнанку. Ему было так плохо, что он не обращал внимания на то, что происходило снаружи. А происходило кое-что весьма интересное.

Грузовик «бедфорд» уже, наверное, две или три минуты загораживал дорогу «хонде». Водитель отчаянно ругался, пытаясь объехать его то слева, то справа, но ничего из этого не выходило. То ли грузовик так маневрировал в пробке, то ли управлявший им дальнобойщик не хотел пропускать юркую и наглую легковушку.

«Бедфорд» был массивен и величественен. По здешней моде размалеван яркими красками. Борта украшали рисунки фантастических животных, цветов и диковинных растений. На задней части кузова были изображены два широко раскрытых глаза, защищавшие водителя от злых духов и колдовства. С бортов свисали черные ленты и железные цепи, выполнявшие ту же функцию.

В том месте, где дорога сужалась, грузовик встал как вкопанный. У водителя «хонды» это вызвало очередной взрыв ярости. Вместе со своим напарником, которому так понравилось избивать Шантарского, они потрясали кулаками и костерили неумеху-дальнобойщика. Им вторили водители других машин. тоже вынужденные остановиться. Поднялся такой шум и гам, что Шантарский решился еще на одну попытку вырваться из плена.

Вот уже несколько минут он разглядывал покрытый пылью и грязью предмет, едва высовывавшийся из-под заднего сиденья. Тусклый стальной отблеск. Зашедшись в очередном приступе рвотного кашля, Шантарский нагнулся совсем низко. Бандиты, неистово жестикулировавшие и ругавшиеся, не заметили, как русский судорожно нашарил рукой под сиденьем баллонный ключ. Пальцы сжали холодный металл.

Поднять голову, оглядеться, подготовиться – нет, придется обойтись без этого. Бандиты тотчас поймут, опередят. Действовать нужно было сходу, или ничего не делать вообще. Жаль, размахнуться трудно. Кулак Шантарского и зажатый в нем ключ описали короткий полукруг. Удар вышел почти беззвучным, но ощутимым и полновесным. Чмок! Череп бандита мотнулся, как у китайского болванчика, глаза застыли в безмерном изумлении и спустя секунду закатились. Его напарник резко обернулся и поэтому избежал удара по затылку, баллонный ключ лишь скользнул по виску.

Вместе с Шантарским они одновременно выскочили из машины. Из кармана куртки бандит выхватил пистолет – по всей видимости, он забыл о прежнем своем намерении сохранить жизнь пленнику. В конце концов, тот сам виноват, не надо было нарываться на неприятности.

Леонид беспомощно застыл на месте, понимая, что вот-вот прозвучит выстрел. Так и произошло, с той лишь разницей, что стрелял не бандит, а другой человек. Раздался хлопок, будто лопнула покрышка. Водитель «хонды» осел на землю. Пуля пробила сердце. Подняв глаза, Шантарский увидел в кабине «бедфорда» бледное и бесстрастное лицо Марата Логия, который стрелял со снайперской точностью. С другой стороны грузовика выбежал Ксан, выкрикивая: «Что стоишь! Давай сюда, скорее, жми!»

Он был прав. Вокруг собиралась толпа. Разъяренные водители других автомобилей направлялись к ним с угрожающим видом – разобраться с недоумками, перекрывшими движение. Они еще не сообразили, что произошла перестрелка, и мужчина в черной кожаной куртке, лежавший на грязном асфальте – мертвец, но вот-вот сообразят, и тогда отсюда не вырваться.

Ксан подхватил Шантарского, помог ему заскочить на высокую ступеньку «бедфорда» и залезть в кабину. Марат сдал назад, а затем газанул на скорости. Неуклюжий грузовик не привык к таким финтам, но выдержал испытание. Они покатили вперед, сокращая расстояние между собой и толпой пакистанцев.

Грузовик вел Марат. Рядом на сидении лежал автомат с глушителем, из которого он пять минут назад убил человека. Шантарский не мог отвести взгляда от оружия. Внезапно его начало трясти.

– Спокойно, друг, спокойно, – Ксан обнял его за плечи. – Обычный «хеклер-и-кох», очень удобная штуковина.

– Пакистанского производства, – уточнил Марат, не отрывая глаз от дороги. Во всем, что касалось оружия, он любил точность. – Здесь его маркируют как «эм-пять-а-два». Но стреляет не хуже «родного». Патроны от парабеллума.

– Все подробности потом, – сказал Ксан, предупреждая расспросы Шантарского. – Сейчас в двух словах. Когда мы приехали в Пешавар, я вызвал Марата, попросил присмотреть за тобой…

– Шпионить?

– Вытаскивать из дерьма. Когда я выслушал твою историю, то понял, что ты в него здорово вляпался.

Шантарский промолчал:

– Марат видел, как ты отправился в «Татар», как потом выскочил оттуда…

– Как ошпаренный, – вставил Логия.

– И как тебя скрутили два амбала и кинули в тачку. Он вызвал меня, а сам увел этот «бедфорд»…

– Первое, что попалось под руку. Но байда надежная. И не увел, а арендовал. На время. Водитель не внакладе.

Шантарский повернул голову и увидел водителя-пакистанца. Он лежал накрепко связанный у них за спиной, на лежанке в задней части кабины. Изо рта у него торчала грязная тряпка, а из нагрудного кармана камиса – пачка купюр.

– В общем, самое худшее позади, – Ксан похлопал Шантарского по коленке, – отработаем сегодняшний вечер, потом вернемся… Кстати, свою пушку ты где оставил? Сегодня она бы тебе пригодилась.

– В машине. Я запарковался не здесь, у старого города…

– Надо, забрать. Машина тебе нужна. Пушка тоже.

– У нас нет времени, – перебил его Леонид. – Ты ничего не знаешь, худшее впереди. Нужно срочно связаться с нашими. Готовится нападение. Будет теракт. В «Татаре» я встречался с Хамиллой. Это она сказала. Не хотела, чтобы я туда поехал, предупредил, потому и попыталась «стреножить».

Он говорил возбужденно, перескакивая с одного на другое. Ксан озадаченно смотрел на своего друга.

– Но Шабир Шах…

– Это не Шабир Шах! Нас обманули, подставили! Это кто-то другой! Звони скорее! Старых, Харцеву, их нужно предупредить!

Ксану передалось волнение Шантарского. Сначала он набрал номер резидента, потом посла. Звонки не проходили. Попробовал связаться с Модестовым – то же самое.

– Что за черт…

– Они могут подавлять сигналы в районе особняка Бодлы, – угрюмо сказал Шантарский. – Если к теракту готовились заранее, то используют джаммеры.

– Похоже на то. Тогда звоню в Исламабад, в посольство.

– А может, пакам? В ОРУ? Военным? – предложил Логия.

– Выручить нас могут только военные или спецслужбы, но пока мы все объясним, пока их бюрократия сработает, все будет кончено. Боюсь, в этой ситуации у нас один шанс. Талдашев.

– Бахыт? – в один голос изумились Марат и Шантарский.

– Да. Придется просить эту сволочь, – процедил Ксан, лихорадочно нажимая кнопки на экране мобильного телефона. – Черт! Черт! – Номер Талдашева не отвечал.

– Опять не берет…

– Что же делать? – в отчаянии спросил Шантарский.

– Попробуем через Баширова…

Мобильный Джамиля Джамильевича был поставлен на автоответчик: «У меня рабочий ланч и переговоры. Прошу в данный момент меня не беспокоить. Я вам перезвоню», – известил бесстрастный голос советника-посланника.

– Какой на хрен ланч! – выругался Ксан. – Пять часов! Шестой! Посла нет, и «второе лицо» отдыхает!

Оставался единственный вариант – секретариат посольства. В отличие от офицера безопасности и советника-посланника Микаэла была на посту. Услышав Ксана, она обрадовалась и произнесла слова, которые часто произносят девушки:

– Привет. Я как раз думала о тебе. Я так…

Вероятно, она хотела сказать, что соскучилась, но Ксан не дал договорить:

– Прости. У нас проблемы. Большие проблемы. В Пешаваре против нас готовится теракт. В доме Факра Бодлы. Будет нападение. Нужна помощь. Времени почти нет. Срочно найди Талдашева.

– Талдашева?… – растерянно пробормотала девушка. – Но мне некого оставить в секретариате… Могут быть звонки…

– Плевать на секретариат! – заорал Ксан. – К дьяволу звонки! Найди жирного борова и как можно скорее! Где бы он ни был! Только он может нас выручить! Найди и перезвони! Пожалуйста, сейчас же!

По тому, как нервно и отрывисто говорил Ксан, Микаэла поняла, что ситуация чрезвычайная.

– Хорошо, иду. Когда найду, сразу отзвонюсь.

– Постой, не отключайся! Не факт, что сможешь до нас дозвониться…

Ксан бросил взгляд в окно – несмотря на пробки, они уже приближались к месту назначения.

– Там наверняка будут проблемы со связью. Скажи Талдашеву, чтобы попросил Первеза. Первеза Шуджу. Только этот человек способен прийти нам на выручку. Запомнила?

– Да, запомнила – Первез Шуджа.

– Ради бога, сделай это! Иначе нас начнут убивать! Скажи ему еще, что это не Шабир Шах…

В этот момент разговор прервался. Они подъезжали к особняку Бодлы.

* * *

Микаэле не стоило большого труда отыскать Талдашева, она прекрасно знала, где он находится. Из-за дверей Большого зала доносились смех и пение – офицер безопасности и комендантши продолжали репетировать свое выступление на предстоящем концерте. На этот раз разучивали новую песню, которая, как и прежняя, была мила Бахыту Бахытовичу и затрагивала потаенные струны в его душе.

Талдашев расхаживал по залу уже не в роли султана – теперь он облачился в королевское одеяние: бархатный камзол, штаны с чулками, башмаки с пряжками и горностаевая мантия. Ну, не совсем горностаевая, где в Пакистане добудешь горностая? Но белое синтетическое одеяло, к которому комендантши пришили кусочки черной ткани, служило вполне приличной заменой. Существенная деталь – на голове Талдашева красовалась желтая корона, ее изготовили из обрезков латунных водопроводных труб.

Комендантши исполняли задорный и бодрящий шлягер «Все могут короли». Это было не просто пение, а опять-таки оригинальный театральный номер, поставленный лично Бахытом Бахытовичем. Женщины появлялись в зале, закутанные в бесформенные черные одежды и платки того же цвета. Пели поначалу заунывно, жалостливо: «Жил да был, жил да был, жил да был один король…» Но все менялось, как только они переходили к припеву. Немедленно сбрасывали свои хламиды, оставаясь в красных мини-юбках и топиках, начинали лихо отплясывать канкан и при этом с остервенением визжали про то, что короли могут все. На Талдашева такое исполнение действовало благотворно – он довольно улыбался и потирал мясистые руки.

Поскольку Микаэла не принадлежала к сильному полу, художественные успехи офицера безопасности и его подчиненных (а жены комендантов ему подчинялись беспрекословно) оставили ее равнодушной. Пожалуй, даже вызвали брезгливость. Она невольно скривилась при виде колыхавшихся в такт музыке зрелых грудей, что не осталось незамеченным Талдашевым. Когда секретарша подошла к нему, он уже успел нахохлиться и пронзал ее недобрым и оскорбленным взглядом.

– Веселое представление тебе не по вкусу. Зачем пришла?

Микаэла, раздосадованная тем, что не сумела скрыть своих чувств, заговорила подчеркнуто уважительно. При этом ее голос вибрировал и срывался, выдавая волнение девушки.

– Очень срочное сообщение из Пешавара, Бахыт Бахытович. Звонил Ксан. Просит о помощи, и как можно скорее. Пожалуйста. Там готовится что-то страшное. Говорит, что только вы… что на вас вся надежда.

Кордебалет застыл, комендантши навострили уши. Музыка смолкла.

– Ничего не пойму. Идем, все расскажешь. Пошли ко мне.

– Только скорее, пожалуйста, скорее, – повторяла Микаэла. – А то их всех убьют!

Талдашев сбросил мантию и корону, которые трепетно подхватила Настя Караваева, и потянул Микаэлу за собой. На замену камзола и бархатных штанишек времени не было, и Бахыт Бахытович производил карикатурное впечатление. Впрочем, девушке было не до смеха.

Войдя в кабинет, Талдашев плюхнулся в кресло и, не предлагая Микаэле сесть, потребовал:

– Все по порядку. Излагай.

Когда Микаэла закончила, он раздраженно пробурчал:

– Ерунда какая-то… А ты часом не разыгрываешь меня вместе с твоим Ксаном?

Слова «с твоим Ксаном» были акцентированы, и Микаэла поняла, что офицер безопасности знает про их отношения.

– Он не стал бы меня разыгрывать! – гневно ответила девушка.

– Ну, ладно, проверим. – Бахыт Бахытович взялся за мобильник и в течение трех-четырех минут пробовал дозвониться до Ксана, Шантарского, посла, Старых и Модестова. Безуспешно.

– Странно, очень странно, – задумчиво сказал он.

– Бахыт Бахытович, ради бога, я уверена, там что-то очень серьезное, позвоните этому Шудже, как просил Ксан, если только он может помочь!

– Скажешь тоже! – сердито пробасил Талдашев. – Если все обернется чепухой, мне перед ним ни в жисть не оправдаться! Ты не понимаешь, кто он! Генерал! У него крепость целая под началом!

– Бахыт Бахытович, миленький, – Микаэла чуть не плакала, – спасите их, пожалуйста, я все для вас сделаю! Все! Что ни попросите!

– Что ни попрошу? – Талдашев хитро прищурился. – Миленький? Вот ты как заговорила. Хвостом уже не вертишь… Одобряю. Раз такое предлагаешь, то раздевайся. Давай. Совсем.

– Как, здесь? Совсем? – дрожащим голосом переспросила Микаэла.

Офицер безопасности утвердительно кивнул, ощупывая девушку своими глазками.

Микаэла закусила губу и принялась расстегивать кофточку. Когда она дошла до третьей пуговицы, Талдашев поднял руку и остановил ее.

– Достаточно. Вижу, настроена позитивно. Уговор такой – придешь ко мне, когда я позову. Поняла? Не сейчас.

– Но вы позвоните Шудже?

– Попытаюсь.

Талдашев набрал номер мобильного и уже через несколько секунд разговаривал со своим пакистанским приятелем.

* * *

Зал особняка был полон. Освещалась только кафедра, с которой вещал российский посол. С балкона сверкало око волшебного фонаря, на экране сменялись цветные и черно-белые изображения. Слияние Кабула и Инда, рисовые плантации в Пенджабе, величественные мечети и могольские крепости, а вот и московский Кремль, Эрмитаж.

– …Это только начало, – торжественно говорил Харцев. – Перед нами открываются новые возможности, и лишь от нас зависит, сумеем ли мы ими воспользоваться.

Махина волшебного фонаря была установлена на маленьком балкончике. Модестов натужно сопел, крутя педали. По случаю торжества он вырядился в темный костюм, белую рубаху и галстук, и, видно, зря. Зал отапливался мощными газовыми обогревателями, которые врубили на полную мощность, так что потел парень изрядно. Воротник весь мокрый, рот приоткрыт, язык слизывал с губ соленые капли. Тяжелый барабан вращался с надсадным скрипом. Буфет и Тимофеев с обеих сторон поддерживали чугунную станину, которая опасно раскачивалась из стороны в сторону.

– Ну и тяжелый ты, Сенька! – пожаловался Буфет.

У Модестова не хватило сил даже огрызнуться, он лишь злобно и многообещающе засопел.

– Не усердствуй так, работяжка, конструкция не выдержит, – подлил масла в огонь Тимофеев.

– Ладно тебе, – Буфет урезонивающе посмотрел на напарника, – парень старается. Может, это… как там… его лебединая песнь.

Модестов бросил на шутника смертоносный взгляд, но по-прежнему безмолвствовал и давил на педали.

Между тем Матвей Борисович все говорил и говорил, увлеченный собственным красноречием:

– Перед нами открываются удивительные перспективы. Говорю это вам не как прекраснодушный романтик, а как человек, который во главу угла ставит практическую пользу, выгоду, которые, не сомневаюсь, подкрепят любовь и дружбу, объединяющие наши народы.

Аудитория, воспринимавшая всю эту ахинею весьма благосклонно, рукоплескала. Раздались выкрики: «Ура», «Пакистан зиндабад!», «Россия пайндабад»[28]!

Перестав крутить педали, Модестов блаженно замер, прикрыв глаза.

– Ну, пошло-поехало, – буркнул Тимофеев. – Давай, Женька. Зиндабад!

– Пайндабад, Вася. – Достав фляжку с водкой, Буфет отхлебнул и протянул приятелю. – За нас, в общем. – Толкнул Модестова в бедро. – Присоединяйся, Сеня. За такое дело грех не выпить.

Модестов разомкнул один глаз, потом второй.

– За какое такое?

– За «пайндабад», – хором объяснили рабочие.

Сделав глоток, Модестов зажмурился от удовольствия.

– Ладно, черти. Думал, отвесить вам по первое число, но хрен с вами. Живите. – Снова приник к горлышку. – Ух, как я притомился!

– Бедный мальчик, – лицемерно посетовал Тимофеев.

– Эксплуатация детского труда, – поддержал Буфет. – Пей, у нас еще есть.

Зажегся свет. Спускаясь с кафедры, Харцев с неудовольствием заметил: помимо известного количества чиновников и бизнесменов в костюмах с галстуками, в парадных шальвар-камисах, в зале присутствовало немало личностей, одетых весьма вольно, чтобы не сказать неопрятно. С двух сторон от сцены переминались с ноги на ногу четверо или пятеро молодых людей в кожаных куртках, нечесаных, небритых. Видно, мест им не хватило – в аудитории яблоку негде упасть. «Наверное, случайные зрители», – подумал посол. – Выгонять нельзя. Это лишний раз свидетельствует о широком внимании, которое привлекло наше мероприятие. В телеграмме назову его резонансным.

Харцев уверено направился к своему креслу в первом ряду, уселся, заложив ногу за ногу. Искоса глянул на соседа. Странный тип. По виду – пуштун, к светским раутам непривычный. Костюм дешевый, мешковатый. Зато на круглой роже играет улыбка, а глаза полны нахальства. Поди ж ты. А ведь наверняка еще утром по своей деревне среди говна бегал.

В перерыве перед концертом публика закусывала и обменивалась впечатлениями. Ивантеева привлекала всеобщее внимание. Макияж скрывал возраст певицы, в искусственном освещении ее волосы отливали золотом, смелое декольте открывало аппетитные груди. Пакистанцы, которых не часто балуют столь откровенным зрелищем, глазели вовсю. Многие пытались заговорить с певицей, но та, не останавливаясь, пробиралась мимо жующих, болтающих, гогочущих мужчин и женщин. Вскоре стало ясно, кого она ищет. Это Факр Бодла – гостеприимный хозяин, вдохновитель всего мероприятия. Его распирала гордость, его слух ласкали подобострастные речи окружающих.

С трудом протиснувшись к Бодле, Ивантеева подала голос. Сказала фамильярно, что было неуместно в данной обстановке:

– Дорогой, ты не забыл обо мне?

Бодла сделал вид, что не сразу узнал даму. Затем усмехнулся и произнес достаточно грубо:

– Если забуду, ты всегда сумеешь напомнить о себе, дорогая. – Бесцеремонно подняв руку солистки, сделал вид, что впервые видит кольцо с изумрудом. – Прелестная вещица. – Отвернувшись, вернулся к прерванному разговору. – Пуск конверторного цеха можно организовать за полгода…

Ивантееву охватил стыд. Она остро ощутила чужеродность окружающей толпы, несоответствие своего наряда, ее самой этому обществу. До женщины внезапно дошло, что на нее смотрят как на шлюху; она с трудом преодолела желание сгорбиться, прикрыть руками декольте и засеменить прочь. Но при всем испытанном унижении… Неужели спасовать перед этой обезьяной? Нет! Певица ухватилась за спасительную мысль. Конечно, обезьяна. Невоспитанная, азиатская обезьяна, не ведающая правил приличия, не обученная хорошему тону. Она снизошла до этого мужлана, что ж, такова была ее прихоть. Ради остроты ощущений можно прогуляться в трущобы, лечь в постель с грубым самцом… О! Ивантееву пронзили воспоминания о сладострастных ощущениях минувшей ночи. Устремившись к сцене, она храбро выставила напоказ обнаженные плечи. Перерыв заканчивался.

Во время концерта Ивантеева исполняла русские романсы (за роялем усердствовал носатый аккомпаниатор). Трагических нот в ее мелодичном голосе, хоть и не столь чистом, как лет двадцать назад, было хоть отбавляй. Когда взгляд певицы останавливался на физиономии Бодлы, в нем полыхали гнев и презрение. Сначала она попотчевала зрителей романсом «Я вас любил», затем прозвучал «Не жалею, не зову, не плачу», потом наступил черед «Да, я знаю, я вам не пара…» Посол и большинство присутствующих пожирали глазами российскую диву и стонали от восторга, вот только сосед Харцева сохранял индифферентность. Понятно, его музыкальный вкус неразвит, с европейской культурой этот дикарь незнаком. Но как можно оставаться равнодушным к прелестям Ивантеевой? Может, он уже никогда в жизни ничего подобного не увидит!

Певица раскланялась, на сцену полетели цветы, публика кричала «браво», и Матвей Борисович обернулся и торжествующе посмотрел на сидевшего позади него Старых. Вид у резидента был насупленный, он явно не разделял веселого и радостного настроения всего зала.

– Не будьте букой, Алексей Семенович! – посоветовал посол. – Все идет прекрасно. Мы в политотчете это распишем!

– В этом я не сомневаюсь, – буркнул резидент. – Но сейчас у меня одно желание.

– Какое?

– Чтобы все это поскорее закончилось, и мы убрались из Пешавара.

Тем временем Ивантеева продолжала раскланиваться. За спиной певицы маячил нос аккомпаниатора, на почести не претендовавшего: он привык, что его труд мало кто замечает. Озаренная счастливой улыбкой, Ивантеева уже успела позабыть о хамском поведении Бодлы, посылала в аудиторию воздушные поцелуи и благодарно кивала в ответ на призывные вопли: «Еще! Еще! Бис!» К изумлению Харцева его сосед тоже активно захлопал – ладонью по ручке кресла, как это принято в Пакистане.

Постепенно эта деревенщина вошла в такой раж, что даже прокричала что-то восторженное. Неожиданно для всех пуштун сорвался с места, забрался на сцену и стал хлопать (теперь уже в ладоши), стоя рядом с Ивантеевой. Публика, в особенности, ее российская часть, была озадачена, однако глупая и счастливая физиономия деревенщины настраивала, скорее, на юмористический лад. Все смеялись при виде простака, который топтался вокруг микрофона, хватался за стойку с явным намерением использовать прибор по назначению, но толком не знал, как к нему подступиться. Никто не заметил, как с его лица постепенно исчезало выражение восторженного идиотизма, и оно обретало черты целеустремленности и жестокости.

– Ну, умора, – поделился Харцев со Старых. – Не дай бог еще запоет.

– Смешно. – Алексей Семенович сделал кислую мину.

* * *

«Бедфорд» резко затормозил у особняка Бодлы. Ксан и Шантарский выскочили из кабины и опрометью бросились внутрь. Логия на мгновение задержался – чтобы развязать водителя грузовика и вытащить у него изо рта кляп.

Рядом с подъездом не было ничего необычного – обычная уличная сутолока, скучающий полицейский. Ксан и Шантарский немного успокоились, возможно, они успели вовремя. Поднявшись по ступенькам и промчавшись по коридору, они заглянули в зал, где собрались сливки местного общества. Как раз в этот момент неизвестно кем приглашенный деревенский шут склонился над микрофоном. Ксан невольно ахнул, узнав этого человека. Однако не успел ничего сделать: на него набросились двое парней в кожаных куртках, заломили руки и бросили на пол. Двое других скрутили Шантарского.

Файаз Амин – а это был он – громко и отчетливо проговорил в микрофон:

– Внимание! Это совместная акция «Фронта защиты Афганистана» и «Исламского государства Ирака и Леванта»!

Из разных концов зала раздались автоматные очереди. Бандиты были вооружены пакистанскими автоматами «трэйсер». Стреляли в потолок, посыпалась штукатурка. Зал наполнили крики ужаса, возмущения, гнева.

Харцев с трудом произнес прыгающими губами:

– Что это, Алексей Семенович?

Старых побледнел:

– Аминовцы примкнули к ИГИЛ.

В эту минуту поднялся со своего места Факр Бодла. Он был взбешен: какие-то мерзавцы посмели испортить его звездный час!

– Ну, давай, разбойник, выкладывай свои требования! – проорал бизнесмен. – Ты взял нас в заложники? Сколько ты хочешь?!

На лунообразном лице не отразилось ровным счетом ничего.

– Мне заложники не нужны, – гордо заявил Амин.

Бодла опешил:

– Тогда…

– Я не бандит, есть вещи важнее денег – моя родина, свобода, наше будущее. Мы не берем заложников и не требуем выкупа. Мы убиваем врагов, которые ходят по нашей земле. Вы, – он ткнул пальцем в Матвея Борисовича, – русские, снова вторгаетесь в наши владения, хотите установить свои порядки. Здесь, в Афганистане, в Сирии, в Чечне. Сил у вас меньше, чем прежде, но, тем не менее, вы опасны. Вы ополчились на ислам, истребляете его истинных защитников. Вам нельзя верить, вас нужно уничтожать. Всегда. А также тех из моих соплеменников, кто соблазнился вашими посулами. Как вы уничтожили моего дядю, моих родных. Во имя Аллаха! Во имя Исламского государства! Свободной Чечни!

Боевики ревели от восторга, палили вверх. Вот-вот начнется бойня, кажется, что течение событий неумолимо, однако его прервал человек, казалось, менее всего способный на подвиг. Два шажка, и Ивантеева вплотную приблизилась к Файазу. Размалеванная, вульгарная певица забыла об осторожности и здравом смысле. Ею владели ярость и ненависть. Перед ней не бандит, не террорист. Она видит быдло, недоделанного йеху, который посмел омрачить минуты ее славы и торжества. Сорвав с руки белую перчатку, принялась хлестать его по щекам. «Ублюдок, урод…» – приговаривала Марианна Алексеевна.

Оторопев от неожиданности, Амин несколько секунд молча сносил удары. Между тем певица окончательно распалилась. Она явно представляла себя в роли аристократки, наказывающей зарвавшегося простолюдина. Увы, длилось это недолго. Файаз ответил сильной и звучной пощечиной. Затем, ухватившись за верхнюю часть платья певицы, рывком разорвал его донизу. Женщина истошно завопила, прикрыв руками выпрыгнувшие наружу груди. Файаз толкнул ее, и певица кубарем покатилась по сцене.

В этот миг сорвался со своего места аккомпаниатор, который до сих пор сидел, сжавшись в комок, надеясь остаться незамеченным. Теперь он топал ногами, визжал. Неясно, то ли таким образом выражал свое возмущение происходящим и заступался за горячо любимую исполнительницу, то ли просто впал в истерику. Файаз Амин не стал разбираться. Дал знак одному из боевиков, и тот нажал на спусковой крючок. Порция свинца заткнула глотку аккомпаниатору, пуля отбросила его на несколько шагов, и он распластался на сцене. Командир «Фронта защиты Афганистана» медленно обвел взором замерший в страхе зал. Круглое лицо оставалось бесстрастным, но, судя по плотно сдвинутым губам, решающий приказ должен был вот-вот последовать.

Троица, собравшаяся на балконе, была счастливо не замечена бандитами. Поначалу все оторопели от неожиданности, но сейчас приходили в себя.

– Главное не высовываться, – сказал Тимофеев, схоронившийся за станиной волшебного фонаря.

– Трус и дурак, – негодующе прошипел Модестов, – они потом все равно везде проверят, живыми не уйти. Давай, Буфет, миленький. Взялись!

Вместе с Буфетом, кряхтя от натуги, они попытались приподнять чугунную станину. Ее нужно было раскачать, сорвать с крепежных болтов. Рабочий и Сеня отчаянно пыхтели, но не могли оторвать конструкцию от пола. Мышцы Буфета напряглись, на лбу рельефно обозначились сизые жилы. Каким бы могучим он ни был, этот вес ему было не взять. Вклад Модестова мало что мог изменить.

– Соберись, друг! – в отчаянии вскрикнул Сеня. – Неужто уступим этим недомеркам? Басурманам поганым?! Давай, давай! – И он снова уперся плечом в корпус волшебного фонаря.

– Эх, придурки! – с горечью сказал Тимофеев. – Ваша взяла! – Поплевав на ладони, подскочил к махине реликтового аппарата. Вся троица действовала в унисон, позабыв об осторожности и риске надорвать пупок. Наконец огромная конструкция дрогнула. Буфет при помощи Модестова и Тимофеева взгромоздил ее себе на плечи, качаясь, сделал несколько шагов назад, освобождая пространство для разбега. Из последних сил прохрипел. – В сторону! Брысь, пацаны!

Побагровев от натуги, шагнул к бортику балкона, заорав при этом, как морской лев, и швырнул на сцену чугунное изделие. Не удержавшись на месте, сам тоже полетел вниз.

Никто не ожидал подобного deus ex machina – ни бандиты, ни их жертвы. Файаз только успел раскрыть рот при виде падающего на него чугунного механизма, который в воздухе разделился на три предмета: станину, барабан и тело квалифицированного рабочего роспосольства Евгения Буфета. Из барабана во все стороны полетели, разбиваясь вдребезги, стеклянные диапозитивы, а из Буфета – сигареты, зажигалка и фляжка с водкой. Тяжело приземлившись на доски сцены, он неподвижно застыл, судя по всему, потеряв сознание. Так что увидеть дело рук своих рабочему посольства не пришлось, о чем он позже сожалел неоднократно.

Прицел оказался точным – тяжелый остов волшебного фонаря ударил Файаза в грудь. Барабан упал у самых ног полуголой Ивантеевой, однако, не задев певицу, сорвался в партер и покатился вдоль переднего ряда кресел прямо на боевиков, которые вертели головами, не понимая, что, собственно, происходит. Сбив их с ног, барабан удовлетворенно замер у тяжелой портьеры.

Бандиты на противоположной стороне зала оказались более проворными: взяв наизготовку «трэйсеры», собрались открыть огонь. Однако в этот момент затрещал «эм-пять-а-два» в руках Марата Логия – последовав за Ксаном и Шантарским, он сумел остаться незамеченным, спрятавшись за одной из портьер у входа в зал. Несколько террористов упали, но другие открыли ураганный огонь в сторону, откуда раздались выстрелы. Эта дуэль, скорее всего, закончилась бы не в пользу Марата, если бы не очередное непредвиденное обстоятельство. С грохотом распахнулись двери, и из них повалили черные, как дьяволы, рейнджеры. Это были коммандос из особого антитеррористического подразделения погранкорпуса, славившиеся своей стремительностью и выучкой. Среди них выделялась осанистая фигура в крапчатом берете. На плечах военного блестели генеральские звезды. Он размахивал пистолетом и кричал: «Убивать нечисть! Смерть мерзавцам!»

Перестрелка вышла короткая и беспощадная. Попытки сопротивления со стороны ошеломленных бандитов были подавлены, и рейнджеры вышли из схватки победителями.

Файаз ухитрился выкарабкаться из-под волшебного фонаря и, воспользовавшись царившей суматохой, стал отползать в сторону – к едва приметной двери, которая вела за кулисы. Он был контужен – голова в крови, координация движений нарушена. Поднявшись на колени, главарь «Фронта защиты» увидел, что путь к отступлению отрезан. Перед ним стояла Марианна Ивантеева, ошалевшая от всей кутерьмы. Глаза безумные, почти ничего не выражающие. Левая рука комкала у горла обрывки вечернего платья, правая судорожно сжимала осколок стеклянной пластины, на которой была запечатлена милая сценка начала века. На фоне полноводного Инда смуглые бои в чалмах держали на плечах портшез, из которого высовывалась голова типичной англичанки: лошадиная челюсть, во взгляде – уверенность в собственном расовом превосходстве. От спутника англичанки, импозантного драгуна и его скакуна, мало что осталось: черный сапог в стремени да лошадиная морда.

Файаз попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался свистящий хрип. Он зачарованно смотрел на осколок диапозитива, который певица сжимала все крепче, забыв о боли и крови, струившейся по ее руке. Файаз попробовал сбросить оцепенение, сделал движение плечом, готовясь устранить со своего пути досадное препятствие. В конце концов, это всего лишь экзальтированная дамочка, слабая и глупая. Наверное, так оно и было, и дальнейшее представляется чистой случайностью. Ивантеева размахнулась по-женски неумело; удивительно, что удар достиг цели. Осколок врезался в кожу под самым подбородком, проник глубоко внутрь. У Файаза выпучились глаза, язык беспомощно заворочался во рту. Он вырвал стекло из горла, но только лишь для того, чтобы захлебнуться кровью.

* * *

Случившееся наделало немало шума. Пакистанская пресса не жалела красок для описания «пешаварского побоища» и превозносила отважного генерала Первеза Шуджу. Также отдавали должное «мужеству российских дипломатов». Вообще тема России и пакистано-российских отношений стала чрезвычайно популярной. Проводились встречи, семинары и конференции, где обсуждалось, как их углублять и расширять.

Харцев и Старых ежедневно ездили в ОРУ и в МИД, где подробно разбирались причины теракта, особенности его подготовки, давалась оценка исполнителям. По официальной версии посольства, которую выдали пакистанцам, предупреждение о нападении поступило в последний момент по телефону. Ксану позвонил какой-то мужчина, идентифицировать которого не удалось. Предполагалось, что это был один из бывших боевиков Файаза, решивший подставить своего вожака. Допускалось, что в свое время он был обижен главарем, как-то пострадал из-за него. Варианты могли быть различными. Было неосмотрительно ставить пакистанцев в известность о том, что произошло на самом деле. Это вывело бы их на семью Дуррани и, потянув за ниточку, они через какое-то время непременно догадались бы об истинной роли во всей этой истории не только Хамиллы, но и Шантарского.

Облегченную версию, хотя и приближенную к реальности, «скормили» послу. Объяснили, что Ксан и Шантарский давно работали с Идрисом и его супругой, выявляя их контакты, пытаясь выйти через них на группировки, замышлявшие недоброе. Идрис поделился сведениями о готовившемся нападении на российское посольство, но информация носила слишком общий характер, поэтому пешаварское мероприятие не отменили. Все подтвердилось в последний момент, когда до инаугурации общества дружбы оставалось немногим более часа. Хамилла Дуррани, завербованная Шантарским, связалась с ним и рассказала о теракте. Словом, Ксан и Леонид хорошо поработали и заслуживали поощрения. Пакистанцам рассказывать об этом во всех деталях не следовало, чтобы сохранить Идриса и Хамиллу как ценных агентов. Убедить посла в этом было нетрудно.

Разумеется, резидент располагал всей полнотой информации. В личной беседе с ним, состоявшейся ночью сразу после возвращения из Пешавара, Ксан доложил о том, как реально обстояли дела. Хамилла и «Ночхалла» по-прежнему представляли опасность для посольства, российских организаций и граждан, и утаивать какие-то факты было недопустимо. Хотя вся эта история бросала тень на Шантарского, Ксан не скрывал, что хотел бы вывести друга из-под удара. То, что его нужно было отправлять в Москву, не вызывало сомнения, но сделать это можно было по-разному. Или человек возвращался с волчьим билетом, или возвращался вполне достойно – как сотрудник, засветившийся в ходе агентурной разработки, но не запятнавший себя ничем предосудительным. В первом случае Леонид мог смело отправляться торговать пирожками где-нибудь в Беляево, трудиться в сфере жилищно-коммунального хозяйства или, скажем, на почте. Во втором он сохранял свою должность, пересиживал год-другой в центре и вновь уезжал в загранкомандировку.

– Я бы не хотел губить твоего приятеля и своего сотрудника, – сказал Алексей Семенович. – Но я не могу и не имею права гнать в центр «липу». Нам предстоит обсудить с руководством план нейтрализации Дуррани и «Ночхаллы», и с учетом этого умолчать об отношениях Леонида с этой женщиной, по-моему, не представляется возможным.

– Но если вопрос решится сам собой? В самые ближайшие дни?

– Сам собой? – с сарказмом спросил Старых. – А такое бывает?

– Есть у меня одна идея, – доверительно поделился Ксан. – Простая и эффективная. У нее единственный недостаток…

– А конкретнее? – поинтересовался Старых, откинувшись на спинку кресла.

Рассказывать конкретно, в чем именно заключался этот «недостаток», Ксану не хотелось. Резидент мог не поддержать оригинальную «задумку».

– Идея не совсем обычная, она даже может вызвать определенное… – Ксан подыскивал нужное слово, – …отторжение. И мне бы не хотелось ставить вас в неудобное положение, ставить перед выбором. Но, повторяю, вариант действенный. Он убережет Шантарского, избавит нас от скандала и позволит отрапортовать в центр о том, что вопрос закрыт.

– Темнишь. Что-то совсем пакостное изобрел?

– Вы ни о чем не будете знать. Если случится прокол, за все отвечу я один. Но не случится. Я уверен. Мы раздавим чеченский гадюшник и Шантарского вытянем.

Сложив ладони домиком, Алексей Семенович погрузился в раздумья. Затем последовали другие телодвижения, свидетельствовавшие о мыслительном процессе: пальцы сплетались, расплетались, подбородок подпирался правой рукой, потом левой, большой и указательный пальцы обеих рук теребили мочки ушей. В завершение ладони опять сомкнулись домиком, и Алексей Семенович уткнулся в этот «домик» носом. Наконец он поднял глаза на Ксана:

– Ты планируешь что-то… радикальное?

– Это она приказала убить Рычкова. Призналась Шантарскому.

Старых тяжело задышал, жилка на виске у него предательски задергалась. Неожиданно Ксан понял, что резидент очень устал. Возраст сказывался. Сколько часов на ногах. Вечерок еще тот выдался. Нападение аминовцев, потом разбирательство с пакистанцами, людьми Первеза Шуджи. Трехчасовая утомительная поездка в Исламабад. Скоро уже рассвет, а он не ложился. «Впрочем, я тоже, – подумал Ксан. – Но я моложе и крепче. Мне все нипочем».

В этот момент Алексей Семенович отрывисто произнес:

– Надеюсь, мне не придется пожалеть о том доверии, которое я тебе оказываю. Четыре дня. Не более.

– Мне понадобится Марат.

– Он твой. – С этими словами Алексей Семенович раскрыл ладони и спрятал в них лицо. Возможно, так он создавал для себя имитацию домашнего уюта и покоя, которых ему не хватало в жизни.

* * *

Главным героем в посольстве стал Талдашев, которому руководство миссии было обязано своим спасением. В телеграмме в центр подчеркивались его полезные связи и мгновенная реакция. По посольству офицер безопасности ходил гоголем, свысока поглядывая на окружающих. Школьники писали сочинение о подвиге Бахыта Бахытовича. Харцев и Старых направили в центр прошение о награждении его орденом «За заслуги перед Отечеством». Заодно предлагалось наградить Орденом Дружбы Первеза Шуджу. Пакистанцы готовились вручить генералу медаль полиции «За храбрость». Ксан и Шантарский остались неохваченными наградами, но пряников никогда не хватает на всех. Нельзя сказать, что они сильно грустили по этому поводу, головы у них были заняты совсем другим.

Леонид впал в состояние жесточайшей депрессии. Его мучило то, что он позволил себе без памяти влюбиться в такую женщину, как Хамилла, не разгадал ее истинных намерений. Самым скверным было то, что он продолжал ее любить и считал это веской причиной для того, чтобы уйти со службы. Оставаться «в рядах» после случившегося, по его мнению, было бы непорядочным и бесчестным.

Чтобы привести Шантарского в чувство и спокойно переговорить с ним, Ксан вытащил друга в их любимый афганский ресторанчик, где можно было поговорить без помех. Заказали свои любимые блюда и острые приправы. Шантарский предпочитал ачар – мелконарезанные овощи, пропитанные уксусом и еще чем-то пряным и обжигающим, а Ксан налегал на чатни – зеленую массу измельченных трав, то ли прожаренную, то ли пропаренную с кучей разных специй. Все это отлично шло с пловом.

Вкусная еда придала Ксану бодрости и оптимизма. Он взывал к здравому смыслу несчастного романтика и предлагал тот модус операнди, который позволил бы им обоим с достоинством выйти из сложившейся ситуации.

– Запомни. Я всей правды шефу не рассказал, потому что хочу помочь тебе, вытащить из дерьма. – Ксан лгал, но верил, что это ложь во спасение. – Ты работал с Хамиллой как профессионал. Это нормально. С Хамиллой и Идрисом. Твоя цель заключалась в том, чтобы завербовать ее, и ты этого добился. Ну, почти добился. От нее ты получил ценнейшую информацию о теракте в Пешаваре. Вокруг ее организации, этой «Ночхаллы», разные типы вертятся, тут нет ничего странного. Когда занимаешься благотворительностью, то приходится помогать всем, кто к тебе обращается. От кого-то из этих людишек Хамилла узнала о готовившемся нападении. Поделилась с Идрисом, тот сказал мне. Однако полной уверенности не было… А потом все подтвердилось, и она приехала в Пешавар, чтобы предупредить тебя. В смысле – нас. По-моему вполне реалистично.

Шантарский мрачно слушал, ковыряя вилочкой ачар.

– Ты настоящий друг, – произнес он таким тоном, что было непонятно, чего в нем больше – благодарности или горькой издевки.

– Да, я тебе друг. Поэтому и вожусь с тобой, вытаскиваю из дерьма. Иначе – черта лысого…

– Видишь ли, – произнес Леонид, – Хамилла мне стала близка. Она хотела меня спасти, ради этого примчалась в Пешавар. Если бы не сделала этого, мы все были бы мертвы. В любом случае, мы бы не догадывались о том, что за всем этим стоит «Ночхалла»… Нельзя это забывать… Что бы она ни сделала…

– Что бы она ни сделала, она все равно террористка.

– Она добивается справедливости, мстит за…

– Только не рассказывай мне о благородных мстителях. Или мстительницах. Про Веру Засулич, Марию Спиридонову или Фанни Каплан. Все равно все они террористки. Факт. Поэтому отбрось лирику и прими мою версию. Ты девушку разрабатывал и разработал…

– Выяснится, что мы были вместе…

– Что тут такого? – пожал плечами Ксан. – Ни у кого не будет вопросов. Когда вербуешь женщину, интимные отношения играют свою роль. Очень большую. Старых похвалит…

– Пошел к черту! – взорвался Леонид. – «Большую роль»! «Интимные отношения»! Что я, сам не знаю, как надо говорить и как отмазываться! Отлично знаю. Я твержу о том, что чувствую, от чего отделаться не могу, это как дьявольское наваждение! Думаю о ней постоянно!

– Спокойно, друг, спокойно. – Ксан оглянулся по сторонам. На них уставились несколько посетителей, обеспокоенных поведением плохо воспитанного гора[29]. Пакистан – не Россия, где привыкли к тому, что разгоряченные клиенты могут побуянить в ресторане. Здесь алкоголь не подавали, в подобные заведения приходили спокойно поесть, пообщаться, в разговорах голос не повышали и скандалов не устраивали.

– Маф кидже, маф кидже. – Прижав руку к груди, Ксан извинился на урду. Пакистанцы успокоились и помахали ладошками: дескать, все в порядке, извинения приняты.

– Ты не забывай, кто ты и где ты, – зло сказал Ксан. – У тебя вошло в привычку буянить в этом милом ресторанчике, который, между прочим, один из немногих, где можно спокойно встречаться и обсуждать всякие дела. Ты не на базаре и не в московском кабаке. Или хочешь, чтобы мы перенесли беседу к тебе домой? Или ко мне? Под микрофоны наших пакистанских приятелей?

– Или русских… – пробормотал Шантарский.

– Да хватит тебе убиваться и пеплом голову посыпать! Все пройдет, нужно только время. Меня другое беспокоит.

– Что именно?

– Предположим, резидентура будет исходить из того, что ты завербовал Хамиллу. Или Хамиллу и Идриса. Не суть важно. Следовательно, от тебя будут ждать дальнейшей работы с ней, какой-то новой информации. Так?

– Так, – вяло согласился Шантарский.

– Значит, нам придется решать как-то этот вопрос. Значит, нужно завербовать ее по-настоящему. То, что в отношении тебя у нее есть слабина, это однозначно. Иначе бабенка не примчалась бы в Пешавар, чтобы спасти тебя. Тебя одного, подчеркиваю. Судьба всех остальных ее не интересовала. Точнее, интересовала, но лишь определенным образом: она хотела, чтобы это был громкий теракт с кучей трупов. Но чтобы среди них не было трупа драгоценного Ленечки.

– Я сейчас возьму миску с чатни и запущу в тебя. Окрашу твою мерзкую физиономию в зеленый цвет. Все подлецы зеленеют от своих подлостей.

– Не трогай чатни, – встревожился Ксан. – Это бесценный продукт. И не забывай, что на столе есть вилки. Это холодное оружие, которым я владею в совершенстве.

Леонид не ответил, желания поддержать веселую пикировку у него не появилось.

– Если серьезно, то шансы завербовать девушку у тебя имеются. – Ксан принялся подчищать тарелку куском лепешки.

– Допустим, – рассеянно согласился Шантарский. Можно было подумать, что он слушает Ксана вполуха, занятый какими-то своими мыслями.

– В конце концов, – Ксан начал медленно закипать, – для кого я стараюсь? И вообще, кому это больше нужно? Тебе или мне? Я же хочу помочь тебе…

– Если хочешь, так помоги, – с неожиданным запалом отозвался Шантарский. – Помоги! Раз мы друзья, то докажи, что ты мой друг. Дай мне возможность выйти из игры. Я не предатель. Я готов работать, буду работать. Но не здесь, не сейчас. Дай нам уехать. Я люблю Хамиллу и не хочу воспользоваться этим чувством для того, чтобы ее вербовать. Это было бы низко. Это было бы чистым скотством. Разве я виноват? В том, что хочу быть нормальным человеком, нормально любить?

– А твоя жена? – холодно спросил Ксан. – Ее ты уже «нормально» не любишь? Или любишь «ненормально»? А дочек своих не любишь? – Он встал и прошелся вокруг столика. – Ну и хренотень… – Резко повернулся к Леониду. – Ты, значит, рассчитываешь, что мы будем организовывать вывоз из Исламабада тебя и Хамиллы. Втайне от Идриса. Она все бросит… Мужа, все. С этим могут быть проблемы.

Она – девушка ангажированная, и ей выйти из игры будет сложнее. Большие могут быть проблемы.

– Знаю, – Шантарский кивнул. – Поэтому и прошу помочь.

– Ладно. – Ксан сцепил пальцы и прижал к подбородку. – Поехали.

– Куда?

– К тебе, дружок, к тебе.

– Зачем?

– Нельзя завершать такую беседу на «сухую».

* * *

Дома Шантарский достал виски, плеснул в стаканы.

– «Лафрояг», десятилетний, – одобрил Ксан. – С дымком.

– Плохого не держим. Торфяная штучка.

– Да, торфяной виски не дешевый. Здесь ты можешь себе это позволить. А «дернешь» отсюда с чеченкой… На что жить будешь? На ее накопления? Или Идрис алименты платить станет?

– Оставь свои шутки поганые при себе. – Леонид говорил предельно серьезно. – Поганые и скабрезные. Мы как-нибудь выплывем. С твоей поддержкой или без нее. Почему меня должны уволить? Я многое смогу узнать через Хамиллу…

– То есть, используешь ее? А когда я предлагал вербовку…

– Это другое. Если мы будем вместе, в связке, это будет совершенно другое. С женой я разведусь, буду ее и детей навещать…

– Деньги откуда возьмешь?

– Я же говорю, не должны меня из «конторы» вышвырнуть, ну, в архив, переведут… Ты сам про архив говорил.

– Ладно, архивист, а ты уверен, что Хамилла согласится?

– Я должен ее уговорить. Я как раз хотел попросить тебя… Встречаться сейчас в гостинице невозможно, мне нужно спокойное место, где можно провести хотя бы несколько часов. Помнишь, ты говорил о том, что можно пойти к Кавадже?

Ксан и не думал, что ему так повезет, и Леонид сам вспомнит о «тайной комнате» в доме Хасана.

– Я от своих слов не отказываюсь. Могу договориться. Но при условии, что ты обязательно отработаешь вариант с вербовкой и не потащишь девушку в койку без лишних слов.

– Хорошо, только не обещаю, что она пойдет на это. Мой вариант мне кажется более «проходным». А что до постели, то сейчас меня это меньше всего волнует.

«Врешь, голубчик, – подумал Ксан. – Тебя это волнует больше всего, потому что ты молокосос и слабак. Стоит тебе остаться с ней наедине…»

– Ну, пора завершать беседу нашу скорбную. Я тебя не брошу. Но есть у меня одна неприятная миссия… Тут ничего не поделаешь. Ты пока отстраняешься от оперативной работы. От выполнения всех заданий. Это решение Старых, и я ним полностью согласен. – Ксан протянул руку. – Давай его сюда.

Шантарский непонимающе посмотрел на приятеля, потом до него дошло. Втянув голову в плечи (он явно переживал не лучшие свои минуты), он отправился на кухню, открыл духовку и извлек оттуда «вальтер».

– Ты ведь знаешь, мне он нужен. Я без него как-то неуютно себя чувствую…

Ксан хмыкнул.

– Лучшего места найти не мог?

– Я привык к нему…

– Как привык, так и отвыкнешь. В Пешаваре ты его оставил в машине. Хорошо еще, что никто не польстился на твою тачку, и ее не угнали вместе с «пукалкой».

– Я почти всегда с ним. Мало ли что может случиться.

– Я не имею права оставить тебе оружие, – холодно сказал Ксан и сунул пистолет в карман.

Шантарский не ответил. Глядел в пол, дожидаясь ухода друга. На прощание тот сказал – бесцветно, невыразительно:

– Прости. Я сделал для тебя максимум. Договорился со Старых. Объяснил, что у тебя нервная усталость, что тебе необходим отдых. Это он понял. Остальное зависит от тебя. С Каваджей улажу, «площадка» для работы с Хамиллой у тебя будет. Повторяю, не для забав нежных, а для работы. Подумай над моими словами. Ступишь на другую дорожку, живо придешь к предательству.

Леонид вскинул голову.

– Мы не ангелы и добрые дела не делаем. Работали вместе. А тебе кажется, что можно уйти в сторону. Это и есть предательство. – После паузы Ксан продолжил. – Она убила Рычкова. Хотела убить еще кучу людей в Пешаваре. Наших и пакистанцев. Сама призналась, наверняка не соврала. Тебя не захотела пускать в расход. Однако это не повод для того, чтобы в умиление впадать и ноги целовать этой суке. Это повод для вербовки. Это твой шанс, Леня. А если ты одновременно получишь удовольствие, так кто против?

Уже в дверях Ксана остановили слова Шантарского:

– Ксан. Ради нашей дружбы. Дай мне три дня. Я заберу ее и уеду.

«Забавно выходит, – прикинул Ксан, – но удачно. Старых пообещал мне четыре дня, Шантарский просит три. Я вполне укладываюсь».

– И куда же ты собрался? – спросил он насмешливо.

– Не твое дело. Так даешь?

Ксан колебался, потом все же кивнул.

– Я тебе даю три дня, чтобы ты принял решение. Или ты используешь это время, чтобы привлечь Хамиллу к работе, или… Или наши пути расходятся.

* * *

Телефонный звонок прозвенел ровно в девять утра. Микаэла едва успела войти в приемную посла, бросить на стол сумку и проверить, нет ли пришедших за ночь сообщений на аппарате факсимильной связи. Несколько приглашений на приемы, информация о брифинге в Министерстве иностранных дел. Ничего особенного…

День обещал быть суматошным, как и все дни после пешаварского инцидента. Харцеву звонили, приглашали на совещания в МИД, в Министерство внутренних дел и даже в Объединенный комитет начальников штабов. Но этот звонок был другой, девушка сразу почувствовала. Звонил не городской, а внутренний аппарат, значит, кто-то из посольства.

Микаэла ждала этого. В глубине души надеялась, что, в конце концов, все сведется к шутке, и Бахыт Бахытович не станет настаивать на том, чтобы она выполнила свое обещание. Это была отвратительная сделка, но разве можно было поступить иначе? Если бы не она, все бы, кто поехал в Пешавар, были мертвы. Ксан, Шантарский, посол… Но никто не предполагал, что своим спасением дипломаты обязаны Микаэле. Иначе этот узбек ни за что не попросил бы генерала Шуджу о помощи.

Девушка решительно сняла трубку, но как только услышала густой и сладкий голос Талдашева, вся ее решимость улетучилась. Сердце словно стало чужим, жалко трепыхалось в груди, отказываясь гнать кровь по жилам.

– С добрым утречком, киз бола[30], куда же ты исчезла? – вкрадчиво осведомился Бахыт Бахытович.

– Н-никуда… – запинаясь, ответила Микаэла. – Никуда не исчезала, я все время в посольстве.

– И верно, – хрюкнул узбек, – деваться тебе, красавица, некуда. Но почему не заходишь? Уважила бы заслуженного человека.

– Вы говорили, что сами позвоните…

– Вот и звоню, киз бола. Но могла бы проявить инициативу, я бы это оценил. Думал, сообразишь, что можно прийти без напоминания. Я в ожидании уже который день, а дверка все не отворяется. А ты спустись, красавица, толкни дверку. Она несложно отворяется. Легко. Нужно только ручечку повернуть, толкнуть, и ты у меня.

– Я была очень занята, Бахыт Бахытович, – стараясь сохранять спокойствие, проговорила Микаэла. – Столько посетителей у Матвея Борисовича, столько поручений…

– Не води меня за нос, киз бола, – перебил девушку Талдашев, – просто ты думала, что старый человек забыл о нашем уговоре. А он не забыл и преданно ждет свою красавицу. Разве можно забывать о таких вещах? Так не полагается в отношении молодой и такой привлекательной девушки…

Микаэла почувствовала, что ее вот-вот стошнит.

– Как-то неудобно… У вас супруга…

– При чем тут супруга? Мы же о деле, а не о досуге семейном говорим. К офицеру безопасности все ходить обязаны. Докладывать. Советоваться. Не в ущерб основной работе, я понимаю. Вот в два обед начнется, все разойдутся, ты и приходи. Никто тебя, киз бола, не заметит. А если заметит, то ничего не скажет. Не посмеет. Так придешь?

– Приду, – тихо произнесла Микаэла.

– Вот и ладушки, – проворковал Талдашев. – Я знал, что ты девушка честная и порядочная. Слово свое держишь. Буду ждать тебя, киз бола.

Пять часов, остававшиеся до встречи с Талдашевым, превратились для Микаэлы в настоящий кошмар. Как во сне она отвечала на звонки, готовила для посла корреспонденцию, проекты писем и через силу реагировала на плоские шутки Модестова. В какой-то момент Сеня встревожился и с несвойственной ему участливостью спросил: не стряслось ли чего? Микаэла, может быть, впервые с благодарностью взглянула на Сеню и заверила, что она в полном порядке, только немного болит голова.

В два часа с минутами, дождавшись, когда административный корпус опустеет, девушка спустилась на первый этаж, прошла по коридору и на секунду замерла перед дверью кабинета Талдашева. Глубоко вздохнула и постучала.

– Какое счастье тебя видеть, киз бола! – Бахыт Бахытович вышел из-за стола и двинулся навстречу Микаэле, раскрывая объятия. Ей чуть не стало дурно при мысли о том, что к ней будет прижиматься эта туша. Рубашка туго обтягивала потное брюхо, которое перевешивалось через брючный ремень, как куль с мукой. Она отшатнулась, не позволяя Бахыту Бахытовичу облапить ее.

Офицер безопасности нахмурился.

– Неужели я тебе противен, киз бола?

– Да, вы мне противны, – твердо сказала Микаэла. – Делайте со мной все, что угодно. Я вам должна и я возвращаю долг. Один раз, и больше это не повторится никогда. Только заприте дверь. Не то войдет ваша жена. Или какая-нибудь наложница-комендантша.

– А это мне нравится! – хохотнул Талдашев, поворачивая в замке ключ. – Деловой разговор. Ты мне должна и возвращаешь свой долг. Хвалю. Только признайся – неужели ты боишься моей супруги и веселых подружек?

Микаэла вздернула подбородок.

– Мне бояться ни к чему. Вам следует опасаться.

– И мне опасаться ни к чему, – развеселился Талдашев. – Жена моя, достойнейшая и любимейшая, никогда здесь не появляется. А веселые подружки звонят перед тем, как навестить своего господина. Но даже если бы они нагрянули внезапно, то не увидели бы ничего такого, о чем бы не знали или не догадывались. Ну, что бы они сделали? Да ничего. А вот тебе впору опасаться.

– Это почему же?

– Потому же, – передразнил Талдашев. – Если твоему ухажеру станет известно, что ты была у меня, вряд ли он будет относиться к тебе по-прежнему.

– Сволочь! – выдохнула Микаэла. Она сплюнула на пол и растерла плевок носком туфли. – Вот вы что для меня. С вашими угрозами.

– А плевать в моем кабинете я бы никому не посоветовал, – злобно прошипел Бахыт Бахытович. – Ведешь себя невоспитанно. Грубо, очень грубо… Ладно, я тоже могу обойтись без условностей. Сейчас я тебя начну раздевать, не спеша, с удовольствием, с большим удовольствием… Посажу к себе на коленки…

Он подошел к Микаэле, схватил ее за плечи и подтащил к себе, одновременно водружая свой широкий зад на кожаное кресло.

«Черта с два я доставлю ему такое удовольствие», – подумала Микаэла. – Жирный хомяк хочет все удовольствия разом. Перебьется.

Она вырвалась и отскочила к стене.

– Это что еще за фокусы? – разгневался Талдашев.

– Это не фокусы. Делаю, что велели.

Микаэла стащила блузку, оставшись в лифчике.

– Эй-эй, куда разогналась? – заволновался Талдашев. – Не на пожар спешишь. Разоблачаться надо со вкусом…

– Хочешь со вкусом – иди на стриптиз, – отрезала Микаэла. Она перешла на «ты». Нечего было соблюдать этикет со сластолюбивым подонком.

Офицер безопасности обиженно поджал губы. Ему оставалось довольствоваться тем зрелищем, которое ему показывали. Губы толстяка подрагивали. Его взор шарил по гладкой и чистой коже девушки.

– Смотри! – Микаэла сдернула лифчик. – Твои шлюхи-комендантши такого не покажут. Смотри! – Она расстегнула юбку, упавшую на пол. У нее были стройные ноги безукоризненной формы. – Смотри! – Она освободилась от трусиков и выпрямилась, совершенно обнаженная. – Нравится? Ну? Говори! Я не слышу! Ты этого ждал?

Бахыт Бахытович внезапно ощутил неприятную дрожь – в спине и в руках. Он не привык к такому. Гораздо привычнее были притворное сопротивление, застенчивое хихиканье, жеманство. Это позволяло входить в роль падишаха, неторопливо снимавшего с очередной красотки ее одеяние, предмет за предметом, и входившего в требуемое физическое состояние в ходе этого медленного процесса. Все же он не молод, без пяти минут пенсионер. Сосуды забиты холестерином, кровь струится не так быстро, как в молодости. Нервы ни к черту. Любое потрясение, и пропадает всякое желание. И сейчас, с ужасом почувствовал Талдашев, происходило именно это.

Обнаженная Микаэла во всей ослепительной красоте своего юного тела вовсе не манила податливой женской плотью. Она бросала вызов, шла в атаку, и дряхлый организм Бахыта Бахытович, подточенный многолетним чревоугодием и похотью, не мог противостоять ее мощной энергетике.

Он замахал руками, словно отбиваясь от ведьмы, в которую превратилась милая девушка.

– Ты что себе позволяешь! – выкрикнул он скорее не угрожающе, а умоляюще. – Я солидный человек, нуждаюсь в ином обхождении. А ты… А ты… – От возмущения он не мог подобрать нужные слова.

Микаэла вплотную приблизилась к Талдашеву, ее крепкие груди вздернулись у него перед глазами.

– Уже не хочешь меня? – шепнула она и улыбнулась весело и зло. Левой рукой она вдавила Бахыта Бахытович в спинку кресла, а правой сунула ему руку между ног, безжалостно сжав некогда грозный мужской инструмент.

– Отпусти! – вырвался крик отчаяния из глотки узбека. – Отпусти, гадина! Тварь! Стерва… – Из глаз Талдашева брызнули слезы, и, когда Микаэла отпустила его, он сполз на пол – жалкой и оплывшей массой.

Девушка брезгливо вздернула губу, отвернулась и направилась к брошенной ею одежде. Оделась, открыла дверь и вышла вон.

* * *

Ксан и Марат Логия прогуливались вдоль забора из рабицы, окружавшего территорию дипломатического анклава. И справа, и слева – пустоши, любой человек, наблюдатель или зевака, будет сразу заметен. Полицейские на контрольно-пропускных пунктах – не в счет.

День шел на убыль, и по исламабадским меркам было очень холодно – десять, одиннадцать градусов тепла, не больше. Да еще северный ветер разошелся не на шутку. Налетал свистящими порывами, пригибая к земле кустарник да чахлые деревца, расшвыривая во все стороны мусорные ошметки. Полицейские, поддевшие под форменные кителя толстые пуловеры, все равно зябли. Некоторые закутывались с головой в пашмины, стучали зубами и с изумлением провожали взором двух сумасшедших иностранцев, выползших на променад в такую жуткую погоду.

Ксан облачился в свитер и кожаную куртку, которые частично спасали от холода. А вот Логия вырядился в толстенный овчинный полушубок местного пошива, служивший надежной защитой от ветра и любой непогоды. Высокий ворот, широкие манжеты. Русские тулупы, которые прежде носили сторожа, смотрелись бы на его фоне жалкими кацавейками.

Мужчины исподлобья посматривали друг на друга, потом отводили взгляд и сосредоточенно изучали опавшую листву, шуршавшую в такт их шагам. Зимой в Исламабаде голых деревьев не бывает. Листья желтеют и жухнут до самой весны, чтобы передать эстафету своим зеленым и свежим собратьям.

– Мне это не нравится, – глухо говорил Марат, медленно ступая по промерзшей земле.

– Твое дело выполнять, а не пререкаться.

– Я исхожу из того, что все ваши решения одобрены шефом.

Ксан резко остановился и дернул за рукав Марата.

– Знатная шубейка. Не слишком приметная?

– Это профессиональный прием. У наружки я ассоциируюсь с дубленкой и, когда снимаю, становлюсь невидимкой.

– Запатентуй ноу-хау.

– Вы мне не ответили.

– А ты ни о чем не спрашивал. Все сам сказал. Исходи из того, из чего исходишь, и не лезь не в свое дело. Я мог бы этого и не говорить.

– Никогда ничем подобным в отношении наших не занимался… – проворчал Марат.

– Вот и пришла пора потерять девственность. Надо ехать. Каваджа ждет.

Ксан подтолкнул Марата к припаркованным невдалеке «паджеро» и древнему «датсуну» Логия.

Хасан был удивлен визитом своего русского знакомца в сопровождении другого мужчины. Однако лишних вопросов не задавал, ему было достаточно того, что Ксан выполняет свои обязательства. На этот раз конверт с деньгами был толще обычного, что прибавило хозяину дома хорошего настроения.

Русские провели в «тайной комнате» около получаса. Каваджа предложил гостям перед уходом выпить чаю, но те отказались. По всей видимости, что-то их заботило и они не были расположены к светской беседе.

Прощаясь Ксан напомнил:

– Не забудьте, что на этот раз к вам придет мой друг. Буду признателен, если вы окажете ему точно такое же гостеприимство, как и мне.

Князь заверил, что все будет бохут ача[31]. Он подозревал, что Ксан «завинтил» какую-то хитрую интригу, но не собирался докапываться до сути. Его услуги щедро вознаграждались, к тому же, находиться в центре каких-то непонятных, но, несомненно, интересных событий было приятно. Это придавало Кавадже значительности в его собственных глазах.

* * *

Марат «оседлал» свой «датсун» и умчался. Ксан не спрашивал, куда. По каким-то своим тайным делам. Логия не выносил мелочного контроля. Раз обещал, значит, можно было не беспокоиться, все будет исполнено «под ключ». Ксан и не беспокоился. Но на душе у него кошки скребли. Неужели так на него подействовал разговор с Логия? Тоже еще чистюля и моралист выискался! Да вся его работа заключалась в том, чтобы пакости другим устраивать. На такой работе порядочным человеком остаться никак нельзя. И он еще указывает…

«Плевать на него! Плевать, – убеждал себя Ксан. – Другого выхода в создавшейся ситуации нет и быть не может. Я не волшебник, всех осчастливить не могу. Могу лишь спасти друга, который иначе пропадет. Да, пропадет! Или наши его, в конце концов, прижучат за все его художества, или эта дрянь сожрет. Она и есть дрянь. Если бы не Ленька, натравил бы на нее орушников, они бы с ней церемониться не стали. Раз – и нет Хамиллы. Раз – и нет „Ночхаллы“. И остался бы Идрис Дуррани один-одинешенек. Чеченский консул. Выгодный жених. Тьфу!»

Ксану стало противно от собственных мыслей. Все логично, все рационально, но отчего же ему все еще так мерзко на душе? Надо хорошенько выпить, тогда все придет в норму. Отличная идея. Можно «накатить» вискаря у себя дома или пойти в «Марриотт». В «Марриотте», пожалуй, повеселее будет. Зато дома спокойнее…

Однако сначала нужно было вернуться в посольство, заняться кое-какой бумажной работой. Впрочем, сделать этого не пришлось. Когда Ксан выходил из машины на посольском паркинге, его окликнули. Он вздрогнул, услышав знакомый голос.

– Ты слишком занят или все-таки посмотришь в мою сторону?

Уже смеркалось, и он не сразу сообразил, что ладная фигурка рядом с «паджеро» принадлежит Микаэле. Стоянка не освещалась, на нее лишь падал слабый отсвет от фонарей, горевших по периметру административного корпуса.

– А, это ты… – как-то неприветливо проговорил он и тут же отругал себя за неподобающий тон. Совсем расклеился, перестал владеть себя.

– Прости. Замотался. Дел невпроворот. – Это прозвучало уже лучше, хотя и ненамного. Заезженные слова. Банальное извинение.

– Вижу, тебе не до меня, – с деланным равнодушием произнесла Микаэла. Невнимание Ксана ее задевало, это трудно было скрыть. – После Пешавара ты не зашел, не позвонил.

– Я был занят, ты должна понимать… – Ксан постарался, чтобы это прозвучало как можно более искренне. – Прости.

– Не извиняйся. Ни к чему. Ты и сейчас занят?

– Ну… – Ксан подыскивал подходящую фразу, и пауза затянулась.

– Ладно. Я не напрашиваюсь. Когда освободишься, дай знать. Если захочешь.

– Конечно! – поспешил заверить девушку Ксан.

– Вовсе не «конечно». Ты не все знаешь, а должен знать.

Ксан уловил в голосе Микаэлы серьезные нотки. Подошел к ней, заглянул в лицо.

– Что-то случилось?

– Да… Случилось. Когда я передала Талдашеву твою просьбу, чтобы тот связался с Шуджой…

Ксан напрягся, почувствовав, что ничего хорошего он не услышит.

– Он согласился, но при условии, если я ему… ну, в общем, уступлю ему.

– Вот жирная тварь! – выругался Ксан. – Я с ним разберусь. Он вылетит из посольства к чертовой матери! Ублюдок. Не смей к нему ходить. Забудь. Уж я-то смогу тебя защитить.

Он подошел к Микаэле и попытался обнять ее. Но девушка отстранилась.

– «Уж я-то», «разберусь», – с горечью повторила она. – А где ты был эти два дня? Когда я так тебя ждала? Когда ты мне был так нужен?

– Постой. Ты же не хочешь сказать…

– Да! – запальчиво выкрикнула Микаэла. – Он мне позвонил! Сегодня! Что мне оставалось делать…

– Ты пошла к нему.

– Пошла. В обеденный перерыв. Интересуют подробности?

– Нет, – ответил Ксан. Внезапно он как-то обмяк, почувствовал свою беспомощность. – Надо было мне позвонить…

– «Надо», «надо»! – передразнила она. – А тебе было не надо?

Она резко повернулась и пошла прочь. Ксан замер на мгновенье, затем бросился за ней. Схватил за плечо. Остановил.

– Не уходи так. Я должен знать. Он… тебя…

– Что «он меня»?

– Ну…

– Тебе интересно, трахнул ли он меня? – Микаэла нарочито громко рассмеялась. – О простых вещах спросить стесняешься. С чего ты стал таким застенчивым? Трахнул, да еще как. Мне понравилось, понял? Сначала я думала, что только расплачиваюсь таким образом за твою жизнь, за жизнь всех, кто не погиб в Пешаваре, а потом мне понравилось. Я буду трахаться с ним столько, сколько захочу. Вместе с комендантшами. Или отдельно от них. Как захочу. Когда захочу. Ясно? А теперь пошел прочь.

Она оттолкнула Ксана и бросилась прочь.

– Тоже мне, – проворчал Ксан. – Сама и пошла… Да… – Он озадаченно почесал затылок. – Слишком много для одного вечера. Сначала Марат, теперь эта сумасшедшая девчонка… Вот дьявол! Если я не напьюсь, то не доживу до завтрашнего утра. Черт с ней, с работой. Не до бумаг.

Направляясь в «Марриотт», он думал о том, как поступить с Бахытом Бахытовичем. Планов мести было немало, один чудовищнее другого. Но в глубине души Ксан сознавал, что офицер безопасности неуязвим. Самое большее, что можно было сделать – так это заставить его убраться из Исламабада после истечения срока контракта, «зарубить» продление. Затем мысли перекидывались на Микаэлу. Ксан вспоминал, что ему было хорошо с ней, но отношения с женщиной, которые сопровождались такими переживаниями, требовали душевных сил… Зачем ему это? Нет слов, она человек надежный, на нее можно положиться. Жаль, правда, что награждают не таких, как она, а ублюдков вроде Талдашева. Ну, жаль… В любом случае, это не повод, чтобы играть с ней «в любовь по-всамделишному». Да и противно после Бахыт Бахытовича.

Ксан представил, как на обнаженную Микаэлу наваливается своим брюхом распаленный похотью Талдашев, и его чуть не вырвало.

В «Марриотте» после третьей порции виски он почувствовал себя лучше. Волнения отошли на второй план. Глупости – тоже. Неважно, правильно он поступает или нет. Он находит лучший вариант из возможных. Может, это и плохой вариант, но остальные будут еще хуже.

Однако после пятого стакана Ксану стало одиноко. Стало казаться, что все, что он делает, бессмысленно, бесцельно. Никто ему не скажет «спасибо», не утешит, не приободрит. Ни один мужчина, ни одна женщина. Если бы Микаэла была с ним… Она чересчур раскована, распущена. Другая бы на ее месте застрелилась, но не пошла к Талдашеву. Мало ли кто кому что обещал! А эта пошла. И расставила ноги, чтобы этот ублюдок вставил в нее свой вонючий член. Значит, она просто блядь. И черт с ней. Но если она такая блядь, то почему мысли Ксана постоянно к ней возвращаются?

Он сумел сам уйти из бара, хотя его раскачивало из стороны в сторону, как матроса на палубе утлого суденышка в жестокий шторм. Даже не забыл дать на чай парнишке, который трудился на автостоянке и подогнал его «паджеро». Сотрудникам посольства было строго-настрого запрещено пользоваться услугами valet parking, то есть давать ключи от машины служащим отеля, которые парковали автомобили за небольшую плату. Но в этот вечер Ксана такие «мелочи» не заботили. Парнишка с ужасом наблюдал, как пьяный гора плюхается на водительское сиденье и рывками снимает с места свой внедорожник.

Ночное движение в Исламабаде не интенсивное, и Ксан благополучно вернулся домой. Похвалил себя за то, что сумел раздеться и почистить зубы, лег и заснул, едва прикоснувшись головой к подушке.

* * *

Марат испытывал огромное облегчение от того, что поручение выполнено, и больше он Ксану не понадобится. Во всяком случае, в связи с этим делом.

– Здесь все, – сказал он, передавая конверт. – Отчет и карта памяти. Распечатанные снимки. Самые «яркие» моменты. Как просили.

Отчет уместился на одной странице. Ксан быстро пробежал его глазами. Затем изучил фотографии.

– И снова «Тревелер» и «Талита»… Совершенствуешь стиль? Дочитал «Игру в классики»? Нравится Кортасар?

Марат отвернулся. Ему не хотелось разговаривать.

– Сколько времени они там провели?

– В отчете все написано. Четыре часа, даже больше. – Марат устремил свой взор в потолок, показывая, что хочет закончить беседу как можно скорее.

– Все прибрал?

– Демонтировал. Можно было не спрашивать.

– Ладно, иди, – махнул рукой Ксан, а про себя подумал: «Надо будет сбить гонор с этого парня. С норовом. Это мешает».

После ухода Логия он еще раз внимательно рассмотрел фотоснимки и просмотрел видеозапись. Затем позвонил Шантарскому и попросил зайти к нему.

– Я тебе дал три дня. Сегодня истекает последний. Ты с ней общался? У Каваджи?

– Да.

Леонид был спокоен и уверен в себе.

– И что? Из тебя клещами слова вытаскивать?

– Не придется. Я очень ценю то, что ты для меня сделал. Твою помощь. И то, что ты мне предложил… Но я понял, что слишком сильно ее люблю. Не могу рассматривать ее как объект для вербовки. Использовать ее…

– Вот так, значит… – пробормотал Ксан. – Ты не можешь. А она может. Никак до тебя не дойдет, что здесь лирике не место. Или ты используешь, или используют тебя. Она хитрее и сильнее тебя. Обвела тебя вокруг пальца. Если она хорошо трахается, это еще не повод…

– Не смей! – крикнул Шантарский, затем повторил уже тише: – Не смей… Не касайся этого. У меня одна просьба. Дай нам уехать. Договорись с шефом.

Ксан почувствовал, как на него нахлынуло чувство безысходности.

– Ладно, – отрешенно произнес он. – Посмотрю, что можно сделать.

Когда за Шантарским закрылась дверь, он подумал, что выбора у него не остается.

* * *

Наступило утро.

«Прадо» Шантарского швыряло из стороны в сторону. Не сбавляя скорости на спидбрейкерах, он сжимал руль побелевшими пальцами и одновременно набирал номер по мобильному телефону.

Стоило Ксану ответить, как Леонид взволнованно прокричал в трубку:

– Беда! Ты в посольстве? Выходи скорее! Нужно ехать к Дуррани.

– Опять проблемы? – с наигранным удивлением спросил Ксан.

– Он убивает ее! Он убьет ее, ты слышишь?!! Скорее! Я уже рядом. Времен нет заезжать. Выходи за ворота!

Не дождавшись ответа, Шантарский на скорости проскочил КПП, вызвав негодование полицейских, требовавших, чтобы проезжавшие дипломаты обязательно показывали «айдишку»[32], то есть, идентификационную карту, выдававшуюся министерством иностранных дел. Впрочем, узнав «прадо» Шантарского, констебли успокоились и даже помахали. Этот русский регулярно одаривал их пивом и крепкими напитками, откупится и на этот раз.

Когда Ксан сел в машину, Леонид судорожно схватил его за руку и умоляюще произнес:

– Помоги. Ради бога. Это последнее, о чем я прошу.

Ксан резким движением освободился от хватки Шантарского.

– Объясни нормально. Без истерик.

– Она мне позвонила. Полчаса назад. Идрис все знает. Про то, что мы встречались. Нас сфотографировали. Сняли на видео… Вместе, понимаешь? Это ты виноват! Твой Каваджа нас сдал! Она заперлась, он ломится к ней. У меня нет друзей, кроме тебя. Я не могу туда идти. Сделай что-нибудь, черт тебя возьми!

Они мчались по залитому зимним солнцем Исламабаду. Не останавливаясь на светофорах, не обращая внимания на свистки полицейских. Подкатив к дому Идриса, Шантарский резко затормозил. Хотел было выйти, но Ксан его остановил.

– Сиди и жди. Нечего вдвоем идти. Потом позову.

Подойдя к воротам, он поздоровался с чокидаром, пожилым пакистанцем.

– Что слышно, байджан?

Чокидар окинул его тусклым взглядом и ограничился тем, что печально качнул головой.

Ксан пересек лужайку, где не так давно отмечали приезд Вахи Хисратулова, поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Никто не открывал. Нажал на ручку – заперто. Постучал сильнее, крикнул: «Мистер Идрис! Эй, мистер!»

Раздался скрежет замка, дверь распахнулась. На пороге стоял Идрис Дуррани: бледный, спокойный.

– Извините за вторжение, Дуррани-сааб. У меня срочное дело. Уделите мне несколько минут?

Не выказав удивления, Идрис пригласил гостя в дом. Жестом предложил сесть, подозвал слугу, тот принес прохладительные напитки.

– Я пришел извиниться за своего друга, вы его знаете. Это Леонид Шантарский. Он совершил постыдный поступок. Едва ли можно искупить его вину, но… Мистер Дуррани, в жизни случается всякое. Бывает, что-то находит на человека, и он перестает быть собой. Есть вещи, которые нужно уметь забывать. Простите моего друга, мистер Дуррани, простите вашу жену. Я уважаю ее как сильного и благородного человека. А за то, что женщина поддалась минутной слабости, ее нельзя строго судить. Простите их, мистер Дуррани, сохраните вашу семью. Леонид уедет. Обещаю, никто не узнает о том, что произошло.

Дуррани вежливо выслушал. Его лицо не выражало ровным счетом ничего. Аккуратно размял сигарету, затем, так и не закурив, положил на край пепельницы.

– Верю вам. Верю, что никто не узнает. Но проблема в том, что я уже узнал. И мне трудно забыть вот об этом. – Он протянул руку и взял со стоявшей рядом этажерки большой плотный конверт. Открыл и выложил на стол с десяток фотографий.

– Это трудно вычеркнуть из памяти.

Не глядя на снимки, Ксан собрал их и положил обратно в конверт.

– Я тоже человек, тоже не каменный и могу поддаться минутной слабости, – сказал Идрис. Последовала пауза. – Когда я встретил Хамиллу, у нее не было ни денег, ни работы, ни друзей. Ваше посольство преследовало чеченских эмигрантов, МИД грозил высылкой. Муллы швыряли ей жалкие подачки, не желая портить отношения с властями. У нее не было ничего, кроме ее поразительной красоты и доброго сердца. Я взял ее не из жалости и не из солидарности с чеченскими мятежниками, или с теми, кто сейчас располагает властью в этой русской республике. Они тоже бандиты, как те, что прячутся в лесах, разница лишь в том, что эти заседают в роскошных кабинетах и делают вид, что соблюдают законы. Так происходит не только в Чечне. Везде. У нас, в Кашмире или в Афганистане. Правят бал те, у кого сила. Слабым остается повиноваться или умирать.

Идрис перевел дыхание, налил себе воды, выпил одним глотком.

– Со мной произошло то же, что с вашим другом. Я влюбился. Может, потому, что она красавица, и ни одной здешней женщине с ней не сравниться. Может, потому, что у нее столь необычная судьба. А когда на красоте лежит печать самоотверженности и отваги, перед такой не устоять. У меня прежде не было семьи. Сначала я был беден, всего себя отдавал работе, потом ни на ком не мог остановить свой выбор. Я хотел иметь одну жену – любимую и преданную. На всю жизнь. И вот появилась Хамилла. Я был поражен тем, что она откликнулась на мое чувство. Я боготворил ее. Теперь понимаю: она потянулась ко мне, поскольку увидела во мне опору в жизни, надежного мужчину, который мог помочь ей выжить в этом новом для нее мире и реализовать ее политические планы. Тогда я этого не предполагал. Принял за любовь. Наверное, она не любила меня. Это была моя ошибка. И я никого в этом не виню, кроме себя самого.

– Вы ни в чем не виноваты, – неуверенно сказал Ксан.

– Ошибаетесь. Виноват. Я так любил ее, что выполнял любое ее желание. По-вашему, мне так уж было нужно становиться почетным консулом Чечни? Ничего подобного. Да, не спорю, это помогало в бизнесе. Придавало мне вес. Но я мог без этого обойтись. Это была идея Хамиллы. Ей нужно было надежное прикрытие, возможность беспрепятственно поддерживать контакты с соотечественниками, с теми из них, кто выступал против Горгуева. Я догадался, что «Ночхалла» – не благотворительное общество, но закрывал на это глаза и продолжал предоставлять средства Хамилле… Она рассказала мне о том, как с ней поступили чеченские бандиты и русские спецназовцы, о том, что она намерена отомстить. Я чувствовал, что это закончится трагедией, но не знал, как ее предотвратить. Пытался предупредить вас. Но вы всерьез это не восприняли…

– Не вполне так, – поправил Ксан. – Благодаря этому мы были начеку.

– Разве что… Но трагедия все равно произошла. Я виноват. Одно цеплялось за другое. Сначала убийство Вахи, потом теракт в Пешаваре. Это страшно. Достойно осуждения. Но не стану кривить душей. Я бы все перенес. Все пережил. Если бы знал, что она меня любит, что она со мной…

– Прискорбно, – кашлянул Ксан. – Если она повстречала того, кого полюбила по-настоящему… Тогда… проявите мужество, благородство, мистер Дуррани. Вы богаты, независимы, найдете себе другую супругу. Отпустите ее.

Ксан настолько вжился в свою роль, что лгал весьма убедительно. В какой-то момент ему показалось, что он и впрямь печется о счастье Шантарского и его избранницы.

– Допустим, – нехотя согласился Идрис. – Допустим, вы правы. Я должен был поступить именно так. Но… Я уже говорил, что поддался минутной слабости. Право, мне очень жаль. Прошу вас. – Жестом он предложил Ксану следовать за ним.

Они прошли через анфиладу комнат – это был большой и богатый дом. Дуррани открыл дверь в роскошно обставленную спальню, пропустил гостя вперед.

– После вас.

На широкой постели лежала Хамилла. В белоснежной ночной сорочке с глухим воротником. Лицо спокойно. Одна рука заложена за голову, другая вытянута вдоль туловища. Глаза закрыты, в углу рта – запекшаяся кровь. На груди – черное пятно: лезвие почти полностью вошло в сердце.

– Я не должен был этого делать. – Дуррани поднял глаза на Ксана. – Полиция уже уведомлена. – С этими словами он шагнул к выходу.

Ксан последовал за ним, но не сразу. Сначала забежал в комнату, где они говорили с Идрисом и забрал конверт с фотографиями.

В воротах он столкнулся с маленьким уродцем Азматом. Деформированный череп, глаза навыкате, нервно подергивающаяся шея. Отчаянно жестикулируя, он что-то объяснял чокидару. Тот оттирал убогого плечом и грубо предлагал уйти восвояси: «Бахар джайе! Бахар джайе!»[33] Ксан припомнил Азмата и приструнил чокидара.

– Полегче, приятель.

Чокидар сплюнул:

– Этот парень спрашивает хозяйку. Нечего его пускать.

Азмат мычал и жестами показывал, что у него срочное и важное дело. Отдельные слова и фразы ему удавалось выговорить почти внятно, но в целом речь уродца была бессвязной.

– Бегум[34] Хамилла… Сказала… Просила… чтобы зашел… что может отменить… чтобы не делать этого…

Ксан положил руку Азмату на плечо.

– Уходи. Нет больше бегум. Случилось несчастье. Уходи.

Азмат жалобно глянул на него, словно в Ксане заключалась последняя его надежда.

– Она приказала… Но я не знаю… Теперь… Я всегда выполнял ее приказания… Что мне делать…

– Что делать? Мне откуда знать? Тебе виднее. Уходи, байджан. Сейчас приедет полиция.

Последний аргумент подействовал. Азмат озабоченно оглянулся и побрел прочь, подволакивая ногу.

– Что-то ему было нужно, – задумчиво произнес русский.

– Денег хотел просить, – уверенно сказал чокидар. – Бегум была доброй. Этот дуллах шах кяй чухай много раз приходил.

– Нет, не денег, – покачал головой Ксан. – Он говорил о каком-то приказе, который ему дала бегум. Который он обязан был выполнить.

Чокидар пожал плечами.

– Этот оборванец часто здесь терся. Был на побегушках. О чем она его попросила… Что говорила… Вряд ли теперь мы это узнаем. И какое это имеет значение? Бегум больше нет.

– Верно, – кивнул Ксан. – Ее больше нет.

Наконец прибыли полицейские и карета скорой помощи. Из машины выскочил Шантарский. Ошеломленный, он едва ли отдавал отчет в своих действиях. Бросился к дому, Ксан его удерживал. Леонид вырывался, кричал по-русски: «Убью!» Эту сцену с интересом наблюдал сержант полиции. Ксан состроил ему гримасу: не удивляйся служивый, что взять с европейца, непривычен к такому.

Санитары вынесли накрытое простыней тело Хамиллы. До Ксана донеслась фраза, которую произнес сержант, обращаясь к врачу: «Мужа оправдают. Убийство ради чести. Каро-кари…»

* * *

Алексей Семенович, выслушав Ксана, предался своему излюбленному занятию – чертил загогулины на лежавшем перед ним листе бумаги. Но делал это безрадостно, сумрачно.

«Вот старый барсук, – подумал Ксан. – Похвалы от него не дождешься».

– Идрис просидит недолго, – сказал он. – К таким случаям местные судьи относятся с пониманием. Вероятно, отделается штрафом. Но нас это уже не должно беспокоить.

– Почему? – Старых оторвался от своего «творчества» и испытующе посмотрел на Ксана: – Мы больше не будем с ним работать?

– Честно говоря, я об этом не думал, – смутился Ксан. – Если он того пожелает…

– Конечно, если он того пожелает, – задумчиво повторил Алексей Семенович, не выпуская из пальцев карандаш, который выводил прихотливые линии по белому полю. – Надо сделать так, чтобы пожелал. Почему нет? Проявим сочувствие, окажем поддержку человеку, столько пережившему… В общем, не бросим в трудную минуту. Он должен оценить. И вообще, ему следует почувствовать облегчение. Супруга его была не той, за кого себя выдавала, мешала его работе, использовала в своих террористических целях. А теперь господин Дуррани, освободившись от этой женщины, сможет плодотворно способствовать углублению российско-пакистанских отношений. Если того пожелает. Поэтому ты его не забывай. Навести, пока он в тюрьме. Приободри.

– Хорошо, – вздохнул Ксан, – я так и поступлю. Wszystko na przedarz.

– Что-что? – Алексей Семенович поднял голову, рука с карандашом зависла над бумагой, на которой еще оставались «белые пятна».

– Вшистко на пшедаж. Это по-польски. Все на продажу. Так назывался фильм Анджея Вайды. Я в том смысле…

– Я понимаю, в каком «смысле». В том, что для меня нет ничего святого. Да? Что из всего я хочу извлечь практическую пользу, и все человеческие чувства, привязанности, любые отношения должны быть подчинены только этому?

– Ну, не совсем, – принялся оправдываться Ксан. – Вы совсем не бессердечный, я уверен…

– Помолчи. – Старых отбросил карандаш. – Естественно, я утрировал. Но суть схвачена. И тебя это тоже касается. Напрямую. Я этот фильм помню. Давно смотрел, но запомнил. Ты прав. Все на продажу. Все, что может помочь работе. Вайда имел в виду кинематограф, а мы – совсем иное. Но похоже… Другого подхода у нас быть не может. Жаль, но такова реальность. Такова жизнь. Работаем на результат. Вот сейчас ты добился того, что потенциально опасный очаг террористической активности ликвидирован. Я не хотел спрашивать, но теперь спрошу. Это твоя идея сработала? Или все само собой разрешилось?

Ксан отвернулся. Ему не хотелось отвечать.

– Ну, молчи, молчи. Ясно и без слов. Wszystko na przedaz. А если я ошибаюсь, то так даже лучше. Если это не ты и не твоя идея.

Ксан отвел взгляд.

– В этой стране много такого, что нам не нравится. Их обычаи кажутся жестокими, бесчеловечными. Не нам их исправлять.

– Ты мне это будешь объяснять, – фыркнул резидент, сообразив, что Ксан хитрит. Но, с другой стороны, какое это имеет значение? Главное, что дело сделано. И нельзя обижать своего лучшего сотрудника. На кого еще опираться?

– Каро-кари – варварство, но в целом удачно получилось. Эта мерзавка ответила за Рычкова и за Пешавар. Она была нашим врагом. Это просто и очевидно. Вот почему я всегда любил «холодную войну» – два лагеря и линия обороны. Никаких полутонов. Уничтожили твоего бойца, и ты бьешь наотмашь, отвечаешь тем же.

Ксан не подхватил предложенный оптимистический тон, вид у него был понурый. Старых тоже слегка увял.

– Ладно… Без Ураказаевой ее банда долго не просуществует. Мы с пакистанцами договоримся, всех их прищучат, вышлют из страны или посадят в зиндан. Они там и передохнут. А вообще нам повезло, что эта девка так сильно на Шантарского «запала». Иначе перебили бы всех нас ребята Амина. Все бабы одинаковы. А кто подбросил Идрису фотографии… Какая в сущности разница! Любителей открыть глаза супругу на неверность его «половины» всегда найдется немало.

Ксан поднялся.

– Я, пожалуй, пойду, Алексей Семенович. Есть чем заняться. Да и вас не хочу отвлекать. К вам внучка приезжает. Нужно к приезду подготовиться.

– Уже подготовился! – радостно объявил резидент. – В школе насчет занятий договорился. Второй класс. Сегодня вечером встречаю свою деточку. – Он с любовью посмотрел на стоявшую у него на столе фотографию ребенка. Славная девчонка – темноволосая, косички, ямочки на щеках. Она обнимала лабрадора, по всей видимости, самого верного друга, и оба весело улыбались в объектив.

* * *

Под вечер в баре отеля «Марриотт» за стойкой восседал Шантарский. Курил, щелкал орешки и активно прикладывался к спиртному. Услышав шум мотора, скосил глаза в сторону окна: на паркинге разворачивался «паджеро» Ксана. Тот зашел в помещение, занял место на высоком табурете рядом с приятелем. Шантарский даже не поздоровался, не глядя в сторону человека, с которым его еще недавно связывала тесная дружба.

Ксан заказал выпивку, приложился к бокалу, повертел в пальцах лежавшие в пепельнице фирменные спички.

– Не хочешь разговаривать – дело твое.

– Отчего же, я скажу. Я заезжал к Кавадже. Тебе следует обучить его правилам конспирации. Он признался, что ты был к у него перед тем… перед тем, как я привел туда Хамиллу. Что ты был не один. Каваджа не познакомился с твоим напарником, он не знает, как его зовут. Но внешность запомнил. Это Марат, не так ли? Мастер по грязным делам. Я догадался.

Шантарский осушил стоявший перед ним стакан и попросил бармена наполнить его снова.

– Все мог предположить. Но то, что ты окажешься таким… таким…

– Все, что я делал, было подчинено одной цели, – сказал Ксан, стараясь сохранять спокойствие, – помочь тебе.

Шантарский закусил губу.

– Я на тебя не заявлял, докладных не писал. Со Старых проблем не будет. Он на нашей стороне. Исходим из того, что мы оба организовали эту операцию и провели ее с блеском. Так что веди себя соответственно. Конечно, оставаться в Исламабаде тебе нельзя, но в Москве все войдет в норму.

Шантарский приоткрыл рот, и Ксан уловил тихо, но отчетливо произнесенное: «Сволочь».

Он заставил себя улыбнуться.

– Я не сволочь. Мы друзья, и я должен был тебя выручить. То, что произошло – трагедия. Но раз все так сложилось… Надо же было найти выход из положения. Лучшего не придумаешь. Смирись и забудь. В Москве твои дочки, жена, родители…

Шантарский отпил очередной глоток, вытер рот тыльной стороной руки. Глухо произнес:

– Уходи.

– Как хочешь. Еще пообщаемся. Не кисни.

Ксан слез с табурета, бросил на стойку деньги.

– Пойми, тебе крупно повезло. Иначе бы и девку списали, и твою жизнь исковеркали. А так все шито-крыто. Ничего не было.

Однако Ксан говорил не вполне убедительно. Чувствовалось – ему самому тошно.

Шантарский по-прежнему смотрел в сторону:

– Уйди. Я ведь попросил.

* * *

Отъезжая от «Марриотта», Ксан клял все на свете. Несусветную глупость Шантарского, чертову работу, пакистанцев, чеченцев, всю свою жизнь. Он ехал домой, но в какой-то момент понял, что не может оставаться один в этот вечер. Круто развернулся на почти безлюдной дороге и погнал в направлении дипломатического анклава. Как сумасшедший жал на акселератор, словно опаздывал, хотя не договаривался о встрече.

В посольстве вошел в жилой дом, взбежал на третий этаж, постучал в дверь. Никто не ответил, и он постучал снова.

«Возможно, ее нет. Гуляет. А почему бы ей не гулять? Свободный вечер, свободная девушка. Лежит с кем-нибудь в постели. Кувыркается от души. За ней не заржавеет. На кой тебе эта шлюха? Взяла и дала Талдашеву. С другой стороны, ты хорошо знаешь, ради чего и почему она это сделала. Знаешь, как она к тебе относится. Ну, не знаешь, но чувствуешь. С другой стороны, зачем она тебе? Ты с ней развлекся, и хорошо. Она здорово помогла – тебе и всем остальным, Шантарскому – так это просто замечательно. Чего тебе не хватает? Жена у тебя уже имелась. Один ты чувствуешь себя спокойнее и увереннее. К чему было переться сюда на ночь глядя? Надо уйти и забыть».

Но только Ксан ступил на лестницу, как дверь отворилась. На пороге стояла Микаэла, глядя на него так, словно ожидала увидеть не кого-то, а именно Ксана. Бледное лицо без всякой косметики. Волосы стянуты в тугой узел. Джинсы, мягкий свитер.

– Извини, – сказала она как ни в чем не бывало. – Смотрела телевизор, не сразу услышала.

Он прошел в комнату и осмотрелся. Да, телевизор включен. На столике чашка с чаем, печенье.

– Что, – усмехнулась Микаэла, – проверяешь? Я одна. В спальне тоже никого.

– Я не за этим пришел.

– А зачем? Обычное дело. Сначала девушку нужно размазать по стенке, послать куда подальше, а потом поманить к себе, приласкать. Она все забудет и простит.

– Ты забудешь и простишь?

– Да, – просто ответила Микаэла. – Забуду и прощу. – Садись. – Она указала ему рукой на стул. Сама села на диван. Взяла в руки чашку, сделала глоток.

– Я вот зачем пришел… – медленно проговорил Ксан и начал рассказывать. Он рассказал все, в том числе и то, что не должен был рассказывать никогда и никому. О своей дружбе с Шантарским, о Вахе Хисратулове, Шабир Шахе и Файазе Амине, о том, как Ленька влюбился в Хамиллу, кем в действительности была эта чеченка, о ее гибели и варварском обычае каро-кари.

– Вот и все. Теперь ты знаешь.

Микаэла допила чай, поставила чашку на блюдце.

– Страшная история. А почему ты захотел рассказать?

– Наверное, чтобы ты знала, с кем имеешь дело. Если все еще хочешь иметь со мной дело.

– То, что ты из страны негодяев, я давно поняла. По сравнению с тем, что ты сделал, лечь с Талдашевым – сущий пустяк, невинная шалость. Кстати, ничего такого не было, если тебе это важно. Могло быть, но не было.

– Ясно, – пробормотал Ксан. – Если мне это важно… Если честно, то да… важно. Потому что я хочу, чтобы ты была со мной.

– Ну, хватит об этом. На улице холодно, а у меня тепло. Ты забыл снять куртку.

Он разделся, повесил куртку на вешалку. Девушка подошла к нему, обняла. Они стояли, обнявшись, две, может, три минуты. Потом она подняла глаза и сказала:

– Пожалуй, нам тоже лучше отсюда уехать. Как и Шантарскому.

* * *

Леонид провел в «Марриотте» почти всю ночь. Под утро перестал пить и даже слегка протрезвел после пары кружек крепкого кофе. Возвращался домой около пяти утра с одной мыслью – поскорее добраться до постели, забыться в надежде, что завтра что-то изменится.

Леонид не чувствовал себя пьяным и все же старался вести машину осторожно. Пустые улицы, все еще спят, но мало ли… Вот Назимуддин-роуд, она проходит по «зеленке», в стороне от жилых кварталов. Неожиданно, в нескольких десятках метров перед «прадо» на дорогу выбежал маленький пакистанец. Шантарский еле успел затормозить. С языка у него готова была сорваться парочка ругательств, однако в этот момент он узнал Азмата. Поэтому выразил свое возмущение лаконично, почти сдержанно:

– Азмат, стервец, какого черта? Газеты еще не напечатали, а ты уже на посту?

Уродец радостно затряс головой, всем своим видом демонстрируя восторг от встречи с постоянным клиентом. Подошел к дверце автомобиля, яростно зажестикулировал, показывая, чтобы Шантарский вышел из «прадо». Это было необычно, и Леонид почувствовал легкое беспокойство. На всякий случай полез за «вальтером», но вспомнил, что Ксан его обезоружил. Ладно, он еще припомнит бывшему приятелю все его прегрешения.

Леонид заглушил двигатель, спрыгнул на землю.

– Не разбираюсь я в твоей «азбуке», Азмат.

Азмат весело засмеялся, залопотал сущую невнятицу. Затем вытащил из своих лохмотьев острый как бритва нож и воткнул его Шантарскому в горло.

Леонид умер мгновенно. Тело упало на грязную дорогу. В последних конвульсиях сократились мышцы конечностей.

Азмат вытер лезвие ножа краем рубахи. Повернулся и заковылял прочь. Его нелепая, дергающаяся фигура с каждой секундой уменьшалась и, наконец, превратилась в еле заметную точку.

По Назимуддин-роуд пронеслась первая машина. Потом вторая, третья. Однако никто не останавливался у «прадо», рядом с которым лежал труп Шантарского. В Исламабаде, еще недавно считавшемся единственным безопасным городом в Пакистане, все чаще грабят и убивают. На Востоке человеческая жизнь ценится дешево. Люди так часто видят смерть, что перестают ей удивляться.

Скоро автомобили пошли сплошным потоком: начинался новый день, суливший свои радости и печали. Солнце все выше вставало над горой Маргалла, согревая воздух и оттаивая промерзшую землю.


Исламабад-Москва


Примечания


1

Сторож, охранник (урду).

(обратно)


2

Просторная рубаха и шаровары – традиционный местный костюм, который носят и мужчины, и женщины.

(обратно)


3

Кондиционер (жаргонизм).

(обратно)


4

В Пакистане урду – официальный государственный язык (наряду с английским).

(обратно)


5

Имеются в виду культовые советские фильмы о «неуловимых мстителях», где одним из главных героев была девушка Ксанка.

(обратно)


6

Разбойники, бандиты (урду).

(обратно)


7

То есть, средства, выдававшиеся на представительские расходы.

(обратно)


8

Имелись в виду вопросы, связанные с пакистанским ракетно-ядерным оружием.

(обратно)


9

Террористическая ситуация.

(обратно)


10

Паки, то есть пакистанцы. Прозвище, которое сами пакистанцы считают оскорбительным.

(обратно)


11

Столица индийского штата Джамму и Кашмир.

(обратно)


12

«Афгани тика» – шашлык из баранины или говядины, «чикен боти» – из курицы; «манты» – пельмени; «ачар», «чатни» – приправы.

(обратно)


13

Каид-и-Азам – вождь (урду). Имеется в виду отец-основатель Пакистана М. А. Джинна, именем которого названы центральное авеню в Исламабаде и крупнейший университет в столице

(обратно)


14

«Хабрен» и «Джанг» – популярные урдуязычные газеты в Пакистане.

(обратно)


15

Чавал – рис, карахи – куски цыпленка, баранины или говядины, приготовленные в специальном соусе.

(обратно)


16

Как дела?

(обратно)


17

Все нормально, полный порядок.

(обратно)


18

Другое, «европейское», название авеню Каид-и-Азама.

(обратно)


19

Названия белуджских племен.

(обратно)


20

Парень, приятель (урду).

(обратно)


21

Только консула (урду).

(обратно)


22

Фешенебельный отель в Исламабаде.

(обратно)


23

То есть, на третьего секретаря.

(обратно)


24

Пакистанские оружейные заводы наладили лицензионное производство пистолетов «вальтер» и «беретта».

(обратно)


25

Песня американских морских пехотинцев: «Раз, два, три, четыре, я в корпусе морской пехоты, раз, два, три, я с морскими пехотинцами…»

(обратно)


26

Асиф Али Зардари, ставший в 2008 г. президентом Пакистана (находился на этом посту до 2013 г.), в 1997 г. обвинялся в убийстве Муртазы Бхутто, брата своей супруги Беназир. В городе Атток находится старинная крепость, которая используется как тюрьма для особо важных преступников. После октябрьского переворота (1999 г.) туда был заключен премьер-министр Пакистана Н. Шариф.

(обратно)


27

Цыплята, приготовленные в специальной печи, тандуре.

(обратно)


28

Зиндабад, пайндабад – да здравствует (урду).

(обратно)


29

Чужеземец (урду).

(обратно)


30

Девушка (узб.).

(обратно)


31

Очень хорошо (урду).

(обратно)


32

От английского ID (ай-ди), identifcation card.

(обратно)


33

Пошел отсюда, пошел вон (урду)!

(обратно)


34

Бегум – хозяйка, госпожа (урду).

(обратно)

Оглавление

X