Андрей Алексеевич Молчанов - Экспедиция в один конец

Экспедиция в один конец 1228K, 290 с.   (скачать) - Андрей Алексеевич Молчанов

Андрей Молчанов
Экспедиция в один конец


Пролог

Антон Филиппов ехал на своем стареньком "жигуленке" из института, где оканчивал пятый курс вечернего отделения. Ехал, то и дело сбрасывая рычаг переключения передач в "нейтралку", и с досадой думал, что завтра на работу придется отправляться на метро, поскольку денег на бензин, который он сейчас столь усердно экономил ездой на холостом ходу, в ближайшие три дня не предвидится, а занять у сослуживцев — дело дохлое, зарплаты в конторе мало того, что задерживали, но и урезали. Попросить в очередной раз у отца? А что отец? Тоже — нищий научный сотрудник из того же, как и он, Антон, конструкторского бюро.

Некогда, в незабвенную социалистическую эпоху, КБ процветало, выполняя оборонные заказы, связанные с атомным подводным флотом страны, даже на должность рядового инженера в нем существовал конкурс, но после краха коммунистической доктрины в считанные годы все сникло, захирело, а после началось какое‑то вялотекущее выживание, напрочь лишенное основательных перспектив. Былая мощь и слава советской науки канули в область мифологии.

И зачем он пошел по стопам отца, зачем внял его оптимистическим прогнозам и заверениям о возрождении значимости статуса ученого? Вон, дорожный мент на перекрестке… Сытостью от мента веет, как от бегемота, да и рожа под стать… Тормозни его сейчас мент — не откупишься, а техосмотра на машину нет, старая тачка, без взятки соратничкам этого уличного вымогателя хрен получишь заветный талон… В их банду, что ли, податься, покуда возраст позволяет? Там, в банде, формулы незамысловатые и все глубоко жизненные, к материальным ценностям и потребностям привязанные…

Так и есть, пришла беда, тормозит мент, машет лениво палкой, приехали!

Толстые пальцы небрежно, словно карты после сдачи, перетасовали техпаспорт, водительское удостоверение и штрафной талон.

— Пройдите в машину на освидетельствование, — последовала команда, и патрульный кивнул на стоявший неподалеку "уазик" с надписью "Милиция" на двери.

— В смысле — на алкоголь? — спросил Антон, с некоторым воодушевлением сознавая, что попал в плановую проверку на пьянство за рулем и к просроченному техосмотру, видимо, патрульный цепляться не станет.

— В смысле, — прозвучал неприязненный ответ.

Задняя дверь "уазика" открылась, Антон протиснулся в темноту салона, отдаленно удивившись, что в нем не горит ни одна лампа, и последнее, что запомнилось ему из этого дня, — именно свое вялое недоумение, чьи‑то расплывчатые силуэты на сиденьях машины и — тупой внезапный удар в голову, смявший испуганно встрепенувшееся сознание в хаотичное раздрызганное забытье бредовое, ускользающее, слепо тыкающееся в неясные прорехи, за которыми тускло угадывалась какая‑то явь…

И проявилась эта явь, когда он очнулся на соломенной подстилке в смрадной духоте дощатого сарая, увидел над собой суровое и смуглое, в морщинистых складках лицо, надвинутую на лоб высокую баранью папаху и услышал незнакомое, на чужом языке, глухое слово, в котором звучало равнодушное удовлетворение — мол, хорошо, жив…

Вкус ледяной воды на иссохшем, вспухшем языке, пробивающийся ярко–голубой свет из щели в дверном косяке, тепло тяжелого и сыроватого, как бетонная плита, старого ватного одеяла, укрывшего его тело… И сон. На сей раз — просто сон — властно обрушившийся, исцеляющий, сулящий непременное пробуждение…

Он подумал, а может, вспомнил: так, наверное, ощущает себя душа, вновь вернувшаяся на землю в тело младенца: я снова здесь, я еще не знаю, где я, но узнаю об этом вскоре… И — узнает, единственно — забыв о себе прежней…

На следующее утро в сарай пришел старик, вновь дал ему воды, несколько пресных, словно пластилиновых лепешек, затем помог встать с подстилки и вывел из сарая.

Вокруг расстилались темно–зеленые низкие горы, уходящие за горизонт. Хищная птица парила в воздухе. Он стоял на плоской проплеши скалы, а за спиной его ютилось убогое горное селение, составленное десятком сложенных из камней жилищ вдоль круто взбирающейся в гору, мощенной теми же камнями улочки.

Приметы окружающего его пространства были очевидны…

— Я в Чечне, да? — не оборачиваясь на старика, произнес он в пространство, неотрывно глядя на повисшую в воздухе птицу. И в ответ услышал хриплый насмешливый хохоток. Рядом со стариком, невесть откуда появившись, стоял бородатый крепыш, одетый в камуфляж, с перекинутым через плечо автоматом.

— Догадливый, да? — сказал крепыш. — Ну чего, догадливый, хочешь к маме–папе в Москву свою, да? Тогда сейчас кино снимать будем, хорошо понимаешь? Скажешь папе, что будешь жив, пока он послушный будет…

— У моего отца нет денег, — проронил он. — Это глупо…

— Какие деньги у профессора? — согласился крепыш. — Он нищий, и ты нищий. Но два нищих, дай им верное дело, миллиард заработают… Иди за мной, кино готово, пленка в камере. Режиссер у нас, да? Он все тебе скажет, как говорить. Кино сделаем, обед будет. Потом со стариком за хворост пойдешь в лес, трудотерапия называется… Тут тебе много еще трудотерапии будет, здоровым в Москву приедешь…

А потом потянулись безъязыкие дни, словно распятые на изгвазданных овечьим навозом стенах сарая, дни в тряпье, в покоробленных солдатских кирзачах, в ужасе ночных пробуждений, когда холодные веки поднимали темень, в которой звякали кандалы на затекших лодыжках, и не было конца отчаянию, и вспоминалась Москва — больно и сладко, и вспоминался тот, кто некогда ехал в тепле машины в тепло светлого дома и досадовал, что завтра ему придется тащиться на работу на метро, — среди людей, полированного мрамора, реклам, сотен пестреньких магазинчиков… И неужели этот дивный мир представлялся ему до скуки обыденным и серым?

И, в очередной раз задав себе этот вопрос, он начинал, содрогаясь всем телом, смеяться, страшась своего смеха — гортанного и удушливого, похожего на хрип умирающего в капкане зверя.

Согласно подтвержденной компетентными лицами информации, известный исламский террорист Аль–Каттэр в ходе успешно проведенной спецслужбами США операции был задержан в Римском аэропорту, откуда он намеревался вылететь по поддельному паспорту в Саудовскую Аравию. Как следует из сообщения, после проведения необходимых формальностей Аль–Каттэр в сопровождении конвоя был отправлен специальным самолетом в Соединенные Штаты, где, скорее всего, предстанет перед судом за совершенные преступления против мирового сообщества.

Своей секретарше Леонид Павлович, заместитель министра, доверял безоглядно. Их связывало уже восемь лет работы, и в течение этого времени ему не удалось высказать ей ни единого замечания или упрека.

Худощавая и несколько угловатая дама, чей возраст определялся как "слегка за сорок", внешними данными не блистала, однако была необыкновенно опрятна, одета в лучших традициях строгого вкуса и к служебным обязанностям относилась не просто безукоризненно, но и с долей деликатной инициативы, безошибочно упреждая его зачастую и толком‑то не оформившиеся намерения.

Не дорожить подобным работником мог позволить себе лишь полный болван, но болваном себя замминистра не считал, а потому к нищенскому формальному жалованью доверенной служащей никогда не забывал прибавить пять–шесть бумажек с изображением Бенджамина Франклина, но вовсе не в качестве подачки, а как своего рода партнерский процент, естественно, не подлежащий занесению в налоговую декларацию.

С недавней поры секретарша выводила на него порою весьма перспективных и щедрых посетителей, предваряя их визиты ненавязчивыми сопровождающими характеристиками информационно–аналитического свойства. Для него, искушенного чиновника, эти установочные данные мгновенно становился первоосновой того общения, что в результате воплощалось в симпатичный пухлый конвертик, содержащий массу калорий и положительных эмоций…

И если секретарша мягко, но убедительно произносила: "Этого человека стоит принять, Леонид Павлович…$1 — то, вне зависимости от занятости, он просителя принимал. Причем не всегда и в расчете на взятку, ибо, в конце концов, у распорядительницы его канцелярии тоже могли быть сугубо личные устремления и интересы — живой все‑таки человек… И не старуха. К тому же вдова, двое детей…

Впрочем, особенностями ее личной жизни он не интересовался, опасаясь превратного толкования такого любопытства. Его вполне устраивали взаимно сдержанные, чисто служебные отношения, дающие им возможность неподчеркнуто, но и удовлетворенно соотносить их с практическим результатом.

И когда в очередной раз секретарша будничным голосом сообщила, что к начальнику устремлен один, как ей представляется, толковый делец, представитель арабской компании, он лишь понимающе кивнул, а затем, поморщившись, указал на телефоны — мол, занят, и вообще все надоели…

Секретарша, шелестя атласной юбкой, покинула кабинет, и ее сменил молодой черноволосый человек лет тридцати с открытым, обаятельным лицом.

Часы, ботинки и костюм вошедшего отвечали всем высшим нормам соответствующего престижа, и по всему чувствовалось: позаимствовал он их не из проката.

Чарующе, но естественно улыбаясь, молодой человек представился Жаком Ферье, исполнительным вице–президентом научно–исследовательской корпорации, зарегистрированной в Париже, вручив государственному деятелю свою бизнес–карточку, в чьем углу сияла голограмма в виде земного шара, отороченного золотистой каймой.

— Очень рад, — промямлил деятель, откладывая очередной прямоугольный кусок плотной бумаги к мраморному письменному прибору, перевозимому им из одного номенклатурного кабинета в последующий в качестве талисмана. — Готов вас выслушать… — И он мельком, однако весьма выразительно посмотрел на свои часы, изготовленные уважаемой швейцарской фирмой.

Часть данного уважения, по мнению чиновника, обязана была распространяться и на клиентов фирмы, знающих толк не только в наручных безотказных механизмах, но и в благородных металлах, их обрамляющих.

Часы, как он полагал, уже давно и многократно окупили себя, выступая в качестве своеобразного индикатора, указывающего на должное наполнение клиентом денежной массы в пресловутых конвертах.

Молодой человек не сел за столик посетителей, а обошел его и встал у окна.

Теперь от гостя чиновника не отгораживало ничего, кроме разве хорошо поставленного официального тона.

— Мой дедушка — русский эмигрант, — поведал молодой человек с сокрушенной ноткой в голосе. — Что поделаешь… превратности исторического процесса! Но мне в этой связи отчасти и повезло: в нашей семье первым и главным языком был русский. И я счастлив, что могу общаться со своими соотечественниками без переводчиков. Однако прошу вас: если я допущу какие‑то ошибки, не возьмите за труд меня поправить…

— Ну уж… чего там…

— Благодарю вас! — горячо произнес молодой человек. — Так вот… У меня достаточно простое в своей формулировке дело: нашей компании необходимо зафрахтовать научно–исследовательское судно. Однако, — он обернулся в сторону двери, — простое — именно что в формулировке…

— Именно! — не без удовольствия подтвердил чиновник, откинувшись в кресле.

Подобная его ремарка никоим образом французского подданного, трудящегося на развитую восточную державу, не обескуражила, и он бойко продолжил, вновь посмотрев на входную дверь:

— Я выбрал не совсем подходящий момент для визита, у вас в приемной какие‑то важные люди, и вы, чувствую, тоже их ждете… А потому буду краток. Фрахт — фрахтом. Но колоссальное количество ученых, руководителей разных уровней, в один голос утверждает одно и то же: никто лучше вас не способен проконсультировать нашу компанию о специфике того судна, что оптимальнейшим образом ответит задачам будущей экспедиции… — И, твердо глядя в вопрошающий взлет бровей начальственного лица, виновато продолжил: — Естественно, мы далеки от мысли предложить вам работу на общественных началах. Хотя, — легкомысленно отмахнулся, — вероятно, данный разговор в этих стенах, да и при такой вашей загруженности абсолютно неуместен и даже, — вздохнул, — бестактен! Во сколько вы оканчиваете работу? — спросил неожиданно требовательным тоном.

— В шесть…

— Великолепно! Я буду счастлив, если вы, простив меня за назойливость, согласитесь совместно отужинать! Вас устроит "Пекин"? Ресторанчик, конечно, помпезно–старорежимен, да и вообще есть в нем нечто этакое… — Щелкнул пальцами. — Ну… Какая‑то, знаете, эклектика. Вычурная экзотика, прошлая кастовая спесь, одновременно — услада нуворишей в сознании над–стояния над ней, покорения былых приоритетов…

— Я, в общем, не очень понимаю…

— Да что тут непонятного? — беззаботно удивился француз. — Если вас не устраивает "Пекин", возьмите, будьте любезны, на себя заботу подсказать мне более подходящее вашему вкусу место. О машине не беспокойтесь! — Он предупреждающе выставил вперед ладонь. — У меня "Линкольн" с водителем, мы отвезем вас домой… Итак. — Голос его стал строг. — В какое время машине быть у подъезда? В шесть ноль–пять?

— Ну…

— Тогда — не прощаюсь!

И француз буквально растаял в двери.

Он словно не раскрыл ее, а прошел через плотное дерево сомкнутых дубовых створок, ничуть их не потревожив.

Чиновник оторопело уставился на карточку с голограммой — единственное свидетельство того, что посетитель ему не померещился.

Зашедшей секретарше, не удосужившейся поинтересоваться, как, впрочем, по этикету и полагалось, о произведенном на начальника впечатлении от своего протеже, он буркнул:

— Откуда француз‑то?..

— Рекомендация из администрации президента, — безразлично произнесла она. И, мгновенно поменяв интонацию, уже тепло и дружески спросила: — Может, чайку? Только заварила…

— Давайте, — небрежно согласился он. — Машину можете отпустить. За мной заедут. Мероприятие тут у меня… — И, проследив ее к путь к двери, задумчиво добавил себе под нос: — Наметилось, так сказать, бляха–муха…

На следующий день, сидя за служебным столом и с отвращением глядя на свои ходуном ходившие пальцы, заместитель министра, глотая ледяную пепси–колу, с содроганием вспоминал все приключившееся с ним после визита верткого и услужливого француза.

Помнился "Линкольн", подкативший к подъезду, обильно сервированный стол с преобладанием в холодных закусках черной и красной икры; полутемный зал, кукольные лица танцовщиц варьете, матово лоснящиеся в свете прожекторов, разноцветная круговерть плюмажей и блесток, строй дамских ножек, гром музыки, обилие водки и тостов, после — качающийся в глазах писсуар с изъеденной мочой шайбой химической таблетки; призрачная толкотня пиджаков и вечерних платьев у гардероба, глоток сырого ночного воздуха; вновь — уют пухлых кожаных сидений дожидавшегося их автомобиля, а далее — жгучий стыд и жутчайший срам! Какая‑то роскошная квартира в центре города, кровать с парчовым покрывалом и две смазливые, явно несовершеннолетние особы, с возмутительным, как ему сейчас представляется, бесстыдством проделывающие над ним столь захватывающе–изысканные несообразности, о вероятности каких ранее ему и подозревать‑то не доводилось!

Грехопадение закончилось тем, что словно оборвалась лента ирреального порнографического фильма, и он очнулся уже дома, на диванчике в кабинете, под куцым пледом, одурело уставившись на брызжущий ликующим звоном будильник.

Совершая немыслимый в своем физическом и моральном напряжении подвиг, он усилием едва оформившегося сознания переместил свое туловище в вертикальное положение, оттолкнулся от края ложа и побрел, влекомый инерцией робкого старта, на кухню, где выпил на одном дыхании стакан воды, вмиг покрывшись обморочной испариной.

Далее из семейной спальни, куда вчера он не был допущен, донесся скрип пружин кровати и злобное шипение супруги, в котором основным лейтмотивом прослеживалось недовольство по поводу его ночных похождений неизвестно где и с кем.

В ответ он сподобился только на краткое пожелание: "Заткнись, дура!"

Звукового оформления данная фраза не обрела из‑за катастрофического упадка сил, прозвучав лишь в его сознании — приглушенно и устало, подобно шороху гонимой по мостовой осенней листвы за окном.

Малодушную мыслишку сказаться больным и вновь вернуться на заветный диванчик, слившись с ним в похмельной агонии, переборола закалка каждодневных утренних пробуждений, и он, кое‑как побрившись, спустился к служебной машине, не представляя, как покажется перед подчиненными с черной от перепоя физиономией.

И тут полыхнули щеки от страшной мысли: а вдруг да довелось ему подцепить какую заразу? Что были за девки? Как он там… Ведь ничего‑то толком не вспомнить!

Ах, француз… Вот же подлец! Вот же ввел в искушение!

Да, кстати… А о чем, собственно, шел разговор? И какова истинная суть случившегося наваждения? Чего ради его охмуряли?

Ага! То ли арабской, то ли французской фирме необходимо научно–исследовательское судно для обслуживания изысканий Гринписа. Что‑то там насчет утечки радиации с затонувших подводных лодок…

Он, как внештатный консультант, получает от фирмы десять тысяч долларов в месяц на всем протяжении плавания. Десять тысяч — это неплохо, но только кого и относительно чего консультировать?

Впрочем, что за бред. Ему дается взятка. И солидная. За чепуху в общем‑то. Судно будет выделено, тем более азиаты в лице француза согласны на полную предоплату фрахта по высшим ставкам. Вариант — беспроигрышный по всем статьям. И называется так: поможем Родине в целом и себе в частности.

Со всякими оборонными инстанциями, судя по тем бумажкам, которые ему предъявлялись за ресторанным столом, вопросы о законности и целесообразности экспедиции утверждены.

Вот тебе и Гринпис!

Он почему‑то думал, что все эти "зеленые$1 — сумасшедшие энтузиасты без гроша в кармане, пытающиеся на каких‑нибудь надувных лодках останавливать эсминцы и протестующие против решений государственных администраций, противопоставляя полицейским дубинкам лозунги с душеспасительными каракулями.

Ан нет! Нашлись‑таки серьезные люди, о душе, видимо, заботящиеся, вложили в мероприятия убогих баламутов деньжата, наняли расторопных ребят типа этого вертопраха, сумевшего не только заморочить голову ему, заместителю министра, но и втянуть солидного, понимаете ли, человека в определенного рода времяпрепровождение…

Впрочем, хрен с ним, с французом. Кто что потерял? Француз свое получит, а он — свое.

— Леонид Павлович, — раздался в селекторе голос секретарши, — звонит Ферье… Вас соединить?

— Да… — Потной ладонью он подхватил трубку и, стараясь привнести в немощный голос безмятежную, даже развязно–покровительственную интонацию, изрек: — Ну–с, как ваше самочувствие, уважаемый охранник окружающей среды?

— А ваше? — донесся учтивый вопрос.

— Я надеюсь на то, что мне не придется… это… посещать некоторых специалистов… — обтекаемо заявил он.

— О, что вы! — донеслось понятливо и с уверенностью. — Даже не думайте! Вы же поняли, надеюсь, что я — человек ответственный и никогда не позволю себе, приняв гостей, оставить у них какие‑либо неприятные воспоминания… Скажу проще: стопроцентные гарантии! С любого рода неустойкой!

Леонид Павлович, утерев внезапный пот со лба, закрыл истомленно глаза.

Кажется, пронесло!

— У нас остался вопрос о консультантстве и о сопутствующем данному вопросу моменте… — продолжил француз.

— Я понял, — быстро и хмуро произнес Леонид Павлович.

— Так вот… Моя персона во всеоружии, так сказать, — доложил француз.

— Я, в общем, тоже… — стесненно кашлянув, подтвердил свою готовность к получению мзды Леонид Павлович.

— Буду у вас через часок, — сказал Фурье. — Не возражаете? Извините… Голос его отдалился, и он произнес что‑то в сторону неизвестного лица, находящегося с ним рядом.

Слух замминистра уловил: "Часа через полтора… Да, как обычно… Ага, у окна…"

— Не возражаю, — скованным голосом произнес Леонид Павлович. — Но попрошу не опаздывать.

— Ну что вы!

Опустив трубку, он внезапно подумал, что звонил француз из ресторана и, вероятно, беседуя с ним, одновременно давал какие‑то распоряжения или метрдотелю, или официанту, заказывая очередной стол яств.

Для кого вот?..

Этой мыслью, впрочем, Леонид Павлович долго не терзался и будущему собутыльнику француза ни чуточки не завидовал. Повторить сумасшедший вечер ему категорически не жаждалось.

А жаждалось отсидеть этот час, дождаться конверта, отдать французу документ с резолюцией — и срочным порядком отправиться домой, где выпить полстаканчика коньяку, уйти в спальню и, завернувшись в одеяло, провалиться в волшебно избавляющий от физических страданий сон.

Под шипение жены, конечно. Эта дура даже в общем не понимает, как тяжело ему достаются деньги. Не понимает, и все!

Ей бы вот так… Выдержать! Это же–с ума сойти! Сиди тут на грани инфаркта и жди обалдуя французского! На валокордине и водичке! Объясни ей! Стерва…

Ему подумалось, что, возьми он в жены умницу секретаршу, все было бы по–иному… С пониманием женщина, со знанием людей и жизни…

А хотя, пришла последующая мысль, все они в принципе — одинаковы! Что те две вчерашние сучки, что эти кобылы с жопами раскормленными…

По крайней мере, для него. Вынужденного платить им за любого рода взаимные интересы. За давешний разврат, за умелое секретарствование, за семейный ужин и будущий предсмертный стакан воды…

Плати, Леонид Павлович! Кому — процент, а кому — долю. А как не сумеешь заплатить — никому не станешь нужен! А потому — что? Потому надо получать. Опять‑таки: либо — долю, либо — процент.


КАМЕНЦЕВ

Солдат спал. Спал глубоко и утомленно. Он, еще не веря этому, прижался щекой к облупленной, изъеденной ржой стене бытовки, теплой от полуденного солнца — уже тускленького, осеннего, размытого поволокой легких струящихся облаков.

Осторожно провел ладонью по слезящимся от песчаного ветра глазам, всматриваясь в затекшее, смурное лицо прикорнувшего караульного "старичка", сидевшего на неуставном табурете и привалившегося затылком к стойке сторожевой вышки.

Прислушался, настороженно водя по сторонам головой. Зэки, сотоварищи по несчастью, работали вдалеке, за отвалами песка, откуда с порывами колкого ветра доносились приглушенные удары кувалд и шипение электросварки. Бригадир ушел из бытовки в глубь зоны, взглянуть на труды подопечных, и теперь он, Сергей Каменцев, остался один на один с внутренней запреткой рабочей зоны и с ветхой, грубо сколоченной из старых жердей и досок вышкой, где находился сморенный дремотой конвойный — способный, впрочем, в любой момент очнуться, передернуть затвор "калаша" и…

Громаду рабочей зоны, где шло строительство шлюза, опоясывал многокилометровый дощатый забор. Криво протянувшись по побережью Дона, он заворачивал к чахлым лесопосадкам, затем уходил в степь, утыкался в беленый кирпич караулки и от ворот ее вновь круто сворачивал к реке, образуя своими зигзагами "мертвые зоны", просматриваемые, вопреки правилам, лишь одним часовым.

Тюремная архитектура в созидании заграждений — обычно строго прямолинейная — в данном случае терпела ущерб от нехватки стройматериалов, и огрехи ее, видимо, должна была компенсировать солдатская бдительность. Естественно, категорически исключавшая преступный сон на посту.

Шел первый месяц его, Каменцева, срока. Первый месяц из предстоящих семи лет. Он уже свыкся с черной спецовкой, с заплатой лоскутной бирки на груди, обозначавшей его имя и номер статьи УК, свыкся с узкой панцирной шконкой, теплой барачной вонью, разводами на лагерный тяжкий труд, шмонами контролеров и окриками конвойных, покорностью перед блатными, "бугром" и начальником отряда низкорослым белобрысым лейтенантиком — надменно–хамоватым распорядителем его нынешней тюремной судьбы. Свыкся, принял как должное, полагая, что теперь остается одно: стиснуть зубы, незаметно и скромно сосуществуя в толпе подобных, не навлекая на себя ни гнева начальства, ни нападок извечно готовых к конфликту блатарей, не подставляясь ни поступком, ни словом под злобу и изощренное коварство лагерного быта.

И вот — шанс…

Но только шанс ли? Месяц назад здесь, в рабочей зоне, по окончании смены, недосчитались одного из зэков. Конвой проверил контрольно–следовую полосу, не обнаружив на ней следов, командир роты, полистав журнал со списком выезжавших из зоны машин, вышел к понурым зэкам, выстроенным в пятерки и, умудренно усмехнувшись, предложил:

— Подельник не хочет расколоться, в какую щель корешок его забился и куда пайку спроваживать надлежит? Нет? Так пусть по дороге в жилой сектор подумает. Об ответственности за соучастие. Бегунка мы найдем, а за раскол и за облегчение труда нашего большую поблажку обещаю. Думай, подельничек, думай!

То ли надумал тот, кому поблажку посулил капитан, и, вняв призыву, раскаялся перед "кумом", кто допрос бригады поодиночке незамедлительно в своем кабинете учинил, то ли конвойные псы беглеца унюхали, но уже через два часа вытащили бедолагу из выгребной ямы сортира, в стене которой он нишу себе вырыл, дабы отсидеться в ней пару недель до очередного выходного дня, когда караул с зоны снимут; оббили о его ребра солдатики и офицеры мысы своих сапожищ — и бросили в штрафной изолятор на голый бетон, причитая сокрушенно, что, мол, кабы покинул он зону, был бы раскручен на новый срок, а так — эхма! — лишь легким испугом обошелся, счастливец…

После изолятора отправлен был бегунок на больничку — по причине внезапных внутренних кровоизлияний и общего упадка здоровья — видимо, как отрядный сказал, случившегося от огорчения по поводу незадавшегося побега. Ну а после огорчился неудачник до такой степени, что и помер в закрытом медучреждении с диагнозом универсальной сердечной недостаточности, явив зэкам яркий пример вреда поползновений к оставлению территории, заботливо охраняемой государством и его специализированными вооруженными силами.

Каменцев раздвинул оцинкованную нить колючки, поднырнул под нее, вмиг покрывшись обморочной холодной испариной. И — бросил коротким рывком одеревеневшее от страха тело в тень под сторожевую вышку.

Только тут ему подумалось, что, не дай бог, подходит время смены караула и, застань его тут разводящий с солдатами, пощады не жди.

Разгреб влажный холодный занос песка под забором, нырнул, вжимаясь грудью в образовавшуюся лунку и — протиснулся наружу, сразу же усмотрев спасительный обрыв, ведущий к реке.

Скатился по нему в воду, лишь отдаленно осознав охватившее тело стужу, и поплыл, с лихорадочной радостью уясняя, как властное, тугое течение стремительно увлекает его прочь от тающего вдалеке серого забора и редких теремков вышек с неясными силуэтами солдат.

И тут же всплыли в памяти слова конвойного ротного капитана:

— Вы, господа осужденные, не о побеге мечтайте, а о том, как грехи тяжкие ударным трудом искупить… А о побегах уже все давно продумано. Только не вашими головами, а нашими. И какие вы варианты с выкрутасами ни сочиняйте, все одно выйдет: велосипед кривой, на котором далеко не уедешь! А если кому и повезет на экспромте, то это — ох, ненадолго, и лишнего срока не стоит, такая вот вам моя пропаганда… А следующий умник–романтик не срок получит, а выговор! С занесением в грудную клетку! — Кэп, усмехнувшись, куснул прокуренный седоватый ус. Добавил нехотя: — Я, может, шучу плохо, но серьезно…

Экспромт. Да, вероятно, прав был конвойный волк, прав.

Сейчас, проносясь невесть куда вдоль желтых степных берегов он, Каменцев, жалкая бритоголовая сущность в намокшей арестантской робе, без гроша в кармане, вдруг понял, что по–детски беспомощен перед погоней, отделенной от него считанными часами.

Его будут ждать в поселках и в хуторах, на дорогах и в лесопосадках, на железнодорожных станциях и разъездах.

Отныне весь мир ощетинился против него.

И пожелалось вернуться, покаяться, претерпеть побои и каменный мешок шизо, чтобы вновь вернуться в свою строевую пятерку, мешать бетон, таскать арматуру и радоваться теплой шконке, снам о воле, киношке по выходным, вкусному кусочку, перепадающему из передачек, похвале отрядного… А там за ударный труд, глядишь, да и получишь работку, на которой ничего не надо делать, библиотекаря, к примеру.

"Если оковы не жмут, их можно считать удобными…"

Он затравленно усмехнулся такой своей мысли и начал потихоньку выгребать к берегу.

Искать будут там, куда сейчас его тащит течение. А это называется детский мат. И поставить его конвойным гроссмейстерам он не даст. Хотя какой там "детский мат"! На шахматной доске сегодняшней игры — он всего лишь одинокая пешка, окруженная ратью противника. И вся его игра заключается в том, чтобы соскользнуть с доски…

Он выгреб в залив, проросший камышом и мясистыми лианами кувшинок, разгребая руками жирные осклизлые стволы болотной поросли, побрел, увязая в каше ила, к заросшему чахлым ивняком берегу.

И тут расслышал далекий клекочущий вопль сирены.

Погоня началась.


ЗАБЕЛИН

Ночью этот путь даже среди местных смельчаков считался дорогой большого страха. Тротуар с островками мусора, прибитого ночным ветром к серым жалюзи магазинов, тянулся параллельно дощатой набережной, мертвым заржавелым конструкциям опустевших в эту осеннюю пору аттракционов Кони–Айленд, затем проходил мимо барахолки и морских контейнеров–магазинчиков, торгующих рухлядью со свалок; затем, огибая парк с узловатыми старыми деревьями, упирался в трассу, ведущую в Манхэтген.

Ночь рождала здесь сущностей нью–йоркского ада: закутанных в тряпье бездомных, наркоманов с безумными слезящимися глазами — пустыми и белыми, как у дохлых акул, дешевых проституток, манекенами замерших на голой асфальтовой пустоши среди мертвых стен, изукрашенных вязью бессмысленных надписей, нанесенных нитрокраской из спреев, а под изогнутой закопченной кочергой эстакады сабвея, распластанной над трущобами, скользили белые холодные огни редких фар, подобные светящимся пятнам глубоководных рыб в гнетущей тиши океанской бездны.

И нечего праздному пешеходу делать тут, в гетто безумия и порока, в зловещем бруклинском захолустье, среди заборов из оцинкованной сетки, пустырей с остовами машин и прогнившими хибарами, обложенными черно–красным кирпичом, в одной из которых жил он, Алексей Забелин.

Прошлая ночь ушла, словно забрав с собой людей этой ночи, оставивших валявшиеся на тротуаре шприцы, покрытые мутноватой испариной, пустые жестянки из‑под пива и соды, мятые сигаретные пачки.

— Народ гулял… — горестно бормотал Забелин, огибая россыпь использованных презервативов — видимо, основная тусовка проституток, обслуживающих случайных водителей, происходила именно здесь, напротив дешевого ресторана с блюдами из даров моря. — Вот же гадючник… Вот же угораздило меня сюда, а?..

Впрочем, бредя сейчас, ясным октябрьским утром, вдоль открывавшихся магазинчиков со смердящей пыльной рухлядью, он, прижимая ко лбу козырек кожаной кепочки и дыша бодрящим океанским бризом, находил, что райончик все‑таки не так уж и плох: местные чернокожие отморозки, именуемые им "шахтерами", его не трогали, даже здоровались по–соседски, принимая за своего, человека не дна, но придонного, с долларом–двумя в кармане, а с такого на дозу не получишь; рядом располагалась станция подземки, пройти от которой в ночные часы до железной решетчатой двери дома означало всего лишь пять минут риска, а комната, которую он снимал, проживая в квартире с хозяйкой, обходилась в месяц всего в двести пятьдесят долларов чистыми, без дополнительных расходов.

Летом же район превращался в дачно–праздничный рай: пляж, теплый океан в считанных шагах от квартиры, толпы отдыхающего люда, музыка, буйство аттракционов и благодаря этому — стремительно возрастающая безопасность. Или же иллюзия таковой.

В одном из морских контейнеров, торгующих помоечным антиквариатом, копошился сутулый одесский еврей Яша, снабжавший Забелина дешевыми ворованными сигаретами по полтора доллара за пачку. Яша, эмигрировавший в Америку в начале семидесятых, перепробовал все виды самостоятельного мелкого бизнеса и работы по найму, в итоге закончив свою карьеру владельцем контейнера у набережной и считаясь среди компетентных коллег знатоком всех помоек Нью–Йорка. В какой‑то Момент, поддавшись чарам горбачевской перестройки, Яша рванул обратно в Одессу, дабы нажить миллионы на экспорте американских подержанных матрацев, но замечательная коммерческая идея по неведомым причинам прогорела на корню, и с черноморского Привоза одессит вернулся к знакомому железному ящику с сейфовыми запорами на побережье Атлантики, получив в эмигрантских кругах за этакий маневр расхожее звание дважды еврея Советского Союза.

— Как жизнь, товарищ дважды еврей? — задал вопрос ариец Забелин, обращаясь к согбенной спине бизнесмена–антиквара, протиравшего заскорузлой ладонью рябящее желтоватыми надтреснутыми волнами "венецианское" зеркало.

— А, процветаю, — отмахнулся тот, не оборачиваясь.

— Курево имеется?

— Какое‑то левое… Из Москвы завезли. "LM". — Яша подоткнул к остренькому подбородку просопливленный шарфик. — Какая‑то баба залетная притаранила. Американские, говорит. Я ей: ты глянь в любую лавку, о таком куреве здесь никто и не слышал. А она: у нас, мол, даже реклама есть: "LM" свидание с Америкой, хе. Дурят их, понял как? А я и скажи: если насчет свиданий, то лучше б ты "Беломорканал" привезла… Тут все ясно: свидание закончено.

— Ну, давай пару пачек по баксу… — Забелин достал бумажник.

— Я по баксу и брал!

— Брал ты центов по пятьдесят, не делай мозги. А потом мне давно полагается скидка. Как надежному клиенту. Кто не заложит. Военно–морскому офицеру, ясно?

— Бывшему, — поправил Забелина Яша.

— Бывших офицеров не бывает, — парировал тот, бросая на колченогий журнальный столик, якобы восемнадцатого века, две мятые бумажки. — А что торгуюсь с тобой, то не от азарта и не от жадности это, Яша. Когда в обойме патроны на счет, стреляют исключительно одиночными.

— Выберешься, — вздохнул Яша, признав справедливость подобного аргумента.

И пошел Забелин дальше, мимо парка, где на лужайке, установив вместо ворот пустые жестяные бочки, лентяи с социальными пособиями гоняли в футбол. Евреи и негры вперемешку.

Над океаном и бруклинскими многоэтажками висел яростный мат:

— Ты… тра–та–та… сыграл рукой! Я видел!

— Чего ты… тра–та–та… гонишь!

— У тебя чести нет, сука!

— Да пошел ты на!..

— Да пошел ты весь!

Забелин вдруг отчужденно осознал, насколько он стар. Уже сорок шесть, приехали. И нет никакого желания погонять мячик по зеленой еще травке; а ведь как раньше любил он это занятие…

Пришла пора этакой созерцательности. Бредет как старик меж вековых деревьев старого парка, вспугивая хлопотные стаи голубей с медного ковра опавшей листвы, смотрит умиленно на серых нью–йоркских белок, вертко шмыгающих по голым ветвям, и в голове — ни единой мысли, а так — хаотичные воспоминания о былом — прожитом, как оказалось в итоге, бездарно, с категорически отрицательным результатом.

А ведь был когда‑то флот мощной державы, вера в эту державу и гордость ее защитника, было окрыляющее ощущение единства офицерского строя под револьверно хлопающим на ветру алым гюйсом с окантованной белым контуром звездой, трепет перед своим преображением — как внешним, так и внутренним, когда влезал он в черную морскую форму, и, конечно же, упоительность обязательно должных сбыться перспектив: дальних походов, пирушек с друзьями на берегу в компании нежных девушек, восторгающихся тобой — молодым, сильным и мужественным… И теплое Черное море, и горьковатый ветер из степей, и крымские звезды… А будущее? Кто из них тогда задумывался о нем? Нет, думать‑то отстранение думали, но как о чем‑то скучновато–сытом и обеспеченном. А ему, имевшему московскую квартиру, и вообще незачем было преждевременно огорчаться какими‑либо дальнейшими бытовыми сложностями: ну, наслужится, выйдет в эту самую космически далекую пенсионную отставку, и будет впереди еще целая жизнь, место в которой он себе, безусловно, найдет.

Крымская хрупкая девушка Зоя, подарившая ему сына, уже давно умерла, сын женился на американке и уговорил его, Забелина, продав квартиру, переехать к нему в Штаты, а он и согласился — с решимостью обреченного. И что им руководило — до сих пор и сам не поймет. Опротивело все, наверное. То, чем он жил, пошло прахом. Все ценности. Ложные, как выяснилось. Неложными оказались торгашество, наглость, сила, умение хапнуть и оттолкнуть ближнего, а то и убить его, если мешает он тебе в дележе того или иного сладкого пирога.

Да, ему попросту тяжко и муторно стало жить в стране, напоминавшей кладбище всего былого. И — уехал.

А далее последовали предсказуемые в общем‑то события: деньги испарились благодаря прогару бизнеса сыночка, с кем рассталась капризная и очень логичная американка, претерпев абсолютно невыносимое для ее натуры финансовое недомогание.

Сыночек отбыл на заработки в Канаду, а он, Забелин, пошел трудиться таксистом. Купил на последние деньги подержанный "Линкольн", взял в аренду радио и начал кататься по дебрям города и штата Нью–Йорк, тупо зарабатывая доллары.

Особо себя он не утруждал, главное — чтобы хватало оплатить рент квартиры и нормально поесть, но вот‑таки случилась незадача — "Линкольн" угнали.

И тут же другая беда грянула: затяжной жестокий радикулит.

О работе таксиста с постоянной сверлящей болью в позвоночнике, отзывавшейся пламенным взрывом на каждом ухабе и снопом искр в зачарованных очах, надолго можно было забыть. Лечение представляло проблему: на инвалидность, дающую льготы, он не тянул, а гуманизм докторов выживал здесь лишь на обильно удобренной долларами почве.

И вот уже прошли две недели, как он перебрался в "шахтерский" райончик, сняв комнату у бедной соотечественницы, живущей в Штатах нелегально и работающей сиделкой на дому у умирающих больных СПИДом и раком. Начав ту форму жизни, что определяется неопределенным термином: "существование".

Соотечественница, также бывшая москвичка, вдова, выдавшая дочь замуж за парня, живущего в Таллине, но перспективой тещи–домработницы не прельщенная, дама обаятельная и бойкая, предложила Забелину компромисс: дескать, пусть он ни о чем не волнуется, зарабатывает она достаточно, если надо, то и машину ему новую купит, но давай‑ка, дружок, жить в браке: хочешь — фиктивном, а хочешь в настоящем.

Трудолюбивая и пробивная баба располагала и трехкомнатной квартирой в Москве, предназначенной в случае получения ею американской грин–карты к выгодной продаже, а грин–карту ей в этаком варианте обеспечивал Забелин, категорически к браку не склонявшийся.

Они уже с неделю спали вместе; он, проснувшись поутру и поедая приготовленный сожительницей завтрак, угрюмо разминал нывшую поясницу, раздумывая о том, что слова о фиктивке — конечно же, уловка. Пройдет какое‑то время, он наверняка привяжется к этой чужой бабе, причем привяжется не душой, нет; привяжется подобно бездомному псу, попавшему с холодной и враждебной улицы в сытый дом и тревожащийся об одном: как бы не выкинули тебя с теплого порога, а нравится она тебе или нет — размышления досужие, главное — выжить! Но с другой стороны — способен ли выжить он, Забелин, самостоятельно? И так ли уж плох предложенный компромисс, дорога к которому, равно, впрочем, как и к любому иному компромиссу, изобилует многочисленными указателями?

Указатели же таковы: стабильное жилье, домашние обеды, возвращение к таксистскому труду, ухоженность и безмятежность… Ну, исполнение пару раз в неделю супружеского… к–хм… долга… Так зачем же, обливаясь потом, двигаться вперед, когда все и так идут тебе навстречу?

Он остановился, переводя дыхание.

Боже… До чего докатился. Безнравственность, говорите? Вот она омерзительная прежде всего тем, что бьется в башке твоей вполне логическое подозрение: а не бросит ли тебя твоя заботливая спутница жизни, как только получит кусок пластика со смазанной фотографией и отпечатком пальца — венцом ее сегодняшних устремлений? Зачем ты ей нужен — старый больной лентяй с хроническими депрессиями? Вот что тебя, кстати, и волнует! Волнует, как бы годика через два вновь этой же дорожкой со своими сегодняшними проблемами не идти!

Посмотрел с прищуром на блеклое осеннее небо, на сизую полосу океана.

"Да, зима идет, — подумал он, и на него повеяло мертвенным покоем. — Эта зима убьет меня. Но куда деться? Куда?!"

Перейдя улицу, остановился у стеклянных дверей новенькой сверкающей многоэтажки. Газончик у фасада был засажен молодыми, но уже прочно прижившимися на американской почве березками.

В данном доме обитали выходцы из Страны Советов, деловые люди, умудрившиеся сделать в Штатах солидные состояния. В кругах местной эмиграции данный "билдинг" именовался домом воров в законе.

Охранник на входе попросил у Забелина документик, затем позвонил в квартиру, куда направлялся визитер, и, заставив расписаться его в книге посетителей, дал положительную санкцию на подход к лифту.

Лощеная кабинка с зеркалами, пропахшая изысканными духами и псевдофруктовой химией, вознесла бывшего офицера ВМФ на шестой этаж престижного строения, где обитал извечный спонсор и начальник Забелина на временных американских подработках и службах — Володя, или же, в англоязычной версии, Уолтер.

Володей Забелин искренне и тепло восхищался.

Во–первых, в отличие от основной массы местечковой совдеповской эмиграции Володя, также бывший офицер, хотя и сухопутных частей, обладал недюжинным интеллектом, прекрасно говорил по–английски и, несмотря на жесткий прагматизм, всегда протягивал руку помощи слабым, никого не обманывал, отличаясь как работодатель неслыханной щедростью.

В свое время Володя считался крупнейшим бруклинским автодилером, Забелин работал у него на подхвате, и вскоре они сблизились — видимо, выделил процветающий бизнесмен бывшего моряка из череды борющихся за каждый потертый зеленый доллар свежеиспеченных эмигрантов и нелегалов; видимо, узрел в нем не приспособленца, а хоть малую, однако — личность, оказавшуюся здесь, в Америке, не благодаря погоне за миражами и длинным баксом, а волею безысходных обстоятельств.

Впрочем, в свое время и Володя не очень‑то и стремился в загадочную крепость империализма. Служил в армии, на будущий маршальский жезл не рассчитывая, но должность заместителя по тылу видя во снах; поссорившись с комполка — хамом и самодуром, дал волю эмоциям, приложив к черепу военачальника тяжелую стеклянную пепельницу, а далее, успешно откосив в психушке, из армии уволился, открыв подпольный цех по пошиву модных мужских костюмов. Цех процветал год, после чего зачах под железной ступой социалистической милиции, радеющей исключительно за государственный ударный труд. И встала перед Володей дилемма: тюрьма или эмиграция. Выбор был очевиден.

Володя — седой крепыш с обаятельной улыбкой — провел гостя в холл.

Забелин не без тоски вздохнул, сравнивая это жилище — чистое, уютное, обставленное новенькой итальянской мебелью — с обстановкой своего нынешнего прибежища.

Светлый мягкий ковролин, хрустальные светильники на стенах, кухня–бар, кожаные диваны, огромный телевизор, по которому транслировались, благодаря спутнику, новости прямиком из России:

"Как заявил президент Чечни Мосхадов после своего визита в США, — устало вещал диктор, — между американским и чеченским народами на поверку оказалось много схожего: чеченцы тоже хотят жить в свободном и богатом государстве…"

— О, как! — сокрушенно качнул головой Володя. — Пересечение параллельных прямых, живой пример.

Далее на экране возник мэр Москвы.

"Даже сама тенденция, — менторским тоном рек мэр, — говорит о том, что проблема начинает раскручиваться и ползет вверх и требует своих мер, которые были бы адекватные, то есть которые компенсировали бы и понизили размерность этой задачи".

— Будущий президент, — сказал Забелин.

— Это почему? Он вроде в отказе от трона, — сказал Володя.

— Единственный лысый среди перспективных, — ответил Забелин. — А у нас традиция, между прочим: смены плешивых на волосатых. Еще с первого Ильича. Или в условиях смены политического курса данные приметы уже не работают?

— Кто знает… Давай‑ка перекусим. — Володя, открыв холодильник, начал выставлять на стойку бара яства домашнего приготовления.

— Да ни к чему, я сыт, — отмахнулся Забелин.

— Не столько сыт, сколько скромен, — сказал Володя. — Даже чересчур, как я полагаю.

— Да зачем… — сокрушенно развел руками Забелин, глядя, как хозяин сноровисто заполняет его тарелку разносолами.

— А у меня правило, — беспечно отозвался тот. — Пришел человек в гости накорми его, напои, и пусть проваливает… Извини, факс запищал, мне цены на прокат от заказчиков из Чехии пришли…

В последнее время Володя занимался экспортно–импортными операциями. Работал в одиночку, считая содержание офиса и прокорм десятка бездельников нерентабельным и пустым делом.

Забелин уминал салат с крабами, прислушиваясь к доносившимся из соседней комнаты фразам:

— Чехи нам цены влупили несусветные, ты созвонись со Свердловском, или как он там теперь — Екатеринбург? Ну, по фигу как, лишь бы срослось… И дай в Ростов копию программы по оказанию гуманитарной помощи, может, чего и отщипнется с местных гангстеров…

На Володю, как понимал Забелин, здесь, в Бруклине, работали десятки шустрых "шестерок" со своими личными связями, однако эпицентром деловой экспортно–импортной активности была именно эта квартира с видом на Атлантику, гоняющую ныне черно–лиловые волны в широком окне.

— Мне скоро обруч на башку надо надеть, — устало сказал хозяин, возвращаясь к столу. — Как у телефонистки. Ну–с, выкладывай, с чем пришел.

— Да посоветоваться… — И Забелин вкратце описал сложившуюся ситуацию.

— В этой стране никто не смеет удерживать тебя от чего бы то ни было, выслушав собеседника, рассудительно молвил Володя. — Даже если бы ты вздумал прыгнуть из окна или еще что‑нибудь в этом роде. Но вот мой совет: с бабой этой лучше не связывайся. Зачем вешать на шею ярмо? К тому же цели ее любви ясны: Грин–карта любыми путями. Нет уж! Как говаривал мой дедушка Миня — обойдется жидовская свадьба без марципанов! Извини… — Он поднес к уху обтекаемую трубочку радиотелефона. — Что? Нет, цены на говядину пусть дает Слава, и вообще что надо, — порекомендовал утомленно очередному своему деловому собеседнику. Да! Нет, спирт — дело дохлое. Не переправим — попадем в разборки. Все! — Он перевел взгляд на Забелина, продолжил: — Пусть лучше выплачивает тебе за фиктивку потихоньку, а ты себя реанимируй: сними нормальную квартиру, купи машину, я деньги дам под три процента в месяц — отобьешься легко… Ну, чего глядишь на меня прокисшим взором? Воспрянь, капитан второго ранга! А, забыл, радикулит у тебя, так? Ну, это мы поправим, у меня девочка знакомая в госпитале, спишет лечение на какого‑нибудь знакомого социала–инвалида. Безвыходных положений нет. Другое дело, есть положения, в которые нет входа, но это на сей момент к тебе не относится.

— Может, пристроишь меня у себя на подхвате? — неуверенно спросил Забелин.

— А кем? — пожал плечами Володя. — Чтобы заключать сделки, надо знать нужных людей, а чтобы знать нужных людей, надо заключать сделки. Это ловушка. И ты в нее сразу же влипаешь. Тебе надо ковать свое счастье в другой кузнице.

— Была бы заготовка для ковки, — вздохнул Забелин, осторожно взглянув на собеседника, от которого буквально веяло уверенностью и успехом.

— Ну так я тебе ее и даю, вперед! — сказал Володя. — Какие еще проблемы? Может, ностальгия загрызла?

— А что толку, возврата нет, — сказал Забелин.

— Заграница как чистилище, — грустно кивнул Володя. — Душа тоскует, душа страдает… Ну, берешь деньги на тачку?

— Даже страшно, — качнул головой Забелин. — Опять угонят, опять попал…

— Да устрою я тебе хорошую страховку, — отмахнулся Володя. — И дешево. С машинами без накладок никогда не обходится. Я месяц назад взял новый "Ниссан", еду из Куинса ночью, встал на красный дисциплинированно — и вдруг — ба–а-бах в зад! Ну, я вылезаю, весь такой довольный… А там два обкуренных латина. Приехала полиция, а с латинами, оказывается, просто неинтересно разговаривать: у них ни страховки, ни документов, и по–английски они ни бе ни ме.

— И чего?

— Страховщики чего‑то мудрят и, полагаю, вряд ли проплатят. С латинов‑то не получишь… Да и хрен с ним! Зато я сейчас активно лечусь по другой страховке и делю с доктором бабки. Извини… — Он вновь схватился за телефон. Дела как? Да ничего, сидим сосем лимоны, ни одного контракта сегодня… Что, купила духи? Что? Двести долларов? Слушай, дорогая, ты тратишь на косметику больше, чем все Штаты на вооружение! Или хочешь успокоить меня тем, что одерживаешь больше побед? Что‑что?! Мать твоя прилетает? Когда? Тэк–с! Ладно, разместимся… — Он тяжело выдохнул воздух через нос. — Жена, — пояснил тоскливо. — С радостными новостями, как всегда! Духи за две сотни! А знаешь, как увидеть улыбку Моны Лизы? Легко, Спроси у бабы, куда девается семейный бюджет. Э–эх! Теща под Рождество подкатит из Киева, устроит мне тут коммуналку! В первый раз приехала, тоже под Новый год, возил я ее туда–сюда в качестве таксиста–экскурсовода, потом спрашиваю: как, мол, Америка, нравится? Да, говорит, милок, но уж больно много народу тут помирает. И — кивает на венки рождественские из хвои с лентами, что буквально на каждой двери… Так что родственники из глубинки — это еще та категория! Гриша, приятель мой, деда своего вызвал, поселил в отеле роскошном, в Манхэттене — налоги, наверное, на представительские расходы хотел списать таким широким жестом… А дед с самолета вывалился, пьяный в лом, и, пока Гриша его у стойки оформлял, в лифт забрел… И начал в нем устраиваться. Снял, как говорится, сапоги с портянками, прилег на бархатном диванчике встроенном, достал самогон и сальца… Думал, что он уже в номере. О! — Володя хлопнул себя ладонью по лбу, затем отлучился в рабочий кабинет, откуда вышел с ворохом каких‑то бумаг. — Ты же вроде рассказывал мне о всяких подлодках, батискафах, а тут у меня как раз дельце по твоему профилю… Вот! — Тряхнул бумагами. — Гринпис собирает экспедицию по исследованию затонувших субмарин. Я экспедицию снабжаю необходимым оборудованием. Причем, представь, российским, через личные связи в Морфлоте и в оборонке. Вчера говорил со здешним представителем заказчика. Так вот. Им требуются специалисты по советским атомоходам и глубоководным работам. Офис находится в Манхэттене. Давай брякнем, выясним, что к чему…

— Да там наверняка и диплом американский нужен, и всякие лицензии… покривился Забелин, но Володя уже нажимал на кнопки телефона, набирая номер.

— Как говорит моя супруга, по телефону не изнасилуют, — кивнул он в сторону безработного моряка. — Хэллоу? Мистер Вэрридж? Это Уолтер. Вы говорили о нехватке специалистов… Мой товарищ, военный моряк бывшего советского флота, капитан второго ранга… Да, это рекомендация! Плавал ли на АПЛ? Естественно! Да, и специалист по глубоководным работам! — Отмахнулся на протестующий жест Забелина. — Возраст? Сорок шесть. Что? Абсолютно здоров! Скажу вам по секрету: у него три ордена Ленина и он дважды Герой Советского Союза!

Забелин сделал страшные глаза, уяснив смысл последней фразы, отчеканенной на отменном американском английском, но приятель лишь проронил в его сторону, на миг оторвавшись от трубки:

— На Брайтоне купишь этих звезд десяток, если будет надо! — И вновь обратился к своему партнеру, в превосходной степени характеризуя своего протеже: — Английский у него вполне сносный… Одинок, в Америке совершенно легально… Однако, в свою очередь, и у меня к вам имеется смешной вопрос: какая зарплата подразумевает этот прикол? Ага. Тогда извольте назначить время вашей встречи… — Закончив разговор, он повернулся к Забелину. — Вот, — бросил перед ним листок с адресом. — Завтра в три часа дня тебя ждут на интервью. Зарплаты для специалистов у них нормальные, по десять тысяч в месяц. Дают аванс, проездные документы к порту. Подробности при встрече. Может, это шабашка; может, зацепишься за что‑нибудь подходящее и постоянное. Тогда примешь мои поздравления. Поздравления от вечного ловца удачи. Что смотришь пристально?. Ты если мне и завидуешь, то зря. Я ведь кто? Шалтай–болтай,. единственное, что умею, — чуть–чуть заработать. И все. А в Штатах главное профессия и конкретная специальность.

— Но я же в чистом виде спец по реакторам! — произнес Забелин с укоризной. — Знаю, конечно, все типы АПЛ, а вот чтобы весомо и ответственно насчет глубоководных работ и всяких батисфер–батискафов…

— А ты попади в компот, и сразу станешь ананасом! — беспечно отозвался Володя. — Тут твоей деликатности грош цена! И всякой там правдивости! Если в таком, как ты, заговорит совесть, то она обязательно брякнет глупость! Надуй щеки, прогони понты, словарик терминов возьми в библиотеке, зазубри из него пяток–десяток позаковыристей — цены тебе не будет! И — поднимай паруса! Подъемные получишь, туда–сюда скатаешь, красиво развеялся! А в "Лимузин–сервис" всегда успеешь. Понял?

Забелин, отхлебнув холодный апельсиновый сок из высокого бокала, мрачно кивнул.

— Да… — Володя порылся в бумажнике, достал два доллара. Сказал: — Там этот "швейк" на входе…

— То есть?

— Ну, привратник, секьюрити… В общем, сунь "швейку" купюрку–другую за благородство, дом солидный…

— Но я и сам в состоянии, — нахмурился Забелин, поднимаясь.

— В состоянии платить за мой авторитет? — обаятельно улыбнулся Володя. Нет, это несправедливо, и вообще при подобных накладных расходах я рискую потерять всех гостей… Бери, бери! Ты выполняешь мое поручение, вот и все. Раньше ведь выполнял? Или уже разучился? — Он застопорил замок, выйдя проводить гостя к лифту. — Кстати, — произнес наставительно. — Ты в своем районе поосторожнее, особенно когда в лифт входишь. Если нападут, не отбивайся молча, а ори: "Пожар"! Но — не "Помогите!".

— Почему?

— Потому что пожар волнует всех, а "Помогите!$1 — это ваши личные проблемы.

— У меня в доме нет лифта, — сказал Забелин. — В нем всего два этажа. На первом — прачечная и бакалея, на втором — я с невестой и местный бандит–кубинец с подругой–проституткой. А если и грабанут меня, то на те же два бакса, которые ты отчиняешь своему бравому солдату у лифта. Но местные бродяги и хулиганы уже, представь, считают меня за своего. И если просят денег, то обычно в такой форме: дай, мол, старина, двадцать пять центов, а то на "Мерседес" не хватает…

— Пожалуй, с экономической точки зрения тебе даже и легче, — согласился Володя.

— Ладно. — Забелин пожал его крепкую сухую руку. — Спасибо тебе за все. Еще раз убедился в правоте пословицы: не имей сто рублей, а…

— А имей девяносто девять рубчиков и одного надежного кореша, — перебил его Володя. — Да и потом, где найти столько денег, чтобы заиметь этих самых сто друзей?


КАМЕНЦЕВ

Он старался не поддаваться страху, темным туманом клубившемуся внутри его существа, осекавшему дыхание, пробиравшему то ознобом, то жаром.

Его не столько страшило, что он будет пойман, изуродован озлобленными солдатами, сколько то, что уже не выдержит довеска к сроку и возвращения на зону, которую скоро заметут степные вьюги, скует холод и тамошняя жизнь превратится в сумеречное прозябание в вонючем полумраке барака и в рабский ломовой труд на полигоне выживания — в бетонно–арматурных дебрях рабочего объекта.

Ныне же — вымокший, голодный, гонимый страхом и неясной надеждой на спасение и окончательный побег из мира страдания и принуждений, — он все‑таки восторженно ощущал каким‑то вторым, потаенным пластом сознания, что дышит восхитительным воздухом свободы, что снова стал личностью, обладающей правом на самостоятельное действие, и подчинен исключительно себе, хотя вся эта свобода всего лишь разомкнувшиеся тиски обстоятельств лагерного бытия, в любую минуту готовые жестко и неотвратимо сомкнуться вновь, смяв и искалечив его. А может, непоправимо и холодно раздавив.

В общих чертах он знал географию области, представляя, куда в принципе должен двигаться, но и сознавая одновременно, что его устремление домой, в Москву, являвшую собой оплот всего, родину, землю всей его прошлой жизни, — это устремление легко вычисляется полицейскими умами, трафаретом розыскных схем и лишь во вторую очередь охотники в погонах будут выстраивать иные хитроумные версии, рассчитанные на поимку нестандартно действующего беглеца.

Единственное, что его утешало, — странный, казавшийся сверхъестественным прилив сил. Его не мучил голод, он спокойно перенес первую холодную ночь в степи, упорно шагая вперед по заросшим полынью кочкам, ориентируясь на звезды и в любой момент готовый распластаться в траве, слиться с ней, услышав приближающийся стрекот поискового вертолета.

Но и сознавая ошибочность своего тупого похода к Москве, и именно к ней, вопреки логике, диктующей необходимость затаиться, переждать в укромном местечке недельку–две, покуда не остынет горячка поисков, он двигался в сторону северо–запада, к заветной цели — пешком, вплавь, ползком, обходя манящие удобствами попутного транспорта автомобильные и железные дороги, чураясь поселков и хуторов.

Днем он спал или просто лежал, терпеливо дожидаясь вечера в густых степных травах, глядя в небо и размышляя о причудах судьбы, в любой миг способной перевернуть или же просто перечеркнуть единым росчерком всю устоявшуюся привычность жизни. Банальность? Да, но одновременно и вечная истина, одна из тех, что беспечно изживаются сознанием благополучных и сытых подобно мыслям о болезнях, смерти и всяческих катастрофах.

В сумерках он продолжал свое движение вперед.

На третий день, обогнув высохшее болотце с сухим, мертвым камышом, вышел к узкой и глубокой реке.

Осенняя тягучая вода, пурпурные листья боярышника, кружащиеся в ленивом хороводе над ямами омутов…

Под узловатой ветлой в песчаной вымоине тихонько клокотал студеный вулканчик ключа.

Он вдосталь напился животворной чистой влаги, затем наломал веток и устроился на ночлег в прибрежном кустарнике.

В небе, набиравшем утреннюю голубизну, истаивал призрачный огрызок луны. Край выкатившегося из‑за горизонта солнца оранжевой поволокой подернул деревья и реку. Прозрачной желтизной загорелись клены.

На другом берегу, по низине, затопив кустарник, клубился, выпирая из оврага, золотисто мерцающий туман.

Трепеща над его головой крыльями, пронеслись утки, канули за бурый камыш, на заводь, взметнув синеватую воду.

Закрыв глаза, он попытался заснуть, но настырная память снова и снова возвращала его к тому уже давнему вечеру, когда, как провалившийся под ногами речной лед, жизнь потянула его в тюремную бездну — безысходно–бездонную.

До сей поры биография Сергея Каменцева не отличалась ничем особенным: московская школа, средняя успеваемость, призыв в армию в середине семидесятых, два года службы в автомобильном батальоне, после — медицинский вуз, первый неудачный брак с сокурсницей, затем работа хирургом в районной больнице…

Перестройка и капиталистический государственный реверс сбросили своей инерцией вмиг обнищавшего врача в кильватер мелкооптовой торговли продуктами питания.

Собственно, он не очень‑то и унывал, очутившись на периферии фронта деловой активности той части интеллигенции, что металась в поисках новых профессиональных стезей.

Снял промышленный холодильник, брал с птицефабрик продукцию и развозил ее по магазинам, прибавляя наценку. Бизнес рос, появились наемные люди, он зарабатывал вполне приличные деньги, женился, считая себя вполне респектабельным обывателем; вскоре родилась дочь, укрепив своим появлением на свет стабильность семьи, и в свои сорок лет он чувствовал себя уверенным и здоровым мужиком с прочным будущим.

Появился у Каменцева американский партнер, посылавший ему на комиссию неликвиды заокеанской пищевой промышленности, с семьей удалось съездить Сергею на отдых во Флориду, получив без особенного труда многократные визы, и на всякий случай — дескать, не дай бог, случится в непредсказуемой России очередная политическая заварушка — открыл он себе и жене общий счет в западном банке, оставив на нем некоторую сумму своих дивидендов.

Один из приятелей Каменцева — директор местного универсама–супермаркета — одолжил у него на месяц двенадцать тысяч долларов, но с выплатой долга тянул, оправдывался всяческими трудностями, однако после очередной нелицеприятной беседы сказал, что, дескать, без ножа его Каменцев режет, но деньги он ему готов вернуть, правда, не все, трех сотен не добирается, и тотчас, дабы не остыть произнесенным словам, оделся Сергей и пошел на соседнюю улицу, где проживал должник.

Не обошлось без выпивки, долгой вечерней посиделки, а под конец трогательной, уже окончательно дружеской беседы был предложен Каменцеву в счет остатка долга китайский "ТТ" с двумя обоймами.

А в довесок к пистолету, с уважительным интересом Сергеем разглядываемому, подарил ему щедрый должник две новогодние петарды мощнейшего, как утверждалось, действия. Позабавишься, мол…

И шагнул полупьяненький, удовлетворенный счастливой развязкой Каменцев в московскую ночь, побрел по краю улицы, оборачиваясь на машины и ежеминутно хлопая себя то по карману, где лежала пачка американских купюр, то по пояснице, где, прижатый брючным ремнем, располагался "ТТ".

У троллейбусной остановки дернул Каменцева бес вытащить из кармана одну из петард. Механическим движением потянул — с целью проверки, видимо, плотности укрепления в вощеном цилиндрике — веревочный канатик, обеспечивающий приведение снаряда в его празднично–восторженное действие.

Как уяснялось им позже, и потянулся‑то канатик едва–едва, не предвещая никакого сюрприза, однако сюрприз таки вышел; в глубине цилиндрика внезапно случилось потрескивающее искрение, весьма Каменцева озаботившее, и, не мешкая, инстинктивным движением, будто ядовитую змею, он отбросил петарду прочь от себя, прямо на проезжую часть.

Ударившись об асфальт, петарда заискрила мощно и грозно, шипя и рассыпая вокруг себя желто–красные искры, и подкатывающий к остановке троллейбус, ведомый бдительным водителем, въехал на тротуар, избегая контакта с опасным предметов террористического свойства.

Следом промчался, прямиком угодив в сноп искр, новенький представительский "Мерседес", и тут‑то сработала взрывная схема, и петарда бабахнула с оглушающей силой, выстрелив нитями разноцветного огня.

Каменцев с ужасом различил бритые бандитские головы за стеклами престижного автомобиля, но гангстеры, видимо, предположив умышленное покушение на их пропащие жизни, не остановились, дабы примерно наказать хулигана, а дали, аналогично взопрев от страха, по газам так, что "Мерседес" пулей стрельнул к далекому перекрестку, промчался на красный свет и сгинул в дебрях городских трасс.

Следующей за "Мерседесом" машиной была бело–голубая милицейская галоша "Форд" со светомузыкой, и Каменцев опомниться не успел, как возле него выросли стражи порядка — тощий сержант с автоматом и бодрый крепыш лейтенант.

Сергей залепетал нечто невразумительное, оправдывая случившийся с ним казус стечением анекдотических обстоятельств, однако милиционеры, без юмора констатировав, что за хулиганство в нетрезвом состоянии он крупно поплатится, предложили ему следовать в импортную правоохранительную "галошу".

Каменцев попытался всучить взятку, вытянув из перетянутой резинкой пачки сто долларов, и глаза сержанта уже вспыхнули вожделенно, однако лейтенант, выразительно глянув на напарника, пихнул жертву к машине, категорически отвергая какой‑либо компромисс.

И тут осознал Каменцев, что вытряхнут из него менты все деньги, как вытряхивают изо всех своих ночных жертв, но пожаловаться на произвол он категорически не сумеет, ибо, как только дело дойдет до изъятия пистолета, прав у него станет не больше, чем у бродячей собаки, попавшей на удавку живодеров.

И наполнила его отчаянная, лихая злоба…

Он извернулся, схватил под локоть тощую шею сержанта и приставил "ТТ" к его виску.

— Стоять! — приказал опешившему лейтенанту. — Пистолет из кобуры! Ну!

Мрачно и брезгливо усмехнувшись, тот повиновался, положив оружие на асфальт.

Ногой Каменцев отшвырнул табельный "Макаров" в сторону, затем, содрав с плеча сержанта автомат, передернув затвор и отступил к "Форду", не слыша увещевавших его милицейских голосов.

Впрыгнул в машину, стоявшую с работающим двигателем, и, включив передачу, понесся куда глаза глядят.

"Форд" он оставил за два квартала от дома, после поймал левака, чтобы поблуждать по району, заметая следы, но, лишь уселся рядом с водителем, раздался скрип тормозов, дорогу косо перегородила другая милицейская галоша, его выдернули из салона, он ощутил ошеломляющий тупой удар в лицо и потерял сознание.

Далее все пошло уготовленным чередом: тюрьма, следствие, зона.

Бизнес с его посадкой естественно и быстро зачах. Неведомо куда испарились деньги за реализованный товар, один из подручных, набрав кредитов, канул в неведомые дали, а затем как грибы после дождя возникли кредиторы, посчитавшие жену Каменцева правопреемницей его коммерческой деятельности и, соответственно, долгов.

Зазвучали откровенные угрозы с криминальным оттенком, и из тюрьмы он приказал ей срочно уехать с дочерью в Америку, благо действовали еще визы, а американский приятель обещал помочь с устройством, сочувствуя своему прогоревшему партнеру.

Таков был финал ерундовой бытовой пьянки.

— Вино нам дарит море радости и океан печали, — пробормотал Каменцев погружаясь в беспокойный сон беглеца. — И плыть мне еще в этом океане, и плыть…

Весь день над ним — то проваливающимся в зыбкий сон, то лихорадочно выскакивающим из его шальных пут — глумились плотоядные насекомые. А последующий вечер был безрадостно, по–осеннему хмур. Ветер дул с низовья, преграждая течение реки. Потемневшее небо сливалось с бурыми ржаными полями.

Пошел крупный проливной дождь и быстро пронесся. Ветер, сгрудив к западу обрывки туч, затих. Холодно и томительно–остро запахло болотными травами.

Ночь грозила неминуемой сырой непогодой.

Он обогнул небольшое село и, с треском разваливая напором плеча густой придорожный орешник, вышел к трассе. Прилег за колючим влажным кустом.

В двух шагах от него на обочине стоял грузовик с высоким, из сварных дугообразных рам кузовом, зачехленным плотным брезентом.

Услышался разговор:

— Ну и чего ты панику поднял? Крестовина постукивает, лиха беда!

— Дотянем до Орла? Путь‑то неблизкий…

— До финской границы дотянем, коли нужда будет! Да еще и обратно вернемся, ничего с ней, с крестовиной, не сделается!

— Не, в городе ее купить треба… Хотя бы для внутреннего спокойствия.

— Купим. Садись, дождь опять собирается… Если даже кардан отвалится, все равно до утра в кабине куковать…

"Значит, до Орла еще далеко, — пронеслось в голове Каменцева с тоской. А сколько же брести до Москвы? Нет, не выдержу…"

Опять нахлынул страх, но, поборов его, он с решимостью выпростал продрогшее тело из кустарника, окатившего его ледяной россыпью капель, и, подойдя к заднему борту, уцепился за него, слыша верещание стартера.

Расстегнул брезентовые застежки и повалился от рывка резко тронувшейся машины в глубь кузова, заполненного влажной, осклизлой от грязи картошкой.

Грузовик мало–помалу набирал скорость.

Каменцев, не без труда застегнув за собой петли чехла, переместился к переднему борту, надорвал одну из прорех в брезенте, удовлетворенно отметив, как мелькнул в наступающих сумерках голубенький квадратик на километровом столбе.

В Орел ему не надо. Он спрыгнет на подъезде к городу, обогнет его, а затем… Впрочем, кто знает, что будет затем? Требуется еще доехать до этого самого Орла…

В углу кузова он вырыл себе яму, отбрасывая в стороны липкие корнеплоды, затем сгрудил их вокруг себя, дабы в случае проверки груза милицией закопаться в урожай до макушки и сидеть так, моля бога о спасении, и сделал это весьма кстати: уже минут через сорок машину остановила ГАИ, в кузов заглянул пятачок света от фонаря и после некоторой паузы чей‑то недовольный голос спросил:

— А картошка‑то чего такая грязная? Хотя бы помыли… Или грязь тоже денег стоит?

— Подсохнет — отвалится, — пояснили сдержанно.

— Ну–ну…

Голоса отдалились, затем машина снова тронулась в дальнейший путь, и Каменцев, мокрый от лихорадочного пота, размазывая по лицу грязь, приник к прорехе, кося воспаленным глазом, вглядываясь в темноту, где редко сверкали в свете фар дорожные указатели.

Машину тормозили трижды, но в кузов заглянули лишь раз, и, не доезжая до Орла двух десятков километров, он спрыгнул на дорогу, благо грузовик, попав в полосу дымного утреннего тумана, полз еле–еле, взбираясь на крутой склон.

Он прошел по обочине около километра, готовый прыгнуть в кювет с предрассветного шоссе, едва услышится шум приближающейся случайной машины, и вдруг увидел указатель "Садовое товарищество "Энтузиаст".

Двинулся по отходящей от трассы грунтовке, размышляя, что теперь, когда волею провидения минул все форпосты засад, далеко укатив за границу опасной области, требуется привести себя в относительно сносный вид.

Изгвазданный, в драной зэковской робе, каляной от пота, с физиономией кочегара, поросший многодневной щетиной, он представлял собой особь, что и говорить, экзотическую.

Дорога тянулась через вырубки. Пни, напоминающие могильные камни в опустошенном лесу, тянулись до череды старых берез, подпиравших покосившийся сетчатый забор с рваными дырами в заржавелой проволоке.

Он обхватил ладонями атласный ствол дерева, и из глубин уже глубоко потаенной детской памяти всплыл, волшебно ощутившись на небе, вкус березового весеннего сока — пресновато–сладкого, остуженного покуда мерзлой землей и только начинающей оттаивать древесиной… Когда же он пил этот сок в последний раз? И не счесть уже лет…

Но главное, он ступил на свою землю, где есть березы, леса, и кончилась муторная степная пустошь, и деревья защитят и укроют его, храня в тайне дневной его путь и ночной сон. Он снова стал человеком, а не ползущим среди сухих трав червяком…

Садовое товарищество представляло собой многогектарное нагромождение малогабаритных участков и разномастных домиков — от престижно–кирпичных аля–особняков до откровенных лачуг, смастеренных из строительной рухляди.

В росистом тумане блекло горели мертвым люминесцентным светом редкие фонари на столбах, укрепленных бетонными "пасынками".

От влажных крыш поднимался нежный пар. Кое–где стояли задернутые поволокой холодной росы машины. Взбрехивали сонно собаки.

Один из домов — кирпичный, основательный — приглянулся ему тем, что опоясывающая строение тропинка заросла нетоптаной травой — видимо, хозяева не навещали свою дачу давно.

Он толкнул замокшую калитку, прошел во двор мимо запертого на висячий замок, обернутый Полиэтиленом, хозблока, минул бревенчатую баню и остановился возле выложенного узорчатой плиткой крыльца, к чьим ступеням ветер намел багряный ворох листьев дикого винограда, обвивавшего уличную веранду.

Осмотрелся. Дверь, ведущая в дом, имела внутренние замки, рамы окон были двойными и узкими, так что, и выстави он стекло, вряд ли протиснулся бы вовнутрь, а вот второй этаж привлек его внимание временным деревянным щитом, составленным из кривых досок, заполнявших пустоту не доложенной кирпичом стены.

С перил крыльца он взобрался на террасу, затем пополз по скользкой мокрой крыше наверх, перебрался на кирпичный бордюр над окнами первого этажа и наконец достиг заветных досок, легко оторвавшихся от крепежной временной балки.

Проник в сумрак устланного корявыми гранулами керамзита чердака, заваленного штабелями вагонки и водопроводными трубами.

Из чердака через низкую потайную дверь пролез наружу, в холл второго этажа, предварявшего вход в небольшую, начавшую обиваться вагонкой комнату, чья обстановка состояла из полутораспальной кровати, застланной верблюжьими одеялами, и тумбочки.

После казарменных коек барака данная меблировка показалась ему сродни атрибутам королевской спальни.

По лестнице он спустился вниз, обнаружив три благоустроенные комнаты, кухню, туалет и душевую с газовой колонкой.

В старинном трехстворчатом шкафу обнаружил залежи вполне приличной одежды — нижнее белье, рубашки, брюки и десяток поношеных, но вполне приличных с виду курток.

Отключенный от сети холодильник был забит всевозможными консервами.

Он сглотнул голодную слюну, но заставил себя вначале тщательно помыться, побриться найденным в шкафчике одноразовым лезвием, скатать в ком опостылевшую зоновскую робу с тяжелыми разбитыми ботинками и, одевшись во все свежее, вскрыть наконец банку шпрот.

Он ел жадно, не пережевывая глотал масленые куски консервированной рыбы, ощущая, как жирная, сытная пища постепенно заполняет воспаленный, ссохшийся от вынужденного поста желудок.

Жалея, что не додумался сорвать в огороде пук какой‑либо зелени, убрал в пакет опустевшие банки, утрамбовал поверх них омерзительные тюремные шмотки и, прибрав за собой в душевой, чувствуя теплой и властной волной накатывающуюся усталость, обрывающую мысли, прошел на второй этаж, забрался под теплую броню многочисленных одеял и — уснул, глубоко безразличный ко всему на свете, даже к той победе, которую неведомым для себя образом одержал над сильными, вооруженными врагами, до сих пор ищущими его, рассчитывающими на оплошность или же неоправданную смелость своей жертвы.


ИЗ ЖИЗНИ ГЕОРГИЯ СЕНЧУКА

Девятнадцать лет он прослужил особистом — то бишь оперативным сотрудником КГБ на кораблях торгового флота, а три последующих года плавал в том же качестве на научно–исследовательском судне "Академик Скрябин". Много раз ему предлагали повышение, теплый кабинет и бумажную работенку, но он неизменно отказывался от нее, не представляя, как можно сменить морское бескрайнее благолепие на затхлую городскую жизнь.

Отец Сенчука пропал без вести в военном лихолетье, и мальчика воспитывала мать, работавшая машинисткой в следственном управлении НКВД, благодаря чему известная всему миру Лубянская площадь и ее окрестности стали для Сенчука неотъемлемой частью послевоенного детства, ибо мама частенько брала своего отпрыска, отличавшегося характером непоседливым и озорным, к себе на службу.

Однако высиживать в скучном помещении, среди стрекота сотен литерных молоточков было для сорванца сущим наказанием, и он отпрашивался погулять на улицу, причем главной его зимней забавой считалась лепка снежков и их прицельное метание в прохожих. При удачном попадании в цель мальчишка шустро нырял между двумя вооруженными винтовками солдатиками на входе и неизменно озадачивался, отчего ни одна из пораженных им мишеней никак не реагировала на его шалости, а всего лишь, пугливо озираясь, спешила прочь.

Со временем, впрочем, юный Сенчук уяснил причину восхитительной безнаказанности своего баловства и уже в десять лет твердо уверился в необходимости своего чекистского будущего, должного возвысить его над миром простых смертных.

В середине пятидесятых годов мать вышла замуж за одного из офицеров хозяйственного управления, кто впоследствии оказал пасынку, отслужившему в морском десанте, помощь при поступлении в "вышку", по окончании которой свежеиспеченный лейтенант Сенчук был направлен в контрразведку торгового флота.

Вскоре он женился, родились двое сыновей, выросших вне опеки отца, уходящего из одного плавания в другое, быстро повзрослевших и скрывшихся каждый в своем бытии, где ему уже не было места. Да и сам брак давно стал для Сенчука некоей формальностью, заполненной клеточкой в анкете личного чекистского дела, бюрократической гарантией его благонадежности и подтверждением о имеющихся на суше заложниках, коли надумает он спрыгнуть с борта и уйти на Запад — то есть совершить то, что по долгу службы был обязан предотвращать, выявляя политически и морально неустойчивый элемент среди матросской, а затем и научной братии. Кроме того, он был обязан курировать воспитательную работу среди команды, прививая ей любовь к коммунистической родине, вербовать стукачей, что было проще простого, ибо кандидатуры на очередное зарубежное плавание без него не утверждались, и — отражать происки иноразведок и всякого рода провокаторов в чужеземных портах.

Работы, как таковой, у него было немного, однако ответственности — хоть отбавляй! И хотя в людях разбирался Сенчук так же, как опытный дрессировщик в собаках, непогрешимостью своего профессионального мастерства не обольщался, с угрюмой тоской сознавая, что вероломству человеческому предела нет, как и не существует непроницаемого заслона для всевозможных искусов, тем более ослепляюще внезапных. И если сдернет кто‑нибудь из матросиков в капиталистические кущи или литературку антисоветскую на борт притаранит большая ему, особисту, выйдет беда!

Однако, несмотря на каверзы постоянно напряженной оперативной обстановки и угрозы разжалования за чужие, что называется, радости, Сенчук не унывал, в кабинетные пронумерованные дебри Лубянки не стремился, полагая, что лучше быть головой мухи, чем задницей слона, и с равнодушием воспринимал всякого рода реорганизации инстанций, когда, к примеру, из колосса второго главного управления контрразведки выделилось управление "Т$1 — транспортное, четвертое, где он числился в ряду уже самых опытных и ответственных сотрудников, способных принимать спрогнозированные самостоятельные решения. Но кем он числился на Лубянке или же на подведомственном судне, его также не занимало, поскольку во главе угла ставил Сенчук не звания и регалии, а простой обывательский принцип: взлетаешь ли ты в небеса или идешь ко дну — были бы в кармане деньги! Вот и все.

Допустим, угораздит его всерьез проштрафиться, допустим, выгонят до выслуги лет из органов, да и плевать в конце‑то концов! Скопилось бы побольше верных друзей–деньжат, которые никогда не изменят, всегда выручат, защитят и согреют, а уповать на зарплаты и пенсии если где и можно, так в странах развитого капитала, но никак не в России — будь в ней хоть тебе самодержавие, хоть социализм, а хоть и перестройка или же перестрелка очередная.

А потому грамотно и осмотрительно занимался чекист Сенчук фарцовкой и контрабандой, набивая тайники и сберкнижки денежной массой, не брезговал взятками от надежных людей за свою протекцию при зачислении в экипаж и держал всю команду, включая капитана, в прочной и жесткой узде. Правда, кэп на "Скрябине" попался несговорчивый и своенравный, выказывая откровенное презрение и даже гадливость к полномочному посланцу доблестных органов, в сталинскую пору казнивших его безвинных родителей. Да и вообще не заладилось у Сенчука с хозяином судна — неразговорчивым, замкнутым и принципиальным донельзя! Холодная и неприступная стена отчуждения стояла между ними, и, зная о ней, капитаном возведенной, смелели и матросики, дерзили всемогущему Сенчуку, а уж ученые хмыри и командный состав вовсе не брали в расчет своего куратора, и приходилось тому юлить и подлаживаться, а что деятельности осведомителей касалось, соблюдавших свои обязанности спустя рукава и пошедших на вербовку от безысходности, — то и мудрить, сочиняя липу в отчетах, рапортах и справках.

Не заладилось у него на "Скрябине", неудачным оказалось судно, резко отличаясь от ему подобных — тоже якобы научных, но предназначенных для целей разведывательных, с командой из военных моряков в штатском и целой боевой частью, составленной из сослуживцев Сенчука. А тут и команда забулдыжная, из отщепенцев портовых, всего два молодых лейтенанта КГБ в помощниках, да и контингент ученый не чета торговым морячкам, кто в море с простой и ясной целью шел — заработать. С той же, впрочем, что и он, Сенчук. А все эти океанологи и физики не столько за зарплату трудились и заграничные шмотки, сколько радели за свои научные идеи и проекты, а потому мыслили в направлениях непредсказуемых, малопонятных и вообще до опасного широко. И у каждого в мозгах наверняка таилась позволительная лишь чекистскому закаленному сознанию ересь, как не без основания Сенчук подозревал. В общем, самый натуральный спецконтингент, только и жди подлянки!

И дождался — самой что ни на есть конкретной, прямо и злобно на ущерб государственных интересов направленной!

Хорошо, донес‑таки стукачок–патриот об одном неблагонадежном ихтиологе, по пьянке высказавшемся остро–критически о родимой Советской власти и посмевшем уважительно посетовать на благополучие ученого корпуса США.

От такого сообщения встали остатки волос на полысевшей голове Сенчука наэлектризованным дыбом, ибо через два дня надлежало судну швартоваться в порту Балтимора, и принял он своей властью жесткое решение: запереть знатока селедок и каракатиц в каюте, на берег не выпуская. Что, вопреки возмущенным протестам политически недозревшего капитана, и исполнил.

Однако на третий день ареста закосил ихтиолог под больного, на свежий воздух попросился, а как очутился на палубе, сразу же сиганул через леера в воду, благо катер пограничной охраны США рядом болтался.

Сенчук, не раздумывая, прыгнул следом за беглецом, и через считанные минуты их подняли на палубу вражеского судна.

Ихтиолог тут же заголосил о политическом убежище, американцы, благосклонно ему внимая, кивали, а Сенчук, чувствуя, что карьере наступает конец, вспоминал о заветных тайничках со сторублевками и золотишком. И вдруг пришло к нему в голову парадоксальное разрешение безвыходной, казалось бы, ситуации.

Не вступая с ихтиологом в дебаты, взял он за пуговицу ответственного офицера, отвел его в сторонку и с доверительным смешком сообщил, что имеют уважаемые американские господа дело с сумасшедшим, который сейчас убежища просит, а завтра заявит, будто его сами пограничники с судна и похитили. А потому зачем офицеру выставлять себя на посмешище, ввязываясь в сомнительную заваруху из‑за какого‑то свихнувшегося идиота, тем более в Америке и без того разномастных чудиков, от которых ни толку ни проку, в избытке? Куда лучше возвратить больного человека под замок, а за помощь в такого рода возвращении он, Сенчук, готов из чувства глубокого дружеского расположения презентовать пограничной охране ящик великолепной "Посольской" водки. Целых двадцать литровых бутылок!

Убеждал Сенчук вражеского офицера спокойно и по–свойски, не заискивая и голоса не повышая, снисходительно посматривая в сторону рубки, куда забился предатель, истошно голося что‑то о кознях КГБ и о своей неминуемой погибели в застенках этой кошмарной организации, если не возьмет его под защиту правительство США.

А Сенчук невозмутимо гнул под эту арию свою линию: дескать, не кажется ли офицеру странным то обстоятельство, что вся команда гуляет на береге и лишь один этот тип в каюте заперт? Кажется? Ну так о чем говорить еще? О том, что способен натворить сбежавший сумасшедший?

Офицер, опасливо покосившись в сторону рубки, аргументы Сенчука признал резонными. И был ихтиолог обменян на качественный советский алкоголь, жестоко Сенчуком бит, лишен брючного ремня, острых и колющих предметов и заперт на прочные запоры.

Однако то ли подвыпили пограничники, да и ляпнули кому не надо об инциденте, то ли посторонний зоркий глаз наблюдал за перипетиями побега и возврата пленника, но на следующий день на "Скрябине" появились официальные лица, требующие беседы с соискателем убежища и утверждавшие, что пограничники в силу, мол, языкового барьера чего‑то там недопоняли…

Завертелась новая карусель.

Однако, несмотря на арест корабля и угрозы, не дрогнул Сенчук, не отдал американцам ихтиолога, а провел с ним разъяснительную работу, описал все нюансы будущего его родственников и друзей, и от убежища тот официально отказался, сославшись на помрачение рассудка, произошедшего вследствие изобилия ложных научных идей.

Довез Сенчук предателя дородного берега и сдал в надежные руки сослуживцев, получив буквально через час новенькие погоны подполковника, стоившие ему столько потраченных нервов, сколько и за всю предыдущую службу им не было израсходовано. А неделю спустя начальник Сенчука на полном серьезе поведал ему, что ученый беглец, оказывается, и впрямь оказался немного того, что выяснилось в психушке, куда тот был препровожден подъехавшей к причалу медицинской машиной.

Чекистская удача капризна, но в следующем плавании, во французском порту, вновь появилась у Сенчука возможность отличиться: один из морячков, с кем он сидел в кабаре, попивая винцо, признал в стоящем у стойки бара человеке своего прошлого сослуживца, год назад не вернувшегося из увольнения на корабль.

И возник тогда в хмельной голове Сенчука окрыляющий план: захватить изменника, притащить на корабль и передать советскому правосудию, получив за это, естественно, полагающееся поощрение.

С изменником без особенного труда был установлен контакт, выразившийся в распитии немереного количества алкоголя, затем, вдосталь наслушавшись антисоветских речей и послушно речам поддакивая, вышел Сенчук на улицу, подмигнул доверенному матросику — и нанес предателю Отчизны страшный удар по голове бутылкой; далее утратившую сознание жертву патриоты подхватили под локотки и чинно–благородно, как неумеренно выпившего сослуживца, препроводили на борт.

План реализовался блестяще, единственное — похищенный едва не скончался от тяжелого сотрясения мозга, однако по возвращении домой торжествующему Сенчуку всыпали по первое число, ибо, как выяснилось, спрыгивал морячок с корабля по заданию партии и правительства, а его насильственный привод разрушил какую‑то затейливую комбинацию политической разведки.

К тому же контуженный тяжелой бутылкой разведчик, отлежавшись в госпитале, был признан инвалидом, и начальство, подобно дракону, изрыгало на подполковника столь пламенные эмоции, что решил Сенчук, покуда утихнут страсти, срочно взять отпуск, поехав в тихий провинциальный городок, где некогда появился на свет и где ныне обитал его племянник, работавший в местной милиции участковым инспектором.

Отпуск протекал в ежедневных попойках с друзьями детства, сослуживцами племянника, в поездках на рыбалку и на охоту, также отмеченных неутомимыми возлияниями — день проходил за днем, пьянки сменялись опохмелками, и, когда Сенчук вознамерился убыть обратно, дабы не утонуть в океане самогона и водки, случилось непредвиденное: в старом монастыре, располагавшемся неподалеку, нашли клад.

Он только уселся за стол со своим милицейским родственничком — сутулым туповатым детиной, кто, разливая по чайным чашкам "Жигулевское" из запотевшей бутылки, умудренно комментировал:

— Водка без пива — деньги на ветер!

Тут в избу вошел сосед — завхоз детской музыкальной школы, располагавшейся на территории бывшего монастыря, чьи внутренние строения также использовались волей коммунистических властей под склады сельскохозяйственной техники, ремонтные мастерские и учебные классы техникума.

Завхоз — суетливый тщедушный старикан, одетый в затрапезный пиджачок, байковую рубашечку, застегнутую под ворот, и в кирзачи, смазанные печной сажей, — сразу же с порога понес некую, как поначалу представилось Сенчуку, ахинею об обнаруженном им в монастыре сундуке с золотом.

Из дальнейших пояснений старикана выяснилось, что в подведомственной ему каптерке, где хранились всякие бубны, барабаны и трубы, прогнил пол, устланный в незапамятные века, и сегодняшним вечером надумал завхоз несколько ветхих досок сменить, а заодно и проверить состояние скрытых под ними балок. Орудуя ломом, раскурочил гнилой настил, а под ним узрел некое подобие погреба, в углу которого стоял заржавленный металлический сундук.

В сундуке, по словам завхоза, лежали монеты, золотые кресты, перстни и ожерелья.

Племянник в задумчивости выпятил нижнюю губу, замершим взором глядя на наполненные водкой стопки и ломти грубо нарезанного домашнего сала. Неуверенным голосом предложил завхозу присоединиться к трапезе.

Опрокинув рюмку, тот заговорщически зачастил, переводя преданный взор с участкового на его дядю, чья принадлежность ко всемогущей госбезопасности вызывала у сельского жителя благоговейное почтение, привитое еще в достопамятную сталинскую эпоху.

— Я каптерку запер — и сразу же к вам! — подобострастно и торопливо докладывал дедок. — Я закон разумею! Я чтобы чего взял — это ни–ни!

— Никому не сболтнул? — грозно вопросил Сенчук.

— Дак чтоб я… — Старик истово перекрестился и тут же, стесненно кашлянув, спрятал руку, произведшую идеологически неверную жестикуляцию, под стол. — Дак… мы же с пониманием…

— Прошлый год тоже золотишко в монастыре нашли, — сказал Сенчуку племянник. — Целый горшок с монетами в старой кладке. Хоронили монахи добро, когда набеги были…

— Известное дело! — поддакнул завхоз. — С шестнадцатого века обитель стоит, чего тут только не случалось — и битвы, и…

— Ну ладно. — Сенчук поднялся из‑за стола, выглянул в окно, за которым лиловели холодные апрельские сумерки. — Я думаю, в целях общего развития недурно и взглянуть на всю эту археологию, но, чтобы не возбуждать население общим составом нашей компании, двинем‑ка мы потихоньку, без габаритных, как говорится, огней, через овраг… Лопата у тебя в каптерке есть? Нет? Надо прихватить, покопать возле сундука, вдруг чего предки наши обронили, а вдруг и умышленно в землицу уместили, а сундук с ломом для отвода глаз на показ выставили, у них ведь тоже головы не на гончарном круге делались…

— Толково! — простодушно восхитился завхоз. — Это ж надо так это… заподозрить, а?! Вот так ум, а?!

— Мне и платят, чтобы я подозревал тогда, когда подозревать нечего, процедил Сенчук, натягивая телогрейку. — А о том, что я большой красавец, я знаю самостоятельно. Ты, дед, вот что… Иди к хозяйке своей, скажи, что на рыбалку с нами собрался, сети проверить. Народ будоражить не надо, а то, не ровен час, весь монастырь на кирпичи разнесут. Ты, — кивнул племяннику, вместе с ним сходи, уговори старуху его, коли ерепениться будет.

Племянник кивнул, с жалостью глядя на недопитую бутылку. Три дня назад он отвез в городскую больницу жену, страдавшую женскими недомоганиями, и теперь активно предавался пьянству, наверстывая упущенные дни вынужденной трезвости, к коей принуждала его сварливая и властная домоправительница.

Глядя на его угрюмую спину в проеме двери, Сенчук подумал, что лучшее, на что может рассчитывать этот недоумок, — на долгую жизнь в качестве участкового милиционера, а после выслуги лет — на непродолжительную жизнь участкового милиционера в отставке.

Порой его даже коробило от надменного хамства племянничка и его склонства к неоправданному рукоприкладству по отношению к безответным селянам, продиктованному, видимо, какой‑то саднящей озлобленностью к своему бытию, которое в общем‑то отличалось сытостью и безмятежностью.

Этот парень мог бы быть счастлив, но счастлив не был. Хотя кто видел хоть раз счастливого милиционера?

К монастырю они прошли оврагом, затем взобрались на холм с бастионом угловой сторожевой вышки и, отперев чугунную низенькую дверцу, очутились у здания бывшей монашеской трапезной, где располагалась каптерка.

— И это же надо! — восторженным шепотом восклицал завхоз, нащупывая на стене выключатель. — Двадцать лет над этим сундуком сидел и даже не думал, что такое счастье под моей, извините, люди добрые, задницей!

— Какое еще счастье? — хмуро вопросил участковый.

— Как?! — Старик испуганно оглянулся на него, затем перевел ищущий взгляд на степенного Сенчука. — Ведь закон… Если клад, то полагается… Двадцать пять процентов… Ведь правда, товарищ полковник?

— В любом случае, братец, — подтвердил тот. — Даже если кладом является твоя супруга.

Старик захихикал, мелко тряся высохшей головой и оголяя фиолетовые десны, усаженные кривыми и редкими, как незадавшийся сельдерей на грядке, зубами. На Сенчука повеяло ядреным чесночным перегаром, и он дернул щекой досадливо.

Вошли в каптерку, чьи окна занавешивали грязные темно–синие портьеры из траченного молью бархата.

Старик наклонился над зевом подвала, из которого несло ледяной сыростью.

Включив "переноску", спустились в тесное подземелье, достали из него тяжелый сундук, окованный пушистым от рыжей ржавчины железом.

Откинув крышку, Сенчук невольно закусил губу, с первого же взгляда уяснив неподдающуюся исчислению ценность старинных ювелирных украшений.

— Ну? — дрогнувшим голосом вопросил завхоз. — Как это… а? Племянник, достав из сундука золотое распятие, украшенное изумрудами и рубинами, ошеломленно прокомментировал:

— Ну, бля, дела, бля…

Данный неопределенный артикль являлся существенной частью его общего словарного запаса.

— Как официальное лицо, — торжественно произнес Сенчук, обращаясь к завхозу, — выношу вам государственную благодарность за обнаружение самого полезного из встречающихся в природе ископаемых, то бишь — клада, и, думаю, Родина употребит его по конкретному, как и нас, назначению…

— И… вот как… это… с процентами‑то?

— В обязательном порядке! — заверил Сенчук. — А сейчас слушайте боевой приказ: обследуем подвал, далее переложим ценности в мешок и идем составлять акт.

— С описью? — встрял завхоз.

— Ты мне нравишься, дед, — хлопнул его по плечу Сенчук. — Просто читаешь мысли! Если б не твои почтенные годы, рекомендовал бы я тебя к нам, дороже любого клада был бы такой человек в личном составе, но, впрочем, пора приступать к делу, бери лопату, герой… А бутылочку‑то прихватил? — обернулся к племяннику. — Правильно! Ну‑ка, плесни сто грамм счастливчику, ворону здешних мест! Пускай прочистит клюв перед работой!

Завхоз хлебнул водки и полез шуровать в подземелье.

Племянник стылым вопросительным взглядом уставился на Сенчука, но тот лишь отмахнулся — вальяжно и многозначительно.

Единственное, что обнаружилось в затхлой почве подвала, — огрызок лезвия древнего меча и пара глиняных черепков.

Ценности из сундука перегрузили в холщовый мешок и, подняв его, племянник крякнул уважительно:

— Пятьдесят килограмм, как есть, бля…

— Бо–ольше! — озабоченно протянул завхоз.

— Взвесим! — подытожил Сенчук.

Обратно возвращались берегом реки, поочередно меняя друг друга в переноске драгоценного груза.

У заводи, помогая завхозу взгрузить мешок на плечо, Сенчук нанес старику выверенный удар ребром ладони в основание черепа.

Покосившись на упавшее в старую прошлогоднюю траву тело, перевел бесстрастный взор на топтавшегося на месте племянничка, пугливо озиравшегося по сторонам. Сказал ровным голосом, поддергивая под пах отвороты болотных сапог:

— Чем дальше в лес, тем третий лишний. Ну‑ка, подсоби…

Они подволокли тело к берегу, заполоненному подмытыми остатками треснувших льдин, и, опустив голову жертвы в воду,

Сенчук деловито скомандовал:

— Быстро! Лодку!

— Ключи от замка на причале… дома лежат… — стуча зубами, выдавил из себя бледный до зелени участковый.

— У меня в кармане твои ключи, куриная ты голова! — успокоил его Сенчук. — И хватит трястись как запойному, труса праздновать, главное дело сделано, а со мной не пропадешь, все учтено, как грехи наши у дьявола в бухгалтерии. Я сейчас в монастырь, все там приберу честь по чести, заколочу доски, а ты покойничка притопи и здесь меня карауль, как девка кавалера своего ненаглядного у плетня лучшей подруги…

Через час они плыли на веслах, бороздя грузилом глубину. Нащупав сеть, комом выдернули ее из воды, даже не пытаясь достать из ячей десяток застрявших в ней подлещиков, затем краем сети опутали тело убитого и спустили в воду.

Племянник, глядя на поднимающиеся из глубины черные пузыри, вдруг встрепенулся, словно обожженный какой‑то горячечной мыслью, но тут же, хрипя, сраженный тем же свинцовым ударом, кулем повалился в ледяную купель.

Сенчук, выждав несколько минут, выдернул весла, бросив их в воду, затем скинул с себя сапоги и телогрейку. Стиснув зубы, перелез через борт в обваривший его холод.

Лодку ему удалось перевернуть на диво легко.

Затем, лавируя между плавающими льдинами, он поплыл к чернеющим на берегу узловатым ветлам.

Не чувствуя одеревеневшего тела, дошел до мешка, подволок его к заводи, опустив на полутораметровую глубину в стынь стоялой воды.

Вновь выйдя на берег, замер, обхватив мускулистыми руками свое крепко сбитое тело. Прислушался.

Со скрежетом ломались, сталкиваясь на стремнине, остатки льдин, с шорохом осыпались подмытые паводком берега, клокотали вешние воды в промоинах оврага.

"Как девка кавалера… — вспомнилось ему собственное напутствие, данное племянничку. — А кавалер — жених без гарантии, в чем и беда…"

Он впервые убил. Но вдруг почувствовал, что сделал это легко и привычно, словно пробудилась в нем скрытая память какого‑то загадочного существа, таившегося в нем, пришедшего в этот мир из другой жизни, другой эпохи и часто, как он теперь не без мистического содрогания уяснил, диктовавшего ему свою волю. А потому уже давно и незаметно ставшего сутью нынешнего Георгия Сенчука.

Далее все развивалось по накатанной, не осложненной никакими шероховатостями схеме: бабьи причитания, следователь прокуратуры, объяснения о случайном перевороте лодки и о его, Сенчука, необыкновенной удаче, объяснимой разве навыками опытного моряка и пловца; поиски тел, затем — похороны, два порванных на поминках баяна…

А через неделю он уже выволакивал из багажника автомобиля сырой, облепленный речными водорослями мешок, умещая его в погреб своего гаража, снабженного капитальными запорами, способными поддаться лишь сварочному аппарату.

Неприятности на работе утихомирились, "Скрябин" готовился к очередному плаванию, и вскоре Сенчук перетащил в свою каюту весь монастырский клад.

Интересной особенностью обладала каюта особиста, грешившего контрабандой!

Уже несколько лет назад Сенчук сконструировал хитроумную съемную перегородку, крепившуюся на мертвых, казалось бы, заклепках, однако заклепки представляли собой винты, отворачивающиеся по направлению часовой стрелки специальным ключом. За первой перегородкой была другая, также прочно крепившаяся к корпусу, а вот за ней‑то находилась потайная пустота, где при желании мог уместиться и человек.

И если бы спросили с особиста за этакую перепланировку служебного помещения, то знал Сенчук, что ответить: мол, в случае вражеских провокаций и документы сюда спрятать можно, а если Родина лазутчика таким образом перевезти пожелает, то и шпион сюда влезет, причем с гидрокостюмом и кислородным аппаратом, дающим возможность, не пуская пузырей, добраться до вражеского берега.

Итак, разбогатевший подполковник Сенчук готовился к побегу на Запад, считая дни до отплытия "Скрябина" и мучительно раздумывая не о разлуке с постаревшей женой, давно уже отчужденной от него, а о расставании с заветными сотенными купюрами в тайниках.

С одной стороны, следовало поменять денежки с лысым профилем творца социалистической революции на солидные банкноты американского министерства финансов, но сумма, должная быть вырученной после такового обмена, представлялась Сенчуку мизерной в сравнении с тем состоянием, которое уместилось за двойными секретными перегородками. Да и стоило ли засвечивать себя в контактах с валютчиками, провалив все свое будущее из‑за жалкого барыша?

И хотя стонала душа Сенчука от упускаемоей выгоды, однако решился он оставить тайники неприкосновенными. В конце концов, достанутся деньги жене, хрен с ней, пусть помнит щедрость его и любовь, так сказать…

И верное, как оказалось, принял Сенчук решение, ибо за день до отплытия "Скрябина" был он вызван к начальству и ознакомлен с приказом о своем увольнении из органов.

Привезенный им "изменник", оказывается, лежа в госпитале, копил злобу на Сенчука, как зимняя змея яд, и, выписавшись со справкой об инвалидности, ударился в неутомимые блуждания по инстанциям, добиваясь воздаяния своему изуверу–мучителю. И — добился.

— Ничего не могу поделать, — разводил руками начальник Сенчука, также искренне огорченный выводами руководства, ибо без подарка из зарубежных весей подполковник к нему никогда не являлся. — Вопрос решен твердо… И, считай, ты еще легко отделался, Жора, капитан на тебя та–акой компромат отправил, что едва до уголовного дела не дошло…

Мир качался и плыл в глазах Сенчука, когда брел он домой, сознавая крах всех своих надежд и свершений, омытых кровью и стоивших невероятного риска.

— Ладно, — бормотал себе под нос, — хорошо не жили, не хрена и начинать!

Единственное, что утешало, — заветные тайнички, верные подспорья в грозовых потемках наступившей полосы Большого Черного Дня.

Но и тут обольщался Сенчук, ибо грянувшая перестройка обратила кровно заработанное и тяжко сэкономленное в прах и тлен, и к середине девяностых годов отставной подполковник работал гардеробщиком коммерческого ресторана, вернувшись к началу начал бедного человека — умению свести концы с концами и постигая тот факт, что философия стоиков преподается в университете жизни бесплатно и в полном объеме.

Время смело многих людей — кого из жизни, кого с высоких постов, не оставляя Сенчуку надежд на протекцию и сытную должностенку; давно поменялся экипаж "Скрябина", по–прежнему неутомимо бороздившего океаны, но один человек стойко держался на своем посту, чем категорически препятствовал проникновению пожилого гардеробщика на столь дорогое его сердцу судно, и был этот человек капитаном корабля, главным врагом опального чекиста, привыкшего все свои планы неизменно воплощать в жизнь. А если вернее — в смерть или же в звонкую монетку.


ИЗ ЖИЗНИ ВЛАДИМИРА КРОХИНА

В давней социалистической реальности он служил в столичной молодежной газете, ныне ставшей модным желтым изданием, писал стихи и киносценарии, халтурил на радио и телевидении, ратовал на кухнях знакомых творческих интеллигентов за свободу слова и отмену цензуры, ругал власть, одновременно сочиняя по долгу службы в ее честь зарифмованные здравицы, пил и активно изменял жене с поклонницами своего поэтического таланта. Поклонниц было много, и Крохин не без юмора признавался друзьям, что у него, как у бразильского утконоса, единственный брачный сезон в году, длящийся всего–навсего двенадцать месяцев.

На шестой год брака жена, прознав о любовницах мужа и заявив, что пять дам в одних руках — явный перебор, ушла от него — личности импульсивной и ненадежной — к основательному, в возрасте, чиновнику от медицины.

Таким образом в его семье произошел демографический взрыв, в результате чего сообщество ближайших родственников распалось на две части: в одной оказался он, в другой — бывшая спутница жизни с сыном.

Новому супругу жены в ту пору было сорок пять лет, он казался Крохину стариком, жизнь которого осталась позади, и Владимир откровенно недоумевал над столь ущербным выбором отколовшейся от него половины — особы весьма привлекательной, однако пролетели–пробежали неутомимые годы, и сам он приблизился к данному возрасту, причем, увы, не отмеченному никакими значительными достижениями.

Намертво врезался в память тот день, когда, оставшись наедине с собой в коммуналке, куда въехал после размена квартиры, сел на продавленный диван среди чужих стен, оклеенных грязными и рваными обоями, и ощутил внезапно и остро необходимость перемены всей своей жизни, ощутил, как опротивела ему редакция с обязаловкой каждодневного ее посещения за жалкую зарплату, суета с публикациями стихотворных опусов, хождения по начальственным кабинетам киностудий с согбенной спиной и преданно–предупредительным взором; ощутил всю ничтожность явно впустую растраченных лет.

Он понуро сидел, погрузившись в тишину своего одиночества. Редкие случайные звуки — тиканье часов, шорохи города и шум стучавшей в его висках крови — тонули в этой тишине, становясь ее частью.

Глодала обида. Он чувствовал себя подло и незаслуженно преданным.

И вдруг позвонила жена. Спросила тихо и боязливо:

— Ну, как ты, Володя?

Он так и не понял, чем был вызван этот внезапный звонок, но мелькнувшую мысль о возможном примирении тут же затушила пена неукротимой слезливой злобы и отчаяния.

— Грязная… сука! Ты еще смеешь мне звонить! — выкрикнул он из самых недр своего одиночества, и ненависти к одиночеству, и страха перед одиночеством и ненавистью.

И бросил трубку.

Больше они не встречались.

Он не знал, как выбираться из заколдованного круга устоявшегося бытия, но истово желал перемен, и это желание, возможно, предопределило тот самый непрогнозируемый случай, что вывел его на новую стезю.

Получив очередной гонорар, он ненароком заглянул в комиссионный магазин на Шаболовке, где приобрел новенький видеомагнитофон "Акай$1 — вещь по расценкам середины восьмидесятых годов неслыханно престижную и дорогую.

С появлением этого чуда японской электроники довольно быстро образовался и круг нового общения, состоящий из владельцев подобной же техники и, соответственно, кассет — предмета постоянного обмена. В круг входили люди состоятельные, однако, как правило, являвшиеся представителями социального, с точки зрения Крохина, дна — типы из торговли, автосервиса–в общем, бездуховное отребье, хапуги и негодяи, живые герои фельетонов социалистической прессы. А кроме того, и откровенные спекулянты, активно суетящиеся на ниве перепродажи импортной техники и модных кассет. Общение с подобным контингентом было тягостным, но простаивающий без новинок западного кинематографа видеомагнитофон принуждал к компромиссу.

В очередной раз наведавшись в комиссионку и выслушав информацию от знакомого продавца, также входящего в плеяду избранных, о наличии под прилавком магазина иной, более технически совершенной модели, Крохин моментально предложил свой "Акай" одному респектабельному зубному технику.

Никогда не грешив спекуляцией, откровенно брезгуя ею, он, называя цену, неожиданно для себя приплюсовал к прошлой стоимости триста рублей, а техник с названной суммой легко согласился, и, получив причитающиеся деньги, Владимир с выгодой обновил свой видеопарк, отмечая в себе странное удовлетворение от удачно проведенной сделки.

С этого и началось.

Буквально через месяц Крохин уже активно и целенаправленно занимался перепродажами "видиотов", с каждым днем увеличивая вокруг себя число поставщиков, перекупщиков и клиентов, характеризуемых в среде спекулянтов словечком "отдача". Поставщики, в свою очередь, имели кодовое обозначение "прием".

Через год терминологию спекулянтов Владимир освоил в совершенстве и нисколько ею — необходимым атрибутом в общении с ему же подобными — не тяготился. И уже с окрыляющим восторгом уяснял, что в день зарабатывает от пятисот до тысячи рублей — месячную зарплату если не генсека КПСС, то уж академика наверняка.

Жалкая газетная публика и дружки–поэтишки в потрепанных свитерках и брючках казались ему теперь категорией никчемной и глупой, а персонажи фельетонов и критических статей — людьми весьма цельными, широкими и общественно значимыми.

Дабы не прерывать трудовой стаж, со штатной должности заведующего отделом он перевелся на договор, став вольным корреспондентом, и на изумленно–испуганный вопрос секретарши главного редактора — дескать, как можно жить без твердой зарплаты? — ответил, что получил на киностудии гонорар за сценарий, позволяющий ему творить сценарий следующий, — достойно, хотя и скромно существуя в качестве свободного художника. После чего не появлялся в газете месяца три.

О, эта гнусная газетенка с ее круглосуточной суетой, бесконечными планерками, копеечными гонорарами, интригами, сплетнями и нагоняями! С адовым трудом, чьи плоды уже через день обращаются в архивный тлен! И на что была растрачена жизнь?!

Так думал Крохин.

Он купил кооперативную квартиру, обставил ее, приобрел хороший автомобиль и зажил не считая денег — все прибывающих и прибывающих.

Он уже не знал, где и хранить эти набитые крупными купюрами пакеты, опасаясь отныне лишь двух напастей: милиции и грабителей.

Начавшаяся перестройка устранила риск уголовного преследования за спекуляцию, но и узаконила одновременно частное предпринимательство, быстренько прикончившее весь бизнес бывшего поэта.

Крохин метался: то пытался создать собственную фирму, то примыкал к разнообразным деловым группам, но ничего толкового не получалось, и он с мрачным отчаянием сознавал, что возможности его не простираются за пределы схемы "купи–продай", а сверхдоходы данная схема приносит исключительно в жестких условиях тоталитарного коммунистического режима, подавляющего любую самодеятельную активность, а уж предпринимательскую — приносящую свободу и реальную власть — в первую очередь!

Ему посчастливилось ухватить куш только потому, что он сумел найти в себе силы рискнуть, подняться над обществом законопослушных, трусливых баранов, у которых, впрочем, с дарованием им свободы действий вдруг начали прорезаться волчьи клыки, а с ними — и неслыханная коммерческая сметка.

Он же, Крохин, незаметно становился аутсайдером, отходя на обочину жизни. Причем аутсайдером, довольно глупо распорядившимся накопленным капиталом.

Его уже устоявшееся окружение деловых людей без труда сумело обратить свои ватные красные червонцы в твердые зеленые баксы, а он попросту потерял деньги, чей бережно копимый избыток, не реализованный ни в товаре, ни в недвижимости, скоропостижно протух в ураганной инфляции и в стремительной веренице финансовых реформ.

Собственно, что деньги? Протухла и вся прошлая жизнь. Возврата в редакцию идеологически осмелевшей, если не сказать — охамевшей газеты он не желал, да и, навестив старую службу с таким же чувством, с каким навещают кладбище, и получив из рук секретарши свою трудовую книжку с записью, что, дескать, уволен по сокращению, обнаружил Крохин под сенью знакомых стен новый коллектив бойких и циничных молодых людей, изощренно переросших его консервативный подход к труду на ниве газетно–журналистского мастерства.

Издание стало вызывающе вульгарным, однако парадоксально популярным в массах, опытный конъюнктурщик главный, бывший комсомольский деятель, благодаря своей партийной закалке быстренько определился в течениях нового времени и беззастенчиво процветал, купаясь в роскоши и разъезжая с личной охраной на представительских "Мерседесах". Столкнувшись в приемной со старым сотрудником, он лишь мельком кивнул Крохину, тотчас скрывшись в лакированной цитадели своего кабинета.

Вернувшись домой, Владимир открыл кожаную старенькую папку, где хранил документы, сунул туда трудовую книжку и вдруг увидел завалявшийся в бумагах потрепанный червонец с профилем Ленина, всунутый в корочки членского билета Союза писателей. Десять рублей! В прошлом — состояние! А билет, дававший неслыханные привилегии? Это был пропуск в элитный клуб, гарантия твердой пенсии, сертификат на престижное жилье и новые машины по их себестоимости… А сейчас и этот старый червонец, и документик с золотом выдавленным на алой коже его обложки орденом того же вездесущего вождя революции являлись близнецами–братьями в своей сущности одинаково недееспособного хлама.

Итак, ему снова предстояло двигаться наобум в изменившемся, как после быстротечного лета в тундре, новом пространстве жизни — холодном и враждебном. А куда — он не знал.

Его поэзия была никому не нужна, прошлый корпус творцов слова превратился в категорию убогого сброда, чья жизненная несостоятельность стала очевидна, как только исчезла оранжерея, выстроенная партийной опекой над своим лукавым идеологическим подспорьем, и часто Крохин с кривой усмешкой вспоминал слова Кощея–Суслова, куратора советской печати: "Куда мы идем? Дело дошло до того, что утром беру газету и не знаю, что в ней написано!"

Когда‑то они хохотали над этим. перлом своего Хозяина — умненькие шуты, охотно принимавшие дары тупого, как молот на гербе страны, режима, глумившиеся над ним в душе, но да и только, ибо помимо молота существовал и острейший серп… Но вот режим пал, источник даров иссяк, а души… рабские души остались выхолощенными и ленивыми, сварливыми и пустыми. Никчемными и бесчестными.

Он же, давно оторвавшийся от прежней совдеповской богемы, презревший ее и полагавший, что воздаяние сегодняшним жестоким временем справедливо и закономерно для демагогов и лежебок, тоже пребывал в тяжкой подвешенности над пропастью: профессии у него не было, устройство на службу за гроши означало сначала моральное, а затем, вероятно, и физическое самоубийство, а возраст между тем подошел к сорока годам, и предстояло найти себе дело, способное выдернуть его на поверхность из чугунных тисков обстоятельств, ухвативших цепко и тянущих на мертвое дно.

И тут‑то возникло спасение, на новейшем жаргоне именуемое термином "челнок". Возникла категория мелкооптовых торговцев, устремившихся в страны "третьего мира", закупавших там всевозможное барахло, быстренько распродаваемое на родине, и конвертировавших полученные рублики в валюту, дабы снова поспешить на вещевые склады среднеразвитых государств.

Сама жизнь родила общественное министерство внешней торговли министерство, где не было ни теплых руководящих кресел, ни "персоналок", ни привилегий и социальных гарантий. Был только труд и риск. Очень много труда и очень много риска.

Подобная стезя отвечала накопленному Крохиным опыту — подобному, как он сознавал, клюке, что помогает брести, но мешает летать, но так или иначе, а вскоре он покатил в Германию с целью закупки на базаре в Берлине вопиюще дешевой сантехники производства явно не немецкого, качества откровенно поганого, но дизайна ошеломляюще изысканного.

Коммерческий "выхлоп" от поездки вышел слабеньким, европейские цены существенно отличались от азиатских, и пришлось Владимиру менять ориентацию с Запада на Восток.

Уже проторенный тысячами торговцев маршрут позвал его в Арабские Эмираты.

Если данное государство некогда представлялась советскому человеку столь же загадочным, как планета Марс, отныне, благодаря упрощенному режиму въезда, стало оно для множества граждан СНГ чем‑то сродни торговой Мекке.

Из семи эмиратов предпочтение челноки отдали Дубаю — буквально забитому всякой всячиной, прибывающей в него со всего света по бартеру, в обмен за нефть, благодаря чему цены на товар здесь оказывались порой ниже, чем в стране–производителе.

И вот в один из майских прохладных вечеров сел Крохин в самолет, очутившись в компании подобных ему торговых салаг, и отправился в сказочную Аравию, квася с попутчиками крепкий алкоголь в силу подспудного стресса все четыре с половиной часа воздушной дорожки.

Как он сошел с трапа и что было дальше, запомнилось ему фрагментарно, вспышками памяти, и очнулся он уже утром на койке в номере.

Выглянул в окно: мечеть, домишки чистенькие, арабы в белых балахонах в "Мерседесах" разъезжают, какой‑то потертый темнокожий народец у лавчонок тусуется… То есть все в порядке, прибыл для прохождения челночной службы.

Полез в карман: валюта на месте, виза–простыня, а паспорта нет…Дела!

Утер нервный пот и пошел искать вчерашних собутыльников, дабы сведения со стороны получить о том, что было в принципе и где он мог посеять основной документ.

Спустился, дрожа в похмельном недомогании, в столовую, где вчерашние знакомцы с помятыми физиономиями яичницу трескали, и был успокоен позитивной информацией: дескать, паспорт хранится в сейфе отеля, у всех отобрали, порядки такие. Чтобы в случае недоразумений турист с крючка не соскочил. Без паспорта из Эмиратов, как с подводной лодки, никуда не денешься. Вокруг пустыня и залив с акулами.

Съели яичницу, разлили под столом целебный коньяк — и отправились на закупки товара.

Тут уж каждый действовал сам по себе. А Крохин, бродя по дичайшей жаре, теряя литры пота, выносящего из организма вредные алкогольные шлаки, заглядывал в занавешенные толстой полиэтиленовой пленкой лавчонки не как покупатель, а как истомленный путник, желающий передохнуть в прохладе выстуженного кондиционером помещения.

Опасаясь схватить благодаря резким температурным перепадам простуду, одновременно он тупо сознавал свою беспомощность и некомпетентность в выборе перспективного товара.

Мысли путались, нагромождения тканей, одежды, игрушек, искусственных цветов, хозпринадлежностей плыли в глазах, подступало затравленное отчаяние и злость, но впереди были еще три дня, и он решил не спешить, уяснить необходимый порядок цен и конъюнктуру, посоветовавшись со знающим народом.

Однако — не тут‑то было! На беседы подобного рода челноки шли неохотно, лично выстраданные секреты утаивали и со злорадством предоставляли коллеге–конкуренту действовать наобум, бредя тропой, ведущей к коммерческому краху.

Вечером в одном из крупных оптовых магазинов Крохин познакомился с его владельцем–пакистанцем, уроженцем Карачи.

Английским языком, в отличие от большинства соотечественников, Крохин владел бойко, и после общей беседы о том о сем предложил ему пакистанец поступить на работу в магазин — мол, русских до черта ездит, никто по–английски ни бе ни ме, контингент темноватый интеллектуально, будешь помогать. Пятьсот зеленых в месяц, квартиру и страховку фирма оплачивает…

И согласился Владимир, решив, что бытие в экзотическом мире, во–первых, привлекательно и познавательно, а во–вторых, зарплата в твердой валюте надежнее зыбких доходов мешочников.

Вернулся в Москву, сдал квартиру в аренду и полетел обратно, получив с помощью пакистанца трехмесячную визу, аналогичную испытательному сроку.

Таким образом он стал одним из поселенцев на территории интернациональной шабашки, влившись в сообщество основного населения страны временщиков–поденщиков, прибывших из соседних Ирана, Йемена, Индии, Шри–Ланки, Иордании.

Иммиграционная система работала в Эмиратах жестко и хитро: получить гражданство не мог никто, и владельцы магазинов, служащие, водители, полицейские — все без исключения пребывали в подвешенном положении, с единственной задачей: заработать и вернуться на нищую родину, где многих никто не ждал.

У всех этих людей без будущего имелся свой спонсор, если можно так обозначить местного жителя–гражданина, курирующего тот или иной бизнес.

А потому в безналоговой зоне Эмиратов "спонсору" за визовую поддержку и общее покровительство полагалось до пятидесяти процентов от дохода магазина или компании. Правда, пакистанец утверждал, что обошелся малой, что называется, кровью, выплачивая своему куратору всего лишь шесть тысяч долларов в год.

По его же словам, кое‑кто из пришельцев, вложив деньги в гостиницы, приобретя недвижимость, всерьез прогорел, ибо вероломный "спонсор", в любой момент способный обратиться к властям и вытурить своего подопечного из страны по соображениям, скажем, благонадежности, такую свою привилегию бессовестно пускал в дело, присваивая себе имущество бедолаги вкладчика. А судиться же чужаку–иноземцу с местной арабской элитой — себе дороже. Она, элита, — то бишь граждане ОАЭ, пребывала в своем космосе — устроенном, защищенном и уютном, посвящая иностранцев в перипетии личного бытия весьма неохотно и крайне редко.

За глухими каменными заборами, скрывающими резиденции местных тузов с их гаремами и персональными мечетями, таилась загадочная, недоступная временщикам жизнь.

Райские кущи, усеянные разноцветьем нежных лепестков бугенвиллеи, выпирали наружу через брустверы ограждений, высились ухоженные пальмы над крышами великолепных вилл, у чьих фасадов сияли алмазной россыпью струи фонтанов, и просто не верилось, что все архитектурные дива здешних мест, включая чистенькие небоскребы залитых неоновым сиянием городов, выстроились за какие‑то три неполные десятилетия и, откинь назад на счетах времени эти три костяшки, предстанет перед взором мертвая жаровня пустыни с несколькими глинобитными строениями, иссеченными песчаными бурями.

Чудо в пустыне, выросшее на дрожжах нефтедолларов.

Как утверждал работодатель–пакистанец, раньше здесь произрастала лишь парочка чахлых пальм, а под ними стоял глинобитный сарай, в котором обитал местный шейх.

Начав продавать нефть, шейх закатывал вырученные доллары в пустые бочки из‑под бензина и так на этих бочках и кайфовал, являя собой образ скупого рыцаря в арабской версии. Когда же шейх отдал душу Аллаху, отпрыск его, малый сообразительный, купюры из бочек вытряхнул, специалистов с Запада нанял и затеял большое строительство. Вот и выросли небоскребы, дороги, заправки, зеленые парки, где к каждому цветочку была подведена питательная, опресненная новейшими технологиями водичка.

И несмотря на то, что считал себя Крохин в данном государстве человечишкой третьего сорта, шпаной, а уважал арабов совершенно искренне, думая о той уйме нефтяного сокровища, что была некогда растрачена бездарными советскими бонзами в никуда — разворована, проедена–пропита, на борьбу с мировым капитализмом ухойдакана.

Вот тебе и темные арабы! Сумели шейхи собраться, объединиться, все поделили без пальбы и разборок так, чтобы каждому соотечественнику не бедствовать и треть бюджета только на одну медицину тратить, оберегая здоровье нации. И все — без каких‑либо хитростей и чудес: я, дескать, шейх, я — власть и большие деньги. А вон тот — беден, но тоже наш гражданин. А потому в обязательном порядке дадим ему руководящую должность и полную социальную защиту. В довесок же пусть еще и десяток–другой магазинчиков курирует. А родился у него ребенок — сразу на счет нового соотечественника пару сотен тысяч баксов. Короче, большие люди должны иметь большие деньги, а маленькие — много маленьких.

Данным принципом руководствовался и Крохин, помимо заработка получавший комиссионные за привлечение челноков в магазин хозяина–мусульманина, кто относился к нему весьма дружелюбно и задержек с выплатами не допускал.

Через три месяца надлежало продлить визу, для чего Крохину, согласно закону, потребовалось временно Эмираты покинуть.

Собственно, покидание составило считанные часы, пройдя по стандартной для всех временщиков схеме полета в соседний Катар.

Сорок минут в воздухе, отметка в паспорте, закупка алкоголя в "Дьюти–фри$1 — и через час опять в Эмиратах.

Вскоре он получил уже трехгодичную визу резидента. Более длительную — на пять лет — давали лишь бывшим советским офицерам, сумевшим устроиться армейскими инструкторами.

Жизнь в арабской стране Владимира вполне устраивала: бесплатная однокомнатная квартира, твердый заработок, вознаграждения от челноков за различного рода услуги — и ежемесячные дивиденды от сдачи московской квартиры. К тому же через каждые полгода Крохин беспошлинно мог ввозить в Россию автомобиль, получая на этом наварец в размере трех тысяч зеленых.

Он плыл в новом потоке жизни, оправдывая смысл своего нынешнего существования тем, что когда‑нибудь вновь вернется к творчеству, напишет роман — не надуманный, а выстраданный, наполненный уникальной информацией о реальной и потому истинно увлекательной жизни, о судьбах непростых и зачастую неизвестных в своем предопределении и смысле обычным российским соотечественникам. И конечно же, отразит роман весь тот эпохальный перелом прежней социалистической жизни и нового, еще никем не осознанного времени.

И может, как думалось Крохину, даже лучше, что он пребывает вне родины, ибо из заграничного далека все увидится четче и осязаемей, нежели внутри болота российских передряг и каждодневных социальных катастроф.

Впрочем, роман был отвлеченной мечтой, ибо от тяжкого корпения над словом и мыслью Крохин давно отвык, а суетной быт зарубежной жизни потихоньку засасывал, отнимая все свободное время.

Появился стабильный российский партнер — некто Каменцев, надежный реализатор продуктов питания, рассчитывавшийся столь пунктуально, что порой, в случае банковских задержек с переводами денег, Крохин выкупал товар, вкладывая собственные средства.

Он обзавелся новыми приятелями, так же как и он, прибывшими сюда из весей и городов распавшегося нерушимого Союза, обстряпывал с ними мелкие делишки, волочился за приглянувшимися челночницами, аккуратно спекулировал среди заезжей публики алкоголем, добывая его в соседнем эмирате Аджман, чей шейх не имел нефти и потому либерально относился к употреблению горячительных напитков туристами и подчиненным ему народонаселением, в основном — индийцами, кому религия выпивать не препятствовала. Экономические обстоятельства естественным образом влияли на приоритеты ислама, что здорово отличало данный эмират от остальных, придавленных железной пятой сухого мусульманского закона.

Толком порядков Арабских Эмиратов Владимир, как, впрочем, и большинство местных жителей, не знал, в поведении своем более полагаясь на интуицию и руководствуясь принципом: чем меньше знаешь законы, тем больше вероятность с ними плотно познакомиться. А знакомство ничего, кроме неприятностей, не сулило: полиция в переговоры с нарушителями не вступала, действовала крайне жестко и беспорядка не допускала.

Первыми в том убедились рэкетиры, некоторое время потрошившие трудяг челноков, и пьяные автолюбители. Но вскоре основные устои законопослушания уяснились: употреблять спиртные напитки на улицах, нарушать правила дорожного движения, наживать деньги преступными деяниями — путь в страшную арабскую тюрьму. И никогда московский лихач Крохин, приобретший ныне подержанную "Тойоту", наслаждаться высокой скоростью на просторных трассах себе не позволял, зная, что телекамеры и компьютеры безукоризненно фиксируют все нарушения, что выразятся в итоге катастрофической цифрой суммарных штрафов.

Кроме того, не имелось ни малейшей надежды на защиту посольства, существовавшего исключительно для обслуживания высших внешнеполитических интересов, которые на категории смердов–челноков и туристов не распространялись.

С другой стороны, пьяный американец, работник нефтяной компании, как‑то подвозивший Крохина до дома, полиции не опасался совершенно, ибо всецело и слепо уповал на дипломатических представителей США, горой стоящих на страже безопасности и интересов своих граждан, весьма, кстати, в Эмиратах уважаемых. Так что иностранец иностранцу в арабском мире был рознь.

Хотя справедливости ради стоит заметить, что в третьесортную категорию народонаселения бывшие советские граждане зачислили себя по собственной инициативе.

Отношение к первым туристам из Страны Советов, ступившим на благословленную нефтяными богами землю, вначале отличалось трогательной предупредительностью. Для местного населения это были белые люди, обитатели иной галактики, но таковой пиетет вскоре объективно и скоропостижно истаял. Граждане страны СССР, как с горестью убедились аборигены, высокой культурой и моралью не отличались, вступали друг с другом в многочисленные конфликты, кончавшиеся в лучшем случае мордобоем, а в худшем — поножовщиной; не брезговали магазинным воровством, совершали в нетрезвом состоянии автокатастрофы, и Крохин со скорбью в душе самолично наблюдал картину, когда перепивший соотечественник с естественной для помраченного рассудка непосредственностью блевал в кристальную воду бассейна, а его подруга кричала изумленным полицейским, звенящим наручниками:

— Спокойно! У человека вынужденное состояние!

Однако как ни ухитрялся Крохин мирно сосуществовать с уголовным законодательством, а в историю все‑таки влип, задев бампером внезапно выскочившего на проезжую часть магазинного зазывалу.

Пешеход в Эмиратах всегда прав, а водитель, соответственно, виноват.

Синяк на колене зазывалы обошелся Владимиру в две тысячи долларов, и, как уверяли его полицейские, он еще легко отделался, избежав следствия и сопутствующей ему тюремной отсидки, должной быть оплаченной из кармана арестанта.

Дабы легче перенести болезненную материальную потерю, Крохин, запершись в квартире, напился контрабандной "Смирновской", а утром с больной головой двинулся на работу, бросив на заднее сиденье две банки пива, предназначенных для опохмсла.

Как он понял впоследствии, разносчик газет, стоявший на перекрестке, пивные банки усек и, будучи одним из рядовых армии платных осведомителей, радеющих за стабильность своей визы, укрепляемой доносами, незамедлительно стукнул полиции, и уже на следующем светофоре Владимира приняли, что называется, в горячие правоохранительные объятия.

За водочный перегар и искомые баночки исламский безжалостный суд приговорил подданного демократического государства к трем месяцам тюрьмы и к сорока палкам дерева прочных пород по мягкому месту, приобретшему по окончании экзекуции аналогичную инструментарию палача твердость.

Пыхтя под пыткой, проводимой весьма добросовестно, без малейшего намека на формализм, Владимир приходил к заключению, что арабская Фемида завязала себе глаза для того, чтобы развязать руки.

Следствие длилось полтора месяца.

Стоял июнь, в бетонном мешке узилища жара днем и ночью держалась под шестьдесят градусов по Цельсию, пятнадцать человек сокамерников спали на полу, на ветхих циновках.

Впадая в обморочное забытье, Крохин мечтал о Москве, о снегах и морозе, не без оснований подозревая свою скорую кончину в арабской душегубке. Однако через неделю ему предложили внезапный компромисс: так как правонарушение носило характер административный, он мог согласно желанию досидеть свои неполных полтора месяца или же, заплатив сто дирхемов за день полагающейся отсидки, покинуть тюремную сауну. Выбор был очевиден, и, хотя на самовыкуп ушли все имеющиеся деньги, Владимир решил, что продолжение жизни стоит дороже всего заработанного на нее доныне.

Выйдя из тюрьмы, он сразу же позвонил реализатору Каменцеву: по неизвестным причинам тот тянул с выплатой четырнадцати тысяч долларов, вложенных Крохиным в консервированные оливки, давно отправленные в Москву.

Телефон партнера не отвечал, пришлось перезванивать некоей Наде, знакомой Владимира, в свое время и порекомендовавшей ему этого распространителя импортных продуктов, а вот Надя сообщила новость, от которой в глазах Крохина поплыло вкривь и вкось пространство мира: Каменцев, оказывается, сел…

Потеря была столь громадна, что у Крохина не нашлось сил даже осмыслить ее, и, преисполнившись тупым отчаянием, он отправился в магазин пакистанца, где за прилавком узрел разбитную девицу, с сильным украинским акцентом предложившую ему подождать отлучившегося на минутку босса.

Когда же босс прибыл, то Крохин уже знал, что бесповоротно и справедливо уволен, что в квартире его обитает рекрутированная пакистанцем особа родом из‑под Винницы и бывшему менеджеру следует забрать из прошлой обители свои вещички.

С правотой пакистанца Крохин всецело согласился, тем более недостаток торгового опыта и ужасный английский нанятой дамы успешно компенсировался ее пышными формами, наверняка уже во всех нюансах изученными работодателем, чей взор при его обращении на нового продавца покрывался поволокой страсти, рожденной длительным вынужденным воздержанием.

Секс с белой женщиной стоил в Эмиратах немалых денег, а кокетничать с арабскими дамами было для бесправных временщиков делом чреватым: дамы, возможно, воспринимали внимание к себе благосклонно, но кошмарный закон категорически исключал контакты своего запакованного в чадру прекрасного пола с иноземцами.

Так что пакистанца было несложно понять.

И уже собрался Крохин за вещичками, раздумывая, у кого бы из приятелей перекантоваться и как бы заработать на билет до Москвы, как вдруг пакистанец, хлопнув себя по лбу ладонью, озарился улыбкой, сообщив, что друг его спонсора некий состоятельный араб — просил немедленно по освобождении из темницы направить разжалованного менеджера к себе домой.

Вероятно, предположил пакистанец, араб ищет толкового русскоязычного работника.

Тут он взглянул на часы и, прервав речь, кинулся совершать намаз и только по окончании духовного культуризма дал Крохину необходимый номер телефона.

И вот впервые за долгое время своего пребывания на земле Аравии ступил Владимир в дом мусульманского патриция, в мраморные залы с фонтанами и с павлинами, уселся на низкий бархатный диванчик около инкрустированного костью из слоновьего бивня столика напротив сухощавого человека с острыми черными глазами — сухого, надменно–подтянутого, одетого в белейший бурнус, с сиянием бриллиантовых перстней на загорелых пальцах.

Араб, также оказавшийся не местным жителем, а уроженцем не то Саудовской Аравии, не то Кувейта, представился как Асса–фар, расспросил Владимира о его биографии, а затем сказал, что готов платить Крохину пять тысяч долларов наличными в месяц, если через недельку–другую отправится тот обратно в Россию, где необходимо арабу сформировать экипаж судна, плывущего под российским флагом, но под эгидой Гринписа с целью обследования затонувших советских подводных лодок.

Из лодок, по словам араба, происходит опасная для планеты утечка радионуклидов, а потому надлежит, уяснив интенсивность утечки, разработать проект, как ее кардинально остановить.

Обязанности Крохина будут заключаться в функциях помощника и переводчика при уполномоченном арабом лице, некоем мистере Кальянрамане, пакистанце, научном руководителе экспедиции.

В течение плавания зарплата Крохина составит семь тысяч долларов в месяц, а по возвращении в Эмираты получит Крохин работу еще более выгодную в своем материальном за нее воздаянии.

На вопрос, как именно прожить упомянутую недельку–другую, не имея ни гроша в кармане, араб дал ответ, воистину достойный шейха: Крохин тотчас отправляется в соседний эмират Шарджа, где ему резервируется номер в "Холидей Инн", отдыхает в роскошном отеле от минувших злоключений, а на карманные расходы получает две тысячи долларов.

Не согласиться с таким предложением мог только дурак.

И уже через час Владимир вольготно разлегся на восхитительно широкой кровати в просторном номере, переваривая бесплатно полагающийся обед, состоящий из неисчислимого количества деликатесов, и представляя, как уже перед ужином, пройдя мраморными прохладными переходами, спустится он к пляжу, погрузится по шею в теплый соленый кисель Персидского залива и станет счастливо и бездумно глядеть в здешнее беззвездное, словно затянутое пыльной серо–черной шалью небо.

Стоял октябрь, начинался бархатный сезон. Жара спадала на глазах, вода в заливе по температуре сравнялась с воздухом, не нагреваясь выше двадцати шести, а бриз нес в себе ощутимую, но покуда еще нежную прохладцу.

Он даже пожалел, что покидает Эмираты именно сейчас, после тяжкого летнего пекла, в золотое время короткой курортной паузы, когда, не приковывая себя к спасительному кондиционеру, можно день–деньской проводить на пляже, а вечером неторопливо прогуливаться в лавочно–торговых джунглях города, в кутерьме цветастого праздника.

Впрочем, с него довольно! Два года, как вышло в итоге, он пахал на штрафы и арабскую тюрьму, два года считался недочеловеком, и, похоже, все его состояние отныне заключается лишь в накопленных отрицательных впечатлениях и в спортивной сумке с личным барахлишком, чья общая стоимость едва ли составляет оплату суточного пребывания в "Холидей Инн".

Вот же! Ведь и плавал‑то мелко, а все равно едва не утонул!


ЗАБЕЛИН

Офис, куда его пригласили для интервью, располагался под самой крышей одного из манхэттенских небоскребов.

Его принял пожилой благообразный человек, сидевший в черном кожаном кресле с низкой спинкой за черным канцелярским столом, заваленным ворохами факсовых лент и множеством громоздившихся друг на друга картонных папок.

Редкие седеющие волосы хозяина кабинета были зачесаны на косой пробор и гладко прилизаны. От просвечивающей сквозь них кожи волосы казались совсем седыми.

Человек встал с кресла, пожал посетителю руку, затем обошел его вокруг, поизучал, как манекен, и наконец кивнул ему на один из офисных стульчиков на хромированной ножке, хаотично расставленных в помещении.

Превозмогая чечетку, отбиваемую поселившимся в пояснице бесом, Забелин как можно непринужденнее уселся на указанное ему место, стараясь ничем не выдать свое полуобморочное состояние: долгая тряска в вагоне подземки давала о себе знать.

Интервьюер, усевшись за стол, вновь откровенно изучающе посмотрел на Забелина, словно прикидывая стоимость его костюма — самого лучшего, одетого в интуитивном расчете на то, будто его внешний вид может повлиять на решение здешнего начальства.

Затем, понимая, видимо, что английский язык эмигранта желает лучшего, размеренно, подбирая наиболее употребительные слова, расспросил Забелина о его биографии и морской специальности.

— Нам нужен человек, знающий толк в глубоководных работах, — сказал он. — И одновременно разбирающийся в устройстве советских АПЛ и в их боевом оснащении.

— Нельзя ли поточнее? — попросил Забелин, глядя поверх головы работодателя, в окно, где высился, заслоняя пространство, зеркальный параллелепипед соседнего здания, отражавший синь неба и резво бегущие облачка.

— Наша компания представляет интересы Гринписа, — пояснил собеседник. Речь идет о многоэтапной экспедиции по местам, где лежат затонувшие АПЛ с ядерным оружием. Это чисто научно–исследовательская акция, предваряющая осуществление большого проекта по нейтрализации лодок, я имею в виду их реакторы и боезапас.

— И каким же образом вы хотите нейтрализацию провести? — недоуменно вопросил Забелин. — Я хорошо знаком с предметом нашей беседы, а потому…

— Уверены, что хорошо знакомы?

— Да, тем более на одной из таких подлодок погиб мой лучший друг и лежит сейчас вместе с ней в глубине…

— Я приношу соболезнования.

Забелин позволил себе небрежно отмахнуться:

— Это случилось так давно…

— И все‑таки как вы относитесь к данной проблеме? — спросил собеседник, .т- И что в принципе знаете о погибших субмаринах?

— Старенький дизель "К-129", что лежит у Гавайских островов, вас, думаю, не интересует, — ответил Забелин. — Тем более ЦРУ умудрилось поднять с него боезапас. Операция "Дженнифер"… Уникальная и дерзкая.

— У вас верные данные.

— Остаются три лодки… — Забелин принялся загибать пальцы. "Комсомолец" в Норвежском море, глубина 1685 метров, 116 килограммов реакторного урана и шесть — плутония-239 в двух боеголовках; вторая — "К-219" с пятьюдесятью боеголовками, глубина 5500 у Бермудских островов, и третья — "К-8" в Бискайском заливе, глубина 4000 метров, два реактора и десять ядерных зарядов. Американские утопленники "Скорпион" и "Трешер" вас не интересуют?

— Да вы неплохо знаете предмет! — удивленно поднял брови собеседник. Нет, наши лодки — дело особое, мы согласовали с государственными инстанциями вопросы об обследовании исключительно советских крейсеров, тем более нами фрахтуется для такой задачи именно российское судно, "Академик Скрябин", с международным, правда, экипажем, имея в виду научные кадры…

— Как я понимаю, вы хотите выяснить интенсивность утечки ядерных помоев? — спросил Забелин. — Но что это даст? Практически? В девяносто четвертом году с "Комсомольцем" работали два батискафа — "Мир-1" и "Мир-2", но все без толку! Закрыли несколько прорех и на торпедные аппараты поставили заглушки, но забортная вода все равно омывает боеголовки… Ну еще налепили заплат из армированного стекловолокна, закрепили "пестицидную бомбу", чтобы флору и фауну отпугивать, а все равно ведь вынос плутония продолжается…

— Как вы относитесь к идее саркофага? — перебил хозяин кабинета.

— Да глупость! — откровенно ответил Забелин. — Коммерчески дело выгодное, не спорю, желающих погреть руки на казенных деньгах найдется уйма, но размоет этот саркофаг в течение года. К тому же есть еще и такое понятие, как подводный шторм… Бетон для него как бумага. Если что и делать, так это врыть лодку в грунт. Самый надежный ход, и технологии вроде для этого есть. Придонных течений никаких, пусть лежит себе это вредное ископаемое свои двадцать пять тысяч лет, пока период полураспада не закончится… Да и знаете, — продолжил доверительно, — что там все эти лодки, в конце‑то концов! По сравнению с ядерными подводными кладбищами! У Запада их пятьдесят в Атлантике и в Тихом океане. У России — не меньше десятка. В Японском море и у Новой земли. Восемьдесят семь тысяч контейнеров с отходами Штаты утопили, двадцать тысяч Советы. А в Карском море — шестнадцать реакторов на дне лежат, из них семь — с невыгруженным ядерным топливом. А вы в курсе, за какое время морская водичка прогрызает контейнер? За десять лет — металлический, а за тридцать бетонированный. Я, может, утомляю вас цифрами, но за год на моей покинутой родине образуется двадцать шесть тысяч тонн жидких и твердых радиоактивных отходов. Только флотских, об остальных мне неведомо…

— Да… — Хозяин кабинета задумчиво пожевал губами. Сказал сокрушенно: Я не принимаю никаких генеральных решений, я в общем‑то такой же работник, как и вы…

При этих словах сердце Забелина томительно и радостно защемило.

— И насколько понимаю, — продолжил интервьюер, — вы в состоянии рассчитать необходимое количество тросов, лебедок и таким образом перепроверить комплектацию поставляемого на судно оборудования…

Забелин кивнул:

— Очень хорошо. В течение двух недель вы будете работать здесь, в соседней комнате, я предоставлю вам все необходимое, а после поедете в Россию, готовить корабль… Чек будете получать каждую пятницу. Естественно, все страховки, накладные расходы и билеты мы оплатим. Давайте ваши документы, мне необходимы их ксерокопии…

Плотнее сжав зубы, дабы не выдать неотступную боль в спине, Забелин, собрав волю в кулак, поднялся со стула. Протянул, покрывшись испариной от безжалостным стилетом саданувшей в крестец оторопи, в руки работодателя папку с дипломами, Грин–картой и социальной карточкой.

Через несколько минут он вышел из недр небоскреба, канув в человеческий муравейник делового центра столицы мирового империализма.

Он шел по улице к станции сабвея, вспоминая свое последнее место службы — Мурманскую область, поселок Видяево, представлявший собой типичный военный городок, расположенный среди сопок рядом с длиннющей Ара–губой.

В середине семидесятых там создавалось чудо советской милитаристской архитектуры: три метростроевские бригады общей численностью около пяти тысяч человек долбили под прибрежной сопкой подземный док, дабы, не всплывая на поверхность Ара–губы, подлодки могли через огромные тоннели заплывать прямиком в искусственную пещеру.

Сколько же было ухнуто денег на созидание подземных коммуникаций, где только в вентиляционных тоннелях свободно разъезжались грузовики; коммуникаций, общей протяженностью более восьми километров!

Доки, впрочем, так и не достроили. Пещера стала всего лишь складом вооружения для подлодок.

Он не знал, что происходит сейчас в этом городке с пятнадцатитысячным населением, но, судя по косвенным данным, морякам приходилось туговато.

Может, до сих пор происходили там встречи вернувшихся с дежурства экипажей, потчуемых традиционными запеченными поросятами, чьи хрустящие уши неизменно преподносились акустикам — хранителям крейсеров, лишенных бессмысленных иллюминаторов, идущих в черной глубине со скоростью курьерского поезда, от столкновений с айсбергами и субмаринами врага.

Только что толку во всех этих дежурствах? Ракеты с лодок давно сняты, маршруты ограничены Ледовитым океаном и куском Атлантики, а задача по обнаружению подлодок потенциального противника, вероятно, и имеет смысл, однако, с точки зрения сегодняшнего Забелина, весьма отвлеченный. Противник технику совершенствует, мощь наращивает, а российский морячок на своей громко шумящей лодочке утешает себя лишь той мыслью, что Родина в его лице демонстрирует остатки былой оборонительно–наступательной силы. Так что лодка похожа на грозную, но беззубую акулу. И единственное новшество — обозначение ранее безымянно–номерных крейсеров названиями российских городов, а то и присвоением им громких имен — к примеру, "Святой Даниил Московский". Явно с подачи мэра столицы, шефа субмарины, величающего и уродцев московской автопромышленности всякими там "долгорукими", "святогорами" и "князьями Владимирами". Дабы понравиться ортодоксальным русофилам, наверное. Впрочем, нет — всем без разбору, иначе как понять ежегодные помпезные открытия свежеотстроенных синагог, мечетей и православных церквей из оштукатуренного бетона?

Политика, впрягся деловитый мужичок в хомут, хрена ли делать? Теперь только вверх, каждый храм — ступень к президентству! Если таковое в сторонку, конечно, не отъедет от монументальной лестницы. Но так или иначе — храмы строить — куда лучше, чем ядерные лодчонки клепать.

Забелин усмехнулся горько, сравнивая себя прошлого и нынешнего. Как бы к ереси подобных его рассуждений отнеслись бывшие сослуживцы и ныне пребывающие на своем посту? Возмущению бы не было конца и края. Почему? Да потому что иллюзию их сегодняшнего смысла жизни он бы развенчал. Иллюзию смысла бытия нищих и честных ребят, у кого лишь военные профессии, кто напрочь лишен иммунитета перед подлым, искривленным и циничным существованием катящейся в пропасть страны, которую они беззаветно, впрочем, защищают…

Самые стойкие заблуждения — бывшие истины. Тот же "Комсомолец"… Ну что мешало тогда, во время осознанной и купированной аварии, получить предложенную помощь от американцев? Не от коварного ЦРУ — от моряков, всего лишь прижавшихся бы борт к борту в спасительном абордаже? Нет, гордо охраняли секреты, мужественно ушли на дно, а теперь покоится отравитель океана в пучине, истекая ядерным ядом.

И всем в общем‑то плевать. Ну, лежишь ты на теплом диване, с горячей, положим, девкой, далеко от всяких холодных морей с их кошмарным придонным дерьмом, и какое тебе до него, дерьма этого, дело? Кто‑нибудь да разберется! Это — о тупом обывателе. А что думает человек у власти? Думает: к чему поднимать излишний шум? Район богатейшего рыбного промысла, одно лишнее слово, и взбудоражится рынок…

А в плотной манхэттенской толпе едва ли кто и помнит этот самый "Комсомолец", здесь люди озабочены иными проблемами, главная из которых обозначается одним ясным и актуальным понятием: ни дня без прибыли!

Прибыль сегодня — жизнь завтра!

А он, хранитель специфических знаний, скорбитель о горестных судьбах океана и человечества — тоже беспомощная букашка на этой загаженной ему же подобными планете — извечно враждующими, готовыми на все ради доллара, рубля, франка, пиастра, гинеи…

И вот удивительно: именно в схватке за блага и деньги, эти блага предоставляющими, родились водоплавающие убийцы городов–муравейников, носителей и воплотителей идей — обшитые плотной черной резиной первые корабли, где не выживают ни растения, ни животные, и даже вездесущих крыс нет в череде громадных отсеков, и только человек может обитать в них, да еще — белые тараканы–мутанты, отчего‑то облюбовавшие зоны реакторов, где невесть чем питаются и дышат. И главное, все равно бессильны эти механические чудовища перед стихией и, случись что, превращаются в жуткие гробы для прекрасных и честнейших парней, без каких‑либо сомнений уверенных в праведности избранной ими стези и редко задающихся вопросом: откуда она тянется и куда в итоге ведет? А ответ прост: все дело в глупейшей вражде племен. А вражда, как и в пещерные времена, происходит из куска мяса… Из‑за ресурсов и денег. Что в общем‑то одно и то же. Единственное — ресурсы и деньги защищают те, у кого их нет. И никогда не будет.

"Но в сторону философию, букашка, — сказал он себе. — Никому она не нужна, твоя философия. Лучше утешься тем, что, похоже, первый раунд в очередной схватке с жизнью ты выиграл. И вскоре получишь драгоценную бумажку — первый чек с круглой суммой. И им оплатишь благости своего никчемного бытия. И тебе есть чем гордиться, муравей. Ибо сегодня временно побежден очень сильный противник жизнь. Который в конце концов — увы и ax — тебя обязательно доконает".

После визита в офис Забелин отправился в социальный госпиталь, где знакомая медсестра помогла ему бесплатно пройти томографию позвоночника.

Два часа ему пришлось недвижно пролежать на спине в жуткой, узкой, как гроб, трубе, тараща глаза и скрипя зубами от боли в крестце, — поза, в которой надлежало провести процедуру, была для него самой что ни на есть мучительной. Диагноз был неутешающим: три грыжи, выпроставшиеся в разные стороны. Вывод был однозначен: необходима сложная операция. Когда Забелина ознакомили с предварительным счетом за операцию, он снова поневоле заскрипел зубами: сумма вырисовывалась столь значительной, что перекрывала весь его заработок за предстоящее плавание.

— Думайте, — подытожил врач. — Операция рискованная, будете делать ее в социальной клинике — останетесь инвалидом. Здесь нужен классный специалист. А цены на таких специалистов в этой стране…

Забелин лишь угрюмо кивнул.

Вечером он помогал ремонтировать машину приятелю Боре, жившему в соседнем квартале. Боря, как и он, трудился в "Лимузин–сервисе", и им было о чем поговорить.

— Штрафы меня в этом Нью–Йорке уже достают, — сетовал Боря, склонив лобастую облысевшую голову над двигателем и вывинчивая из его чрева свечу, облепленную густой масленой чернотой. — Вчера за смену два тикета сорвал, как волчьи ягоды с куста! Тормознулся в Бронксе на минутку всего, в бакалею за водичкой сбегать, прихожу — под щеткой бумага. Поехал на станцию к Эдику, он мне справку для судьи накатал, что у меня вроде как аккумулятор сдох и меня на траке тянули… А уже ночью еду в районе Сити–Холл, в сортир приспичило так, что аж зубы о зубы крошу! А банку из‑под огурцов, рабочую, разбил… Ну, паркуюсь под мостом, вокруг никого, тишина, начинаю облегчаться, и вдруг шорох какой‑то за спиной. Оборачиваюсь — вот он, родной! Мент! И пишет чего‑то, фонариком подсвечивая. Я–в горячие оправдания, а он мне — небрежно так — по плечу ладошкой — мол, продолжай, продолжай, не стесняйся. И — бац в оконцовочке тикет на сто долларов! Я говорю: за что? А он: соли вашей мочи разрушают Бруклинский мост, до свидания. Сука, да? Я–к Нинке, она уролог, накатала мне справку про недержание мочи, как думаешь, пройдет в суде?

— Отвечу тебе уклончиво: хрен его знает, — пожал плечами Забелин. — А менты тут как роботы, диспуты в их обязанности не входят.

— Никаких эмоций! — с горестью согласился Борис. — Вот наши… с юмором, да? Остановит меня родимый гаишник, я ему: какой русский не любит быстрой езды? Он: ваши права! Я: какие у еврея права? Похохотали и разошлись. Я помню, первый раз за руль сел еще на "Волге" старой, и из правого ряда на светофоре развернулся поперек движения. И — точно к постовому подрулил — бампером к сапогу. Выскочил, дрожу от страха, но брякаю ему возмущенно, как хорек затравленный: "У машины же радиус!" Он аж присел от смеха!

— Контакты у тебя в реле стартера, по–моему, залипают, — откликнулся Забелин.

— И чего делать?

— Молоток есть? Постучим, может, стрясем окись…

Боря, достав из кармана телефон, принялся набирать свой домашний номер.

— Петя, сыночек? Это папа… Я тут через блок, у прачечной… С подполковником морским–заморским нашего кормильца в чувство приводим… Молоточек поднеси, ага? — Обернулся к Забелину. — Как насчет пивка?

Они едва успели раскупорить банки, как рядом возникла полицейская машина. Выйдя из нее, стражи порядка, поправляя под лощеными черными куртками ремни, отягощенные правоохранительной аппаратурой, двинулись к ним.

Один из полицейских развернул на ходу блокнот со штрафными квитанциями.

— В чем дело? — испуганно проговорил Боря, уставившись на приближающиеся позолоченные кокарды.

— Пиво? — вопросил полицейский голосом, требующим повиновения.

— Д–да…

— Пить пиво на улице запрещено, — сообщил страж порядка, поправляя аккуратный узел черного узкого галстука.

— Так пиво же в пакете… Если банка прикрыта, то можно…

— Согласно новому постановлению — уже нет!

— Мы не знали… — забормотал Борис. — Приносим дикие извинения…

Забелин стесненно кашлянул, узрев, как по тротуару, держа в руке молоток, шагает Борин сыночек Петя в драных джинсах и в жокейской кепке с козырьком, повернутым на затылок,, За Петей, сверля его спину настороженными взорами, следовали двое полицейских, видимо, заинтересованных, с какой целью и куда шагает по вечерней улице неблагополучного района человек с молотком.

— Все не слава богу! — обернувшись на своего приближающегося отпрыска, прокомментировал Боря.

Полицейские, сопровождавшие Петю, явно напряглись, уяснив, что объект их внимания направляется к стоящему с открытым капотом "Кадиллаку", возле которого остановилась патрульная машина.

Петя, в чьих ушах гремела музыка из карманного плеера, укрепленного на брючном ремне с застежкой–черепом, равнодушно глядя на полицейских, вручил папе молоток, озаботив таким поступком уже всю правоохранительную рать.

— В чем дело? — кивнув на молоток и настороженно отодвинувшись от Бориса, вопросил долговязый сержант, блюститель алкогольного уличного воздержания.

— Мы ремонтируем машину, — последовал честный ответ Забелина.

Полицейские сумрачно переглянулись.

— То есть?

Забелин, приняв молоток, воздел его над зевом капота, нанеся увесистый удар по стартеру. Объяснил кратко:

— Барахлит реле. — И, усевшись за руль, повернул ключ в замке зажигания.

Стартер бодро провернул шестеренки, и двигатель завелся.

— Так ремонтируют машины в России? — прищурился один из стражей порядка.

— Да, и результат — налицо, — с вызовом сказал Забелин.

— Вы кончили ремонт? — поинтересовался сержант. — Тогда… уберите молоток в багажник.

— И пиво, — вставил его напарник.

— Вам, кстати, пишут тикет, — сообщил ему Борис. — Вы поставили свой "Форд" возле пожарного гидранта.

У патрульного автомобиля и в самом деле стояла расплывшаяся чернокожая дама в форменном коричневом кителе дорожной службы и старательно выводила какие‑то каракули в своих служебных бумагах.

Внимание полицейских мгновенно переключилось на своего коллегу по соблюдению городского правопорядка.

Вспыхнула возмущенная перебранка, изобилующая агрессивной нецензурной лексикой.

Боря, сверкнув золотой фиксой, с довольным видом подмигнул криво усмехающемуся Забелину, уже не впервые наблюдавшему конфликт между "голубыми" так именовались городские полицейские — и "коричневыми$1 — специалистами исключительно по незаконным парковкам.

Это был антагонизм, чьи корни уходили в прошлое какого‑то давнего конфликта служб, едва ли не каждодневно обменивающихся ныне друг с другом взаимными унижениями. Месяц назад Забелин наблюдал, как полицейскую машину едва не уволок штрафной буксир и офицеру, грозившему шоферу буксира оружием, пришлось, дабы отбить служебный транспорт, вызывать на помощь подкрепление, мгновенно заголосившее сиренами по всему Бруклину.

— Сваливаем, — сказал Боря, опуская капот. — Пока волки грызутся, овцам самое время в сарай под запор… Пошли ко мне, пропустим стаканчик–другой под селедочку в сметанке…

Усевшись за стеклянным столиком в гостиной, разлили по рюмкам ледяной "Абсолют".

— Значит, за твое новое назначение! — предложил Борис и, выпив, приложил к синяку на скуле новенький цент, взяв его из вазочки, заполненной мелочью.

— Чего случилось? — спросил, кивнув на синяк, Забелин.

— Да вчера… — неохотно поведал Борис. — Пассажиры…

— Грабануть хотели?

— Ну да… Два латиноса с ножичками…

— И на сколько влетел? — сочувственно поинтересовался Забелин.

— Влетел? Да хрен они угадали! Я же, ты знаешь, чего не люблю, так это платить! У меня, как платить, всегда чего‑то с головой происходит, мысли путаются и никогда не получается… Но по фейсу они мне все‑таки умудрились, паскуды…

— Ты к шишке доллар приложи, а не цент, — посоветовал Забелин.

— Зачем?

— Исчезнет в сто раз быстрее.

— Мысль, — сказал Борис равнодушно. — О, кстати, возвращаясь к ментам… Не знаю, кому они там помогают, но у меня, помню, когда еще в Одессе жил, квартиру обокрали… Так не то чтобы воров не нашли, а покуда протоколы заполняли и всякими кистями орудовали, чтобы отпечатки пальцев выявить, блок сигарет увели, три кассеты магнитофонные и шарф… И в тот же, представь, день, я в такси тогда работал, подвез одного патрульного, все честь по чести, бесплатно, а вышел он, я глянул — оп–па! — ручки стеклоподъемника нет, свинтил ее мент! Так и тут. Доят козлов отпущения, неуклонно увеличивая их поголовье! Из‑за пива цепляются, а вот окажись ты где‑нибудь в Гарлеме — попробуй до этих спасителей докричаться! Они туда и носа не сунут… Кстати, в прошлом году еду там — и вдруг колесо спустило. А запаска тоже пробитая. Вылезаю — ночь, ни одного фонаря, только луна светит, пустые дома, и тут целая делегация отмороженных "шахтеров" из‑за угла выруливает. Ну, думаю, вот где будет моя могила.

— Так! — сказал Забелин с интересом.

— Вот и так! Я проявляю инициативу — бросаюсь к ним, как к маме родной, трясу руку ихнего вождя обкуренного, всячески выражаю радость и говорю, что прибыл сюда сегодня утром из СССР, попал в беду с колесом, но теперь душа моя поет, ибо эти люди, чье благородство просто высветляет их негритянские лица в кромешной тьме, уж наверняка бедному туристу с двумя долларами в кармане помогут! Они даже от такого напора одурели. Вождь почесал бейсбольной битой свой лоб и кивнул одной из "шестерок". И через три минуты, в течение которых я им дальнейшие комплименты произносил, "шестерка", представь, прикатила хорошенькое колесо. И тут банда безо всякого домкрата дружно мой тарантас приподнимает, меняет мне колесо, я жму лапу вождю, а он мне, значит, советует смущенно: дескать, ты больше в этом районе не появляйся, опасный, дескать, район… Я ему снова — на! — крайнюю признательность и лучшие характеристики, лесть ведь и глухие слышат, а он мне застенчиво так: чего это ты, кстати, насчет двух долларов‑то упоминал?.. И знаешь, дал я ему эти два бакса, не стал кроить! От души дал, платил, как сам себе…

Забелин, механически улыбаясь, вздохнул. Подумал: "Вот твоя нынешняя компания — осколки бывшей Страны Советов, нынешняя нью–йоркская лимита, собранная магнитом ложной американской мечты… Сегодня магнит поменял полярность и выталкивает тебя в прошлое. И кто знает, может, вскоре увидишь ты в тусклом сером экранце монитора лежащую на дне лодку с твоим дружком Димой, и вспомнишь ее иной — стоящей, притопив китовьи бока, солнечным деньком у причала, и дружка жизнерадостного вспомнишь, чьи иссохшие останки, зеленые от радиации, разваливаются сейчас на таких же бирюзово фосфоресцирующих во тьме свинцовых сотах пола в реакторном отсеке, задраенном наглухо и навсегда…"

Внезапно ему показалось, что из этого морского похода он уже сюда не вернется, поход будет последним.

То ли от выпитой водки, то ли от нервного прошедшего дня к нему пришло впечатление, словно его настигла и теперь уносит от берега властная, горделивая волна. И вдруг показалось, будто он давно знал, что будет сидеть в этой гостиной в предчувствии, будто видит ее в последний раз, и захочет отказаться от плавания, от предложенной работы, а человек, сидящий напротив, скажет, что это глупость, а он будет упорствовать, что никуда завтра не пойдет, но, покинув этот дом, сдастся и отправится в проклятый офис.

— Завидую, — говорил Борис, вновь наполняя рюмки. — Мне бы кто предложил прошвырнуться по морям–океанам…

— А я вот думаю отказаться, — проронил Забелин.

— И дурак! Здесь хочешь сгнить?! У меня — ладно, гиря семьи на ноге, умею только баранку крутить, поскольку имею две левые руки и башку, в которой одни хохмы, да и те про себя самого… Я даже не еврей, а так… просто устал. А у тебя — профессия!

— Да поздно уже… — покривился Забелин. — Вышел запал.

— Ну, чувствую, ты устал больше меня… — Борис укоризненно покачал головой. — Тебе же серьезную протекцию устроили! Молчание — золото, слово серебро, а замолвленное словечко — брильянт! Отвергни его — обидишь солидных людей. А придешь к ним снова — они тебя пошлют… Иди, скажут, к господу богу, у него своих забот нет…

Забелин посмотрел в потемневшее окно.

— Пойду. — Тяжело приподнялся из кресла. Вновь ударила боль в бедро, спиралью спустилась ниже, кольцом охватив колено.

— Да погоди, жена придет, ужин сготовит… Посидишь между двух лиц противоположного пола с синяками на рожах, желание загадаешь…

— А ей‑то как синяк пристроился?

— Да сплю беспокойно, двинул ей локтем… Шипит, говорит, теперь на работе не появиться, пудрится…

— Почему? Бьет — значит, любит. Или — ревнует, тоже неплохо.

— У нее другой аргумент, — вздохнул Боря. — Не ревнует — значит, уважает!

— Давно я уже позабыл такого рода диалоги, — сказал Забелин. — Но впрочем, сегодня с хозяйкой своей объясниться тоже придется…

— Относительно несостоявшегося брака по расчету? — спросил Борис.

— М–да, — буркнул Забелин, надевая пальто. — Жених уходит в солдаты, так что надейтесь и ждите, свадьба откладывается.

— Представляю восторг невесты, — сказал Боря. Поднявшись скрипучей деревянной лестницей, заваленной пакетами с мусором, на свой этаж, Забелин, открыв хлипкую входную дверь, сбитую из фанерных листов, вошел в коридор, куда незамедлительно выглянула невеста Нина.

Она уже собралась ложиться спать, и на ней был ситцевый халат, из‑под которого выглядывала ночная рубашка.

— Ужинать будешь?

Забелин отрицательно качнул головой. Сказал, усаживаясь за обеденный стол в гостиной:

— У меня новости. Нашел работу.

— Прекрасно! — воодушевленно произнесла она, присаживаясь напротив него со сложенными на коленях руками.

Забелин размеренно поведал о предстоящем ему морском походе неопределенного по протяженности срока, отмечая, как на лице сожительницы явственно проступает унылое разочарование.

— Значит, — вывела она резюме, — вступив в гражданский брак в начале осени, мы прожили в мире и согласии до самого ее конца, так? Результат, достойный Книги рекордов. — В голосе ее звучал вызов.

— А что делать? — спросил он равнодушно. — Отказаться от работы и сесть тебе на шею?

— Я же сказала, что куплю тебе машину!

— Таксист — не моя специальность, — отрезал Забелин. Она поднялась из‑за стола, нервно подошла к плите, включила под чайником газ и тут же его выключила, с силой крутнув обратно ручку регулятора.

— Почему‑то только проходимцы мимо меня не проходят — подытожила с чувством. — В общем, все ясно: сделал дело — бабу с воза.

— И получил землетрясение в пять баллов. — Беспечно улыбаясь, Забелин встал, обнял ее за плечи.

От волос ее тянуло горьковатыми дорогими духами. Он почувствовал активную работу желез внутренней секреции — всех сразу, словно невидимый дирижер взмахнул палочкой и такой же невидимый оркестр грянул боевой марш.

— Да пошел ты! — зло оттолкнула она его локтем. — Нашел… дуру на общественных началах!

— Но, Нина…

— Ишь ты, умник! — Лицо ее исказила гримаса ненависти и отвращения. Запахнув халат, она, передернувшись от негодования, отступила от него к стене. — Решил хорошо устроиться! Дуру нашел! Ага! Поцелуй меня в задницу!

— С удовольствием! — оживленно отозвался Забелин. Не найдя подходящей для ответа колкости, она яростно выдохнула воздух через нос — и скрылась за дверью своей комнаты, щелкнув задвижкой запора. Затем дверь открылась вновь, и последовало напутствие:

— Обращайся в Красный Крест, там все бесплатно! — После чего вновь сработала задвижка.

Забелин, посмотрев в настенное зеркало, озорно себе подмигнул, подняв кверху большой палец.

Что же… Вот он, оскал капитализма. Вот те клыки, которые рано или поздно вцепились бы ему в горло. Избежал‑таки. Сумел.

И выбор теперь стал очевиден и прост: отныне он живет в своей комнате, спит на бугристом матраце старой кровати, очевидно, притащенной сюда с какой‑то негритянской помойки, завтра идет на работу и начинает потихонечку собирать походную сумку.

Все в порядке, капитан! — шепнул он себе под нос, пытаясь удобнее устроиться между выпирающими пружинами своего сиротского ложа и вспоминая удобную, в полкомнаты, постель разобиженной на него хозяйки. — Именно в полном порядке, как при боевом расчете! Туман рассеялся, орудия противника стали видны отчетливо расчехленными… А вот бы влип, а?!


КАМЕНЦЕВ

Сначала было ощущение солнца, покоя и воздуха с щемящим, чуть горьким ароматом каких‑то цветов, чей высохший букет стоял в вазе у изголовья.

Он раскрыл глаза.

И тут же, охваченный внезапным страхом, судорогой перехватившим горло, подскочил на постели, замер, одичало глядя на ведущую в комнату дверь.

Внизу явственно звучали голоса — мужские, грубые.

Неужели нашли? Неужели кто‑то увидел, как он забирался в этот дом, и сообщил в милицию?

— Ни фига у тебя, капитан, тут нет, ни поленьев, ни пилы… — донеслось приглушенно. — В лес надо было заехать, говорил же! Зацепили бы за трос какое‑нибудь бревно поядреней…

— У котла посмотри, сбоку, — откликнулся второй голос.

— И там — хрен ночевал!

— Значит, прошлый раз все пожгли. Ну и хрен с ним! У соседа возьмем, он тут главный специалист по шашлыку… Нальем ему, всего и делов!

Каменцев, надев старые разбитые ботинки, стоявшие в углу комнаты, прибрал за собой постель и, осторожно приоткрыв чердачную дверь, проскользнул в спасительный полумрак, присев на жесткий засып керамзита.

Утер со лба испарину, глубоко дыша, постарался утихомирить трепыхающееся сердце.

— А хлеб‑то ты взял? — продолжил голос, принадлежавший, видимо, приехавшему к хозяину дома гостю. — Э–эх, кирпич, а не хлеб! И нож у тебя ни хрена не режет… А–а, другой стороной надо…

Затем послышался третий голос — в дом заглянул сосед.

— Петрович, — сказал хозяин, — вот, знакомься, мой начальник — Антон Евсеевич… Решили, понимаешь, отдохнуть, подсоби с шашлычком…

— Отчего ж… Мангал‑то в сарае?

— Ага, вот ключ…

— Сева, ты с техосмотром‑то мне поможешь? Осень, срок выходит, а мне бабку с внуками в город отправлять…

— Да привез я тебе талон, не боись!

— А печать? У меня ж техпаспорт старого образца…

— И печать забабахаю, она в бардачке у меня… Ты давай с шашлыком шустри, я только с дежурства, голодный, что твой цепной пес!

— А чего не был‑то так давно?

— Служба, Петрович, служба…

Голоса стихли.

Каменцев, подобравшись к чердачному пыльному оконцу, выглянул во двор. Увидел лысоватого сутулого старика в рабочем комбинезоне — видимо, искомого Петровича — и двоих мужчин в черных милицейских куртках из кожзаменителя капитана и подполковника. За штакетником забора стоял бело–голубой гаишный "жигуленок".

Вскоре в мангале заполыхали сухие березовые дрова, горький дымок полетел в чердачные щели, и Каменцев, глотая слюну, думал, что ему вновь повезло, ибо приехавшие развеяться на природу гаишники, застань его врасплох, едва ли пригласили бродягу, позаимствовавшего из гардероба вещички, разделить с ними хлеб–соль и водочку с пивом.

Милиционеры пировали до позднего вечера.

Наконец вдребезги пьяный Петрович, нелепо выбрасывая ноги, зигзагами двинулся к своему дому, оставив настежь распахнутой калитку, а стражи порядка после его ухода еще с час усердно прикладывались к стаканам, и с улицы в дом их загнал лишь начавшийся дождь.

Милиционеры переместились в комнату, включили телевизор, звук которого то пропадал, то внезапно прорывался, но скверный прием передач дачников не волновал, ибо они всецело посвятили себя горячему обсуждению вопросов профессиональной деятельности.

Слушая беседу представителей власти о служебных делах, а вернее, злодеяниях, Каменцев чувствовал, что его коротко остриженные тюремным парикмахером волосы ощетиниваются колким бобриком — кого, по его мнению, и надо было сажать, так это находившихся рядом с ним бандитов с погонами. Пожизненно, на особый режим.

— Да говорил я с братвой об этом "БМВ"! — доносился голос капитана. — Со стоянки его проще стырить, чем с улицы. Пришел ночью, дал сторожу в репу — и спокойно окучивай все эти сигнализации и запоры. Мне главное, Антон Евсеевич, чтоб твои "отвертки" все грамотно с номерами устроили…

— Чего за "отвертки"?

— Ну это… мастера! Квалифицированно чтоб все перебили… Ты — гарантия моей безопасности, учти!

— Я тебе чего, гондон?

— Ты неправильно понял…

— Чего неправильно? Если б не я, стоял бы ты на обочине, СО измерял, проктолог, бляха–муха! А теперь вон — квартиру купил, на острова всякие отдыхать ездишь, о даче этой уже и забыл…

— Но Гошку‑то хлопнули!

— Потому как языком трепал… Наливай давай!

— А в свидетельстве о смерти чего написали? Инсульт?

— Ну.

— Пуля в башке — и инсульт?

— А чего пуля? Тоже… нарушение мозгового кровообращения…

— Ну, ты юморист, Антон Евсеевич…

Звякнули стаканы. Затем собутыльники, спотыкаясь и падая, разделись, и через считанные минуты до Каменцева долетел отчаянный храп.

Храпели в унисон, но, когда дуэт распадался и один из собутыльников замолкал, собираясь с новыми силами, другой вел на последнем дыхании высокую партию, что, обрываясь, тотчас подхватывалась вновь зачинаемой низкой.

Выждав с полчаса, Каменцев спустился на первый этаж, неся в руке башмаки и осторожно ступая по деревянной лестнице.

В комнате, где спали уморенные водкой дачники, горел свет. На полу валялась разбросанная форма.

Светил серым экранцем старенький телевизор — величайшее открытие техники, сумевшей перевести атмосферные помехи из категории слышимости в их наглядную видимость.

Преисполнившись отваги и, одновременно, жгучей ненависти к храпящим подонкам, Каменцев, углядев в углу прихожей топор, поставил его у двери комнаты, поближе к себе, скинул гражданскую заимствованную одежду и быстро переоделся в форму подполковника.

Воспользоваться ударной силой обуха — очнись кто‑либо из спящих — слава богу, не довелось: менты почивали беспробудно и самозабвенно, как медведи в зимней берлоге.

Он забрал бумажники, набитые крупными рублевыми и долларовыми купюрами, прихватил удостоверения, ключи от машины, а затем, выключив телевизор и свет в доме, вышел во двор.

В темноте тускло отсвечивали лужи. Уплывал в мглистую черноту неба дым из намокшего ржавого мангала.

В прогалине разомкнувшихся туч выступил бок огромной луны, озаривший густо летящую морось.

Полыхнула над огородами молния, осветив на миг фотографическим светом качающиеся под ветром подсолнухи и дрожащую листву яблонь.

Он завел гаишную машину и покатил к трассе.

Проехав с полсотни километров, свернул, ориентируясь на указатель, к областному центру.

Машину бросил на стоянке у вокзала.

Два патрульных сержанта с автоматами, покуривавших у входа в зал ожидания, небрежно козырнули ему.

Через пять минут Каменцев, стоя у вагонной подножки, уже кокетничал с проводницей, отлучившейся из вагона за водкой. А вскоре сидел в ее купе в компании собравшихся, дабы отметить чей‑то день рождения, раскрасневшихся от выпитого железнодорожных дам: мужиковатых, с широкими бедрами, толстенными ляжками и гостеприимными грудями.

В купе душно пахло дешевой парфюмерией и горячим женским потом.

Дамы уговаривали его — офицера милиции, следующего в срочную командировку, — непременно с ними выпить и уверяли со смехом, что с пути ему все равно не сбиться, и если, мол, развезет, то его все равно довезут.

Пришлось пригубить рюмку, закусив огурчиком и копченой куриной ногой.

В полночь поезд прибыл в Москву.

Остановив "левака", Каменцев покатил в Сокольники.

Машина проехала мимо злополучного места, где некогда, в иной, как казалось теперь, жизни, произошла у него стычка со злополучными патрульными; далее узрелась знакомая белая башня родного дома, куда уже не было возврата и где его никто не ждал… Кроме засады разве.

Сейчас же он направлялся по тому адресу, который едва ли мог быть известен розыскникам.

Впрочем, теперь Каменцев не особенно их и боялся. Отныне в московских капиталистических дебрях беглый преступник, не проявляй излишней криминальной активности, мог скрываться годами, а вернее — просто жить на съемной квартире, ездить на автомобиле и даже заниматься бизнесом.

Огромный город, заполоненный пришельцами со всей страны, лишенный прежнего полицейского контроля над населением, признавал только одну власть власть доллара, и с ним, зелененьким, можно было спокойно существовать, находясь и во всероссийском, и в международных розысках. Главное — с трезвой головой, а если с нетрезвой — то исключительно за замками дверей собственного дома.

Эту истину Каменцев уяснил лучше некуда.

Не без труда припомнив комбинацию цифр, он нажал кнопки кодированного замка на тяжелой стальной двери и вошел в парадное старого московского дома, досадуя, что не позвонил из метро в спасительную, как он полагал квартиру, где жила его подруга Надежда.

Они познакомились лет пять назад — Надя, профессиональная переводчица, некогда окончившая аспирантуру университета, давала уроки английского, и Каменцев был одним из ее малочисленных учеников.

С уроками дело у Надежды не заладилось: педагогом она была неважным, да и конкуренция знатоков новомодных методов и всякого рода специальных программ отбивала значительную часть клиентуры, а потому попросилась она на работу к Камен–цеву, но и в его фирме продержалась тоже недолго, не имея ни малейшей склонности ни к бизнесу, ни к привычке корпеть день–деньской на службе.

Жила Надя за счет "спонсоров$1 — в основном иностранцев, нанимавших ее время от времени то в качестве переводчицы, то дамы сопровождения, а то и попросту шлюхи. Правда, шлюхи дорогой и капризной — Надежда была амбициозна, цену себе — эффектной, стройной брюнетке — знала, и уж если ложилась с кем‑то в постель, то либо по взаимной симпатии, либо по крупному расчету.

Они были друзьями: Каменцев едва ли не каждый день заезжал к ней на чашку кофе, она же, всецело доверяя его советам, обсуждала с ним нескончаемые несуразности личной жизни, и через год знакомства они стали близкими людьми, причем — без постели, хотя однажды Каменцев все‑таки Надежду соблазнил, чему впоследствии и сам был не рад: все получилось быстро, скомканно и в общем‑то, можно сказать, никак.

Он был смущен, раздосадован, а она, чмокнув его в лоб, сочувственно обронила: "Знаешь, нам, пожалуй, лучше без этого… Мы же с тобой два закадычных приятеля, а потому это похоже на какой‑то гомосексуализм…"

Ему оставалось лишь тяжко вздохнуть, отведя глаза…

Каменцев позвонил в дверь.

— Ты?!. — Она, тряхнув головой, словно после дурного сна, изумленно моргала, глядя на него как воистину на милиционера, пришедшего с обыском.

— Я, я, — торопливо произнес он. — Ты одна?

— Входи. — Она пропустила его в прихожую. Затем, всплеснув руками, сказала обреченно и весело: — Ты сбежал!

— Да, — в тон ей отозвался он.

Она кинулась к нему на шею, обхватив щеки ладонями, крепко поцеловала в губы. Затем, сняв с Каменцева фуражку, провела рукой по коротко остриженным волосам.

— Боже, ты действительно выглядишь как уголовник.

— Мне некуда деться, — озабоченно доложил он.

— Это я уже поняла. — Прошла на кухню, раскрыв холодильник, зазвенела тарелками. Крикнула: — Снимай с себя эту милицейскую шкуру — и марш в ванную. Там синий халат висит — как раз твой размерчик.

Он с наслаждением пропарил тело под горячим душем и, запахнувшись в толстый свежевыстиранный халат, сел за кухонный стол, где увидел — о, чудо дивное! — салат оливье, свежие помидоры, ноздреватый сыр, зелень и масленые ломти семги.

И всплыли в памяти мятые алюминиевые миски с жиденькой крупяной баландой…

— Ну, спешу услышать историю с географией, — сказала она, присаживаясь рядом.

Каменцев поведал о побеге, ночевках в степи, рассказал о даче и угнанной машине…

— Ты знаешь, почему мне всегда нравился? — спросила она. — Потому что авантюрист, и с тобой — не соскучишься! Ты и в бизнесе этом своем продуктово–курином все равно авантюристом был… Но тогда тебя среда давила законопослушная, а теперь — полный простор для деятельности…

— Ну, спасибо, — хмуро кивнул он. — Утешила. — Поднял на нее усталый взгляд: — Что с семейством моим, не в курсе?

— Ну… Все новости тебе известны. Людку твою начали доставать кредиторы с бандитами, потом этот ее отъезд в Штаты по твоему, как она мне по телефону сказала, настоянию…

— Все правильно.

— Ну вот. Если номер ее американского телефона помнишь, позвони…

— Позже, — сказал он.

— И какие творческие планы у вас, гражданин беглый каторжник?

— Побегу дальше.

— Куда же дальше‑то?

— В Штаты. — Он усмехнулся. — Широкий я парень, нет?

— Да уж куда там с добром деваться, как моя бабка говаривала!

— Паспорт надо "левый" сделать и визу, — продолжил Каменцев. — Есть концы?

— Вообще‑то имеется один типчик, — задумчиво произнесла она. — Делает паспорт моряка. Чтобы машины для льготной растаможки ввозить. Я через него тут паре знакомых ребят устроила документы, даже заработала на этом чуток…

— И сколько такой документик стоит?

— Пять тысяч.

— Звони, найду я пять тысяч.

Она, будто что‑то припомнив, сокрушенно всплеснула руками:

— Ох, дура! Как же я забыла…

— Что забыла?

— Типчик этот, Геннадий, — квартирант Володьки Крохина. Ну того, из Эмиратов. А ты же ему четырнадцать тысяч должен… Володька мне звонил и, как узнал о твоей посадке, просто‑таки впал в ступор… А денежки эти, конечно, тю–тю, да?

— Вестимо, — меланхолически подтвердил Каменцев.

— Тогда с Геной торопиться не стоит…

— Да я никуда не тороплюсь, — невесело рассмеялся Каменцев. — У меня сейчас дел меньше, чем у пенсионера. Как ты‑то? Замуж еще не собралась?

— С кем спать и без того есть, — отмахнулась она, — а вот чтобы было с кем проснуться — это, знаешь ли, задача неразрешимая, по–моему. Слишком испортила меня самостоятельность. Да и сама жизнь… А вообще‑то ты прав, я уже женщина непреклонного, так сказать, возраста, пора бы подумать об учреждении совместного предприятия семейного типа…

— А занимаешься чем?

— Честно? — Вытащила из пачки сигарету, закурила, выдохнув дым к потолку. — А… путаню понемногу! Японец сейчас у меня… Вчера в Токио укатил, через неделю вернется. Сумасшедший… — Она рассмеялась снисходительно. — Два часа ползает как гусеница, гладит, шепчет… А основное дело происходит в течение пяти секунд. И — очень он переживает, когда я не стенаю страстно. В самый интересный — его, конечно, имею в виду… так вот, в самый интересный момент он мне приказывает… ну, по–русски он слабо… Приказывает: "Голос! Голос!"

— Значит, ты все по иностранцам…

— Ну а чего русские? Как мне тут одна импортная блядь сообщила, трахают как звери, а платят как дети! А я ж еще и ленивая… Вчера звонит один французик — приезжай, мол, а я лежу на кроватке — пресс подкачать хотела… ну, чувствую, и ноги не поднимаются, и рука болит — поскользнулась тут и на локоть упала… А ведь его же и гладить надо! — Она шмыгнула носом, выдернув салфетку из стаканчика, посетовала, сокрушенно качнув головой: — Если б не сопли красота бы замучила!

Каменцев рассмеялся. Сказал:

— Все же люблю я тебя… Легко с тобой.

— Тебе так кажется. И насчет "люблю", и насчет "легко". — Она встала из‑за стола. — Пошли, застелю ложе.

Они прошли в спальню, и тут он решительно обнял ее, притянул к себе, поцеловав в нежную шею.

— Миленький, — она попыталась оттолкнуть его, — мы же давно обо всем договорились… ну зачем? Я, конечно, понимаю: воздержание у тебя просто смертельное, и вообще дружба дружбой, а эрекция эрекцией…

— Ну а тогда к чему разговоры? — Он просунул руку в прорезь ее халата, нащупал застежку бюстгальтера.

— К тому, что мы — друзья…

— Любовь — это тоже дружба, — возразил он. — Причем настоящая, не знающая никаких границ…

— Но ведь у нас же ничего не вышло тогда… — слабо запротестовала она. — Или жена в глазах стояла?

— Вот именно, милая. Все равно как девственность терял, как в первый раз… А в первый раз результат всегда слабенький… — улыбнулся он, целуя ее в грудь. — А вот дальше все идет как по маслу.

Он уложил ее на кровать — уже сдавшуюся, обнаженную.

— У меня нет никаких… ну, этих…

— Да хватит развивать насчет презервативов, — сказал он, отбрасывая в сторону одежду. — Ты девушка чистоплотная, а я человек семейно–тюремный. И знаю, кстати, об этих изделиях немного. То есть в курсе, какой они формы, из чего сделаны и для чего в принципе предназначены. Но вот насчет всего остального, что характеризуется как нюансы практического значения, могу рассуждать весьма отвлеченно, как полный профан…

Закрыв глаза, она закинула назад руки. И — застонала, плотно обхватив его бедра ногами. Он почувствовал блаженную, восхитительную близость, погружаясь в жар ее плоти…

Все действительно получилось, и уснули они лишь под утро.

— Люблю тебя, — совершенно искренне прошептал он, проваливаясь в сон.

— Любовь вечна, — отозвалась она со вздохом. — Но вот партнеры меняются, в чем и беда…


ВЛАДИМИР КРОХИН

Три дня он предавался восхитительному безделью, наслаждаясь комфортабельным номером с климатической установкой, изысканными трапезами в уютном ресторане отеля, где над столиками нависали опахала тропической флоры, и плескался то в теплом океане, то в прохладном бассейне.

Подумывалось и о целесообразности курортного романчика, тем более, лишь мельком обозрев пляж, он пришел к выводу, что работы в данном направлении край непочатый и, возьмись за нее всерьез — будешь трудиться, забыв об отдыхе!

В отеле обитала публика, никакого отношения к мешочникам, бегавшим по Дубаю, не имевшая: множество одиноких респектабельных дам различных возрастных категорий, основной из которых была "слегка за сорок", благополучные бизнесмены из России и из сопредельных республик, а также бандиты, ведущие себя здесь, на отдыхе, подобно джентльменам из английского клуба — сдержанно, с достоинством и предупредительно–отчужденно по отношению к иным отдыхающим.

В отеле то и дело мелькал знакомец Крохина, местный временный резидент Вася, — молодой человек лет двадцати пяти, предлагавший постояльцам свои услуги знатока местных торгово–закупочных точек и злачных мест и настырно набивавшийся на приглашение в номер, дабы отметить знакомство наверняка имеющимся у свежеприбывшего соотечественника крепким спиртным напитком.

Знакомства с Васей и с его липкими предложениями из российского населения отеля избегали лишь бандиты кавказских национальностей — их Вася опасался. А многие из расслабленных бизнесменов "попадали", тратясь на такси и ужин для местного гида–общественника. Правда, слово "гид" по окончании — знакомства произносилось с иной, как был уверен Крохин, гласной буквой…

В течение тюремной отсидки Крохина Вася около недели пребывал с ним в одной камере, куда угодил за преступление довольно серьезное: ехал на машине с девочкой–челночницей, а на светофоре какой‑то араб — из зависти, вероятно плюнул ему на капот.

Дабы не терять достоинства перед дамой, Вася покинул машину — и врезал арабу по морде, что означало, по его же словам, — приплыть к каторжному причалу и привариться к нему всеми якорями!

Однако уже через неделю Вася вышел на волю и дело замяли.

Парень был прыткий, циничный, скользкий, как налим, а потому Крохин заподозрил, что сокамерник договорился с властями, предложив определенные интеллектуальные услуги. И теперь, судя по тому, что Васю не трогала служба безопасности отеля, обычно настороженно относящаяся к чужакам, стал он человеком с определенным секретным статусом, старательно отрабатывающим запеченный из плевел — то бишь ядовитой пшеницы — хлеб контрактного меркантильного стукача.

Увидев Крохина, сдающего ключ портье, Вася явно и всерьез озадачился, видимо, размышляя, не появился ли в "Холидей Инн" его дублер, а потому в силу, очевидно, конспирации, здороваться с бывшим сокамерником, должным, по его соображению, мыслить точно в таком же направлении, не стал.

Некоторое время они толклись в холле, преодолевали взаимную неприязнь, различной, правда, природы, но одинаково соображая: "Подойти — не подойти?$1 — и наконец Крохин решил: "Ладно, чего уж там…"

— О! — воскликнул он, будто только сей момент заметил Василия. — Ты?!

— О! — воскликнул тот с аналогичным притворством. — Ты?! И они, как иуды, изобразили подобие дружеского объятия, воздержавшись, правда, от целований.

— Чего ты тут?.. — спросил Вася, бегая глазами по сторонам.

— А… дела! — с вызовом ответил Крохин.

— Успехов…

Дальнейшие их встречи знаменовались лишь обоюдными сдержанными кивками.

Прошедшим вечером Крохин познакомился с двумя немками, покатал их по городу, затем полночи они пили у него в номере, а после до утра все втроем кувыркались В постели, предаваясь жуткому, впервые им познанному групповому разврату.

С гудящей головой и воспаленными глазами спустившись в ресторан на очередной завтрак, Крохин узрел Василия, сидевшего за столом с какими‑то бритоголовыми российскими качками и оживленно им о чем‑то повествующего.

Качки, внимая рассказам старожила, сдержанно усмехались. Во главе стола находился мужчина, одетый в дорогую, явно не ширпотребную рубашку, с элегантными золотыми часами на мускулистой руке, бросавший на Васю редкие снисходительные взгляды. Взгляд у него был острый, волчий, поседелые волосы, еще мокрые после утреннего душа, аккуратно зачесаны назад.

Внезапно Крохин преисполнился чувством щемяще–томительного узнавания…

И, еще не отдавая себе отчет в сумбуре мыслей, шагнул к столику, выдохнув изумленно имя, словно вынесенное на поверхность сознания непроизвольным толчком памяти:

— Игорек!..

Качки заиграли желваками на мигом сжавшихся скулах, взгляды их бдительно и враждебно устремились на незнакомца, приближающегося к их наверняка боссу, но тот лишь хмыкнул добродушно, заметив:

— Во где доводится встречать бывших соседей!

Вася, обладающий отменной реакцией, видимо, по достоинству оцененной полицейскими арабскими умами, посмотрел на часы и развел руками, озарившись безмятежной улыбкой:

— Извините, ребята, у меня тут свидание, совершенно забыл! — И, судорожно допив стакан дармового фруктового сока, растворился в дебрях отеля.

— Садись, Вовка! — сказал хозяин стола. — Тоже здесь отдыхаешь?

— Да вроде того…

— А я только вчера прибыл, осваиваюсь… А ты‑то давно тут?

— Давно, Игорек… Два года, представь.

— Чего, работаешь?..

— Время будет — расскажу… — Крохин откровенно покосился на качков.

— Кореша мои, — сказал Игорь. — Алексей, Михаил… Крохин вынужденно пожал крепкие руки парней. Спросил:

— С женой прибыл?

— Жена в такие гадючники не ездит, — ответил Игорь. — Жена на Канарах, у меня там отныне домишко… А здесь я так… дела, в общем.

— Хотелось бы пообщаться, — сказал Крохин, вновь покосившись на качков.

— А чего мешает? Завтракаем — и идем ко мне в номер… Посидим с глазу на глаз. Когда у нас "стрелка"? — обратился к одному из качков. — В час дня? Ну, навалом еще времени…

Крохин, перемешивая мельхиоровой ложечкой густо насыщенный тропическими фруктами йогурт, искоса поглядывал на невозмутимого старого приятеля, предаваясь невольным воспоминаниям.

Когда‑то они жили в одном доме. Он работал в газете, а Игорь, вернувшись из армии, устроился в страховое агентство, специализировался на различных автоавариях, химича с их оценками, затем занялся кузовными ремонтами, а после ударился в перепродажи угнанных машин, в валютные махинации, контрабанду икон и быстренько сел…

С этого момента пути их разошлись: Крохин развелся с женой, переехал в другой район и более об Игоре ничего не слышал.

Собственно, в той прошлой жизни связывало их немногое: соседство по дому, гаражному кооперативу — и общая пламенная любовь к проживающей неподалеку известной актрисе — Марине Осиповой. С актрисой — в смысле постели — у Крохина выгорело, а у Игоря, благоговейно трепетавшего перед небожительницей, дело далее лобзаний нежной ручки не пошло, а дальнейшему развитию отношений воспрепятствовала тюрьма и зона.

Ныне же, как без труда уяснял Крохин, бывший сосед, никогда законопослущанием не отличавшийся, прочно внедрился в криминальный мир, заняв в нем достаточно высокую позицию, судя по внешним приметам его одежды, дорогим часам, перстню с внушительным бриллиантом — и явному подобострастию окружающих его братков–здоровячков.

Покончив с завтраком, они поднялись в двухкомнатный номер Игоря, по сравнению с которым собственные апартаменты, до сей минуты восхищавшие Крохина, показались ему вопиюще убогими и предназначенными для откровенных плебеев.

Уселись за столик и, попивая баночное пиво, ввезенное сюда, на территорию эмирата Шарджа, где властвовал "сухой закон", из "Дьюти–фри" Шереметьева, предались разговорам о нынешнем и былом.

— В доме‑то нашем бываешь? — спрашивал Крохин.

— Частенько… Родители же там… Навещаю. Да, кстати… А как Марина, не в курсе?

— Откуда? Вроде нигде не снимается, постарела звезда, угасла…

— Звезда? — Игорь хмыкнул. — Скорее метеорит…

— Как выяснилось, — подтвердил Крохин. — Но мы тогда еще молодые были, не понимали, что одни актрисы радуют интеллект, а другие — глаз. Но что о прошлом? Скажи, если не секрет, чего тебя‑то в Эмираты занесло? На разборки приехал? Судя по окружению и вообще…

— Честно? — Игорь потер затылок. — Есть такое дело… Но и отдохнуть заодно хочу… Продлить себе лето, обмануть хоть ненадолго зиму предстоящую длинную, искупаться в теплой водичке… На Канарах уже в море если и полезешь, то на твердости характера, на Сейшелы и всякие Мальдивы — угоришь, пока долетишь, а Эмираты — под боком… Как относишься к тому, чтобы вечерком погулять? Тут один тип к нам подсел — ну, ты его видел… Говорит, есть в Дубае очень даже веселые места, напрашивался в экскурсоводы… Вася, по–моему…

— Угу, — кивнул Крохин. — Вася. Ты с ним осторожнее, он в здешней тусовке к ментам пристроился, змееныш, с них свои сребреники получает. Думаешь, почему он здесь отирается, в Шардже, в "Холидей Инн", а не в Дубае? Потому что в Дубае основной контингент — челнок, а это народ конкретный, он халяву сразу сечет и посылает, и разговоры пустые ему тоже ни к чему, времени в обрез, надо каргу закупить, в мешок упаковать и срочно домой — заниматься реализацией. А тут Вася скользкий как уж: давайте в ресторан, давайте по бабам, вообще потрем за жизнь… А чего тереть, когда задница не то что мокрая от беготни, а аж дымится? Приглашал он тебя в ресторан?

— Ну.

— За твой же счет.

— Да не жалко…

— Вот именно. Не жалко. Потому он здесь и пасется. Отель солидный, клиент соответственный, расслабленный, отдыхает здесь клиент. Причем клиент с положением, как правило, с историей, а значит, и с информацией… Вот его Вася цепляет и разрабатывает — такая вроде у ментов терминология… А после отчетик арабам, они очень даже иностранцами интересуются, особенно респектабельными. — Запнувшись, Крохин выразительно посмотрел на потолок. Затем включил телевизор.

По местному каналу транслировали передачу о роли и правах женщины в исламской семье. В диалогес обширной аудиторией зрителей участвовали властительные шейхи.

— Да тут демократия… — удивился Игорь.

— Ну такая, — покривился Крохин. — В рамках корана и шариата далеко не разбежишься.

— А в чем отличие?

— Корана от шариата? Ну это вроде Уголовного кодекса и комментариев к нему.

Игорь криво усмехнулся: данное сравнение было ему близко его профессии и натуре. Спросил Крохина:

— И какие у тебя перспективы? Вообще — чем и как живешь?

Не приукрашивая ситуации, тот поведал о злоключениях, предстоящей работе и скором своем отъезде.

— Во какие жизнь дает кренделя, — сокрушенно вздохнул Игорь. — А ведь раньше ты для меня просто столпом общества был, белой костью. Да и Марина та же…

— Кому теперь нужны мои стихи и ее кино, — сказал Крохин, устало махнув рукой. — На тот паровоз, куда пересела страна, нам билеты в багажный вагон достались… Кстати, — переменил он тему. — У меня тут кошмарное горе… Был один партнер, я ему продукты посылал. Парень платил исправно, я ему поверил, свои деньги вкладывать начал… Ну и вложил! Четырнадцать штук!

— Кинули? — равнодушно спросил Игорь.

— Да не то чтобы кинули… Звоню Надежде — общей знакомой нашей, а она мне сообщает: посадили парня. То ли за драку с ментами, то ли за оружие…

— Ну а фирма‑то осталась?

— Вот именно! Но я чего боюсь? Приду туда, а меня пошлют… Скажут: мы с тобой дел не имели. А с кем ты лично их имел, с тем и разбирайся…

— Ситуация стандартная, — прокомментировал Игорь. — И не смертельная, не переживай. Дай мне все данные, я сегодня же… — Запнулся: звонил телефон. Он снял трубку. Сказал удивленно: — Тебя…

— Мистер Крохин? — услышался голос портье. — С вами хотят говорить из города. — Щелчок — ив трубке послышался голос араба:

— Владимир? Не могли бы быть через час у меня? Срочный вопрос…

— Выезжаю немедленно, — покорно ответил он. И, положив трубку, обратился к Игорю: — Видишь, как дело поставлено? Все под прицелом. А потому хотя и не знаю я никаких твоих дел, но совет дам: осторожнее… С дисциплиной тут сурово. Это, конечно, не Иран и не Саудовская Аравия, где, появись на публике в шортах и в футболке — сразу тюряга и палки, но и не какой‑нибудь Бангкок или Париж. С одной стороны, удобство — гуляй где хочешь, но насчет того, чтобы как хочешь…

— То есть по башке на улице не получишь? — уточнил Игорь.

— Ну, если и получишь, — ответил Крохин, — знай: это — однозначный привет из СССР! От его и только его представителей.

— Кое–кому в ближайшее время это и грозит, — загадочно произнес Игорь.

— Ну, я поехал, — сказал Крохин. — Зов босса. Если хочешь, встретимся ближе к вечеру.

— Хочу. В девять часов в моем номере, устроит? И — рванем в город.

— Только без твоих утюгов. Это можно?

— Нельзя.

— Тогда с утюгами, — согласился Крохин. — Коли так.

После бессонной ночи он чувствовал себя вымотанным, к тому же смущало то, что на перегар наложился запашок пива и теперь надо будет каким‑то образом обуздать похмельные ароматы, однако противиться приказу араба было категорически невозможно.

Араб, приняв Крохина в уже знакомом пустынном мраморном зале, кивнул ему на низенькую софу и, снисходительно глядя в опустошенные бессонницей глаза гостя, констатировал:

— Странно, я дал вам возможность отдохнуть, а вы ухитрились устать.

— Иногда некоторый труд отдыху не вредит, — безучастно отозвался Владимир.

— Хотите выпить? — продолжил проницательный араб.

— Да что вы!

— Джин, водка, пиво… Да вы не стесняйтесь, наши мусульманские догмы не имеют для вас никакого значения, а мои взгляды достаточно широки…

"Так широки, что ни в какие ворота не лезут", — подумал Крохин, но сказал, ловко огибая яму провокации, следующее:

— Я, конечно, желаю произвести на вас положительное впечатление, но мой отказ продиктован отнюдь не желанием понравиться… Вчера мне пришлось поддаться некоторому соблазну, а вернее — соблазнам, но уже сегодня — я праведник… Действительно… — Выжал из себя смущенную улыбочку. — Ну никакого желания!

— Ладно, — кивнул араб, усаживаясь на коврик. — Поговорим о деле. И о вас. Не ошибусь, если обозначу вас как человека, которого интересуют деньги, и только деньги.

— В них очень много витаминов, — согласился Владимир.

— Верно. Итак: вы человек без определенной профессии, уже немолодой мужчина, и все, что сумеете заработать в ближайшее время — нечаянно и счастливо, будет являться как бы страховым фондом и основой вашего неясного будущего, это так?

— Зло, но справедливо, — сказал Крохин.

— Откровенно и справедливо, — поправил его араб. — Так вот: сегодняшние ваши надежды и перспективы связаны исключительно со мной, это вы также, надеюсь, не станете отрицать.

— Совершенно верно.

— А потому, — продолжал босс, — взвесив и ваши личностные качества, и варианты нашей дальнейшей работы, мне представляется возможным посвятить вас в некоторые деликатные обстоятельства предстоящего плавания. Но сначала хочу задать наверняка неожиданный для вас вопрос: откуда вы знаете человека, которого встретили сегодня за завтраком и в чей номер затем поднялись?

— Вы следите за мной? — спросил Крохин неприязненно.

— Почему вы решили, что именно за вами?

— Ах вот как… Ладно, ответ будет прост: сегодня я встретил своего бывшего соседа по дому — тоже бывшему… Зовут его Игорь Егоров.

— Я хотел бы услышать ваше мнение о нем и историю взаимоотношений.

— Прежде мне хотелось бы знать, чем вызван такой интерес.

— Все дело в том, — сказал араб, — что в определенных кругах ваш знакомый — личность довольно известная… И не скрою, зная некоторые его возможности, мне хотелось бы вступить с ним в контакт. Но — не напрямую, а через толкового посредника.

— Имеете в виду меня?

— Именно!

— Прошло много времени… — Владимир пожал плечами. — Я не знаю, чем он занимается сейчас… Но что касается далекого прошлого…

— Давайте о далеком прошлом, тоже интересно, — покладисто кивнул араб.

— Ну… — И Крохин поведал о том, прежнем Игоре — парне отчаянном, склонном к авантюрам, не пасующем ни перед людьми, ни перед законом, ни перед обстоятельствами.

Выслушав подчиненного человека, араб удовлетворенно заметил:

— Примерно таким я его и представлял… А были ли у него в то время знакомства среди военных?

— Понятия не имею.

— Дело в том, что в Эмиратах, если вам известно, постоянно проводятся выставки современной военной техники, и, насколько я знаю, в настоящий момент ваш приятель не просто знаком, но и состоит в доверительных отношениях с ответственными людьми, связанными с поставками вооружений. Естественно, говорю вам это не для передачи…

— Я за него рад… — неопределенно отозвался Владимир. — Но не пойму, к чему вы клоните. Если мы говорим напрямик, объясните суть задачи…

— Мне нужна взрывчатка, — ровным тоном произнес араб. — И некоторое количество стрелкового оружия. Незначительное, с десяток автоматов или же пистолетов…

— С доставкой его в Эмираты?

— С доставкой в Санкт–Петербург.

— Понятно, — сказал Крохин. — Если называть вещи своими именами, вы хотите выйти на организованную преступность, связанную с армией. А я вам нужен в силу того соображения, что реанимированные отношения старых друзей куда лучше, нежели новые сомнительные знакомства… Имею в виду вас, уж извините за откровенность. Ответную.

— Извиняться не надо, — сказал араб. — Точные формулировки — моя слабость. Итак. Вы способны поговорить с ним, не акцентируя внимания на заказчике? То есть определиться в принципе: возможности, цена и условия платежа.

— Думаю, да, — с запинкой произнес Крохин.

— Я объясню вам, в чем состоит дело, — продолжил араб. — Во–первых, судно будет проходить мимо побережий многих европейских стран, и мой заказчик легко перегрузит в море боеприпасы на свой корабль. Зачем они ему нужны, меня не касается, это его личный бизнес. Мой интерес состоит в том, что я оказываю необходимым мне людям необходимую же для них услугу. В расчете на услугу ответную. Вот и все. Во–вторых: взрывчатку и оружие я могу достать и в Европе, в Боснии, скажем, но на территории России это выйдет дешевле и проще. В–третьих: почему я столь непринужденно говорю на данную тему с вами? А потому, что вам нет никакого резона подводить меня в этом деле. Наоборот — вы войдете таким образом в состав моих доверенных людей, причем замечу — постоянных служащих… Кроме того: вы будете контролировать обстановку на судне, а если сумеете выполнить мой заказ, то незамедлительно получите пятьдесят тысяч долларов. Сверх ежемесячного жалования.

— Но это серьезная статья… — заметил Крохин, не скрывая опаски.

— А что вы хотели? — искренне удивился араб. — Честным путем большие деньги не зарабатываются, это истина. А у вас есть простой выбор: или рискнуть, или… продолжать свои нынешние метания за гроши. Кстати, относительно риска… Ваше дело — договориться со специалистами. И рисковать будут они. Подчеркиваю еще раз: со специалистами! Ответственно и квалифицированно отрабатывающими свой гонорар. Ни о каких друзьях–дилетантах, якобы причастных к обозначенной мной сфере, речь не идет. Ибо с друзьями надо дружить, а работать — с профессионалами. Поэтому с мистером Игорем ваш разговор должен покуда носить характер общий. И еще: в случае его предварительного согласия давать ему понять о связи между этим заказом и предстоящим плаванием — недопустимо.

— Это я понимаю великолепно…

— Ну и я, в свою очередь, надеюсь на вашу сообразительность, — кивнул араб. — Равно как и на благоразумие. Но вот какая деталь: количество сырья должно соответствовать по эквиваленту тонне пластида. То есть я говорю о компактной современной армейской взрывчатке. Это ясно?

— Ясно, но я, естественно, ничего не могу обещать… — сказал Крохин. Легче всего нести пустое, но потом на тебя взваливают такой груз, что…

— Верно, — с легкой улыбкой подтвердил араб. — Итак, мы друг друга поняли, что радует. Если у вас имеются какие‑нибудь вопросы или вы вдруг напугались и желаете отказаться от нашего контракта как такового, то…

— Не напугался, — отрезал Крохин. — Не в восторге, конечно, и не знаю, чем все закончится, но… В общем, гулять так гулять!

— Значит, я верно понял ваш характер, — сказал араб. — Слова настоящего мужчины.

"Дифирамбы‑то ты пой, но петуха‑то не пускай!$1 — злобно подумал Владимир, но произнес жалкое, хотя и не без иронии: спасибо, дескать, за комплимент…

— И еще, — сказал араб. — Недавно вас навещал один ваш приятель… Геннадий…

— Ну. Это мой квартирант. Отдыхал здесь, да.

— Он работает в кадрах Морфлота?

— Да.

— И подрабатывает на беспошлинной перевозке автомобилей?

— А кто сейчас не подрабатывает? — удивился Крохин. — Тем более если без риска…

— Вот–вот, — сказал араб одобрительно. — Вы с ним ведь встретитесь в Москве?

— Естественно. Хотя бы взглянуть, во что он превратил мою квартиру…

— Очень хорошо. Предложите ему дельце… На судно мы набрали команду с квалификацией среднего уровня… Однако — состоящую из проверенных людей. И всю эту команду необходимо утвердить… Мне совершенно не с руки, чтобы на борт попали случайные персоналии или какие‑нибудь деляги по чьей‑либо протекции… А в вашей стране подобные явления повсеместны. Что же касается Геннадия, то по моей информации он — ключевой посредник в такого рода коррупции. Убедите его, что мы компенсируем своими дополнительными затратами все его взятки… Лишь бы он не мешал делу. Пойдет он на такой разговор?

— Причем — с пониманием, — убежденно произнес Крохин, вспоминая пройдоху квартиранта, находящегося в состоянии постоянной финансово–наркотической ломки. — Деньги он любит беззаветно.

— Мы посодействуем взаимности данного чувства, — со значением произнес Ассафар.

Выйдя из резиденции босса, Крохин ошарашенно помотал головой. Жизнь преподносила сюрприз за сюрпризом. И то пирожное, которое свалилось несколько дней назад буквально с небес, тоже на поверку оказалось с большим и вонючим тараканом вместо медовой начинки…

Мчась по трассе в отель, он раздумывал, а не стоит ли араба, что называется, кинуть? Взять деньги, уехать в какую‑нибудь Америку, попробовать начать новую жизнь там?

Мысли путались, и концепция не выстраивалась. В конце концов он пришел к заключению, что поговорить с Игорем — дело пустяковое, и, если тот от сделки откажется, пусть араб решает свои проблемы сам, а он, Крохин, прибыв на родную землю, будет действовать по обстоятельствам. А коли дойдет до горячего улизнет, и провались этот араб ко всем его мусульманским чертям!

Вот так!

Вечером он ехал с Игорем и с его дружками–качками из Шарджи в соседний Дубай.

Был четверг — день, означающий здешнюю субботу. Дорога, обычно занимающая тридцать пять минут, обернулась часом с гаком — в город, тонущий в мареве реклам, тянулись тысячи автомобилей: народ спешил поразвлечься. Завтрашний день — пятница — был аналогичен российскому воскресенью.

Блеклые и даже незаметные в дневные часы щиты над тысячами магазинов и ресторанов расцвели неоновой радугой. Небоскребы сияли прямоугольным обрамлением огней и фиолетовым мерцанием искр–подсветок.

— Во житуха у тебя! — обращаясь к Крохину, восклицал качок Алексей. Класс! Море, солнце и бабы круглый год! Плюс — экзотика! Жизнь! Нам бы так! Да, братки?

— Знаешь, — отозвался Крохин устало, — я как‑то в Москве с одним знакомым врачом–гинекологом его тачку после ремонта забирал. В тачку слесарь влез, что ей гайки–шестеренки менял. Ну, поехали в проверочный рейс. Тачку сделали на пять с плюсом, и гинеколог, значит, аж светится от восторга… И говорит слесарю: эх, машина — это великолепно! Ехать вот так… шелест шин, мягкий руль… Наслаждаясь дорогой, простором и… прочим, что заключено в моторе. Ты, дескать, слесарь, ты не поймешь, ты все о своих шестеренках талдычишь…

Качок Михаил, уразумев двусмысленность крохинской притчи, поинтересовался, как обстоит в данной арабской стране дело с продажными женщинами.

— Не проблема, — последовал вдумчивый ответ старожила. Припарковав машину на одной из торговых улочек, разбрелись по магазинам: качки отправились на закупку автомобильных сирен, а Игорь пожелал навестить с советчиком Крохиным ювелирную лавку.

Склонившись над длинным застекленным прилавком с россыпями серебра и злата, они не сразу заметили появления в лавке низенького рыжебородого парня, с взволнованным напором обратившегося к Игорю: дескать, он только что был в лавке, выронил здесь перевязанную резинкой пачку долларов, в чем уверен наверняка, а потому интересуется, не видели ли соотечественники драгоценной пропажи?

Получив отрицательный ответ, рыжебородый категорически потребовал предъявить ему к опознанию имеющиеся у Игоря и Владимира деньги, ибо свои, мол, он безусловно и с первого же взгляда узнает.

Скривившись брезгливо, Игорь уже полез за бумажником, но искушенный Крохин, досконально изучивший повадки и трюки местных российских мошенников, решительно рыжебородого человека отстранил, посоветовав ему вызвать полицию.

— У нас, друг, есть декларация, счета из магазинов… — сообщил внушительно. — Полиция все сверит… Тем более, может быть, "ломать" деньги ты умеешь, едва к ним прикоснешься, а вот менты — нет…

Услышав такого рода рациональное предложение, мазурик–истец, скрежеща зубами, лавку незамедлительно покинул, растворившись в толпе.

— Так это меня бы сейчас хлопнули?! — с восторгом уяснил Игорь.

— Естественно. Пошел бы на поводу — запрягли! — подтвердил Крохин. — Тут виртуозы… Челноки‑то не с кредитками ездят, а с "котлетами"… Одно движение — и от "котлеты" пропадает две трети…

— Ну, с меня причитается…

— Да ладно, ты бы со своими бычками наверняка бы добился правды…

— Чего ее добиваться? — искренне удивился Игорь. — Люди сделали работу…

— А, ну да… коллеги! — сказал Крохин ядовито.

— А это ты как уж хочешь считай… — внезапно нахмурился Игорь.

Крохин, взглянув на его помрачневшее лицо, счел необходимым от развития данной темы отказаться.

Качки, увешанные сумками и пакетами с покупками, ждали их у автомобиля.

Сгрузив благоприобретенные пожитки в багажник, бандит по имени Алексей доверительно Крохина спросил:

— Ну так как тут это… насчет оторваться?

— А стоит, думаешь?

— Чего там думать! На работе по лезвию ножа ходишь, дома — по струнке… А жить когда?

— Тогда так, — сказал Крохин. — В Дубае два центровых бардака: "Гараж" и "Панорама". Оба — с официальным гордым статусом дискотек. Шлюх — как дерьма на скотном дворе. — Искоса он посмотрел на Игоря.

Уловив его взгляд, тот скучным голосом произнес:

— Я уже человек пожилой, а вот ребята, если им надо, пусть снимают…

Вскоре они сидели за стойкой бара в прокуренном полумраке, озирая стоящие в помещении, и в самом деле напоминавшем огромный гараж, кузова старых "Кадиллаков" без крыш с оборудованными в них столиками, жестянки номерных знаков на стенах, подиум, где под гремящую музыку оттанцовывала разномастная публика, в том числе — десятки проституток, прибывших сюда из бывших восточных республик СССР и Украины.

В изобилии было представлено местное расслабляющееся народонаселение, исключая, естественно, аристократов–арабов. Рекой лился везде и всюду строжайше запрещенный алкоголь…

— Вот, — комментировал Крохин грустно. — Смотри, Игорек… Вся мразь Страны Советов. Все доступно. А водки — залейся. Бутыль "Смирновской$1 — сто баксов. Только плати.

— Все твари отечественные, и все страшны, как заброшенные кладбища, — с неудовольствием сказал Алексей. — Какие‑то уцененные бляди, короче…

— Ну давай тогда рванем в "Панораму", — предложил Крохин. — Там филиппинки, индуски и китаянки. Гадючник поменьше, с экзотическим уклоном, но суть та же.

— Кстати, — сказал Игорь, — ты же говорил, что попух из‑за двух банок пива, а тут…

— Это было во внешнем мире! — Крохин многозначительно потряс пальцем. А тут особая зона. И особый "спонсор". Крутая, как в России говорят, крыша. Из прочного человеческого материала.

— А цены?.. — неопределенно спросил качок Михаил, косясь на женские лица, явственно отмеченные пороком определенной профессии.

— В среднем — сотня за ночь, — мгновенно уяснил суть вопроса Владимир. Когда сюда наши первые путанки подвалили, арабы им по тысяче за ночь отстегивали, а потом провинция нищая хлынула, сбила цены до полтинника. Ну, сейчас сотня в среднем… Но ты тут если чего и собираешься… с особой осторожностью, понял? А то заплатишь — за СПИД! В иностранной угаре у многих наших мозги разжижаются…

— Это — понятно, — уныло кивнул Михаил. И посетовал на дороговизну алкоголя.

— В пяти минутах от отеля начинается эмират Аджман, — просветил его Крохин. — Там — хоть залейся! Литр шотландского виски — десять долларов.

— Как проехать? — спросил собеседник с оживлением.

— До круга, потом мимо дикого пляжа… Дворец шейха увидишь справа, а за ним — магазин…

— Ну, едем в эту "Панораму", что ли, — предложил Игорь. Затем строго взглянул на своих подчиненных: — Учтите, гулять — гуляйте, но завтра — дела!

Качки послушно наклонили стриженые затылки.

Из "Панорамы", прихватив двух мулаток, вернулись уже за полночь в "Холидей Инн".

Качки повели безнравственных дам к себе в номер, а Крохин пригласил Игоря прогуляться возле отеля: мол, имеется разговор…

Уселись на парапете эстакадки, по которой к входу в вестибюль, под широкий козырек, подъезжали поздние машины.

Вкратце Крохин обрисовал приятелю–мафиозо суть предложения своего босса.

Игорь выслушал его молча, затем с умудренной усмешкой сказал:

— Думаешь, что говоришь?

— Мне думать нечего, я — взрослый человек! — сообщил Крохин запальчиво.

— Вот именно…

— Ну ладно, не надо цепляться к словам…

— Во–первых, надо, — рассудительно молвил Игорь. — Ибо за пустые слова люди платят полновесную валюту. Во–вторых, такое предложение может исходить от провокатора, неужели не ясно? Я не имею в виду тебя, ты можешь проходить за подкидного дурака.

— Н–ну…

— Вот и "ну".

— Хорошо, — согласился Крохин. — Ты мне ответь в принципе: есть возможность или же ее нет.

— Предположим, есть.

— Вот и чудно. Теперь… Опять‑таки допустим, что ты назначаешь цену, я себе кое‑что к этой цене приплюсую, если не возражаешь… а далее ты получаешь деньги и привозишь товар в известное только тебе место. Сообщаешь его координаты — и все. Попробуй чего докажи в случае…

— И попробуют, и докажут! — сказал Игорь. — В принципе рассуждаешь ты верно, но вот одна закавыка: никто не будет платить денег вперед.

— А если заплатят?

— Это будет вне железных правил, милый…

— Знаешь, — сказал Владимир, — у железных правил имеются и железные исключения. Однако, прежде чем я спрошу заказчика об условиях оплаты, мне надо знать, в какой цифре она выражается, согласен? В цифре — вся истина.

— В данном случае, — вздохнул Игорь, — на истину плевать, поскольку ты, Вова–Платон — мой друг… Э–эх! Вот что происходит с поэтами, когда они не у дел… Цифра, говоришь? Будет тебе цифра завтра к вечеру. Ерундой, конечно, мы маемся, все это — чушь синяя, но… будет тебе цена!

— Чтобы отстал, да?

— Чтобы отстал — это я и сейчас могу, астрономическими величинами у нас в России каждый второй владеет. Нет, названа будет реальная сумма. А там уж…

— А там уж — да! — согласился Крохин.

Вечером следующего дня они сидели в рыбном ресторанчике, дожидаясь блуждающих в торговых дебрях города качков.

По словам Игоря, Эмираты ему надоели зашоренностью своего жизненного уклада, отель представляется оранжереей, вне которой — лишь чужеродный и убогий космос специфической жизни аборигенов, но, поскольку с таинственными его делами не все ладится, ему предстоит задержка минимум на неделю.

В качестве ужина они выбрали из набитого льдом лотка пару килограммовых акул и через считанные минуты получили искусно приготовленное блюдо, снабженное таким количеством гарнира и овощей, что его с успехом хватило бы на компанию пяти голодных едоков. На десерт официант принес кувшин свежего бананового сока.

— Так вот о нашей вчерашней трепотне, — сказал Игорь, настороженно глядя поверх головы собеседника и доставая из кармана рубашки бумагу. — Первая цифра — счет за пластилин, вторая, чепуховая, — за железо и маслята.

— Первая цифра впечатляет!.. — присвистнул Крохин.

— Для знающего человека как раз очень и очень приемлемо, — отозвался Игорь. — Так что можешь еще смело и свой интерес плюсовать, но не увлекайся особо, двадцать штук, не больше… Или ты намерен заявить, что этого мало?

— Хорошо. — Крохин спрятал бумажку в карман.

— Хорошо, да не очень, — возразил Игорь. — Я и пальцем не пошевелю, если не буду знать, для чего эта вся музыка предназначена и кто ее заказывает. Прежде чем сунуть башку в петлю, надо знать, как ее оттуда обратно вытащить. Ты, ясное дело, на все готов, за двадцать штук — хоть куда, а у меня другая постановка жизненных вопросов.

— И какая же? — вопросил Крохин угрюмо.

— Я пытаюсь ставить их так, чтобы вопросительный знак превращался в восклицательный.

Крохин задумался. Раскрывать личность босса, как и связывать заказ на взрывчатку с предстоящим плаванием, было запрещено. Но человек напротив — якобы бывший приятель, персонаж из прошлого, а на самом деле — чужой и неизвестный собеседник, проживший неведомую жизнь, напрочь изменившую его и внутренне, и внешне, обновившую, если верить науке, все клетки организма, и тем не менее каким‑то неведомым образом сумевший сохранить образ его, Крохина, в своей памяти, что было единственным, сближавшим их, — этот человек ждал ответа. Вернее, молчаливо, но выразительно ответа требовал.

— Это товар на экспорт, — выдавил Крохин, не поднимая глаз.

— Уже лучше, — сказал Игорь. — Но куда именно? И как вы его протащите через барьеры? Я не любитель викторин, но в данном случае мое любопытство касается элементарных гарантий… Короче, если где‑то бабахнет, то лучше, если подальше, и я–во всех смыслах — останусь в стороне. Как и ты, между прочим.

— Сейчас не могу тебе сказать ничего, — признался Крохин. — Поскольку просто ничего и не знаю.

— Тогда так… В порядке информации. "Протащить$1 — это тридцать процентов стоимости товара и моя забота. Так и сообщи своим деятелям. Услугу я не навязываю, скажи. Просто так мне будет спокойнее. — Он замолчал: к столику подходили, волоча пакеты с покупками, всецело довольные жизнью качки, как явствовало из выражений их физиономий, не обезображенных интеллектом.

"По–моему, они родились под созвездием Близнецов", — подумал Крохин.

— Ну чего, был я сегодня в этом твоем алкогольном эмирате, — начал качок Алексей, присаживаясь рядом с ним. — Цирк вышел! Беру такси, водила–индус спрашивает: куда? Я ему — согласно твоим указаниям: Аджман, дворец шейха. Он так это… смотрит на мои пляжные шорты и футболочку — и с уважением, значит: едете к шейху, мистер? Врать не люблю, отвечаю уклончиво: ну… рядом там, в общем… А, говорит, вы — в магазин! Причем — по–русски!

— Эта догадливость на ба–альшом опыте общения основана! — заверил Крохин.

— Подъезжаем, — продолжил рассказчик, — два доллара он всего запросил… Гляжу — заборчик, в нем — провал, захожу туда, а там — прошлая социалистическая родина: амбразура раздаточного оконца, толпа бушует, купюры через головы сует… Пробился я к амбразуре, взял ящик пивка, виски, пру все это обратно к тачке, а таксер на меня посмотрел и говорит: гуд бай, мистер! Как это? спрашиваю. А обратно? Он тут ручонками замахал — и в полный, понял, отказ! Если, пищит, по дороге нас остановит полиция… Я ему: но тут же нет никакой границы, а отель — вон… Показываю ему на пирамиду "Холидея" нашего, в небе голубом торчащую, а он лепит с апломбом: полиция, мол, знает, где проходит граница! Выпейте здесь, я подожду. Здесь, говорит, можно. Ага! Три литра виски и ящик пивка! Говорю: на тебе, сука, пять долларов сверху. Вздохнул, погоревал, падла, но подписался. Загрузили спиртное в багажник и поперли назад. И тут усекаю я, что трасса уже не трасса, а минное поле! И водила под руку ноет: если остановят, то вас, мистер, в тюрьму, а меня — на корабль и на родину! Как прибыл — не помню, но вылез — мокрый, будто та жаба, от пота нервного!

— Нарваться на ментов можно, — согласился Крохин. — Но они в основном на оптовиков нацелены. А так бы — уже давно всю свою каталажку битком бы забили…

— Уже в отеле ныряю в бассейн, — продолжил контрабандист, — вокруг все наш народ плещется, базар–вокзал… Ну, я и говорю публике: есть тут, оказывается, один клевый эмиратец под боком… С подходящей торговой точкой. И чувствую, у всех как‑то моментально тяга к здоровому отдыху на воде испаряется, на глазах то есть… Бац, и я в бассейне уже один… А на обед прихожу, мне один из купальщиков, значит, докладывает: выношу благодарность, в этих Эмиратах прекрасно, оказывается, можно отдыхать!

Крохин, со смешками внимая Алексею, покончил с десертом, положил деньги на стол. Сказал, обращаясь к Игорю:

— Отлучусь к неизвестному тебе лицу, а через часок–друтой встретимся.

Тот рассеянно кивнул.

Созвонившись из уличного телефона с арабом, Крохин незамедлительно пожаловал в его дворец, предварительно переписав сумму контракта на другой бумажке.

Ознакомившись с суммой, араб коротко спросил:

— Его устроит, если деньги я отдам ему наличными прямо здесь? Или переведу на его банковский счет?

Крохин обомлел. Вот так, без каких‑либо комментариев и торга…

— Думаю, да, — ответил с заминкой. — Но он спрашивает о заказчике… И еще: мне пришлось сказать, что груз предназначен к вывозу… И этот факт нашего друга как раз очень устраивает…

— Что касается заказчика, — ответил араб, немигающе глядя на собеседника, — то ваш друг… обойдется. С условиями переправки его силами товара за границу — согласитесь. Но то, что заграница — это борт корабля, вы сообщите ему, когда товар будет в Санкт–Петербурге, не раньше. Спасибо, Владимир. Вы хорошо поработали. Делать вам здесь больше нечего. Завтра получите от меня все необходимое, включая телефон спутниковой связи, и вылетайте в Москву. Уверенным в себе и в своем будущем богатым человеком.

— Да каким там богатым! — отмахнулся Крохин.

— Как? Только сегодня одним махом вы заработали двадцать тысяч, — сказал араб и, с насмешкой глядя в округлившиеся глаза лукавого подчиненного, продолжил: — И не ломайте себе голову, как их получать с вашего друга. Завтра я вручу вам портфельчик… Из портфельчика заберете свою долю. А если для него предпочтительнее банковский перевод, отдам вам наличные самостоятельно.

Для каких‑либо комментариев слов у смущенного посредника не нашлось.

Ощущая на своей спине пристальный взор всевидящего и всеслышащего босса, он, пристыженно–согбенный, поспешил роскошные апартаменты сильного мира сего быстренько покинуть.

Поздним вечером он встретился с Игорем.

Миновав узенький гостиничный пляж, они вошли в теплую купель уже неразличимого во мгле океана.

Сели на придонный песочек, ощущая на плечах движение нежной невесомой волны. Отплывать от берега Крохин опасался, зная, скольких незадачливых пловцов унесли к берегам загробного мира здешние коварные подводные течения и стремительные отливы.

Пересказал все, поведанное ему арабом.

— Насчет железных исключений ты оказался прав, — не без удивления резюмировал Егоров. — Передай, что меня устроит! банковский перевод… Да, теперь насчет твоего должника… Он — интересный, оказывается, парень. Во–первых, не один ты жаждешь с него получить. Во–вторых, семейство его — в Штатах, а сам он–в бегах.

— А… тюрьма?

— В том вся и закавыка! Смылся твой коммерсант из‑под запора!

— Значит, дело мое тухлое?

— Отвечу, Вовик, уклончиво: хрен его знает…

— Ладно, может, все образуется, — оптимистически заметил Крохин, благо новые финансовые перспективы затмевали своим сиянием мрак прошлых потерь. — Мне нужны твои отечественные координаты. Уже завтра я буду в Москве. Прощай, интершабашка! Кстати… Где устроиться — не представляю. Квартиру‑то я сдал…

— Кому?

— Один жучок из Морфлота. Развелся с женой, вот и блаженствует себе…

— Тебя встретят, — отозвался Игорь. — Не проблема. Поживешь у меня в загородном доме. Бабки тебе здесь отдать? Сколько ты довесил? Двадцать?

— Да я ему сам объявил, — соврал Крохин, не желая обсуждать загадочное всеведение своего шефа.

— Кому? Ах да, военная тайна… — Игорь хохотнул. Затем, вздохнув тяжко, добавил: — Завтра уже в столице… счастливый! Чего молчишь, о чем призадумался?

— Об оценочных критериях, — ответил Крохин, отчетливо и безрадостно представляя себе завтрашнее холодное осеннее Шереметьево, колкую морось, замызганные стоп–сигналы московских машин…

Истекали последние часы его путаного аравийского бытия, весьма далекого от радужных миражей приторных восточных сказочек.

"Впрочем, — подумалось ему, — кувшин со всемогущим джинном я нашел и откупорил… Только вот на роль повелителя не сподобился. А джинн этот… похоже, не рядовой демон, а настоящий шайтан!"


ЗАБОТЫ ГЕОРГИЯ СЕНЧУКА

С работы он вернулся под утро. Жена еще спала, и, стараясь не шуметь, он переоделся, повесив свой адмиральский наряд гардеробщика в шкаф, по соседству с парадной офицерской формой, крякнув досадливо от осознания непоправимых жизненных перемен. Этой офицерской форме, как подумалось ему, вероятно, если когда‑либо и быть востребованной, то исключительно для похоронных процедур.

Пройдя в ванную, он умылся, с удовольствием глядя в зеркало на свое широкоплечее, мускулистое тело, позавидовать которому мог бы и молодой атлет, после прошел на кухню, приготовил яичницу с луком и шкварками и, плотно позавтракав, выпил вместо чая большую кружку кисловатого настоя шиповника.

После прошел в свою комнату, где в книжных полках красовались дивные раковины, поблекшие коралловые кусты и чучела тропических рыб, оглядел этот мертвый аквариум — и лег на кушетку, вмиг погрузившись в сон.

Спал он всегда глубоко и без сновидений, хотя, войди кто‑либо в комнату, проснулся бы моментально, с абсолютно ясной головой, готовый к любой неожиданности и, соответственно, действию.

И когда к полудню прозвенел телефон, стоявший в изголовье, он, с первым же звонком сняв трубку, уже уверенно сознавал, что голос его будет ровен и тверд, будто он бодрствовал, а в голове тут же выстроились все возможные версии, касающиеся его необходимости кому‑либо.

В первую очередь подумалось, что приболел сменщик и сегодня снова придется идти на службу, однако — не угадал: звонил один из приятелей, гэбэшный пенсионер, ранее плававший на "Скрябине" под его началом, а ныне работающий в одной из коммерческих структур в службе безопасности.

Бывший подчиненный, по мнению Сенчука, человечишка пустой и малоперспективный при сегодняшних возможностях и связях, звонил, как и предполагалось, с целью поразмять язык, но, вполуха слушая его, обрывать разговор Сенчук не стремился — вдруг да проскочит что‑то толковое…

И — проскочило!

— Шеф‑то наш бывший, Иван Алексеевич, слышал, куда устроился? — спросил приятель. — Нет? В Министерство морфлота, одним из замов первого… Ты бы, Жора, к нему бы сходил, кстати. Вдруг и подыщет тебе стол со стулом, он тебя всегда привечал и увольнению твоему противился…

— Благородной души человек! — поддакнул Сенчук, окаменев от внезапно пришедшей в голову мысли, на смену которой поспешила иная, выстраивая начало давно зревшего в сознании плана…

— Ну вот, сходи… Потом позвонишь расскажешь…

— Не скрою, ты дал мне неплохую идею, — сказал Сенчук. — А о "Скрябине" нашем ничего не слышал, под резак еще не ставят старика–морехода?

— Да говорил тут со штурманом бывшим… Весь народ разбежался, сейчас по новой экипаж набирают после капиталки…

— И чего штурман? — настороженно спросил Сенчук.

— Да штурман, как и мы, уже на пенсии…

Положив трубку, Сенчук механически застелил кровать и уселся за письменный стол.

Долго сидел, невидящим взором уткнувшись в квадрат окна, заслоненного паутиной голых осенних ветвей. Затем, достав справочник, нашел телефон министерства.

С бывшим начальником Иваном Алексеевичем удалось соединиться на диво легко — в справочной сразу же дали номер его секретаря, а на вопрос, кто именно изволит начальство тревожить, Сенчук представился, прибавив перед своей фамилией прошлое воинское звание, что обычно действовало на абонентов–шпаков внушительным образом.

Вскоре в трубке послышался голос, исполненный уверенности и достоинства.

Ходить вокруг да около Сенчук не стал: сказал, что полон сил, энергии, но прозябает на обочине, сухопутной жизнью пресыщен до тошноты и, по–прежнему не нуждаясь в теплом кресле, жаждет выхода в море, тем более, помимо специальности контрразведчика, освоил он множество смежных и уж в качестве второго помощника на солидном судне будет незаменим. В общем, прибавил: согласен хоть боцманом, лишь бы в океан…

— Приходи, подумаем, — сказал Иван Алексеевич. — Но только в середине следующей недели, запар, извини…

— Люди, которые нам нужны, всегда заняты больше нас, — сказал Сенчук. Это закон и суши, и моря. Пометь мою личность в приемном блокноте на среду, Иван Алексеевич… Специально отпрошусь с работы.

— А работаешь‑то где?

— О, должность у меня адмиральская! — сказал Сенчук. — Каждый передо мной шляпу снимает, питание — исключительно ресторанное… Расскажу — лопнешь от зависти! Этим же вечером он отбыл в Санкт–Петербург. Остановившись на постой у дальнего родственника жены, сразу же отправился в порт, где, как выяснил, еще работали на таможне и в администрации несколько старых знакомых.

Однако встречаться с ними осторожный Сенчук не спешил, окольными путями выведывая необходимую информацию и приходя к чисто профессиональному заключению, что разведка, по сути своей, тот же сыск, отчего и принадлежит данная служба строго к полицейским государственным ведомствам, несмотря на сугубо гражданские одежды и невзрачно–безобидную внешность своих представителей.

"Скрябин" действительно прошел капиталку, готовился к дальнему плаванию, зафрахтованный какой‑то иноземной компанией, работающей под эгидой зеленого сообщества, чьи представители находились в Москве, и, узнав телефоны заказчиков судна, Сенчук, в очередной раз возвращаясь в питерскую квартиру, уже твердо знал, что именно ему предстоит делать.

Все замыкалось на Министерстве Морфлота: именно там утверждался командный состав экипажа судна, а не в порте приписки. С одной стороны, это было неплохо: значит, Иван Алексеевич являлся ключевой фигурой в распределении кадров, но, с другой стороны, прежнее препятствие тем не менее оставалось по–прежнему незыблемым, и являлся им капитан "Скрябина", мешавший Сенчуку в продвижении к цели, как гвоздь в стельке башмака.

Судя по полученным сведениям, капитан, несмотря на почтенный возраст и едва ли не двойную выслугу лет, на пенсию категорически не собирался и каждодневно навещал стоящий в ремонтных доках "Скрябин".

"Этот сукин сын наделен просто адовой энергией!$1 — растерянно думал Сенчук, чувствуя, что обстоятельства толкают его на крайние меры в отношении неугомонного старого врага. Впрочем, к ним он изначально был готов.

Вечером, запершись в предоставленной ему комнате, он раскрыл свой походный кожаный саквояж, вытащив из него увесистый брезентовый сверток.

Развязав тесемки, вытряхнул на верблюжье одеяло, застилавшее постель, свой офицерский морской кортик в кожаных ножнах с латунной окантовкой, на которой были отчеканены парусный корабль и якорь — и эсэсовский кинжал наследство, доставшееся от чекиста–отчима, трофей, привезенный им из послевоенного Берлина.

Нажав стопорную кнопку, вытащил морской кортик из ножен. Тронул пальцем кончик клинка, острый, как шило.

Сжал рукоять из покоричневевшей от времени слоновой кости.

Нет… Это не оружие, так, на всякий случай… Миниатюрная, тоненькая рукоять, полностью утопающая в ладони, идиотские "усы", неудобно загнутые в разные стороны, — не клинок, а карандаш… Бижутерия.

Оружие истинных арийцев представилось куда более практичным: широкое кинжальное лезвие с готической надписью "Моя честь — залог моей верности", кованное из отборной стали, обладало остротой бритвы и тяжестью секача; рукоять из той же слоновой кости, украшенная серебряной медалькой с эсэсовскими молниями–лигами" и распластанным орлом со свастикой, буквально сливалась с рукой, а выгнутые дугами нижние и верхние упоры исключали соскальзывание пальцев при любом ударе.

Сия зловещая вещица, которой можно было снести и голову с плеч противника, представилась Сенчуку вполне подходящей для поставленной перед ним задачи.

Он сунул кинжал в замшевую полость костяных ножен с серебряной цепью–подвязкой, чье литье отражало символы черной гвардии: черепа с костями и те же, что и на рукояти, сдвоенные "сиги", и подумал, что ритуальное оружие германских опричников, перешедшее в категорию музейных раритетов, напротив, впервые сможет исполнить свое прямое практическое предназначение…

Два дня он посвятил наблюдению за квартирой капитана.,

Старик, недавно похоронивший жену, жил с дочерью, зятем и двумя внуками в старом питерском доме на Невском.

Каждое утро он спускался к стоящему у подъезда старому дизельному "Мерседесу" и долго копался в машине — единственной, как уяснил Сенчук, его сегодняшней отраде в вынужденном сухопутном бездействии.

К полудню капитан уезжал в порт и до вечера пребывал на "Скрябине", контролируя судоремонтные работы.

С наступлением сумерек Сенчук навестил магазин, находившийся поблизости от дома капитана, купил мороженую горбушу, пучок зеленого лука и бутылку водки, совершенно точно рассчитав, что рыбий хвост и нитратная зелень, выпирающие из пакета, придадут ему вид мирного обывателя и, случись потом милицейское расследование, вряд ли в умах свидетелей запечатлеется образ пожилого мужчины с надвинутой на лоб шляпой, бросающей тень на лицо, несущего продукты питания должные, впрочем, сгодиться для ужина, равно как и водка, которой он намеревался отметить в случае удачи свой отъезд в Москву.

Пройдя в подъезд, он столкнулся с двумя вышедшими из лифта дамами в каракуле, оставившими после себя явственный запах нафталина.

Дамы, увлеченные беседой, внимания на Сенчука не обратили.

В лифте, надев перчатки, он выдернул из пазов пластиковый потолочный плафон и коротким щелчком медного пальца разбил лампочку, после чего на ощупь вставил плафон на место. Это был грамотный ход: жертва, вышедшая из кромешной тьмы в освещенную зону, непременно должна была на секунду–другую поневоле ослепнуть и утратить надлежащие реакции.

Он поднялся на этаж, расположенный ниже необходимого ему, очутившись в широком коридоре, вдоль которого тянулись оклеенные дерматином стальные новомодные двери.

Тусклый свет лежал на каменном полу и, постепенно сгущаясь, переходил в пелену мрака под высоким потолком. В конце коридора виднелась лестница, которая круто заворачивала и терялась в темноте. Такая же лестница, тонувшая в буром, пропахшем кислятиной полумраке, располагалась и неподалеку от выхода из лифта.

Он поднялся по ней на этаж выше, выйдя на площадку перед трубой мусоропровода, и встал около узкого высокого оконца, в котором виднелся двор с припаркованными машинами.

Затем подошел к двери капитанской квартиры, прислушался.

Донеслись невнятные детские голоса, затем один из малышей захныкал, раздался раздраженный женский окрик и ровный мужской голос — видимо, увещевающий домочадцев.

Там, за дверью, находились человеческие существа, которых его враг–капитан собрал вокруг себя, которым дал жизнь, приют, пищу, чтобы защитить себя от остальных людей. Да, так.

Он вернулся к окну и около часа стоял, незряче глядя на чернеющее пространство, обнесенное стенами старых домов, озаряемое редкими всполохами фар въезжающих во двор машин, ни о чем не думая, готовый в случае появления в коридоре людей шагнуть в темноту за трубой мусоропровода, куда поставил пакет со снедью.

Город заволакивала мгла осенней непогоды, огни в квартирах мерцали уныло, как свечи в ночной церкви у гроба покойника, и лишь на карнизе соседнего дома ровным синим светом сияло название производителя западной электроники.

На данном месте, как вспомнил Сенчук, некогда красовался плакат: "Набирайся сил у груди матери, ума — у Коммунистической партии!"

— И то и другое — поздно, — шепнул он.

"Мерседес" возник словно бы ниоткуда, Сенчук отчего‑то пропустил момент, когда машина появилась во дворе, и, ругнув себя невнятно, под нос, за оплошность, вызванную ступором нудного ожидания, достал немецкий клинок, зеркально, как бок подсеченной из глубины сельди, блеснувший в смрадной мгле подъезда.

"Эта штука решит все дело одним росчерком, — подумал отстраненно. — И старичку не мучиться… Чего это я о нем‑то? Хотя… Убийца должен быть человеком гуманным".

Загудел лифт, и тросы словно прошли через Сенчука, морозно корябая нутро и оставляя ознобный вымороженный след.

Двери раскрылись, и в полосе неверного света появился человек, подслеповато всматривающийся в связку ключей, вытащенную из кожаного чехольчика…

Двери лифта закрылись, и вновь загудели тросы — кабина уходила вверх.

Свои действия Сенчук не репетировал, он даже не думал о том, как именно будет двигаться, куда нанесет удар, как поведет себя жертва, предоставив это другому человеку, чья жизнь, давно промелькнувшая, разбойничья и кровавая, таилась в нем, но и об этом он размышлял отчужденно, как о данности, мистическая суть которой не подлежала сомнению, равно как и анализу истинности такого ее восприятия. Он просто равнодушно знал: в нем был опыт кого‑то другого, кто представлял его нынешнего, и эти сущности, слитые ныне в личность Георгия Романовича Сенчука, были неразделимы, как желток и белок в сыром яйце.

И он лишь, как сторонний наблюдатель, поразился пластичности и невероятной стремительности своего движения к цели, великолепной слаженности всех мышц, невесомости грациозной поступи и — точной в своей интуитивной простоте направленности удара, мигом оборвавшего словно опалившую его лицо жизнь…

Не было ни вскрика, ни стона.

Сенчук доволок тело капитана до мусоропроводной трубы, обыскал карманы мертвеца, вытащил из бумажника деньги, забрал ключи, различив в связке необходимый, от "Мерседеса", и, сунув кинжал в заранее припасенный пластиковый пакетик, сунул его за пазуху.

"А с кортиком бы я прогадал, — подумал, спускаясь по лестнице в парадное. — Определили бы по характерной ране, начали бы сыскари землю рыть: прежние связи, конфликты, "Скрябин"…"

На улице лил холодный октябрьский дождь. Вдалеке какие‑то пьяницы тянули расхлябанную песню драными голосами маратовских котов.

Внимания на вышедшего из подъезда пожилого мужчину никто не обратил, люди спешили в тепло квартир, и единственное, что он услышал, — возмущенный женский голос с лестничной площадки первого этажа:

— Опять в лифте лампу вывинтили! Хулиганы! И когда же кто‑нибудь поставит нам домофон?!

"Коммунизм закончился, — мысленно ответил Сенчук. — Теперь "кто‑нибудь$1 — это вы сами, мадам".

Он снял замок с руля "Мерседеса", завел машину и неторопливо выехал со двора — окна квартиры покойника выходили на другую сторону дома.

Доехав до метро, аккуратно припарковал машину, закрыл ее, положив ключ в вещевой ящик и, прихватив пакет с продуктами, отправился в свое временное жилище.

Купленную горбушу и водку решил взять с собой в Москву — на поезд он успевал и уже утром должен был оказаться в столице.

Остались пустяки: развинтить кинжал, тщательно вымыть из вытравленного на клинке узора готической надписи — девиза СС, кровь, сменить замшевую упорную прокладку между клинком и рукоятью, а затем выбросить из окна поезда ключи и ботинки — он специально взял старые, разболтанные, а в саквояже лежала новенькая пара; вот, пожалуй, и все…

— Если ты рядом, старый товарищ, — пробурчал он, обращаясь к душе покойного, — то вини не меня, а свою несговорчивость. Скинь ты мне хотя бы и дощатый трап да пригласи на шканцы для зачитки приказа, я бы стал для тебя заботливее верной жены и доброй мамаши… Кстати, привет им! Я надеюсь, ты в добропорядочной компании.

КРОХИН

В московском аэропорте его встретила принаряженная в кожу и золотые браслеты шпана из банды Игоря и отвезла в загородный дом своего главаря, располагавшийся неподалеку от Рублевского шоссе.

Крохину предоставили уютную небольшую спальню, затем провели в подвал, где располагалась сауна и бассейн, и, как следует попарившись с дороги, он, отказавшись от ужина, улегся спать под невесомое, но теплое одеяло

Синтетическая подушка была упругой и мягкой, он сразу же оглох на ухо, прижатое к ней, и голову заполонила пустота стирающего все мысли сна.

Поутру, в одиночестве позавтракав в гостиной, совмещенной с хромированно–кожаным аппендиксом кухни–бара, он взялся за трубку телефона, усиленно раздумывая, кого из знакомых следует оповестить о своем возвращении в Москву. Мотивом — звонка являлось подспудное желание утвердить вновь обретенное это поэта и гражданина на родной земле.

Когда гудящий фон в трубке сменился визгом коротких гудков, он положил ее на место, с внезапной и отчетливой тоской уяснив: звонить‑то некому!

Существовали, конечно, люди, готовые приветить его, искренне полюбопытствовать, где он пропадал и что делал, но отчего‑то к общению с ними он не стремился. Наверное, потому, что знал наперед все обоюдные вопросы и ответы. Хотя что он мог ответить? Бичевал, мол, среди арабов, умнее и богаче не стал, выхожу на следующий зигзаг неприкаянного бытия… Возможно, такая информация поселит определенного рода оптимизм в некоторые одрябшие сердца: значит, не одни мы в дерьме, велик и прочен разрозненный наш коллектив, и счастья в мире — как платины в цинковом корыте. А потому — живы, и слава богу!

И кончится любой разговор одним и тем же: надо бы встретиться, позванивай, заезжай как‑нибудь…

Он возвратился в иную страну, в иную эпоху, к иным людям, имеющим лишь знакомые внешние приметы, но и не более; прежним оставался лишь он сам, как заплутавший во времени странник — уже забытый и отчужденный от нового бытия старых знакомых.

Однако, вопреки сознанию оторванности от всего прежнего, непоправимо былого, вопреки всякой логике, в нем неожиданно и глупо возникло острейшее желание позвонить бывшей жене.

Предлог для звонка в конце концов имелся: как‑никак, а их связывал сын…

Телефон жены не отвечал, пришлось связаться с одним из общих приятелей, и тут выяснилось, что экс–супруга со всем семейством два дня назад отбыла на отдых в Эмираты.

Положив трубку, он зашелся в приступе беззвучного, похожего на плач, смеха, представляя, как бы встретился в том же "Холидей Инн" с этой компанией… Дружная семья благочинных тружеников, пребывающая на отдыхе, и о"местный бомжующий элемент…

Да, хороша была бы встреча, ставящая жирную и безжалостную точку в одной из частей его жизненной эпопейки…

Ему стало невыносимо, до слез горько.

Вот же дурак! Все профукал! Самоубийственно и вздорно!

И только сейчас открывается, что единственная женщина, которую он любил, да и любит сейчас, как бы ни было муторно в том признаваться, — бывшая, увы, жена. И замены ей нет. И не будет, потому что потеряна она бесповоротно и навек. И все, чего сейчас желается, — чтобы она знала о его покаянии.

Нет на земле ближе ее… О том и не подозревающей. А ведь если она и припомнит его в разговоре, к примеру, с нынешним своим мужем, то — со снисходительным смешком: дескать, была же напасть!..

Взгляд его упал на видеокамеру, лежавшую на полированной плоскости приземистого комода из карельской березы.

С отчаянием неожиданного прозрения подумалось: "А может, точка поставлена в той самой части эпопейки, что предшествует эпилогу? Чем закончится грядущий рейс и вернется ли он из него?"

Его обдало мистическим холодком предчувствие скорой погибели. Но не страх перед смертью охватил на миг обмершую душу, а тяжкое осознание одиночества и безвестной кончины, не отмеченной ничьей скорбью о ней…

И захотелось вставить в камеру кассету, рассказать все, что бередит его душу, перед фиолетовой линзой объектива, оставив таким образом для утраченной и навсегда любимой, своеобразную предсмертную записку в том варианте, что с недавней поры стал возможен благодаря достижениям научно–технического прогресса…

Неуверенно усмехнувшись, он набрал номер некоего Геннадия — арендатора своей квартиры: следовало решить вопрос с авансом за следующий месяц.

Телефон арендатора был плотно занят, и, послонявшись по Дому, Крохин решил поехать к своему подселенцу вслепую, решив, что, не застань он его, все равно куда лучше побродить по городу, нежели сидеть сиднем у телевизора с сигаретой.

Геннадий, открывший дверь, был одет в наспех наброшенный на плечи плащ.

— Оказывается, я вовремя! — сказал ему Крохин вместо приветствия. — Ты на выходе?

Геннадий — полный, подвижный человек лет тридцати — суетливо сдернул с себя плащ, сказал:

— Входи, входи! Это — понты… Тут один корешок может завалиться… Сашка. Тогда, мол, извини, спешу по делу. А если подруга моя Лидка — только вошел, милости прошу… Пивка врежешь?

— Можно… — Крохин, потерянно осматриваясь, прошел на Кухню. — Чего это? — Ткнул пальцем в потолок со свисающими гирляндами отслоившейся краски.

— Да сосед залил, сука! — беспечно отозвался Геннадий, доставая из холодильника бутылки. — В который уже раз! Он у тебя что, Водолей по гороскопу?

— Да кто его ведает? — промямлил Крохин, злобно соображая, что квартирку ему арендатор уделал в пух и прах и ремонт обойдется в общую сумму всех вырученных дивидендов.

— Вот ведь как получается! — рассуждал тем временем Геннадий, грязной тряпкой протирая изрезанную клеенку. — Жилой дом — та же деревня. Имею в виду численность народонаселения. А никто никого толком не знает. Отсюда общественная отчужденность… И все последствия.

— Ну, езжай в деревню… — вяло порекомендовал Крохин, изучая подвешенного на вбитый в стене гвоздь огромного вяленого леща. Уважительно кивнул на рыбу: — Вот бы к пиву, а?

— Да ты чего, в нем тараканы живут! — отмахнулся Геннадий, вскрывая шпроты.

В подтверждение его слов из разверстых уст леща и в самом деле выползло упитанное усатое насекомое, поспешив по неведомым тараканьим делам в щель под кухонной мойкой. Крохин передернулся от отвращения. Уловив его мимику, Геннадий виновато признался:

— Надо тараканомора бы вызвать, да вот денег нет, поистратился я тут авария в пьяном виде… Свою тачку восстановил, чужую, укрепил материальную базу гаишников…

— Значит, — почувствовав благоприятный момент, начал Крохин, нуждаешься? А у меня к тебе как раз денежное дельце… Слепишь его — хватит на то, чтобы во всем доме тараканов извести. Я, видишь ли, в плавание подписался… На "Скрябине".

— Это что‑то там с Гринписом связано?..

— Точно. Переводчиком я устроился… И, значит, хозяин мой в случайном разговоре… В общем, говорит, боюсь, что экипаж кучей всяких блатных нашпигуют…

— Это у нас просто, — согласился Геннадий, поднимая стакан. — Будем, как говорится… Твое драгоценное…

— И тебе не болеть! — Крохин с удовольствием глотнул пиво. — Так вот. А я ему и брякни: есть у меня в кадрах Морфлота приятель…

— Правильно брякнул! — заметил Геннадий воодушевленно.

— Во–от. Ну… — Крохин обернулся на леща, в чье чрево возвращался таракан, видимо, освежившийся конденсатом под раковиной мойки. — Я и говорю: можно попросить человека проконтролировать список личного состава. Они каких‑то своих ребят в это дело собрали…

— Короче, задача: команда идет на борт строго по списку! — уточнил Геннадий, с деловитым пониманием хмуря бровь.

— Совершенно в дырочку!

— Помочь можно… — загадочно отозвался собутыльник. Интонация фразы была привычной.

— Ну, давай так, — сказал Крохин, реанимируя свой опыт спекулянта. Платит он трешку, но мне‑то тоже погреться надо… Устроюсь я в этой трешке со своими интересами?

— Да ты чего? — Геннадий едва не подавился пивом. — Какая еще трешка! Левого народа будет человек двадцать, каждый несет по штуке… Минимум! Вот и считай! Плюс — ты!

— Ну тогда и хрен с ним! — легко согласился Крохин, поняв маневр противника. — Пусть сам выкручивается. Забыли! Будь! — Чокнулся с отставленным в сторону стаканом Геннадия.

— Нет, погоди! — Тот привстал, заходил, морща лоб в тяжком раздумье, по кухне. — Двадцать, конечно, это как‑то… Ну на червонец‑то твой начальник подпишется?

— Пять — это максимум! — сказал Крохин скорбно. — Такой жлоб!

— Дави на шесть хотя бы… — просительно заглянул ему в лицо квартирант–мздоимец.

— Но если согласится, тогда… никаких!.. Любой выверт — неустойка!

— Отвечаю! — воскликнул Геннадий убежденно. — Если вот только две–три вакансии… Но я заранее предупрежу! Э… — Обернулся на холодильник. — Вовик, давай по водочке, а? В честь, так сказать… Я мигом сгоняю, а ты посиди.

Когда за Геннадием хлопнула дверь, Крохин удовлетворенно выдохнул из себя клуб табачного дыма. Арабу он объявит десять… нет, пятнадцать тысяч, оперируя уясненными аргументами. Заплатит! У него денег и жен куры не клюют… Вот же прет фишка, а? Вот же прет!

Он прошел в комнату, уселся за письменным столом.

Этот стол был знаком ему с детства. Старый, потертый, скособоченный, с невесть куда девшимися замками…

Когда‑то, сидя за ним, он делал школьные уроки, писал институтские шпаргалки, позже — статейки, стихи…

Он любовно провел ладонью по старой, шершавой поверхности с давно сошедшим лаком, оставшимся лишь в глубине пор оголенной древесины.

Выдвинул ящик, узрев в нем личные архивные папки, доверенные на хранение квартиранту.

Развернул самую толстую.

Вот она — первая его публикация, вырезанная из газеты и наклеенная на машинописный лист. С указанием даты.

Сочинение по заданию редактора молодежки накануне каких‑то коммунистических псевдовыборов. Кого там выбирали, уже напрочь забылось, но публикация о канувшем в Лету событии осталась.

Вот и старушка с задумчивым взглядом, Скрылась за ширмой большой. Сделала все, что ей было там надо, И возвратилась домой.

Усмехнулся. Ничего так подковырочка… С цианистым идеологическим калом… А проглотили ведь!

А вот и иное, связанное с женой, а также с пьянками и прозорливыми подозрениями в отношении любовника супруги:

Она Петьку какого‑то любит,

Ну и пусть! Несмотря ни на что,

Отогреет меня, приголубит

И от снега отчистит пальто.

А это откуда?

Когда твои груди — весомы и потны,

Качаясь, нависнут над мной…

Он сокрушенно качнул головой. Среди муз, посещавших его, были, оказывается, и весьма распутные дамы… Тяжко вздохнул. Размочалил в пепельнице окурок. Неужели это было? Какая‑то совершенная иная жизнь… Позволявшая писать стихи, ставя данное занятие основной жизненной целью, разбрасываться, пить–гулять, искать смысл бытия в своих чувствах и мироощущении, не заботиться ни о деньгах, ни о будущей старости и карьере…

Вот тебе и прошлое тоталитарное общество! Пагубное вроде. Тупиковое, как утверждают. Может быть. А все‑таки, пребывая в нем, он был по–настоящему, безоблачно счастлив…

"Хотя, — подумалось обреченно, — счастье — величина дискретная, а не перманентная. И в этом — смысл".

Однако того счастья, что окрыляло его душу, когда он лелеял выстраданное слово, уже не будет. Коростой душа покрылась, другие ей утехи нужны. Э–эх!

Но и прошлое сочинительство тоже не прошло даром. Хотя бы потому, что оно воспитало в нем чувство прекрасного. А это — прекрасное чувство!

Он взял со стола потрепанную книжонку с крикливой пестренькой обложкой. Ознакомившись со сведениями об авторе, понял: труд некоего современного коммерческого борзописца.

Наугад развернул страницу, прочел: "По причине раннего утра парк был пуст…"

Ослепленно зажмурил глаза. Вот так перл! Вот так литература переходного, так сказать, периода!

Вспомнилось, как в шестидесятых годах на помойку выносились изукрашенные вязью кропотливой резьбы старинные комоды красного дерева, дубовые стулья, обитые бычьей кожей, — якобы громоздкий, вычурный хлам.

И в квартирах–сотах утверждались шкафчики–столики из прессованных опилок, пластиковые торшеры, раскладные диванчики… Банальный же хлопок заменялся восхитительно модным нейлоном.

Нечто подобное сейчас происходило и с литературой.

Хотя с другой стороны, одна крайность затмевала иную. Прежние советские прозаики времен ожиревшего застоя порой являли чудо слова, но общий куцый смысл их сочинений ни о чем, лишенный остроты и правды, с зашифрованными фигами, подлежащими дотошной разгадке, обратил интеллектуальные усилия тысяч словесников в груды макулатуры.

Но они — собратья Крохина — все‑таки отличали прозу от словосочетаний, они чувствовали пошлость литературщины, а бойкая графоманствующая публика, пришедшая на смену им — выдохшимся в конструировании фиг, живо оседлала конька расхожего криминала и пустила его в галоп, высекая кондовыми копытами бумагомарательные драмы, где путались курки и спусковые крючки, резидентуры и агентуры, оперы и следователи…

Книжки как сосиски. Съел — и забыл.

Он всегда полагал, что писатель соединяет в себе одновременно композитора, автора песни и певца. Бывает, что "напевность$1 — музыка стиха или прозы — великолепна, но мысли — ни на грош. Бывает — есть великолепная мысль, но музыки и исполнительского мастерства, то есть "языка", — никакого. Ну и возможны иные вариации. В приложении к современности — нет ни того, ни сего, ни этого.

Впрочем, по дороге к Геннадию он купил книжку. Автором являлся его знакомый поэт, с кем он не виделся уже лет шесть.

Поэт, судя по всему, решил податься в прозаики.

Крохин вытащил из кармана пальто книгу. Раскрыл — опять‑таки — наугад.

"…он встал на неутомимый эскалатор, поехал наверх. Было что‑то утешительное в этом медленном подъеме из‑под земли на свет божий. Навстречу спускались в мраморную преисподнюю грустные люди, словно предчувствуя, что когда‑нибудь придется проделать это уже по–настоящему, раз и навсегда. Для кого‑нибудь из них, может статься, данный спуск и в самом деле был последней, генеральной репетицией.

Он скользил по молчаливым, сосредоточенным лицам, сознавая, что видит их в последний раз. Сколько же лиц человеческих перевидела земля за все эти пролетевшие века и тысячелетия. Где они теперь, в каких неведомых далях и пространствах?"

А вот еще:

"Так бывает солнечным августовским днем, когда встрепенется от внезапного порыва ветра березовая роща и густо посыплется с ослабевших веток невесомая листва. И долго еще успокаивается это сухое шуршание, несколько упрямых листков пытаются зацепиться за соседние ветви, прежде чем упасть на землю, но безуспешно. Роща по–летнему жива, нет в ней покуда явных прорех и просветов, но человек уже замер с дрогнувшим сердцем — как быстро летит время, вот и осень, а там зима, зима…"

Ого! Оказывается, за тяжким заслоном всякого рода новомодной жути таились, слабенько пробиваясь наружу, как ростки сквозь асфальт, живые побеги настоящей литературы — неподвластные коммерческой косе. В невзрачных обложечках, с хилыми тиражами… А иногда и маскировалась в этой жути, идя на компромисс формальной мимикрии.

Он положил папку обратно, поверх хранившейся в ящике портативной пишущей машинки.

Подумал рассеянно, глядя на смерзшиеся в пыльной заскорузлой ваксе литерные молоточки: "Из этих буковок, как из атомов, составляются миры".

Нет, ему уже никакого мира не составить! Спекся!

Поэт Крохин остался там, в прошлом, в "министерстве" Союза писателей, в кормушке, куда было проникнуть труднее, чем в личный состав центрального аппарата КГБ, ибо, заполучив членскую книжицу, можно было ничего не сочинять, а так — печь пространные рецензии, заседать в комиссиях, рассуждать на ту или иную тему, кататься с сильно пьющими писательскими делегациями по стране, зная, что тебе — идеологу, так сказать, — обеспечат и бесплатную новую квартиру, и машину вне очереди каждые три года, и книгу ни о чем в порядке издательской очередности, и надежную пенсию, и…

Все. Гуд бай, халява!

Вернулся Геннадий. С водкой и копченой рыбой, завернутой в грубую бумагу — возможно, продукт переработки былых художественных достижений недоразвившегося абортированного социализма.

Поднимая рюмку, Владимир предупредил его:

— Повторяю: гарантии по списку даешь прочные! Иначе… — Тут он припомнил Игоря и взвесил, соответственно, свои карательные возможности. Иначе, Гена, тебе — труба! За моим шефом та–акая банда стоит! Сейчас, кстати, у их пахана обретаюсь. В загородном доме. Отстроили на крови хоромы, сволочи!

— Три–четыре вакансии не гарантирую! — изрек, нетрезво водя рюмкой над столом, Геннадий.

— Хорошо. С женой‑то… напрочь развелся? Без всякого?.. Бесповоротно? поднося рюмку ко рту, поинтересовался Крохин.

— Отрезано!

— Не жалеешь?

— Как о вылеченном геморрое! — отчеканил Геннадий.

— Тогда — давай!

Рюмки торжественно сошлись, выплеснув в своем решительном соприкосновении часть водки на холостяцкую скатерку.

Через два часа Крохин позвонил в бандитское логово, попросив заплетающимся языком, чтобы за ним прислали машину.

С трудом выйдя из подъезда, он сунул смятую пачку сигарет в пасть каменного льва, сидевшего со своим собратом у подъезда старого московского дома, и поплелся к новенькому "БМВ", прибывшему за его плохо повинующимся в производстве направленных движений туловищем.

В голове крутились мысли о прозе и поэзии, обрывки чьих‑то выдающихся фраз, но лейтмотивом выделялось заключение, что на арабе он в очередной раз заработал, дельце обстряпано, порученное задание выполнено, а уж чего там дальше… Красота, в общем!

— Ты чего, тачку не мог взять? — неприязненно покосился на него водила молодой, худощавый парень. — Или — совсем бедный?

— Тс–с-с! — поднес палец к носу Крохин. — Какая еще тачка! Сядешь, а тебя по голове… У вас тут — полный бардак! А моя жизнь мне… это… — Он чиркнул колесиком зажигалки, а затем в трудной попытке уткнул‑таки кончик сигареты в оранжевый листок огня. Уточнил вяло: — Моя жизнь принадлежит… мафии, понял?

— Понял, — утомленно отозвался водила.

— Вот… Хорошо. А теперь слушай… Ты, между прочим, везешь поэта… Хочешь послушать? Строки?

— Ну, гни…

— И — согну! Так…

Душа по капле собирает свет.

Все отними, оставь мне эту боль,

Где девушка четырнадцати лет

Мне первый раз сказала про любовь.

Спроси меня, зачем я берегу

Прах золотой, наивные слова…

Она уже — на дальнем берегу,

Она уже видна едва–едва…

Зачем я прожил долгие года,

Не знаю сам, струится жизнь во мне,

Которая нигде и никогда

Не повторится больше на земле.

— А?!. — с заинтересованным вызовом спросил он водителя.

— Курите, пожалуйста, аккуратно, — с раздражением отозвался тот. Пепельница — здесь…

— А–а! — сказал Крохин. — Вот так, да? Ну… и правильно, в общем. Правильно… Зачем я вам?


КАМЕНЦЕВ

В офисе его прогоревшей фирмы, ныне отошедшем к иным владельцам, существовал тайничок.

В туалете, за одной из облицовочных кафельных плиток, в выдолбленном углублении, хранились восемь тысяч долларов, которые он, по счастью, не успел пустить в дело.

Доллары, навестив офис в качестве интересующейся товаром покупательницы, успешно извлекла из тайника верная Надя, и в честь обретения клада Каменцев закатил домашний пир семейного типа. Пригласить подругу в ресторан он не решился: городская стихия, бушевавшая за окном, вселяла в него ужас своей непредсказуемой и непреклонно опасной сутью.

Он хотел связаться с таинственным Геннадием, хранителем загранично–паспортной системы, но мешали сомнения: вдруг информация о таком контакте дойдет до озлобленного невозвращением долга Крохина, и тогда…

Да, тогда могут последовать события опять‑таки непредсказуемые и грозные…

С другой стороны, высиживание в квартире ничего конструктивного не сулило. Но там, за входной дверью, как за краем обрыва, ему чудилась некая пропасть — безвозвратно–гибельная.

Пришел инспектор электроплит — коренастый, невзрачный мужичонка в дерматиновой курточке, что‑то измерил в проводке тестером, сказал, что необходимо поменять две потрескавшиеся конфорки.

Каменцев, таившийся в комнате, у дверной щели, слушал его разговор с Надеждой, которую мастер застал на выходе из дома — Надя собиралась навестить подругу:

— Да бесплатная работа, хозяйка, чего беспокоишься?

— Я просто сейчас тороплюсь…

— Ну смотри, у меня запасных "блинов" немного осталось. А менять в каждой практически квартире надо… — Послышался приглушенный звяк инструментальной сумки. — Тогда, если что, звони в ДЭЗ, но только завтра уже поздно будет, за свой счет если…

— Хорошо, — раздался нетерпеливый голос Надежды. — Я подожду. Сколько вам потребуется времени, чтобы…

— Так мне еще в ДЭЗ зайти надо, — удивленно отозвался специалист. — Я не ломовой конь, чтобы с "блинами" по этажам перемещаться…

— И когда вернетесь?

— Минут через двадцать… И полчаса на работу, так что прикидывай…

— Ладно, идите. Вернетесь — позвоните в дверь три раза$1 — после некоторого раздумья произнесла Надя. — Дома муж, он сейчас отдыхает… Я его разбужу.

Войдя в комнату, она виновато шепнула Каменцеву на ухо:

— Ты слышал? Откроешь ему, а то плита эта уже измотала…

Каменцев, кивнув, вышел в коридор. Электрик, поправляя на плече ремень сумки, вскользь обернулся на него, повторил:

— Минут через двадцать буду… Плиту‑то запустил, хозяин…

Каменцев сокрушенно развел руками.

Надежда, чмокнув его в щеку, скрылась за дверью вслед за электриком.

"Может, мент? — дрогнув, подумал Каменцев, перемещая в сторону стального косяка хромированный штырек запора. — Вроде бы не похож… Слишком кургуз… Хотя, а почему бы им не послать для проверочки настоящего электрика? Это они запросто… Нет, ерунда… Вычислить невозможно… А если вычислили? Тогда все, выхода нет".

Он выглянул из окна во двор, но никаких особенных машин и подозрительных людей у подъезда не заметил.

Оставалось одно: ждать.

Электрик явился обратно через двадцать минут. Один.

Молча и сноровисто поменял "блины". Доложил:

— Все, хозяин, хоть сейчас борщи вари…

— Может, стопочку? — предложил Каменцев. — В честь, так сказать… традиции!

— Не пью, — отрезал электрик, открывая входную дверь. Каменцев даже не успел удивиться, как вдруг из‑за скрывающейся в дверном проеме спины мастера в квартиру вынырнули, жутко и ирреально утверждаясь в узком пространстве коридора, заполоняя его статью расправляемых широких плеч, трое молодцов с плоскими, решительными мордами и — р–раз! — качнулись стены, и через миг он уже очутился в гостиной, плюхнувшись от упругого тычка в грудь на диван.

— Извини, друг, — прорезал круговерть мыслей и смято–расплывающееся перед глазами пространство комнаты чей‑то бесцветный голос. — Приходится, знаешь ли, идти на хитрости…

В расплывающемся фокусе возник сорокалетний мужчина с жестким лицом и безжалостно–холодными глазами.

Мужчина, одетый в длинное просторное пальто, застегнутое под ворот, пододвинув стул, уселся напротив Каменцева. Трое богатырей надежной стеной встали за ним. Неприступность кремня одухотворяла их мрачные физиономии.

"Мы пришли к тебе с приветом, с утюгом и с пистолетом", — пронеслось без тени юмора в голове Каменцева.

— Значит, друг, так, — произнес человек, сидящий на стуле. — Как ты, наверное, понял, мы — не менты, дыши ровно, через нос. Ситуацию твою горестную постигаем. И — попытаемся тебе помочь. — В голосе его отчетливо прослеживались хамоватые интонации, свойственные свежевылупившимся хозяевам жизни.

— Каким же образом попытаетесь? — выдохнул Каменцев, обретая наконец способность к словоречению и вообще к мыслительному процессу.

— Ты должен денег людям, — сказал собеседник уныло. — Так или нет?

— Должен, — торопливо согласился Каменцев. — Но тут не моя вина, тут… дичайшее недоразумение…

Незнакомец успокаивающим жестом выставил вперед себя широкую, сильную ладонь.

— Позволь, я изложу тебе твое же мнение о случившемся, — произнес веско. — Итак. Ты — пьяный хулиган, попадаешь в тюрьму за реально совершенное преступление. Воспользовавшись данным прискорбным фактом, твои недобросовестные подчиненные и партнеры подвергают руководимую тобой фирму всяческому разграблению. Результат: куча озлобленных кредиторов. Теперь — вывод. Он заключается в неоригинальном вопросе: кто виноват? Я правильно излагаю?

— В общем, да…

— И в общем, и в частностях. Копаем дальше. Сел ты в темницу благодаря собственной глупости. Благодаря иной глупости, но опять‑таки лично тебе принадлежащей, набрал в свою команду людей нечестных и алчных. С этими мерзавцами мы, конечно, попробуем разобраться, но самый главный крайний — все равно — ты!

— Не буду спорить, — с внезапной холодной ожесточенностью, охватившей его, произнес Каменцев. — Но у меня нет денег. Хотите — убейте…

— Не хотим, — решительно произнес собеседник. — Зачем? Крайняя мера последняя мера. Лучше поговорим о долге. Его общая сумма составляет шестьдесят тысяч долларов…

— Сколько?! — протянул Каменцев возмущенно.

— Вот… — Человек протянул ему лист бумаги, поданный одним из мордоворотов. — Полная калькуляция. С процентами, с неустойками…

Каменцев, мельком посмотрев на цифры, отложил бумагу в сторону. Спорить было бесполезно. Но причину появления в квартире бандитов он уяснил: в списке фигурировала фамилия Крохина — единственного, кто знал о Надежде.

Вот кто дал наводку!

— Значит, "спасибо" за ваш визит я должен сказать Володе, — пробормотал он.

— А в чем, интересно, Володя виноват? — спросил собеседник. — Несчастный мытарь, бьющийся за выживание… Ему каждый доллар — как капля валокордина для нищего пенсионера–сердечника. А ты его сразу на четырнадцать тысяч наказал! Там в каждой тысяче — год его жизни! Естественно, человек огорчился. Он ведь эти деньги заработал своим горбом, безо всяких там анекдотов…

— Короче, ваши предложения, — равнодушно произнес Каменцев.

— Предложение такое: деньги должникам платим мы, а ты их отрабатываешь. Спросишь — как?

— Да вы и сами скажете…

— Это верно… — Бандит позволил себе снисходительную усмешечку. Первый долг возвращается Володе. Четырнадцать тысяч плюс проценты . — Утешу: данная сумма отрабатывается быстро. Сегодня ты с пятью молодыми и бодрыми ребятами едешь в Сибирь. Там облачаешься в форму капитана нашей измочаленной армии, благо стрижка у тебя военная, ребята — в форму солдатиков, и, усевшись в одну из трех грузовых машин, следуете всем коллективом из Сибири обратно в столицу. Ты выступаешь в качестве ответственного офицера.

— А в машине — ворованные боеприпасы, — сказал Каменцев.

— Нетрудно догадаться, — подтвердил бандит.

— Каков риск спалиться?

— Небольшой, но есть…

— ГАИ, ВАИ — это имеется в виду?

— Совершенно верно.

— И какие действия в случае…

— Ну, определенно не такие, какие были предприняты тобой некоторое время назад… Имею в виду разоружение патрульных… Полумерами здесь не обойдешься. Менты, заподозри они чего, ликвидируются, а далее — либо движение продолжается, либо — грузовики взлетают в небеса, а наша команда пускается в рассыпную. Детали тебе разъяснят, главное сейчас — твое принципиальное согла…

— Главное сейчас, — перебил Каменцев, — договориться о всех видах моих работ и услуг. Чужой кровью я свои долги покрывать не намерен. Такой уж я чистоплюй. И попрошу говорить мне "вы".

— Я понял. — Бандит встал со стула. — Твердо обещаю: ни к каким силовым акциям лично вы на всем протяжении своей будущей биографии наемного труженика отношения иметь не будете. Чем гарантируется такое обещание? Простыми соображениями. В такого рода делах на вас может положиться лишь идиот. Вы в них — профан и неумеха. А у меня и без того достаточно кадров, которые влепят кому надо пулю в лоб не просто умело, но и с удовольствием. Ну–с, пишите записочку Наде… — Подал Каменцеву чистый лист. — Так, мол, и так, дорогая, срочно покидаю тебя на недельку, еду в Питер, скажем, за надежными документиками, обязательно позвоню. Ключи беру с собой. Ключи‑то есть?

— Есть, — отозвался Каменцев враждебно.

— Тогда собирайся, милый. Через три часа — самолет…

— А паспорт? Нужен же паспорт…

— Открою секрет: самолет военный… А у военнослужащих паспортов нет. Военный же билет тебе организуем, это — как "здрасьте". Еще вопросы?..

— Вы ничего не сказали о необходимости соблюдения мной правил примерного поведения.

— Хотите окончательно допортить себе настроение? Как будет угодно… Бежать вам некуда. И не к кому. Все вероятные финты закончатся тюрьмой. А в тюрьме закончат вас. Это — закон. Поскольку теперь вы — в команде. И финт — уже не финт, а предательство. Поверьте, мне неприятно говорить вам все эти слова, но в вашем случае приемлем лишь один метод — грубый шантаж.

— Знаете — что? — грустно сказал Каменцев. — Мне жалко вас… Честное слово — жалко! Обреченное на погибель существо… Пыжащееся в гнусностях ради сытости своей оболочки. А за оболочкой — вакуум.

— Почему — вакуум? — удивился собеседник. — Там скорбь… О загубленной душе. И ничуть тебе меня не жалко, скотина ты лживая… Ненависть твоя беспомощная и трусливая — в тебе скулит… Проходили!


СЕНЧУК

В среду, как было условлено, Сенчука принял большой начальник Росморфлота Иван Алексеевич.

Войдя в министерский кабинет, Сенчук, бегло оглядев новенькие, закупленные явно с недавних прибылей, лакированные столы с телефонами и дутые кожаные кресла, поймал себя на той мысли, что ничуть не завидует холеному бюрократу со всей его властью, персональной машиной и социальной значимостью. Да и разве можно было назвать жизнью высиживание в казенных стенах, бесконечные совещания, звонки, монотонную вереницу дней, наградой за преодоление которых служили лишь сомнительные по нынешним временам номенклатурные привилегии и краткий отпуск на каком‑нибудь турецком побережье в ячейке отеля с видом на куцый курортный пляж.

Правда, сидя в этаком ослепительном кабинетике, можно было изрядно подзаработать, но разве сумеет распорядиться большими деньгами пропитанный желчью чинуша так, как способен настоящий мужчина? Купит себе шпак машину с удобным для выращенного геморроя кожаным или бархатным сиденьем, оснащенным подогревом, построит дачку, приобретет барахла, и на том фантазия его иссякнет.

И так — до пенсии. До костыля и возможности поглощать лишь овсяную кашку. А какой смысл, спрашивается, лелеять плоть, способную переваривать лишь пресную кашку? Для того, чтобы подготовиться к тяготам грядущего бестелесного существования? Так начать приноравливаться к нему можно и на месте прибытия в вечность, коли уж она так и так суждена! Избегнув безрадостных тренировок и упущений радостей!

И потому он, Георгий Романович Сенчук, коли выгорит козырное дело, возьмет яхту, устроит на ней жилище царское, наймет толковый экипаж и будет ловить морскую живность у берегов Флориды, продавая ее в рестораны и в магазины. Не за наживу, ради успокоения себя, как полезного члена общества гуманоидов и не очень, и ради общества, должного почитать его своим полезным членом.

На креветках миллионов не наживешь, а жить надо жуя креветки и на миллионах сидя!

Весело доживет он грешный свой век! А уж девок сладких на этой яхте перебывает — без числа!

И, как думалось Сенчуку, никто бы из кабинетных начальников, к дойной государственной корове приставленных, вожделений его, романтически–бесшабашных, не разделил. Но вот на смертном одре — ох и позавидовали бы ему начальнички, пресненькую свою жизнь по дням однообразным и гаденьким перебирая! Да и какие бы дни им вспомнились? Разве редкие минуты скоротечного человеческого счастья.

А было ли оно у него?

Да!

И тут же в памяти всплывала Куба: сиреневое море, темнокожие красотки, хороший ром…

В ту пору три месяца "Скрябин" стоял на ремонте в порту Гаваны. Дни блаженства и отдохновения! Каждый — как неповторимая жемчужина в ожерелье туземной царицы!

Но тогда он был скован идиотскими обязательствами службы, расписанием и дисциплиной, тогда этот праздник жизни являлся случайной подачкой судьбы и истаивал на глазах, а вот теперь следовало сделать его обычной повседневностью. И он сделает это!

— Значит, потянуло на старости лет к соленой водичке? — спросил Иван Алексеевич. — Странный ты мужик, Романыч… Ты как позвонил, я, грешным делом, сразу подумал, что если и придешь чего просить — так непыльную работенку где‑нибудь в кадрах… А ты — вон оно как!

— Объясняю, — произнес Сенчук с нажимом. — Сдыхаю я на суше, как рыба, отлив прохлопавшая. Все опротивело. А сколько жизни осталось — неведомо, но, подозреваю, не так уж и много, Иван Алексеевич, нам отписано, чтобы не дорожить теми деньками, когда без костыля и микстур обходишься… А судьба моя одним словом описывается: море! Ты вот — большой человек, кадровый руководитель, тебе даже и грех о пенсии думать, громадная от тебя Родине польза… А я? Так, черная кость, с тобой не ровня…

— Да ты уж… того, братец!

— Правду тебе говорю! Но не скрою: кое‑что умею, кое‑что знаю и на своем вертеле еще покручусь!

— А сейчас‑то где?

— Стыдно сказать, Иван Алексеевич, — в ресторане, гардеробщиком… Угораздило, да? Вот так вот демократы нас… Низвели.

— М–да, — произнес собеседник с горестным пониманием тоталитарного номенклатурщика, каждодневно опасающегося за прочность занятого кресла.

— В общем, неверно меня использует Отчизна, — продолжил Сенчук. — И надеюсь, ты это дело подправишь.

— На "Скрябин" пойдешь?

— Куда? А… Плавает еще галоша?

— А почему нет? Износ — тридцать процентов, капремонт прошел… Сейчас новая команда набирается…

Сенчук неторопливо полез в карман, достал конверт, положил на стол. Тысячи трудно скопленных долларов было жаль, но он знал, что окупятся они сторицей.

— Чего это? — спросил Иван Алексеевич, хотя, как понимал Сенчук, превосходно и моментально уяснил, чего именно, и, кроме того, вспомнил старые времена, когда подполковник щедро одаривал его подарками после каждого заграничного рейса.

— Пустая ложка рот дерет, — сказал Сенчук нейтральным тоном.

— А… — Конверт исчез в недрах стола. — Старпомом на "Скрябине" потянешь?

— Предложение неслыханное! — восхищенно произнес Сенчук. — Еще раз убеждаюсь, что старый товарищ — как именной пистолет, не подведет!

— Ты… давай… это… — Иван Алексеевич подвинул ему лист бумаги. Пиши заявление. И подхалимажа не надо, не люблю, он мне о личном прошлом неприятно напоминает…

— От сердца же! — сказал Сенчук горячо.

— Пиши… от сердца! На мое имя…

Изучив заявление, Иван Алексеевич вывел на нем неторопливую резолюцию. Сказал:

— Давай теперь в кадры, я позвоню… Документы все взял?

Сенчук выразительно тряхнул лежавшей на коленях папкой.

— Ну, двигай, если закавыки будут, я на месте…

В одном из кабинетов управления кадров, куда вошел Сенчук, сидел мужчина лет сорока со злобной физиономией урожденного мизантропа. На лбу его словно сверкало категорическое "Нет!".

По соседству от мизантропа перебирал бумажки какой‑то унылый тип с обвислым носом и в очках с толстенными стеклами.

Сенчук, представившись, протянул мизантропу бумаги.

— Ваше последнее место работы — гардеробщик? — изумился кадровик. — Что за бред…

— Это — жизнь! — заметил Сенчук философски, но и с некоторым напором.

— Из гардеробщиков — в старпомы! — возмутился мизантроп, обращаясь к унылому коллеге. — Надругательство над здравым смыслом! И этот приказ подписал сам Богомолов!

— Ха… Ты еще скажи — Морозов! — равнодушно отозвался тот.

— А что… Морозов?

— А ничего. Им подписать — плюнуть, а там сами разбирайтесь. Морозов вообще лепит подпись не глядя. Он себе смертный приговор так однажды утвердил. Ребята схохмили.

Сенчук выслушивал диалог ответственных лиц безучастно. Конверт, исчезнувший в столе высшего начальства, возносил его над суетой страстей мелкопоместных клерков, и их эмоции и выводы его не занимали.

Мизантроп снял трубку телефона и позвонил автору высочайшей резолюции. Высказал, поубавив, правда, возмущенной прыти, сомнения в правомерности кандидатуры претендента на ответственную должность.

В ответ — по местной, хорошо слышимой связи — раздался ревущий мат: чтобы срочно, чтобы без рассуждений, мать вашу перемать!

Сенчук с сочувственным видом смотрел на мизантропа, в чьей дрожащей руке хлопала по явно покрасневшему уху телефонная трубка.

Получив подтверждение в правильности резолюции, мизантроп, не глядя в сторону просителя, сказал каким‑то неуверенным, жиденьким голосом:

— У вас, оказывается, серьезный морской опыт… Я не сразу понял…

— Да что там! — простодушно поддакнул Сенчук. — В наше лихолетье локатор держать надо востро! Вообще все антенны из себя выпустить! Любой бандит в капитаны может пролезть, а капитану и в паромщики не попасть! Вчера одного профессора видел, искусствоведа, сосисками на рынке торгует… Срамота!

— Предписание будет готово через час, — стесненно кашлянув, молвил мизантроп. — Да, кстати! Вы не знакомы с начальником экспедиции? Он тоже будет здесь через час. — Повернулся к прокисшему коллеге: — Пропуск ему заказал?

— Геннадий заказал. И ему, и переводчику, — донесся бескислородный ответ.

— Начальник экспедиции — пакистанец, — продолжил кадровик недовольным голосом. — Судно арендовано Гринписом. Предстоящая задача вам известна?

— Наше дело — рулить, — простецки отозвался Сенчук.

— Понятно…

— С капитаном вот большая проблема, — подал голос контуженный бюрократическим бытием грустный человек. — Прежнего на днях убили.

— Да я ж его знал! — воскликнул Сенчук. — Прямолинейный был старик, душа общества и корабля в целом!

— Вот и прикончили душу общества, — проскрипел унылый не без злорадства.

— Кто?!

— Шпана, вероятно, — покривился мизантроп. — Пырнули ножом в подъезде, взяли бумажник, ключи от машины… Машину угнали. Главное — машина‑то старая, никому не нужна! Наверняка малолетки накуролесили!

— Их почерк, — глубокомысленно согласился Сенчук. — Что за жизнь пошла! Только головой и крути, разминай остеохондроз…

Через час он встретился с руководителем экспедиции — невзрачным молчаливым человечком в скромном костюмчике, с телосложением подростка и росточком, как определил про себя Сенчук, чуть выше сидящего кобеля. Голову будущего шефа украшала розовая чалма, похожая на ком сахарной ваты. Данный головной убор бесспорно указывал на принадлежность его носителя к последовательным приверженцам ислама.

Пакистанца сопровождал помощник–переводчик — мужчина лет сорока, с глубоко загорелым под тропическим явно солнцем лицом.

— Кальянраман, — представился восточный человек, тускло глядя на Сенчука безразличными, как у обкурившегося наркомана, глазами.

Ладонь его, как обнаружилось при рукопожатии, была иссохшей и вялой.

"Вобла с пересолом и та краше", — подумал Сенчук, почтительно наклоняя голову.

Переводчика–помощника звали Владимир Крохин.

Кадровики предоставили им крохотный пустующий кабинетик, где будущего старпома ознакомили с маршрутом экспедиционного судна: из Санкт–Петербурга "Скрябин" должен был проследовать в Норвежское море к координатам 73–43' 47'' северной широты и 13–15'54'' восточной долготы на место гибели АПЛ "Комсомолец", откуда, проведя необходимые научные мероприятия, предстояло переместиться к Бермудским островам, к АПЛ "К-219". После этого этапа экспедиции "Скрябин" швартовался в Нью–Йорке, команда отдыхала и готовилась к возвращению в порт приписки с попутным коммерческим грузом.

Сенчук, не преминувший заметить, что плавал на "Скрябине" не один год и знает судно досконально, беседу вел крайне корректно и доброжелательно, с обескураженностью, впрочем, отмечая, что никаких сколь‑нибудь эмоциональных ответных реакций со стороны невозмутимого, как каменный истукан, мусульманина, не поступает, а помощник его, напротив, испытывает явное почтение к старому морскому волку, покладисто и предупредительно воспринимающему указания сухопутных дилетантов.

Глядя на Крохина, Сенчук размышлял: "С этим молодчиком забот не будет, он по случаю в колоду "шестеркой" втесался, пускай и козырной… Мозги ему заметелю, что твоя цыганка мнительной барышне, через неделю скажу: раскрой рот, я тебе туда плюну — раскроет…"

— Простите, — вступила в разговор "шестерка", — если я правильно понимаю, то вы, Георгий Романович, хорошо знаете и администрацию порта, и таможенную службу?..

— Вопрос о содействии? — понятливо вскинул голову Сенчук. — Решим!

— Ну да… — вяло продолжил Крохин. — Вдруг всякие там проволочки…

"А вот уже пошла темнота!$1 — подумал Сенчук.

Очередную встречу назначили через два дня в офисе представляемой пакистанцем компании.

Явившись в офис, Сенчук был приглашен в один из кабинетов, где за столом сидел мужчина, одетый в дорогой итальянский костюм.

Заколка с бриллиантом в галстуке, "Роллекс", золотые запонки… Крепкая шея, сразу же переходящая в затылок, жесткое лицо, волчьи глаза, безукоризненная прическа…

— Вот, — услужливо произнес Крохин. — Познакомьтесь. — И торопливо кабинет покинул.

— Игорь, — сказал мужчина, протянув Сенчуку руку — уверенную и сильную. Затем, взяв с вешалки модное пальто, набросил его на плечи, сухо продолжив: Поехали, пожалуй, время обеденное, надо перекусить, отметить знакомство… Не возражаете?

"И при чем здесь, интересно, бандиты?$1 — думал Сенчук, выходя за явным представителем мафии на улицу, где их ожидал черный представительский "Мерседес".

Дорогу провели в полном молчании. И лишь когда автомобиль остановился у знакомого Сенчуку ресторана, где накануне он взял расчет, Игорь угрюмо проронил:

— По–моему, здесь хорошая кухня, нет?

— Кормят недурно, — сдержанно согласился Сенчук.

— Ну вот и пора бы вам побывать здесь в качестве уважаемого клиента, обронил мафиозо.

Владелец ресторана, увидев Игоря, запорхал вокруг стола, как колибри возле гнезда с голодными птенцами.

Присутствию бывшего гардеробщика в компании нынешнего хозяина жизни открыто он не удивился, но некоторая озадаченность на его лице проявилась отчетливо.

— Ты, Армен, не суетись, — веско сказал ему Игорь. — Вот… человек рекомендовал твою стряпню, сейчас проверим, прав он или нет… В очередной, х–ха, раз! Коньячку, Георгий Романович? Или водки?

— Пожалуй, коньяк…

— И я того же мнения. И предлагаю тост: чтобы мнения наши всегда совпадали…

— Трудно не поддержать толковое предложение, — сказал Сенчук.

— Я ходить вокруг да около не буду, — продолжил Игорь, густо намазывая черную икру на теплый, домашней выпечки хлеб. — И потому если насчет предложений, то — так: знаю о вас на сегодняшний день многое, человек вы деловой, с логикой у вас все в порядке, единственная загвоздка — средства на жизнь… На полноценную, я имею в виду, жизнь…

— Старику много не надо, — вздохнул Сенчук. — Разве имелось бы что на достойные похороны…

— Мне надо взять на борт контейнер с цветными металлами, — равнодушно произнес собеседник. — Сразу уточню: никаких там уранов и плутониев, проверка на радиацию меня не тревожит. Контейнер должен пройти как экспедиционное оборудование.

— Пожалуй, это можно устроить, — сказал Сенчук. — При согласовании такого груза с Кальянраманом.

— С ним согласовано…

— А где будет контейнер сгружен?

— А это — не наша проблема, — сказал Игорь. — У каждого в любом деле должна быть собственная роль. Моя роль — договориться с вами, ваша — со знакомыми таможенниками, как полагаю… И все. Как только ящик очутится на борту, мы умываем руки. А вытираем их, когда судно выйдет в нейтральные воды.

Ну а до этого, увы, каждый из нас несет также собственную ответственность… .

— Которая стоит денег, — заметил Сенчук, без церемоний и с аппетитом уминая нежный гусиный паштет.

— Да, — согласился мафиозо. — Хотя деньги очень портят людей.

— Но испортиться почему‑то желает каждый, — вставил Сенчук.

— Вас устроит десять тысяч?

— Меня‑то — да, но вот каково мнение моих старых товарищей с зелеными петлицами…

— Вы имеете в виду Севастьянова? — холодно спросил Игорь.

— Он — не последний человек, — глубокомысленно подтвердил Сенчук. Старая гвардия! Высочайшая проба! Остался, как дуб на вырубке! Никакая пила не возьмет! Даже — не подступись! Сколько ушлых верхоглядов пересажали, а он и свидетелем‑то ни разу не проходил! Умен, хоть и пьяница, доложу по секрету…

— И крыша у него гэбэшная, да? — без выражения обронил Игорь.

— Это… чего неведомо, то неведомо! — прижал Сенчук руку к груди. — Но одно знаю точно: если берется он, значит, проехало! С гарантией!

— И о вашей взаимной ответственности вы ему тоже в состоянии объяснить?

— Стук многого не стоит, — сказал Сенчук, подпустив в тон умеренной развязности. — Но может, однако, выйти и накладной величиной при заранее взятых на себя обязательствах… Потому их бессмысленно брать, если речь идет о каких‑нибудь изотопах или о зелье… С собачками и с аппаратурой не договоришься. Им денежки ни к чему. — Он с удовольствием принялся за жаркое.

— Никаких наркотиков и тяжелых металлов, я даю абсолютно твердую гарантию, — уверил Игорь. — Если бы речь шла об этом, то и разговор бы велся по–иному, и схема бы выстраивалась не так… Все! Детали обсудите с Володей Крохиным. Расчеты — тоже через него.

— Он ваш друг? — как бы мельком осведомился Сенчук.

— Он мне человек близкий, но, к сожалению, недалекий, — последовал загадочный ответ. — Такая характеристика, думаю, вам пригодится. Извините… Игорь посмотрел на часы. — Вынужден вас покинуть, дела. До связи, как говорится военными людьми… Обед оплачен, наслаждайтесь.

— Испытал огромное наслаждение от знакомства! — пожал руку криминального босса Сенчук. — Глубокой вам водички под килем и никаких рогатых мин…

— Угу, — неопределенно отозвался бандит. Затем, устремив на Сенчука пронзительный взгляд, произнес задумчиво: — Вернетесь из рейса, увидимся. Кажется, я найду вам достойную работенку…

— Этим вы мне здорово подняли настроение, — поблагодарил Сенчук.

Аккуратно доев оставленные на столе деликатесы и попивая французский коньячок с кофе, он призадумался.

Предложение урка сделал грамотно: сообщи Сенчук о контрабанде — не сносить головы, да и экспедиция пойдет прахом… С Колькой Севастьяновым он все обсудит, не впервой… Риск, конечно, существует, но какие могут быть к ним претензии со стороны властей в случае раскрытия криминала? К нему, Сенчуку, вообще нулевые, он за научное оборудование не в ответе и проверять его не обязан. К Севастьянову — тоже. Ну, прохлопал, допустим, старый таможенный пес "контрабас". Он же не ясновидящий, в конце концов…

Единственный вопрос: что в контейнере? Цветные металлы — сказочка на ночь для притомившихся придурков. Хотя золото — тоже цветной металл. Техническое, скажем.

В любом случае содержимое контейнера — не его, Сенчука, забота. И как ящик переправится на чужой берег — тоже. Странно лишь то, что переправлять его, судя по всему, доверено этому Володе Крохину — типу явно никудышному. Урка Игорь — смел и хитер, этому судьбой такие дела предназначены, а помощничек восточного научного хмыря — кисель, без стержня человек, перекати–поле. Но вот же, с другой стороны, связан с крутыми ребятками, хотя кто по сути крутые эти? Бывшая шваль, шпана из подворотен…

Из далекой юности такое знакомство могло тянуться, вот в чем, наверное, и весь секрет.

Он допил коньяк, покалякал о том о сем с бывшим начальником Арменом и, с удовольствием приняв услугу сменщика–гардеробщика, уважительно вынесшего ему плащ, оделся, пробормотав бывшему коллеге, что бог, дескать, подаст.

— С какой поры ты бога‑то поминать начал? — недовольным голосом вопросил коллега, отставной ветеран ГАИ, орденоносец.

— А я уже давно усек, что что‑то там… — Сенчук завел взор к потолку, есть! У нас, — продолжил доверительно, — был четвертый отдел — религиозный бывшего пятого управления, идеологического… Так вот… Обойди всю Лубянку снизу доверху, спроси от прапора до генерала: есть ли бог? — все руками бы замахали: нет, конечно, что за вопрос, коммунист Сенчук?! А в четвертый отдел зайди — там бы тебе ответили… — Он выдержал многозначительную паузу. — Не знаем… Вот так‑то, брат!


КАМЕНЦЕВ

На аэродром ехали в огромном и свирепом черном джипе с затемненными стеклами.

Втиснутый на заднее сиденье между двумя атлетами грубой внешности, хотя и нежного, лет двадцати, возраста, Каменцев усиленно раздумывал, как ему выбраться из новой ловушки, подстроенной каверзной судьбой. План — еще неотчетливый, зыбкий, однако дающий надежду на спасение — потихонечку вырисовывался…

Он попросил водителя срочно соединить его с боссом.

— Зачем? Тебе же все объяснили… — развязным баском отозвался шофер.

— Я понял, как вернуть долг…

— А, тогда держи… — И водитель, набрав номер телефона руководителя, передал трубку Каменцеву.

Услышав голос главного гангстера, Сергей вежливо произнес:

— Прошу прощения за беспокойство, но мне пришла в голову одна идея… По–моему, я смогу занять денег…

— Всю сумму?

— Надеюсь, что так.

— И где же?

— У меня есть знакомая, подруга покойной матери…

— Ну так и позвоните ей.

— Тут необходим очный разговор. Просить по телефону этакую сумму…

— Очный так очный. — Собеседник призадумался. — Хорошо… — произнес с неохотой. — Четырнадцать штук отработаешь, а вернешься — будем говорить… Ну‑ка, дай трубку пацанам…

Каменцев передал телефон сидевшему по левую сторону парню.

— Так–так, — выслушав указания шефа, проговорил тот. — Понял… Скосился на Каменцева: — Вес сделаем… Это уж точно… — И, рассмеявшись подобострастно, надавил кнопку, отключающую связь.

Лицо его тут же приобрело прежнюю стылую непроницаемость, и на вопрос партнера–пленника: что, дескать, было начальником сказано–приказано? — он с подчеркнутым высокомерием ответить не соблаговолил.

Военно–транспортный самолет доставил их на небольшой аэродромчик, затерянный в глуши тайги — неожиданно чахленькой, низкорослой, с выжженными проплешинами поляне, с кривенькими березками и больными пожелтевшими елями.

Далее был заляпанный грязью "уазик", управляемый подвыпившим майором в форменном плаще, покрытом жирными пищевыми пятнами; разбитая узкая бетонка, упершаяся в железные ворота части, барак военного городка, алюминиевая миска с картофельным варевом — и желтый дымящийся кипяток, в котором плавали разваренные смородиновые листы.

В бараке, стоящем впритык к двухэтажной солдатской казарме, им отвели две комнаты, предназначенные, видимо, для дежурных офицеров. Одну из них узкую и темную, где находились солдатская кровать, тумбочка и табурет, — отвели Каменцеву. В другой, меблированной помимо спальных мест шкафами и обеденным столом, разместились бандиты.

Каменцев поужинал в компании будущих подельников и отправился в свою комнатенку.

Уселся на кровать, и тут в дверь постучали.

Вошел, перекошенно ступая под тяжестью эмалированного ведра с водой, молоденький обритый солдатик, явно из свежего призыва, в форме, еще не обмявшейся по плечу.

Поставив ведро на табурет, промямлил смущенно:

— Свеженькая, прямо из колодца… Хорошая тут вода, пейте… О! спохватился, вытащив из кармана гимнастерки граненый стакан.

— Ну что, служивый, как дела‑то? — полюбопытствовал Каменцев, ополаскивая стакан.

— Да какие тут дела… — опасливо покосился на голое без занавески окно солдатик.

За окном звучал чей‑то свирепый ор:

— Где Спиридонов, с–сука?! Ну–каты, салабон, быстро искать!

— Меня… — произнес солдатик слабым голосом.

— Значит, вся жизнь — в мечтах о дембеле? — спросил Каменцев.

— Лично я мечтаю о дисциплине, — признался служивый, убрав голову в плечи, будто перепугался такого своего признания.

— Спиридонов, с–сучара! — взвизгнули за окном с истеричной яростью.

— Сержант? — участливо спросил Каменцев.

— "Старик"… — вздохнул солдатик, ретируясь за дверь. Каменцев зачерпнул из ведра воды. После мертвой городской колодезная показалась ему живительным нектаром. Затем погасил свет, улегшись в одежде поверх одеяла. Спал он беспокойно: всю ночь на плаце перед бараком грохотали какие‑то грузовики, бряцали металлом подков сапоги и донимали невесть откуда взявшиеся комары.

Под утро, не стерпев пытки, он встал, начал искать их на потолке и стенах. Однако нашел на полу: пакостные вампиры, напившиеся его кровушки, отяжелели до того, что не могли и взлететь.

В исступленной ярости он принялся давить кровососов ногами. После акции возмездия сон и вовсе пропал, а в шесть часов утра пропела надсадно и сыро труба, призывающая к подъему.

Сполоснув лицо в солдатской прокуренной умывалке, он отправился на завтрак в столовую, где застал бандитов, одетых в одинаковые спортивные костюмы.

— Отъезд сегодня, в два часа дня, — коротко доложил ему один из злодеев. — Переоденешься в форменку по пути, здесь светиться не будем. До двух часов гуляй.

— Грибков пособирать можешь, — хмыкнул другой мерзавец.

Никак не откликнувшись на глумливую рекомендацию, Каменцев прошел в барачный отсек, где ночевали господа из мафии, и извлек втиснутый им вчера в щель между стеной и шкафом диктофон, позаимствованный у Надежды.

Спрятав диктофон в карман, отправился в свою конурку, скинул ботинки, переобувшись в яловые сапоги, и побрел в сторону пегой осенней тайги.

Обогнув обомшелый, шелудивый осинник, углубился в непролазную поросль старого боярышника, где, прислонившись спиной к стене переплетенных упругих стволов, включил диктофон.

Раздались, пискляво искаженные слабеньким динамиком, бандитские голоса:

- …ну и чего Игорь сказал? Кончать этого дурика?

— Не, вроде откладывается. Пообещал бабки вернуть.

— Гонит, сука! Чует, что башка вот–вот отвинтится…

— Да какая тебе разница, Штора? Или грабли чешутся?

— Да мне по хрену… Звук плевка.

— Слышь, Штора, а ты срок с Миллиметром, базарят, тянул?

— Не, с Миллиметром нас захомутали.

— На сейфе, да?

— Ага. Присмотрели ящик в бухгалтерии, а он тяжелый… Ну, малолетки дурные… Как поняли, что не вскрыть и не унести, решили подкачаться. Пошли в секцию штанги. Целый год развивались. Ну а потом поперли в атаку на медведя… Смех, конечно… В общем, подняли ящик, понесли, а на лестнице Миллиметр споткнулся. Шум–гром… Тут в подсобке сторож с берданкой проснулся, шарахнул в форточку с перепугу, а мимо как раз мусора на "креветке" чесали…

Гогот.

— Ты, Штора, сегодня потренируешься… Тонну пластида перетаскать надо!

— А может, этого малохольного запряжем?

— Не, Игорек сказал — его только втемную…

Из последующих разговоров Каменцев почерпнул массу полезной, хотя и малоутешительной информации. Оказывается, он попал в рабство к некому Игорю Егорову, лидеру крупной московской группировки, и путь из рабства вел лишь на тот свет, поскольку с обещанием свободы после погашения долгов гангстеры вероломно лукавили.

Однако ему, Каменцеву, представлялась великолепная возможность напакостить навязанным ему подельникам, ибо, как явствовало из бандитских вчерашних бесед, молодчики решили позаимствовать из тонны пластида, похищаемой с военного склада, двадцать килограммов для продажи "налево", своим провинциальным дружкам, должным встретить колонну в условленном месте на подъезде к Москве.

За совершение подобного преступления по линии мафиозной службы, вероятно, полагалось весьма болезненное взыскание, чье воплощение в жизнь Каменцев посчитал делом чести. Пусть гадюка, содрогаясь от безысходного отвращения, но вцепится‑таки в свой хвост!

Долгоиграющая кассетка стоила дорогого!

Поплутав по кочкам и едва не угодив в какое‑то зловещее болото, Каменцев вернулся в барак.

Бандитов в отсеке не было. Вчерашний солдатик–водонос мел ступени крыльца растерзанной ивовой метлой, а под окном барака майор, встретивший их на аэродроме, оправдывался перед и каким‑то потасканным подполковником:

— "Деды" пьяные, да! Но я же сделал все, что мог! Водку у них вчера отобрал, убрал в сейф канцелярии… Так ведь сообразительные, черти! Растрясли сейф, бутылки, конечно, вдребезги, они тут же тазик подставили…

— На губу козлов!

— А кому служить?..

— Вот… твою мать! Армия, называется! В казарме — как в вытрезвителе! Даже хуже, там мне, помню, хоть… Э–э… Много документов водяра разъела?

— Да ничего особенного, высушим…

— Вот же хари наглые, а?!

— Так точно!

— А ты, майор, случаем, из того тазика не хлебал? Прет, как из моего аппарата после выгона…

— Так ведь со вчерашнего, товарищ подполковник…

— Э–эх! Ребята московские где?

— На складах… Я с ними Евсеева отправил.

— Смотри! Чтоб комар носа!..

Удаляющиеся шаги.

"Сегодня день историй с сейфами… — усмехнулся тихонько Каменцев. — И с комарами…"

Он улегся на койку, подложив ладони под затылок, и погрузился в дальнейшие размышления о своем вызволении из цепких криминальных пут.

Призрачный план, возникший еще в Москве, когда он попросил качка позвонить по телефону главарю Егорову, постепенно обрастал плотью реальных будущих маневров, сопряженных, правда, со столь безоглядной отвагой, что от осознания ее безмерности по всему телу пробегали пугливые мурашки…

Впрочем, план вступал в свою силу исключительно по возвращении в Москву. А на пути к ней чего только могло не случиться…

Однако — ничего не случилось.

Была дорога — серая, однообразная, тянувшаяся через нищие провинциальные просторы глубинки, мимо пригорков осенних пашен, облысевших лесов, скособоченных деревень.

Колонну несколько раз тормозила военная автоинспекция, и Каменцев, предъявляя врученные ему документы, каждый раз убеждался в их несомненной надежности: ему козыряли, задавали формальные вопросы, и он снова садился в кабину грузовика, мчавшегося на запад.

Перед подъездом к Москве одна из машин съехала с трассы, скрывшись в островке скученных сосен, и, узрев между древесных стволов бок красной "Нивы", Каменцев понял, что именно здесь перегружаются искомые двадцать килограммов взрывчатки.

Не задавая никаких вопросов водиле, олицетворяя собой полнейшую отрешенность от происходящего, он думал, что, наверное, взял бы на себя грех доноса, сообщив о хищении боеприпасов ментам.

Ведь унесет эта взрывчатка не одну жизнь… А криминальная мразь на том славно пожирует. Но с другой стороны, чьи жизни обрываются при помощи этой взрывчатки? Той же самой мрази… Во внутренних взаиморасчетах, так сказать. Тогда донос глуп. Пускай разносят друг друга на клочки. И чем чаще, тем лучше.

В Москве его поселили в двухкомнатной квартире под присмотром одного из подельничков.

Долгая дорога из Сибири и совместное участие в общем рискованном деле на отношение уголовника к Каменцеву ничуть не повлияли: держался он по–прежнему надменно и в общении обходился брезгливыми короткими фразами, касающимися лишь ответов на вопросы по существу совместного пребывания в помещении.

Испросив разрешения у главаря Игоря, Каменцев в компании все тех же качков был отвезен к своему якобы перспективному кредитору — подруге матери Зинаиде Михайловне.

— Не выйдешь через полчаса — тебя вяжут наши мусора, — предупредил его бандит–надсмотрщик, занявший наблюдательную позицию на лестничной площадке. Из нагрудного кармана его куртки торчала антенна компактной рации. В руке наблюдатель держал газетку, должную, по его соображениям, придать ему вид мирного обывателя, ожидающего то ли замешкавшуюся в сборах супругу, то ли отлучившегося с ключами от двери домочадца.

— Через час, — поправил его Каменцев. — Но каждые полчаса можешь мне звонить, проверять. Давай запишу номер телефона…

— Идет.

С Зинаидой Михайловной Каменцев виделся всего пару раз, когда она навещала его мать в дни тех или иных семейных торжеств. Естественно, ни о каких перипетиях жизни Сергея за последние пять лет, прошедших после смерти ее подруги, она не знала.

Сын старушки, по слухам, являлся генерал–майором Службы внешней разведки.

Она приняла Каменцева тепло и обрадованно, напоила чаем с домашним вареньем, простодушно приняла на веру причину его визита, вызванного якобы стремлением навестить близкого покойной матери человека, и состоявшийся разговор ни о чем, как и предполагалось, в итоге коснулся личности секретного военачальника…

— Вовочке в прошлом месяце присвоили звание генерал–лейтенанта! — с восторгом поведала старуха.

— Да неужто?! — притворно изумился Каменцев, с ответным восторгом уясняя, что вот и нащупан мотив для дальнейших действий. — В таком случае… Я же с вашим сыном встречался… Помните, вы же с ним к нам приходили? Ох, как давно это было! Прекрасный человек, искренне рад за него, хотелось бы поздравить… У вас есть конверт? И лист бумаги? Даже не знаю, почему это делаю, но он, думаю, воспримет правильно, ведь от сердца же…

— Да, конечно, Сереженька! Но вы можете ему позвонить…

— Зачем? Большой начальник, забот невпроворот, а тут еще я со всякими комплиментами… Нет уж, лучше на бумаге. Как выдастся время — прочтет. Кстати, как жаль, что все мы отвыкли от эпистолярного жанра. Ведь письмо — не звук праздного слова..,

— Он как раз сегодня заедет…

— Правда? Замечательно! Непременно передайте! И Каменцев начертал послание, в котором напутствовал шпиона с лампасами как можно успешнее развивать свою деятельность, строго и уголовно наказуемую за пределами собственного государства.

Заклеил конверт.

— Будьте любезны, Зинаида Михайловна… Не сочтите за труд…

— Как вы похожи на маму, Сережа!

— Н–да…

Вернувшись в машину, он созвонился с Егоровым.

— Дают? — лапидарно осведомился тот.

— Думаю, все новости — завтра, — сказал Каменцев. — Не рубль прошу, сам понимаешь…

— Долго ждать я не буду… Завтра, если не расплачиваешься, трогаешься в новый рейс. Уяснил?

— Сегодня вечером все уже решится, — сказал Каменцев. Вечером он позвонил старушке, доложившей ему, что конверт передан по назначению.

— Он забрал его? — уточнил Каменцев.

— Да, просил поблагодарить вас…

— Я вам тоже бесконечно благодарен, Зинаида Михайловна.

— Ну что вы, Сережа… Заходите, как будет время… Положив трубку, он обернулся к качку, взиравшему на него, как на насекомое. Буркнул:

— Заводи телегу, срочно гоним к твоему начальничку…

— Новости? — словно сплюнув через губу, вопросил тот.

— Новости, — в тон ему подтвердил Каменцев.

— Смотри… — высказал тот сомнение. — Если прогонишь воздух — тяжелый напряг выйдет, предупреждаю…

— Выйдет, да еще какой! — с ядовитым смешком пообещал Каменцев.

— Хм–м.,. — Бандит накинул на себя куртку. — Ну, Пошли, чудила…

Через полчаса на пятачке служебной стоянки машин у входа в Театр на Таганке произошла встреча с Егоровым.

Главарь сидел в джипе на заднем сиденье, и, уместившись с ним рядом, Каменцев попросил босса приказать шоферу покинуть салон.

— Хорошо. Серега, выйди, — сказал тот.

— Значит, так, Игорь, — начал Каменцев, не без удовлетворения отмечая удивленный взблеск в глазах гангстера при упоминании его имени. — Да, я знаю, как тебя зовут…

— Мы опять переходим на "ты"?

— Думаю, пришла пора. Так вот. Мне известно не только твое имя, но и общий состав банды. Твои подчиненные тут ни при чем, их как раз в излишней откровенности не упрекнешь. А секрет моего обладания информацией, нежелательной для посторонних ушей, заключается в следующем… — Он выложил перед Егоровым диктофон. — Вот, внимай… — нажал на кнопку воспроизведения.

Запись Егоров прослушал, снисходительно усмехаясь. Спросил:

— Ну и что?

— Да ничего для тебя хорошего, — ответил Каменцев враждебно. — Знаешь, что это за адрес, где я вроде бы просил в долг деньги? Там живет милая, добрая старушка. У нее я сделал копию с этой кассеты, запечатал ее в конверт, и вечером того же дня конверт с пояснительной запиской был вручен ее сыну, моему приятелю. Приятель — начальник управления Службы внешней разведки. Тот факт, что конверт вручен, могу доказать тебе прямо сейчас, давай телефон, позвоню. И там все — про пластид, про меня, грешного…

— Ах ты, гаденыш… — прохрипел мафиозо.

— Уйми эмоции! — холодно и твердо произнес Каменцев. — Гаденыш — это ты. Мерзкая уголовная сволочь. И настало время тебя, умника, процитировать: самый верный способ обращения с такими, как ты, при достижении необходимого результата — грубый шантаж. Ты ведь только силу ценишь, только ей подчиняешься? Вот тебе и сила. Теперь. Повторю: генерал — мой приятель. Умный, тонкий, сочувствующий мне человек. И если через определенное время я не буду выходить на его связника, твоей банде — конец!

— Красиво, — помедлив, безучастным и ровным тоном произнес Егоров, почесав затылок. — Более того: настолько грамотно и смело, что я предлагаю тебе свободу, квартиру, документы и стабильную работу в связке со мной…

— Плевал я! — сказал Каменцев. — На все твои золотые миражи! Договор будет таким: я тебя не закладываю, мне как раз очень даже с руки, что этой взрывчаткой ты свое же братское отребье в клочки разнесешь! А меня ты сейчас отвезешь к Наде. И обеспечишь мне уход в Штаты. На том все и рассасывается.

— Сколько взрывчатки свистнули мои огольцы? — внезапно переменил тему Егоров.

— Кто знает… Если ориентироваться на запись — двадцать килограммов, сам слышал. Перед Москвой была остановка. Пластид грузили в красную "Ниву". Мне в тот момент приказали замереть на сиденье, как пришпиленному. Я и замер. И толком ничего, естественно, не видел.

— Какие гарантии, что генерал не проявит инициативы? — спросил Егоров.

— Такие, что, если он ее проявит, я — снова сел… А по прибытии в зону получил заточку под ребро.

— Логично. Но как только ты долетишь до Америки…

— Правильно рассуждаешь, — сказал Каменцев. — У тебя ведь одна проблема — время. Тебе надо выиграть месяц, чтобы замести следы. Где‑то так… Отправь меня в Штаты кораблем… Если что — даешь информацию: на борту беглый преступник… Вот таким образом мы выкуем общую связующую цепь.

— Так, значит, едем к Наде, — произнес Егоров задумчиво. — Ладно. . едем! Жди звонка. Дам я тебе одного хрена из кадров Морфлота… Но договариваться будешь без ссылок на меня… Вот же… — Мотнул, как боксер после пропущенного удара, головой. — Это называется: был дурак, но фишка перла!

— Ты выведешь меня на Геннадия? — уточнил Каменцев.

— Ну ты даешь… — процедил Егоров. — Не, мне правда жаль тебя от себя отпускать…

— Придется! — железным голосом произнес Егоров.

— Сошлешься на Вовку Крохина. Его я предупрежу. Скажешь, хочу беспошлинно ввезти машину, нужен паспорт. А там потихонечку подведешь его к вопросу о плавании в Штаты… Но для начала исполним некоторую формальность. Он набрал номер телефона. Обернувшись к Сергею, приказал: — Ну‑ка, быстро давай мне адрес старушки… — И, следуя диктовке Каменцева, повторил номер дома и квартиры неизвестному собеседнику, заодно напутствовав его: — Пробей, кто сын. Говорят, будто генерал гэбэшный, разведчик, маму его… Жду! Срочно!

Телефон зазвонил через пять минут, проведенных в напряженном и злом молчании.

Егоров выслушал рапорт порученца. Мрачно кивнув, процедил:

— Понял…

— Думаешь, я блефовал? — фыркнул Каменцев.

— К величайшему сожалению, нет, — досадливо дернул щекой мафиозо. — Но ты не очень‑то торжествуй… Жизнь — она долгая, хотя и проходит быстро…

— А знаешь, для чего она дана?

— Ну‑ка, интересно послушать…

— Для того, чтобы стать человеком.

— Эх, Сережа… — неожиданно тоскливо произнес бандит. — Если бы ты знал… Хотя — пустое! Ладно, беги, беглец… Отпускаю. — И, помедлив, прибавил: — Честно. За честность же…

Странно: тут ему Каменцев поверил.

Чужая судьба — изломанная, неведомая — вдруг словно открылась в какой‑то неопределенной, но горькой и ясной догадке, и еще не потерянным для бога показался Сергею этот человек, бредший по стороне тьмы.

Блики от ночных городских огней, как знаки ускользающей благодати, данной когда‑то свыше, еще осветляли его лицо, а значит, и ему, Каменцеву, не стоило усердствовать в ожесточении сердца.

"Оба хороши, оба — грешники мерзопакостные…$1 — подумал он и сказал:

— Довели же мы себя, Игорь, а?.. Даже противно…

— Вот почему жалею, что тебя отпускаю! — раздраженно сказал тот. Вокруг — сплошная гнусь. Ладно, конец… теме!

Вечером следующего дня Каменцев, одетый в цивильную кожаную курточку, джинсы, в легкой летней кепочке, ехал в метро на встречу со всемогущим морфлотовским кадровиком.

Встреча должна была произойти у головного вагона, следующего из центра города в направлении юго–запада.

Каменцев, предварительно позвонив деятелю, описал свои приметы, добавив, что в руках будет держать модный журнал "Путешественник", позаимствованный у верной подруги и общей своей направленностью отвечающий предстоящей ему стезе скитальца и вообще искателя приключений, хотя кто кого искал, представляло собой вопрос.

Был час пик, в вагоне стояла давка, Каменцев огрызнулся на приземистого мужичка с щекастым румяным лицом, напористо теснившего его локтем в сторону двери, мужичок попутчика нагло и нецензурно послал, усилив давление локтя в его подреберье, и Каменцеву пришлось грубо отпихнуть хама тычком ладони в грудь, получив в ответ чувствительный тумак.

Переругиваясь, они вышли на платформу искомой станции, и тут Каменцев, понимая опасность продолжения склоки, способной привлечь внимание милиции, увещевающе произнес:

— Ладно, друг, завязали! Если я не прав, извини. — И, демонстративно отступив от попутчика, достал из кармана журнал, одновременно принявшись вглядываться в снующую вокруг разномастную публику, от которой вот–вот должен был отделиться самый нужный ему в мире человек.

— Если бы, сука, не дела, я бы тебе устроил! — продолжил тем временем агрессивный пассажир на звеневшей от злобы ноте. — Я бы тебе, сука… — Он внезапно осекся, тупо уставившись на журнал в руке оппонента.

— Ну мы, по–моему, все выяснили! — раздраженно констатировал Каменцев.

— Так это… ты… насчет паспорта‑то? — неуверенным голосом произнес вагонный хам.

Каменцев, поначалу обомлев, затем покачал головой, выдавив из себя угрюмый смешок.

— М–да, — произнес попутчик, обескураженно отдуваясь. — Познакомились, выходит… Геннадий, кстати… — Протянул, с секунду замешкавшись, руку.

— Сергей.

— Ну, пошли прошвырнемся по вестибюлю, сейчас поезд подвалит, опять толкучка начнется…

Они побрели под высокими побеленными сводами, и Каменцев, слушая Геннадия, неохотно цедившего слова о сложности поставленной задачи, разглядывал нищих и увечных, густо заселивших некогда образцово–социальную среду столичного подземного транспорта.

Помимо убогих в вестибюле наигрывали неряшливые музыканты, какая‑то бабка продавала щенков, стоя у колонны, где на подстилке лежала сонная дворовая сука как образец своего несформировавшегося покуда помета. Неподалеку, поставив раскладной стул, бородатый мужик в сапогах и спецовке выкладывал на матерчатое сиденье грибы, снабженные поясняющей табличкой: "Бледная поганка".

"Во дает! — подумал Каменцев. — Сумасшедший…"

Однако мужичок, видимо, разумел толк в востребованности своего товара, ибо возле него потихоньку начали останавливаться заинтересованные лица, без всякого юмора, а напротив — с деловитой сосредоточенностью — о чем‑то продавца расспрашивающие.

— Не метро стало, а цирк, — сказал Геннадий, неодобрительно озираясь по сторонам. — Паноптикум, твою мать! Куда только менты смотрят! Ну так вот, продолжил тему, — паспорт — это ясно. Но я тебе могу и перевозку машины по нормальной цене организовать… На борту. Ты куда собираешься за тачкой? В Германию или в Эмираты?

— Вообще‑то в Штаты…

— В Штаты? — Собеседник задумался, пожевал губами. — Та–ак… Когда у нас из Штатов корабль‑то идет?.. На следующей неделе отшвартовывается, не успеваем… Тебе же еще и виза нужна?

— Естественно.

— М–да, задачка… Но — постараюсь!

Это "старание" Каменцева как раз не устраивало. Во–первых, воздушное пересечение государственной границы исключал договор с Егоровым, во–вторых, Сергей не без основания опасался, что его данные поступили во все центральные аэропорты, поскольку сыщики без труда вычислили устремленность беглого преступника к обитающей в Штатах супруге с ребенком.

— Знаете, — сказал он, — меня с детства буквально гложет мечта: попутешествовать на каком‑нибудь океанском лайнере… Может, устроите? Это даже лучше выйдет: приплыву в Штаты, куплю там машину и вместе с ней — обратно. И отпуск проведу романтически, так сказать, и дело сделаю.

— Ну, насчет места пассажира — не гарантирую, — покачал головой Геннадий. — У тебя какая‑нибудь дельная специальность имеется?

— Я врач…

— Какой врач?

— То есть?

— Ну, гинекологи, положим, нам не нужны, вот и "то есть"…

— Хирург.

— Это — подходяще! Диплом, конечно, то–се?.. — Он вопросительно вскинул глаза на Каменцева.

— Естественно.

— Так! В общем, пятерка баксов за ксиву, — подытожил Геннадий. — За устройство на корабль — бутыль, а за оскорбление действием — две…

— Я думал, плохое уже забыто, — сказал Каменцев.

— Я злопамятный, — ухмыльнулся Геннадий. — Глянь, мужик‑то… все поганки продал, во дела! Значит, — продолжил размеренно, — завтра встречаемся, приносишь мне фотографии свои, все бумажки…

— А если чужие? — перебил Каменцев с натянутым смешком.

— А — по хрену! — легкомысленно отмахнулся Геннадий. — Если данные с реальным лицом совпадают… возраст, прописка… Ну компьютер‑то — он дурак ведь… Тэк–с! — Призадумался, моргая глазами. — Так о чем я? А–а! Штука зеленых в качестве аванса, понял? Через три дня получишь документ. А завтра встречаемся в это же время. Но без денег дела не будет, предупреждаю. Никаких там отверток…

Каменцев рассеянно кивнул.

— О, вспомнил! — Геннадий со значением ткнул пальцем в сторону метрополитеновского потолка. — Так вы же на одной и той же посудине вместе с Вовкой Крохиным поплывете! С заходом на неделю в порт Элизабет. Это в Нью–Джерси… Он разве тебе не говорил?

— Он, наверное, думал, что речь пойдет о самолете, — ответил Каменцев, думая, что в плавании обязательно выберет момент для того, чтобы с душой начистить морду Вовы, подставившего его под стальную пяту мафии.

— Судно научное, год на ремонте стояло, — продолжал Геннадий. "Академик Скрябин". С набором команды сейчас идет чехарда, все поувольнялись, набираем новых… Что очень и очень в жилу, между прочим! Подумаю, как тебя на него протолкнуть. Но учти, если вариант выгорает, с тебя еще пятьсот монет, потому что доставка тачки в этом случае бесплатной выходит…

— Давай с этим довеском разберемся по конечному результату, — с убедительной интонацией в голосе предложил Каменцев.

— Ну, гляди не обмани… Корабль в Питере лично встречу, понял? А с таможней у меня там завязки…

— Если я привожу в Питер машину, — произнес Каменцев абсолютно искренне, с нажимом отделяя слово от слова, — то ты получаешь не пятьсот долларов, а тысячу. Причем говорю тебе это нисколько об этой тысяче не сожалея!


СЕНЧУК

Домашний телефон Севастьянова был плотно, без пауз занят — видимо, произошла неполадка на линии.

Связавшись с Крохиным и взяв у него командировочные, вечером Сенчук уже привычно покатил в Питер, где вновь остановился у родственника жены.

Позвонив в порт, выяснил, что таможенный чиновник пребывает дома, отдыхая после суточного дежурства.

Купив бутылку водки, плоскую стеклянную фляжку с коньяком, огурцы и колбасу, Сенчук направился по адресу, каким снабдил его Крохин, получивший необходимые данные наверняка неправедными усилиями мафии, опекавшей аферу.

Лифт в старом доме не работал, и Сенчуку, чертыхаясь, пришлось подниматься пешком по длиннющей лестнице на шестой этаж.

Позвонил в квартиру.

Дверь, удерживаемая цепочкой, приоткрылась.

— Здравствуйте, — выдохнул он в образовавшуюся щель, различая в темной прихожей дородное женское лицо, химическую завивку и старомодные, с позолоченной перекладинкой–оправой очки, придававшие устремленному на него взору настороженную строгость.

Сквозь щелку дама подозрительно оглядела визитера, который отступил на шаг и снял шляпу, чтобы показать ей свою лысину. Этому фокусу его научил один знакомый комитетский опер, уверявший, что, отступая на шаг, внушаешь людям доверие, а Сенчуку думалось, что вид его лысины внушит доверия еще больше.

— Я к Севастьянову, — доложил Сенчук.

— А…

Дверь закрылась, цепочка звякнула, а затем дверь раскрылась вновь.

— Идите за мной, — сказала дама, направляясь в глубь квартиры каким‑то длинным коридором с многочисленными дверьми — жилище, судя по всему, было коммунальным.

Стукнув в одну из дверей — двухстворчатую, в потеках облупившегося мебельного лака, крикнула:

— Лида, к вам!

На ее зов выглянула одетая в застиранный халат женщина — молодая, но уже непоправимо расплывшаяся. Темные волосы в беспорядке свисали вокруг ее бледного лица — усталого, но удивительно красивого, с тонкими, как на старинной камее, чертами.

— Я к Севастьянову, — повторно доложил Сенчук.

— Папа спит…

— Вот как? Тогда, может, я зайду попозже?

— Нет–нет, входите, я его разбужу…

Они прошли в просторную комнату, где на диване и в креслах валялось множество детской одежды — явно только после стирки и сушки. Дети, по всей видимости, ныне пребывали кто в школе, кто в яслях.

— Присаживайтесь. — Она кивнула ему на стул, стоящий возле круглого обеденного стола, покрытого клеенкой, где, среди кофейных луж и крошек, стояла не убранная с утра посуда; крошки попали даже в масло, лежавшее на чайном блюдце, и облепили его, как мухи. — Простите, здесь такой беспорядок, произнесла она смущенно.

— Я знаю, что значит вести хозяйство, когда в доме много детей, — сказал Сенчук. — По–моему, матери семейства все простительно. — Он засмеялся, и она ответила ему вымученной, но благодарной улыбкой.

— Мама в больнице, — пояснила виновато, — и отец пока переселился к нам.

— Кого там еще принесло? — раздался заспанный голос, и в комнату, одетый в драную майку и шелковые пижамные брюки, вошел, выставив вперед тугое пузо, мордастый всклокоченный Севастьянов. Брылья его небритых щек свисали бульдожьими складками. — О! — изумленно уставился на Сенчука. — Жора! Надо ж…

— И незваный гость хорош, когда он с гостинцем, — сказал Сенчук, выгружая из пакета снедь. — А ты чего‑то заспался, старая перечница! Кто рано встает, тому бог дает, не забывай!

— Кто рано встает, тот рано помрет! — ответил хозяин, осматриваясь по сторонам. — Лидка, что за бардак в доме, неряха! Правильно от тебя муженек свинтил! Со стола хотя бы прибери, пока я умоюсь!

Он исчез в коммунальном коридоре, а Сенчук, вглядываясь в фото хозяйки дома — школьной, видимо, поры, где стройная миленькая девушка обнимала огромный букет ромашек, — недоумевал, как от такого индюка могла родиться прелестная колибри. Ныне, правда, потраченная житейскими неразберихами.

Вернувшись после умывания и бросив на спинку стула влажное полотенце, Севастьянов уселся за стол, куда молчаливая и покорная дочка уже ставила тарелки и рюмки.

— А вот теперь мы можем приняться за работу, — сказал он, потирая руки и воодушевленно глядя на бутылку "Столичной".

— Чего будешь на закуску? — спросил его Сенчук.

— Еда отнимает время у выпивки, — кратко ответил он.

— Но может быть, хотя бы сыру кусок?

— Тогда уж лучше коньяк, — сказал он, — им очень хорошо запивать водку.

— Папа! — укоризненно произнесла дочь.

— Молчи, неряха! Он знает мои шутки! Мы с ним уже двадцать лет как…Ну, давай, опер Жора!..

Выпили.

Тактичная дочь ушла на кухню, и, воспользовавшись отсутствием свидетеля, Сенчук вкратце объяснил приятелю суть дела.

— А чего в контейнере? — спросил тот, мигом посерьезнев. — Если наркота или изотопы, сразу говорю: на хрен! И не уговаривай! Я знаю, что ты можешь заморочить мозги даже и самому дьяволу!

— Это мне еще предстоит, — сказал Сенчук. — А с тобой я сейчас как на исповеди: неужто не знаю, что жить за счет государства куда как лучше, чем на государственный счет? И кой хрен всякую дрянь переправлять, если на ней так и так засыпешься? В ящике — цветные металлы. И от тебя одно требуется: поверхностный взор и закорючка в документе. За что и платят. Деньгами. Имеющими много степеней защиты от населения.

— Сколько?

— Пять тысяч.

— Десять!

— Тогда — пьем, закусываем и — разбежались, — снисходительно улыбнулся Сенчук. — Ты со своим аппетитом всю прибыль откусываешь!

— Ну шесть, ладно, — сказал Севастьянов. От выпитой водки широкое рябоватое лицо его зажглось смуглым румянцем.

— Грабь, — вздохнул Сенчук.

— Да деньги нужны — видишь, от дочери муж ушел, бабка моя в больнице, вздохнул собеседник. — А времена — ох лихие! За все золотом платим!

— И куратору отстегнуть надо… — поддакнул Сенчук.

— А?.. Ну и это имеет место, Жора, с тобой крутить не стану, да, стучу, как без того? По лезвию хожу, не тебе объяснять! Я с тобой почему дело имею? Потому что верю, что ты — честный человек! Если бы ты был нечестный и предложил бы сейчас мне хотя бы и миллион, я бы рассмеялся тебе в лицо! Поверь мне, старой черепахе!

— Старому змию, — поправил его Сенчук.

— Да, — горестно сказал собеседник, — так или иначе, но я пресмыкаюсь перед тобой, поскольку все‑таки, когда опустеет бутылка, надеюсь, ты набросишь еще жалкую тысчонку, войдешь в положение моей несчастной семьи!.. Я никогда не был жаден, но даже такому тупому, честному, доброму идиоту вроде меня понятно, что со своими дружками ты заработаешь на этом ящике — ого–го!.. Прости, конечно, меня за мою откровенность, которая мне всегда так вредила…

— Ее у тебя не отнимешь! — крякнул Сенчук. — Чего нет, того нет!

Прибыв из Питера следующим днем в Москву, Сенчук незамедлительно позвонил Крохину.

— Ну?! — нетерпеливо вопросил тот.

— В двадцать пять тысяч уложимся! — поведал Сенчук радостным голосом — и обмер в ожидании ответа.

— Меня эта цифра не пугает, — последовал надменный ответ никчемного прихвостня. — Но пусть она будет, во–первых, окончательной, а во–вторых… задний ход обойдется уже куда как дороже… Вы понимаете, кому именно обойдется?

— Маневр на заднем ходу — штука тонкая, — подтвердил Сенчук. — Но за себя я могу поручиться, что, как канатоходец, с намеченного пути не сверну!

"А сталь в голос не добавляй, милок, — прибавил мысленное напутствие собеседнику. — Поперхнешься не своей арией! Вот так, Вова! Глупый мавр, делающий свое дело и, похоже, не представляющий, какая среди таких мавров наблюдается стремительная текучесть кадров…"


ЗАБЕЛИН

Приезд в Москву был для него подобен скачку через пропасть времени, в пространство чужой эпохи.

Город, знакомый с детства, щемяше родной в узнаваемых приметах, непоправимо изменил свою суть, стал инороден, даже враждебен, и Забелин растерянно сознавал утрату всех своих внутренних связей с теми улицами, домами, набережными и парками, о которых так тосковал на чужбине; он словно уподобился кораблю с вырванными штормом якорями, оставившими бессмысленные обрывки цепей, куцо свисающими из клюзов.

Храмы–новоделы, обновленные особнячки, стеклянные кубы банков и крупных компаний, дикие автомобильные пробки и обилие ларьков, забитых в основном алкогольно–табачной продукцией, — этот макияж как раз не смущал, смятение вселял сам дух города — непоправимо иной, пришлый.

Он будто навестил старую квартиру, где среди оставленной им мебели жили другие люди. И приходило горчайшее понимание, что возвращение к родному берегу не принесло ничего, кроме опустошенности и напрасной тоски по минувшему. Да, он ехал именно к минувшему, а оно было только в нем самом, и знакомые фасады теперь обратились в слепки и памятники навсегда ускользнувшего.

Засилье беженцев, нищих, торговый круговорот составлял часть жизни новой столицы — европейской внешне, американизированной по укладу и южноазиатской по сути. Раздрызганно–хищные, слитые в бесформенный конгломерат, ипостаси Гонконга, Парижа и Нью–Йорка проявлялись на каждом углу.

В нем же жила другая Москва — может, нищая, серенькая, но уютная, как старое пальто. Город, где люди были интересны друг другу, где устремления не ограничивались долларом и рублем, где не было боязни не суметь элементарно выжить и доходные места становились уделом тех, кто в своей общей массе существовал ради того, чтобы исключительно жевать.

Это была Москва шестидесятых–семидесятых. Где же беззаветные ребята той поры? Куда размело их время? Живут, наверное, ожесточившиеся на дне нового своего бытия, пытаются играть по новым правилам — вынужденно и безысходно.

Как, впрочем, и он, Забелин.

Он остановился у своего дядьки, некогда известного тележурналиста, клеймившего в своих репортажах мрачный капиталистический содом и выстроившего на том некогда блистательную карьеру.

Ныне, несмотря на возраст, энергичный дядя по–прежнему, хотя и на десятых ролях, подвизался на телевидении, участвуя в рекламном бизнесе, и бытием своим не удручался, хотя нынешнюю власть с укоризной поругивал за невиданный размах коррупции и идиотизм политических решений. Как, кстати, и прежнюю. В узком кухонном кругу.

— Но это же не капитализм! — говорил ему Забелин. — Это хуже рабства! Людям не выдают зарплат, миллионы лишены простейшей социальной защиты, народ вымирает! Оставили всю дурь Страны Советов и переняли всю дурь Запада! А прежние чинодралы поменяли власть на деньги. А кто и просто их к власти приплюсовал. Я не понимаю, как это — приватизировать "Газпром"? Мой, и все?

— Ну тогда, — отвечал дядя враждебно, — иди к коммунистам, партбилет‑то у тебя остался? Вот и иди! Они тебя примут, дадут должностенку. А как возвратятся к власти, сразу же вспомнят и твою эмиграцию, и сыночка в Штатах и к стенке! Иди, иди, новая революция зовет, капитан второго ранга! Горны поют!

Что ответить, Забелин не нашелся. Но вовсе не из‑за справедливости аргумента. Его прежде всего потрясло то, что аргумент данного свойства прозвучал из уст человека, всю свою жизнь поклонявшегося этим самым коммунистам безгранично, усердствовавшего в изощренной пропаганде строя, посвятившего себя как оболваниванию страны в целом, так и его, Забелина, в частности, и высокопарные дядины нравоучения он помнил еще с детских лет, всецело веря им… И вот же — кульбит!

Главная же странность в ином: поколение Забелина, впитав философию отцов, ценности их идеологии, расставалось с ними куда болезненнее своих воспитателей, не то дурачивших их, не то рабски почитавших любую силу и власть, лишь бы давала она крохи от своего пирога.

Иди к коммунистам… Нет, к ним Забелин не хотел. Поскольку прислуживаться в расчете на перспективу попросту не умел, а в бескорыстие оппозиции не верил. Была кучка тех, кто, узурпировав бразды правления, плечо к плечу восседал за столом яств, и кучка других, пробавляющихся объедками, ибо за столом места хватило не всем, и объедчики за стол стремились, то погавкивая на хозяев, как голодные собаки, а то лобзая им руки, небрежно подающие кость.

В собачью свору военно–морской офицер Забелин не стремился. И, не находя себе применения в сухопутных смрадных джунглях, желал лишь одного — побыстрее уйти в море.

Там была простая и ясная жизнь, где каждый делал свое дело, и если лез в дело чужое, то лишь для того, чтобы помочь или исправить ошибку.

Ленинград — именно так он называл этот город, не собираясь переучиваться, — произвел на него впечатление гнетущее: северная столица неудержимо ветшала и дурнела. В отличие от московского круговорота, питаемого движком всех лихих капиталов России, в Ленинграде ощущался упадок застойной и нищей провинции, перебивающейся кое‑как и бог весть чем.

Глядя на пасмурную городскую панораму из окна гостиничного номера, Забелин думал, что, может быть, его перманентная депрессия — всего лишь естественное состояние души неудачника, но, с другой стороны, если бы он купался в деньгах и не ведал забот, — что, потонул бы в омуте кайфа и жил бы не рефлексиями, а рефлексами? Вряд ли…

Вряд ли ушло бы неотступное, обостренное чувство некоего катаклизма, надвигающегося на весь этот спятивший мир. Мир всеобщей погони за деньгами и сверхрационального подхода ко всему.

Или он просто желает этого катаклизма для мира, где не состоялись его надежды?

Да полно, ребята, никто ни в чем не виноват, такие уж мы уроды. Без благ — никуда, а блага — результат победы одного индивидуума над другим. Откровенных слабаков и простаков в результате естественного отбора стало меньше, а драки между сильными — жестче и профессионально–изощреннее.

Но когда‑нибудь, и, вероятно, скоро, высший рефери, пресыщенный поединками, ударит в гонг, и звук гонга отправит всех чемпионов этого мира в смертельный нокаут.

Впрочем, какой там ринг? Дикое поле планеты, где несть числа сорнякам, враждующим друг с другом, и чьи продукты жизнедеятельности — физический и духовный яд… Есть среди сорняков и полезные растения, затерянные в общей массе, но коса большой катастрофы пройдется по всем жестоко и ровно, не оценивая целесообразности каждого.

Так путано рассуждал бывший коммунист, кавторанг Забелин, бредя в промозглой осенней дымке раннего утра на работу в порт, к расплывающимся в плотной, обложной мороси контурам погрузочных кранов и пароходных труб.

Через лабиринты нагромождений серых и бурых контейнеров он проходил к причалу, где стояла, готовясь к скорому отбытию, многотонная белая туша "Скрябина$1 — мокрая и холодная стальная скала — его будущий дом с теплой кельей собственной каюты.

Его немало настораживала усиливающаяся, сверлящая и неотступная боль в бедре и под коленом и немеющая от ходьбы нога — видимо, одна из позвоночных грыж увеличилась, давя на нервный корешок. А он‑то надеялся, что перестроившийся на иной жизненный ритм организм сумеет хоть чуточку подавить хворь. Увы, чуда не произошло. И он уже со страхом размышлял, каким образом сумеет справиться с надлежащими обязанностями и не спишут ли его на берег еще до того, как "Скрябин" отправится в плавание. Спасение было лишь в болеутоляющих таблетках и в силе воли.

Необходимое оборудование, как уверил его некто Крохин — помощник руководителя экспедиции, уже прошло таможню и находилось на борту корабля. Сам же руководитель — молчаливый пакистанец с безучастным лицом и неподвижными, как приклепанные пуговицы, глазами, в чьей радужной оболочке растворялись тусклые зрачки, — удостоил Забелина лишь небрежным наклоном головы, увенчанной чалмой.

Команду составляли молодые мужчины не старше тридцати лет, чей национальный признак был весьма разнообразен: арабы, украинцы, дагестанцы, азербайджанцы, русские, пакистанцы, а научный корпус экспедиции был представлен исключительно выходцами с Аравийского материка, окончившими, как выяснил Забелин, самые знаменитые университеты Англии и США. Исключением являлся некто Филиппов — пожилой лысый человек с каким‑то хронически испуганным выражением лица — специалист по глубоководным работам и батискафам.

Капитан представлял из себя личность замкнутую и крайне молчаливую, и подготовкой судна к плаванию верховодил второй помощник Еременко — крикливый неопрятный тип с гнилыми зубами, узким лицом и с глазами дохлой трески. С физиономии его не сходила бессмысленная пакостная ухмылка, при общении с научной элитой, впрочем, преобразующаяся в слащавый оскал, разивший вопиющей, а потому даже зловещей фальшью. За плечами его, как выяснилось, стоял огромный морской опыт, хотя по манерам и лексике он походил не на старожила–морехода, а на проведшего всю жизнь в тюрьмах и зонах урку.

Роль Забелина была проста: скорректировать погружения глубоководных аппаратов таким образом, чтобы были проведены контрольные заборы воды непосредственно у тех участков корпусов лодок, где находился ядерный боезапас и реакторы. Таким образом определялись источники утечек радионуклидов, дополнительно, как пояснили специалисты, регистрируемые специальными датчиками.

Каким образом арабы намеревались проводить глубоководные работы, Забелин толком не понимал. Толстостенный шар необитаемой батисферы мог погружаться до определенного уровня, покуда чудовищное давление выдерживали лебедки и тросы, но бездна у Бермудских островов никакой надежды на их прочность не оставляла, и аппарату предстояло неуправляемое падение в черноту пучины, что означало неминуемый промах мимо цели. Да и зачем в принципе нужно было использовать батисферу вместо одного маневренного батискафа, выпуском бензина и дроби способного маневрировать на глубинах, вдвое превышающие заданные, с хирургической точностью?

Филиппов хмуро и путано объяснил ему, что, во–первых, в батисфере, стоящей в десятки раз дешевле управляемого батискафа, существуют корректирующие погружение механизмы, управляемые программой, во–вторых, батисфера используется в качестве дублирующего варианта, если погружение батискафа окажется неэффективным, а в–третьих, возможно, она останется на дне морском на веки вечные в качестве стационарной станции слежения, передающей длинноволновую информацию.

— А какой тогда у нее источник питания? — поинтересовался Забелин. Ядерный, что ли? Если на веки вечные…

— Я так, к слову… — торопливо обронил Филиппов и, сославшись на занятость, ушел.

Впрочем, нюансы научных манипуляций Забелина особенно не интересовали: он получил свой чек, дорогу ему оплатили, удобную каюту предоставили, а вскоре на судно прибыл Уолтер, которого, как главного поставщика оборудования и снабженца экспедиции, обязали присутствовать при проведении исследований, дабы в случае отказа аппаратуры составить со специалистами надлежащие рекламационные акты.

Поездке своей Уолтер поначалу отчаянно противился, однако заказчик работ пообещал ему дополнительное вознаграждение, чья сумма нейтрализовала отрицательные эмоции, связанные с перспективой трехмесячного путешествия.

Помимо того Уолтеру гарантировали собственный телефон спутниковой связи, и он мог продавать свои сосиски, прокат и редкоземельные металлы, качаясь на волнах Мирового океана и поддерживая постоянную связь с квартирой–офисом, где в качестве секретарши сидела в его рабочем кресле жена — особа сообразительная и хваткая.

Да и сам Уолтер постепенно пришел к мнению о необходимости встряхнуться, подзарядиться свежими океанскими ветрами и впечатлениями, а будучи завзятым аквалангистом, прихватил с собой снаряжение для погружений, ибо рассчитывал понырять на мелководье тропических морей, через которые пройдет маршрут "Скрябина".

Приезду нью–йоркского приятеля Забелин обрадовался: и команда, и ученый состав теснились в своих кружках, держались с ним замкнуто, и товарищей по общению, несмотря на все старания, он не находил.

Утомленный многочисленными хлопотами Крохин также держался с ним отчужденно, был постоянно озабочен текущими организационными проблемами и как на привязи крутился возле своего шефа–пакистанца. Так что, пожалуй, единственным человеком, с кем Забелин сошелся, стал старпом Сенчук здоровенный, как шкаф, детина покладистого, общительного нрава. Было в нем что‑то мальчишески–озорное, несмотря на изрядные годы. Когда же он снимал форменную фуражку, то открывавшаяся лысина придавала ему глуповато–простодушный вид. На язык, однако, старпом был остр, к разношерстной команде судна, набранной наспех, относился довольно критически, хотя был крайне предупредителен и вежлив ко всем без различия, будь то капитан либо простой матрос.

Забелин сразу же проникся к пожилому старпому искренней симпатией. Кроме того, они были людьми прежней закваски, военными морскими офицерами, и он сочувствовал сетованиям старого служаки и по поводу экспедиции, нанятой за иностранные деньги, и чужеземного ее состава, и экипажа судна, состоящего, по мнению Сенчука, из сплошных неумех.

— Измельчал народишко, — вздыхал Сенчук. — Что это за матросы? Им дай пароход — море высохнет! Да что море! По речке–вонючке на надувной лодке с алюминиевым веслом плавать не доверишь, и ту утопят… А боцман? Лежебока каботажный! Верхняя палуба — свинарник, мусор с наледью, чисто стадион после матча, а он и не чешется! Что за тип? — ни украсть, ни покараулить… И, представь, кавторанг, я, на горе свое, непосредственное начальство этой посредственной сволочи…

— А что капитан? — спрашивал Забелин.

— А капитан — человек с философской, как понимаю, жилкой… Находится в постоянном и глубоком самозабвении. Выслушает, плечами пожмет и–к биноклю… Старпом, сведя указательные пальцы с большими, поднес их к носу, откинул назад голову, показав тем самым, как именно капитан взирает через бинокль. — Чего он в этой оптике видит? Какие чарующие миражи и вообще натюрморты?

— В министерстве мне говорили, — заметил Забелин, — что у него громадный опыт, вообще… светлая голова…

— Ну да, он блондин… — безучастно подтвердил Сенчук, глядя в иллюминатор, где мутно тлели за пологом мороси береговые огни.

— Ответственности в людях поубавилось, — произнес Забелин. — Это уж точно, без бинокля видно.

— А почему, знаешь? — спросил Сенчук. — У дисциплины один из трех корней должен быть. Первый — страх, второй — денежный интерес, третий — культура. А потому немец служит за совесть, американец — за доллары, а русский человек, разбойный и лукавый, — за страх. Нет страха — не будет и службы.

— Не сказал бы я так о своих бывших товарищах, — покачал головой Забелин. — Мы‑то как раз за совесть…

— А кто флот российский зачинал? — спросил Сенчук. — И вообще государственность? А? Немцы! От них и традиции. Это — раз. А вот тебе два: куда деться офицеру, если оплошал он? Что будет с ним на гражданке? В этих, братец, вопросах и есть тот же самый страх — отец и мать дисциплины. И героическое наше бесстрашие российское частенько, поверь, именно с перепугу случалось. Не пойдешь грудью на амбразуру — получишь свинец в затылок.

— Не очень‑то вы любите русский народ, — заметил Забелин. — По–моему.

— Народ — не червонец, чтобы его любить безоглядно, — сказал Сенчук. Любовь — материал для индивидуального пошива, и на всех его, как шинельного сукна, не напасешься. Русский народ… Вот ты удумал! Да где он и кто он? За века в нем все крови Европы и Азии перемешались. А отсюда — полный раздрай в натурах пошел. И недаром нас иностранцы не любят. А за что любить? Куда ни плюнь — везде хам, пьяница, хапуга и вор! И найди мне еще один такой народец, кто своего собрата миллионами погубил и губит, кто кладбища предков — под бульдозер, церкви — под хлевы, озера — под выгребные ямы. Вот, кстати, что удивительно: едва ли не каждый русский по отдельности — уникальный экземпляр, глубокой душевности человек, способный черт знает на какой подвиг. А нация, как таковая, слова доброго не стоит. А с немцами — все в точности наоборот.

— Так или иначе, — подвел Забелин итог, — но рекомендацию "возлюби ближнего своего" вы категорически игнорируете?

— Ближнего? Хорошо, возьмем ближнего иноземца — хохла — второго помощника, к примеру. Я к нему с уважением, дурного он мне ничего покуда не сделал, но чтобы такого охламона возлюбить… И голос гнусавый, и рожа такая же. Натуральный черт! — Сенчук вздохнул сокрушенно. Поднялся. — Ладно, пойду прослежу за трудами лентяев и к боцману загляну, насчет дисциплины потолкую, чтоб у него блаженство с рожи сошло.

Забелин, разминая костяшкой кулака ноющую спину, еще хранящую устаток прежней боли, поднялся вслед за старпомом на верхнюю палубу.

Ненастный вечер сгустил промозглую тьму над заливом, казавшимся с высоты крутого борта сплошной черной пропастью.

Мелкий дождь влажным холодком освежал лицо.

На соседнем причале затарахтел брашпиль, высыпая в воду якорную цепь, всплеснул нечаянный бой колокола.

Неужели скоро он будет плыть в чужих глубоких водах, где находится могила его приятеля Димки, который встал сейчас перед взором: молодой, озорной мальчишка.

Май, Крым, настежь открытое окно комнаты в офицерской общаге, листва только что отцветшего абрикосового дерева в бликах полуденного солнца, крашенные суриком, тщательно отскобленные полы, застеленные по линеечке койки с белоснежным отворотом простыней, кулечки подушек… И — они, два жизнерадостных, как молодые сенбернары, лейтенанта, собирающиеся на свидание с девчонками.

На крепком, по–юношески гибком теле приятеля — форменная рубашка с пристегнутыми погончиками, на рукавах — тщательно выглаженные складки, пижонская неуставная заколка на галстуке, зеркальная чернота ботинок… Сухой ветерок, залетающий в комнату вместе с доносящейся с приморского бульвара музыкой…

Их ждут любимые, теплый вечер у моря, цветущие шелковицы и акации, городские огни, сухое винцо, жаркие губы в полутьме… Их ждет еще вся жизнь.

И кто бы тогда поведал Забелину, что настанет миг, — и он будет стоять на палубе невесть какой посудины под масонским стягом, куда привела его нужда и необходимость физически выжить, и не моряк он, а один из случайных наймитов, и от всего офицерского блеска осталась на нем лишь старая пилотка с траченной от пота подкладкой, полагающаяся к ношению лишь на боевом походе, и скоро очутится он, замкнув один из логических кругов бытия, над безымянной жуткой могилой, стальным покореженным склепом, хранящим мумифицированные останки того парня из светлого майского дня…

Где‑то там, в бездне, лежит окаменелая от тусклых придонных отложений левиафанова туша атомохода; не успевшая отстрелиться рубка пялится в непроницаемую темень мертвыми глазницами бронированного стекла, подобно рыцарскому шлему с крыльями плоских рулей и с набалдашником смятой давлением трубы перископа; знаковые полосы над реакторным отсеком и ракетные люки подернул мертвый ил, и дремлют в трубах шахт ракеты высотой с водонапорную башню…

Эти проклятые лодки… И гибель их, вызванная либо пожаром, либо коротким глухим ударом чужого борта, прохлопанного акустиками, появившегося со спины, вне поля охвата радаров, который качнул корпус, швырнул в железо людей, и не успели они еще осознать беды, как крейсер стремительно потянул перевес непоправимого дифферента, захлопали, подобно винтовочным затворам, выдвижные двери кают, обреченный ужас неуправляемо набираемой глубины захлестнул каждого, а дальше начался апокалипсис: субмарина, размером с небоскреб, колом ушла в черную разверстую бездну, труба коридора превратилась в разделенный кольцами переборок зловещий колодец, ведущий в ад — куда, перемешивая человеческую плоть с механизмами, срывались с фундаментов дизеля, турбины и баки с кислотой. А после в раздавленные чудовищным давлением отсеки с ревом устремился океан, лопнули балластные танки, многотонный пресс воды, кипящей ореолом во тьме вокруг веретенообразного тулова крейсера, вдавил его в дно бездны и оставил там — до скончания всех веков.

Забелин поднял воротник бушлата и плотнее уместил на голове свою черную походную пилотку — сохраненную регалию прошлого, сгинувшего во мгле ушедшего навсегда времени, возрождаемого памятью разрозненными и расплывчатыми, как. портовые огни, всполохами воспоминаний.

Он долго стоял, всматриваясь в эти огни берега и памяти, и безотчетная щемящая грусть сжимала его сердце: более к этому причалу ему уже не вернуться незачем…

Спустился по трапу, ощущая под ладонью холодные влажные поручни. Пора было ложиться спать: ранним утром "Скрябин" выходил в море.


ПРОЗОРОВ

Взрыв машины архитектора одного из московских округов Москвы предотвратил его сын–шестиклассник.

Мальчик, возвращаясь из школы, увидел, как к семейному "жигуленку", припаркованному неподалеку от подъезда, подошел какой‑то парень, открыл дверь, склонился над водительским сиденьем и тут же дверь закрыл, поспешив удалиться прочь.

Ребенок, выросший в условиях демократической эпохи, в городе, где взрывы гремели несколько раз на дню, а заказные убийства воспринимались как данность, с намеренно отрешенным видом прошел мимо машины, но, войдя в подъезд, опрометью метнулся в квартиру, боясь разминуться с отцом, прибывшим на обед с работы.

К докладу своего запыхавшегося отпрыска о странной личности, заглянувшей в салон автомобиля, чиновник отнесся со всей серьезностью: должность архитектора, в повседневной борьбе физических и юридических лиц за городскую недвижимость, была более опасна, нежели должность саперов, без промедления им вызванных.

Подъехавшие взрывотехники обезвредили заряд. И после проведения экспертизы радиоуправляемое устройство из управления военной контрразведки ФСБ попало в ГРУ, оказавшись в руках подполковника Прозорова. Подобное перемещение криминального материала являло собой весьма редкий случай взаимодействия достаточно разных в своих функциях ведомств, однако тому имелась довольно‑таки веская причина.

Военная контрразведка расследовала недавний взрыв склада боеприпасов в Сибири и, видимо, расследовала бы его самостоятельно, не поступи из агентуры ГРУ на территории Чечни информация, что тамошние бандиты ожидают пополнения своих арсеналов изрядной партией похищенного с армейских складов пластида. Возникла естественная версия: взрыв прикрывает хищение боевых средств. Агент, действующий в Чечне, состоял на связи с Прозоровым, а потому подполковника временно прикомандировали в распоряжение военной контрразведки, где он человек покладистый и ответственный — сразу же оказался в роли козла отпущения — то бишь круг офицеров, ведущих дело, внезапно поредел, затем поредел повторно, ибо у всех нашлись какие‑то горящие темы и заботы, и вскоре Иван Васильевич Прозоров взял на себя совершенно несвойственные ему функции сыщика–опера. Впрочем, такой переменой специальности подполковник не удручился — ему было в какой‑то степени даже интересно освоить и понять чуждую для себя стезю, войти в незнакомый пласт чисто полицейской профессии.

Прочитав заключение эксперта, Прозоров понял, что, видимо, обнаружил ниточку, способную привести его к весомому результату: на выделенном ему рабочем столе лежал кусочек пластида, полностью аналогичный по своему составу той взрывчатке, что, как следовало из рапортов, разметалась во взрыве и сгорела в последовавшем затем пожаре.

Оперативно–следственная группа военных контрразведчиков, работавшая на месте события, никаких существенных выводов в расследовании происшествия покуда не достигла.

Ветхие складские помещения превратились в разбросанные груды кирпичных осколков, двое контуженых караульных солдатиков ничего толком объяснить не могли, а местная военачальная элита тотчас выложила перед комиссией папку с многочисленными пожелтевшими рапортами, тщетно взывающими о выделении средств для ремонта электропроводки, сигнализации и прохудившихся крыш.

Версия о прикрытии пожаром и взрывом хищения боеприпасов возникла, естественно, одновременно с поступившим в управление сообщением о ЧП, но версия — версией, а где ее доказательства? Тем более акцию подобного рода могли организовать искушенные криминальные профессионалы, тщательно проинструктировавшие своих армейских подельников–исполнителей.

Неподалеку от части, охраняющей и обслуживающей склады, располагался военный аэродром, и, ознакомившись с маршрутами авиабригад, посещавших его за последние три месяца, Прозоров пришел к унылому заключению о возможности перемещения ворованных боеприпасов и стрелкового оружия по крайней мере в шесть точек России.

Потянулся муторный процесс кропотливого и до сей поры бесплодного сыска. Проживали летные экипажи, говорили с аэродромной обслугой, с таможенниками, выясняли, посещали ли часть посторонние лица…

Выяснилось: да, посещали. Около суток на территории казармы находились шесть гражданских чужаков, но, как пояснил командир батальона, ребята застряли на своих легковушках в проселочной грязи, причем одна из машин сломалась, и потому он пустил их переночевать в офицерскую казарму. Кто такие — не знает, номеров машин не запомнил.

Проступок? Формально — да, но цепляться к нему — нелепо. Да и каким взысканием можно устрашить офицера, прозябающего в таежной глуши, куда лично он, Прозоров, не отправился бы служить и за все блага мира!

А если рассудить по существу, то ведь не просто корысть стоит за всеми этими армейскими разграблениями. В первую очередь — отчаяние!

Сколько частей он ни навещал за последние годы, повсюду — одно и то же: голодные офицерские семьи, отсутствие элементарных бытовых удобств, невыплата по полгода зарплат и — полный идеологический раздрай!

Кому они, в том числе и Прозоров, служат? Жирующим правительственным и думским временщикам, заботящимся исключительно о собственном кармане и алчно заглатывающим куски от государственного бюджета и собственности? Выходит, так. Но и чиновное жулье нетрудно понять: то и дело, без объяснения причин, верхние властители, трясущиеся над своей властью, меняют одних лакеев на других, дабы окружение не успело войти в сговор и скинуть их — немощных и бездарных.

Вот и устоялся нынешний государственный принцип: воруй, пока можешь, все, что есть под рукой.

У кого‑то под рукой месторождения, у кого‑то — заводы, леса, золото и алмазы, а у кого‑то — пластид…

А что у него, у Прозорова? Ордена да смешная зарплата? И общественное поручение от конторы — расследовать всю эту чехарду с прогремевшим во глубине сибирских руд взрывом?

Можно, конечно, все следственные и оперативные мероприятия свернуть, отписаться, а то, изловчившись да вступив в сговор с лентяями из контрразведки, вовсе избавиться от дела, спихнув его в иную епархию, в бездонный милицейский унитаз… Но…

Но жива в нем верность, ха–ха, долгу того офицера, кто привык служить не за деньги, а за совесть. За деньги он так, прислуживает по необходимости. И хорошо, что не убита в нем эта привычка, ибо, что ни говори, а сохраняет она от саморазрушения его личность.

Через час он беседовал с архитектором — недоверчиво–замкнутым, желчным типом, убеждая его чистосердечно поведать о подоплеке несостоявшегося покушения.

— Поймите, — говорил Прозоров, — меня не интересуют ваши служебные — а значит, чего греха таить, коммерческие тайны. Не будь их — вы бы стояли на паперти. Кроме того, я не прокурор и никаких протоколов не веду. Мне важно одно: кто сделал на вас "заказ". Но если думаете, что способны разобраться с ситуацией самостоятельно, — пожалуйста! Только замечу: обычно люди вашего уровня и статуса наивно обольщаются в таком своем убеждении.

— Слон, — через силу произнес архитектор.

— Вот, уже хорошо. Теперь: а по поводу чего…

— Это все, что я могу сказать.

Прозоров добродушно рассмеялся:

— Слово "могу" лучше заменить на слово "хочу". Но в любом случае следует признать, что вы не из тех, кому требуется научиться укорачивать фразы до размера мысли. И все же… Давайте попробуем высказанную мысль развить…

— Это — все, — отрезал архитектор.

— Хорошо, как вам будет угодно! — И Прозоров откланялся, едва удержавшись напоследок от определения "самонадеянный дурак!".

Вечером, сидя в кабинете одного из начальников отделов РУБОП и пролистывая оперативную информацию по группировке Слона — сообществу немногочисленному, без территориальной принадлежности, но весьма агрессивному, Прозоров, в очередной раз отвлекшийся на писк пейджера, ознакомился с интересным сообщением: архитектор, вышедший перед ужином прогуляться с собачкой, убит снайпером. Он лишь тяжко выдохнул:

— Вот наглецы…

К ночи в РУБОП пришла долгожданная новость: по агентурным данным, килограмм пластида был куплен Слоном в Балабанове, где, как предполагалось, проживает его надежный оружейный снабженец. Личность снабженца покуда не установлена, но связь с ним, как доложил осведомитель, осуществляет некто Юра Ворона, бригадир группировки.

Несмотря на поздний час, Прозоров позвонил домой своему непосредственному начальнику генералу Ладыгину, доложив об оперативных достижениях прошедшего дня.

От генерала, склонного к действиям решительным и жестким, он услышал именно то, что и ожидал:

— Этого пернатого Юру задержи немедленно, предлог любой, и — к нам на объект. К нам, понял? Дальше — по схеме…

В два часа ночи Ворону, вышедшему покурить на падубу плавучего ресторана–казино, "свинтили" специалисты из ГРУ.

Обработку бандита, чье задержание обосновывалось хранением "замазанного" ствола и двух граммов героина, Прозоров начал уже в машине, следующей на спецобъект.

Ворона — тертый уголовный калач с тремя судимостями, узколицый, тщедушный, с постоянно вжатой в плечи маленькой головкой, методично поворачивающейся из стороны в сторону, — держался с невозмутимым достоинством искушенного в общении с правоохранителями ветерана криминального мира.

Выслушав формальные обвинения, лишь легонько поморщился, не удосужившись и вскользь прокомментировать их.

Это Ивана Васильевича, впрочем, ничуть не смутило.

— Хорошо, Юра, — сказал он. — Парень ты крепкий, умудренный всякими и разными поворотами судьбы, а потому отчетливо понимаешь: взяли тебя или для того, чтобы непременно посадить по высокому распоряжению, или чтобы получить от тебя полезную информацию.

— Путем рукоприкладства и угроз, — скучным голосом уточнил Ворона.

— Чуток ошибаешься, — возразил Прозоров. — Рукоприкладство по отношению к тебе, личности волевой, — способ неэффективный, а потому и вовсе не способ.

— Тогда начинайте угрожать, — сделал вывод Ворона.

— Как скажешь, — пожал плечами Прозоров. — Но прежде проясню для тебя две детали. Во–первых, здесь не милицейская шарашка с ограниченным беспределом, оглядками на законность — и повальным взяточестничеством.

— А что же здесь?.. — Ворона глумливым взором обвел помещение с крашенными масляной красками стенами, письменным столом, тремя стульями, телевизором на тумбочке и узким окном, задернутым с внешней стороны токопроводящей сеткой, составленной из крупных ромбовидных ячей.

— Во–вторых, — как бы не расслышав вопроса, продолжал Прозоров, — у нас с тобой очень мало времени на пустые беседы и увещевания. Ты вот с иронией говоришь об угрозах… Но только не понимаешь, что статьей я тебя пугать не собираюсь, тебе зона — что курорт для фраера. И находишься ты сейчас на территории полного произвола и беззакония. Впрочем, давай‑ка посмотрим кино. Снималось кино в этом здании, двумя этажами ниже, в подвальном помещении. Посмотришь кино, мы туда спустимся, чтобы ты лично убедился: съемки натурные, без декораций и актеров… — И он включил телевизор, оснащенный встроенным видеомагнитофоном.

Кино повергло Юру в состояние немой озадаченности.

— Не поверишь, но органический пепел — действительно сильнейшее удобрение, — подводя итог, задушевно проговорил Прозоров. — У нас тут клумба… Цветочки на ней — как в тропиках, залюбуешься! В общем, сам смотри, — добавил устало. — Выразишь готовность помочь мне в решении задачи — едем прямо сейчас забирать твою телегу со стоянки у казино. Не выразишь готовность — сам, думаю, справлюсь…

— Что надо? — кривя исполосованные шрамами губы, спросил Ворона.

— Обеспечить выход на Балабаново.

— Так… Как?

— Чтобы не подмокла кровушкой твоя репутация? Естественно, это мы придумаем. Главное в ином: твое согласие и готовность…

— Там, значит, это… — забурчал, ежась на стуле, Ворона. — Там, значит, базар. На базаре торгует Лешка. Или брат его. Я предварительно отзваниваю жди, мол, тогда‑то. После приезжаю, делаю заказ. Ствол или шашка…

— Или — пластид, — вставил Прозоров. Ворона стесненно кашлянул.

— Н–да, — произнес удрученно. — Какой товар есть, такой и есть.

— А все же? Откуда у него в последнее время взялся этот пластид?

— Хрен его знает, начальник, мы вообще‑то тротил ему заряжали, а он говорит: вот вам эта хренотень, еще круче, поскольку компактнее…

— Ну, приходишь, делаешь заказ, — сказал Прозоров. — Дальше?

— Дальше — расплачиваюсь. На следующий день подтанцовываю к нему по новой, он дает установку: езжай, к примеру, в лесок, гаму камня. Или у дуба поднимешь дерн, возьмешь, что надо…

— Вопрос: почему бы вам не подмять под себя этого Лешу и его брата? Денежный бизнес упускаете…

— Их чечены уже давно держат. Чего вязаться?

— Кто именно?

— Точно не знаю. Я с Лехой на зоне три года чалился, ему подогрев от черных шел… А потому ясно: в обойме человек, не бесхозный. Того и достаточно.

— За что архитектора списали?

— А?

— Бэ!

— А… Да я не в курсе, Слоновьи дела… Чего‑то он там строить решил, какой‑то гастроном, а по плану земля под коммерческую хату отведена… Обычные непонятки, в общем…

— Ты, конечно, понимаешь, что наш разговор записывается?

— Хрена ли там понимать…

Утром Ворона позвонил в Балабаново. Сказал:

— Леха, это я. Будь на месте, подъеду.

— Давай…

— Ну? — выжидательно посмотрел Прозоров на отекшую от бессонницы физиономию бандита.

— Все по плану, скачем.

Прозоров забрался на заднее сиденье джипа, Ворона уселся за рулем.

Вскоре под тяжелыми колесами упруго зашелестел асфальт ухоженной правительственной трассы, ведущей к Внуковскому аэропорту.

Связь с оперативной группой ФСБ, уже выехавшей в Калужскую область, где, собственно, и располагался поселок, Прозоров решил поддерживать по мобильному телефону.

Понимая, что может подвергнуться внезапной проверке, он не взял с собой ни документов, ни оружия и даже оставил на спецобъекте служебный нательный жетон, заменив невзрачный титановый прямоугольник на золотое распятие с бриллиантами, крепившееся на основательной, также драгоценной цепи.

Данное ювелирное излишество, мародерски конфискованное у убитого в стычке гангстера, было позаимствовано на Лубянке, где числилось как служебная принадлежность, необходимая для легендирования офицеров в случае их неформальных контактов с "братвой".

В течение дороги Иван Васильевич самым дружеским тоном успокаивал Ворону относительно полнейшей безопасности предстоящего мероприятия и клятвенно заверял его в надежной отмазке от каких‑либо подозрений после итогового задержания "оружейников" милицией.

— Спешить не будем: "руки — в гору, морду — в стену$1 — дело нехитрое и самое распоследнее, — говорил он. — Все сделаем ювелирно, они сами себя подставят, а уж то, что ты в стороне окажешься, — никаких сомнений!

Увещеваниям Прозорова бандит внимал хмуро.

— И в стукачи я тебя определять не намерен, — спешил подполковник развеять сомнения Юры. — Не та у тебя порода, не подходишь…

— Ну спасибо, начальник, сладко поешь…

— Пою не пою, а это — правда.

Прозоров не лукавил: в роли перспективного для Лубянки агента он Ворону не представлял и сегодняшнее сотрудничество как начало вербовки не расценивал.

Ворона пошел на уступку благодаря лишь самому грубому давлению, не оставлявшему ему никакого выбора, и ожидать от такого сексота добросовестного сотрудничества не приходилось. А вот двойной игры, провокаций и ножа в спину в любой момент!

Однако обещания прикрытия временных доверителей и постоянных агентов Прозоров полагал должным выполнять всегда, реализуя информацию в соответствии с данными им гарантиями.

Что же касалось Вороны, то кто знает, как повернется ситуация в будущем? Вдруг он Вороне сгодится, а вдруг и Ворона ему, зарекаться не следует. Даже и в гражданской, коли случится, жизни…

Когда они подъезжали к рынку, начался дождь. Тут подполковник припомнил давешний рассказ одного из офицеров РУБОПа, как тот год назад тоже искал связь на одном из провинциальных базарчиков, опустевшем от внезапной непогоды.

Тогда, слоняясь меж мокрых голых прилавков, опер не без досады уяснял, что им, праздно шатающимся по обезлюдевшей рыночной площади чужаком, вполне способна заинтересоваться местная любознательная милиция, и, дабы избежать напасти, пришлось купить в соседнем магазине короб со спичками, устроиться под навесом и сделать вид, будто он этими спичками торгует… Кстати, пачки три–четыре он умудрился продать. Смех, да и только!

Впрочем, смеху потом было мало: прибыл связник, тут же выведший его на подъехавших к рынку бандюг, торгующих похищенными с завода "калашами", и непредсказуемые события понеслись вскачь…

Он очутился в машине, в багажнике которой лежали автоматы, и, вопреки разработанному плану предварительной договорной встречи с продавцами, те напористо предложили ему совершить сделку немедля. Пришлось выкручиваться, ехать на той же машине, снабженной, как оказалось, фальшивыми номерами, в компании уголовников в Москву, и, когда на одном из постов их тормознул пикет ГАИ, обкурившийся ухарь, сидевший на заднем сиденье, сказал сыщику:

— Подвинься, корешок, чтобы легче было ментов валить… — И боковым зрением тот увидел выныривающий из‑под полы бандитского плаща автомат.

Набежали пуганые мысли: надо же, не подготовились, не учли, да и как подготовиться и учесть? Не предупреждать же ГАИ — обязательно последует утечка информации… А если сейчас положат ментов, шума будет — до небес и открытого космоса! Хотя, конечно, отыграем в итоге…

И все же он сумел урезонить подонка, как выяснилось позже — находящегося в розыске за два убийства; вышел из машины, договорился с сержантом, сунув ему купюрку и упросив поумерить прыть: не до проверок, командир, жутко спешим, жена рожает…

И принял сержантик купюрку, махнул палкой — езжайте, и спас тем самым жизнь себе и сослуживцам.

Дождь изрядно проредил на балабановском рынке толпу покупателей и продавцов, однако бородатого здоровяка Лешу, одетого в брезентовый плащ с капюшоном, они застали на условленном месте.

Леша торговал репчатым луком, лично взращенным им на подсобном деревенском участке.

— Вот, — процедил Ворона, кивая на Прозорова. — У человека–заказец…

— А сам — не мог?.. — подозрительно сузил глаза продавец овощей.

— Я на Кипр собрался. Я потому состыкну вас, а там уж — сами.

— Чего надо?

— Две машинки "Барс-2" и 1000 шашек по сто грамм, — сказал Прозоров.

— Х–хе… — усмехнулся Леша, показав щербатые прокуренные зубы. — О машинках твоих я только слышал, у меня товар простой, красноармейский. А насчет шашек… Возьмешь пластилинчика? На тот же убой?..

— То есть?

— Ну это… по эквиваленту, так вроде…

— А… он не хуже? — С растерянным видом Прозоров обернулся на Ворону.

— То же самое, — процедил тот, закуривая. — Только все твои шашки в одной сигаретной пачке уместятся.

— Цена?

— С ценой ты — к нему, ему и деньги отдашь, — сказал Леша. — Кстати, Ворона… Товар сам заберешь. Мне новые друзья без надобности. Но о том, прибавил многозначительно, — еще отдельный разговор у нас будет…

— Когда? — спросил Ворона, равнодушно пропуская мимо ушей угрожающий намек торговца.

— Завтра в это время, тут же. А где товар поднимете — сообщу. Но чтобы такое — в последний раз! — произнес, гневно раздувая ноздри. — Ишь, на Кипр он собрался! Мне что за дело! У меня тут свой Кипр! Река и лес не хуже!

— Слушай, ты же не с пацаном базаришь, — внятно и отчужденно произнес Ворона. — Не заводись, чмо. Коли привел я человека, то за него отвечаю. Хекнул раздраженно. — Бесплатно клиента привожу под личную гарантию, а он еще кобенится…

— И без того народу хватает, Юрок, не нуждаюсь… — умерил пыл Леша. — И посторонних мне не вози, шабаш! А ты, — обернулся на Прозорова, — ведь чистым ментом смотришься, в натуре…

Прозоров удивленно хмыкнул. Лицо у него, как он полагал, было весьма простецкое, по–крестьянски округлое, взгляд был прям, а глаза чисты. Или нынешнее временное амплуа столь деформировало его облик, отпечаталась суть общения с сыщиками и чекистами?

— Да, рожа у меня не задалась, — согласился Прозоров. — Вот и менты мне как один толкуют: взглянешь на тебя, сразу ясно: "братва"…

— Ну… и так и так — верно, — поразмыслив, с запинкой подтвердил Леша.

— Ладно, — вздохнул Прозоров. — Разбежались, извиняйте. Тогда завтра… — кивнул Вороне. — Привезешь…

— Если у Леши пробой на корпус не случится, — усмехнулся тот.

— Какой еще пробой? — нахмурился торговец.

— Если не обхезаешься, — уточнил Ворона. Леша гневно завращал глазами, но колкого достойного аргумента не нашел, промямлив беспомощное:

— Умник ты херов…

На том и расстались.

Через час рыночный торговец, собравший с лотка товар, убыл на своем скромном "Москвиче" в сторону близлежащей деревеньки, где наведался в один из недавно отстроенных кирпичных домов.

В доме, как выяснилось, жил тридцатилетний чеченец, состоявший в законном браке с местной дояркой, кому только что минуло шестьдесят лет. Доярка ютилась во флигеле, находившемся на задворках принадлежащего ей поместья.

Чеченец же, как следовало из полученной справки, во времена развитого социализма дважды судился за разбой.

Выводы о законности создания, общественной полезности и перспективах данной семьи напрашивались сами собой.

Выйдя из кирпичного дома со всеми удобствами, чеченец и его русский друг проследовали в стоявшую напротив замшелую заколоченную хату и, проведя в ней около получаса, разошлись: кавказец отправился в свою трехэтажную саклю, а его гость покатил в сторону леса, где у сосны с разбитым надвое грозой стволом, стоявшей строго по линии километрового столба, закопал пакет с пластидом.

Жилища хранителя и распространителя взрывчатки через считанные минуты были поставлены на сканирующее прослушивание.

Следующим днем за взрывчатку были переданы деньги, Леха вновь высказал Вороне внушение за пренебрежение конспирацией, а далее началась вдумчивая работа по выяснению связных бандитских звеньев.

Благодаря данной работе, надежно легендировалась непричастность Вороны к неминуемому теперь краху "оружейников".

Извалявшиеся в канавах и промокшие насквозь офицеры, осуществлявшие наблюдение за тихими провинциальными домиками, таящимися в кущах старых яблонь и груш, принесли Прозорову главную информацию: взрывчатка расходилась бойко, а изначально закупили ее местные группировщики у славянской "братвы" из команды некоего Игоря Егорова.

Услышав это имя, один из офицеров РУБОПа, участвующий в операции, заскрипел зубами. Затем пояснил Прозорову, что по категории сложности преодоления препятствий альпинисты характеризовали бы подходы к данному мерзавцу третьей степенью крутизны склона: помощник депутата Госдумы, дружеские связи с генералами МВД и с прокуратурой, собственная газета и служба безопасности с лицензированным огнестрельным оружием…

— Тупик, — заключил офицер.

"Ничего, — подумалось Ивану Васильевичу, — за любым безнадежным тупиком неизменно открываются просторы, был бы подходящий бульдозер… Или моя полицейская некомпетентность мне оптимизма добавляет? Что ж. Вероятно, так даже и лучше. Не зная броду, и речку перепрыгнешь…"


КАМЕНЦЕВ

Ему казалось, будто высшие силы, в какой‑то миг утратившие контроль над ним и позволившие допустить ошибку, перечеркнувшую все прошлое, теперь методично и старательно выправляют последствия своей катастрофической оплошности и благоволят ему неустанно и явно.

Часть всемогущих американских купюр, извлеченных из тайника верной подругой, обменялась на заветный паспорт, где стояла фамилия его тезки — Сергея Николаева, с кем когда‑то Каменцев учился в мединституте и чьим дипломом и паспортными данными воспользовался.

Обретя спасительный документик, он дозвонился в Америку, сказав жене, что находится на свободе и непременно выберется к ней, что является вопросом времени, и вскоре, пройдя пограничный и таможенный заслоны, попал на корабль, уже не покидая стальной надежный борт.

Вид установленного на причале трапа его раздражал и тревожил, как владыку ожидающего набега замка перекинутый через защитный ров подвесной мост.

Он даже не помышлял ни о каких отлучках в коварный город, таящий сотни опасностей, и, зарывшись в пособия и справочники, лихорадочно восстанавливал в памяти забытые знания, одновременно проверяя комплектность оборудования и медикаментов.

Вручая ему паспорт и предписание, чиновный взяточник с шутливой ленцой заметил, что доктором на корабле может быть любой писарь, владеющий латынью: случись с кем‑либо опасная хворь или травма — бедняге едва ли поможешь, а последствия роковых врачебных ошибок растворит в своих недоступных глубинах Мировой океан. Мазать же царапины зеленкой и йодом — не столько искусство, сколько преодоление брезгливости и воспитание богоугодного сострадания.

Эти циничные пассажи Каменцев пропустил мимо ушей, решив будущими обязанностями не манкировать, с больными обходиться заботливо и в меру требовательно, никому не давая повода заподозрить себя в некомпетентности, а в быту ни с кем не ссориться, но и не сближаться, ибо, имея ахиллесову пяту, лучше не топать, а невесомо ходить на цыпочках.

Желание намылить холку Крохину также пропало: встретившись с ним на палубе, тот сразу же залепетал о полном отсутствии злого умысла в ненароком причиненных Каменцеву бедах, и определенная логика в его аргументах, безусловно, присутствовала.

— Бабки пропали, ты на зоне, фирма сгорела, — говорил Крохин. — К кому идти за правдой? К прокурору? Или к начальнику колонии? А тут Игорек в Эмираты подкатил, я ему и поплакался…

— Я здесь под фамилией Николаев, — буркнул в ответ Каменцев. — Ты в курсе?

— Конечно, не дергайся…

— Ну, тогда все. Заболеешь — гарантирую тебе шприц с самой толстой иглой.

— Серега, да ты чего? Кончай дуться!

— Я не знаю тебя, а ты — меня. Понял? И дело тут не в обидах, а в кривотолках. Надо мной такая коса висит, что…

— Понял.

На том и расстались.

Утром, закутанный в колкий морозный туман, с опушенными инеем надстройками и башнями мачт, "Скрябин" наполнился топотом матросских ботинок, грохотом паровых лебедок, визгом выбираемых талями тросов, а затем зацокали, как торопливо пересчитываемые в блюдце медяки, звенья приспущенных якорных цепей, уползающих в чрева труб, и ожила многотонная стальная туша, задрожав от нарастающего гула парогенераторов и главных машин.

Рев мощных механизмов заполонил корабельное железо, стянул в продольном усилии заклепки борта, словно проверяя их прочность, и тут же приглох в поглощающем его сопротивлении сотен тысяч плоскостей.

Наспех сполоснув лицо, Каменцев выскочил наверх.

Нос корабля неторопливо вспарывал истлевающую ночную темень, словно оседающую в черные ровные волны залива — тягучие, как отработанное масло. В утренних сумерках на фарватере еще мерцали ходовые огни.

Присев на холодную чугунную тумбу кнехта, Каменцев завороженно вглядывался в светлеющую даль. Сердце его трепетало от ликующего чувства свободы.

Только сейчас он избавился от тревожного ощущения репьем зацепившегося за него огрызка тюремной колючки, способного быть подхваченной чей‑то жесткой рукой и потянуть обратно, в гибельную жуть зоны, в земной ад.

Темные призраки ночных кошмаров скрывающегося беглеца остались на исчезающем в поволоке тумана береге — бессильные и сиротливо–никчемные.

Он спустился в санчасть, уселся возле иллюминатора и, откинувшись затылком к переборке, истомленно закрыл глаза, постигая глубину блаженного избавления от смертельной опасности.

Теперь предстояло спокойно и бездумно плыть и плыть, покуда судно не пришвартуется к далекому американскому пирсу. А далее — сойти на берег, добраться до центральной автобусной станции Нью–Йорка и через каких‑нибудь три часа затеряться в глуши многочисленных одноэтажных городков ослепительно аккуратной провинции с подстриженными лесочками и газончиками, где он найдет родных людей, пристанище и новую, неведомую жизнь.

Первые сутки плавания его не тревожил никто, а утром следующего дня двое матросов, неловко столкнувшись в кубрике, ошпарили себя кипятком из кружек с заваренным чаем, и Каменцеву пришлось врачевать пустяковые в общем‑то ожоги пострадавших.

Два крепких тридцатилетних парня, похожих то ли на дагестанцев, то ли чеченцев, молча, без каких‑либо эмоций и взаимных укоров, кратко объяснили суть происшедшего и, подчиняясь его распоряжению, сняли робы, усевшись на привинченные к полу вращающиеся стульчики.

Его сразу же задела их одинаковая отчужденность от него: апатичные взгляды, односложность неохотных ответов, полнейшее равнодушие и к своим травмам, и к его врачебным манипуляциям…

На спине одного из матросов он заметил шрам выходного пулевого отверстия и, приглядевшись, различил маленькую впадинку на густо заросшей жесткими черными волосами груди.

"Сквозное ранение, наверняка было повреждено легкое… — мелькнуло у Каменцева. — Парень, похоже, побывал в серьезной боевой переделке".

У него зачесался кончик языка от вопроса, каким образом были приобретены столь характерные шрамы, и Каменцев уже раскрыл рот, но в последний момент все‑таки удержался от вопроса: помешала та настороженность, с которой он жил последнее время и чья тень еще осталась в воспаленном от тревог сознании. Да и совершенно кстати припомнилось золотое правило, что, прежде чем пропустить мысль через нижнюю часть головы, следует пропустить ее через верхнюю.

Спустя полминуты Каменцев уже всерьез озадачился, обнаружив следы осколочного ранения в живот и пулевого — в предплечье — у второго матроса.

Обработав ожоги и отпустив пострадавших с миром, Сергей призадумался.

Со слов мздоимца Геннадия, команда отреставрированного "Скрябина" подбиралась с различных флотов, в том числе иностранных, но почему основу команды составляют мусульмане? Или тут сказались симпатии их арабских патронов, предпочитающих командовать единоверцами? Но откуда у моряков пулевые ранения? Или это — моряки по случаю? А до сей поры они пиратствовали на суше? Морды ведь просто бандитские… А глазищи как у волков… Странно. Хотя, с другой стороны, какая разница? У каждого — своя история. Вот, к примеру, тихий судовой врач Каменцев. Врач? Безусловно. Тихий? Тише таракана. А ежели… к–хе… копнуть?..

Он был уже готов выкинуть из головы этот эпизод, но буквально на следующий день санчасть навестил второй помощник Еременко с жалобой на внезапно выступившую на шее сыпь, и Каменцев, быстро определив, что сыпь происхождения явно аллергического, от жесткого воротника новой рубашки, купленной пациентом накануне рейса, все‑таки внимательно обследовал его кожные покровы, никаких боевых шрамов на них не обнаружив, однако узрев иную любопытную деталь…

Еременко носил серебряное кольцо, однако кольцо, как различил Каменцев, оказалось перстнем, и вывернутую на внутреннюю сторону пальца печатку украшал золотой полумесяц с зеленой изумрудной звездой.

Что заставляло украинца скрывать этот милый, видимо, его сердцу, исламский символ?

И от этого закономерного вопроса благодушие и беспечность судового доктора и, одновременно, беглого каторжника вмиг истаяли, и морозной коростой пополз по обмершему сердцу страх догадки: в команде судна находятся люди, связанные какой‑то общей тайной… Но какой?

Впрочем, далее начинались лишь всякого рода догадки — сумасшедшие и вздорные.

На третий день плавания простудился один из матросов, явно русский парень, кто, к некоторому облегчению Каменцева, никакими настораживающими приметами на своем теле не располагал — единственно на трицепсе виднелся след сведенной татуировки. С ним Сергею довелось по–дружески, за чашечкой кофе, потолковать о жизни команды и ее организационном происхождении.

Матрос сообщил следующее: сам он, как и горстка других, попал на "Скрябин" с судна Черноморского флота, вставшего на капремонт. Другие матросы невесть откуда, однако — хорошие и толковые товарищи, пускай и иностранцы…

— А до этого сколько по морям–океанам скитался? — спросил Каменцев.

— Немного… — смутился матрос. — Три года плавал…

"Плавал". Моряки, знал Сергей, говорят "ходил". Плавает, по их представлениям, определенного рода вещество…

— А татуировку чего свел? — невпопад спросил он.

— Да в Афгане… — Парень произнес фразу и как‑то потерянно осекся. Затем, почесав щеку, продолжил: — Воевал в свое время… Ну, наколол какую‑то глупость…

— "Слава ВДВ!"? Или: "Верунчик — ты мой на всю жизнь!"? — хмыкнул Каменцев простодушно.

— Во, точно, — рассмеялся матрос, испытующе глядя на Каменцева, и в глазах его мелькнули холодные, озабоченные огоньки. — Только не Верунчик. Марина.

Сергей заставил себя понятливо расхохотаться, хотя опять защемило где‑то внутри, ибо отчетливо и пронзительно уяснилось: жалеет матросик, что ляпнул об Афгане некстати и явно не тому, кому знать о том положено, и отслеживает его, Каменцева, реакции, уже настороженно ожидая следующих вопросов, а вот про Марину — врет, а насчет ВДВ — это куда точнее, да только зачем столь грубо и безжалостно, явно кислотой, сводить такую татуировку?

Сама собой напрашивалась версия: солдат, попавший в плен к моджахедам, принявший в итоге ислам и обретший иное бытие и иных соратников…

Впрочем, у Каменцева хватило артистизма и такта, дабы свести беседу на темы нейтральные и возникшее со стороны пациента недоверие к себе усыпить.

Выражая свою солидарность с рассуждениями морячка о великолепии собранного на судне коллектива, Каменцев рассеянно кивал, отделываясь неопределенными междометиями: он уже опасался прослушивания данного разговора неким всеслышащим неприятельским ухом…

Уложив захворавшего матросика в отдельную каюту санчасти и следуя не столько логическому решению, а неосознанному импульсу, что, впрочем, случалось с ним постоянно, Каменцев с должной озабоченностью поведал, капитану, будто на судне появился гриппозный больной, возможна эпидемия, а потому необходимо провести срочную профилактическую вакцинацию всей команды.

Никаких медикаментов для прививок у него не было, однако в изобилии имелся физраствор в ампулах, способный сымитировать означенную процедуру.

Несмотря на строжайший капитанский приказ, от вакцинации все‑таки уклонился старпом, категорически заявивший, что ни разу в жизни не употреблял никаких микстур и таблеток — простуда его не берет — и лишний раз допускать праздное постороннее вмешательство в деятельность своего организма он никому не позволит.

Спорить со старпомом Каменцев не решился: этот здоровенный мужик, с литыми кулачищами и несгибаемой, чувствовалось, волей, вселял в него неосознанную робость, несмотря на свое безусловное добродушие и обходительность.

Старпом напоминал сонного, хорошо отобедавшего льва, уже приглядевшего себе будущую закуску, но не спешившего спугнуть ее в отсутствие актуального аппетита. Так, по крайней мере, казалось Каменцеву, в чьей крови циркулировал обильно и неустанно вырабатывающийся адреналин.

Итак, за исключением упрямого старпома, вся остальная команда дисциплинированно прошла через санчасть, и вскоре Каменцеву пришлось убедиться, что следами ранений, полученных на поле боя, отмечено шестнадцать человек. Процент, что и говорить, значительный. Однако все матросы без исключения представляли собой тип людей закаленных, основательно тренированных физически и явно прошедших военную школу, чья аура была свежа и очевидно различима. Отдельным списком проходили рыхлые специалисты–арабы, тщедушный, прибитый каким‑то неведомым несчастьем Филиппов, траченные временем специалист Забелин, подлюга Крохин и некто Уолтер — бизнесмен, ответственный за оснащение судна научным оборудованием.

Таким образом, худшие, хотя и по–прежнему неясные подозрения Каменцева подтвердились: на судне существовал связанный единой религией коллектив, причем славянская часть данного коллектива неукоснительно исполняла все исламские ритуалы, хотя таковое исполнение проходило втайне от чужих глаз. Однако въевшиеся в натуру привычки, как бы тщательно они ни скрывались, порой проявлялись довольно отчетливо, и однажды Каменцеву довелось наблюдать сцену, когда ученый араб, небрежно обратившись к русаку–боцману с каким‑то, видимо, распоряжением, получил в ответ рабский поклон, причем ладони моряка при данном поклоне механически–отработанным движением переместились на грудь.

Что могло связывать этих людей?

Мысли одна чуднее другой лезли в голову Каменцева, но к какой‑то определенной версии он не приходил.

Желание посоветоваться с Крохиным отсутствовало — прошлому партнеру по бизнесу он не верил. А его связи с мафией, да и сам факт участия в плавании, наводили опять‑таки на туманные подозрения о каверзной подоплеке присутствия явного дилетанта в составе научной экспедиции.

С другой стороны, стоило ли пытаться разрешать выпавшую ему загадку? Тем более если его окружали какие‑либо сектанты или пираты, то судно уже смело можно было считать захваченным ими, и, прояви Каменцев любознательность, дорожку за борт ему обеспечивало любое неосторожное словцо.

Оставалось полагаться на благоволение судьбы и слепо следовать в колее выработанной схемы: минимум общения, четкое выполнение обязанностей по службе и — безоглядный, как побег с зоны, рывок в глубь Американского материка со стартовой полосы долгожданного пирса.

Однако способностью к самоуспокоению натура Каменцева не отличалась, и потому, напустив на себя некую сонную рассеянность, внешне ни к чему не прислушиваясь и не присматриваясь, он усиленно стал тренировать боковое зрение и барабанные перепонки, не упуская ни одной детали, ловя каждое слово, копя материал для анализа и, соответственно, необходимого действия.

Хотя какого там действия! Случись что, как он с удручением сознавал, противостояния враждебной силе он не окажет и никуда не сбежит: судно вышло из аппендикса Балтики, впереди расстилалось холодное Норвежское море, и деться с борта было категорически некуда. Тем более его паспорт хранился в сейфе капитана и подлежал возврату в руки владельца исключительно при схождении на чужеземную сушу, в организованном порядке.

Одиночество и вернувшийся затаенный страх — теперь уже неотступный глодали Каменцева. Хотелось выговориться, найти единомышленника и друга, но таковые поиски тоже сопрягались с известным риском.

Выходя на палубу, он всматривался в окружающую его бесконечность черной глухой воды, испещренной "салом$1 — оловянными пятнами смерзшихся ледяных игл, с каким‑то отчаянием понимая, что вновь очутился в тюрьме и суровое море охраняет его надежнее всякого конвоя, а вода несет ту же смерть, что и автоматы, единственно — убивая без компромиссов, наверняка не допуская ни осечек, ни промахов.

Ночью он вскакивал, прислушиваясь к редким шагам в коридоре, и подумывал, где бы найти хотя бы какое‑нибудь оружие, дарующее смешную в общем‑то иллюзию уверенности в себе.

Однажды, движимый не то любопытством, не то томлением повседневной неизвестности, он постучался, якобы в поисках спичек, в каюту, где обитали ученые арабы, размещенные попарно.

Дверь ему открыли не сразу.

Прошло около минуты, прежде чем в проеме двери показалось чье‑то лицо, на котором сразу же различил Каменцев агрессию неприкрытого раздражения и неприязни.

Тем не менее, заискивающе улыбаясь, он осведомился относительно спичек, приметив сквозь опущенные долу глаза, что в двухместной каюте скопилось человек шесть, одетых в одинаковые блекло–бежевые, похожие на пижамы, одежды свободного покроя и в чалмы. Неясные длинные тени качались на стенах. В воздухе стоял душный, с паленой горчинкой, аромат каких‑то восточных благовоний. На стенах висели тряпичные плакаты, испещренные арабскими письменами. Здесь явно происходил какой‑то религиозный обряд.

Человек, приоткрывший дверь, грубо, на плохом английском, рявкнул, что ни спичек, ни зажигалок здесь не держат, после чего дверь выразительно и резко захлопнулась.

Вернувшись в каюту, Каменцев попытался заснуть, но из вымученной, воспаленной дремы его выдернул раскаленными щипцами звук чьих‑то ночных шагов, вкрадчиво шелестевших по ковровой дорожке коридора.

Кошачьим прыжком приблизившись к выдвижной двери, он слегка отвел ее в бок. Затем, дотянувшись до тумбочки, взял миниатюрное зеркальце, прислонив его к косяку на уровне щеки.

В скупом свете приглушенно горевших плафонов увиделся старпом Сенчук.

Нет, не Сенчук, а человек, лишь внешне его напоминающий.

Дневная мягкость черт лица старпома словно перетекла в жесткие складки, а неизменная поволока добродушия во взгляде исчезла, будто носил он некие контактные линзы, затеняющие тигриный, твердо и безжалостно устремленный к цели–жертве взор, и жуть пробрала Каменцева от такого преображения этого громоздкого, неуклюжего на вид человека, ныне похожего на оборотня, двигающегося легко и пружинисто…

Или так казалось ему — измотанному беспрерывной нервотрепкой прошедших дней?

Старпом остановился у двери каюты штурмана.

Донесся мягкий щелчок ключа, и он вошел в каюту.

Каменцев, покусывая пересохшие от волнения губы, погрузился в ожидание.

Через пятнадцать минут с противоположной стороны коридора показался штурман.

Каменцев замер, ощущая, как деревенеют пальцы, прижимающие к пазу косяка зеркальный прямоугольник.

Штурман достал ключ и уже хотел вставить его в паз замка, но передумал: склонившись к двери, прислушался, затем неуверенно осмотрелся по сторонам, а после согнутым указательным пальцем постучал в дверь.

Ответа не последовало.

На лицо штурмана легла тень озабоченности. Он прислонил ухо к пластиковой облицовке, но, не различив за ней, видимо, ни малейшего звука, ожесточенно и настойчиво заколотил в дверь кулаком, с беспокойством вопрошая:

— Кто там?!

Ответа он вновь не услышал и потому усилил напор, колотя в дверь уже коленом, но тут она внезапно и легко отодвинулась, после чего до Каменцева донесся неясный разговор, в котором голос штурмана — неожиданно визгливый и требовательный — выделялся на фоне другого, уверенно–безмятежного, старпомовского, но диалог быстро оборвался, смененный в одно мгновение наступившей тишиной.

Прошло еще около получаса, дверь каюты снова открылась, из нее, недоуменно пожимая плечами, вышел Сенчук, со вздохом закрывший замок с наружной стороны и отправившийся восвояси в сторону, противоположную той, где располагалась каюта судового врача.

Тем самым, к огромному облегчению Каменцева, старпом избавил его от необходимости спешного и незаметного задраивания двери, чей звук мог разоблачить тайное наблюдение за ночным коридором.

Присев на диван, Каменцев, отдуваясь, долго качал головой, одновременно растирая онемевшую руку.

Сам собой напрашивался вывод: здоровяк старпом, наотрез отказавшийся от вакцинации, наверняка связан со штурманом какими‑то таинственными взаимоотношениями и также наверняка имеет биографию сложную и загадочную.

Не оставалось сомнений и в том, что теперь ему, Каменцеву, жизненно необходимо отыскать надежного соратника, ибо, как он с растерянной усмешкой подумал, один в поле не трактор…

Но с кем можно говорить не просто откровенно, но и в расчете на дельный совет?

Вновь всплыла кандидатура Крохина, прислуживающего ныне пакистанцу. Нет, с Крохиным связываться не стоило. Уже хлебнулось благодаря ему горюшка, и в добавке нужды нет.

Оставались двое: Забелин и Уолтер.

Однако Забелин поддерживал явно дружеские отношения со старпомом, часами просиживал в его каюте, и данный факт Каменцева теперь здорово настораживал.

Теперь — Уолтер, попавший на судно явно по случаю, открыто выражавший досаду перед плаванием в безрадостных северных водах и с видимым нетерпением дожидавшийся, когда "Скрябин", минув предполярную Атлантику, окажется в благодатных тропических широтах.

Этот жизнерадостный и уверенный в себе человек отличался открытостью, доброжелательностью и совершенно не скрывал, что своим пребыванием на "Скрябине" преследует чисто коммерческий интерес, расценивая данное экзотическое путешествие как одну из досадных издержек бизнеса.

Ни малейшей тени актерства, равно как и заискивания перед кем‑либо, в Уолтере не было, свое наплевательское отношение к экспедиции он выражал открыто, а кроме того, на днях у коммерсанта вышел из строя телефон спутниковой связи, и он устроил прилюдный скандал капитану, требуя соединить его с Америкой, где у него буквально прогорали какие‑то контракты.

Капитан бесстрастно и ровно объяснял взволнованному бизнесмену, что использование спутниковой связи судна в частных интересах недопустимо, но в итоге сдался, попросив подготовить факсимильное послание, ибо за стальную дверь, где располагались связисты, никто, кроме него, не допускался.

Подобное предложение ввергло Уолтера в бешенство, он разразился ругательствами, говоря, что выставит дикие штрафные санкции заказчику экспедиции, но на капитана подобные угрозы ни малейшего впечатления не произвели, и коммерсанту пришлось тащиться к Крохину, также обладавшему персональным телефоном.

Чем закончилось его общение с прихвостнем пакистанца, Ка–менцев не ведал.

Итак, особенного риска в откровенном разговоре с Уолтером не виделось. Необходимость же в таком разговоре назрела подобно болезненному нарыву, и он, не без иронии сопоставляя свой нынешний статус практикующего медика с каверзами создавшейся ситуации, приходил к заключению, что обязан данный нарыв вскрыть, руководствуясь всеми правилами добросовестной хирургии: то есть выверенно, соблюдая каноны прямой и обратной антисептики. Чтобы и инфекцию не внести, и самому не замараться.

В подобном мероприятии Уолтер представлялся ему надежным и хладнокровным ассистентом.


СЕНЧУК

Череда больших и малых удач, доставшихся ему ценой изрядных нервных перегрузок, закончилась тем, что набитый контрабандой сорокафутовый ребристый контейнер, крашенный суриком, скрылся в трюме, а ключ от замка был торжественно передан Крохину, не ведавшему, правда, что предусмотрительный Сенчук изготовил себе дубликат.

Проникнув в контейнер, он сподобился лишь на горькую и понятливую усмешку, обнаружив в ящиках, заставивших стальную полость, брикеты пластида, упакованные в вощеную бумагу. В трех плотных картонных коробках находились детонаторы и автоматы с боезапасом, выступавшим, видимо, в качестве тех самых цветных металлов, о которых плел ему мафиозо.

Раздумья Сенчука были недолгими: автоматы предназначались для сугубо внутреннего использования в той или иной критической ситуации, а пластид наверняка перегрузится на иное судно, которое рано или поздно должно подойти к "Скрябину".

Однако будущее взрывоопасной контрабанды занимало Сенчука в степени незначительной. Теперь ему оставалось завершить собственную, уже принципиально выигранную партию, избегая опрометчивых ходов.

Возможность же совершения таковых обусловила чисто техническая проблема, связанная с размещением членов экспедиции по элитарным каютам, в результате чего, прибыв на "Скрябин", Сенчук с большим неудовольствием обнаружил, что катастрофически опоздал к дележу апартаментов и его бывшую площадь оккупировал штурман, не без удовольствия на ней разместившись.

Понять штурмана не составляло труда: прошлое корабельное жилье ответственного офицера госбезопасности отличалось простором и отменной меблировкой. Уютная кожаная мебель, ковры и письменный стол красного дерева каким‑то непостижимым образом остались неразворованными, в чем виделась заслуга бывшего покойного капитана, избравшего, видимо, после изгнания Сенчука на сушу данное помещение в качестве своей резиденции.

Естественно, предложить штурману совершить обмен на куда более скромную каюту, выделенную старпому, было делом напрасным.

Впрочем, подосадовав на сбой в планах, Сенчук вскоре преисполнился оптимизма: сохранившийся у него ключ от обшитой сталью двери каюты, снабженной специальным сейфовым замком, при первой же проверке легко провернул шестерни запорного механизма, работавшего по–прежнему отлаженно и мягко.

Удовлетворенно сощурившись, Сенчук узрел знакомые округлые головки никелированных лжезаклепок, прочно удерживающих хитроумно установленные панели, за которыми таился его слегка запыленный саквояж с сокровищами.

Наслаждаться видами милого его памяти интерьера он не стал, полагая, что с этим успеется: каждый вечер штурман взял себе за правило навещать компанию ученых арабов, где неотлучно засиживался до полуночи. Какие общие интересы связывали его с этой компанией — оставалось загадкой.

Единственное, что до сей поры постоянно отравляло жизнь старпома, смутное подозрение: а вдруг да умудрился какой‑нибудь умник заглянуть за переборку и обнаружить в ней тайник?

В таком случае делать на этой посудине было абсолютно нечего, следовало немедленно возвращаться в сухопутные дебри, затевать дотошное расследование и, выявив подлого похитителя саквояжа, вытряхнуть из него ценности, как материальные, так и духовные!

Хотя, как размышлял он, если бы его преемник нашел драгоценности и решил присвоить их, то наверняка поступил бы как должно профессионалу, то есть как действовал бы в его положении Сенчук: вычислил без особенного труда закладчика тайника и ликвидировал его, устранив тем самым и проблемы взаимной бессонницы. Или же попросту сбежал за рубеж, чего за всю историю "Скрябина" с членами команды покуда еще не случилось.

А потому куда больше занимал Сенчука иной вопрос: как, изъяв из каюты ценности, переместить их на свою территорию, избегнув при этом свидетелей данного перемещения?

Выносить средневековый антиквариат частями, пряча его под одеждой? Сколько же несанкционированных проникновении в чужую каюту потребует такая метода? Нет, необходим был иной способ…

Однако в любом случае поначалу следовало убедиться в сохранности заветного саквояжа.

Воспользовавшись очередным ежевечерним отсутствием штурмана, Сенчук вставил ключ в прорезь замка и отпер каюту.

Нажав на кнопку секундомера часов, пустил стрелку: по идее, переборка вскрывалась за десять неполных минут, но он, увы, наверняка утратил былую сноровку.

Тонкий стальной ключик со специальной выемкой подлез под первую головку, утвердился во внутренних пазах, и крепеж нехотя принялся выворачиваться по окислившейся, чувствовалось, резьбе, что Сенчука весьма вдохновило.

Он управился с панелями всего за восемь минут: сказалось не то нервное напряжение, принуждавшее к скупой выверенности действий, не то таившийся в сознании навык, обретенный мгновенно и просто.

Просунув руку в темную сухую нишу, вытащил облепленный лохмами свалявшейся паутины саквояж, лежавший поверх кислородного аппарата, некогда предназначенного для походов советских лазутчиков в мирные тылы многочисленных врагов коммунизма.

Машинально крутнул вентиль и, услышав тугое шипение, удивленно хмыкнул, повернув его обратно.

Установив саквояж на табурет, раскрыл замки с облупившейся самоварной позолотой и истомленно выдохнул воздух через нос: сокровище все‑таки дождалось его!

Со лба Сенчука сорвалась увесистая капля пота, окропив старинное золото.

Только тут он ощутил, что насквозь мокр от невольной и обильной нервной испарины.

Вернул сокровище на прежнее место и, едва сумел уместить на переборке первую декоративную панель, услышал, обмерев, шорох за дверью.

Затем тишину буквально взорвал требовательный стук в дверь, за которым последовал вопрос: кто, дескать, находится в каюте? Проклятый штурман отчего‑то изменил своей традиции безвылазных посиделок с арабами до глубокой полуночи, подойдя к двери, услышал, видимо, возню за ней, и дело таким образом приняло скверный оборот.

Возможность внезапного возвращения нынешнего хозяина каюты Сенчуком учитывалась, относясь, правда, к вариантам крайне неблагоприятным и осложненным непредсказуемыми последствиями.

Стук усилился.

— Опять — двадцать пять, за рыбу деньги! — прошептал старпом, осторожно заглядывая в дверной глазок.

Да, у двери находился штурман, и, что было на руку, без каких‑либо компаньонов.

— Проклятая бестолочь! — просипел Сенчук себе под нос и открыл дверь.

— Какого черта вы делаете в моей каюте? — с места в карьер осведомился штурман откровенно враждебным голосом, не двигаясь с места и настороженно шаря растерянными глазами по каюте, покуда взгляд его не уткнулся в разобранную переборку.

— Что это? — спросил он неожиданно высоким голосом.

— Ничего особенного… — пожал плечами Сенчук. — Крыса скребется… Старая, добрая крыса… Мне бы она была мила, что твой сверчок, но господин капитан, ваш сосед, — персона чувствительная и хочет поставить крысоловку.

— Но как вы сюда попали? — с вызовом продолжил штурман. Голос его внезапно стал искаженно–визглив, даже пискляв, и Сенчук отчего‑то припомнил, что именно так изменяется тембр у подводников при глубоком погружении, хотя дело не столько в тембре, сколько в его восприятии подсознанием, откликающимся на подспудное ощущение сдавливания корпуса лодки.

— Капитан пригласил меня, дал ключ… — спокойно ответил Сенчук, отмечая странную метаморфозу взгляда штурмана — безумно–агрессивного, источающего истеричную ненависть…

— Зачем вы здесь?! — крикливо настаивал тот.

— Говорю же: устанавливаю крысоловку… — Сенчук, невозмутимо кашлянув, с заговорщическим видом указал ему на разверстую нишу, как бы приглашая заглянуть в нее, и, едва тот совершил первый рефлекторный шажок, в дело вступил испытанный германский клинок, до сей поры втиснутый под брючный ремень старпома.

Клинок описал короткую зеркальную дугу и канул в груди штурмана, кто сподобился лишь на короткий изумленный выдох.

Подхватив убитого под локти, Сенчук бережно уместил его на ковер.

"Я, наверное, мог бы зарабатывать забоем свиней, чем не работа?" механически подумал он. После метнулся к шкафу, достал из него пару рубашек, одной из которых вытер лезвие, а другую подоткнул под неподвижное тело, дабы не запачкать кровью ковер.

Раздраил иллюминатор.

Каюта мгновенно наполнилась промозглым влажным воздухом, шумом забортной воды и ходовых двигателей.

Он подтащил труп к округлой дыре, где качалась морская темень, просунув, согласно секретному учебному спецпособию, сначала безвольную руку, а вслед за ней и голову убитого, и далее, придерживая за ноги тело, скинул его в неразличимую далекую воду.

— Привет от меня басурманскому дьяволу! Ты ему, чувствуется, симпатизировал, — пробурчал, протирая на всякий случай проем иллюминатора скомканной рубашкой с пятном крови, вытекшей из раны.

Затем, швырнув рубашку за борт, вернулся к разобранной переборке.

— Того и гляди, останусь я со своим сундуком с золотишком один–одинешенек на этой посудине! — шептал он себе под нос, озабоченный возможностью появления еще какого‑нибудь настырного посетителя, способного превратить вынужденные злодеяния в конвейер смерти.

Тщательно прибрав следы своего пребывания в злополучной каюте, он окинул ее внимательным взором — не остались ли приметы проведенной процедуры депортации с судна мертвого тела? — а затем, уложив в пластиковый пакет верный кинжал, сунул сверток под ремень. Убедившись, что коридор пуст, покинул помещение, не забыв щелкнуть ногтем по выключателю.

Замкнул дверь, обтер головку ключа носовым платком.

Поднялся на верхнюю палубу, а после направился к мостику, размышляя, чем будет чревата пропажа важной персоны. Возвращением в питерский порт? Едва ли.

Те, кто стоял за находящейся на борту контрабандой, не мог допустить возвращения "Скрябина" в порт приписки, а значит, судно так или иначе пересечет Атлантику. Кроме того, отсутствие штурмана мог восполнить он, отставной подполковник КГБ Сенчук, кто, плавая по морям и океанам, на специфике своей службы не замыкался, с любопытством и усердием постигая морские профессии, и, в отличие от большинства надменных и никчемных особистов, мог встать и на капитанский мостик, и в штурманскую рубку, выполнив любой навигационный расчет и обеспечив прокладку маршрута с учетом, если угодно, сложных погодных условий.

Он отдал распоряжения вахтенному, попутно сделал замечание одному из матросов — мол, не громыхай подковами по трапам, развалишь ветерана, после чего спустился в свою каюту.

Завтрашний день обещал выдаться беспокойным, и ему предстояло как следует отоспаться.

"Скрябин", двигаясь на среднем ходу, держал курс к первой своей остановке: месту гибели "Комсомольца".


ИГОРЬ ЕГОРОВ

Он родился в добропорядочной семье советских интеллигентов, близких к кругу выездной элиты, профессиональных переводчиков, и детство его, и юность не омрачались никакими жестокими соприкосновениями с изнанкой соцдействительности, о которой он попросту не ведал до той поры, когда, благословленный идейно выдержанными папой и мамой, не очутился в голодной и суровой армии, еще, к счастью, не развращенной дикостью дедовщины, повсеместного воровства и запойного пьянства; оттрубил два положенных года, сохранив далеко не худшие впечатления от солдатского братства и службы — в ту пору реально значимой и одухотворенной необходимостью Отечеству, а после наступил полнейший раздрай: он вернулся в действительность, где властвовал закон каст, и, не имея надлежащих номенклатурных связей, предстояло либо прозябать и исхищряться в многообразном социуме обслуживания власти, либо становиться в стороне от него, обслуживая и обкрадывая уже социум.

Приземленный статус вольного разбойника, приближенного к товарному дефициту и неправедным, с точки зрения коммунистической морали, деньгам, имел преимущества, выражающиеся в доступности благ, — но и недостатки, повседневно грозившие тюремным сроком.

Власть понимала, что без теневого рынка ей не продержаться, ибо рухнет основа вечного, неподвластного никаким запретам, "купи–продай–укради", составляющего фундамент той личностной свободы, без которой — никуда! — но незримые бойцы и строители тайного экономического фронта, согласно правилам коммунистической игры, были обязаны для ослабления иммунитета и аппетитов пройти через тернии лагерей, воспитывающих уважение к строю и отнимающих потенциал жизнедеятельности.

Это был отлаженный, практически не нуждающийся в неусыпном контроле конвейер — естественный причиндал обреченной Системы, похожий на бесконечное минное поле или же беспроигрышное полицейское казино.

И он — свободолюбивый и гордый, решивший строить жизнь не на услужении и подачках, а на удаче и кушах — естественно, подорвался.

Ему дали срок за валютные операции и спекуляцию автомобилями.

А далее была зона, тянучка серых лет, казавшихся вечностью, эпохой тоски, отмеченной каждодневным пробуждением за час до гонга, когда, выныривая из сна в вонючее тепло барака и вцепившись зубами в подушку, он бессильно и яростно мечтал о свободе, одинокий, как первый человек в аду.

Он вернулся назад, угнетенно и сломленно желая растительного бытия законопослушного барана, но нигде не мог найти хотя бы более–менее приличной работы: клеймо бывшего зэка отпугивало всех, в том числе и родителей, отвернувшихся от него, ставших чужими, но тут на свободу вышел державший зону вор, благоволивший к нему, и — пошло–поехало!

Он и сам не заметил, как утвердился в криминальной среде, быстро выбившись в авторитеты, научившись выживать в ПС-1, стоянной смертельной схватке с себе подобными и умело лавируя в дебрях бесконечных опасностей преступного промысла.

Вскоре, впрочем, укрепляющийся капитализм разрушил приоритеты криминального мира: презрительное отношение к коммерсантам–донорам претерпело принципиальное изменение, ибо потрошить бизнесменов становилось все сложнее, составленные капиталы преображались в реальную власть, и, для того чтобы властвовать наравне с набравшими самостоятельную силу нуворишами, надо было переходить в категорию тех же самых. презренных торгашей и ростовщиков, научившихся создавать собственные силовые структуры и опираться на государство.

Государственная идеология также претерпела изрядные метаморфозы и уже не отрицала целесообразность участия капитализированного криминалитета в большой экономике и, соответственно, в принятии совместных политических решений.

Уголовник, возглавивший банк, трансформировался в новых условиях в личность как бы исправленную и реабилитированную в прошлых грехах, а сотрудничество с правоохранителями становилось делом все более выгодным и жизненно необходимым.

И он, Егоров, был твердо уверен, что давно бы покоился на кладбище, откажись от доверительных отношений с умнейшим и всеведующим ментом полковником Кратовым.

Полковник работал в центральном аппарате МВД, обладал колоссальными связями и доступом к глобальной внутриполитической информации.

Их первый контакт произошел в тяжкое и смутное время очередной войны между группировками, и, отринь тогда Егоров услуги и советы полковника, непременно бы угодил, как понял уже впоследствии, в лакированный гроб;,но тогда, преодолев неприятие всякого рода полицейщины, повинуясь интуиции, согласился на взаимовыгодное сотрудничество и вышел в итоге победителем в кровопролитной и затяжной схватке с могучими конкурентами.

— Я не рассматриваю тебя как бандита, — сказал ему полковник. — Ты парень с тяжелой судьбой, прошел огонь жаркий и водицу ледяную, в нынешних наших передрягах достойно выдюживаешь и, уверен, станешь со временем респектабельным воротилой. Да, с преступным прошлым, будем называть вещи своими именами. Но кто об этом прошлом вспомнит лет через пять? Подумаешь, одна судимость по упраздненным статьям… Тем более сейчас ты — помощник депутата, лидера крупнейшей партии, а завтра из помощников перейдешь в официальные заместители… С нашей, конечно, помощью, чудес не бывает. Поэтому предлагаю тебе дружбу. И это — не вербовочное предложение! Благородное паритетное сотрудничество… Хочешь отказаться? Пожалуйста. Но ты же недавно вроде окрестился? По собственному глубокому убеждению, как понимаю… Тогда тебе надо проникнуться пониманием того, что самоубийство — смертный грех! Проникаешься? Ты ведь умница, Игорек, и поздним зажиганием в мыслительном процессе не страдаешь…

— Умный человек не считает себя таковым до той поры, покуда не становится глупым, — ответил на это он.

— Правильно. Но моих слов таким замечанием ты ни в коей мере не опровергаешь, наоборот…

Ему ничего не оставалось, как только рассеянно, но и согласно кивнуть.

С тех пор номера мобильного и домашнего телефонов Кратова значились у него в памяти, как у тяжелобольного — номера телефонов "Скорой помощи" и поликлиники.

И когда полковник попросил его о немедленной встрече, он, отбросив все дела, поспешил по предписанному адресу — в один из номеров гостиницы "Москва".

В двухкомнатном люксе помимо Кратова находился еще один мужчина — лет сорока пяти, с плотной фигурой бывшего спортсмена, курносый, с плоским, незапоминающимся лицом, одетый в скромный костюм; с "Командирскими" часами на широком запястье.

— Мой… товарищ, — представил его Кратов. — Можешь с ним, Игорек, общаться столь же искренне и непринужденно, как и со мной… Все, покидаю вас! — И, подхватив со спинки стула плащ, он вышел из номера.

— Иван Васильевич, — представился незнакомец, протягивая Игорю сильную, грубую кисть, выдававшую его крестьянские корни.

Принадлежность этого Ивана Васильевича к милицейскому профсоюзу не сочеталась со многими чертами его внешности, скорее он выглядел как кадровый военный, хотя мог относиться и к всемогущей ГБ.

— Значит, Игорь, давайте начнем разговор безо всяких там дипломатических выкрутасов и хождений вокруг да около, — сухо начал тот. — Ситуация такова: в Сибири, как вам известно безотносительно теле- и радиоинформации, недавно рванули военные склады. Пострадали, слава богу, лишь боеприпасы и замшелые кирпичные стены. Буду честен: при расследовании возникло три версии причин случившегося: диверсия, несчастный случай и — сокрытие следов расхищения вооружений. Управление военной контрразведки, которое, доложу вам, и по нынешним временам располагает сотрудниками весьма дотошными и ответственными, данные версии тщательно проработало. И знаете, что оказалось? Оказалось, что третья версия содержит элемент истины. А потому сейчас вы здесь.

— Продолжайте, очень интересно, — сказал Егоров. "Так, — подумалось ему, — вот и началось… Значит, и впрямь фээсбэшник… Неужели капнул тот генерал, дружок Каменцева… Нет, вряд ли".

— Я не собираюсь предъявлять вам никаких обвинений, — глубокомысленно кивнул Иван Васильевич. — Тем более вы даже в общем не представляете себе, где находятся данные склады, кто их охраняет и к какой воинской части они приписаны. Да и зачем вам это знать? Вы — как бизнесмен, кто, торгуя либо говядиной, либо танками, вообще их не видит. Он видит лишь цифры перемещений денег на дисплее компьютера. Он ничего не разгружает, не погружает, не перевозит по асфальту, воздуху и рельсам, не контролирует труды работяг… Он платит и требует, покуда на его банковском счете не возникнет желаемая цифра.

— Это называется — разделение труда, — заметил Егоров.

— Не спорю. Но у меня, к сожалению, более приземленная профессия. Как и у тех офицеров, что едут во глубину сибирских руд и разрабатывают там определенного рода криминальные месторождения. И щупают, выйдя, как говорится у нас, "в поле", собственными пальчиками землю, камни, а то и дерьмо…

— У нас такое тоже не редкость, — перебил Егоров, — Имею в видубизнес

— Так вот, — продолжил Иван Васильевич. — Я лично провел расследование и безо всяких сомнений убежден, что авторство катаклизма‑за вами.

— Неправда.

— Хорошо. Не авторство. Назовем это последствие вашего заказа. Хотя вы, как понимаю, заказчик номер два.

— Понимать и доказать — вещи разные, — зевнул Егоров.

— Эт‑то в самую "десятку"! — скучно согласился собеседник. — Дело вы сделали чисто, надо отдать должное. В исполнители выбрали железных ребят, настращали коррумпированную армейскую сволочь так, что у всех языки отсохли, глухая несознанка…

— Что‑то я не припоминаю за собой каких‑либо стращаний кого‑нибудь… со смешком отозвался Егоров.

— Да? Тогда — поздравляю! У вас, как говорится, началась самая приятная болезнь.

— То есть?

— Склероз. Нигде не колет, и каждый день — новости.

— Ладно, к чему вы клоните? — холодно спросил Егоров.

— Я клоню к тому, чтобы вы ответили на простой вопрос: где находится определенная масса вещества, способного разнести на неопределенные фрагменты небольшой городок? — И, отмахнувшись от протестующего жеста собеседника, продолжил: — Мы здесь не на допросе! И моя цель — не конфронтация и угрозы. Защитники ваши мне превосходны известны, скандалы с ними и всякого рода звонки, эмоции и вопли никому не нужны. А нужно всего лишь спокойно договориться с вами. Свои обязательства перед заказчиком вы выполнили в полном объеме, и потому я могу задать вопрос: где? И все. Не будет ответа — не надо. Но тогда я гарантированно обещаю вам, что–у вас появляется новый и очень опасный враг. Этого врага раньше называли КГБ. Представьте себе, он до сих пор себя так и именует, несмотря на формальную смену вывески. А, вот еще какая деталь: враг дремать не будет. Напротив, он, не щадя сил и времени, начнет заниматься вашей персоной, раскладывая ее по принципу таблицы Менделеева.

— У вас существует такая технология?

— Результат часто заключается не столько в технологии, сколько в ее соблюдении, — загадочно откликнулся чекист.

— Вот ведь как интересно! — сказал Егоров. — Сидит передо мной представитель власти и угрожает откровенно незаконными действиями… Ведь так?

— Так.

— И как же это воспринимать в условиях нашей трудно выстраданной российской демократии, проклянувшей жестокое наследие тяжкой диктатуры и ее беспредела?

— Когда хорошее старое вытесняет плохое новое — это прогресс! парировал не лишенный чувства черного юмора контрразведчик.

Изощряться в дальнейших колкостях и препирательствах, как уяснил Егоров, было бессмысленно. И — опасно.

— Я люблю определенность в договоренностях, — стесненно кашлянув, сказал он. — И потому хочу уточнить: ваш вопрос "Где?" будет единственным? Или моя дурацкая покладистость вдохновит вас на уточнение неприятных для меня деталей?

— Вдохновит, но я попробую сдержаться.

— Вся эта музыка находится в дальнем зарубежье, — сквозь зубы поведал Егоров. — Причем могу вас уверить: если бы я хотя бы на миг сомневался, что она заиграет где‑нибудь внутри родимых окраин…

— Патриотично, — усмехнулся Иван Васильевич.

— Такого ответа недостаточно?

— Конечно, нет.

Егоров выдернул из стоявшего на столе стаканчика бумажную салфетку. Написал на ней: "Академик "Скрябин". Убыл неделю назад из порта Санкт–Петербурга. Адресат груза и его назначение неизвестны. Честно".

Мельком проскочила мстительная пакостная мыслишка:

"А что, если вложить этого Каменцева? Вдруг именно он — корень зла? Вложить, и все! Без разбору, как говорится… Стоп! А представь себя на его месте, представь, сука жестокая… А? Понравилось? То‑то!"

Дав ознакомиться сзапиской офицеру, он поджег ее, бросив в стеклянную пепельницу. Спросил:

— Могу идти?

— Да… Вы все сделали правильно, — рассеянно кивнул тот и приподнялся со стула. — Если что — будем на связи.

— На какой еще связи?! — возмущенным голосом произнес Егоров. — Мы же договорились…

— А речь о другом, — прервал его Иван Васильевич. — Брата вашей жены сегодня остановила патрульная машина милиции, в салоне обнаружено нелицензированное огнестрельное оружие… Да и какая лицензия может быть выписана на пистолет "люгер"?

— Ага, — усмехнулся Егоров.

— Трассологическую экспертизу еще не провели, — безучастным тоном продолжил чекист, — но если пистолетик числится в разряде "замазанных$1 — вам, чувствую, придется выручать родственника… Впрочем, — отмахнулся легкомысленно, — я уверен, что он нашел его и вез сдать… Парень хулиганистый, конечно, однако я сомневаюсь в его причастности к заказным убийствам… А вы?

Пройдя длиннющим коридором гостиницыК лифту, Егоров замер на площадке, вглядываясь в свое отражение в стеклянной двери.

С внезапным ожесточением открылось, что даже в нечетком, размытом стекле все равно отчетливо заметна седина в висках, малиновые разорванные сосуды на скулах…

Ему уже непоправимо перевалило за сорок. Он, собственно, прожил жизнь. Прожил, не сумев оценить ее радостей, проносившихся мимолетно и суетно. Рискуя за блага, которых в общем‑то и не видел. Не пора ли прижаться к обочине и встать на "ручник"?

Вечером он вылетел на Канарские острова.

Интуитивно он чувствовал, что несколько месяцев стоит пробыть там — у теплого океана, в уютном доме, рядом с женой и детьми.

Руководство группировкой он осуществит через налаженные каналы связи.

Конечно, эти месяцы отсутствия неминуемо принесут потери. Телефон никогда не заменит живого общения, тем более в политике и во власти. А допускать к делам толкового, всезнающего управленца, владеющего всеми вопросами, — то же самое, что пригреть гадюку за пазухой.

Да, эта поездочка на Канары по своей стоимости перекроет общий доход десятка турфирм, но что сделаешь — интуиция, никогда не подводившая его, талдычит о необходимости покинуть арену действий, да и вообще жизнь дороже любых миллионов… Их владельцы приходят и уходят, а они, миллионы, остаются.

Он пожалел, что пошел на поводу у этого безответственного раздолбая Крохина.

Хотя — кто знал?..

Нельзя приобретать не мирясь с утратами. А рискуя, всегда рассчитываешь на оправдание риска. Не рисковать же — значит не жить, а так… прозябать на теплых Канарах.


УОЛТЕР

Уже несколько дней его не покидало чувство, будто он очутился в западне.

Обходительный и льстивый араб — заказчик оборудования, с кем ему довелось общаться исключительно по телефону — сумел все‑таки настоять на его, Уолтера, присутствии на судне, пообещав изрядный гонорар за участие в экспедиции, и он клюнул на предложение, соблазненный деньгами и романтикой путешествия.

Кроме того, араб оплачивал контракты, не допуская никаких задержек и торга, благодаря чему Уолтер позволил себе бессовестно завысить цены, ибо почувствовал — деньги на проект идут из бездонного кармана.

В один из контрактов закралась ошибка: молотки стоимостью в восемь долларов обозначили, благодаря опечатке, в восемьсот, и араб заплатил, ничуть не усомнившись в справедливости указанной суммы!

Уолтер решил, что если из пушки стреляют по воронам, то снаряды определенно казенные… И в приумножении личной прибыли стеснения не испытывал.

То есть, обретя клиента с увесистой мошной, пообещавшего ему участие в обеспечении следующего проекта, следовало пойти. на издержки, уступив настояниям об участии в экспедиции.

Прихватив с собой аксессуары для подводного плавания в тропических широтах, Уолтер вылетел в колыбель Октябрьской революции, ставшую ныне одной из ее могил.

Ничего радостного в своем визите в страну, из которой он некогда бежал, он не увидел: серый город, серое море, неуютное чрево стального судна, надменные ученые арабы, никого не допускающие в свою среду, и — всецело озабоченные службой молчаливые морячки.

Единственным объектом общения, таким образом, был Забелин, но все, о чем можно было переговорить, они переговорили в Нью–Йорке за несколько лет знакомства и совместной работы.

За неприветливой осенней Балтикой последовало стылое Норвежское море безотрадное, как сама тоска.

Каждый день лил плотный ледяной дождь, сумеречный быстротечный день быстро переходил в непроницаемую промозглую ночь.

Скучнейший и однообразный корабельный быт скрашивал лишь телефон спутниковой связи, и, лежа в каюте на диване с закрытыми глазами, Уолтер, слыша голос жены и звук телевизора, стоящего в гостиной, представлял себе, что он дома, и если пожелает, то пойдет сейчас в ресторанчик на Брайтон–Бич или, спустившись в подземный гараж, покатит на машинке к огням Манхэттена, побродит в неугомонной суете Гринвич–Виллиджа и Китайского квартала…

Дудки!

От американских берегов его еще отделяли сотни миль глубокой воды, взрезаемой мощным килем и неустанным вращением многопудовых винтов.

Последнее сообщение, полученное от жены, Уолтера расстроило и озадачило: во время кратковременного отсутствия супруги квартиру, располагавшуюся в одном из самых безопасных и тщательно охраняемых домов Бруклина, навестили воры.

Ущерб был незначителен: исчезли какие‑то цацки, две кредитные карточки, мгновенно аннулированные, но Уолтера озаботила странность иных пропаж: копий чеков, дискет с деловой информацией и компьютера. Похоже, кража являлась ширмой для акции извлечения информации, касающейся его бизнеса.

Он не успел доподлинно выяснить детали происшедшегокак вдруг прервалась связь.

Попытался набрать номер вновь, но тут его постигло тягостное открытие: предоставленный арабом личный телефон, дарующий единственную радость общения с далеким, как иная планета, миром людей и полноценной жизни, сдох.

"Нет! Худо — оно без добра!$1 — думал Уолтер, отправляясь к капитану, чтобы потребовать предоставления ему запасного канала связи.

Бесстрастно выслушав его, хозяин судна счел допуск постороннего лица то есть его, Уолтера, — в помещение службы связи недопустимым, и, хотя невнятно пообещал содействия в решении проблемы с телефоном, чувствовалось, никакой поддержки, конечно же, не окажет, обойдясь отговорками.

Помощник руководителя экспедиции Крохин, у кого Уолтер решил попросить телефон, скорбно развел руками, сообщив, что, видимо, произошла какая‑то неполадка на спутнике, ибо его аппарат тоже приказал долго жить. Впрочем, как он с оптимизмом добавил, напасть стоит претерпеть, поскольку авось да все скоро и наладится.

В словах его Уолтер почувствовал некоторую наигранность, за которой, если следовать логике, крылась заведомая вероломная ложь.

Взбешенный, он вернулся к себе в каюту, где, матерясь и бессильно сжимая кулаки, внимал вибрации переборок и начавшейся качке: у побережья Швеции судно попало в затяжной свирепый шторм.

Вода стала тугой и твердой, как булат, лезвия волн полосовали борта, упорно и методично нащупывая слабину в обшивке.

Корпус дрожал от натуги машин и яростных ударов литых валов. Высокие всплески, срывавшиеся с гребней, шлепали в якорные клюзы, как комья шпаклевки. Стихия отрывала небо от неба, воду от воды, дробила и смешивала их в пространстве единого слепого хаоса.

"Скрябин" отвернул с курса, держась ближе к береговой линии.

Утром непогода мало–помалу улеглась, утихомирилась непреклонная злоба студеных волн, и душевное равновесие Уолтера, несмотря на мертвый телефон с деревянной пустотой в мембране, несколько стабилизировалось.

Впрочем, ненадолго.

Прошедшую ночь ознаменовало чрезвычайное происшествие: с судна исчез штурман. Пропажа была внезапной, бесследной, а потому носила характер загадочный и зловещий.

Тщательный обыск судна никаких результатов, способных приоткрыть завесу тайны, не принес. Старпом Сенчук полагал, что бедолагу, вышедшего на ночную палубу, мог смести за борт шторм, и такую версию поддерживал научный руководитель экспедиции Кальянраман, сообщивший, что штурман навестил его каюту вечером, сказав, будто намеревается от него пойти в свою рубку.

"Скрябин" застопорил ход: надлежало связаться с заказчиками экспедиции, ответственными за принятие решения о продолжении плавания или же о его приостановке.

К вечеру, выйдя на палубу, Уолтер столкнулся с судовым врачом — Сергеем.

Кивнули друг другу, затем вяло пожали руки — оба пребывали в состоянии угнетенном, целиком погруженные в невеселые мысли, которым немало способствовала и унылая северная погодка.

— Как ваш телефон? — спросил врач. — Выздоровел?

— Никаких признаков жизнедеятельности, — устало отмахнулся Уолтер.

— А у этого, у Крохина?

— Представьте себе, тоже тихо скончался.

— Вы уверены?

Уолтер поднял глаза на врача, наткнувшись на его встрево–женно–испытующий взгляд.

— Н–не уверен, — произнес с заминкой.

— А в чем вы не уверены еще?

— Как вам сказать? Если я начну перечислять, то закончу к концу плавания, вероятно…

— Хорошо, поставим вопрос иначе, — сказал Сергей, почему‑то переходя на шепот. — Вы полагаете, что капитан не допускает вас до рубки связистов исключительно из‑за упрямства служаки, следующего тупым предписаниям? Или из‑за личного к вам нерасположения? Я слышал ваши с ним словесные баталии, отсюда и…

— Да, именно эти вопросы меня и смущают, — согласился Уолтер. — Но капитану их не задашь. А в каких‑либо спорах с ним истина вырождается, а если вдруг и родится — то опять‑таки спорная… Твердолобый кретин! Объяснять ему, что без связи нет бизнеса, — все равно что объяснять бомжу о котировках на лондонской бирже! Его это принципиально не интересует. Для него существуют две наиважнейшие категории: зарплата и инструкции. И вообще у меня такое впечатление, что если с ним говоришь на равных, то он сразу же подозревает у тебя манию величия. И это, доктор, не лечится.

— Почему? — усмехнулся Сергей. — Есть хорошее средство… ! Именно что от мании величия. Называется пурген.

Невесело хохотнули.

— Положим, у капитана определенные начальственные амбиции, — продолжил врач. — Но почему темнит Крохин? Наверняка он платит за связь не из собственного кармана. Тогда отчего ему жалко дать вам позвонить?.. Тем более сегодня он с кем‑то беседовал по своему неисправному телефону. На английском языке.

— Точно?

— Абсолютно.

— Забавно, — хмыкнул Уолтер. — Хотя у этого парня просто на роже написано, что он мастер делать два делаодновременно: думать одно, а говорить другое.

— Да, этот глазом не моргнет, объясняя, что земля имеет форму чемодана, неопределенно высказался Каменцев.

— А теперь вопрос: откуда у вас склонность к этакой болезненной наблюдательности? И вообще к скептицизму? — спросил Уолтер.

— Эти склонности, — ответил Сергей, вновь понизив голос, — появились с той недавней поры, когда я уяснил, что не только наш соотечественник Крохин умело разделяет мысль и слово. — Помедлил. — Скептик, кстати, живет за счет общего оптимизма. А его, оптимизма, на данной посудине нет. Вы присмотритесь, и наверняка признаете мою правоту. Здесь собрались очень странные иочень сосредоточенные люди.

— И происходят странные события, — буркнул Уолтер, ежась от вечерней сырости. — Заставляющие меня не верить никому и ничему, даже сигналам точного времени.

— Какие же события? — вновь испытующе взглянул на него доктор.

— Ну… телефон — ладно. А вот куда делся штурман?

— Убит и выброшен за борт, полагаю, — произнес Сергей напряженным голосом.

— Да вы сума…

— Стоп! — оборвал его врач. — Давайте я вам все изложу по порядку. Итак, с чего началась у меня утрата этого самого оптимизма…

Чем дальше выслушивал Уолтер то, что говорил ему собеседник, тем больше охватывала его тревога и безысходность.

— И… выводы? — спросил он сипло, глядя в сгущающуюся темень.

— У экспедиции существует вторая, неизвестная нам задача, — ответил Сергей. — Далекая от обследования радиоактивного хлама.

— Может, мы имеем дело с какими‑нибудь террористами? — вымученно улыбнулся Уолтер. — Достанут из глубины парочку–другую стратегических боеголовок… А потом — как в том анекдоте: дорого ли–стоит атомная, бомба? Дорого. Тогда гляди, какое богатство летит к нам на балкон!

— Думал, — отрицательно качнул головой врач. — У них не имеется оборудования для подъема…

— Почему? Батискаф с манипуляторами…

— С его помощью ни люков, ни обшивки лодки не вскрыть. И если бы это было столь легко, давно бы уже нашлось кому это сделать.

— Тогда какой же вывод?

Послышались шаги — с трапа спускался капитан.

— Какие новости? — обернулся к нему Каменцев.

— Ждем распоряжений, — отчужденно буркнул тот.

— О! А что это? — Врач указал на сверкнувший в темени огонек.

— Морская нефтебаза, — ответил капитан, скрываясь за дверью, ведущей на нижнюю палубу. — Норвежская.

Уолтер проводил его настороженным взглядом. Теперь все казалось фальшью и коварством, все несло второй смысл и опасность.

Около получаса они еще постояли, перебирая шепотом разнообразные версии, касавшиеся странностей экспедиции.

"Скрябин" дрейфовал, приближаясь к огням нефтяного промысла.

— Слушай, — произнес Уолтер, обращаясь к врачу. — Истина может выясниться тогда, когда она уже не будет стоить ни шиша! И сейчас не время руководствоваться высоколобой аналитикой, куда лучше — условными рефлексами. Надо срочно отсюда сдергивать.

— Куда?

— Да вот же он — шанс! — Уолтер указал на тускло мерцающие в океане светлячки.

— Мы не спустим спасательную шлюпку — заметят.

— У меня есть два гидрокостюма.

— Не–ет. — Сергей мотнул головой. — Мой паспорт… Он у капитана.

— Подумаешь — паспорт!

— Нет, — уже решительно повторил врач. — Мне, увы, придется каким‑то образом выживать здесь. Ничего объяснять не стану, поскольку попросту не могу, но… Единственно жаль, если вместе с вами уйдет и Забелин, я не знал, что он ваш приятель…

— Тогда — пока! — хлопнул его по плечу Уолтер. — Все, что в состоянии предпринять, — поставить в курс дела всякие–разные инстанции… Хотя что я им сообщу?

— М–да, — неопределенно откликнулся Сергей.

Чувствуя, как пылает лицо от внезапного нервного напряжения, Уолтер постучался в каюту Забелина.

Никто ему не ответил.

С полчаса он ходил по судну, разыскивая товарища, пока не выяснил, что тот находится на каком‑то совещании научного состава экспедиции.

Уолтер подошел к кают–компании, где заседала ученая братия, но смуглолицый матрос, стоявший у двери, категорически отказал ему в доступе к занятому Забелину — дескать, получен приказ никого постороннего на научно–производственное собрание не пускать и участников его ни под каким предлогом не беспокоить.

Уговоры, обращенные к привратнику, не помогли. Чем больше аргументов для вторжения в кают–компанию Уолтер изыскивал, тем отчетливее проступало на лице морячка упрямство и даже готовность к физическому отпору назойливого визитера.

Между тем в препирательствах истекал подходящий и единственно возможный для побега момент.

В коридоре Уолтер вновь столкнулся с Каменцевым. Сказал, с безнадежностью сознавая, что непонятное свое решение врач принял и от него не откажется:

— Ну, пошли к водичке?

— То есть?

— Так называется океан…

— Нет… Я же сказал… А… что твой друг?

— Друг засел у арабов на совещании. У двери — цербер с оскаленной пастью из стальных зубов… Господа заняты! Ни в какую!

— Понял. Удачи тебе, — проронил врач. — Доплыви… Уолтер, поджав губы, легонько толкнул его в плечо:

— И тебе не потонуть.

Войдя в свою каюту, он надел кальсоны, теплый спортивный костюм, уместил в одежде бумажник и паспорт и втиснулся наконец в резиновую хламиду подводного пловца.

Натянул ласты, раздраил иллюминатор, высунул в него голову.

Накрапывал редкий дождик — предвестник нового скорого шторма. Огни базы приблизились, но ярче не стали. Обложной дождь размывал их в черной ненастной ночи.

По обшивке прошла дрожь — пустили машину, корректирующую дрейф, — и он ясно ощутил, как судно отворачивает от спасительной базы нефтепромысла.

На миг его пробрала жуть, но он справился с ней: прижал к лицу маску, уместил во рту загубник, хранивший хинную горечь высохшей морской соли, и выпростался в неизвестность.

"Как покойник, ногами вперед", — подумал механически.

Резина плотных перчаток соскользнула с края проема, и он полетел, в последний момент с силой оттолкнувшись от клепаного железа борта, в далекую темень.

Он падал с большой высоты, обмерев от страха, что будет затянут под винты, и провалился в тугую холодную ямы бездны, в мгновение преодолев добрых пять метров глубины, но все‑таки отчетливо ощутил ту часть этого мгновения, когда плоскость моря прошлась по сердцу, оборвав дыхание.

А потом всплыл, выдул из трубки воду, неторопливо промыл маску, вновь натянув ее — спасительный кусок штампованной резины с овалом стекла.

Эта маска ценой в пять долларов ныне бесценна, она сэкономит силы, ибо в основном уходят они на то, чтобы поддерживать голову над водой, а это ему теперь не столь и необходимо.

С огромным облегчением он осознал и то, что теплая одежда и сухой костюм надежно защищают от несущего смерть холода.

Разгребая рыхлые белесые комья шути — смерзшегося ледяного "сала", поплыл вперед, лишь один раз оглянувшись на отдаляющийся "Скрябин" с конусами скупых высветлин от палубных ламп.

Надстроечные прожектора судна вытягивали в ночи полосы Мёртвого белого света, озарявшего ряды низких тягучих волн.

Через полтора часа он подплыл к одному из трапов базы. Взбираясь на клепаную металлическую платформу, подумал:

"Мой ангел–хранитель уже, наверное, взопрел от забот…"

Затем, обнаружив темный закуток между катушками с толстенными промасленными тросами, устроился в нем поудобнее и погрузился в ожидание.

Он действовал подобным образом опять‑таки повинуясь не столько логике и умозаключениям, сколько наитию затравленного животного.

Когда огни "Скрябина" растаяли вдалеке, он разделся, выкинув в воду гидрокостюм и маску с трубкой, так и не изведавших епленьких атлантических вод.

Дождь утих, и наступила давящая тишина.

Он снял с себя спортивный костюм, намочил его и снова надел на себя. Затем вылил две пригоршни воды на волосы и размазал ледяную влагу по лицу.

А дальше было тепло человеческого жилья, ужин, коньячок, история о том, как он по оплошности сверзился с палубы в воду, я — восхищенные междометия нефтяников — дескать, какое же необходимо здоровье, чтобы выжить в смертоносной купели студеного моря?

Уолтер, благодарно воспринимая комплименты, невозмутимо врал о давнем опыте "моржа", закалённого регулярными зимними купаниями.

На "Скрябин", с которым связалось руководство промысла, он возвращаться не пожелал, сказав, что на первом же дежурном удне отбудет в Норвегию, а оттуда вылёпдт в Штаты. Утром его разбудили, подозвав к телефону.

— Вы отчаянный человек, — услышал он голос араба; — И я очень огорчен, что вам не суждено убедиться в работоспособности поставленного вами оборудования… Впрочем, ваша жена уверена в его высоком качестве… Хотите с ней поговорить? Нет проблем! Но прежде совет: думаю, надо преодолеть искус тщеславия и обойтись без освещения в прессе вашего подвига выживания в северных водах… Или вас гложет желание прославиться?

— Я все понял, — ответил он. — Вернее, пока еще ничего не понял, но считайте — мы договорились.


ПРИНЯТИЕ РЕШЕНИЯ

Разговор Прозорова и его шефа — генерала Ладыгина — затянулся на два часа — столько времени заместитель начальника управления выделял для рандеву сотрудникам среднего звена не часто.

Впрочем, Прозоров, любимец генерала, под чьим началом тот отслужил уже двадцать лет, пользовался известными привилегиями во внеочередных визитах в начальственный кабинет и в нелимитированном пребывании наедине с шефом.

— С армейскими нашими жуликами мы разберемся, — говорил генерал. — И каждому воздается — это, Ваня, вопрос времени и добросовестного следствия, благо, его нам вернули демократические, х–ха, власти! А вот что делать с Егоровым этим?.. Серьезный перчик! Он только судно назвал, и все?..

— Если бы я мог его додавить, то…

— Понимаю… — Генерал скривился досадливо. — Вот… времена! С какой‑то шпаной, как с папой римским, канителишься в реверансах… А может, попробовать пожестче, а?

Прозоров, невесело улыбнувшись, посмотрел на часы.

— Во–первых, не наша компетенция… Во–вторых, пять минут–назад, если верить расписанию, взлетел самолет, уносящий его на Канарские острова. К законному иностранному дому и законной жене.

— В нашем мире расстояния не спасают, — проронил генерал.

— Но все‑таки затрудняют общение, — заметил полковник.

— Это… да. — Генерал подавил вздох. — Итак. Заказчик взрывчатки неизвестен, адресат — тоже, назначение — и подавно. Где сейчас судно, выяснил?

— Болтается у норвежских берегов.

— Почему болтается?

— Сильный шторм. Утихомирится стихия, двинутся исследовать "Комсомолец".

— Не нравится мне этот интерес к нашим подводным лодочкам, — произнес Ладыгин задумчиво. — Как бы чего не вышло…

— А что может выйти? — спросил Прозоров. — Ничего… Я уже говорил со спецами. Да, на дне лежат готовые арсеналы для террористов. Поднять их на поверхность стоит не так уж и дорого, если задасться такой целью. Но для этого необходимо иметь спецоборудование. Минимум — маневренный батискаф с универсальными манипуляторами и специальными резаками. Максимум — подводных роботов, управляемых с борта. Ничего подобного на "Скрябине" нет. Батискаф, правда, имеется, но такой… прогулочного типа…

— Кстати, — задумчиво перебил Ладыгин, — одна из боеголовок на "Комсомольце" лежит прямо под дырой в корпусе диаметром полтора метра. Имей необходимые приспособления, можно достать ее за несколько часов.

— А… почему, собственно, на государственном уровне…

— А потому, — перебил генерал недосказанный вопрос подчиненного. Потому что нет свободных денег, потому что существует риск нарушить целостность боеприпасов и заразить море, потому что, в конце концов, всем наплевать! Лодки лежат далеко и глубоко, они вроде бы и существуют, но — где‑то… И еще: зачем вытаскивать на сушу дерьмо — чтобы, поносившись с ним и не зная, куда приткнуть, вновь утопить его в океане?

— А заводы по утилизации? — спросил Прозоров.

— От Норвежского моря до челябинского химкомбината "Маяк$1 — путь золотом выстлан, — сказал Ладыгин. — К тому же со спецэшелонами — беда! В Северодвинске — три десятка списанных атомоходов и их частей, полнейший запар… На Дальнем Востоке приличные хранилища, но опять‑таки — дорога… И между прочим, хранилища не резиновые, а сейсмология там — ого–го! Если тряхнет как следует, читайте, граждане всего мира, Апокалипсис и примеряйте его ужасы на себя.

— Ну а норвежцы?

— Норвежцы — тоже люди, — сказал генерал. — И потому волнуют их в первую очередь приоритеты сегодняшнего дня, а не завтрашнего. Там, где лежит "Комсомолец", ими добывается восемьдесят процентов экспортной рыбы. А мировой рынок диктует жесткие условия. Поэтому даже их пресса помалкивает, тема запретная… В общем, на суд потомков явка необязательна, принцип известный. Ну и нам в этом кабинете ничего не решить. Поэтому так: тема грустная, однако лодки — лодками, а взрывчатка — взрывчаткой.

— Мое мнение такое, — сказал Прозоров. — Исследование лодок — ширма. И заботит меня то, что судно крутится недалеко от Ирландии. Может, товар предназначен туда? Ирландских п судин в Норвежском море–тьма…

— Перегруз? — спросил Ладыгин напряженно.

— Или выгрузка в ирландском порту… — произнес Прозоров. — Думаю, имеет смысл связаться с их властями. Причем немедля.

Ладыгин меленько хохотнул:

— Сначала, Ваня, давай свяжемся с властями здешними. — Указал в потолок. — И если получится связаться с ними немедля, как ты говоришь, считай, повезло. А уж насчет всяких там ирландских сфер… Ну, чего я тебе объясняю, ты не вчера в Контору пришел. Ладно! — рубанул сухеньким ребром ладони по столешнице. — Что по экипажу?

— Весь отдел на Лубянке глаз не смыкает, — сказал Прозоров. — Но с выводами пока… А! — Хлопнул себя по лбу. — Старшим помощником там — отставник КГБ. Из управления "Т". Некто Сенчук. В бытность свою, кстати, плавал именно на "Скрябине".

— Ну вот уже интересная деталь, — заметил Ладыгин. — Что это пенсионера в море потянуло? А в министерстве что говорят? Там же чекисты в кадрах еще не перевелись, смотрят в оба…

— В оба‑то в оба, но, похоже, через розовые очки, — сказал Прозоров недовольным голосом. — Практически вся команда — иностранцы. Но данный факт никого не волнует. Денежки уплачены сполна, судно застраховано…

— Ну это, положим… — неопределенно откликнулся Ладыгин, почесав затылок, — в порядке текущего момента… Свобода… Не на атомную же подводную лодку их набирали… В общем, ситуацию я уяснил. С руководством ФСБ свяжусь немедленно, затем, благо, что вызван, пойду в известный тебе кабинет, оборудованный всеми удобствами, попытаюсь доложить… Ну и послушаю мнение, если доведется… А ты продолжай копаться в личном составе… Судна, имею в виду. Вдруг какие‑то концы? Егорова, конечно бы, выдернуть, попрессовать…

— Процесс затяжной, — мрачно отозвался Прозоров. — И неясный в своем результате.

— М–да. Ничего… обойдемся. Пусть загорает, поганец. Наверняка не в запланированный отпуск подался, а после встречи с тобой решил псребдеть, уверен… Единственное, чего боюсь, — правильно ли он обозначил судно? Да и вообще: такой соврет — недорого возьмет. Может, взрывчатка уже в сторону Чечни едет?..

— Не исключаю, — в угрюмом согласии наклонил подполковник лобастую, с залысинами голову.

Когда время приблизилось к полуночи, они встретились в кабинете генерала вновь.

— Ну, что начальство? — спросил Прозоров, потирая воспаленные от усталости глаза. — Прониклось?

— Судно относится в настоящий момент к Гринпису, — ответил Ладыгин, и в интонации его Иван Васильевич уловил нотки, присущие директору службы. — Если мы ударим в набат и произойдет утечка информации, кто именно в него ударил, то мировая общественность обвинит всякого рода спецслужбы в утаивании экологической информации и препятствовании работам законной научной экспедиции…

- Aгa, — сказал Прозоров равнодушно.

— Вот и "ага". Теперь насчет связи с ирландцами… Тут, кстати, я согласен с руководством… Представляешь, к чему этакая доверительность может привести? К выводу: русские преступники содействуют ирландским террористам! Это — лозунг начальный. А дальше — пошли расцветать пышным цветом всякие домыслы… Я тебе вот что скажу, Ваня: у нас один нелегал в Канаду внедрялся, когда там всех наших убогих принимали… Так всех приняли, а ему отказали. Прогорел! На одном простом вопросе в анкете: имели ли вы отношение к структурам, содействующим власти? От членства в КПСС он отказался, от комсомола — тоже, а вот насчет народных дружинников — дал маху, подтвердил: да, мол, поддерживал общественный порядок, поскольку вообще к порядку склонность Имею, что и вам на Западе в людях очень даже нравится! И что в итоге? А в итоге они анкетку отложили, и в качестве беженца–эмигранта он не прошел. Потому что, по их мнению, дружинник связан с милицией, милиция — с КГБ, а значит, к нам, бедным богатым канадцам, пытаются заслать шпиона!

— Короче, наше начальство мыслит по типу иммиграционных западных властей? — спросил Прозоров терпеливым тоном.

— Это — что! — сказал генерал. — В ФСБ насчет лодок и боезапасов мне объяснили так… — Он надул щеки. — А при чем, собственно, здесь государственная безопасность? Это — вопрос МЧС. И ученых.

— Короче, я могу идти отдыхать, — подытожил Прозоров равнодушно.

— Знаешь, Ваня, пока я возвращался сюда, пришла мне одна идея… Генерал выдержал паузу, словно раздумывая над тем, стоит ли идея того, чтобы произносить ее вслух. — Прикинул я: случись чего, будем мы с тобой виноваты прохлопали. Все собственные отмашки начальством забудутся, зато сразу припомнится, что тема разрабатывалась и не доработалась… Короче, тебе надо попасть на "Скрябин".

— И каким же образом?

— Гольфстрим он еще не пересек, дрейфует, а до Норвегии путь недолог. А там в порту наши суда… Дадим команду, и полетишь ты, скажем, уполномоченным МЧС. Мол, спохватились, что экспедиция лезет в круг их задач, хотят проконтролировать…

— И чего я там буду делать? Один и без оружия?

— С оружием придумаем, со связью тоже, — сказал Ладыгин. — А там уж–по обстоятельствам, война планы покажет…

— А кого на хозяйстве оставить? У меня же половина народа уволилась, одни сопляки, за ними глаз да глаз…

— А кого еще посылать? — с напором спросил Ладыгин. — Кто у нас с твоим боевым опытом остался и с умением из любой волчьей ямы вылезти?

— Ого! — изумился Прозоров. — Дождался я все‑таки оценки своих подвигов. Мне как, зардеться?

— На твое усмотрение, — ответил генерал. — Но буду откровенен: приказ от меня тебе не поступит. Рекомендация… да. Поскольку хлопот с твоей переправкой не оберешься, отдел и в самом деле оголится, а, случись с тобой чего, мне эта самодеятельность еще круче станет, чем если в Лондоне их королевский дворец со всей монаршей семейкой к облакам воспарит… Так что сам решай. Или давай скинем тему в ФСБ, транспортникам. По описи, как говорится. И. — с плеч долой! Напишем бумажку и прикроем ей задницы. Ход тебе превосходно известный.

— Обойдемся без бумагомарания, — сказал Прозоров. — Еду. Сейчас на Лубянку, сложу с себя все командировочные полномочия, и… Игра, думаю, стоит свеч.

— Обойдемся… — задумчиво повторил за ним Ладыгин. — Но вот в какую цену обойдутся свечи? А?

Уже поздней ночью, спустившись с шестого этажа желтого старого здания, олицетворяющего для всех граждан России, да и не только ее, бывшее ЧК со всеми ее ужасами и репрессиями, Прозоров, протопав лестницами и переходным коридорчиком, связывающим действующие службы и их рупор — центр общественных связей, вышел из деревянных дверей подъезда 1–А.

Столь путаный маршрут в недрах здания госбезопасности объяснялся тем, что он оставил в машине, стоявшей у фасада "Детского мира", кепку и плащ, а к вечеру над городом грянул обильный снегопад. Путь же от данного подъезда до автомобиля был наиболее краток.

Добрел до личного транспортного средства, опустил на лобовое стекло вздернутый левый "дворник", означавший для комендатуры ФСБ, переодетой в форму ГАИ, а также для местных незашифрованных служб, ведающих парковкой, что, дескать, машина "своя".

Лязгая зубами от холода, уселся за руль, пустил движок. Рассеянно глядя на мельтешащий в свете фонарей первый сырой снежок и малиновые стоп–сигналы, вспыхивающие на светофоре у Политехнического, задумался, отчего согласился на предложенную генералом авантюру.

"Старик начал смелеть, как мальчишка, — мелькали мысли. — Чувствует отставку? Или обрыдло едва ли не полувековое пресмыкание? Наверное…"

А почему он, Прозоров, ввязывается в это сомнительное предприятие по проникновению на судно? Впрочем, ответ прост: устал. Устал от бесконечной полосы нынешнего кабинетного застоя, последних муторных дел, не отмеченных реальным результатом, от скучной квартиры с постаревшей сварливой женой, от острого желания каких‑то неясных перемен. Да еще эта грядущая московская зима гнилая и грязная. С вожделением ожидаешь ее конца, дачного отдыха, шашлычков в хорошей компании на природе, а лето опять обманет, промчится — не уследишь, и снова этот серый снег, облепленные грязью машины и тусклые казенные коридоры… Впрочем, и командировочки есть: Чечня, Таджикистан, даже Ирак… Редкие, да меткие.

Эх, вот в чем дело, Иван Васильевич! Застоялся ты! А потому как ни увиливай, а трепещет по–ребячьи твоя душа в предвкушении романтики: подводные лодки, загадочный Бермудский треугольник, если доведется, конечно, его навестить; новая жизнь, новые люди….

Хотя ожидать любви и дружбы от этих неизвестных попутчиков не приходится: если Егоров не соврал и судно действительно перевозит контрабанду, то на борту определенно существуют те, кто ее сопровождает, а значит, предстоит вступать в нешуточное противоборство с врагами.

Что же, не привыкать. Он, в конце концов, опытный боевой офицер. К его шкуре пристреливались афганские "духи", памирские и чеченские боевики, бандиты всех мастей и оттенков; кое‑кто целостность шкуры подпортил, но такова ее судьба: воинский кинжал всегда имеет отметины… Хотя бы и от стопорящей скобы в ножнах. Но в отличие от оружия, притупляющегося в схватке, жало бойца схватка правит, как ремень бритву, а уютные кабинетные ножны его как раз неуклонно тупят…

Следующим утром, в разговоре с доверенными людьми из Министерства Морфлота, прояснилась забавная информация: на "Скрябин" во что бы то ни стало стремился попасть представитель заказчика экспедиции, уже вылетевший в Норвегию и арендовавший там, вероятно, через высокие личные знакомства местный вертолет, должный доставить его на борт.

Прозоров связался со "Скрябиным", дав в категорической форме приказ капитану: на судне обязано присутствовать ответственное лицо из МЧС, отвечающее за инспекцию затонувших атомоходов.

Со "Скрябина" без задержек поступил ответ, что данному официальному представителю надлежит позвонить в Норвегию, где находится спонсор экспедиции, и, набрав указанный номер, Иван Васильевич услышал голос с характерным, хотя и неопределенным в национальном признаке, восточным акцентом.

В голосе звучало недовольство и недоумение перед этакой заполошностью МЧС, однако подполковник жестко разъяснил, что за ошибки, вызванные благодушием безответственных чиновников, он не отвечает, атомоходы представляют собой источники повышенной опасности и, не прибудь он на "Скрябин", экспедицию придется остановить.

После данного угрожающего заявления голос восточного человека претерпел изменения в сторону всестороннего подчинения и согласия, Прозорову посулили машину, должную отвезти его из столицы Норвегии на периферийный аэродром, и даже высказали желание встретить высокого гостя в международном аэропорту.

От последнего предложения подполковник отказался — встретить его уже обязался заместитель военного атташе, кому генерал Ладыгин поручил разработать детали перемещений Прозорова по территории иностранного государства.

Следующим утром, снабженный дипломатическим паспортом, Прозоров прилетел в Осло, где нанес краткий визит коллегам, наделенным дипломатическим иммунитетом. Коллеги вручили ему чемоданчик с телефоном спутниковой связи, спецсредствами и девятимиллиметровым полуавтоматическим пистолетом "узи" с двумя запасными обоймами.

Раскланявшись с загранработниками, Иван Васильевич отбыл на захолустный приморский аэродром, где его ожидал вертолет.

Встретивший его спонсор экспедиции — мужчина лет пятидесяти, высокий, с волевым лицом и пронзительными черными глазами — представился как Халид Ассафар.

Он был одет в теплые брюки, куртку- $1аляску" и в башмаки на толстой подошве. Только что, чувствовалось, купленная вязаная шапочка никак не сочеталась с глубоким тропическим загаром его лица, отмеченного чеканно–рельефными чертами, выдающими и породу, и волю.

— Родина приказала… — виновато развел руками Прозоров. — Вы должны нас извинить. У нас трогательное отношение к своим помойкам, даже если они далеко от дома…

Собеседник, снисходительно улыбнувшись, царственным жестом махнул рукой — дескать, чего уж…

Представители местных властей, с отчужденной задумчивостью изучив зелененький паспорт и международное предписание, выданное Прозорову, на досмотре его багажа, как и полагалось, настаивать не решились.

Рассекая винтами завесь ледяных нитей вечерней мороси, железная птица поднялась ввысь, уходя во мглу, скрывавшую пространство неразличимого промозглого моря.


СЕНЧУК

Пропажа штурмана, как сразу же уяснил Сенчук, произвела на научный и командный состав судна такое же впечатление, как на улей — исчезновение матки: началас бестолковая суета с оттенком уныния, в воздухе повисла неопределенность, и, казалось, вот–вот и утратится смысл всей экспедиции.

"Скрябин" лег в дрейф у границы нейтральных вод, капитан связывался с хозяевами, ожидая указаний, арабы толклись в своих каютах, бесконечно устраивая какие‑то совещания, а морячки угрюмо и стойко несли вахты.

Сенчук, воспользовавшись известной деморализацией капитана, занял каюту пропавшего, сказав, что данное помещение находится в выгодной близости от трапа, ведущего на верхнюю палубу и, следовательно, на мостик, что ему, готовому взять на себя обязанности исчезнувшего штурмана, жизненно необходимо.

Возражать старпому капитан не стал, практически с первых дней плавания признавая его главенство, поскольку, как выяснилось на поверку, в морском ремесле Сенчук превосходил его на несколько голов, однако ни своими знаниями, ни тонкостями управления знакомым до каждой заклепки "Скрябиным" не кичился, а лишь уважительно подправлял некоторые начальственные промахи и неназойливо давал толковые советы. Кроме того, на любое свое действие он дисциплинированно испрашивал капитанской санкции и никоим образом самолюбие начальника не ущемлял.

Очутившись в штурманской рубке, Сенчук уже через час понял, что помощник штурмана — каботажная безграмотная шпана, попавшая на судно, видимо, исключительно по знакомству, а электрик, обслуживающий "маточный" и "репитерные" гирокомпасы на ходовом мостике, — лежебока и свободный философ, погруженный в неясное по своему смысловому значению и перманентное по протяженности раздумье, не способствующее бдительному исполнению обязанностей. О чем безнадежным тоном доложил капитану, кого, в свою очередь, определял в душе близнецом–братом своего нового подчиненного.

— Флоту лентяи и ловкачи не нужны, — подытожил он характеристики своих непосредственных помощников. — Мне придется принять меры к оздоровлению коллектива методами военно–морской дисциплины. Прошу содействия.

Капитан кисло кивнул: энергичный Сенчук угнетал его в той же мере, как и отсутствие должных указаний от заказчика плачевно начавшегося плавания.

Впрочем, вскоре пришли радиограммы с руководящими директивами, предписывающими "Скрябину" войти в территориальные норвежские воды и принять на борт двух пассажиров: некоего араба, спонсора экспедиции, и — российского представителя МЧС, наблюдателя за исследованиями затонувших атомоходов.

Погода сопутствовала прибытию на судно высоких гостей: шторм, несмотря на обильные осадки в виде мокрого снега, на время утихомирился, и высадка новых членов экипажа с зависшего над "Скрябиным" вертолета прошла в считанные минуты.

Гостей, по сути являвшихся распорядителями похода, встречал капитан, Сенчук держался в стороне, испытующе посматривая в сторону десантировавшйхся персонажей.

Положительных эмоций при этом он не испытывал: господа, прибывшие на судно, ни малейших признаков неуверенности и заискивания, свойственных сухопутным существам, оказавшимся среди морской стихии, не проявляли и вели себя с барственной самоуверенностью истинных хозяев положения.

Араб — человек со взглядом гипнотизера — если что и внушил Сенчуку, так недоверие, — в натуре этого типа чувствовалось не просто двойное дно, а прямо‑таки бездна всяких таинств, связанных как с загадочным мировоззрением восточного человека, так и с обладанием им не просто большими, а непомерными деньгами, определявшими, соответственно, и его власть.

Этот представитель мировой элиты, владелец наверняка не одной тонны благородных металлов, отчего‑то поселил в Сенчуке неосознанную тревогу. Может, потому, что употребление благородных металлов, как следовало из истории, частенько служило достижению далеких от благородства целей, а те, кто их перед собой ставили, во все времена отличались склонностью к бестрепетному людоедству.

Однако если араб являлся существом с иной планеты и трудно ассоциировался с известными Сенчуку стереотипами, то второй объявившийся на борту персонаж вверг искушенного Сенчука в тоску совершенно конкретного свойства: он вмиг учуял в спустившемся на палубу с веревочной лестницы крепыше с седыми висками человека Конторы. Может, отставника, а может, и действующего представителя родимой спецслужбы.

Нюх в идентификации своих прошлых сослуживцев Сенчука никогда не подводил, опознавательный механизм его сигнальной системы работал безошибочно. Он даже не утруждал себя анализом деталей, мгновенно стыкующихся в подсознании и определяющих характеристики и всякого рода выводы.

Знакомый отставник из разведки, некогда работавший в Израиле, как‑то сказал Сенчуку, что безошибочно отличал внешне похожих друг на друга йеменских евреев и арабов. Каким образом? А просто, поведал шпион. У араба глаза как у волка. У еврея — как у собаки.

У прибывшего деятеля из МЧС на лбу словно сияло доступное потаенному зрению Сенчука клеймо человека, искушенного в работе секретных ведомств.

И — забегали мысли: случилась утечка информации, выяснен факт контрабанды, и на "Скрябин" прибыл опытный боевой опер…

Откуда же произошла утечка? Военные контрразведчики вышли на осведомителя из мафии? Или что‑то унюхал сиганувший за борт потомок Моисея, категорически отказавшийся вернуться обратно на судно?

Капитан утверждал, что отчаянный бизнесмен просто психанул, лишившись связи с домом и не встретив поддержки в восстановлении обещанного ему постоянного контакта, но в данную версию Сенчуку не верилось. Мотив поступка у беглеца наверняка был иным.

Настораживала и разом возникшая к нему отчужденность со стороны Забелина — дружка коммерсанта. Отчужденность, граничащая едва ли не с неприязнью, ни малейшего повода к которой он не подавал.

Морской офицер, не искушенный в лицедействе, человек, чьей сутью были прямота и откровенность, гибкостью хребта и податливостью характера не отличался, не умея скрывать владевшие им чувства.

А потому, не усматривая почвы для столь резкой перемены в их отношениях, Сенчук начал подозревать, что кавторанг видел его в памятную ночь у каюты штурмана.

Заботила Сенчука и странная компания ученых арабов: их замкнутая жизнь, непонятные по смыслу ежевечерние сборища, похожие на религиозные диспуты, да и славяне–матросы, как он заметил, порой обменивались с иностранными учеными двусмысленными взглядами и краткими, неясного свойства репликами, что поселяло в старпоме ощущение их давнего, однако упорно скрываемого знакомства.

Сенчук буквально тонул в болоте разного рода сомнений. И спасательным кругом являлась установка на обязательность прибытия судна в Америку. Все то, что препятствовало данной установке, подлежало безжалостному устранению.

Главным потенциальным препятствием отныне виделся представитель МЧС, но с превентивными мерами по отношению к этому типу торопиться не следовало. Перерезать ему горло и скинуть в кильватер — особенной сложности не представляло, однако пропажа официального представителя, выполняющего, возможно, и секретную миссию, могла усугубиться катастрофическими последствиями: в этом случае "Скрябин" подлежал возвращению в порт приписки силовыми методами. То есть мог вступить в действие фактор международного сотрудничества между правоохранителями.

С другой стороны, сознавать присутствие на борту источника будущих неприятностей было невыносимо, и Сенчук полагал необходимым действовать на их упреждение.

С расстановкой сил он определился: существовал пакистанец Кальянраман, наверняка знавший о пребывании на борту криминального груза; возле него, как изменившая своего хозяина прилипала, крутился Крохин — его, Сенчука, откровенный подельник, и, пускай толку от этого хмыря было чуть, рассматривать его в качестве вероятного единомышленника определенно следовало.

В каюту Крохина он явился в полночь, после того как тот прибыл с аудиенции, назначенной новым боссом–арабом, давшим команду следовать прежним курсом — к месту упокоения "Комсомольца".

Войдя в каюту, Сенчук тут же учуял густой аромат алкогольного перегара и по осоловевшим глазам переводчика понял, что тот в одиночестве предается тяжелому ночному пьянству, хотя бутылку, выдающую порок, стыдливо убрал.

Крохин был одет в мятую футболку, кожаные сандалеты на босу ногу и украшенные изображением пчелок пляжные, до колен, трусы — просторные, как паруса бригантины.

В помещении, отапливаемом скрытыми за переборками трубами, пропускающими дизельные выхлопы, стояла душная жара.

— Ну что, дружок, — сказал Сенчук умиротворенным голосом, — кажется, мы можем пропустить по сотне капель за стабилизацию обстановки и здравие наших новых управителей… Как тебе они, кстати? Душевные ребята, а?

— Н–ну, так… — откликнулся Крохин и, сильно качнувшись, склонился над стоявшей у стола спортивной сумкой, откуда после некоторого раздумья вытащил непочатую бутылку с шотландским виски.

Судя по донесшемуся звяку, извлеченная бутылка покинула изрядную компанию своих собратьев.

"А ты, братец, назюзенный… — подумал Сенчук, холодно посматривая на переводчика. — И попиваешь как конь… Дрянь твое дело! Траченый пузырек не выставил, значит, стесняешься хвори своей, алкашик…"

— Ну–с, за тех, кто в море и на борту, — сказал Сенчук, пригубив пряно опалившую гортань жидкость. — Так вот повторяю вопрос: пришлись ли твоей широкой душе наши гости?

— Какие там гости! — нетрезво отмахнулся тот и рыгнул. — Ну, араб… Мой, так сказать, начальник номер один…

— Так ты его знаешь?

— Ес–стественно. Я с ним еще когда в Эмиратах… Н–да. Железный человек! А денег у него… — Вытянув губы, он многозначительно присвистнул. — Полбабок всего мира — его лично, от–твечаю!

— Чужие деньги как чужая любовь, — сказал Сенчук, неодобрительно рассматривая веселых пчел на "диабетических", как он их определил, трусах своего визави. — Завидовать — морока, а зариться — риск… Ответь‑ка мне лучше вот о чем: в курсе ли этот шах и мат о содержимом известного тебе большого железного ящика?

Посвятив себя полуминутному раздумью, Крохин наконец‑таки сподобился на сдержанный кивок.

— А второй, Прозоров этот, кто он, как думаешь?

— Ну как?.. МЧС, все такое…

— МЧС — аббревиатура недавняя, — промолвил Сенчук веско, — а я напомню тебе три другие согласные буковки: Ка, Гэ… Ну, последнюю сам угадаешь?

— Откуда вы взяли? — подскочил с дивана Крохин, стукнувшись теменем о подволок. Он на глазах отрезвел.

— Отсюда. — Сенчук ткнул пальцем себе в грудь. — И представляется мне, что этот парень прибыл сюда за тем, чтобы вырвать наши сердца. А мой добрый пожилой мотор чувствует всеми своими поршнями того, кто желает разъединить его с корпусом.

— Да, действительно… — пробормотал Крохин. — С чего это МЧС спохватилось?..

— Вот! — подтвердил Сенчук. — И отреагировало так, будто им оса в задницу залетела!

— И… — потерянным голосом произнес Крохин, — почему?..

— А потому, Вова, что в контейнере нашем, по–моему, никакой не металлолом… И пока не поздно, скажи уж мне правду горькую, чего там такое драгоценное таится? А не скажешь — разреши откланяться, братец. И живи со своими секретами, но и своим умом…

— В контейнере — взрывчатка, — глухо отозвался Владимир, отводя взгляд.

— Армейская?

— Да, пластид.

— И все?

— Еще штук шесть автоматов… Но все было сделано чисто… С гарантиями. Неужели вы думаете, что Игорь мог подставиться?

— А как взрывчатку списали? — в свою очередь с напором спросил Сенчук. Телевизор смотрел? Нет? А зря. Большой склад в Сибири бабахнул, неужели не слышал? Слышал? Ну вот… И если его теперь можно отыскать, то — исключительно на секретной карте… В виде жирного гробового креста. Естественно, расследовал катаклизм не местный участковый. А военная контрразведка. Может, она бы еще долго вынюхивала да допрашивала, но, как понимаю своим слабым умом, дело организовали бандиты, а бандиты — народ жадный и решили товарчиком наперед запастись, дабы добро всегда под рукой было… А коли пошел качественный товар в розницу, жди покупателя–ревизора… Тем более сторожки всюду расставились! И вот у нас гость незваный, в доспехах полномочий, и завтра же полезет он во все щели, а уж в наш контейнер — в первую очередь!

Крохин неуверенно улыбнулся. Произнес, дрожащей рукой вытягивая из пачки сигарету:

— По–моему, ситуация управляема. Теперь на судне хозяин, он знает, что делать. А наше дело какое? Сидеть и ждать указаний.

— Чтобы дождаться и сесть, — сказал Сенчук. — На Игоря своего он молится! Да кто ты ему — тьфу! Он дельце прокрутил и — шасть на Канары, в свой домик. Теплый пляжик плюс двадцать пять круглый год… А тебе, Вова, надо помнить, что у нас, в России, тоже существуют регионы со стабильной температурой. Например, в зоне падения Тунгусского метеорита, там и летом и зимой — пятьдесят. И меньше обольщаться. В том числе и насчет всякой там управляемости. Твой араб узду на этого Прозорова едва ли накинет. Это мы с тобой послушные рабочие лошадки… Но в отличие от всадника, мешка с деньгами, у нас обязаны быть головы! Собственные, понял? Которыми, кстати, и рискуем! С арабом ты потолкуй, конечно, пусть дельные мысли подчиненного придут в мозги начальника… Объясни ему, что у гостя наверняка имеется собственное средство связи, а значит, брякнет он, кому надо, о чем не следует — как якорь сбросит, и рейс закончен!

— И что теперь делать? — сказал Крохин, устало потерев сложенными в щепотку пальцами лоб и затем механически протянув пачку с сигаретами старпому.

— Спасибо, не увлекаюсь. — Сенчук отстранил его руку. — Дорогие привычки мне не по карману.

— Чем же дорога эта?.. — промолвил Крохин.

— Последствиями. Слышал я как‑то по радио новость. Цитирую дословно: у курящих есть больше шансов умереть, чем у некурящих… — Сенчук добродушно хекнул, мотнув головой. Затем удрученно проговорил: — Вот же втянули меня в историю, старого дуралея! Порядочным людям всегда не везет! Ну–с, к чему я? Надо как‑то замаскировать имущество. А то полезет туда опер — и сразу любознательным рылом в стволы упрется. Давай ключи, я пойду в трюм, а ты покараулишь…

— Ключи я отдал Еременко… — растерянно отозвался Крохин.

— Второму помощнику? Когда?

— Сразу же как пропал штурман, он вызвал меня, забрал связку…

— Ну, не беда! — Сенчук почесал затылок, подумав, что весьма удружил себе, подсуетившись с дубликатами. — Замки не сложные, открою–закрою — не скрипнут! Пошли, хватит печень расстраивать… Время ночное, самое воровское… Сумку возьми.

— Зачем? — испуганно спросил Крохин.

— Вдруг чего вынести придется? Там, как у Тихона, всего напихано… обтекаемо отозвался Сенчук, твердо, уже, впрочем, зная, что пару "Калашниковых" с боезапасом стоит припрятать на всякий случай в собственной каюте. Как и пару килограммов взрывчатки с детонаторами.

Его тревожило и то, в чей адрес в итоге будут обращены остальные стволы? В адрес тех, кто много знал? В таком случае финал жизни господина Крохина вырисовывался для него в варианте однозначно плачевном.

Что же касалось его, Сенчука, подменившего жизненно актуальную фигуру штурмана, то у него как раз имелись все шансы для вербовки в сообщество посвященных, ибо слепец на неведомом пути не оттолкнет руки поводыря, а поводырь, коли уяснит в слепце опасность, всегда сумеет столкнуть того в яму…

К утру, рассортировав в стальном чреве контейнера ящики со взрывчаткой и оборудованием в необходимых пропорциях, Сенчук вывел из контейнера два провода, подоткнув их под ржавое днище.

Провода соединялись на одном из детонаторов.

Объяснить себе смысл подобного поступка он не мог.

Всеми его манипуляциями управлял тот, другой человек, сидевший в нем, заботливый и предусмотрительный помощник.

Хлопнув по плечу Крохина, уныло сидевшего на ступени трапа, ведущего в трюм, Сенчук доложил загрустившему представителю контрабандистов:

— Ну, друг мафии, камуфляж наведен, авось пронесет нас нелегкая… Затем, выдержав паузу, прибавил: — Пораскинул я своими старыми мозгами, как сетью худой, Вова, и вот каков улов идей образовался: к чему нам араба твоего в известность ставить о нашей инициативе? Никаких монпансье и витаминов в благодарность все равно не видать, а что в контейнер мы сунулись, да еще пару "калашей" прихватили, ему, глядишь, и не понравится… Ты не думай, я не какая‑нибудь сума перевертная, просто те, кто задним умом крепок и благих намерений преисполнен, всегда по заду и получают! А быть курицей, что снесла золотое яйцо и получила нагоняй за брак, честное слово, обидно.

— А–а… зачем в–вы взяли автоматы? — проблеял, беспомощно разводя руками, Вова. Подумав, добавил: — Я не знаю, как должно быть, но вы делаете неправильно!

— Тс–с-с! — приложил палец к губам Сенчук и настороженно зыркнул в сторону выхода. — Кто ведает, почему штурман этот за бортом оказался? Может, тут душегубы как крысы по щелям таятся? А мы с тобой свидетели, между прочим… Ну, что уставился на меня, как петух на будильник? Проснулся от грез? Дошло? Глазом не моргнешь, эти ироды–басурмане сектым–башка над тобой произведут. У них эта хирургия в крови! Так что молчи, Вова, молчи! Не торопи любовь, еще наплачешься! Моральный долг выполнили, материальный… — Сенчук тряхнул сумкой с "Калашниковыми", — поимели! Теперь — отбой, надо укрепить глубоким сном нервную систему.

— Но если будет проверка… — слабо запротестовал Крохин.

— И хорошо! — сказал Сенчук. — Пусть! К чему я тебе о разговоре с арабом втирал? К тому, что подтвердить ты должен сомнения… Как дисциплинированный работник, понимаешь ли… Пропали автоматы? Да, возникает вопрос: кто мог?.. И возникает ответ… И тебя, честного человека, делу преданного, ответ не касается. А если что — претензии там или выпады какие неблагодарные — ствол у тебя под матрацем!

— Не надо мне никакого ствола!

— Хорошо! — вновь подтвердил Сенчук. — Ответственное хранение беру на себя. Репутацией друзей не рисковал никогда! Так что можешь на меня положиться,: как на родную мать! Сенчук не подведет! Но уж если. кто выдернет из‑под него табурет, чтобы добрый человек растянулся всем на потеху, такой умник этот табурет по щепе сжует, а последней — подавится!

С тем и расстались.

Уместив автоматы и снаряженные магазины с патронами в тайник, старпом привычно и безмятежно уснул, подумав напоследок, что впечатлительный интеллигент Крохин наверняка сейчас мается в тягостных раздумьях, то и дело прикладываясь к бутылке. То есть занимается тем, чем интеллигентам в общем‑то и положено, — напраслиной, уносящей уверенность и силы.


КАМЕНЦЕВ

Под утро разразился шторм, сорвавший работы по оснащению батискафа необходимым оборудованием. Глубоководную капсулу, во избежание вероятных повреждений, связанных с ее транспортировкой на "Скрябин", отчасти разукомплектовали, сняв с нее некоторые механические узлы и часть приборов, нуждающихся в дополнительном тестировании и лабораторной настройке.

Специалист Филиппов, ответственный за подготовку батискафа, командовал матросами, укрепляющими аппарат на нижней палубе. Никто не мог сказать, когда он допустил оплошность, сделав неверный шаг на кренящемся под ударами волн судне, однако шаг этот стал для него роковым: поскользнувшись, он сверзился с трапа, ударился головой о стальную ступень и потерял сознание.

Когда пострадавшего принесли в санчасть, Каменцев тут же констатировал две явные травмы: перелом лодыжки и повреждение черепа.

Измерив у пациента давление и сделав необходимые уколы, сообщил капитану, что перспективы у вышедшего из строя специалиста весьма неопределенны: имеются признаки внутричерепной травмы, стремительно развивающейся гематомы мозга, прооперировать которую в здешних условиях невозможно, а потому в позитивных прогнозах остается уповать лишь на волю господню.

— От больного не отходить ни на шаг! — последовал озабоченный приказ.

Однако природа таковой озабоченности исходила не столько от сопереживания попавшему в беду человеку, сколько от соображений глубоко практических, ибо сквозь зубы капитан задумчиво процедил:

— Если помрет, сорвется вся экспедиция…

— Понял, — ответил Каменцев, также весьма удручившись видом на подобный исход плавания.

Через час Филиппов открыл глаза, непонимающе осмотрел окружающее его пространство и потерянноэдройзнес, ухватившись за руку Каменцева:

— Антон, сынок, ты здесь… Мы с мамой заждались… Почему так поздно… Все твои занятия… — Потом взгляд его остановился на белом халате Каменцева, повисла пауза, глаза больного наполнились растерянностью и слезами, и хлынул какой‑то бред, чья суть поначалу сводилась к просьбе не похищать его внутренние органы ("Насмотрелся кино", — подумал Каменцев), затем Филиппов начал расспрашивать Антона о жизни в Чечне, куда того похитили в рабство, после начался торопливый, с ноткой истерики рассказ о какой‑то ядерной боеголовке, которую надлежало поднять с затонувшего "Комсомольца"…

Едва услышав слово "Чечня", Каменцев тут же включил погромче радио и поближе склонился к больному, ловя каждое его слово.

Выходя из бредового забытья хвори, ища дорогу к реальности, человек начинает выговаривать любые приходящие в голову несуразицы, но во многих из них есть зерна истины, и именно их старался Каменцев уяснить.

Когда санчасть навестили капитан и руководитель экспедиции — араб, прибывший накануне на "Скрябин", — Каменцев поспешил сделать больному успокаивающий укол. Затем отчитался перед начальством:

— Дело не так уж и плохо. Я боялся развития комы, но он крепится, единственное, что плохо, — качка… — И со вздохом кивнул на осыпаемый брызгами иллюминатор.

— Привяжите его покрепче, — мрачно порекомендовал араб, кивнув на недвижное тело, лежащее на узкой койке. — Если вам нужны помощники для дежурства, мы предоставим людей.

— Помощники не помешают, — согласился Каменцев.

— Как скоро вы сможете поставить его на ноги?

— Это вопрос не одной недели…

— Завтра мы уже встанем над "Комсомольцем", — сказал капитан. — Три дня проболтаемся впустую — синоптики дали скверный прогноз. Но потом шторм утихнет, и в эту паузу надо успеть все сделать…

— А батискаф не готов, — кусая в досаде губы, произнес араб. Затем, выразительно поглядев на Каменцева, добавил: — Делайте что хотите, доктор, но мистер Филиппов должен начать хотя бы консультации персонала… уже сегодня! Ладно, будем реалистами: хотя бы через три дня!

Каменцев лишь неопределенно крякнул в ответ.

Когда капитан и араб удалились, он стянул запястья и коленные суставы больного кожаными ремешками, притороченными к раме койки, и отправился искать Забелина, с которым так и не успел поговорить начистоту.

Бредя чередой коридоров к каюте отставного кавторанга, он думал, что, если бы канувший в студеной темени за бортом Уолтер выслушал хотя бы часть того бреда, что нес Филиппов, желание покинуть судно, у него бы удесятирилось. Впрочем, и тех опасений, что роились в голове американского бизнесмена еврейско–украинского происхождения, оказалось вполне достаточно, чтобы он последовал примеру легендарного купца Садко, не рассчитывая при этом ни на богатства царя морского, ни на куш, обещанный ему уроженцем нефтяных пустынь.

Вызвав кавторанга из каюты в коридор, Каменцев, припав к его уху, поведал все, о чем знал и догадывался.

Завершив свое повествование, он не без кислой иронии заметил в итоге, что рассчитывает на воздержание специалиста по подводным лодкам от прыжков за леера и вообще каких‑либо радикальных решений революционного типа.

Забелин выслушал данную финальную ремарку со снисходительной усмешкой.

— Значит, мне вы доверяете? — спросил, испытующе взирая на судового врача. Что‑то гордое и сильное чувствовалось в прямом и пристальном взгляде этого человека.

— Хочу доверять, — произнес Каменцев с нажимом.

— В таком случае что вы думаете насчет таинственных целей данного путешествия?

— Я могу выдвинуть сумасбродную версию о нахождении на корабле пособников каких‑нибудь террористов, задумавших поднять ядерную ракету, сказал Каменцев.

— Чепуха, — вздохнул Забелин. — Нет, я не насчет версии, она как раз вполне реальна. Но для ее воплощения нужны многопрофильные глубоководные работы. Тьма спецов и оборудования.

— А откуда у вас уверенность, будто их не существует? — предположил Каменцев. — У тех, кто сейчас на борту, на лбу не написано, кто спец, а кто нет. А в трюмах — несколько контейнеров с оборудованием…

— В основном — там вспомогательные механизмы и аппаратура.

— Вы изучали содержимое контейнеров?

— Я видел спецификацию оборудования, поставленного Уолтером.

— А как объяснить, что его последний разговор с женой прервался именно на том месте, когда она сообщила, что их квартира в Нью–Йорке ограблена и воры зачем‑то унесли все дискеты с деловой информацией и компьютер? Он мог быть не единственным поставщиком, понимаете? Принцип аппендицита…

— То есть?

— У каждого — своя строго ограниченная функция и, cooветственно, ограниченный информационный доступ. Выполнил орган функцию или же — воспалился, начав приносить неудобства, — его ампутировали. Без ущерба для остального организма. Или — произвели трансплантацию, тем более в отношении человеческих существ, как таковых, она обходится недорого.

— Что вы имеете в виду?

— То, что тела, как таковые, не в цене, в цене запчасти к ним…

— Ну и какие идеи? Ведь мы, если следовать вашим опасениям, материальчик расходный…

— К лодкам, — заявил Каменцев, — этих чертей допускать нельзя. И вы должны что‑либо придумать. И вообще… каким бы образом свернуть весь этот круиз и направить кораблик прямиком к американскому пирсу?

— Судно, — поправил Забелин. — Слово "корабль" для меня, как военного моряка, означает нечто иное.

— Какая разница! — произнес Каменцев с чувством. — Мне хоть как эту посудину назови, лишь бы она побыстрее переехала на другой конец лужи.

— И чем же вас так привлекает Америка? — спросил Забелин, сощурясь усмешливо.

— У меня очень большие неприятности на Родине, — неохотно признался Каменцев. — И семья, проживающая в Пенсильвании благодаря данным неприятностям. Подробности покуда опущу.

— Я никоим образом не способен повлиять на маршрут "Скрябина", — сказал Забелин. — Что касается процедуры обследования лодок — да, можно кое‑что запутать. Но временно. Арабы, как я выяснил, очень приличные специалисты, недаром в лучших западных университетах учились, и мои финты они быстро раскусят.

— И кто же в состоянии нам помочь? — спросил Каменцев угрюмо.

— В принципе, только Сенчук, — ответил Забелин. — Он, что называется, у руля…

— Этот темный тип? — скривился Каменцев. — Да вы что! Откуда нам известно, какова его роль на судне? Что он вообще за человек?

— Работы с батискафом начнутся через несколько дней, — сказал Забелин. Если, конечно, очухается Филиппов…

— Это вы к чему клоните? — с подозрением спросил Каменцев.

Забелин неопределенно пожал плечами:

— Нет специалиста — нет и дела… Вы сможете без риска для здоровья пациента продержать его…

— В неадекватном состоянии? — понятливо продолжил Каменцев. Попробую… Но что даст такая отсрочка?

— Выгадаем время… А затем нам на руку начнет играть погодка: скоро сезон сплошных штормов. Потеряют батискаф, тем дело и закончится. Кстати, почему они столь неудачно выбрали сезон для экспедиции? Обождали бы прихода весны и двинули бы себе потихоньку… Дни длинные, волна низкая, солнышко светит…

— Значит, тому есть причина, — задумчиво проговорил Каменцев. — Какая вот?.. — Взглянув на часы, заторопился: — Пора проведать больного… Пойдемте вместе? Чайку попьем… — Он запнулся: в коридоре появился Крохин.

Поравнявшись с Каменцевым, Владимир равнодушно поинтересовался:

— Как там этот‑то?.. С проломленной черепушкой?

— Думаю, пойдет на поправку, Вова, — в тон ему отозвался Каменцев.

— Ну и хорошо. Хотя и без него, говорят, обойдутся…

— То есть? — спросил Забелин.

— Связались со спецами, те будут консультировать погружение батискафа с материка. А арабы наладили сегодня всю электронику. Так что — подходим к лодке и в течение рабочего дня завершаем все манипуляции. Пробы воды, то–се…

— Вот так все простенько, да? — спросил Забелин. — С вашей точки зрения?

— С точки зрения господина Ассафара! — внушительно поднял палец Крохин.

Когда прислужник араба канул за дверью своей каюты, Забелин произнес:

— Мне действительно начинает резко не нравиться вся эта история… Прилетел какой‑то Ибн Ассафарыч, еще непонятно тип, якобы из МЧС…

— И сразу дело сдвинулось, — поддакнул Каменцев. — Кстати. А вы‑то какие функции исполняете во всей этой кутерьме.

— Даю рекомендации по обследованию лодок. Где находится боезапас, реакторная зона… Чтобы аппараты могли брать пробы воды и грунта в строго актуальных местах… По крайней мере таким образом мне поясняли мои обязанности.

— А сейчас вы думаете, что вас могут использовать втемную

— Сейчас думаю именно так. Ладно, — подытожил Забелин. — Надо определяться с действиями. Действие номер один — я влезу в процессор, управляющий мониторами батискафа. Он отстроен, готов к монтажу. Без него, вслепую, ничего не сделаешь.

— Как именно в него влезть? — спросил Каменцев.

— Да очень просто. Достаточно воткнуть его в сеть без адаптера.

— Это создаст большую творческую паузу?

— Естественно. Только существует большая проблема проникновения в лабораторию. Там всегда торчит кто‑нибудь из спецов. И как их отвлечь?.. Подумаю. А сначала, кстати, надо увидеть Кальянрамана, у него пара вопросов, касающихся погружения батисферы и углов ее возможного отклонения придонными течениями.

— А при чем здесь батисфера?

— Не знаю. Вопросы возникли сегодня, с приездом араба. Кстати. Я терпеть не могу шпионов, но вы, доктор, навестите каюту Кальянрамана, посмотрите там что‑либо в вещах и в бумагах, может, что‑нибудь узреете толковое… Я его задержу на часок с нашими учеными дебатами…

— Почему именно его каюту?

— Потому что сейчас он — ключевая фигура во всей технической части экспедиции. И располагает, уверен, всей информацией. Кроме того, как я заметил, у него разболтанный замок на двери каюты. Думаю, войдете туда без осложнений. И еще. Я к вам не обращался до сей поры, но мне нужны сильные болеутоляющие. Грыжа позвоночника. Вернее, целых три. Нога — отваливается.

Каменцев озабоченно присвистнул.

— Лекарства я, конечно, найду… Но вам бы толкового хиропрактора… Грыжи не уберет, но хотя бы даст комплекс упражнений, чтобы отодвинуть то, во что грыжи упираются…

— Падно об этом — после, — отмахнулся Забелин. — К делу.

С замком каюты Кальянрамана Каменцев действительно справился имущество пакистанца состояло из сумки, в которой, по–олежды, обнаружились папки с технической документацией, набитый шприцами пакет и ампулы с инсулином. Оказывается, на ый муж страдал от диабета. И видимо, давно, поскольку к корабельному врачу не обращался, зная, как самостоятельно сбавляться со своей хворью.

Обследовав нехитрые пожитки и не обнаружив среди них ни–его существенного, Каменцев переключился на исследование меблировки, что тоже не принесло результата.

На откидном столике у иллюминатора лежал ворох каких‑то исписанных бумаг.

Руководимый логикой и инстинктом сыщика поневоле, Каменцев попробовал вчитаться в тест и рассмотреть чертежи, в которых явственно угадывался профиль подводной лодки.

Отрывочные слова постепенно выстраивались в систему: "Комсомолец", поврежденный борт, расстояние от него до выброшенной после произвольного взрыва горючего ракетоторпеды, боеголовки, вес снаряда, геометрия механизма манипулятора в режиме захвата…"

— Хрена себе… — произнес он себе под нос. А после подумал, что процессор батискафа действительно имеет смысл всерьез вывести из строя. Как, впрочем, и единственного технического специалиста, в чьей каюте он в настоящее время пребывал, изрядно притом рискуя.

Посмотрел на картонную коробку с ампулами инсулина, видневшуюся в чреве раскрытой сумки…

А через полчаса, попивая чаек в санчасти и глядя на свои предательски дрожащие пальцы, он услышал сигнал пожарной тревоги.

Какое событие этот сигнал знаменовал, он, Каменцев, в данный момент знал лучше всех на судне.

Не знал Каменцев другого: когда, воспользовавшись начавшейся суматохой, Забелин вошел в опустевшую лабораторию, дверь которой осталась раскрытой, то не увидел на монтажном етоле заветного процессора. Он, похоже, уже стоял на батискафе, а проникнуть внутрь батискафа, находящегося под неусыпным присмотром, не было ни малейшей возможности.


ПРОЗОРОВ

За всю свою долгую службу Прозоров впервые очутился в открытом море на крупнотоннажном судне специального назначения.

Каким образом управляется этот металлический гигант, оборудованный огромными трюмами и лабораториями, чья общая площадь вполне соотносилась с просторами какого‑нибудь научно–исследовательского института застойных совдеповских лет, — Прозоров не знал, но, хотя и позволил себе растеряться на минутку–другую, блуждая вслед за капитаном–гидом по бесконечным коридорам водоплавающего монстра и уважительно озирая череду помещений, профессиональная склонность к анализу поставила все на свои места: корабль был создан людьми и людьми управлялся, а потому без них представлял собой всего лишь нагромождение листов железа и механизмов.

Людей же, существующих в его чреве, отличали от Прозорова лишь специальные, неведомые ему знания, однако, по его мнению, он обладал знанием высшим, не доступным ни ученым–физикам, ни искушенным механикам и мореходам он знал человека как такового, творца всех этих кораблей и их потрохов. И хотя он не брал на себя смелость полагать, будто его интеллект способен подавлять интеллекты как высоколобых, так и примитивно–практических специалистов, собравшихся здесь, одно знал твердо: как бы то ни было, а основную задачу своего нахождения на судне он должен исполнить непременно и без–укоснительно, не считаясь ни с чем и ни с кем, включая сюда и собственную персону.

Хотя обольщаться своей принадлежностью к суперменам, умеющим манипулировать людьми и, если требуется, хладнокровно их убивать, не стоило по многим причинам, одной из которых была та, что на "Скрябине" присутствовал искушенный Сенчук, и, если отставник государственной безопасности находился на стороне контрабандистов, самоуверенность в противо- действии ему была подспорьем сомнительным. Старпому Прозоров откровенно и обоснованно не доверял хотя бы по той причине, что хитрющий опер старой закалки, сподобься на криминал, видел бы, конечно, в нем, невесть по какой причине прибывшем на судно кураторе, своего потенциального врага, и поворачиваться к старпому спиной можно было лишь стоя перед зеркалом.

К тому же по личному опыту Прозоров знал, что порой в своих профессиональных качествах и в бытовой смекалке любой битый периферийный служака превосходит многих генералов из центрального ведомства и, займи руководящее кресло, управится с делами куда как толковее.

Однако, как известно, бодливой корове бог рог не дает, и большинству разнообразных талантов, не обязательно, впрочем, отмеченных принадлежностью к секретным ведомствам, волею судьбы полагалось прозябать в безвестности, нищете и последующем забвении.

Статус официального государственного представителя подразумевал широкие полномочия, но Прозоров не торопился использовать их, уяснив, что, насторожи он кого‑либо активными действиями, его проведут за нос без труда, воспользовавшись некомпетентностью пришлого сухопутного дилетанта.

Оставалось одно: выйти на источники полезной информации, анализируя ее, разгадать планы злоумышленников и очертить их круг с одновременным привлечением на свою сторону надежных людей.

Ему понадобилось не более суток, чтобы убедиться: он находится в плотном круге корректного отчуждения и примкнуть к какой‑либо из существующих на судне компаний категорически невозможно — общение с ним ограничивалось лишь вежливыми конкретными ответами на поставленный вопрос. Посему характеристики членов команды выстраивались на основе весьма субъективных, на уровне подсознательных ощущений, данных.

Матросы и командный состав представляли сторонящуюся его массу — причем сторонящуюся, как он подозревал, намеренно, ибо видели в нем надсмотрщика, никак не связанного с их профессией и интересами.

Ученые вели загадочную и замкнутую жизнь, и понять ее было настолько же сложно, как понять иерархию и бытие судовых тараканов.

Из состава экипажа поневоле, в силу своей оторванности от общего коллектива и самостоятельности, выделялись четверо: Крохин, Сенчук, Забелин и судовой врач.

Пытаясь определить, связаны ли эти личности с перевозом контрабанды, если, конечно, таковая на "Скрябине" присутствовала и им не отрабатывался ложный след, Прозоров приходил к мысли, что каждого из данных людей отличает известного Рода неопределенность судьбы и намерений.

Судовой врач вышел в море впервые. Факт подозрительный. Но имеющий и вполне логичное обоснование: доктор клюнул на высокий заработок, во много раз перекрывающий доходы любого обычного хирурга той страны, где ценность медработника определялась его доступом к власть имущим.

Возле старпома постоянно крутился помощник руководителя экспедиции Крохин — бывший журналист–аутсайдер, пробавляющийся, как понял Прозоров, случайными зарубежными заработками, перекати–поле.

Роль Крохина в плавании была ему напрочь неясна — нечто вроде адъютанта без конкретных обязанностей при спонсоре.

Наконец, Забелин. Этот отставной военный моряк, с кем Прозорову довелось пообщаться лишь вскользь, вызвал в нем определенную и устойчивую симпатию.

Эмиграция, как выяснилось, носила для бывшего кавторанга характер сугубо вынужденный: руководимый отцовским чувством и одиночеством после смерти жены и, одновременно, долгом перед ее памятью, он поехал вслед за сыночком–раздолбаем, влекомым романтикой поиска лучшей доли на чужбине, где их пути разошлись. Деньги за проданную в Москве квартиру бездарно протратились, возвращаться было попросту некуда, и Забелин поневоле осел в чуждой ему Америке. Плавание на "Скрябине" представляло для него случайную, без перспектив, шабашку, чьей мимолетностью кавторанг, привыкший служить, а не прислуживать, явно и болезненно тяготился.

Прозоров, в ком еще подспудно сидел комплекс, определяющий эмиграцию как аналог предательства, все‑таки сочувствовал Забелину — одному из многих тысяч российских беззаветных офицеров, выкинутых в кювет из резко вильнувшего в сторону кузова, набитого советским социумом, ослепленным новыми миражами — на сей раз капитализма.

Да и о каком, собственно, предательстве могла идти речь, если уезжал он, Забелин, не из той страны, которой служил и в чье будущее верил, а с пепелища несбывшихся надежд, осмеянных принципов, в руины поверженных устоев. С территории новой жизни, что кроилась по старому заокеанскому образцу. Из периферии в центр.

В этом человеке отчетливо ощущались и честность, и прямота. Положиться на него в критической ситуации Прозоров, как ему думалось, мог, хотя к общению с ним кавторанг, подобно другим, также не устремлялся, вел себя скованно и приглашения на вечернюю выпивку и задушевный разговор вежливо отвергал, ссылаясь то на самочувствие, то на занятость.

А разного рода вопросов у Прозорова прибавлялось: оказывается, в самом начале плавания с судна исчез штурман — смытый, как утверждал капитан, усилиями морской стихии за борт. Далее, по невыясненным до конца причинам, "Скрябин" покинул и поставщик оборудования, высадившись, как пояснил второй помощник, на норвежскую нефтяную базу, однако в разговоре с одним из матросов проскользнуло, что бизнесмен, имевший гидрокостюм, покинул корабль выпрыгнув через иллюминатор и вплавь добравшись до островка искусственной суши.

Потребовав объяснений у капитана, Прозоров получил невнятный ответ об охватившем бизнесмена психозе, вызванном однообразием плавания, отсутствием ресторанов, женщин и прочих неправедных утех привычного ему потребительского бытия.

Все эти факты подтверждали сомнения подполковника в существовании темной стороны данного морского похода. А особенно настораживал национальный состав экипажа, в котором присутствовали чеченцы, дагестанцы и украинцы с весьма отчетливыми для Прозорова чертами людей, привыкших держать в руках оружие.

Вместе с тем времени на какие‑либо раздумья оставалось мало: "Скрябин" приблизился к координатам гибели "Комсомольца".

И в действиях своих Иван Васильевич решил не мешкать… Тем паче к вечеру в каюте ученого Кальянрамана вспыхнул из‑за неисправной электропроводки пожар, который команда тушила достаточно долго. Возникшая суматоха даровала подполковнику около двух часов бесконтрольного передвижения по судну.

С раннего же утра на палубах и в лабораториях воцарилась рабочая суета: готовились лебедки и тросы, укомплектовывался необходимыми механизмами и приборами батискаф.

А к полудню разразился скандал: при монтаже механических приспособлений на батискафе выяснилось, что куда‑то исчезли гребные винты глубоководного аппарата, вместо которых в упаковочных ящиках обнаружились тяжелые ржавые болванки, издевательски положенные в тару для придания ей надлежащего веса.

Прозоров, облокотившись на леера, стоял, подставив лицо студеному ветерку, и сквозь прищуренные глаза наблюдал за толкотней матросов, сгрудившихся возле толстостенного металлического шара, извлеченного из трюма на палубу.

Промасленный трос с пудовым крюком, зацепленным за мощную титановую петлю, туго колотил по металлу грузовой стрелы.

У трапа, ведущего на мостик, выясняли отношения капитан, араб и тощий Кальянраман — руководитель исследовательских работ.

Разговор происходил на повышенных тонах. Прислушавшись, Прозоров различил постоянно повторяющиеся словечки из английской нецензурной лексики.

Араб, свирепо выпучив свои жгучие очи, тыкал пальцем в грудь Кальянрамана, сокрушенно размахивающего руками, и без остановки поливал красноречием.

По соседству от Прозорова, не обращая ни малейшего внимания на бушевавшие среди иностранцев страсти, а напротив, мечтательно глядя в морскую даль, стоял со спиннингом под мышкой невозмутимый Сенчук.

Прозоров переместился поближе к соотечественнику.

Старпом напевал сквозь зубы:

В неапольском порту,

С пробоиной в борту,

"Жаннетта" поправляла такелаж…

Замолчал, равнодушно глядя на подошедшего к нему гостя с ответственными полномочиями.

— А как дальше? — с улыбкой спросил Прозоров.

Но прежде чем уйти,

В далекие пути,

Был на берег отпущен экипаж,

равнодушной скороговоркой поведал Сенчук.

— Крепко сбитая песенка! — дал оценку подполковник. — Чьи слова?

— Слова русские, сугубо народные, — сказал Сенчук, подматывая леску на катушку. — А чьи стихи — не знаю. — Затем, коротко обернувшись на разгневанного спонсора, прокомментировал: — Довели эфиопа до белого каления! Плюнуть ему сейчас в рожу — зашипело бы!

— А что случилось? — спросил Прозоров.

— Пропеллеры от батискафа запропастились… Дело, говорят, тухлое. Этот, в чалме чего‑то там прохлопал, не проверил вовремя комплектность. Араб, слышал, обещал сделать из его черепа пепельницу.

— И какие выводы?

— Выводы — не наша работа, — сказал Сенчук. — Наша начинается после них.

— Но если дело тухлое, то… приплыли, что ли? — произнес Прозоров растерянно. — Или наоборот — уплывать будем?

— Почему на жопе морщин нет, знаешь? — сказал старпом. — Потому что она не думает ни о чем и на все ей насрать! А у тебя весь лоб в бороздах… Ты же человек служивый и ко всякой там аппаратуре непричастен. Так вот и отдыхай, набирайся морского кислорода, его тут никто не перекроет, вентиль в руках божьих. — Вновь рассеянно посмотрел в сторону трапа, где началась новая перебранка — уже среди вздрюченной матросни. Пробормотал: — Они и на Страшном суде будут сквернословить и плеваться, прости, господи, их козлиную непосредственность.

— А что, если нам принять по пятьдесят грамм? — предложил Прозоров. — Я с собой хорошую бутылочку прихватил…

— С порядочным человеком, — сказал Сенчук, — и керосин в горло пролезет без запинки, навроде "Мадам Клико" какого‑нибудь. Отчего ж! Прошу в мои апартаменты! — И он живо перемотал на катушку капроновую нить, олицетворяющую связь человека с природой.

Каюта старпома произвела на Прозорова изрядное впечатление своим простором, уютной мебелью и переборками, отделанными под красное дерево.

— Хорошо устроились! — не удержался он от реплики. — Как в городской квартире…

— Старости положен комфорт, — грустно ответил старпом. — А бока мои помнят уйму казарменных шконок, так что вполне заслужили чести понежиться на мягких подушках перед гробовой доской.

— Ну, предлагаю тост за здравие, — сказал Прозоров, поднимая рюмку. — В плавании, как понимаю, это основа основ!

— А я бы выпил за удачу, — сказал старпом. — Поскольку, как помнится, на "Титанике" никто не хворал.

— Странный здесь народец, — посетовал Прозоров, отправляя в рот дольку лимона и невольно кривясь. — Все замкнутые, каждый в себе…

— Публика не стоит рублика, — поддакнул Сенчук. — Матросы — сволочь; носороги ученые как клопы, в своей шарашке толкутся…

— А чего толкутся?

— Я не знаю, что делается в их логове, — сказал Сенчук. — Может, молятся своему мусульманскому богу, может, сосут кальяны…

— А вы, как мне сообщили в Москве, оказывается, раньше плавали на "Скрябине"? — невинным тоном спросил Прозоров. — Только вот не знаю, в каком именно качестве?

— В достославную социалистическую пору? Под трепещущим на соленых ветрах алым стягом с серпом и молотом? — ничуть не растерялся старпом. — Представьте, помощником капитана.

— У капитана много помощников, — сказал Прозоров, намекая таким образом на уточнение нумерации.

— Третьим, вторым… — неохотно поведал старпом.

— Но вторыми помощниками на таких судах, насколько мне известно, назначались специальные люди… — позволил себе подполковник некоторую бестактность.

— Речь, насколько понимаю, идет о КГБ? — дружелюбно спросил Сенчук.

— Ну, в общем, да…

— Эх! — произнес старпом горестно. — В ту пору, голубь мой, все люди специальные были, весь наш героический народ. И как бы кто ни кобенился, а все мы из этого КГБ родом!

— Почему же? — возразил Прозоров. — А всякие диссиденты–мечтатели?..

— Были такие, — кивнул Сенчук. — Так они же полезную функцию выполняли, дурачки. Клапанов и сапунов. Излишек пара и смазочного материала выпускали. А в итоге — за что боролись, на то и напоролись. Как маялись в дерьме и нищете, как скулили из подворотен, так в подворотнях и остались. Со всеми своими добровольными обязанностями. Только на сей раз — обеспечивающими непреклонность демократии. Вот кто уж — специальные люди! Они всякому строю недовольны. А есть и вообще вечные революционеры. Профессиональные, как лысый Ильич говорил. Им что в райских кущах, что на сковородке адовой — все неймется! И вновь продолжается бой… Про них песня. Таких вот товарищ Сталин, который свою пирамиду по строгим геометрическим чертежам выстраивал, в первую очередь и кокнул. Всех вычистил во имя спокойствия общества. Ему народ–солдат был нужен, а баламуты с их вечной ленинской революцией ни к чему. И кстати, коли о КГБ, то появился в ту пору у санитаров–чекистов значок на рукаве — змея и пересекающий ее меч. Знаешь, что означала змея? Гидру революции, как прочитал я в трудах одного знающего дело человека.

— А после — в сталинской пирамиде все начало тухнуть, пошли газы, возросло давление, и пришлось создавать систему клапанов, — продолжил Прозоров.

— Управляемых! — поднял палец Сенчук. — Один пусть постоянно сифонит, другой прикроем чуток, а третий захлопнем лет на десять… Не страна, а саксофон, да? — Он от души расхохотался.

Цинизм старого опера, прекрасно знающего, что почем в каждом жизненном явлении, к дальнейшей откровенности Прозорова не располагал, тем более чужой откровенностью его собеседник привык пользоваться как разменной монетой. И с красным знаменем на баррикадах он Сенчука не представлял, однако без труда видел его распорядителем на похоронах павших героев и, соответственно, наследником их славы и нереализованных привилегий.

В дверь постучали.

Старпом неторопливо приподнялся, бутылку со стола убирать не стал и открыл замок.

На пороге стоял бледный от трудно сдерживаемой злобы араб.

— Почему не на мостике?! — с места в карьер заорал на старпома. — А!.. Вы изволите пьянствовать! Хорошо же проходит ваша служба! И за что, позвольте узнать, я плачу вам деньги? Срочно на совещание к капитану! И вы — тоже! кивнул в сторону Прозорова. — У нас чрезвычайные обстоятельства, а вы… Кстати! Кто отвечал за погрузку гребных винтов?

— Понятия не имею, — равнодушно ответил Сенчук. — Но обстоятельства трагедии представляю отчетливо.

— То есть? — насторожился Ассафар.

— Винты отлиты из превосходной, судя по всему, бронзы, — пояснил Сенчук. — А ее в России воруют даже с могильных монументов. Так что винты, полагаю, портовые работяги утянули в контору по сдаче цветного лома. За этими парнями нужен глаз да глаз! Не удивился бы, если они отвинтили бы и пропеллеры с нашей посудины.

— А почему же вы в таком случае не потрудились проследить… — Тут араб позволил себе крепкое словцо.

— Выбирайте выражения, мистер, здесь живут христиане, — промолвил Сенчук, неторопливо застегивая бушлат.

Араб, не привыкший, видимо, к замечаниям в свой адрес, устремил кинжальный взор в невозмутимого, как идол с острова Пасхи, старпома, но никакой реакции, кроме каменного безразличия, не получил и, проскрипев крепкими зубами, удалился прочь.

— Смотрите, уволят, — предупредил старпома Прозоров.

— Я не люблю хвастунов, — отозвался Сенчук, — но могу вас заверить, что, очутись Георгий Романович в отставке, эти горемыки–мореходы заблудятся в океане, как дети в лесу. И если, держа курс к Гренландии, упрутся в острова людоедов, удивляться будут все, кроме меня. Так что ссал я зигзагами с клотика на всяких арабских командиров! Ишь, заявился… Сам в себе не помещается! Решил мне гемоглобин попортить… Да умрет он с этой мечтой!

Совещание проводилось в кают–компании.

— Мы не можем управлять спуском батискафа, — сказал Ас–сафар, сидевший во главе стола, высоким, дрожащим от гнева голосом. — Я не знаю, каким образом вместо винтов в ящиках оказался металлолом, но уверен, в итоге выясню это… Кальянраман, что, если нам связаться с Норвегией и заказать новые винты?

Индус, сидевший с побледневшим лицом — видимо, после взбучки, отрицательно замотал головой в чалме:

— Батискаф американского производства… Там иные посадочные размеры. Которых, кстати, в документации нет. Нам придется обратиться к фирме–изготовителю.

Сидевший рядом с Ассафаром второй помощник Еременко, с лица которого не сходила обычная гнусная улыбочка, внезапно произнес:

— Я внимательно посмотрел ящики… Они едва ли вскрывались в порту. Нижние гвозди ржавые, а на верхних очень даже свежие отметины…

— Это что же — диверсия? — прищурился Ассафар.

Еременко, не поднимая на него глаз, пожал плечами. Произнес вяло:

— Думаю, очень скоро я дам вам на это ответ…

— Очень интересно, — ледяным тоном продолжил Ассафар. — У нас череда каких‑то двусмысленных происшествий… Но с их природой мы разберемся. Итак. У нас нет рабочего батискафа, но мы восстановим его. Я принял решение. Судно направляется к Бермудским островам. К координатам утонувшего "К-219". Оттуда мы идем в порт Нью–Джерси, команде дается десять дней отдыха, мы принимаем на борт винты, запасную аппаратуру и возвращаемся в Норвежское море. Есть ли вопросы, господа?

— Увы, имеются, — промолвил Сенчук. — Если батискаф бесполезен, то зачем нужен крюк к следующей ядерной могилке?

Араб помолчал, презрительно щуря глаза и покусывая губы.

— Хорошо, я отвечу, — произнес терпеливым тоном. — У нас есть батисфера, обладающая свойствами батискафа. Она сможет самостоятельно, управляемая компьютером, спланировать на заданный участок поверхности дна.

— Почему же вы не хотите использовать ее сейчас? — спросил Прозоров.

— Потому что она предназначена для другого рода работ.

— То есть?

— То есть, — с неудовольствием продолжил Ассафар, — опусти мы ее к "Комсомольцу$1 — тросы и грузоспусковые механизмы не выдержат, и мы ее потеряем. И тогда к Бермудам будет плыть попросту не с чем.

— Таким образом батискаф предназначен для исследования "Комсомольца", а батисфера — для "К-219"? Где ею и пожертвуют, — вывел резюме Прозоров. Затем, недоуменно качнув головой, прибавил: — Дорогостоящий экспериментик!

— Наука, как известно, требует жертв, — оптимистически заметил Сенчук. И их становится все больше и больше… . Наступила пауза.

— Еще вопросы? — спросил араб.

— Я могу идти? — поднялся Сенчук. — Мне надо ознакомиться с метеосправкой, коли уж я взялся за обязанности вашего штурмана…

— Со справкой или с бутылкой? — ядовито уточнил араб.

— Что с нами будет, если с таких замечаний начинается наш медовый месяц? — усмехнулся старпом, смеривая хозяина судна ледяным взглядом, от которого у Прозорова по хребту побежали мурашки.

Гипнотические очи мусульманина показались ему опереточно–злодейскими в сравнении со стылым голубым блеском глаз отставного морского опера, и отчего‑то Прозорову представилось, что, надень на того старинный камзол со шпагой на поясе да бархатную шляпу с пером, сойдет бывший контрразведчик за явившегося из‑за завесы времен злодея–пирата — вероломного и отчаянного, каковым, вероятно, по сути своей и является.

Араб отвел взгляд в сторону. Процедил:

— Все свободны. Капитана и второго помощника прошу остаться.

— В частности — для обсуждения моей кандидатуры, — проронил в сторону Прозорова Сенчук, выходя с ним в коридор.

— В смысле незаменимости? — уточнил тот.

— Ага!

— И что скажет капитан?

— Какой там капитан!.. Пирог с ничем! — отмахнулся старпом. — Ему бы я и дебаркадер не доверил!

— Но я слышал, он говорит на трех языках, помимо того, у него два высших образования…

— Ну, петух с орлом тоже в общем‑то одинаковы, — рассудил Сенчук. — У обоих — клюв, перья, крылья… Но петух, конечно, круче, поскольку умеет кукарекать. Кстати, меня жизнь научила не очень‑то и показывать свою образованность. Меньше завидуют.

На этом первый подступ к разработке старпома закончился.

Прозоров, вернувшись в свою каюту, сел у иллюминатора и призадумался.

Сенчук, как он понял, был действительно незаменим, а потому откровенно независим и дерзок. Будущие отношения с хозяином экспедиции его не волновали. Почему?

Не потому ли, что он чувствовал себя независимым, в первую очередь материально, и вел свою игру, связанную с контрабандой, расценивая данное плавание как временный эпизод в большой криминальной игре?

Данная версия представилась Прозорову правдоподобной, но своим первым успехом он посчитал не ее, а установление контакта со старпомом — хоть каким‑то, но источником информации.

Или — хорошо продуманной дезы?

На этот вопрос ответа у Прозорова также не существовало. Но в том, что рано или поздно ответ появится, он был убежден.


КАМЕНЦЕВ

Стоя на палубе и глядя на толкотню матросов, упаковывающих батискаф в защитный брезент, Забелин, с усмешкой глядя на Каменцева, негромко выговаривал ему:

— А вы, доктор, оказывается, бедовый парень… Зачем все‑таки надо было устраивать этот пожар в каюте?

— Чтобы дать вам время разобраться с процессором. Это во–первых.

— Все решилось куда проще. Кто‑то, не мудрствуя лукаво…

— Это во–первых, — продолжил Каменцев. — Во–вторых, теперь я абсолютно уверен, что эти природоохранители решили поднять ядерную головку ракетоторпеды.

— То есть?

Каменцев поведал о служебной документации, обнаруженной им в каюте пакистанца.

— Весьма забавно, — озабоченно качнул головой Забелин.

— И в–третьих, — продолжил Каменцев, — наш главный ученый — диабетик. И в пожаре сгорел весь его персональный инсулин.

— Жестоко! — сказал Забелин. — Решили таким образом угробить главного специалиста?

— Да нет… — Каменцев с досадой посмотрел на перетянутые полосками пластыря пальцы левой руки. — Пару десятков ампул я взял с собой. По дороге в санчасть пять штук кокнул, споткнулся в горячке… Полез в карман — и вот… Кивнул на поврежденную руку. — Порезался. Но теперь здоровье и жизнедеятельность этого умника под моим полным контролем. И думаю, что, если эти деятели что‑либо затеяли в Бермудах, главного спеца я отключу, как лампочку. Есть на сей случай определенная, так сказать, микстура… А он не через час, так через два обязательно меня навестит. Удивлен, что до сих пор не явился…

— Так вы не только поджигатель, но и отравитель? — усмехнулся Забелин. Кстати, я после выпуска из училища в общаге жил… В комнате на четверых. Все молодые офицеры. И был среди нас некий лейтенант Гена Терентьев, обладатель дефицитной по тем временам бутылки французского коньяка. С этим коньяком вообще странные истории… Он тогда в нашей нищей среде исключительно в качестве презента фигурировал… Помню, в военном городке я одному доктору за успешно излеченную гонорею бутылку "Наполеона" подарил, а у нее — такой характерный скол у донышка… Так вот. Через год в качестве подарка от одной благодарной дамы эта бутылка ко мне снова вернулась, пройдя, подозреваю, десятки рук… А с лейтенантом Геной так вышло: мы его каждый праздник кололи на эту бутылку, а он — нет, мол, разопьем, как только третью звезду получу. Вообще‑то, замечу, жлобоватый был паренек… Ну, год терпим, а он все в лейтенантах… А однажды как‑то ну уж очень остро недобрали! — и решились на грех: через шприц коньяк выкачали, выпили, а в бутыль мозольной жидкости заправили. Через месяц, представь, Гене дают третью звезду. Мы: ну, давай, открывай коньяк, обещал! Не, говорит, до следующей звезды его оставляю, вам и так водки хватит, не баре. Но все‑таки убедили мы его, открыл он коньяк, мы свет притушили — жидкость‑то зеленая… Кто‑то рюмку из синего стекла достал, налили мы повышенцу…

— И?.. — хохотнул Каменцев.

— Он выпил, потом передернуло его, как от разряда, оглядел он всех нас изумленно и с трагедией в голосе воскликнул: "Братцы, коньяк‑то прокис!"

— Похоже, истории суждено повториться, — прокомментировал Каменцев.

— Думаешь, придет к тебе на поклон? — спросил Забелин.

— Как выразилась однажды любимая женщина, проводившая, кстати, меня в этот поход, — поведал Каменцев, — куда он денется, когда разденется!

Позже, на ужине в кают–компании, подтолкнув Каменцева под локоть, Забелин шепнул:

— Похоже, ты прав… — И кивнул в сторону показавшегося в двери Кальянрамана.

Лицо пакистанца омрачала тоска. Подойдя к Каменцеву, он нехотя произнес:

— Доктор, мне необходимо с вами поговорить.

— Милости прошу. — Каменцев привстал из‑за стола. — Здесь или в санчасти?

— Я думаю, в санчасти…

В санчасти, где под присмотром дежурного матроса находился все еще находящийся в беспамятстве Филиппов, они присели в уголке, и пакистанец упавшим голосом поведал:

— Вчера… вчера случилось ужасное!

— Вы имеете в виду пожар?

— Да… Я — диабетик, и в огне погиб весь мой инсулин. Теперь вся надежда на вас, доктор.

Каменцев не нашел ничего лучшего, нежели пощупать пульс на потном запястье больного.

— Дело плохо, — констатировал, скорбно качнув головой. После, в задумчивости побродив у стеклянных шкафчиков, привинченных к полу, произнес: Кое‑что у меня имеется… И я в состоянии помочь вам. Но…

— Я заплачу! — Пакистанец прижал руку ко впалой груди. — Я заплачу вам хорошие деньги, доктор!

— При чем здесь деньги? — поморщился Каменцев. — Я вовсе не собираюсь наживаться на вашей беде, но, боюсь, те заменители, что есть у меня под рукой, обладают малоэффективными показателями. Нам предстоит выработать для вас определенную диету и режим… Но для начала мне надо знать тип вашего заболевания…

— Тип весьма неблагоприятный, — мрачно усмехнувшись, произнес пакистанец. — Позвольте вам пояснить…

Выслушав подробности, Каменцев удрученно вздохнул. Затем произнес в раздумье:

— Все, чем я располагаю, позволит вам продержаться дней десять–двенадцать… — Он достал шприц, порывшись в коробке с медикаментами, отыскал ампулу, обломив ее кончик. — Позвольте вашу руку…

— Не надо, я сам! — Кальянраман, протерев кожу поданной Каменцевым спиртовой салфеткой, сноровисто сделал себе укол.

Когда прозрачная жидкость перекочевала из узкого пластикового цилиндрика в кровь, он, закрыв глаза и распрямив плечи, глубоко и удовлетворенно вздохнул. Произнес через внезапную одышку:

— Я ваш должник, доктор… Должник и раб.

— Так вот, — сказал Каменцев. — До завершения экспедиции вы не дотянете. Вам срочно надо сойти на сушу. Поддерживающие дозы неполноценны, и они так или иначе плачевно скажутся на вашем здоровье.

— И что вы предлагаете? — отозвался Кальянраман, осоловело тараща глаза на утреннюю синь в иллюминаторе.

— Ничего, — бесстрастно ответил Каменцев. — Но вы, по–моему, не понимаете, к чему я клоню. От "Комсомольца" мы идем к Бермудам. Каким испытанием это явится для вас, предсказать не берусь. Мои запасы строго ограничены.

— И что же мне делать? — вопросил Кальянраман с испугом.

— Я буду откровенен с вами настолько же, насколько вы откровенны со мной, — продолжил Каменцев. — Лично мне плевать на всю эту экспедицию, да и к тому же я от нее очень устал. Судовой врач, как оказалось на поверку, удел не сладкий. А море, по моему мнению, лучше всего смотрится со стороны теплого пляжа. Поэтому я с удовольствием также оказался бы на береге.

— Но как я могу повлиять…

— Откуда же я знаю? — развел руками Каменцев. Обхватив тощими пальцами колени, пакистанец задумался, раскачиваясь корпусом на вертящемся табурете, а затем, уставившись на своего спасителя обескураженным взором, с запинкой спросил:

— Вам что, непременно требуется попасть в Америку?

— Не мне, а вам, — поправил его Каменцев. Кальянраман лишь тяжко вздохнул. Затем произнес:

— Мне не хотелось бы, чтобы господин Ассафар рассматривал меня как большую проблему для экспедиции…

— Н–да, он, чувствуется, человек суровый, — мельком взглянув на угнетенного пациента, произнес Каменцев. — Но, прибудь мы в Штаты, договариваться с ним ни о чем не потребуется, там в любом случае запланирована долгая стоянка.

— Что вы имеете в виду? — В тусклом взгляде пакистанца мелькнул отблеск какой‑то одному ему ведомой идеи.

— Я ничего не имею в виду, — холодно отозвался Каменцев. — Я просто рассуждаю с точки зрения медика, обязавшего себя во главу угла ставить гуманность и нужды больного. В данном случае — больного, которому грозит кома. Далее — выбирайте сами. Если вы находите в себе силы продержаться… Впрочем, есть иной выход: я могу официально обратиться к начальству, и…

— Да вы что! — отмахнулся Кальянраман. — Ни в коем случае! У нас и так достаточно неприятностей. И мне за них изрядно досталось… В общем, я вам признателен, доктор. За помощь и за участие. Когда следующий укол? — смущенно кивнул на использованный шприц.

— Желательно — завтра в это же время, — твердо заявил Каменцев. — Вам, дружище, придется выдержать режим жесткой экономии. Иначе не выдюжить.

Шатаясь от безысходности, Кальянраман покинул санчасть.

После обеда, покуривая с Забелиным на верхней палубе, Каменцев поведал товарищу о визите ученого мужа, услышав в ответ:

— По–моему, мы перемудрили. И как бы ваши намеки этот тип в чалме не воспринял бы ненужным для нас образом.

— Не думаю, что он станет…

— А я думаю, что ни в шпионы, ни в диверсанты мы категорически не годимся, — отрезал Забелин.

Каменцев хотел возразить, но слов не нашел. Отведя взгляд в сторону вечернего моря, рябившего низкими и ровными гребнями спокойных волн, он согласился в душе с правотой соратника — единственного человека на этой проклятой посудине, которому можно было довериться.


УОЛТЕР

Прибыв в Осло, Уолтер немедленно связался с одним из хорошо ему знакомых русскоязычных бруклинских мафиозо, попросив встретить его в нью–йоркском аэропорту с профессиональными телохранителями.

Мафиозо, в начале своей эмиграции работавший под началом Уолтера в качестве наемного менеджера, был безгранично обязан своему прошлому боссу, адаптировавшему его к заграничной жизни, а потому, не задавая никаких праздных вопросов, безукоризненно просьбу исполнил, и сразу же на выходе с таможни возле прибывшего из Европы пассажира возникли четверо громил, бдительно осматривающихся по сторонам и в качестве пароля произнесших пару фраз, несших в себе подтверждающую благонадежность их статуса информацию.

— Машина рядом с выходом? — коротко поинтересовался Уолтер у одного из охранников.

— Естественно…

— К ней вполне могли присобачить бомбу — Мордоворот снисходительно усмехнулся, кривя губу:

— Учли, начальник…

Однако сюрприза избежать не удалось: при следовании из аэропорта в город, на одну из заранее подготовленных ушлым гангстером конспиративных квартир, в машине раздался телефонный звонок, и, с некоторым удивлением обернувшись на гостя–клиента, охранник передал Уолтеру трубку:

— Вас…

— Здравствуйте, — вкрадчиво прошелестел незнакомый голос. — С прибытием!

Уолтер, сжав зубы, молчал.

— Вы все делаете грамотно, — продолжил неведомый собеседник, — но ваша осторожность, уверяю вас, совершенно напрасна. Давайте договоримся о следующем: вы посвящаете в ваши не доступные никому мысли доверенного человека или же составляете определенный документ, предназначенный для немедленного вскрытия в случае… ну, понимаете… И таким образом создается необходимый паритет. Если вы согласны, то за моральный ущерб мы завтра же переводим на ваш счет сто тысяч долларов.

— Где моя жена? — озлобленно буркнул Уолтер.

— Если вы согласны, — повторил голос, — то уже через час она будет дома.

— Согласен, — проронил он. — Что дальше?

— Дальше остается рассчитывать на ваше умение держать слово и на благоразумие, естественно…

Послышался щелчок, и в трубке воцарилась многозначительная тишина.

Сквозь затемненное стекло Уолтер, болезненно прищурясь, обозревал знакомую панораму дороги, пролегшей мимо убогих домиков и закопченных тоннелей неблагополучных районов Куинса.

Теснящиеся по его бокам громилы с выученным тактом помалкивали, сонно и безразлично взирая в зеркала бокового обзора.

Уолтер призадумался.

Сделанное ему предложение отличалось несомненной логикой и целесообразностью, однако он никогда не желал следовать ничьей указке, предпочитая и в самых благоприятных условиях выработать собственный страховочный вариант, напрочь ломающий канву известной партнеру или же противнику схемы.

Но что здесь придумать? И вообще стоит ли выкидывать фокусы, за которые способно последовать смертельное наказание?

Возвращение жены, откуп — все это хорошо, но только не учтено одно: он ведь не трус и не собачка на привязи. И где‑то там, в океане, болтаются сейчас нормальные ребята, рассчитывающие на его помощь и способные погибнуть ни за что. Забыть о них? Сохранить собственную жизнь, наплевав на чужие?

Он — парень не набожный, циничный, но бог‑то ведь есть! И спас его бог не ради завтрашнего перевода круглой суммы на счет и трогательной встречи с супругой… Истина состоит в ином.

Собственно, как подумалось рассеянно, стремление к богу и равнозначно стремлению к истине. Бог и есть истина. И если, как утверждают материалисты, бога нет, то слово "истина" им надо бы устранить из своего обихода…

Объяснять что‑либо гангстерам он не стал.

Дождался, ходя из угла в угол предоставленной ему охраняемой квартиры, приезда заплаканной жены, сбивчиво рассказавшей, будто ее похитили на улице, затащили в машину и отвезли, завязав глаза, в невесть какой район, где она сидела в подвале особняка под присмотром двух азиатов, откуда лишь сегодня ее отвезли в верхний Манхэттен, где выбросили на одном из пустырей Гарлема.

Предоставив супруге осваивать новое жилище, Уолтер связался с бывшим подчиненным, а ныне криминальным боссом, попросив у него лишь убежища и квалифицированную охрану.

Затем, сконструировав головоломную операцию, через надежного человека он связался с Диком Энберном, офицером ФБР, англосаксом, без малейшего акцента владевшим русским языком.

С Диком он познакомился около двух лет назад, когда тот, ведший расследование одной финансовой махинации, к которой косвенно был причастен грешный Уолтер, вцепился в бизнесмена, знавшего множество тайн делового мира русскоязычной общины, как фокстерьер в лисий хвост.

Надежды Дика прищучить и завербовать многомудрого и авторитетного воротилу не сбылись: Уолтеру, заранее упредившему вероятность провала аферы, удалось вывернуться, оставив сыщика с носом.

Расстались они, впрочем, без взаимных обид: полицейский на всем протяжении расследования вел себя деликатно, откровенно брезгуя методой дешевого шантажа и выкручивания рук, и Уолтер с удовольствием оставил у себя его карточку, согласившись, что в жизни бывает всякое и зарекаться от необходимости будущих встреч с полицейским способен только дурак.

Карточка действительно пригодилась.

На встречу, внемля рекомендациям Уолтера, Дик явился соблюдая все правила конспирации: вначале в доме произошла авария со светом, портье связался с компанией, обслуживающей дом, и полицейский очутился в квартире под видом одного из электриков.

Уолтер поведал ему о контрактах, подписанных с арабом, об ограблении квартиры, перипетиях плавания, о своем побеге с судна, похищении жены и, наконец, о телефонном звонке в машину, незамедлительно последовавшем по дороге из аэропорта, замечая, как в глазах полицейского с каждой секундой утверждается какая‑то растерянная беспомощность.

— Я просто не знаю, к кому в данной ситуации обратиться, — откровенно поделился Уолтер. — Понимаю, что данный вопрос далек от специфики вашей службы, но куда прикажете мне звонить? В ЦРУ? В Пентагон? Все равно так или иначе ваша контора ближе к данным ведомствам, нежели моя частная лавочка… Понимаю и другое: меня легко принять за спятившего идиота. Это вполне объясняет и прыжок в ледяное море, и подозрения, связанные с фанатиками–террористами, к примеру. Но чем тогда объясняется похищение моей жены? Моим личным заказом?

— Подумаем, — неопределенно отозвался Дик, теребя ворот синей нейлоновой куртки с желто выштампованным на ее спине названием сервисной компании. — Но не могли бы вы, кстати, оказать мне ответную услугу? Коли уж нам довелось внезапно встретиться… Вы знаете некоего Алекса Волина? По–моему, у вас с ним был совместный бизнес…

— Ну?..

— Каким образом он связан с господином Михайловым, проживающим постоянно в Швейцарии? — непринужденным голосом вопросил Дик.

Уолтер хмуро улыбнулся. Сказал огорченно:

— Разочарую вас. Я, знаете ли, не перепуганная девица, которая, смятенно припав к плечу защитничка, решившего воспользоваться заполошностью ее состояния, может ему и отдаться в порядке, так сказать, оперативной благодарности. Постоять за себя я сумею и без вашего участия.

— Да я же чисто по–человечески… — развел руками Дик.

— Вон оно что! — вскинул брови Уолтер. — Тогда — извините. И позвольте вам рассказать, что был у меня приятель, большой дока в искусстве кадрить прекрасный пол. И когда в случае отказа ему в знакомстве он начинал канючить это самое "да я же с вами хочу чисто по–человечески…", то я уже твердо знал: сделай мадам первую уступку, через какой‑то час ее наверняка и воодушевленно будут трахать!

Дик смущенно рассмеялся.

А Уолтер, чеканя слова, между тем вполне дружелюбно продолжил:

— Времени после последней нашей встречи прошло достаточно, а потому нахожу необходимым еще раз вам повторить: в стукачи я не гожусь по многим причинам. Существует, во–первых, такое туманное понятие, как нравственность. Во–вторых, получать блага и деньги за счет сотрудничества с полицией, тем более ставя это как цель, могут исключительно пропащие люди. Я, например, считаю, что куда приятнее заработать на жизнь умом или руками, но не языком, облизывающим чье‑то ухо либо задницу. И потому сегодняшний разговор веду с вами только потому, что являюсь гражданином, пекущимся о безопасности своей страны, о безопасности людей на судне, поставленных на грань гибели из‑за злой воли вероятных преступников, а кроме того, надеясь, что подобная доверительность с моей стороны по отношению именно к вам… — выдержал паузу, — будет по достоинству оценена вашим руководством… Так что наивно рассчитываю услышать от вас слово "спасибо".

— Спасибо, — учтиво произнес Дик.

Под конец рабочего дня, усевшись за свой стол в опустевшем офисе на шестнадцатом этаже небоскреба на Federal Plaza, 26, офицер ФБР тяжко призадумался, анализируя прошедшее рандеву с русским бизнесменом. рассказанная им история отличалась известного рода изыском, но какие делать из нее выводы он не знал.

Ну, болтается где‑то в океане иностранное судно с иностранным экипажем, ну — смыло какого‑то чудака за борт, ну — мусульманская команда, часть которой имеет следы боевых ранений…

Маршрут и цели экспедиции официально утверждены, вполне соответствуют задачам Гринписа…

Что остается? О чем писать рапорт? О похищении жены Уолтера, теперь уже неактуальном и недоказуемом?

Однако что ни говори, а прошедшая встреча поселила в нем садняще–тревожное ощущение немалой важности происходящего там, в далеком океане.

Но что конкретно докладывать начальству?

Если бы хоть что‑то доказательно указывало на злокозненность устремлений экспедиции…

Если бы, скажем, тот же Уолтер слышал какой‑нибудь разговор о попытке демонтажа и подъема из глубины ядерных боеголовок…

А если предположить, что слышал? Скажем, не разговор, а его обрывок хотя бы… Убедить бизнесмена в целесообразности подобной конъюнктурной формулировки труда не составит. Слышал и слышал. А может, почудилось. Недоказуемо и ненаказуемо. Тем более, руководимый благородным позывом, он попросту не мог не сообщить о данном факте властям.

В свою же очередь, он, агент Мертон Стюарт, имеющий оперативный псевдоним Дик Энберн, добросовестно исполняя служебные обязанности, доложил о заявлении благонамеренного гражданина по инстанциям.

Мысль!

Только так можно подвести реальную почву под это зыбкое дельце, заставив провернуться первую передаточную шестерню, способную вовлечь в движение последующую. Только так способно придаться значение поступившей информации и, соответственно, рапорту, в хлипкой надежде на то, что его не похоронят в дальнем ящике, а, испещрив неопределенными резолюциями, перепасуют в какую‑либо компетентную инстанцию.

Правда, прежде чем бумага попадет в чьи‑либо ответственные Руки, под которыми находятся нужные кнопки, можно успеть не только вытащить из морских глубин все эти ядерные боеголовки, но и доставить их в тот же Нью–Йорк…

Мертон Стюард поежился и, обреченно вздохнув, придвинулся к монитору компьютера.

"Бюрократия погубит этот мир!$1 — подумал он, без энтузиазма зачиная очередной секретный документ.


КРОХИН

В последнее время Крохин чувствовал себя бесполезным, праздношатающимся типом, в чьих услугах никто не нуждался.

Как переводчик на "Скрябине" он был абсолютно невостребован: и матросы, и командный, и ученый состав — все без исключения владели пускай топорным, однако вполне достаточным для профессионального и бытового общения английским, а часть экипажа знала и неведомый Владимиру арабский, так что роль его сводилась к неопределенному адъютантству у руководителя экспедиции. То есть, как определил его статус старпом Сенчук, он "был главным куда пошлют".

После исчезновения штурмана, связавшись с Ассафаром, Крохин получил от него приказ: в случае обращения к нему снабженца Уолтера за содействием в телефонной связи с Америкой в таковой просьбе отказать, сославшись на аналогичную неисправность личного спутникового телефона.

Подобное распоряжение озадачило его неясностью мотива, однако исполнил он его не вдаваясь ни в какие расспросы и расстаравшись в актерстве и лжи перед бизнесменом, а вернее, как уяснял вторым планом, перед своим работодателем — в подспудной надежде, что если не за труд, так за угодничество его оставят на твердой зарплате перспективного — авось пригодится! — лакея.

Осознание себя никчемным приспособленцем, пытающимся ухватиться за надежную корку хлеба, было мучительно–постыдным, но, с другой стороны, понималось, что ни на что иное он не годится.

Как же запутала его жизнь! Запутала, приве