Юрий Григорьевич Корчевский - Танкист живет три боя. Дуэль с «Тиграми»

Танкист живет три боя. Дуэль с «Тиграми» 1011K, 202 с.   (скачать) - Юрий Григорьевич Корчевский

Юрий Корчевский
Танкист живет три боя. Дуэль с «Тиграми»


Глава 1
Новобранец

Война грянула неожиданно. Только по весне газета «Правда» заверяла, что Германия подписала с Советским Союзом Пакт о ненападении и теперь мы друзья. Даже парад совместных – советских и германских – войск в Белостоке провели.

Павел узнал о войне не сразу. Со школьными друзьями он гулял до утра после выпускного бала. Потом с парнями купаться пошел, а когда вернулись, сразу заметили в городке перемены. Люди стояли вокруг репродукторов, и лица у них были хмурые.

– А что случилось-то? – поинтересовался Павел.

– Война! Германия на Советский Союз напала – в четыре часа утра. Вот – обращение Молотова передают.

Сначала новость ошеломила, но потом он даже обрадовался. Как же! На долю дедов и отцов пришлась революция, Гражданская война, стычки на КВЖД, даже финская война. А наши добровольцы, летчики и танкисты – те, кто в Испании воевал?

А вот у него самого ничего интересного не было – только учеба, да еще рыбалка с ребятами. Нет, не на тех фашисты напали. Успеть бы только на войну попасть! Красная Армия в несколько дней врага разгромит и дальше будет воевать на его территории.

Надо в военкомат бежать! У него значок «Ворошиловский стрелок» есть, и с вышки на парашюте он два раза прыгал.

И Павел направился в военкомат.

Там царила суета, бегали военные, во дворе строились команды призванных из запаса мужчин – с рюкзаками и чемоданами.

Но дежурные на входе даже вовнутрь его не пустили.

– Тебе сколько лет?

– Семнадцать.

– Вот когда подрастешь, тогда и вызовем.

– Да к тому времени война закончится!

– Парень, иди, не мешай. Не до тебя!

Павел покрутился во дворе военкомата, с завистью глядя на военнообязанных – двадцати-тридцатилетних мужчин, да и пошел домой. Поговорить бы сейчас с друзьями, поделиться новостями.

Жил Пашка недалеко от Энгельса, в небольшом городке, в республике немцев Поволжья. Была такая до войны. А на русском языке говорили не хуже, чем на своем родном. И Пашка, общаясь с ними, немецкий выучил. Правда, на уроках немецкого в школе ошибки допускал, но говорил быстро, да еще на померанском диалекте.

Вечером пришли с работы родители. Мать была зареванная, вся в слезах, отец хмурый.

Пашка хотел сначала приободрить родителей. Чего плакать, если война закончится скоро, не успев толком начаться? Только отец за ужином сказал, что на работу к ним приходил работник паспортного стола, многим вручил повестки в военкомат.

После ужина отец с матерью долго обсуждал – куда сына определить? Мать склонялась к тому, чтобы Пашка продолжил учебу в местном техникуме связи, но отец решил иначе:

– Пусть пока к нам в мастерские идет, какую-никакую копейку в дом принесет. Вон сколько у нас свободных мест организовалось. Профессию рабочую приобретет, а учеба не убежит никуда.

Назавтра отец пошел на работу вместе с Пашкой.

Так и устроился Пашка учеником слесаря-моториста в мастерские.

Как потом оказалось, отец был прав. В магазинах быстро исчезли продукты, и рабочим начали выдавать рабочие продуктовые карточки. Все сверстники Пашки устроились на работу.

А сводки с фронтов приходили все тревожнее. Немцы оголтело перли на Москву. Через месяц боев почти вся Белоруссия и часть Украины были уже оккупированы. В городок начали приходить первые похоронки.

Павел все ждал – когда же Красная Армия нанесет решающий удар? Когда погонят немцев? В обеденный перерыв, прослушав сводку Информбюро, где перечислялись оставленные после тяжелых боев города, он спорил до хрипоты с такими же подмастерьями:

– Товарищ Сталин, а также Ворошилов и Буденный заманивают фашистов, а потом как дадут! Как Кутузов!

Но месяц шел за месяцем, сводки с фронтов приходили все тревожнее и страшнее, а жизнь становилась все сложнее. В магазинах исчезли не только продукты, но одежда и обувь. А радужные надежды на скорую победу пропали после разговора с раненым. Их сосед, живший в соседнем подъезде, вернулся с фронта без ноги. Сидя на лавочке, он попросил Пашку принести спичек – это же не тяжело.

Павел уважил соседа-инвалида. Покосившись на культю, уселся рядом на скамейке.

Сосед пыхнул самокруткой.

– Дядя Саша, а на фронте страшно?

– Страшно, пацан. Немец прет безудержно. У него танки и самолеты, бомбами задавили, головы поднять не дают.

– А где же сталинские соколы? Где танки наши?

– Нету их, только в кино и были, – глухо ответил сосед.

В душе у Пашки что-то перевернулось. Как же так? Кино показывали, где пели «Броня крепка, и танки наши быстры», а на деле что? Почему Красная Армия город за городом сдает? Он, как и многие, карту дома завел. Прослушав по радио свежую сводку Совинформбюро, отмечал флажками линию фронта.

А на работе мужчин оставалось все меньше, почти каждый месяц кого-то забирали по повестке. Оставались пожилые люди, молодые ребята – те, кому не исполнилось восемнадцати, да еще женщины.

Наступил день, когда призвали отца Пашки. Он собрал скудный «сидор» с самым необходимым – бритвой, полотенцем. заплаканная мать пыталась положить в «сидор» теплые носки, но отец отмахнулся – там все дадут. К тому же в армии носки не носят, только портянки.

Павел с матерью провожал отца до военкомата, а потом помчался на работу. По законам военного времени за получасовое опоздание следовал тюремный срок.

От отца ждали писем. Пашка проверял почтовый ящик несколько раз в день, а заветного треугольничка не было. Ушел отец на фронт и как пропал – ни писем, ни похоронки. Только позже Павел узнал от сослуживцев отца, что часть их попала в Вяземский котел. Кого не убили, тот в плен попал.

Павел стал из учеников полноправным слесарем – правда, пока только второго разряда. Тонкие работы, требующие опыта и глазомера, ему не доверяли, но многие операции он уже выполнял самостоятельно. Вместо гражданской продукции – моторов «Фордзона» или «Сталинца» на ремонт стали привозить двигатели полуторок и «зИСов», а потом и вовсе танковые дизели В2. Объяснял их устройство бывший танкист, потерявший на фронте руку.

Настал день, когда гражданской продукции вообще не стало. Мало-мальски исправные трактора забрали в армию – в качестве артиллерийских тягачей. А то, что осталось, иначе как хламом назвать было нельзя. Лишь «Фордзоны-Путиловцы» не брали по причине их архаичности. Одни только колеса с плицами да двигатель, работающий на лигроине, чего стоили.

Вот на эти оставшиеся трактора и посадили бывших трактористов из числа пенсионеров и женщин. При МТС, ФзО организовали курсы трактористов для подростков. И Павла записали тоже. Днем он работал в мастерской, потом бежал домой, ужинал – и на учебу.

А в конце октября немцев Поволжья по Указу Президиума Верховного Совета СССР переселили в Казахстан, Омскую и Новосибирскую области.

Павел в одночасье лишился друзей. В душе он не верил, что немцы Поволжья способны вредить. Какие они враги? Имена немецкие да язык, но по духу, по ощущениям они русские. На фронт рвались, только военкоматы их не призывали. В дальнейшем, начиная с 1942 года, немцев стали мобилизовать в Трудовую армию. Положение их было не лучше, чем у заключенных: те же бараки, те же пайки, тяжелейшие условия труда. Но все это Павел узнал уже после войны.

В декабре 1941 года сводки сообщили первую радостную новость – под Москвой разгромили немцев. Столицу удалось отстоять, хотя все комиссариаты, правительство, дипломатические миссии были эвакуированы в Куйбышев.

В январе Павел закончил обучение и получил квалификацию тракториста 2-й категории.

Учиться было легко. Двигатели он знал как свои пять пальцев, а много ли надо времени, чтобы изучить коробку передач да фрикционы? Правда, часов по вождению было мало из-за нехватки горючего – его не хватало даже для фронта, и в тылу экономили каждый литр. Появились машины с газогенераторами, работающие на дровах.

Трудная была зима, холодная. Морозы до сорока градусов доходили. В мастерских тоже было холодно, пальцы к железу прилипали. Питание скудное, а рабочий день – двенадцать часов. Но никто не роптал, люди понимали, что фронту тяжелее, там решается судьба России.

Через два месяца после дня рождения, когда Павлу стукнуло восемнадцать лет, его вызвали в военкомат. Уставший военком с красными от недосыпания глазами, непрерывно куря «Беломор», спросил:

– Курсы трактористов закончил?

– Да.

– Хочешь в танковую школу поступить? Разнарядка пришла. В Саратов, недалеко.

– Хочу. Все лучше, чем в пехоте.

– Тогда собирайся, сынок. Даю тебе два дня – уладить дела на работе и дома.

Таких, как Павел, из их городка набралось пять человек. Добрались они до Саратова на поезде. А тут оказалось целых три танковые школы, и все на одной территории. Только начальство разное.

В первой учили экипажи для танков Т-34, во второй – для «Матильд» и «Валлентайнов», поставляемых в Союз по ленд-лизу, а в третьей – для самоходных артиллерийских установок.

Во второй школе Павел учиться не хотел – он был уже наслышан о том, как горят эти танки. Но о желании никто никого не спрашивал. На построении зачитали списки – кого в какую школу зачислили. Павлу повезло: он услышал свою фамилию в числе курсантов первой школы.

А потом – стрижка, баня, обмундирование. Было холодно, донимал голод. В шинелишках занимались в поле, из-за нехватки техники и топлива ходили «пешим по-танковому», изучали материальную часть танка, связь и топографию, тактику. «Вживую» Павел увидел танк только через месяц.

На вождение отвели всего по десять часов, благо – учеба на тракториста помогла. Боевые стрельбы были всего один раз, и каждому курсанту выделили по три снаряда. Ротный – Чепцов – был зверь, гонял курсантов до седьмого пота, до изнеможения. То ли подготовить лучше хотел, понимая, что три выстрела – это ничто, то ли выслужиться желал перед начальством, чтобы на фронт не попасть.

После выпуска Павлу присвоили звание «сержант», и всех курсантов первой школы отправили в Нижний Тагил, на танковый завод. На месте и формировали танковые полки, стараясь, чтобы в один экипаж попали и уже опытные танкисты, понюхавшие пороху на фронте, и молодые выпускники.

Они получили танки и отправились на полигон – испытать боевые машины пробегом и стрельбой.

Павла назначили командиром танка. Из молодых были также заряжающий и стрелок-радист. Повезло в том, что механиком-водителем к ним в экипаж попал дядька средних лет, уже успевший повоевать. Танк его, БТ-7, сгорел в бою. Он да еще командир танка успели выскочить из горящей машины.

Для Павла тридцатипятилетний водитель казался совсем пожилым. Первоначально он даже не понимал, как им командовать. Михаил Андреевич, как звали водителя, был старше Павла по возрасту, старше по званию – он был старшим сержантом – и более опытным, причем как в житейской мудрости, так и в военной.

– Люки в бою не закрывайте, – поучал он экипаж вечером в казарме, – не то угорите при стрельбе. Да и выбираться при попадании снаряда быстрее. Как только ударило в броню сильно и дымком потянуло – все, вон из машины. замешкаешься – сгоришь. Танк хоть и железный, горит быстро, а еще хуже – боекомплект взрывается.

Молодые слушали со вниманием. Этого в учебнике не написано, да и в танковой школе преподаватели словечком не обмолвились. Скорее всего сами азов выживания не знали, на фронте не побывав.

– Скорее бы на фронт отправили, – добавил Михаил Андреевич как-то. – Там хоть кормят сносно, а тут не успел из столовой выйти, а кушать снова хочется.

Кормили и верно плохо. Супчик перловый жиденький, кусочек «ржавой» селедки со слипшимися в ком, серыми макаронами да едва заваренный чай. И еще три куска черного липкого хлеба. С голоду не умрешь, но есть хотелось всегда.

– На фронте хоть мясо иногда перепадает, – делился впечатлениями водитель. – А еще лучше, когда в немецкие траншеи ворвешься да по блиндажам пошаришь. У немцев жратвы полно, и харч хороший. Жаль только, не часто такое бывает. Мне только два раза и удалось. Отбили у немцев позиции, а через сутки они нас оттуда выбили.

Хорошая машина «тридцатьчетверка». У немецких танков и броня тоньше, и пушка слабее. Только вот танков у нас мало, немец количеством берет. Пехота ихняя в атаку идет – от пуза из автоматов огнем поливает, патроны не жалеют. А перед атакой обязательно самолетами нашу передовую обработают, потом из пушек обстреляют.

– М-да, – только и нашелся что сказать Павел.

– Да ты не дрейфь, командир. И на фронте люди живут. Не лезь сам на рожон, не подставляй башку попусту под пули. Бомбят или артналет – не бегай, не паникуй, сразу ложись. Ищи воронку или другое укрытие. Под танк не лезь, в него в первую очередь целят.

Танковую бригаду сформировали быстро. Танки погрузили на железнодорожные платформы и отправили на запад, в действующую армию. Вместе с платформами, на которых стояли танки, и теплушками, в которых ехали экипажи, техники и механики, получилось три эшелона, каждый из которых тянули по три паровоза – вес-то был изрядный.

Эшелоны шли быстро, останавливаясь только для бункеровки паровозов углем и водой. А навстречу им тянулись санитарные поезда и эшелоны с эвакуируемыми заводами.

– Вся страна на колесах, – заметил кто-то из танкистов.

– Не о том говоришь. Обрати-ка внимание на название станций, – посоветовал Михаил Андреевич.

– зачем? Я их все рано не знаю.

– К Сталинграду везут.

Сводки о боях под Сталинградом мелькали почти в каждой газете, о боях между Доном и Волгой говорили по радио.

Разговоры в вагонах стихли. Все знали, что едут на фронт, – но куда? Командиры не говорили. Лишь теперь стало понятно, куда эшелоны держат путь, – в самое пекло сражений.

Через несколько дней эшелоны остановились в степи, у небольшого полустанка. Последовала команда выйти из вагонов и разгрузить технику. Для этого выделили наиболее опытных механиков-водителей. Ведь стоило допустить одно неверное движение, и танк свалится с платформы. Поди потом докажи, что ты не вредитель и сделал это не умышленно.

После выгрузки пустые поезда ушли, а бригаду построили. Выступил командир.

– Вам выпала честь служить и воевать в тринадцатом танковом корпусе. Командир его – генерал-майор Танасчишин. Я – командир двадцать пятой танковой бригады подполковник Мясников! Я приказываю – до вечера осмотреть и заправить технику. Ночью бригада совершит марш к месту сосредоточения. Командиры рот – ко мне!

Экипажи разошлись по своим танкам. Каждый занялся своим делом. Танки, хоть и были новыми, требовали регулировки, протяжки. занимался этим механик-водитель, помогал ему заряжающий.

Пока они регулировали натяжение гусениц, Павел осмотрел двигатель, потом уселся за рацию, покрутил верньер настройки. В наушники неожиданно ворвались немецкие голоса. звук был то чистым и четким, то пропадал. Но тем не менее Павлу удалось понять из разговоров, что немцы говорят о станице Голубинской.

– Чего говорят? – В открытый люк сунул голову механик-водитель.

– Сводку хочу послушать, да связи устойчивой нет. – Павел покрутил верньер. Прорвалась музыка, а потом женский голос монотонно бубнил набор цифр.

Павел почему-то поостерегся говорить Михаилу о том, что знает немецкий.

Когда стемнело, дали команду строиться в колонну и начать движение.

– А почему по свету не двинуться? – удивился Павел.

– Потому что бомбардировщики сразу накроют. Даже когда одинокий танк по степи идет, пылит сильно. А уж когда колонна на марше, ее издалека видать. У немцев самолеты-корректировщики, их еще на фронте «рамой» называют за двойной фюзеляж. Почти постоянно в воздухе висят. Как что заметят, сразу «лаптежников» посылают.

– Это что еще за зверь?

– Пикировщиков так называют, «юнкерсов». У них шасси в обтекатели закрыты и выглядят со стороны как лапти. Очень противная штука. Как в атаку заходит – сирены включает, аж кровь в жилах от воя стынет. И бомбят точно. Потому, если увидишь, что он в атаку заходит, – покидай машину.

Павел ни разу под бомбежкой не был. Чего немецким бомбардировщикам в глубоком тылу делать? Да и городок их слишком мал, целей для немцев достойных не было.

Ночной танковый марш оказался занятием сложным. Спереди, на броне стояла единственная фара, пускавшая через узкую щель тонкий лучик света, не пробивавшийся через густые клубы пыли и сизого солярочного выхлопа.

Над грунтовой дорогой висело густое облако. У Павла першило в горле, хотелось чихать, невозможно было вздохнуть полной грудью – сразу начинался сухой удушливый кашель. Ехали с открытыми люками, иначе механик-водитель вообще ничего не видел. На механизмах, на пушке, на лицах и комбинезонах осел толстый слой пыли.

За ночь сделали только две короткие остановки – осмотреть технику. Пока отставших не было.

Больше всех доставалось механику-водителю. Он должен был и двигатель осмотреть, и ходовую часть. Меж тем стрелок-радист просто спал на своем неудобном кресле – как, впрочем, и заряжающий. Все равно делать им во время движения нечего, да и видимости никакой.

Заряжающий бросил телогрейку и брезент для укрывания моторного отсека на пол и устроился вполне сносно. Павел завистливо на него поглядывал, задумав мелкую пакость – именно заряжающего поставить часовым после марша. Хотя, по сути, в армии всегда так было. Ежели нечего делать – спи, служба быстрее пройдет.

Поутру бригада остановилась у каких-то кустов. Экипажи, обнаружив небольшую речушку, с удовольствием умылись. Из грузовиков, следующих в конце колонны, раздали сухой паек – буханку черного хлеба и по две банки тушенки на экипаж. Проголодавшиеся танкисты быстро съели завтрак.

Потом командиров танков позвали к ротному.

– Получен приказ – нашему батальону выдвинуться вот сюда, – палец ротного уперся в точку на карте, – к высоте сто девяносто три. Будем ждать сигнала к атаке. Неисправные машины есть?

– Никак нет!

– По машинам!

Командиры экипажей сложили в планшеты карты. Черт его знает, где эта высота? Топографию в танковой школе изучали плохо – слишком мало часов на нее отводилось. На карте Павел ее нашел, но вот где они сами находились? «Буду держаться в строю роты, не заблужусь», – решил он.

Командир роты взмахнул флажками – не на всех танках были рации, да и командир бригады приказал не выходить в эфир, соблюдать радиомолчание, рации держать включенными только на прием.

Взревели моторы, танки повернули вправо. Основные силы бригады – второй батальон, мотострелковый батальон, разведрота, автотранспортная рота и прочие службы – вроде ремонтно-эвакуационной, медицинской и прочих, остались позади.

На этот раз марш был недолгим. Пройдя около пятнадцати километров, танки встали.

Павел высунулся из люка. Впереди что-то погромыхивало. По ТПУ – танковому переговорному устройству – вдруг закричал радист:

– Товарищ сержант! Команда: развернуться по фронту, атака!

Танки из колонны начали расползаться по полю, пыля и чадя сизыми выхлопами.

Павел старался не отставать. Слева и справа шли танки его, второй роты. Куда идут, где враг? Было непонятно.

Вдруг впереди, в сотне метров раздался взрыв, взметнулось облако дыма и пыли.

– По нас стреляют? – удивился Павел, нырнул в башню и захлопнул люк.

Танки его роты начали стрельбу из пушек. Куда же они стреляют?

Павел приник к прицелу пушки. Танк раскачивался на кочковатом поле, как лодка на волнах. В прицеле мелькали то земля, то синее небо. Где же немцы, где их позиции, куда стрелять? Павел растерялся.

– Командир, прямо по курсу – пушка! – закричал механик-водитель. – Стреляй!

– заряжай осколочным! – скомандовал Павел заряжающему.

Клацнул затвор пушки.

– Готово! – закричал заряжающий.

– Остановка! – вновь скомандовал Павел.

Танк встал, а Павел начал крутить маховик башни, поворачивая орудие по горизонту. Вот – вроде бугорок, и фигурки мелькают рядом. Павел подвел марку прицела, нажал педаль спуска. Танк дернулся, громыхнул затвор, выбрасывая из казенника дымящуюся гильзу.

Снаряд его взорвался с недолетом. затем, ближе к вражеской пушке, взорвался снаряд, выпущенный из другого танка.

– Вперед, не стой! – закричал Павел.

Танк рванул вперед.

– заряжай осколочным! – скомандовал Павел. На занятиях в школе их учили: сделал выстрел – и вперед, нельзя на поле боя стоять неподвижной мишенью. Только почему он промахнулся? Павел чуть не хлопнул себя ладонью по лбу. Дальность! Он не учел расстояния. И сетка на прицеле есть, только он впопыхах ею не воспользовался. Ничего, сейчас он исправит свою оплошность.

– Остановка!

Танк встал. Павел крутил маховички, наводя орудие в цель. Вот и бруствер с немецкой пушкой. Павел навел треугольную марку на цель, нажал спуск и, едва громыхнул выстрел, закричал:

– Вперед!

Только танк рванулся вперед, как раздался удар, и он закрутился на месте.

– Гусеницу сорвало! – закричал водитель.

Крутанувшись на месте, танк встал. И в этот момент раздался еще один удар – по корме.

– Из машины! Подбили! – закричал водитель.

Павел замешкался. Он еще не осознал, что его танк подбит.

Механик открыл люк и стал выбираться. заряжающий отбросил вверх свой люк и тоже полез из башни. Павел пытался отсоединить от шлемофона кабель ТПУ.

– Командир, снимай шлемофон к чертовой матери! – закричал в люк механик-водитель. Он уже выбрался из танка.

Павел сорвал с головы шлем и, ужом выскочив наружу, скатился по броне на землю, больно обо что-то ударившись.

– Бежим подальше, а то рванет! – скомандовал Михаил Андреевич. Фронтового опыта у него было больше, и Павел ему доверял. Они рванули от танка.

– Стой, командир, не туда! Там же немцы!

Пашка остановился. И в самом деле, после того как танк крутанулся на месте, он потерял ориентацию и побежал к немецким позициям. Стыдуха!

Павел развернулся и побежал к экипажу. Но их танк не дымил и не горел. Пашка забежал за танк – какое-никакое, а укрытие. На бегу он успел заметить, что разбит ленивец, и гусеница лежит, размотавшись, позади танка.

– Чего ты кричал – из машины?! Не горит же! – задыхаясь от быстрого бега, он плюхнулся на землю рядом с водителем.

– Когда полыхнет, поздно будет, – резонно ответил тот. – Хана машине. Повезло, что снаряд в корму попал, экипаж жив остался.

Павел пополз к корме. Вражеский снаряд, пробив тонкий кормовой броневой лист, разворотил правый фрикцион. В принципе – повреждения не катастрофические. В ремонтно-эвакуационной роте можно исправить, не отправляя танк на завод.

Павел ползком вернулся к экипажу.

– Фрикцион разбило да ленивец, – сообщил он.

– Командир, ты туда погляди.

Павел приподнялся. На поле боя горели или стояли неподвижно около десятка наших Т-34. Уцелевшие машины пятились назад, огрызаясь огнем.

– Сорвалась атака! Надо к своим уходить.

– Отставить! Я по рации свяжусь с комбатом, пусть тягач пришлет. А до той поры танк охранять будем. Пушка цела, пожара нет.

– Да мы же с места тронуться не сможем! Стоит хоть раз пальнуть, как немцы нас и накроют.

– Исполнять приказ! – уперся Павел.

Он залез под днище танка, к открытому люку – через него покидал подбитый танк стрелок-радист – и забрался внутрь. Рация была включена на прием, в эфире раздавались шорохи, чьи-то далекие голоса. Павел надел шлемофон и включил рацию на передачу.

– Первый, Первый, я Восьмой, прием!

Только после нескольких минут вызовов ему ответили.

– Восьмой! – неожиданно громко и чисто раздалось в наушниках. – Доложите обстановку!

– Товарищ Первый, – зачастил Пашка, – танк подбит, нуждаемся в ремонте. Экипаж жив. Прием!

– Сами двигаться можете? Прием.

– Никак нет, товарищ Первый. Одним попаданием ленивец разбило, вторым, в корму – бортовой фрикцион. Тягач нужен. Прием.

– Будьте у машины. Вечером, по темноте будет тягач. Конец связи.

Павел выбрался из танка.

– Приказано быть у машины, к ночи пришлют тягач.

Экипаж встретил сообщение без энтузиазма. Танк их подбили почти на середине поля, до немецких позиций метров шестьсот. Пока тягач дождешься, немцы могут из пушек танк сжечь или того хуже – попытаться экипаж в плен взять, а танк к себе утащить. Немцы не трогали танки сгоревшие – их не восстановить, только на переплавку. А вот подбитыми не брезговали. Если башня повреждена, можно с другого танка переставить или вовсе ее снять и использовать танк как тягач.

Ремонтом подбитых танков, как своих, так и противника, занимались обе стороны – и немцы и наши. Восстановленная техника продолжала воевать.

На первом-втором годах войны наши восстанавливали немецкие танки до первоначального состояния, а если это было невозможно, переделывали в самоходно-артиллерийские установки. Немцы, если им попадали в руки советские устаревшие танки – вроде БТ-7 или Т-26, переделывали их в тягачи, а танки современных конструкций – вроде Т-34 или КВ – после ремонта ставили в строй в боевых частях. Не брезговали ими даже в эсэсовских танковых частях. Ведь потери в боевой технике, причем огромные, несли обе воюющие стороны. А в бою наш Т-34 превосходил Т-III и Т-IV – основные немецкие танки двух первых лет войны. Это только с 1943 года, когда появились «Тигры» T-VI или «Пантеры» T-V, ситуация изменилась.

Время в ожидании тягача тянулось медленно. Едва заметив какое-либо движение, немцы тут же давали очередь из пулеметов. Вроде бы на поле боя остались только разбитые или сгоревшие танки, но из них выбирались уцелевшие члены экипажей. Ползком или перебежками они передвигались в свою сторону.

– Вот сволочи! – в сердцах выругался механик, привалясь спиной к катку.

– Ты о чем? – не понял его заряжающий.

– Танки в атаку бросили без артподготовки, без пехоты. Даже если бы нам повезло до немецких позиций добраться, без пехоты нас все равно бы пожгли – хотя бы и гранатами.

– Наверное, командиру бригады приказ такой дали.

– Ага! И чем все кончилось? Вон, с десяток танков на поле стоят. Только с завода, заметь, новенькие были.

Откуда-то издалека донесся заунывный звук моторов.

– Немцы, что ли, резервы подтягивают? – обеспокоился Павел.

– Не-а. – Механик-водитель поднял голову, посмотрел на небо. – Немцы бомбардировщики вызвали. Сейчас начнется…

Теперь и другие члены экипажа заметили приближающиеся черные точки. Через несколько минут они выросли в размерах и превратились в самолеты.

– «Лаптежники», – определил механик. – Самая поганая штука на фронте.

Сам того не желая, механик угадал. Немцы называли пикировщики Ю-87 «штуками».

Самолеты построили в небе круг, затем ведущий свалился на крыло и стал пикировать. Душераздирающе завыла сирена.

Ведущий самолет сбросил бомбы, взмыл вверх и пристроился в круг. Бомбы упали далеко от экипажа Павла.

– Промазали? – спросил он.

– Как бы не так! Нужны мы им! Они же видят – тут, на поле, одни «мертвые» танки. Они по скоплению наших бомбят. Разобьют батальон к чертовой матери!

До наших позиций, где в лощине стояли танки батальона, было около километра. Но даже с такого расстояния видеть бомбежку было жутковато. Ахали взрывы, сотрясалась земля, от горящих машин поднимался дым. Павел представил, каково танкистам там, в самом пекле, и поежился. Еще неизвестно, где сейчас лучше, похоже – все-таки здесь, у подбитого танка. По крайней мере, все живы, и нет нужды вжиматься в землю. А что самое обидное – нельзя дать отпор.

Никаких зенитных средств – пушек или пулеметов – у батальона не было. Как и авиационного прикрытия.

– Где же наши-то самолеты, где сталинские соколы? – глядя на безнаказанные атаки «лаптежников», спросил Павел, ни к кому конкретно не обращаясь.

Истребителей не было – ни наших, ни немецких. Немцы себя чувствовали хозяевами в небе.

Через полчаса, показавшихся вечностью, сбросив свой смертоносный груз, пикировщики улетели. А от места расположения батальона в воздух поднимались столбы черного дыма. Так горит боевая техника. Вроде бы железная, но горит краска, резина, пластмасса. От горящих домов дым серый.

Пашка сосчитал дымы. Что-то уж очень много получается, аж двадцать один. С учетом тех танков, которые при атаке подбили, получается около тридцати. Много, очень много. Потери катастрофические. за один день, причем неполный день – до вечера еще далеко, батальон потерял половину техники. Только здесь, лежа у своего искореженного танка, Павел ясно понял, почему мы все время катимся, уступая немцу родную землю. Враг очень силен, технически превосходит Красную Армию, обучен. А у нас не хватает всего: танков, самолетов, зениток – даже простой пехоты.

Долгая будет война, трудная. Но при всем раскладе мы победим – Павел в этой уверенности ни минуту не колебался.

После бомбежки Павел даже сомневаться стал – прибудет ли за ними тягач? Наверняка батальон понес такие потери – не до их танка будет. за машины, потерянные под бомбежкой и в бою, обидно, но технику отремонтировать можно, новую сделать. А люди? После такой бомбежки потери в личном составе быть должны, и скорее всего немалые.

Хотелось пить.

– Мужики, вода у кого-нибудь во фляжках есть?

Воды не оказалось. Как же! Не пехота какая-то там – танкисты! И даже фляжек ни у кого не было. Вместе с тем хотелось и есть.

– Командир, давай Нз съедим? – предложил Михаил.

– Комбат приказал Нз не трогать.

– Ты это немцам скажи. Вон сколько они наших сожгли – вместе с Нз.

Павел подумал немного. В самом деле, есть хочется, неприкосновенный запас в танке есть, а мог ведь и сгореть. Положено в армии личный состав кормить? Положено!

– Сергей, сползай в танк – только не поднимайся. Тащи сюда Нз, поедим по-человечески.

Экипаж встретил приказ Павла с одобрением. заряжающий Сергей заполз под танк, через аварийный люк забрался внутрь и вскоре вернулся с бумажным пакетом. Павел и сам не знал, что в нем лежит.

Пакет вскрыли. Там находились ржаные сухари – около килограмма, банка перловой каши и банка американской консервированной колбасы.

– Живем, хлопцы! – обрадовался Михаил.

Ножом они вскрыли консервы. У запасливого Михаила нашлась даже ложка за голенищем сапога. Ею все и ели по очереди.

– Да тише вы, черти!

Сухари хрустели на зубах так, что Павел не на шутку испугался – не услышат ли немцы.

После еды пить захотелось еще сильнее.

Они дождались вечера. Павел все-таки вызвал по рации комбата.

– Да, тягач будет. Видел, как немцы бомбили?

– Наблюдал.

– Хоть бы одна зенитка была! Ладно, жди. Конец связи.

Когда стемнело, вдалеке затарахтел двигатель. звук приближался. «Наверное, тягач едет», – подумал Павел и приказал заряжающему и стрелку-радисту идти навстречу. Поди найди их в темноте – фары-то зажигать нельзя.

Тягач обнаружили, привели к танку. Только тягачом оказался старенький трактор С-65 Челябинского завода.

Вместе с тягачом прибыли двое ремонтников. Тонким тросом без лишних слов они привязали слетевшую гусеницу за ведущее колесо танка, а толстым, в руку, тросом прицепили танк за крюк на лобовой броне. Но сколько трактор ни силился, ни ревел мотором, сдвинуть танк с места ему не удалось. Слабоват трактор для танкового тягача, да и вес у него маловат.

Немцы сообразили, что на нейтралке что-то происходит. Они выпустили несколько осветительных ракет, но немецкие позиции были далеко, и свет ракет, повисших на парашютиках, не достигал танка. Они дали наугад несколько пулеметных очередей, но пули прошли стороной.

Один из ремонтников убежал за помощью, и часа через два пригнали еще один трактор. Их сцепили тросами цугом. Моторы взвыли, и танк медленно покатился за тягачами. за танком по земле тащилась привязанная гусеница.

Однако и у двух тракторов силенок не хватало, скорость буксировки была меньше скорости пешехода.

Как Павел ни опасался, но тем не менее перед рассветом, к четырем часам утра танк притащили в расположение батальона. Сам комбат пришел посмотреть на эвакуированную машину. Ремонтники подсвечивали керосиновыми лампами.

– Жить будет, – вынесли они вердикт танку. – Фрикционы поменяем, ленивец заменим. Тут делов-то – на день. Благо запчастей с подбитых танков полно.

Комбат пожал Павлу руку.

– Молодец, Стародуб! Не бросил машину! А повреждения ерундовые. Вот рассветет – увидишь, чего тут бомбардировщики натворили.

Первым делом экипаж напился воды, а запасливый Михаил выпросил у ремонтников металлическую флягу литра на три, не меньше.

– Пусть в танке будет, – объявил он.

Когда рассвело, глазам экипажа открылась страшная картина. В какую сторону ни посмотришь, везде были видны обгорелые, искореженные танки. Один вообще лежал на боку с сорванной башней. В другой было, видимо, прямое попадание авиабомбы – корпус его был разворочен изнутри, только катки и остались.

– Весь экипаж накрылся! – поймав его взгляд, сказал ремонтник. – В танке хлопцы сидели, налет пережидали…

Павел тут же вспомнил слова Михаила – при бомбежке убегать от танка подальше. Прав оказался механик.

А у ремонтников работы оказалось много. С одних танков они снимали детали и ставили их на другие, из двух-трех танков собирали один боеспособный. Сильно поврежденные отправляли тягачами в тыл – для транспортировки на танкоремонтные заводы. В тыл же отправили и ставшие безлошадными экипажи. Было указание Сталина – танкистов в пехоте не использовать, формировать из них в ближнем тылу команды. А танки к ним приходили из ремонта.

На войне танк воевал недолго. Хватало его на два-три боя – редко дольше. Хотя были и счастливчики. Некоторые экипажи ухитрялись воевать на полученных с завода танках по два года. Но это были исключения.

Ремонтники трудились не покладая рук. Им помогали экипажи – никому не хотелось остаться безлошадными.

К вечеру танк был уже отремонтирован и опробован на ходу.

Михаил остался доволен ремонтом. А комбат аж почернел от забот. Он получил нагоняй от командира бригады за потерянные танки. А где их спрячешь в степи? Небольшая ложбина, в которую они загнали машины, сверху – с самолетов – была видна прекрасно, а чахлые кустики были не в состоянии укрыть технику.

Бои шли почти непрерывные. Немцы перли, как оголтелые. Но с каждым боем Павел набирался опыта. Теперь он знал, что самый злостный враг не танки противника – с ними бороться было можно, а противотанковые пушки. Низкие, хорошо замаскированные, они выжидали удобного момента и открывали огонь по гусеницам, по неосторожно подставленным бортам. Большую часть потерь танкисты несли именно от них.

У самих немцев противотанковая оборона была налажена хорошо. Не только противотанковая пушка РАК-37, но и самоходки вроде «Хетцера», «Мардера», а в 1943 году – и «Насхорн», и «Фердинанд».

Теперь он перед боем, в ожидании сигнала к атаке, тщательно осматривал через оптику прицела позиции немцев, стараясь запомнить подозрительные места вроде бугорков и земляных насыпей. И в самом начале боя старался накрыть огнем наиболее вероятные позиции немецких артиллеристов.


Глава 2
Трофей

В один из осенних дней 1942 года танковому батальону, в котором служил Павел, удалось отбить у немцев одно из сел. Большая часть села была уже в наших руках, но на окраине немцы еще сопротивлялись.

Танк Павла, укрываясь от вероятного огня противника, шел по огородам, прячась за хаты.

– Командир! – раздалось в наушниках. – Пушка слева, за сараем!

Павел развернул башню немного влево и стал в оптику искать позицию немцев. И ведь как отлично замаскировались фашисты! Сарай как сарай, только из-за угла ствол пушечный с надульным тормозом выступает. Наш танк им не виден.

– Осколочным – заряжай! – скомандовал Павел.

– Готово!

Павел навел пушку на сарай – на то место, где должен был находиться расчет, и нажал на педаль спуска. Выстрел! От сарая только доски полетели.

Когда немного развеялась пыль, стала видна опрокинутая пушка. Но и Павел обнаружил себя.

– Командир! Справа танк!

В бою экипаж помогал командиру. Был у Т-34 недостаток – плохая обзорность. Известное дело – кто в бою первым обнаружит противника и успеет выстрелить, тот бой и выиграл. И часто именно механик-водитель помогал командиру обнаружить цель. У стрелка-радиста лишь узкая амбразура с небольшим сектором обзора впереди, заряжающий помочь не мог – не было у него приборов обзора. Это будет уже потом, значительно позже, когда на Т-34 вместе с литой башней и большим погоном поставят 85-миллиметровую пушку, внедрят командирскую башенку и добавят еще одного члена экипажа – наводчика. Тогда у командира танка появится возможность наблюдать за полем боя, давать экипажу целеуказания. Кстати, у немцев командирские башни на танках были изначально. При захвате трофейной техники наши специалисты танковых конструкторских бюро и танковых заводов тщательно изучали танки врага, искали новшества и слабые места. Все это в дальнейшем становилось основой для соответствующих выводов. То же самое делали и немцы.

Наш Т-34 был хорош, прост в производстве, ремонтопригоден, обладал высокой скоростью. В первые два года войны его пушка могла пробить броню любого немецкого танка на дистанции один-полтора километра. Броня с рациональными углами наклона неплохо защищала экипаж.

Но и недостатков хватало. В броневой защите слабым местом был люк механика-водителя – по нему обычно целили немецкие артиллеристы. При стрельбе из пушки вентилятор не справлялся с удалением пороховых газов из танка, и, чтобы не угореть, экипаж был вынужден открывать люки даже в бою.

Большинство немецких танков имели рации, из наших же рациями были оснащены только командирские машины. Четырехступенчатые коробки передач имели очень тугое переключение, и часто стрелок-радист помогал механику включить нужную передачу. Проблему эту устранили лишь на Т-43–85, установив в серийное производство пятиступенчатую коробку.

Моторы первого года выпуска обладали малым моторесурсом. При резких разворотах на месте под катки попадала земля, и гусеницы рвались. И это было еще не все, с чем сталкивались наши танкисты, но при всем при том это был лучший танк.

На КВ недостатков было еще больше. Из-за большого веса под ним проламывались деревянные мосты, ходовая часть была ненадежной и с трудом выдерживала двухсот– или трехсоткилометровый марш. Пушка Ф-32 или Л-4 была слаба для этого тяжелого танка – такая же стояла на среднем танке Т-34.

Но и хваленая немецкая техника не отличалась надежностью или приспособленностью к полевым условиям – особенно российским. Достаточно сказать, что глубокой осенью и зимой немецкие танкисты столкнулись с неожиданной проблемой. На немецких танках катки гусениц стояли в шахматном порядке. Набившаяся между ними грязь за ночь замерзала, намертво обездвиживая танковые батальоны и полки. Пока это танкистам удавалось освободить ломами машины от грязи или отогреть ходовую часть своего Т-IV, заканчивался короткий световой день. А двигатель завести зимой? Да у немцев зимних масел или подогревателей отродясь не было, а каждый наш Т-34 такой подогреватель имел. Выглядел он неказисто – что-то вроде большой паяльной лампы, устанавливаемой под поддон двигателя, но дело свое он делал исправно. Немцам же приходилось в зимнюю ночь не глушить моторы, а это расход дефицитного для гитлеровцев бензина и бесполезная трата моторесурса.

Павел довернул электроприводом башню. Немецкий Т-IV задним ходом уходил за хату, но башня его разворачивалась на «тридцатьчетверку» Павла.

– Надо успеть! – процедил он сквозь зубы.

Теперь все решала быстрота.

Он навел прицел под срез башни и тут же надавил на спуск. Выстрел!

Черт! Снаряд оказался не бронебойным, а осколочным. Но удар снаряда оказался столь силен, что у немца заклинило башню – слишком мала была дистанция, метров триста. Немецкий танк заполз за хату, скрывшись из вида.

– заряжай осколочным, следом – бронебойным, – скомандовал Павел.

Выстрел по хате осколочным снарядом, и пока от строения летели доски и куски бревен, Павел еще раз выстрелил в это пыльное и дымное облако. Выстрелил по наитию, поскольку ничего видно не было.

Теперь надо выждать, когда осядет пыль.

Стрельба в селе потихоньку стихала. Павел смотрел в прицел и видел, как оседала пыль, как постепенно проступали контуры разрушенной взрывом хаты. Неожиданно слева от нее показались фигурки в черных комбинезонах.

– Анатолий, немецкие танкисты слева, из танка бегут! Ну-ка, пройдись по ним из пулемета! – приказал по ТПУ Павел.

ТПУ – танковое переговорное устройство. В бою, да и просто на ходу, переговоры экипажа без него невозможны – шум двигателя, лязг гусениц, выстрелы из пушки и пулеметов перекрывают любые звуки, в том числе и голоса экипажа.

– Вижу, командир! – раздалось в наушниках.

И следом – одна короткая очередь, за ней – другая… Немцы попадали.

«Так, коли немцы танк покинули, следовательно – мы в него попали. Тогда почему дыма не видно или огня?»

– Михаил, давай двигай к хате, за которой танк стоит, – посмотрим.

«Тридцатьчетверка» двинулась вперед. Михаил вел боевую машину зигзагами, чтобы враг не смог навести пушку, если таковая у них имелась.

Вот и полуразрушенная хата. Стоят только две стены, из-за них видна часть корпуса немецкого танка.

Павел посмотрел через амбразуру для стрельбы из личного оружия.

Немецкий танк стоял неподвижно, двигатель его не работал, башенные люки были открыты.

– Похоже, бросили немцы танк! – высказал свои мысли Михаил.

– Ага, сам так думаю. Пойти, что ли, посмотреть?

– Опасно, командир!

– Все-таки я посмотрю. Анатолий, прикроешь из пулемета, если что.

Павел открыл башенный люк и вытащил из кобуры «наган». Конечно, лучше бы пистолет «ТТ», он мощнее, но танкистам их не давали. По мнению военачальников, из пистолета было трудно отстреливаться через амбразуры – ствол «ТТ» не проходил в нее.

Были в танке с каждой стороны башни по небольшому круглому отверстию, закрытые изнутри броневыми пробками. В случае если танк подобьют и враг окружит его, можно отстреливаться из личного оружия.

Но Михаил, как фронтовик, на вопрос Павла об амбразурах лишь посмеялся.

– Уж коли танк подбили и он неподвижен, из «нагана» не отобьешься. У танкового пулемета и пушки есть мертвые, непростреливаемые зоны. Амбразуры же не позволяют вести круговой обстрел, если немцы окружили. Подойдут с кормы, сунут дымовую шашку к смотровым щелям – так сам или выскочишь из танка, или задохнешься.

Павел крадучись подошел к T-IV. Никаких звуков изнутри танка слышно не было. Он постучал рукояткой револьвера по корпусу машины. Никакой реакции!

– Тут нет никого!

Павел обошел танк – интересно было посмотреть, куда угодили его снаряды и какие повреждения нанесли. От осколочного снаряда, что попал в нижнюю часть башни, были видны следы осколков на броне. Но немцы покинули танк отнюдь не после первого попадания, и надо искать след от бронебойного снаряда. Но сколько Павел ни осматривал корпус и башню, этого следа он не находил.

Из «тридцатьчетверки» выбрался Михаил:

– Командир, ты чего круги нарезаешь вокруг чужой железяки?

– След ищу от бронебойного снаряда. Куда-то же я угодил, раз немцы танк бросили.

– Так вот же он! – Михаил указал рукой.

Павел чуть от стыда не сгорел. Башня и корпус танка были целы – снаряд угодил по стволу пушки, срезав небольшой кусок крупповской стали и изогнув ствол. Стрелять из такой пушки было уже невозможно. Так вот почему экипаж сбежал – отстреливаться не могли. А что такое танк на поле боя без орудия? Мишень! А ведь с виду почти цел.

Павел с Михаилом еще раз обошли танк. В голове у Павла родилась сумасшедшая мысль:

– Михаил, сможешь завести «немца»?

– Командир, ты что удумал?

– Немецкий танк в наше расположение пригнать.

– Тогда лучше его на буксир взять.

– зови ребят, пусть помогают.

Михаил развернул свой Т-34 и подогнал его кормой к передку T-IV. заряжающий и стрелок-радист едва надели на крюки стальной буксировочный трос. Трос был тяжелый, проволочки искололи заряжающему руки.

– Готово!

Экипаж забрался в танк.

– Потихоньку трогай, – скомандовал Павел.

Михаил подал танк вперед. Трос натянулся, как струна, и немецкий танк тронулся с места. Экипаж дружно закричал: «Ура!»

Так они и заявились в расположение части. Павел, высунувшись по пояс в открытый люк, ловил восторженные и удивленные взгляды своих танкистов и пехоты.

Спрыгнув с брони, он доложил командиру роты:

– Экипаж подбил «немца» T-IV. Немцы сбежать попытались, так мы их из пулемета… А танк на буксире приволокли.

Лицо Пашки расплылось в улыбке. Улыбнулся и командир:

– Давай посмотрим, что ты за трофей притащил.

Оба обошли трофейный танк. Командир роты сразу увидел оба попадания.

– Чего же ты осколочным в него стрелял?

– Так он за хату уползал, в укрытие. Я боялся не успеть.

– Все равно молодец! Надо комбату доложить. У нас еще таких трофеев не было. Отдыхайте.

Экипаж отцепил от трофея буксирный трос, и все пошли на кухню.

Видимо, командир роты доложил комбату о трофее. Вечером в роту пришел политрук, собрал личный состав роты и произнес зажигательную речь. В конце заявил:

– Бейте врага, как экипаж сержанта Стародуба! – И пообещал представить экипаж к наградам. Но то ли он забыл о своем обещании, то ли время для наград было неподходящее – наши отступали по всем фронтам, но награды Павел не дождался. А ему так хотелось хотя бы медаль получить, скажем – «за боевые заслуги» или «за отвагу». Не за награды он воевал, просто старался исполнять свой воинский долг – есть такое понятие для настоящего мужчины; но все же было бы приятно.

После этого случая в роте и даже в батальоне Павла стали узнавать.

– Смотри, это же тот сержант, что немецкий танк трофеем взял, – говорили за его спиной.

Первые несколько дней такое внимание к собственной персоне Пашке льстило, но затем он стал раздражаться. Чего на него пальцем показывать, он же не слон в зоопарке!

Немцы напирали здорово, и нашим все время приходилось отступать. Шестая армия Ф. Паулюса, усиленная четвертой танковой армией Г. Гота, вышли на оперативный простор, в степи между Доном и Волгой. Для наступающих танков – самая подходящая местность: ни лесов, ни болот, и частям Красной Армии укрыться негде. Вырытые наспех окопы и капониры с воздуха просматривались отлично. В воздухе почти все время висели самолеты-разведчики «Фокке-Вульф 189», прозванные солдатами «рамой» за сдвоенный фюзеляж. Летал он высоко, ни одна зенитка достать не могла. Солдаты знали: где висит «рама» – жди беды. Самолет этот был как злой предвестник. После его полета налетали эскадрильи «лаптежников», и начиналась ожесточенная бомбежка. И если пехотинцы могли зарыться в землю, то куда спрячешь в степи танки или другую боевую технику? Артиллеристы, танкисты, транспортники – все несли большие потери. С воздуха немцев поддерживал четвертый воздушный флот под командованием зенитного аса, генерал-полковника Вольфрама фон Рихтгофена.

В середине июля несколько дивизий РККА попали в окружение в районе Миллерова, а 23 августа 14-й танковый корпус немцев прорвался к Волге севернее Сталинграда, отрезав 62-ю армию от остальных сил Сталинградского фронта. Обстановка складывалась тяжелая. Если немцы возьмут Сталинград, то этим они перережут важную водную артерию – Волгу, по которой на нефтеперерабатывающие заводы поступала легкая бакинская нефть. Кроме того, с падением Сталинграда Советский Союз нес большой урон в глазах союзников.

По данным же разведки, был еще один важный фактор. После падения Сталинграда на стороне Германии в войну вступила бы Турция.

Город надо было удержать любой ценой. В это время вышел приказ Сталина № 227, прозванный на фронте «Ни шагу назад». И 30 августа приказом Ставки создается Донской фронт под командованием К. К. Рокоссовского. На фронт было отправлено семь свежих, полностью укомплектованных дивизий.

Вот туда, в состав Донского фронта, под командование К. К. Рокоссовского, и выделили танковую бригаду, где служил Павел. Бригада к тому времени потеряла почти половину танков и третью часть личного состава. Но в это тяжелое для страны время каждый танк, каждый самолет были на счету. По слухам, Сталин сам распределял танки на фронте.

Танк Павла двигался маршем по грунтовке в составе своей роты. Для рассредоточения, чтобы не попасть всем батальоном под удар вражеской авиации, другие роты шли по другим дорогам. В принципе танкам дороги и не нужны, для них степь не хуже дороги, лишь бы глубокие овраги путь не преградили.

Рота растянулась в движении, потому что из-за впереди идущего танка поднималась пыль. Видимости не было никакой. Вероятно, именно эти клубы пыли и привлекли к себе внимание немецких пикировщиков. за ревом танкового мотора услышать их было невозможно.

Справа от дороги, рядом с впереди идущим танком взметнулся взрыв.

Первой мыслью у Павла было: «На мины наткнулись!» Но мина взорвалась бы под гусеницами, а не рядом.

– Остановка! Все из машины! – скомандовал он.

Приказ был выполнен моментально. Танк остановился как вкопанный. Экипаж выбрался из открытых люков, танкисты бросились в разные стороны.

Танк Павла был замыкающим, и Павел видел, как машины его роты пока идут вперед. Он бросился в танк и натянул шлемофон:

– Товарищ Пятый! Авианалет! Над нами «лаптежники»!

Но в наушниках – только треск.

Впереди грохнул взрыв, за ним – еще. С ревом выходя из пике, над «тридцатьчетверкой» промчался «Юнкерс-87».

– Сунцов! Это Стародуб! – открытым текстом закричал Павел. – Воздух!

Впереди раздался еще один взрыв.

Павел высунулся из люка. Далеко впереди горели дымным пламенем два танка его роты. А сверху пикировал еще один самолет, причем Павлу показалось, что пикировал прямо на него. Как он выскочил из башни, Павел даже не вспомнил. Стремглав кинулся в сторону, где призывно махал рукой Михаил – он с экипажем укрылся в свежей воронке от авиабомбы.

На фронте существовало твердое убеждение, что в одну и ту же воронку снаряд или бомба дважды не попадают.

Павел прыгнул в воронку, скатился на дно. Он запрокинул голову и увидел, как от пикировщика отделилась бомба. Нарастал свист, леденящий душу и парализующий волю.

Павел закрыл руками уши. Оглушительно грохнуло, причем совсем недалеко. На укрывшийся в воронке экипаж посыпались комья земли.

Немецкие самолеты построились цепочкой и улетели. Павел удивился. Налет закончился быстро, скорее всего у немцев закончились авиабомбы.

Экипаж, отряхиваясь и отплевываясь, выбрался из воронки.

Танк, который шел впереди, лежал на боку, опрокинутый взрывом. Немец немного промахнулся: бомба легла неподалеку, и взрывной волной тяжелую боевую машину подбросило, как щепку.

Из ложбинок и воронок стали появляться танкисты.

– Ничего себе! Пять метров в сторону, и танку был бы каюк! – удивлялись танкисты.

Видимых повреждений перевернутый танк не имел, и его решили поставить на гусеницы. Прицепили буксирным тросом к Т-34 Павла, и Михаил дернул.

Трос натянулся, как струна, гусеницы скребли землю. Перевернутый танк качнулся, потом упал на обе гусеницы. Удар был такой, что Павел почувствовал, как дрогнула земля.

Оба экипажа стали осматривать пострадавшую машину и, к своему удивлению, повреждений не нашли, даже двигатель сразу завелся.

Оба танка двинулись вперед – надо было узнать, живы ли экипажи сгоревших танков.

Когда они подъехали к голове колонны, там уже стояли экипажи двух уцелевших танков. Едва экипаж Павла выбрался из машины, как они увидели – головы танкистов обнажены, шлемофоны бойцы держали в руках.

– Кто? – спросил Михаил.

– Экипаж командира роты Сунцова и экипаж Кузьмина.

Несколько минут они постояли молча. Сгоревшие танки еще чадили, исходя смрадным дымом. Краска на машинах обгорела, и башенные номера прочитать было невозможно.

– Что делать будем? – спросил командир одного из танков, сержант Супрунов.

– Приказ выполнять! – жестко ответил старшина Ивлев. – Поскольку я здесь старший по званию, командование ротой принимаю на себя. По машинам!

Поредевшая колонна из четырех танков поползла дальше. Только от места бомбежки далеко уйти не удалось. Вдалеке, из-за пригорка, показались немецкие танки – Павел разглядел их в прицел. Угловатые башни не оставляли сомнений, хотя крестов видно не было. Дистанция для стрельбы была слишком большая.

– Принять боевой порядок! – услышал Павел приказ.

Танки, следовавшие колонной, расползлись по фронту, образовав жиденькую цепь. «Один, два, три», – начал считать Павел вражеские танки.

– Шестнадцать! – подвел он итог. – Это же по четыре на один наш!

Танки быстро сближались. У немцев не выдержали нервы, и они начали стрельбу первыми. Однако снаряды их пока не причиняли урона. Они рвались рядом. А если и попадали, то рикошетами. Только резкий удар по броне ощущался.

Павел приник к прицелу. Судя по сетке дальномера – пора! Он навел пушку по горизонтали.

– Остановка!

Танк встал. Павел поправил наводку, выстрелил. В прицел было видно, как снаряд высек искру из башни T-IV и срикошетил.

– Бронебойным!

Клацнул затвор пушки.

– Готово!

Павел едва коснулся маховика, поправляя прицел. Выстрел! На этот раз вполне удачно.

Немецкий танк остановился, изо всех его щелей повалил черный дым.

– Есть один! Бронебойный!

– Командир, нельзя стоять, подобьют! – закричал Михаил.

Танк дернулся вперед, и на место, где он только что стоял, угодил снаряд. И правда, не на полигоне же он, надо маневрировать.

Михаил вел танк короткими зигзагами. На поле уже горели три немецких танка.

Павел поймал в прицел еще один танк.

– Остановка!

Танк замер. Михаил поправил прицел и нажал педаль спуска. Выстрел! Немецкий T-III крутанулся на месте и остановился, подставив борт.

– Бронебойный!

И тут же влепил снаряд по корпусу, между катков. Раздался взрыв, с танка сорвало башню.

– Еще один испекся! – оповестил Павел экипаж.

Другие «тридцатьчетверки» тоже вели активную стрельбу. На поле боя застыли неподвижно уже семь танков врага.

И немцы дрогнули. В прямом бою против Т-34, без поддержки артиллерии шансов у них было мало. Немецкие танки поползли назад и скрылись за бугром.

Наши Т-34 остановились.

– Все целы? – затрещала рация. – Стародуб?

– Цел, подбил два танка.

– Супрунов?

– В порядке. И я два подбил!

– Иванютин?

– Цел, командир. Только одного успел ущучить.

– Спать меньше надо! Снаряды остались?

Павел повернулся к заряжающему:

– Сколько у нас бронебойных осталось?

– Четыре штуки и осколочных семь.

Павел доложил. Ситуация со снарядами у всех была похожей. На небольшой бой хватит, не более.

– Ждите указаний.

Ивлев отключился. Наверное, пытается связаться по рации с командиром батальона.

Приказа Павел не получил – не успел. Немцы выкатили из-за бугра две пушки. Увидев это, Павел закричал заряжающему:

– Осколочный!

Клацнул затвор пушки. Павел приник к прицелу, и в этот момент по корпусу танка раздался страшный удар. Потянуло дымом, и Павел потерял сознание.

Он очнулся от боли в ногах. Немилосердно трясло – его куда-то везли.

Пашка открыл глаза.

Он лежал на моторном отсеке танка, рядом с ним сидел заряжающий Сергей.

– Очнулся, командир?

Непослушными, пересохшими губами Пашка спросил:

– Что случилось?

– Подбили нас, командир! Только двое нас из экипажа осталось. Танку – хана полная.

– А я как здесь?

– Я успел через нижний люк вытащить. Три наших танка сожгли с экипажами, только танк Супрунова остался, да снарядов нет.

– Ноги больно.

– Так ведь ранен ты, командир. Ничего, до госпиталя довезем, там подлечат. Потерпи.

Танк рычал, вздрагивая всем корпусом на кочках и рытвинах. В эти моменты становилось особенно больно, и Павел закусывал губу, чтобы не закричать.

Пытка продолжалась еще около часа.

Наконец танк встал. Из башенного люка выбрался Супрунов.

– Жив?

– Вроде.

– Кажись, добрались.

Вчетвером Павла сняли с кормы танка, перенесли и уложили на носилки. Понесли. Носилки раскачивались, и у Павла закружилась голова.

– Куда мертвяка понесли? – раздался мужской голос.

– Да он же ранен, ты чего?

– Так ногами вперед несете.

– Врача давай, видишь – товарищу нашему плохо, ранен он.

– Сейчас. Поставьте пока носилки.

Вскоре к носилкам подошел военврач – в забрызганном кровью халате и с папиросой в зубах. Осмотрев Павла, он сказал:

– Оперировать надо, только медсанбат наш эвакуируется – немцы прорвались. Сейчас только перевяжем, и – на грузовик.

Павла перевязали прямо поверх окровавленного комбинезона.

– Ну, бывай, Стародуб! Может, еще свидимся.

Его боевые товарищи осторожно пожали ему руки, и танк, взрыкнув мотором, уехал.

Двое санитаров погрузили носилки с Пашей в грузовик, где уже лежали несколько раненых. В кузов забрались легкораненые, заняв все свободные места. Двое сели в кабину, а один даже встал на подножку – окружения все боялись, как огня.

Грузовик ехал долго, больше часа, пока легкораненые не закричали: «Волга!» Грузовики погрузили на паром и переправили через реку.

Госпиталь располагался в небольшом селе недалеко от Сталинграда, в здании школы.

После осмотра раненых носилки с Павлом понесли в операционную. Бинты разрезали вместе с комбинезоном. Хирург осмотрел ноги Павла и покачал головой:

– Эк тебя осколками нашпиговало! Потерпи.

Доктор сделал несколько уколов новокаина рядом с ранами и начал орудовать инструментами. Пашке все равно было больно, он ощущал, как доктор ковыряется в его теле пинцетом, извлекая осколки. Осколки военврач бросал в таз.

Пашка считал сначала – один, два, три, четыре… Потом он сбился со счета, потому что доктор спросил:

– Что ты там шепчешь?

– Осколки считаю.

– Чего их считать, я тебе их после подарю. Повезло тебе, парень, кости целы, а мясо срастется.

Пашку отпустило. В дороге он переживал, что перебиты кости, что он может остаться хромым или, еще хуже – что ноги ему отрежут. Видел он в Саратове, во время учебы в танковой школе, инвалидов без ног. Они ездили по тротуарам на самодельных тележках, на которых вместо колес стояли подшипники. Гремела такая тележка сильно. Инвалиды отталкивались от тротуара деревяшками, которые держали в руках. Пашку обуял ужас, когда он увидел безногого инвалида в первый раз. Но его миновала эта тяжелая доля.

Хирург наложил швы, перебинтовал:

– Все, герой.

– Почему «герой»?

– Не кричал, не матерился – достойно вел себя. Сестра, уносите его в палату.

Павла перенесли в палату, переложили на кровать. Как давно он не лежал на чистом белье! Он попытался вспомнить и не смог – провалился в сон.

Проспал Пашка часть дня и всю ночь. Утром же весь госпиталь был разбужен грохотом взрывов, от которых сотрясалось здание. Немцы бомбили село и переправу через Волгу.

Среди раненых пополз слух, что госпиталь будут эвакуировать в тыл.

На следующий день слухи подтвердились. Пришли грузовики, в госпитале началась суета. Грузили раненых, медицинское оборудование и везли до какого-то безымянного полустанка, где перегружали в санитарный поезд. Тяжелораненых располагали на нижних полках, Павла уложили на верхнюю, боковую.

Поезд загрузили быстро, часа за два. Он сразу же отправился с полустанка – боялись налета вражеской авиации. Мирно постукивали на стыках колеса, вагон раскачивало, и Пашка уснул.

Они ехали почти сутки. Павел выспался, отдохнул, отмяк душой. И все бы хорошо, да беспокоили раны. Из них сочилась сукровица, потом появился гной. Повязки промокали, и их приходилось часто менять. Когда отдирали от ран присохшие бинты, Павел едва не кричал от боли.

– Изверги, душегубы! – стонал он.

Поезд прибыл в Пермь, и раненых рассортировали по местным госпиталям. Павел попал в местную городскую больницу, ставшую госпиталем. В палате находились двенадцать раненых, или ранбольных, как их здесь звали, и это была не самая большая палата. В соседней, большой палате их было сорок.

В палатах и коридорах стоял тяжелый запах крови, гноя, лекарств.

Павлу начали делать уколы, накладывать повязки с мазями. Постепенно исчез гной, сукровица, и раны начали затягиваться. Павел стал выходить в коридор вместе с другими ранеными, подолгу стоял у географической карты, на которой флажками отмечали линию фронта. Флажки делались из использованных иголок и бумаги. А уж в двенадцать часов, когда передавали сводки Совинформбюро, у репродуктора собирались все ранбольные из числа ходячих. Слушали, сразу отмечали флажками на карте изменения, обсуждали.

Почти каждый день флажки приходилось переносить все дальше на восток. В сводках прямо не говорилось о сдаче городов – сообщали о тяжелых боях у населенных пунктов. Но раненые в госпитале были со многих фронтов, знали положение, города и села.

И вдруг, как гром среди ясного неба, радостное известие – 19 ноября наши войска начали наступление сразу в двух местах и 23 ноября соединились у города Калач, замкнув кольцо вокруг Шестой армии Паулюса.

В этот день госпиталь бурлил, никто не хотел спать в тихий час – ранбольные собирались у карты, обсуждали долгожданную новость, радовались.

– Не все немцам наступать, теперь сами в котел попали, пусть попробуют – каково оно.

А Пашка влюбился – в первый раз в жизни. Перевязки с мазями ему делала молодая медсестричка Лидочка. Небольшого росточка, с длинными, пышными волосами, которые выбивались из-под шапочки, с тоненькой фигуркой, нежными пальчиками, всегда улыбчивая.

Насчет пальчиков Пашка сразу обратил внимание. Как только перевязки делала Лидочка, раны болели меньше.

Раньше, когда Пашка был школьником, он внимания на девчонок не обращал. Больше общался с ребятами, и интересы у него были мужские – техника, моделирование самолетов, рыбалка, футбол. Скорее всего для любви просто не пришло время.

Теперь же, после танковой школы и боев на фронте, Пашка быстро повзрослел, возмужал. Казалось бы, пробыл он на фронте неполные три месяца, а опыта набрался, как за три года. Не зря на фронте год за три считался.

Лидочка улыбалась всегда, и Пашка считал, что улыбки предназначались ему. Но потом узнал от раненых, что она со всеми вела себя ровно и ласково.

Павел старался улучить каждую свободную минутку, чтобы поговорить с медсестричкой, даже просто полюбоваться на нее издалека. Походка у Лидочки была легкой, летящей.

Раненые заметили его интерес к медсестричке и стали давать советы:

– Парень, ты рот на нее не разевай! Кто ты такой? Раненый! Подлечишься – и поминай как звали. А женщинам – им стабильность подавай. Был бы ты офицером с денежным аттестатом – тогда другой вопрос.

Другой раненый тоже сообщил:

– Не подкатывайся, не обломится. Пробовал я уже. Она всех вежливо отшивает. А тому, кто понастойчивее, понаглее, так она и по морде съездить может.

Павел не представлял, как Лидочка может кого-то ударить. Хотя среди раненых разные люди встречались. Некоторые в госпитале кусок пожирнее урвать пытались – лишний кусок хлеба съесть, самокрутку с табачком у товарища выпросить. Их таких и на фронте хватало. Вроде и не трусили, и в атаку со всеми ходили, однако при удобном случае старались за спину товарища спрятаться, трофеями не брезговали.

Но если Павел и сам не прочь был разжиться едой в брошенных немцами или захваченных блиндажах, то эти не брезговали снять с убитого часы или стянуть сапоги. Такие хвастались своим умением жить, но Павел, как и большинство его собратьев по оружию, не то что их презирал, но относился брезгливо.

Павел не раз пытался поговорить с Лидочкой, но она была занята, работа – не место для пустопорожней болтовни. Он даже пытался напроситься в провожатые, но Лидочка лишь засмеялась в ответ на его предложение:

– Паша, ты собираешься провожать меня в исподнем? На улице холодно.

И правда, на улице уже лежал снег, а Паша, как и все ранбольные, имел на себе лишь нательную рубаху и кальсоны, а сверху – серый халат. На ногах – тапочки дерматиновые без задника. Цивильную же одежду взять было негде.

Так и не сбылась его мечта. Смотрел только издалека на Лидочку да вздыхал.

Раны Пашки затянулись, оставив лишь розовые рубцы.

Выписали его неожиданно. В один из дней вызвали к начмеду, осмотрели, покивали головами.

– Танкист?

– Так точно.

– Лечение твое, голубчик, закончено, сейчас мы оформим тебе документы. У старшины в каптерке получите обмундирование и с группой выписывающихся – в запасной полк.

– Слушаюсь, товарищ военврач.

Халаты скрывали петлицы на гимнастерках докторов, и всех их ранбольные называли просто военврачами.

Павел посидел в коридоре, пока осматривали остальных ранбольных. Потом получил на руки справку о ранении и красноармейскую книжку. Старшина в каптерке одел его в сильно поношенное, но выстиранное обмундирование.

– Старшина, я же танкист, сержант, а петлицы пехотинца, к тому же рядового.

– Ты думаешь, у меня здесь военторг? Бери, что дают. Если что – переоденут в запасном полку.

И в сердцах бросил ему телогрейку вместо шинели, а вместо сапог – ботинки с обмотками.

Павел переоделся, посмотрел на себя в зеркало, висящее в коридоре. Ну – чучело натуральное, таким только детей пугать! К слову, других одели не лучше.

Их команду – двенадцать человек – забрал младший лейтенант, прибывший на полуторке, как называли грузовик «ГАз-АА». Тряслись на морозе в кузове грузовика недолго – запасной полк располагался на окраине города. После обжигающего ветра в казарме показалось тепло: здесь топились «буржуйки» – железные печки, труба от которых коленом выходила в окно казармы. Дров эти «буржуйки» жрали немерено и давали тепло, пока горели дрова. Но чуть не усмотрел и дрова прогорели – сразу же становилось холодно.

В запасном полку формировались команды для отправки на фронт. Быстрее всего набирали маршевую команду из пехотинцев. Пореже – из артиллеристов, саперов, связистов. Павел же застрял в полку на два месяца, встретив новый, 1943 год в казарме. Танкистов не хватало, многие экипажи гибли со своими танками. Потому существовал приказ Сталина – танкистов и летчиков отправлять строго по воинской специальности. Из других госпиталей прибывали танкисты, и в конце января их маршевую колонну отправили в Челябинск, где формировали танковые части и получали с завода новые танки.

Пашка обрадовался. В запасном полку кормили скудно, по тыловым нормам – только чтобы ноги не протянуть, и после госпиталя все время хотелось есть. А еще было холодно.

Команда под начальством старшины из бывших ранбольных добиралась до Челябинска поездом. Все уже имели фронтовой опыт и радовались, что танки будут челябинские, а не Горьковского завода, к которому было много претензий.

В Челябинске Павел, как и другие военнослужащие, впервые увидел погоны. Их ввели еще с января 1943 года, но «вживую» он увидел их впервые. Да и знаки различия отличались; было непривычно видеть у офицеров на погонах звездочки, а не привычные «кубари» и «шпалы».

Пашку, как и других, переодели. Пока полк ждал танки с завода, проводились занятия – по материальной части, по тактике – ну и политзанятия. Пашка на них больше дремал.

После введения погон изменились наименования должностей. Например, если раньше были батальонные и полковые политруки и комиссары, то теперь появились замполиты. Их 22-я бригада уже успела повоевать, теперь прибыла за техникой. Вернее, прибыл только танковый полк, состоящий из двух танковых батальонов. Остальные подразделения бригады – штаб, разведрота, мотострелковый батальон, зенитный дивизион, автотранспортная и ремонтно-восстановительная рота, так же как и медсанвзвод, оставались в резерве. Командовал бригадой подполковник Веденичев Николай Григорьевич.

Были сформированы экипажи, поскольку более чем наполовину в полку были новички, прибывшие из танковых школ, из госпиталей, запасных полков.

Под командованием Павла оказались сплошь молодые ребята, не бывшие на фронте, не нюхавшие пороху. Теперь уже Павел рассказывал им, как в свое время механик-водитель Михаил ему, Павлу, об особенностях танкового боя и способах выживания на фронте.

Слушали его внимательно, в глазах молодых ребят он был фронтовиком, человеком опытным, хотя Павел был не намного их старше.

Батальон, в котором служил Павел, наконец получил танки – новенькие, еще пахнущие краской, с заводской смазкой на пушке. Павел нашел в танке целый ряд отличий. Вроде и времени прошло немного с тех пор, как в 1942 году он получал новую «тридцатьчетверку», а завод уже выпускал более совершенные боевые машины.

На лобовые листы ставили дополнительные броневые листы, и общая толщина брони стала 60 мм. Стали устанавливать новую, пятискоростную коробку передач, и водители облегченно вздохнули.

На полигоне при заводе экипажи опробовали танки. Если находились неисправности, заводчане их оперативно устраняли. А потом их, второй батальон, погрузили в эшелоны. Танки находились на платформах, экипажи ехали в теплушках.

Старшина Васильев, фронтовик, имевший уважаемую среди солдат медаль «за отвагу» – предмет зависти многих, глядя на проносящиеся мимо станции, промолвил задумчиво:

– На юг везут, похоже – на Кавказ.

Однако старшина ошибся.

Выгрузили их на пустынном полустанке. Как сказал замполит, майор Рябцев, недалеко от Курска. Откуда Павлу, как и многим его товарищам, было знать, что 12 апреля на стол Сталину лег переведенный на русский язык план директивы № 6 «Об операции «Цитадель». Эти данные были получены разведчиком, работавшим под именем Вернер в самой верхушке верховного немецкого главнокомандования. Фамилия этого человека до сих пор не рассекречена.

В ходе зимнего наступления Красной Армии и последовавшего затем контрудара немцев на Восточной Украине образовался выступ глубиной 150 км и шириной 200 км, обращенный в западную сторону. Немцы планировали нанести два удара: с севера, из района Орла, и с юга, со стороны Белгорода. Группы войск должны были сойтись в районе Курска, окружив войска Центрального и Воронежского фронтов. Наступление сначала планировалось на май, потом на июнь; окончательно же немцы решили начать наступление 5 июля в три часа ночи. Надо заметить, что на Восточном фронте немцы воевали по берлинскому времени.

Наступление переносилось трижды из-за задержек с поставками на фронт новейших немецких танков PZ. Kpfw V «Пантера». К моменту наступления немцы успели получить 190 «Пантер» и 134 «Тигра». Новые боевые машины в первую очередь поступали в танковые и моторизованные дивизии СС. В частности – «Дас Райх», «Великая Германия», «Мертвая голова», «Лейбштандарт».

Чтобы взломать оборону русских, основной танковый удар бронированным кулаком должен был нанести второй танковый корпус СС в направлении на Прохоровку, где условия местности позволяли вести массированные танковые атаки.

В районе Белгорода, на южном фасе, группой армий «Юг» руководил генерал Герман Гот. Туда входили 4-я танковая армия, 24-й танковый корпус и оперативная группа войск Кемпфа.

Наши войска выстроили глубокоэшелонированную оборону – 8 рубежей. Строились ДОТы и ДзОТы, рылись противотанковые рвы, устанавливались минные поля на танковых направлениях. По ночам скрытно подтягивались резервы – артиллерийские, танковые части, пехота. Днем над позициями наших войск, чтобы не допустить вражеские самолеты-разведчики, постоянно барражировали истребители.

Казалось, предусмотрели все. Органы СМЕРШа через перевербованных агентов и диверсантов вели с абвером радиоигру.

Немцы были в твердой уверенности, что наши войска не знают об их планах и русские собираются наступать южнее, на Харьковском направлении. Не выявив подготовку Красной Армии к упорной обороне и последующему контрнаступлению, они сильно просчитались. Но и наши военачальники – Г. К. Жуков, К. К. Рокоссовский, Н. Ватутин, И. Конев не учли новую немецкую технику. Немцы впервые массированно применили танки «Пантера», «Тигр» и штурмовое орудие «Фердинанд». Также под Курском впервые на поле боя появились телеуправляемые танкетки Sd.Kfz 302. Небольшие гусеничные машины, управляемые по проводам и начиненные взрывчаткой, направлялись на танки, ДОТы, артиллерийские позиции и подрывались.

Кроме того, наши танкисты и артиллеристы не сталкивались в боях с новыми немецкими танками, не знали их характеристик и слабых мест. Да, собственно, даже если бы и знали, изменить они ничего не смогли. Не было в Красной Армии на тот момент орудий, могущих поражать танки врага на больших дистанциях. Достаточно сказать, что лоб корпуса «Пантеры» не пробивался танковой пушкой Т-34 даже с расстояния 100 метров. На дистанции до 500 метров «Пантеру» можно было поразить только в бортовые листы корпуса и башни. Только зачем немцам было подставлять в бою бока?

Пушка на «Пантере» стояла мощная, проходимость у танка хорошая. Только вот с надежностью дела обстояли плохо: конструкторами танк до конца доведен не был. Текли бензопроводы, бензин скапливался на днище корпуса и воспламенялся. Только на марше 39-го танкового полка немцев (командир – майор фон Лаухерт) две «Пантеры» самовоспламенились и сгорели. Ненадежной была карданная передача, из-за чего выходила из строя трансмиссия. Были уязвимые места и в бронезащите – лючок для выброса стреляных гильз в левом борту башни, амбразуры для стрельбы из личного оружия.

«Тигр» был значительно менее уязвим: 88-миллиметровое орудие его было мощным, и были случаи, когда «Тигр» подбивал наш Т-34 с дистанции три километра. Но он был тихоходен, тяжел, его не выдерживали деревянные мосты, которыми в большинстве своем были соединены берега рек в России. Для движения по дорогам с твердым покрытием или при транспортировке по железной дороге танк имел узкие, так называемые транспортные гусеницы, для езды по грунту ставились гусеницы широкие, иначе он глубоко проминал землю. И одна только смена гусениц экипажами в полевых условиях занимала много времени.


Глава 3
Прохоровка

Немцы запланировали наступление на три часа 5 июля 1943 года. Желая упредить удар, нанести максимальный урон живой силе и технике, скопившейся на позициях перед атакой, войска РККА нанесли упреждающий артиллерийский налет в два двадцать ночи.

Для немцев артиллерийский налет оказался неожиданным, их войска понесли первые потери. Но группировка была велика, потери незначительны, и в 6 часов утра немцы провели сначала артиллерийский налет, а затем – бомбовый удар по нашему переднему краю и ближним тылам.

На северном фасе немцы нанесли танковый удар в районе Ольховатки. Не достигнув успеха, они перенесли направление удара на Поныри, продвинувшись в глубь на 10–12 километров. На южном фасе немецкое наступление началось в направлении Корочи и Обояни. здесь немцам удалось добиться несколько больших успехов, поскольку танковые дивизии были эсэсовскими, укомплектованными новейшими танками. Эсэсманы дрались упорно, но и наши им не уступали. Опасаясь прорыва танков, наши стали подтягивать из глубины обороны резервы.

Двинулась маршем и 22-я танковая бригада, в которой служил Павел. Шли ночью, скрываясь от самолетов-разведчиков, опасаясь понести потери от бомбардировок.

К утру 11 июля батальон Павла замаскировался в ложбине недалеко от высоты 252,2, у совхоза «Октябрьский». Все танкисты слышали артиллерийскую канонаду, причем довольно близкую – не далее чем в 5–6 километрах от них.

– Лезут немцы, слышь, какая стрельба? – ни к кому не обращаясь, сказал Андрей, механик-водитель танка Павла.

– Похоже, скоро до нас очередь дойдет, – ответил заряжающий Виктор.

– Снаряды все по норме? – это уже Павел.

– Полная боезакладка, все сорок семь снарядов.

– Бронебойных сколько?

– Как и положено – восемнадцать.

– Ты бы, Витя, десяточек осколочных снарядов поменял на бронебойные.

– Сегодня же сделаю, – пообещал заряжающий.

– Не сегодня, а сейчас!

– Так точно! – вытянулся Виктор и побежал выполнять указание. Однако вернулся он быстро и с расстроенным лицом.

– Отказал начальник пункта боепитания, сказал – не положено, выдано по норме.

Павел только зубами скрипнул от злости. Он уже успел переговорить с водителем тягача, тянувшим на буксире подбитый Т-60. Танк легкий, только для разведки и годен.

– Прут немцы, – говорил тот, затягиваясь самокруткой, – и все – танки. Там наших сгоревших да подбитых – тьма стоит.

– А немцы?

– У них подбитых меньше. Новые танки у них появились, «Тигры» и «Пантеры» называются. Не слыхал?

– Не доводилось еще.

– Целый зверинец. Танкисты рассказывали – «Пантеру» только в бок подбить можно, лучше между третьим и четвертым катком целить.

– Ценно! А «Тигр»?

Водитель тягача вытер рукавом вспотевший лоб.

– Ребята говорят – не пробивается. Пушка у него очень мощная, к себе близко не подпускает, наши «тридцатьчетверки» расстреливает с двух километров, а наши снаряды даже с пятисот метров рикошет дают.

– Серьезный зверь!

– Я же и говорю – полно наших подбито. Вот, по ночам машины эвакуируем, если удастся.

– Что так?

– Ночью на поле и наши ремонтники выбираются, и немецкие. Поверишь ли, если сталкиваемся – перестрелка идет, прямо бой пехотный.

Водитель тягача ухмыльнулся:

– Только «Тигр», видно, весит немало, его три танковых тягача едва тянут. Видел я один раз, пришлось.

– Стало быть, тяжелый танк, вроде нашего КВ?

– Да поздоровее будет, и пушка длиннющая. Угловатый, похож на T-IV ихний. А «Пантера» на «тридцатьчетверку» смахивает. Ладно, поехал я, бывай!

– И тебе удачи.

Разговор с водителем тягача Павла озадачил. Раньше на поле боя у Т-34 соперников, равных ему, не было. А теперь новые и грозные танки появились. Не вопрос – наши конструкторы создадут, а заводы выпустят новые танки, с более мощными пушками и более толстой броней. Но будет это не скоро. А сейчас как действовать? И комбат молчит, хотя наверняка уже знает о немецком «зверинце».

После раздумий Павел решил: если придется столкнуться с «Пантерами» или «Тиграми» – стрелять по гусеницам. Попасть сложнее, но зато уж наверняка. Хода лишить, а потом, если удастся, в борт ударить. Идеальных танков нет, и у этих должны быть уязвимые места.

Из танка вдруг высунулся стрелок-радист Анатолий.

– Командир! По радио передали – приготовиться к отражению атаки, немецкие танки у села завидовка.

Павел быстро взобрался на танк. Сидя на танке, открыл командирский планшет, нашел на карте завидовку. Так это же рядом совсем – километров пять всего.

Павел спустился в башню, натянул шлемофон, подключил разъем ТПУ:

– Виктор, заряжай бронебойным.

Через несколько минут по рации передали приказ: обеим ротам выдвигаться к дороге на завидовку.

– Трогай за командиром роты, – приказал Павел механику-водителю.

Танк двинулся вперед, за ним из ложбины выползли другие. Ложбину затянуло сизым дымом сгоревшей солярки.

Они успели проехать около километра, как передний танк встал и тут же выстрелил. Одновременно с этим в наушниках раздался голос комбата:

– «Коробочки»! Немцы впереди! Огонь!

Павел приник к прицелу: «Ага, вот они, идут маршем».

Впереди шли несколько танков, похожих на наши «тридцатьчетверки», за ними – угловатые T-IV. Ну, их-то силуэт Павел наизусть знал.

Павел навел прицел в борт – между третьим и четвертым катком, как советовал механик-водитель тягача, повел стволом, сделав небольшое упреждение, и нажал педаль спуска. Выстрел. Попадание удачное – танк сразу вспыхнул. О! значит, и «Пантеры» можно бить!

– заряжай бронебойным! – закричал Павел.

Сам же начал наводить пушку на T-IV. У немцев уже горело несколько танков. Удар с фланга для них был неожиданным, и они сразу потеряли несколько машин.

Павел успел выстрелить еще раз и подбил еще один танк. Другие стали разворачиваться, подставляя под выстрелы не борт, а лобовую броню. Дистанция между нашими и немецкими танками сокращалась.

Павел четко видел в прицел немецкую «Пантеру», но был готов поклясться, что уж очень она похожа на Т-34. Павел навел прицел пушки на люк, выстрелил. Было видно, как снаряд попал немного правее и высек искры.

– Бронебойный!

Немец успел выстрелить в ответ, но промахнулся – его снаряд лишь слегка чиркнул по башне. Павел подправил прицел и выстрелил.

У немца снарядом вмяло люк, он замер, а через несколько секунд из башни повалил дым. Из открытых башенных люков стали выбираться танкисты.

– Стрелок! Чего спишь? Ну-ка, угости его из пулемета!

В ответ раздалось несколько очередей. На поле боя уже горело до полутора десятков вражеских танков и несколько наших.

– Отбой! – прозвучало в наушниках.

Павел откинул крышку люка. Хотелось вдохнуть свежего воздуха – от пушечной стрельбы внутри танка клубился сизый пороховой дым. Слезились глаза, першило в горле – вытяжной вентилятор не справлялся с газами.

– Андрей, ну-ка давай подъедем к «Пантере».

Когда же подъехали, Павел очень удивился. Никакая это была не «Пантера» – немцы использовали трофейные танки Т-34. Только для командира танка приварили на башне броневую башенку со смотровыми щелями – как на T-IV. Поэтому силуэт танка издалека показался ему знакомым. Да на броне корпуса и на башне были намалеваны немецкие кресты в белой окантовке. Не знал тогда Павел, что немцы используют наши Т-34 у себя на службе. Они были даже в танковых частях СС – в той же дивизии «Дас Райх» было 25 наших Т-34. Вот командирская башенка и сбила Павла с толку.

После боя Павел на танке подкатил к пункту боепитания для пополнения боекомплекта. Вместо израсходованных четырех бронебойных снарядов загрузили пять. Его просто загнали в казенник пушки, но клиновой затвор не закрыли. Расположить его в башне – даже на полу – было просто невозможно из-за тесноты.

К пункту боепитания прибыли другие танки. Из одного выбрался командир роты, старший лейтенант Лапин.

– Поздравляю, Паша! Ты сколько поджег?

– Три. Один T-IV и два Т-34.

– Надо тебя к медали представить. Пока отдыхайте. Разведка наша еще молчит.

– Насчет кухни чего-нибудь слышно?

– Готов уже обед, – засмеялся Лапин. – Идите, обедайте.

Экипаж отогнал танк в ложбину.

– Бери котелки – и на кухню, – распорядился Пашка.

За едой постоянно ходил стрелок-радист. Да и во всех экипажах так было. Случись внезапная атака – без механика-водителя или заряжающего никак невозможно, и получалось, что стрелок-радист – самый малозначащий член экипажа. И на отдыхе – механик-водитель то с двигателем возится, то натяжение гусеницы регулирует. заряжающий ухаживает за пушкой, занимается пополнением боекомплекта. Ежели доходит до чистки ствола, то банником работает весь экипаж, включая командира – одному эта работа не под силу. Да и весь экипаж после чистки ствола мокрый от пота.

Пока экипаж занимался мелкими хлопотами, Анатолий принес котелки и поставил их на траву:

– Хлопцы, бросайте дела, пока не остыла еда, поснедайте.

Уговаривать никого не пришлось, после боя у всех прорезался аппетит. Ели по двое из одного котелка. Когда ложки по дну заскребли, стрелок-радист снял с пояса фляжку и передал Павлу.

– Командир, наркомовские сто грамм!

Паша разлил по кружкам водку. Выпили, занюхали ржаным хлебушком.

– Жалко ребят, два экипажа сгорели. Помянем.

Разлили остатки.

– Что-то много сегодня водки дали, – удивился Павел.

– Водки-то привезли на полный состав роты, вот и поделили после боя на оставшихся, – объяснил Анатолий.

Выпили не чокаясь.

– Похоронить-то нечего, одна зола и пепел остались.

Экипаж помолчал. Им сегодня повезло, а могли сгореть, как и те экипажи. Сегодня бой шел на равных – Т-34 немцев против Т-34 советских. Подловили немцев на марше, ударили во фланг, в борта. А могло и наоборот получиться.

Низко промчались наши штурмовики Ил-2, выше их – истребители сопровождения. Против танков применялись противотанковые авиабомбы. Небольшие бомбы на скопления вражеской бронетехники сбрасывались десятками и сотнями – они прожигали тонкую верхнюю броню. Для немцев их применение стало неприятной неожиданностью.

– Окрепла армия, – заметил Павел, – в сорок втором я авиации нашей почти и не видел, а сейчас вон – почти двадцать самолетов пролетели.

– Сломаем шею фашистской гадине, все равно наша возьмет, – с ненавистью в голосе сказал стрелок-радист.

– Да кто бы сомневался! – вступил в разговор механик-водитель. После выпитой водки лицо его раскраснелось. – Только немец силен, кровушки много прольется. И так в тылу только старики, дети да женщины.

Минут через двадцать штурмовики прошли назад. Один из них, дымя мотором, приотстал. за ним, прикрывая, вилась пара наших «Яков». Высота была небольшой, и было видно, что левое крыло штурмовика изрешечено пулями.

– Пусть бы лучше прыгал с парашютом, не дотянет ведь.

– Типун тебе на язык!

Танкисты проводили самолет взглядами. Совсем недалеко погромыхивало, иногда доносились мощные взрывы.

– Пехоте сейчас достается, – сказал механик-водитель. – Мы все же за броней, пушка есть. А ты представь – сидишь в окопе, а на тебя танк прет. Одна надежда на гранаты. Не, танкистом лучше.

– Это как сказать, – заметил Павел. По его разумению, все воинские специальности были одинаково опасны. Вот сейчас самолет пролетел весь изрешеченный. Казалось бы – быстрее танка, кроме пушек и пулеметов бомбы есть, да и места в небе много. Но дотянет ли он до аэродрома или упадет на землю и сгорит – неизвестно. А подводники? Для них глоточек свежего воздуха иногда – великая ценность. Да и не выберешься из потопленной подлодки, как из танка. Вот бы где Павлу служить не хотелось! Моря он не видел никогда и воды боялся.

– Жарко!

– Командир, а ты делай, как я. У меня под комбинезоном одни трусы, а форма – в танке.

– Действительно…

Июль, жара, пылища. На природе дышать нечем, а уж в танке? Броня на солнце раскалялась – руку можно обжечь, а внутри вообще пекло. Поверх формы, как Устав предписывает, еще комбинезон темно-синий надет. Без него форма быстро пачкается. Комбинезон же вечно пропитан пятнами солярки, масел, пушечного сала. Потому и вспыхивает, как спичка, если танк подобьют.

Пашка разделся до трусов и натянул комбинезон. Стало действительно прохладнее. Свою форму он аккуратно сложил и сунул в «сидор». Правда, помнется немного, но хоть не так провоняет.

Ночь они провели спокойно, спали на свежем воздухе, на танковом брезенте. А рано утром объявили тревогу.

Долго ли собраться обутому-одетому? забрались в танк да шлемофоны надели. зашипела, зашуршала рация – стрелок-радист включил ее на прием.

– Командиры танков, ко мне! – прозвучал приказ.

Пашка снял шлемофон и надел услужливо протянутую заряжающим пилотку. Придерживая планшет, выбрался из танка. Мимо торопливо шел сержант Милехин, командир танка из его роты.

– Чего случилось-то? – спросил его Паша. Милехин был одного с ним возраста, они дружили и встречались, когда выпадала свободная минутка. Однако новости Милехин почему-то всегда узнавал первым.

– Немцы утром наши позиции атаковали. Говорят, до сотни танков передовую прорвали.

– Понятно.

У командирской машины собрались все пять командиров уцелевших экипажей роты.

– Буду краток. Откройте карты.

Все командиры открыли командирские сумки-планшеты, где под тонким целлулоидом были сложены карты.

– Найдите совхоз «Октябрьский».

Павел уже изучил карту вчера. Кочетовка, Сторожевое, Мохово, Собонино, Жимолостное – все населенные пункты окрест он знал назубок. Вот и совхоз.

– Немцы прорвали оборону, направление их удара – на Прохоровку. Наша задача – маршем двигаться к совхозу «Октябрьский». Идем двумя батальонами. По прибытии по возможности – окопаться.

Кто-то присвистнул. Окопать танк, зарыть его в капонир хотя бы по башню – адский труд.

– По машинам! Двигаться за мной, не отставать! – приказал Лапин.

Командиры танков побежали к своим боевым машинам, подавая руками знаки – заводи! Но механики и сами догадались, кое-кто уже завел дизели. Грохот и рев стояли оглушительные, ложбину заволокло сизым дымом.

Пашка забрался на сиденье, надел шлемофон. Мимо уже проходил командирский танк с цифрами «416» на башне.

– Давай за ним! – приказал Пашка.

Танк дернулся и, громыхая гусеницами, пристроился следом за командирским. Не везло тому, кто был в колонне последним. Поднятая гусеницами и газами из выхлопных патрубков пыль затрудняла дыхание, видимости не было никакой, а если учитывать еще плохие моторные фильтры, пыль губила двигатель.

Шли прямо по полю. Танку дорога не нужна, лишь бы реки или оврага с крутыми склонами не было. А лес попадется или хата – все равно.

До места добрались быстро. Лапин попытался определить места, где следовало делать капониры, как по рации передали приказ комбата: приготовиться к бою. Командиры танков едва успели занять свои места в башнях, как передали новый приказ: вперед!

– Виктор, заряжай бронебойным!

– Так уже!

Павел смотрел через смотровые щели – так обзор был шире. Танк швыряло на кочках и неровностях, как лодку во время шторма. Если бы не танковый шлем, Пашка бы точно разбил голову.

Танки обоих батальонов – всего около тридцати машин – шли, развернувшись по фронту. Они перевалили через складку местности, и экипажи увидели: вдали – вражеские танки.

Столько танков вместе Павел не видел никогда. Навстречу им в несколько рядов шли не десятки, а сотни танков. Пашу пробила дрожь! Но пока до немцев далеко, и стрельбу открывать рано.

Он посмотрел по сторонам. К танкам их бригады сзади и по флангам пристраивались танки других батальонов и бригад. Одна масса танков шла на другую. Встречный танковый бой! Событие неординарное, редкое из-за невозможности собрать в одном месте сразу столько бронированных машин.

Издалека немецкие танки не казались страшными – они ползли по полю, как жуки.

Но вот на концах стволов их замелькали вспышки выстрелов. Несколько снарядов взорвались на поле, с недолетом. Раненько немцы открыли огонь, нервы не выдержали. Однако по мере сближения бронированных машин снаряды стали бить по броне. Пока они не причиняли вреда, но каждый удар сотрясал машину. «Лишь бы не в гусеницу, сразу хода лишимся», – подумал Павел.

Удар, пришедшийся по броне башни, на этот раз был особенно сильным – экипаж на время оглох. Но пробития не было, танк исправно шел вперед. По прицельной сетке до танков оставалось еще около двух километров. Рано огонь открывать, T-IV можно было подбить с полутора километров, а в прицел Пашка уже видел огромные угловатые танки. Так это же «Тигры»! Тогда по броне лба корпуса и башни стрелять бесполезно, надо стрелять по гусеницам.

Павел навел треугольную марку прицела на гусеницу. Дистанция уже была полтора километра. Через смотровые щели Павел осмотрелся по сторонам. Слева, справа и сзади горели наши танки.

Павел скомандовал:

– Остановка!

И заряжающему:

– Сразу после выстрела, не мешкая – бронебойный!

Он довел прицел и нажал спуск. Грохнул выстрел, звякнула гильза, потянуло пороховой гарью. В прицел Павел видел, что попал, и попал удачно. Гусеница «Тигра» смоталась, и танк резко развернулся на месте.

И в этот момент Павел выстрелил по корме танка, в боковой лист брони. «Тигр» вспыхнул, из распахнувшихся люков появились танкисты, и в этот момент танк взорвался. Вероятно, огонь добрался до боеукладки. Пашка обрадовался: «значит, и «Тигры» можно бить».

К слову сказать, «Тигров» было немного – порядка десяти штук в первых рядах. за ними, во втором и третьем рядах виднелись машины размером поменьше – «Пантеры», T-IV и даже T-III. Один из ползущих «Тигров» подорвался на мине. Под гусеницей у него вспыхнуло пламя, полетела земля, взмыло облако черного дыма. Когда дым отнесло ветром, Паша увидел, что башню у «Тигра» сорвало и ствол уткнуло в землю.

Совсем рядом с танком Павла раздался оглушительный взрыв. Он посмотрел в щель – горел танк командира его роты. Башни на нем не было, лобовая броня сорвана, а пламя гудело и ревело, как из огромной паяльной лампы.

На одной линии с танком Павла шли «тридцатьчетверки», однако номера на башнях были ему незнакомы. Похоже, из их роты остался он один.

Немного приотстав, за Т-34 ползли КВ. Этот танк уступал Т-34 в скорости, имел такую же пушку, но по бронированию значительно превосходил. Среди подбитых и уже горевших наших танков Павел не увидел ни одного КВ. Кое-где между танками виднелись наши самоходки. Видимо, в бой бросили все, что могло противостоять прорвавшимся немецким танкам.

Танк Павла оказался в первой линии. Он не стал мудрствовать, а решил стрелять по той цели, которая была прямо перед ним. Это был T-IV.

Пашка выстрелил в самое уязвимое его место – в низ башни. Для пробития башни еще далековато, но отрикошетивший от наклонного броневого листа снаряд пробивал верхний лист корпуса.

Так и получилось. После выстрела T-IV по инерции прошел еще немного, потом встал. Он не загорелся, из него не повалил дым, не выбирались танкисты. Но он не шел и не стрелял.

Остановившийся танк попытался обойти еще один, подставив этим на несколько секунд свой борт. Павел не преминул воспользоваться счастливым случаем и влепил ему в борт снаряд. T-IV вспыхнул сразу – как свечка.

На поле боя горели или стояли неподвижно уже многие десятки боевых машин. В небо поднимались клубы черного едкого дыма. Дым ограничивал видимость, и другие танки стали появляться из-за горящих машин для противника внезапно. Два танка – наш и немецкий – из-за дыма столкнулись, сцепились, как два лося в гон.

Теперь было уже не понять, где свои, где чужие. Экипажи подбитых машин выбирались из танков и устраивали между собой перестрелку из пистолетов и автоматов, временами дело доходило до рукопашной.

Из-за тесноты внутри танка в танкисты, как у нас, так и у немцев, брали мужчин невысокого роста, как правило – не выше 172 см, но физически крепких. Потому и те, и другие дрались остервенело, до последнего.

Боевые линии танков уже сошлись. Где-то немцы вклинились в наши порядки, а где-то – наши в их. С обеих сторон командиры подразделений просили о помощи, и командование посылало все новое и новое подкрепление. Танки сползались на поле под Прохоровкой, как стервятники слетались к падали.

Неожиданно в наушниках раздалось:

– Всем «коробочкам» – отход! Повторяю – отходить! Немецкие бомбардировщики!

Голос был незнакомый. Из командиров по голосу Павел узнавал лишь командира роты, но он погиб. К тому же рация голос искажала – иногда до неузнаваемости.

А угроза бомбежки серьезная, реальная. Только сомнения появились – вдруг немцы вышли в эфир на нашей волне? Он начнет отход, а его в трусы запишут? Он осмотрелся. Да нет, не запишут. «Тридцатьчетверки» остановились сначала, а потом дали задний ход. Самое интересное, что и немцы начали пятиться.

Так танк Павла и пятился до ложбинки, в которой можно было укрыться. Через смотровые щели Павел смотрел назад и подавал команды механику-водителю.

Они не успели замаскироваться, как послышалось противное завывание моторов.

– Все из машины! – скомандовал Павел.

Экипаж укрылся в воронке.

С запада на поле боя заходило несколько десятков пикировщиков Ю-87.

– Сейчас начнется! – наблюдая за бомбардировщиками, сказал заряжающий Виктор.

Бомбардировщики нанесли удар по полю боя, по нашим подбитым танкам. Немецкие танкисты поняли ошибку бомбардировщиков и пустили со своих позиций две белые сигнальные ракеты в сторону наших позиций.

Со второго захода пикировщики нанесли удар по нашим танкам.

– Где же наши истребители? – подосадовал Павел.

Пикировщики безнаказанно сбрасывали бомбы минут десять, и только тогда появились две пары наших «Яков». Но их связали боем немецкие «мессеры», до того вившиеся высоко под облаками.

Самое занятное было то, что «Юнкерсов» разогнали наши штурмовики Ил-2. Почти на бреющем полете они вынырнули из-за горизонта. Быстро сориентировавшись, пара штурмовиков направилась к Ю-87 и огнем из пушек подожгла выходящий из атаки пикировщик. Остальные не стали испытывать судьбу и повернули на запад.

Конечно, штурмовик – не юркий истребитель, но вооружение у него значительно мощнее. А бронированная кабина легко выдержит пулеметный обстрел заднего стрелка «Юнкерса».

Теперь уже штурмовики начали утюжить бомбами и пушками немецкие позиции. От бомбардировок и наши и немцы потеряли по нескольку танков, дымные шлейфы от горящих боевых машин тянулись в небо.

В ложбину зашли два «захара» – грузовики «зИС-5».

Павел приказал заряжающему:

– Сходи узнай – что привезли?

Вернувшись, тот доложил:

– Снаряды.

– Так чего мы стоим? заводи!

Надо было пополнить боекомплект. Бронебойных снарядов почти не осталось, но осколочные стояли в боеукладке в целости и сохранности.

Однако давали только по два ящика. Их тут же раскрывали, и снаряды передавали по цепочке в башенный люк.

Заряжающий выкинул на землю стреляные гильзы. От них тянуло порохом. В бою освободить пол башни было просто некогда – уж очень напряженной была стрельба.

– Еще бы подхарчиться, – мечтательно произнес механик-водитель.

Конечно, не помешало бы, поскольку экипаж, как и вся рота, не успел позавтракать.

Павел прошел между танками. Из его роты не было никого – номера на башнях сплошь незнакомые. Похоже, в ложбине укрылись танки из самых разных бригад и полков.

Павел подошел к одной группе, другой… Спрашивал про свою, 22-ю бригаду, слушал, о чем говорят. Да, собственно, о чем могли говорить танкисты после боя? В первую очередь о «Тиграх».

– Я ему в башню, а он прет, собака! Хорошо – на мине подорвался.

В разговорах никто не проявлял панических настроений, но чувствовалось – танкисты удручены броневой защитой новых немецких танков.

– Веришь, я перед «Тигром» – как голый! Раньше я как король на поле боя был, T-III – не соперник Т-34, T-IV – тоже, пока вместо пушки «окурок» был. А теперь?

Павел не удержался, поделился удачей:

– Мне удалось «Тигр» подбить.

Вроде сказал тихо, но танкисты услышали, замолчали и, как по команде, дружно повернули к нему головы. Пашке стало неудобно, вроде – хвастается.

– Ну-ка, ну-ка, парень, поделись опытом…

– Я сначала по гусенице ему выстрелил. Он крутанулся на месте, так я ему второй снаряд сразу же в корму влепил. загорелся как миленький.

– Ловко! Однако по гусенице еще попробуй попади – особенно когда он ползет.

Пашка лишь плечами пожал:

– Повезло.

– Не в везении дело, стрелять надо уметь, – заметил кто-то.

Танкисты бы еще поговорили, но раздалась команда:

– По машинам!

Павел побежал к своему танку. Его экипаж уже занял свои места.

– Включи рацию на прием, – приказал Павел стрелку-радисту.

– Уже.

Пока они стояли с открытыми люками, гарь и пороховой дым выветрились, но запах остался. В танке было жарко, броня накалилась под июльским солнцем, и экипаж обливался потом.

По рации прозвучала команда выдвигаться к совхозу, приготовиться к бою, развернуться в боевые порядки.

Танки начали выползать из лощин и других укрытий, выстраивались в линию, стараясь идти «змейкой» и не подставлять в сторону противника борта. Немцев пока видно не было, но береженого Бог бережет.

– Вперед! – прозвучало в наушниках сквозь помехи.

Танки рванули вперед. А навстречу им от Кочетовки выдвигался 48-й танковый корпус немцев под командованием Отто фон Кнобельсдорфа. У немцев не было «Пантер», танки T-III и T-IV составляли основу, но корпусу придали 501-й танковый батальон «Тигров» из 10 машин.

Павел заметил, что на правом фланге к нашим атакующим танкам присоединились американские танки М-3, поставленные в Советский Союз по ленд-лизу. По вооружению и бронезащите они уступали Т-34, но были надежные, практичные и удобные. Танкисты, которым удалось на них повоевать, были довольны этими танками.

Обе танковые лавины медленно сближались. Пока никто не стрелял, берегли снаряды.

«Тигры» первыми открыли издалека огонь. Среди наших «тридцатьчетверок» появились первые потери. Нашим же танкам стрелять с такой дистанции – только попусту жечь снаряды.

В наушниках послышался приказ:

– «Коробочки», сбавить ход, вперед выйдут самоходы.

Радиопереговор был не по Уставу – без позывных. А какие позывные могут быть, когда собраны танки из разных бригад и полков? И выдвижение вперед самоходных орудий – тоже не по Уставу. Самоходки должны идти сзади, поддерживая огнем атакующие танки. Таким образом, тот, кто командовал, решился на отчаянный, но правильный в данной ситуации ход.

В лощине Павел видел четыре самоходки СУ-122. Орудие мощное, вполне способное на большой дистанции остановить «Тигров». Одно плохо – броневая защита на самоходке слабее, башни нет, потому грубую наводку по горизонтали приходится осуществлять поворотом всего корпуса, а это потеря драгоценного времени.

Танки сбросили ход – совсем останавливаться было нельзя. Стоящий танк – хорошая мишень.

Рядом с танком Павла прогромыхал самоход. Он вырвался вперед, сделал короткую остановку. Выстрел! Из ствола вырвался столб пламени. Отдача была такая, что самоходка сдвинулась юзом назад.

Павел приник к прицелу. Есть попадание! У впереди идущего «Тигра» от удара просто сорвало башню. Она свалилась рядом с корпусом. Еще бы! Снаряд у самоходки двадцать один с лишком килограммов весит против шести с половиной у Т-34. Собственно, самоходка СУ-122, прозванная на фронте «сучкой», имела не танковую пушку, а гаубицу М-30, и дальность выстрела по танку не превышала 400 метров. Потому ее выдвинули в первые ряды.

«Тигры» угрозу оценили, сосредоточили огонь на самоходках. Две из них сразу вспыхнули.

– заряжай бронебойным! – скомандовал Павел.

– Командир, нам тут с грузовика дали один из ящиков с новыми снарядами, говорят – катушечные.

– Чего ж ты раньше молчал? – вспылил Павел.

– Снабженец сказал – они лучше обычных бронебойных БР-350А.

– заряжай, попробуем.

Снаряд был несколько необычной формы, с глубокой поперечной канавкой, и на самом деле напоминавший катушку для ниток.

– Легкий он какой-то! – зарядив пушку, заметил Виктор.

Павел приник к телескопическому прицелу ТМФД-7. Кратность у него небольшая – 2,5, и угол обзора всего 15 градусов. Танкисты, которые осматривали T-IV, рассказывали, что у немцев и прицелы помощнее, и оптика лучше.

Один из «Тигров» двигался немного в стороне, и стрелять по нему Павел не стал. Угол встречи снаряда с броней получится острым, снаряд срикошетирует – да и что за катушечный снаряд?

Он навел пушку на T-IV, который шел прямо по курсу.

– Остановка!

И толкнул водителя ногами в плечи. Командиры часто вместо танкового переговорного устройства практиковали такой способ подачи команд. Из-за помех и шума двигателя команды не всегда понимались правильно. А тут коснулся водителя ногой по правому плечу – он вправо машину уводит, по левому – влево. А по обоим плечам – остановка. Только вот в бою не всегда силу соизмеряли, и механики жаловались потом на синяки на спине и на плечах.

Павел подвел поточнее марку прицела в лоб T-IV и выстрелил. Немец остановился сразу, как на бетонный надолб наехал. Не загорелся, но из башни полезли танкисты.

– А, не нравится? Витя, еще бронебойный! Давай его – катушечный.

Павел тогда еще не знал, что подкалиберный, прозванный катушечным снаряд, только-только поступивший в войска, пробивает по нормали, то есть под углом 90 градусов к броне, на 20 миллиметров больше. Например, на дальности 500 метров – 92 мм брони. T-IV имел более тонкие листы, а «Тигр» T-VI – более толстые, но такой снаряд не брал в лоб даже со 100 метров.

Клацнул затвор пушки.

– Готово!

Павел решил сделать еще один выстрел. Азарт обуял, захотелось еще один танк врага подбить. Он забыл старое правило танкистов: сделал выстрел с короткой остановки – и вперед.

Только он приник к прицелу, как раздался сильнейший удар по корпусу танка. Ноги ниже колен обожгло болью. Танк заглох, потянуло горелым.

Павел сорвал шлем, встал на сиденье, откинул створку башенного люка и стал неловко выбираться.

– Все из машины! – прохрипел он.

Механик и стрелок-радист не отозвались, только заряжающий шевелился на полу, силясь подняться.

– Витя, – из последних сил закричал Павел, – быстро из машины!

Заряжающий поднялся, наконец, с пола и, качаясь, как пьяный, с трудом откинул люк и стал выбираться наружу. В это время со стороны моторного отсека раздался легкий хлопок, и через вентиляционные щели вверх рванулось пламя.

На Павле вспыхнул комбинезон. Он спрыгнул с брони на землю и стал кататься, пытаясь сбить пламя.

– Командир, сбрось комбинезон к чертовой матери, сгоришь! – закричал Виктор – он успел спрыгнуть с танка вслед за Павлом.

Павел вскочил, сбросил растоптанные сапоги, расстегнул ремень с кобурой, рванул за ворот. затрещала ткань, и Павел снова рванул комбинезон – теперь уже вниз. На задней части комбинезона уже красовался огромный, в половину спины, прожог. Пашка выдернул из полукомбинезона ноги. От горящей ткани обгорели волосы на ногах, занялись огнем трусы. Павел сорвал и их – лучше быть голым, чем сгореть. Спина и так сильно саднила.

И в этот момент в его танке раздался сильный взрыв, башню приподняло, и она, отлетев, раздавила заряжающего.

Павла обдало жаром и отбросило в сторону. От боли он потерял сознание.

Очнулся уже в потемках. Сначала долго не мог понять – где он и почему голый? Немного времени спустя память вернулась, и он вспомнил все: как танк подбили и как комбинезон на нем загорелся.

Павел сделал попытку встать. Ноги пронзило острой болью, он застонал и рухнул на землю. Его сильно знобило, он чувствовал холод. Странно: июль, даже ночью жарко и душно, а ему холодно. Он провел рукой по телу. На поясе – лишь слегка обгоревшая резинка от трусов.

Павел начал осматриваться, пытаясь понять – где он и где, в какой стороне наши? Он понимал, что ранен и обожжен и что ему надо к своим. И если нельзя идти, то надо хотя бы ползти.

Метрах в двадцати от него темнел еще один подбитый танк. Павел пополз к нему. Путь показался долгим. Во рту было сухо, язык шершавый, губы потрескались – от жажды ли, от огня?

В темноте наткнулся на тело убитого. Пошарив рукой, нашел на поясе фляжку. Расстегнув чехол, он вытащил фляжку, отвинтил пробку и припал к горлышку. Губы и рот обожгло. Тьфу, да это же водка! А пожалуй, что и не водка, запах и вкус не водочные! Точно! Шнапс это немецкий!

Павел сделал несколько глотков и почувствовал, как обжигающая жидкость дошла до желудка и побежала по жилам. Стало немного легче, боль в ногах и спине отступила. Лучше бы во фляжке была вода, потому что жажда не прошла.

Павел привстал на четвереньки и всмотрелся в стоящее перед ним мертвое железо. Точно, танк немецкий, T-IV – слишком характерные очертания корпуса и башни. Не сгорел – нет запаха гари, но подбит. Вот и экипаж его покинул, тела вокруг танка валяются. Не иначе – наши из пулемета срезали.

Павел принялся стаскивать с убитого курточку, поскольку озноб – даже после шнапса – не прошел. Пока стягивал, устал, пришлось даже пару раз отдыхать. Да еще пуговицей от куртки зацепился за какую-то цепочку на шее немца. Пришлось рвануть посильнее.

Он накинул курточку на себя. Стало теплее, но сильнее заболела спина. Ему бы еще штаны какие-нибудь, но стягивать с немца его брюки и надевать их на себя Павел побрезговал.

Он полежал на боку, собираясь с силами. Потом, держась за катки танка, попробовал подняться – идти все же сподручнее, чем ползти.

Подняться удалось. Держась за подкрылок, он встал на обе ноги, охнул от сильной боли и упал. Сознание снова покинуло его.

Очнулся он от боли и еще от того, что земля под ним качалась. Галлюцинации начались, что ли? Да нет, его несли на носилках. В груди вспыхнуло радостное чувство – его нашли, санитары обнаружили!

От сильного рывка носилок он застонал.

– Тихо, гренадер, тут русские тоже ходят. Терпи, и все будет в порядке, – прошептали ему по-немецки.

Он все четко понял. Немецкий язык Павел знал хорошо, не зря жил в республике немцев Поволжья. Только внутри все заледенело от ужаса. Он в немецком плену? Да лучше бы ему в танке сгореть! Был бы конец его мучениям. Пришлют родителям похоронку, поплачет мать, но хотя бы он умрет, как воин, – на фронте, в честном бою, а не сгинет в немецком концлагере. Читал он о лагерях в газете «Правда». Или того хуже – будет числиться без вести пропавшим. Тогда родителям пенсии за погибшего сына не будет, и соседи косо будут смотреть. Может, сын – дезертир, скрывается в лесах, выживает, когда вся страна силы напрягает в схватке с ненавистным врагом.

Много мыслей вихрем пронеслось у Павла в голове. Но потом пришло осознание реальности. зачем немецким санитарам искать его на поле боя и нести к себе в тыл? Да еще и собственной жизнью рисковать – ведь ночью на поле боя ищут раненых русские санитары, эвакуационно-ремонтные бригады, разведчики. На пулю можно нарваться запросто.

Но потом до него все-таки дошло: ночью его по ошибке приняли за немца! Лежал рядом с T-IV, тужурка на нем немецкая – вот санитары и ошиблись. Как говорится, ночью все кошки черные. А что будет утром? Ошибка, непреднамеренный обман раскроется – тогда плен или расстрел.

Павел решил молчать, играть контуженого. Ожоги на теле есть, ранения ног – тоже, почему же еще контузии не быть? Видел он уже таких: слышат плохо, память начисто отшибает – иногда не помнят, как их зовут.

Немцы остановились, поставили носилки на землю. От подбитого танка они отошли далеко и потому считали себя в безопасности. закурили, пряча сигареты в рукава, чтобы огонек не заметили, а перекурив, снова взялись за носилки.

Сколько его так несли – четверть часа, полчаса – Павел сказать не мог. Вроде он даже отключился на какое-то время.

Его погрузили на грузовик, где уже стояли носилки с другими ранеными. задний борт грузовика закрыли, и машина тронулась. На кочках стало трясти, и Павел застонал от боли, а некоторые раненые стали ругаться и кричать. Павел вдруг подумал: а ведь здесь, в кузове, могут находиться раненые танкисты из экипажей, подбитых им, Павлом, танков.

Грузовик выбрался на грунтовую дорогу и теперь мягко покачивался на пологих волнах. Тужурка немца терлась об обожженную спину, причиняя Павлу сильную боль, а ног он вообще не чувствовал.

Но все – и хорошее и плохое – когда-то заканчивается. Грузовик остановился, рядом послышались голоса. Борт откинули, санитары стали снимать носилки с ранеными и заносить их в большую брезентовую палатку. В ней горело несколько керосиновых ламп. Свет был не очень ярким, но после темноты казался ослепительным. Павел зажмурил глаза.

Рядом с ним остановились, судя по голосам, двое:

– Что с ним?

– Не осматривали еще, но, вероятно – ожоги. Танкист, доставили из-под Прохоровки.

С Павла стянули тужурку. На пол упала зацепившаяся за пуговицу цепочка. Немец в белом халате поверх военной формы нагнулся, поднял:

– Пауль Витте, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, одиннадцатая танковая дивизия.

– Я же говорил, Ханс. Ты посмотри на него. Лицо черное от копоти, спина в ожогах, с пузырями. Так, а с ногами что? Похоже – ранения, вероятно – осколками брони. Ранения, типичные для танкиста. В операционную его. И заполните формуляр.

– Слушаюсь, господин военврач.

Павел разговор слышал и все понял. Надо запомнить, как звали немца и номер дивизии, в которой он служил. Надо попробовать остаться здесь, в полевом госпитале, поскольку ни у кого не возникло сомнения в том, что он – немецкий танкист. Пусть окажут помощь, а там он окрепнет и сбежит при первом удобном случае. Сейчас же у него просто нет сил.

Санитары перенесли его в другую палатку и переложили на стол. Над ним ярко светил электрический фонарь, питавшийся от аккумулятора. Подошедший санитар сделал в предплечье укол.

– Терпи, гренадер! Самое страшное уже позади, ты выжил! Доктор у нас отличный, все сделает, как надо. Скажу по секрету – он до войны работал в Берлинской клинике.

Вошел доктор – в клеенчатом фартуке поверх халата, в резиновых перчатках, на лице – марлевая повязка.

– Опять болтаешь, Вилли! Надо бы укоротить тебе язык.

– Простите, герр гауптман.

– Лучше пододвинь столик с инструментами.

Доктор «на живую» стал ковыряться инструментами в ранах на ногах. Павел от боли скрипел зубами, но молчал – он боялся заматериться по-русски. Потом что-то звякнуло о дно услужливо подставленного Вилли лотка.

– Молодец, гренадер! Осколки из ног я вытащил. Вилли – бинты! А ты герой, гренадер! Другие орут, матерятся, ты же, как истинный ариец, стойко переносишь боль.

– Спасибо, герр военврач, – прошептал Павел. Какими усилиями ему далось молчание, знал только он один.

– Ты померанец, гренадер?

– Так точно!

– Вилли, помоги ему перевернуться на живот.

Санитар помог Павлу перевернуться. Хирург вскрыл пузыри от ожогов, по бокам сразу потекло. Ножницами врач срезал обгоревшие лохмотья кожи. Потом спину намазали какой-то мазью, наложили большие салфетки и перебинтовали.

– Вилли, помоги герою встать и отведи его на койку.

– Спасибо, герр военврач, – снова прошептал Павел.

– Вилли, дай гренадеру воды, ты же видишь – у него пересохло в горле. Можешь дать горячего сладкого чаю.

– Яволь, герр военврач! – Вилли только что не щелкнул каблуками.

Он помог Павлу спуститься со стола, поддержал под руку и довел до другой палатки.

– Вот, гренадер, твоя койка, отдыхай.

– Вилли, ты настоящий друг.

Павел улегся на живот – на спине лежать было просто невозможно.

В палатке, как заметил Павел, находилось около полусотни раненых. Было душно, стоял тяжелый запах крови, гноя и лекарств. Раненые стонали, кричали, звали санитара.

Но неожиданно для себя Павел уснул, и причем уснул крепко.

Утром его разбудил уже знакомый санитар Вилли:

– Гренадер, пора завтракать.

Он помог Павлу сесть в постели и поставил на колени небольшой жестяной поднос.

– Только прости, парень, кофе ячменный.

Павел хотел есть, еще больше – пить, но сильнее всего – в туалет.

– Мне бы… – Он замялся.

– В туалет? Так бы сразу и сказал, я бы тебе «утку» принес.

– Лучше проводи меня.

– Хорошо, идем.

Санитар провел Павла в брезентовую палатку на отшибе. Павел внутренне подивился. Вот ведь, немцы для нужника палатку поставили, а у нас солдаты по кустам бегают.

С облегчением он вышел.

Вилли, глядя на него, хохотнул:

– Ты как мумия. Грудь и спина в бинтах, ноги – тоже. Хорошо, женщин нет, а то бы полюбовались на твое хозяйство.

– Вилли, мне бы хоть трусы или халат какой-нибудь.

– Найду. Говоришь ты смешно.

– Я из Померании.

– Я помню, ты говорил доктору. Всю жизнь мечтал о танковых войсках, да зрение подвело. Признали годным к нестроевой и взяли в армию санитаром. Но я доволен. Должен же я послужить Великой Германии?

– Конечно, Вилли!

– Когда мы победим, фюрер обещал раздать солдатам и офицерам вермахта лучшие земли. Я хочу получить на Украине.

– Вилли, я слаб и хочу пить, есть и в койку.

– Прости. Это все мой длинный язык. Пойдем.

Санитар помог Павлу дойти до койки и ушел. Павел попробовал жидковатый ячменный кофе, съел два тоненьких кусочка белого хлеба с яблочным мармеладом. Ему все показалось вкусным, только мало, а для восстановления сил организм требовал еды. В нашем госпитале давали порции больше – хотя бы той же каши.

Но спустя короткое время желудок успокоился, не сосал, и Павел снова улегся. Разбудил его Вилли.

– Гренадер, пора на перевязку и обед. Держи трусы, заметь – новые!

– Спасибо.

Павел решил больше слушать, чем говорить. Ему надо было уяснить, как немцы общаются между собой, – все-таки он в немецком военном госпитале, а не в республике Поволжья.

С помощью Вилли он натянул на себя трусы и почувствовал себя почти одетым.

Они прошли в другую палатку, где ему делали операцию. Незнакомый врач, а может, и фельдшер, спросил фамилию Павла, нашел в ящичке его формуляр и сменил бинты и мазь. Сделал все ловко и быстро – чувствовался опыт.

– Спасибо, герр военврач, – поблагодарил Павел.

– Я только помощник врача, – ответил тот, но чувствовалось, что такое обращение ему явно польстило.

Несколько дней Павел только ел, спал и ходил на перевязки. Вдали громыхало, шли бои.

На шестой день раненых стали грузить в санитарные автобусы и грузовики.

– Русские контратакуют, прорвали фронт, – только и сказал пробегавший Вилли.

Павел сразу подумал о побеге – вот удобный случай. Но он был еще слаб, раны болели, а особенно – обожженная спина. Не было ни обуви, ни хоть какой-нибудь одежды. И он решил немного подождать – окрепнет и сбежит к своим. Если уж его не разоблачили сразу, то можно и задержаться. Он не герой на самом деле и не будет лезть с голыми кулаками, ослабленный после ранений, на охрану госпиталя – ее несли выздоравливающие.

Его поместили в автобус, на сиденье. Колонна машин с ранеными двинулась в сторону Харькова, потом забрала севернее. Как прикинул Павел, проехали они километров сто. «Боятся дальнейшего продвижения наших или просто переводят в стационарный военный госпиталь?» – терялся в догадках Павел. А впрочем – плевать, пусть пока решают за него. Вот окрепнет, затянутся раны, тогда он сам будет решать – когда и куда двигаться.

На этот раз его положили в палату на шестерых человек – на мягкую, с матрацем, постель, а не на жесткий топчан в брезентовой палатке на полсотни раненых. Уход – перевязки, уколы – вполне на уровне, еда – вкусная и сытная. Павел стал наедаться.

Дней через десять раны на ногах уже зажили. Павел прихрамывал, но уже мог бы ходить самостоятельно, если бы не спина. Бинты и салфетки еще промокали от сукровицы, нежная кожица, едва начинавшая покрывать ожоги, при каждом неудобном движении лопалась.

Павлу давали витамины, переливали кровь. Молодой организм брал свое, и Павел набирался сил. Он стал продумывать план побега. Познакомиться бы с кем-нибудь из местных жителей, чтобы достать одежду. Или выкрасть немецкое обмундирование. Жетон с фамилией и номером дивизии болтался у него на шее, но солдатской книжки не было.


Глава 4
Панцергренадер

Ожоги на спине медленно подживали. В госпитале Павел разговаривал мало, больше смотрел и слушал. Различий в поведении солдат – немецких и русских – было много. Вроде мелочи, но они вызывали вопросы или удивление. Не так шнуровали и завязывали ботинки, не так стряхивали пепел с сигарет в пепельницу, не так чистили пуговицы на мундире.

Павел ко всему приглядывался и многое перенимал. А когда кто-то видел, как он выполняет неправильное действие, и удивлялся, окружающие говорили ему:

– Ну что ты хочешь? Он же контуженый и обожженный. К тому же из Померании.

Спрашивающий сочувственно качал головой и отходил.

Постепенно Павел приобрел в госпитале репутацию «человека немного не в себе». И он не старался ее опровергнуть – так было легче. Соверши он сейчас поступок нелепый, так никто из окружающих не удивится. Иногда он стоял у окна или выходил во двор госпиталя – подышать свежим воздухом, понаблюдать за сменой караула. Госпиталь охраняло отделение солдат, и для Павла было открытием отдание чести при смене караула. В Красной Армии прикладывали открытую ладонь к виску при головном уборе. Немец же, если он стоял на часах и при оружии, салютовал винтовкой. Руку в приветствии выкидывали вперед только члены ваффен СС или партийные чиновники. Офицеры вермахта отдавали честь двумя пальцами.

Павел научился разбираться в знаках различия. А их у немцев было много, для каждого рода войск – свои, не считая эсэсманов.

В армии членов ваффен СС не любили. Туда набирали прошедших отбор по физическим параметрам – вроде формы черепа и цвета волос – или партийной принадлежности. Снабжались части СС значительно лучше армейских, новое оружие и первоклассная техника в первую очередь поступали туда. Правда, и дрались они стойко и безжалостно, но и награждались чаще, чем армейцы. Для них даже госпитали были отдельные. Вот за эту избранность, за фанатизм армия и не любила СС.

А вчера Павел испытал легкий испуг. По коридору к нему подошел один из вновь прибывших раненых. Нога его была загипсована, и он опирался на костыль.

– Парень, ты, говорят, из Померании?

– Да, а что?

– Так мы с тобой земляки. Я из Штеттина.

Павла пробил холодный пот:

– Я из Кольберга.

– А, задняя Померания, за Одером. Не был никогда.

В это время раненого позвали на перевязку, и Павел перевел дух. Он никогда не был в Померании, тем более – в Кольберге. И начни раненый его расспрашивать о чем-то – об улицах или местных достопримечательностях, он ничего не смог бы сказать. Единственная надежда – сослаться на потерю памяти в результате перенесенной контузии. Хорошо бы не встречаться с раненым, но госпиталь – территория закрытая и небольшая.

В любой армии – хоть немецкой, хоть Красной – землячество – дело святое. земляки старались держаться друг друга, помогать, делиться патронами или табачком. О Померании Павел знал только, что она входила в состав Прусских земель, откуда была родом будущая русская царица Екатерина II, а вероисповедание там католическое. И все. Сложно выкручиваться с таким багажом знаний при расспросах земляка.

Но в этот же день его, как и нескольких других раненых, медсестра позвала в кабинет начальника госпиталя.

Когда назвали его фамилию, Павел вошел, доложил.

– Панцергренадер Пауль Витте по вашему приказанию прибыл.

– Садитесь, гренадер.

Павел присел на краешек стула и скривился от боли. Ноги уже подзажили – но спина!

Кроме начальника госпиталя гауптмана Шайбе в кабинете был еще один человек в белом халате. Кто он такой, Павел не знал.

Гауптман зачитал его формуляр – не столько для Павла, сколько для человека в халате.

– Ты проявил себя как герой, гренадер. Господин оберст приехал вручить тебе и другим танкистам нагрудные знаки «за танковую атаку».

Человек в белом халате встал и подошел к Павлу. Тот сделал попытку встать, но оберст мягко надавил ему на плечо:

– Сиди, герой, ты заслужил. – И прямо к халату Павла приколол значок. –   Мы сверились в штабе дивизии о твоем послужном списке, гренадер. Атака под Прохоровкой была у тебя двадцать пятой, поэтому ты получаешь этот отличительный знак с цифрой «двадцать пять». Носи его с честью!

– Яволь, герр оберст!

– Герой должен лечиться в хороших условиях.

– Мне нравится лечиться в госпитале, герр оберст.

– В госпитале нет условий для лечения ожогов. Мы решили отправить тебя и еще нескольких танкистов с ожогами в фатерланд, в Дрезден.

– О, герр оберст, я так признателен вам за заботу обо мне! Но я бы не возражал остаться здесь.

– Сынок, ты еще молод. Ожоги – дело серьезное, на их месте могут быть грубые рубцы. А ты нужен армии и фюреру здоровым. Потому не возражай.

– Яволь, герр оберст.

– Вот и замечательно! Надеюсь, вещей у тебя немного и подружкой ты обзавестись не успел. Отъезд завтра.

Павел встал.

– Разрешите идти?

– Иди.

Павел вышел за дверь. Его окружили раненые.

– Чего тебя вызывали?

Павел показал на значок, приколотый к халату.

– О! Двадцать пять атак! Я такой значок вижу в первый раз, вот бы и мне такой!

– Вилли, соверши двадцать пять атак – и у тебя такой же будет.

Раненые засмеялись. В скучной жизни госпиталя любое, даже незначительное событие становилось происшествием, о котором говорили несколько дней.

А на следующий день несколько танкистов и самоходчиков погрузили в санитарный поезд и отправили в Германию. Поезд шел через Тернополь, Львов, Жешув, Краков, а потом повернул на юг. Миновали Вену, затем Прагу.

Павел почти все время смотрел в окно. Интересно было увидеть, хотя бы из окна вагона, такие места. И везде, где проходил поезд – через Польшу, Австрию, Чехию, – Павла удивляли целые, неразрушенные, красивые, как игрушечные, домики, асфальтированные, булыжные и бетонные дороги. А еще – жители. Красиво одетые, они праздно гуляли по улицам, пили пиво за столиками в кафе. Бегали дети, чинно прогуливались пенсионеры. Тихо, мирно, никаких разрушений. А у него на родине – разруха, люди живут впроголодь, дороги техникой разбиты. Разница – разительная.

Павел обозлился. Ничего, докатится и до вас, хлебнете еще лиха. И тут же устыдился своей мысли. Простые люди здесь при чем? Судьбу страны решают руководители. Гитлер приказал совершить нападение на его страну, а расхлебывать эту кашу будут все, и не только немцы. Достанется полякам, чехам, австрийцам. Вся Европа в огне и разрухе будет.

А поезд стучал колесами на стыках, увозя Павла в Германию. Вот уж он никак не думал, не гадал, что в самый разгар войны попадет в самое логово врага – да не победителем, а в чужой шкуре.

Наконец поезд прибыл в Дрезден. Старинное здание вокзала осталось в стороне. Поезд загнали в тупик, а раненых перегрузили в санитарные автомобили. Группу обожженных танкистов свезли в один госпиталь.

Когда санитарная машина ехала по городу, Павел снова смотрел в окно. Кое-где встречались разрушенные бомбардировкой здания, но в целом город был чист и ухожен, только на улицах было много людей в военной форме. Мелькали серые пехотные мундиры, голубые – летчиков люфтваффе, черные куртки танкистов и черные кители с одним погоном – эсэсовцев.

Госпиталь расположился в небольшом, уютном, старом, еще кайзеровских времен постройки, здании. И палаты в нем – на четыре человека.

Кормежка, уход и лечение действительно были на высоком уровне, и Павел быстро пошел на поправку.

В одной палате с ним оказался фельдфебель Курт Книспель, командир танка 503-го тяжелого танкового батальона. Как-то он похвастался, что уничтожил больше ста танков большевиков.

– Не может быть! – не поверили сотоварищи по палате. – А где твои награды?

Наград у танкиста не оказалось, и он смущенно развел руками.

– С первых дней войны на Восточном фронте, – объяснил он. – Начал воевать на Т-I, потом на Т-II, Т-III, Т-IV… Сейчас на Т-VI – просто грандиозная машина. Однако начальство не жалует. А все мой несносный характер! Наверное, потому и наград нет.

Самое удивительное было в том, что танкист не врал. К концу войны на его счету было 168 уничтоженных танков. Не знал тогда Павел, что судьба свела его с выдающимся танковым асом Германии. И наградили его единственным Железным крестом только в мае 1944 года.

А характер у него и в самом деле был хулиганистый. Неизвестно где даже в госпитале он доставал спиртное и к вечеру напивался. Пьяным приставал к медсестрам, требовал внимания и ласки. Остальные танкисты только удивлялись. за такие проступки их бы уже понизили в звании или сослали в штрафные роты – Гитлер тоже ввел в войсках такие.

– Главное – бей врага из засады, – поучал Курт. – замаскируйся хорошо, в этом залог успеха. Бей в борт! Если идет колонна танков или машин, стреляй сначала в последнюю в колонне, отрежь пути к отступлению. А потом – и остальных.

Павел слушал и мотал на ус. Надо знать тактику врага, тем более – удачливого.

В город раненые не выходили. Они бы и рады были, но в больничной пижаме можно было дойти только до первого патруля.

Настал день выписки. Павла осмотрели двое врачей, поставили подписи под заключением: годен к строевой службе.

– Гренадер, после тяжелого ранения, по приказу командования, положен отпуск. Поедете к родным, в Кольберг?

– Я бы хотел вернуться на Восточный фронт, – заявил Павел.

Врачи переглянулись.

– Получите документы в канцелярии, форму и можете следовать на вокзал и на сборный пункт.

Павел вышел и остановился у неплотно прикрытой двери.

– Он какой-то странный, этот померанец. Каждый после ранения хочет подольше остаться в тылу, окунуться в спокойную жизнь. А этот?

– Что с него взять после контузии? Пусть едет.

Павел только усмехнулся.

В канцелярии он показал врачебную справку, получил солдатскую книжку и аттестаты. Также ему вручили значок «за ранение». На овальном металлическом значке в обрамлении лавровых венков красовались два скрещенных меча и стальной шлем М35 со свастикой. Павел с интересом рассматривал его.

– Что смотришь, гренадер? Все правильно. У тебя значок серебряный, за тяжелое ранение. значок черного цвета дается за легкое ранение, а золотой лучше не получать.

– Почему?

– Так его тем дают, у кого ноги или руки нет или кто зрение от полученного ранения потерял.

На вещевом складе обер-ефрейтор подобрал ему форму по размеру. Только мельком взглянув на Павла, он скрылся в подсобке и вынес комплект униформы.

– Надевай.

Форма села как влитая. По размеру подобрали ботинки и пилотку – тоже черную, с розовым треугольным шевроном и маленькой кокардой.

– знак отличия есть?

– Да вот – два значка.

– Цепляй. И попомни старую тыловую крысу – они тебе помогут.

Павел нацепил на форму значок «за ранение» и «за танковую атаку».

– Отлично! Теперь полюбуйся на себя!

Обер-ефрейтор подвел его к зеркалу, и Павел не узнал себя. На него смотрел молодцеватый немец-танкист. Даже выражение лица стало другим.

– Вот! Настоящий гренадер! С такими воинами мы сломим сопротивление большевиков.

– Яволь, герр обер-ефрейтор!

То ли настроение у каптенармуса было хорошим, то ли Павел ему понравился, но он запер дверь и достал из тумбочки бутылку шнапса.

– У меня племянник на Восточном фронте, на тебя похож. Давай выпьем за победу.

Он плеснул шнапса на дно двух рюмочек.

– Прозит!

Выпили. Шнапс Павлу не понравился – слабоват был и отдавал самогоном.

– Да хранит тебя господь, Пауль!

Павел поблагодарил каптенармуса и вышел из госпиталя.

Куда идти, где вокзал? Подсказали прохожие. Он повернул за угол, к остановке трамвая, и тут же наткнулся на патруль.

– Гренадер, стой! – скомандовал фельдфебель. за ним стояли двое рядовых. – Документы!

Павел достал из кармана документы, протянул. Фельдфебель изучил справку и солдатскую книжку.

– Только из госпиталя?

– Так точно!

Фельдфебель мазнул взглядом по значкам, вернул документы и вдруг потянул носом.

– Э, солдат, да ты пьян!

– Никак нет, спиртом раны обрабатывал, – нашелся Павел.

– Хорошо, я не буду придираться. Ты храбрый воин, я вижу значок «за танковую атаку» с цифрой «25». Такой не дадут кому попало!

– Так точно, господин фельдфебель!

Патруль удалился. «Интересно, – думал Павел, глядя им вслед, – а у немцев гауптвахта есть? И что бы они могли сделать со мной за выпивку?» Ответа Павел не знал.

Он добрался до вокзала, предъявил в воинскую кассу документы и получил билет. Еще в госпитале ему выдали деньги – рейхсмарки, жалованье танкиста с фронтовыми надбавками, и отдельно – за ранение.

Ожидая свой поезд, Павел решил сходить в пивную на вокзале. И вошел было, но эта оказалась только для офицеров. Солдатская находилась в подвале.

В пивной было накурено. Солдаты всех родов войск сидели на жестких стульях и потягивали пиво из высоких кружек.

– Тебе какое, солдат?

Павел марок не знал. Стоявший рядом эсэсман посоветовал:

– Бери баварское черное.

Они устроились за одном столом. Павел отхлебнул из кружки. Пиво оказалось густым, в меру холодным и чуть пощипывало язык. Вкусно.

– На фронт? – спросил эсэсман.

– Да, после ранения.

Эсэсман посмотрел на значки.

– Да ты герой! Вижу – ранен был тяжело.

– В танке горел.

Эсэсман наклонился:

– Страшно на фронте?

– Страшно, – не покривил душой Павел.

– Вот и нас на Восточный фронт посылают.

– Люди везде живут, – заметил Павел.

– Это – да. Ты давно с передовой?

– Уже почти два месяца.

– Так ты из-под Курска?

– Угадал, там большое танковое сражение было.

– знаю. Ладно, желаю удачи. Бармен, пива за мой счет герою! – Эсэсман кинул на барную стойку деньги и вышел.

Посидев немного, Павел допил пиво и вышел на перрон. Поезд уже стоял на путях, по платформе сновали пассажиры. В вагоны садились в основном военные, провожали их женщины.

Павел расположился на верхней полке и смотрел в окно на проплывающий пейзаж. Как только пересекли границу с Польшей, за окном появились разрушенные дома, пусть и редкие пока. И войск немецких стало больше.

В вагоне вместе с Павлом ехали в основном рядовой состав и гражданские. Солдаты выпивали, покупая на каждой станции у поляков самогон или наливки.

Судя по обрывкам разговоров, ехать на фронт никому не хотелось. Конечно, это вам не 41-й год, когда немецкая армия наступала по 40–50 километров в день. Теперь гитлеровцы пятились назад, а после Курской дуги моральный дух вообще упал. Если в начале войны немцы и помыслить не могли о поражении, то теперь стали задумываться. Фанатично в Гитлера и неминуемую победу верили только эсэсовцы.

Павел добрался до Минска, куда ему и было предписано, нашел сборный пункт и предъявил документы. Обер-лейтенант, прочитав их, обрадовался:

– Отлично! Панцергренадер с опытом боевых действий! К сожалению, твоя восемнадцатая танковая дивизия на переформировании, и я направлю тебя в другую.

– Рад служить Великой Германии! – по-солдафонски рявкнул Павел.

– Вот, слышу голос истинного арийца! Молодец, солдат! В батальон «Тигров» тебя определить не могу – они только СС, а вот на «Пантеры», пожалуй, можно.

Павел уже знал из разговоров в госпитале, что «Пантера» – танк неплохой: маневренный, с хорошей пушкой и мощным вооружением. Недостаток один – крайне ненадежен, не довели его до ума, не хватило у конструкторов в военную пору времени исправить недочеты и огрехи. Но Павлу было все равно, куда его отправят, лишь бы на передовую попасть, откуда он надеялся сбежать к своим.

Павел горячо поблагодарил обер-лейтенанта, заверив его, что теперь, на новом танке, он будет еще лучше сражаться с большевиками.

Учебный батальон располагался за городом. Обстановка в нем была нервозной. Состав постоянно менялся: одни солдаты прибывали, другие, переучившись, убывали. Все танкисты были уже с опытом, просто воевали на других танках. Их знакомили с устройством «Пантеры», учили водить ее и стрелять.

По солдатской книжке Павел был механиком-водителем, и ему пришлось тяжелее всего. Мало того, что танк был в новинку даже для немцев, уже имевших опыт вождения танков Т-III и Т-IV, – Павел вообще никогда немецкие танки не водил.

– Что ты рычаги дергаешь? Это же не трактор! Управление на «Пантере» легкое. Немного рычаг вправо – и танк идет вправо, немного влево – поворачивает влево. На нем вальсировать можно! – учил Павла сидевший рядом конструктор.

А для Павла было непривычным все: и шлемофон, и запах бензина, и даже возможность покинуть танк через люк водителя вверху корпуса, а не в лобовом наклонном листе, как у Т-34. Но Павел был парнем упрямым, ему не хотелось водить танк хуже, чем сами немцы, и он учился добросовестно, от занятий не отлынивал. Инструкторов замучил вопросами и просил дополнительные часы для вождения.

Иногда он задавал себе вопрос: для чего он изматывает себя и донимает инструкторов? Ведь при первой же возможности, в первом же бою он сбежит к своим. зачем тогда приобретает навыки вождения вражеского танка, зачем шлифует умение? Тем не менее к выпуску курса Павел научился водить танк не хуже, а даже лучше многих опытных водителей-немцев.

Его упорство в учебе заметили командиры, порекомендовали «покупателям» – как называли командиров строевых подразделений, приезжающих за пополнением.

Так Павел попал в отдельный танковый батальон механиков-водителей на танк командира роты. С сослуживцами дружбы особой он не водил, с соседями по казарме был немногословен и вежлив. И танкисты оставили попытки сблизиться с ним. Ну характер такой у человека, необщительный.

Павел часами пропадал в танковом парке, поскольку делать больше все равно было нечего. Он отрегулировал двигатель, протянул все соединения. Танк изучил досконально, забравшись во все его уголки. Поймал себя на мысли, что изучает не столько танк, сколько его слабые, уязвимые места. Куда бы он выстрелил в него, будь на «тридцатьчетверке»?

К огорчению Павла, слабых мест было немного. Немцы изучили устройство трофейных Т-34, провели обстрелы его из пушек с разных ракурсов и создали броневой корпус и башню, более совершенные. Углы наклона лобовых броневых листов сделали более рациональными, а самое уязвимое место Т-34, люк водителя, и вовсе перенесли на крышу лобовой части корпуса. И так – в каждой детали. К тому же после обстрелов на полигоне для немецких танкистов выпустили брошюру, где были описаны и нарисованы наиболее уязвимые места советских танков.

Павел внимательно изучил тоненькую книжечку. Там были Т-34, КВ-1, Т-35, КВ-2 – даже новый тяжелый ИС-1. Для него некоторые места и точки наиболее вероятного поражения были откровением. Учитывая, что на «Пантере» стояла мощная пушка КwК42 калибра 75 мм, а оптика прицела была очень высокого качества – это Павел проверил лично, – танк представлял весьма серьезную угрозу для наших средних танков. Относительно небольшой калибр пушки давал высокую скорострельность и позволял возить увеличенный боекомплект. Это давало возможность вести бой с «тридцатьчетверками» на дистанции от полутора до двух тысяч метров.

Башня со сплошным полом приводилась в движение гидроприводом. И было одно, очень важное для экипажа обстоятельство: загазованность при стрельбе снижалась продувкой ствола после выстрела сжатым воздухом и отсосом газов из гильзы. Ни один советский танк до конца войны не имел подобного устройства.

Коробка передач устанавливалась впереди, и ведущими колесами были передние. Семиступенчатая коробка передач с планетарным механизмом поворота управлялась гидравликой. Отсюда – мягкость управления.

Шахматное расположение катков большого диаметра давало хорошую плавность хода и проходимость. Даже с поврежденной в бою ходовой частью «Пантера» легко буксировалась.

Корпус и башня «Пантеры» покрывались специальным цементом «циммерит», благодаря чему магнитные мины и гранаты к броне не прилипали.

Однако танк был малотехнологичным, рекорд выпуска их, достигнутый в 1944 году, составлял 400 единиц в месяц. Тогда как уже в мае 1942 года Советский Союз выпускал более тысячи «тридцатьчетверок».

С «Тиграми» Т-VI ситуация складывалась еще хуже. С 1942 по 1944 год Т-VI Ausf H было выпущено 1354 единицы, а Т-VI Ausf В – 489 штук. И «Тигр», и «Пантера» были дороги в производстве и требовали высоколегированных марок стали.

К тому же, изучив «Пантеру», Павел отметил слабые места в броневой защите. В кормовой броне башни был больших размеров люк для загрузки боекомплекта и аварийного выхода заряжающего, а с левой стороны башни – круглый лючок для выбрасывания гильз. А танки в передней проекции – ведущие передние колеса. Про корму говорить не приходилось – броня здесь была тоньше, всего тридцать миллиметров, а за ней – бензиновый двигатель. Пары бензина в закрытом моторном отсеке возгорались легко, превращая машину в факел.

Несмотря на то что Т-V был крупнее и на 15 тонн тяжелее Т-34, двигатель «Майбах» был мощнее дизеля В-2 «тридцатичетверки» на 200 лошадиных сил и легко разгонял танк до 55 км в час, не уступая в скорости советской машине.

Все танки были с рациями, перископы имел механик-водитель и стрелок лобового пулемета, а в командирской башенке их было семь. Обзорность была просто великолепной в отличие от Т-34, основным недостатком которого была плохая видимость из танка. А в бою кто первым заметил врага, тот первым выстрелил и победил. Вот такая простая арифметика.

Командирский танк, за которым был закреплен Павел, отличался от обычных. за счет уменьшения боеукладки до 64 снарядов была установлена вторая радиостанция, обеспечивавшаяся связь командира роты с авиацией и другими видами войск – вроде артиллерии. В Красной Армии только к середине войны на танки и самоходки стали устанавливать рации, в 1941–1942 годах даже танки командиров батальонов не все имели радиосвязь. А о прямой связи с авиацией танкистам и самоходчикам приходилось только мечтать.

В середине сентября танковый батальон, в котором служил Павел, поднялся по тревоге. Танкисты забегали, командиры взводов и рот собрались в штабе. Экипажи заняли свои места. Механики-водители прогрели двигатели. Этот батальон входил в состав 4-го панцергренадерного полка 6-й танковой дивизии 41-го танкового корпуса 9-й армии, которой командовал Вальтер Отто Морец Модель, генерал-полковник.

Русские начали наступление на Смоленск и Рославль. Группа армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Г. Клюге удара не выдержала, передовые части отошли на заранее подготовленные позиции.

Советские войска вышли на рубеж реки Десна, далее удар развивался на Оршу и Починок. Вспомогательный удар правым крылом в составе 5-й, 31-й и 68-й армий наносился на Смоленск, а левым крылом – 49-я и 10-я армии – на Рославль.

Наступление наших войск активно поддерживали партизаны. В тылу немецких войск они устраивали диверсии, затрудняя тем самым подтягивание немецких резервов из тыла.

16 сентября наши войска овладели Ярцевом. Немного позже были перерезаны железная и шоссейная дороги между Смоленском и Рославлем. Для немцев нависла угроза окружения Смоленска с юга, а нашим войскам мешал продвигаться вперед Днепр.

Из штаба батальона бегом к своим боевым машинам направились командиры. Танки, урча моторами, начали выходить из парка на дорогу.

Павел вел свой танк третьим от головы колонны. Перед ним раскачивался на неровностях дороги танк с двумя желтыми крестиками на корме – опознавательным значком 6-й танковой дивизии. На самой башне, как и на танке Павла, был выведен белой краской порядковый номер танка. Все танки батальона были новые, еще не участвовавшие в боях, хотя все экипажи имели боевой опыт.

Шли на полной скорости. Из-под гусениц поднимались клубы пыли, и Павел немного увеличил дистанцию – кому охота глотать пыль? Да и врезаться в корму впереди идущего танка в условиях плохой видимости можно было запросто.

Через час хода передние танки встали – мост впереди был взорван партизанами. Командиры танков собрались у моста, обсуждая – что делать? И река-то – тьфу, можно сказать – ручей, но склоны берегов крутые, танку взобраться тяжело: гусеницы дерн срывают, а танк стоит на месте. На легком танке Т-I, годном лишь для разведки из-за пулеметного вооружения, командир батальона проехал по берегу вдоль реки и в километре от разрушенного моста нашел пологие склоны. Решили переправляться там.

Корпус «Пантеры» был хорошо приспособлен для форсирования небольших рек, люки закрывались плотно, имели резиновые уплотнители, моторный отсек был герметизирован. Для рек поглубже мог ставиться шнорхель – труба для подвода воздуха к мотору и экипажу. Правда, шнорхелей в батальоне никто не видел, представляли теоретически.

Первым, как и положено, шел танк командира роты, Павкин танк.

Он тронулся со второй передачи, дал газу, чтобы двигатель не заглох и в выхлопные трубы не затекла вода. Подняв фонтан брызг, танк вошел в воду, гоня перед собой волну. Павлу в перископ ничего не было видно, стекло было залито водой. Он даже не успел посмотреть на курсоуказатель, специально стоящий для таких случаев справа от приборного щитка.

«Пантера» задрала нос и вышла на берег. В траках застряли водоросли, ил.

Другие экипажи уже смело шли по разведанному пути. Однако задержка от расчетного времени была больше часа.

Они выбрались на шоссе и прибавили ходу. Скорость движения колонны сдерживали лишь устаревшие Т-I и гусеничные бронетранспортеры с пехотой. А за батальоном шла еще рота самоходок «Хетцер». Та еще штучка была: очень низкая и малозаметная на поле боя, с мощной пушкой, прозванная немцами «кабаном» за характерную броневую маску пушки.

Еще через час хода они остановились на заправку. На обочине дороги стояло четыре бензовоза, танки заправляли в первую очередь – бензиновые двигатели были очень прожорливыми. Полного бака «Пантере» хватало всего на 260 км хода по шоссе, а по пересеченной местности – еще меньше.

На заправке экипажи прислушивались к отдаленным раскатам. Похоже было на гром, но это были пушки. Огонь был массированным, но довольно далеко.

– Километров пятнадцать-двадцать, – заявил Гюнтер, заряжающий.

– Похоже, – сказал командир танка – он же командир роты, – скоро сами все увидим.

Батальон прибыл к месту сосредоточения, но поступил новый приказ, и танковые роты передали пехотным полкам для их усиления. Командир танкового батальона был зол. От батальона ничего не осталось, руководить им было невозможно. Батальон в сборе, да с пехотной поддержкой представлял собой грозный боевой кулак. Разрозненные роты в бою сами нуждались в поддержке самоходчиков.

У немцев была излюбленная тактика – «колокол». Это было боевое построение машин на поле боя. Впереди становились в линию два-три «Тигра», а далее, слева и справа от центра, плавными дугами – «Пантеры» или Т-IV, основные боевые лошадки. за неимением «Тигров», которые могли бы взломать любую оборону, ставились «Пантеры».

Но сейчас такой боевой порядок стал невозможным. Терялось танковое преимущество – натиск и огонь.

Внезапно справа мелькнули огненные кометы, и раздалось несколько мощных взрывов.

– Все из машины! – скомандовал командир.

Быстро выбравшись, танкисты улеглись в воронку. Это были знаменитые «катюши», прозванные немцами «сталинскими органами».

Павел впервые наблюдал вблизи устрашающую боевую работу «катюш». Ужас! Попавшее под огонь подразделение просто перестало существовать.

Налет прекратился, и экипажи заняли места в боевых машинах. Еще четверть часа хода, и танки прибыли на место.

Командир роты сам определил для экипажей позиции. Танк командира занял место небольшой возвышенности. Танкисты принялись маскировать танки срезанными ветвями, маскировочной сетью. В искусстве маскировки немцы были умельцами, они придавали скрытности большое значение.

Едва успели завершить работу, как русские пошли в атаку. Молча, без артподготовки, на передовые позиции немцев бежали цепи русских пехотинцев.

Танкисты без команды огня не открывали, вполне хватало винтовочно-пулеметного огня своей пехоты. Для танкистов пехота была слишком мелкой целью, чтобы демаскировать, обнаруживать себя.

Атака русских захлебнулась, и они отошли на свои позиции.

Но бой только начинался. По немецким окопам ударила русская артиллерия. Сначала гаубицы 122 мм – их снаряды давали большие, мощные по разрушительной силе взрывы. Передовая затянулась пылью и дымом.

Потом в дело вступили полковые 76-миллиметровые пушки. Разрывы стали поменьше, но попадания точнее. Еще бы, полковые пушки били прямой наводкой, а Россия всегда славилась умением своих пушкарей.

Когда стихли разрывы от снарядов, следом за пушками раздался вой падающих мин. В дело вступили минометы. Они разрушали то, что не смогли разрушить пушки. При стрельбе из минометов мина летит круто вверх, а потом падает вниз, на цель. Пушечный снаряд может разрушить ДОТ, ДзОТ, пулеметное гнездо – но не блиндаж, землянку или окоп. А вот миномет легко это сделает. Падая сверху, она пробивает накат из бревен и разносит блиндаж в клочья – вместе с находящимися там солдатами.

Немцы не выдержали массированного огня и стали убегать с передовой. Пехотные командиры останавливали бегущих, заставляли вернуться в траншеи и окопы.

Артиллерийский и минометный обстрелы к тому времени закончились. Русские повторили атаку, встречая лишь жиденький ответный огонь уцелевших немецких пехотинцев.

Пытаясь поддержать свою пехоту, открыли стрельбу осколочными снарядами самоходные установки «Хетцер». Русская пехота залегла, но и самоходки выявили свое местонахождение. По ним открыла огонь русская артиллерия. Две самоходки из четырех загорелись, пуская в небо черный дым.

«Пантеры» пока ничем себя не выдали. Они стояли необнаруженные, дожидаясь своего часа. И час этот пробил, когда в атаку на немецкие позиции пошли русские «тридцатьчетверки».

Командир роты приказал по рации подпустить Т-34 поближе и открыть огонь на поражение.

Павел все это слышал и сидел как на иголках. Что делать? Он надеялся, что «Пантеры» пойдут в атаку на позиции советских войск, и когда его машина окажется на нейтральной территории, он сможет заглушить двигатель, а еще лучше – загнать танк в глубокую воронку или ров и сбежать. Дело в том, что мотор через карданную передачу приводит в действие гидронасос для поворота башни и выполнения других функций. И если Павел заглушит его, поворачивать башню танка и вести прицельный огонь станет невозможно. У лобового пулемета сектор обстрела невелик, и, держась немного в стороне, можно избежать обстрела со стороны экипажа. Скорее всего придется решаться на крайний шаг.

Павел заранее обдумывал все варианты. Вот и сегодня утром, прежде чем завести двигатель, он загнал патрон в ствол личного «вальтера», придерживая пальцем курок, спустил его и сунул пистолет в кобуру. Теперь стоит выхватить его из кобуры – и можно стрелять, ведь «вальтер» Р-38 в отличие от «парабеллума» имел самовзвод. Расстреляв членов экипажа, Павел планировал на танке перебраться через немецкие позиции и доехать на нем до своих. Но это был вариант на крайний случай. Потому что он понимал: увидев немецкий танк, идущий на советские позиции, наши откроют огонь, и совсем не исключено, что они его подобьют. Да и немцы, увидев, что с «Пантерой» что-то неладное, могут выстрелить вдогонку. А кормовая броня тонкая, подобьют, как пить дать.

Погибать бестолково, когда наши уже совсем рядом, Павел не собирался и решил немного выждать. Он наблюдал в перископ за атакой наших танков. Двигатель «Пантеры» работал, наполняя корпус гулом.

Приглушенный броней и шлемофоном, над головой грохнул выстрел пушки. Хоть на «Пантере» и стояла система продувки ствола, все равно запахло кисловатым запахом сгоревшего пороха.

В перископ Павел увидел, как вспыхнула «тридцатьчетверка». Остальные «Пантеры» тоже открыли огонь. Дистанция была слишком мала, чтобы промахнуться – метров семьсот-восемьсот. Несколько минут – и на поле боя уже горят пять советских танков. Остальные, наткнувшись на сильный огонь, слегка сдали назад и, укрываясь за горящими машинами, стали выцеливать невидимого пока противника. Одна из «Пантер» выстрелила, обнаружив себя вспышкой огня и взметнувшейся перед дульным тормозом пылью. Тут же две «тридцатьчетверки» начали бить по ней бронебойными снарядами, а еще одна стала заходить со стороны, явно намереваясь выстрелить в борт.

Но тут уже вмешался командир роты. Он прицелился и выстрелил по этому танку. Снаряд попал в ходовую часть, каток разбило, гусеница слетела. Т-34 крутанулся на месте и тут же получил снаряд в корму. Из танка повалил дым, экипаж покинул горящую машину, и через минуту последовал взрыв. Башня «тридцатьчетверки» слетела с корпуса, уткнувшись стволом в землю. Из круглого проема в корпусе с ревом вырывалось пламя.

Оставшиеся невредимыми два танка дали задний ход. На поле боя остались только горящие машины. Русская пехота вернулась за своими танками в траншеи. Бой стих.

«Чего я сижу? – подумал Павел. – Надо действовать».

Он вытащил из кобуры пистолет, вздохнул глубоко, как перед прыжком в воду, и выстрелил в стрелка лобового пулемета, сидевшего по соседству. Потом обернулся и снизу-вверх выстрелил в живот наводчику орудия, а потом – в командира. заряжающий не понял ничего. Он был справа от пушки, и казенник орудия скрывал от него Павла. заряжающий наклонился вперед, и Пашка выстрелил ему в голову.

В танке наступила мертвая тишина, если не считать мерного рокота двигателя.

Павел перевел дыхание и вложил пистолет в кобуру. Только что он застрелил четырех человек своего экипажа. Да, они враги его Родины, но он с ними спал, ел – просто общался, и сейчас ему было очень не по себе.

Павел выжал главный фрикцион, включил передачу. запищала рация. От неожиданности Павел отпустил педаль. Танк дернулся и поехал. Все, назад пути нет, теперь надо давить на газ – и только вперед!

Павел вел «Пантеру» мимо горящих «тридцатьчетверок» и не видел, как из своих укрытий выползли другие танки роты и устремились следом. Они не получали приказа по радио, но видели, как на позиции врага двинулась командирская машина. Мало ли, по какой причине не работает рация? Антенну осколком срубило или сломалась сама рация? И танки, рассыпавшись цепью, шли за командиром.

Пашка этого видеть просто не мог. Танк не автомобиль, зеркала заднего вида не имеет.

Он жал на газ и все время ожидал удара сзади, в корму. Не дураки же немцы, догадаются, что он гонит к своим. В конце концов, снаряд угодит в корму, потом в боевое отделение и уж потом – туда, где сидит он, Павел. Шанс уцелеть есть.

А за ним шли шестнадцать танков роты. Хоть и не было команды, но рота выстроилась клином, как не раз делала это на учениях.

Танк Павла прошел через передовые траншеи немецких позиций и вышел на нейтралку. Павел вел «Пантеру» на пятой передаче и давил на газ. По сторонам и немного сзади пылили танки роты. Экипажи вели огонь из пушек с коротких остановок. Немецкая пехота дисциплинированно поднялась за танками в атаку – не ходили немецкие танки без пехотной поддержки в атаку, их легко можно было бы сжечь из окопа «коктейлем Молотова» в бутылках или связками гранат.

Получилась нелепица. Павел пытался прорваться к своим, но вышло так, что он организовал и возглавил атаку своей роты и пехотного батальона на русские позиции.

Советские войска не предполагали, что после артподготовки на них могут двинуться танки, доселе себя не обнаруживавшие. Командиры наступающих частей не располагали данными, что немцы подтянут из тыла танковые резервы.

Но комбаты и командиры батарей были людьми опытными, нюхавшими порох не первый день. Полевые пушки зИС-3 открыли огонь. Павел видел в перископ, как артиллеристы суетились вокруг орудий, видел вспышки на стволах пушек. Неужели это все против него? Тогда почему нет попаданий?

Он выключил передачу и остановился. В бою останавливаться нельзя, неподвижный танк – отличная мишень. Но он решил осмотреться, хоть на секунду.

Из перископа водителя виден лишь небольшой кусок местности перед танком.

Павел перелез в башню, заглянул в смотровые щели командирской башенки и едва не закричал. «Пантеры» его первой роты двигались за ним в боевом порядке «клин», а за ними бежали пехотинцы!

Только тут до него дошел весь ужас положения. «Пантеры» просто прорвут наспех подготовленную оборону советских войск и начнут давить тылы. И даже если он покинет танк, никто не поверит, что он свой и хотел лишь перебежать. Расстреляют сразу, может – в пылу боя даже не дав выбраться из люка машины.

Павел схватился за пистолет. Что он наделал! Впору было стреляться.

Зашипела рация. Павел решил ответить. Он подключил шнур шлемофона в гнездо:

– Ланге на связи.

Работала вторая, командирская рация, и Павел представился командиром танковой роты. А опознать голос по рации было весьма затруднительно из-за помех.

– Это Сорок Первый.

– Слушаю!

Позывной «41» имел командир панцергренадерского полка.

– Мне докладывает командир пехотного полка, чьи подразделения вы поддерживаете. С его слов – вы отразили танковую атаку русских танкистов и сами перешли в наступление?

– Это так.

– Тогда вперед, гренадеры, и да поможет вам Бог! Конец связи.

Павел отключился.

Вот влип! Вперед нельзя – будут потери среди своих, советских. И перебежать к ним именно сейчас нельзя. Но и назад отступать и уводить роту тоже нельзя. Танки роты пока целы, и никто не поймет командира роты. Хуже того! Ну – вернется он назад, а экипаж мертв, расстрелян из пистолета. Свои же танкисты расстреляют!

Так хреново Пашке еще не было! И он решил двигаться вперед. Вдруг повезет и его подобьют? Уж лучше погибнуть от русского снаряда, чем быть позорно расстрелянным своими. Кого он называл своими, Пашка и сам уже не понимал.

Павел перебрался на место водителя и тронул танк с места. Рядом взорвался снаряд, осыпав танк комьями земли и осколками. Однако вреда танку взрыв не причинил.

Его остановка не прошла даром. К нему явно прицелились, и только то, что он продолжил движение, спасло танк от попадания.

Павел вел танк зигзагами, используя складки местности вроде небольших ложбин. Тем не менее русский снаряд ударил в башню. Сквозного пробития не было, только заглох двигатель. Павел запустил его снова.

Бензиновый «Майбах» ожил, и танк пошел вперед. А впереди находились траншеи советских войск.

По лобовой броне дважды ударили бронебойные болванки. Конечно, в любом бою обе враждующие стороны в первую очередь стараются уничтожить командира, ведущего. Вот и сейчас, поскольку танк Павла был на острие танковой атаки, били в первую очередь по нему.

Близкий разрыв снаряда впереди. Павел объехал воронку. Он не понял, что случилось – вроде попадания снаряда в танк не было. Но сначала запахло бензином, сильно запахло; потом появился едва уловимый запах горелого, дыма – и вдруг сзади полыхнуло.

Павел успел нажать кнопку остановки двигателя, открыл верхний люк и полез из танка. Одного взгляда ему хватило объять поле боя.

Его танк не добрался до советских траншей всего метров семьдесят. Моторный отсек был объят пламенем, по броне застучали пули.

Он свалился с корпуса танка на землю и стал отползать от него. В танке – почти полный боекомплект, и, если рванет, мало не покажется.

Павел приподнял голову. Яркими факелами горели на поле четыре «Пантеры», две чадили черным дымом.

Павел пополз назад, подальше от русских окопов. Кто он сейчас для своих? Немецкий танкист, враг Родины, которого надо уничтожить. А умирать Пашке не хотелось.

Когда он отполз метров на сто, сзади сильно рвануло. Павел обернулся. Взрывом боеприпасов с «Пантеры» сорвало и высоко подбросило башню, а корпус просто разорвало изнутри. «Вовремя убрался», – подумал Пашка.

Недалеко ревел танковый мотор. К Павлу зигзагами двигалась «Пантера» его роты. Немного не доехав, водитель откинул нижний люк, и Павел понял – спасают его. Не став медлить и раздумывать, он подполз к танку и неловко забрался в люк. Его схватили за руки и втянули внутрь танка. Люк захлопнулся, и машина двинулась назад.

– Где Ланге? – прокричал командир танка.

– Погиб! После попадания снаряда из танка только я выбрался, остальные сгорели, – прокричал в ответ Павел.

– Пауль, ты счастливчик!

Пятясь назад, танк направлялся к немецким позициям. Лобовая броня у «Пантеры» толстая, и чтобы ее пробить, еще постараться надо, корму же подставлять никто не хотел. А танку все равно, как ехать, даже если на пути будет препятствие – он его просто раздавит. Танку не нужны дороги – даже в лесу или населенном пункте.

«Пантера» постреливала из пушки и пулеметов по невидимой для Пашки цели. Он сидел на полу, на дне башни. Было тесно: боевое отделение не рассчитано на пассажира.

Выбрались к своим. Павла окружили танкисты других экипажей.

– Как все случилось? Вроде в атаку хорошо пошли!

– Несколько раз снаряды в броню били, но без пробития. А потом – раз! Как кувалдой по башне! И сразу огонь! Не помню, как из танка выбрался. Хорошо – экипаж Циммеля на выручку пришел, иначе бы мне туго пришлось.

– Да, никогда не знаешь, где беда тебя поджидает. Повезло тебе.

– Повезло. Который раз машина сгорает, а я целехонек.

Пашку представили к повышению, присвоив звание оберпанцерсолдата с соответствующей нашивкой. В принципе – ему было плевать на звания. Он не собирался служить в немецкой армии, но получалось – уже три месяца, если считать госпитали, служил, и даже получил повышение.

За неимением свободных машин Павла определили в ремонтную роту. Перебежать к своим не получилось, первый блин, согласно русской поговорке, вышел комом. Но Павел не отчаивался. Свои совсем недалеко, а сбежать от ремонтников проще, чем из танка в разгар атаки.


Глава 5
Перебежчик

Павел решил уйти этой же ночью. Сейчас на передовой неразбериха: пехота, танкисты, артиллеристы – все из вновь прибывших подразделений. Оборона еще не устоялась, найдется лазейка, щелочка, в которую он должен проскользнуть. Да и в ремонтной роте его не сразу хватятся.

Павел, как и все отделение ремонтников, спал в сарае. Ночью он встал, вышел на улицу и направился к передовой. Шел не скрываясь. Фельджандармы дальше, в тылу, а пехотинцы не станут останавливать танкиста.

Так он дошел почти до траншей. Вокруг было темно, и Павел спотыкался на неровностях.

Хлопнул выстрел ракетницы, вверх и в сторону русских полетела осветительная ракета. Если бы не она, он так бы и подошел к самым окопам.

Павел залег и стал наблюдать. Немного левее, метров через сто, взмыла еще одна ракета. Минут через пять, правее – еще одна… Дал очередь невидимый в темноте пулеметчик. Дежурная смена освещала и простреливала нейтральную полосу, опасаясь русских разведчиков.

По времени скоро будет смена часовых. У немцев это соблюдалось строго. Надо миновать траншеи сейчас, когда старая смена уже устала, внимание притупилось. О чем мечтает пехотинец в траншее? Побыстрее смениться, завалиться на нары в блиндаже и выспаться.

Павел медленно, стараясь не производить шума, пополз вперед. Перед ним снова хлопнула ракетница. Он закрыл глаза и положил голову на руку. Глаза адаптировались к темноте. Если их держать сейчас открытыми, несколько минут он будет плохо видеть.

Когда ракета погасла, Павел снова пополз вперед. Часовой все внимание обращает на пространство впереди, на нейтральную полосу. Что происходит сзади, его не волнует, там свои.

Так Павел и переполз через траншею. Впереди были еще окопчики, но они располагались далеко друг от друга, и Павлу удалось проползти между ними.

Он полз еще метров триста. Когда сзади, со стороны немецких позиций, взлетала ракета, он замирал.

Так он добрался до подбитой «тридцатьчетверки». Машина уже остыла после пожара, но вблизи нее густо пахло горелой резиной, металлом и еще чем-то непонятным.

Он заполз за танк и встал в полный рост – корпус танка закрывал его от шальной пули пулеметчика – и пошел пешком. Все лучше, чем ползти, обдирая локти и колени.

Легкий ветерок принес со стороны русских позиций запах махорки. Этот запах Павел ни с чем не мог спутать. Ему пришлось лечь и прислушаться. Где-то, далеко впереди, едва слышно говорили по-русски.

Павел едва не вскочил и не бросился вперед, но разум возобладал. Он опять пополз и, когда голоса стали слышны отчетливей, крикнул:

– Не стреляйте, я свой!

Голоса смолкли, и Павел повторил.

В ответ раздалось:

– Ну так ползи сюда.

Павел пополз. Чей-то голос посоветовал:

– Давай сюда, здесь траншея.

Павел забрался на бруствер, повернулся и ногами вперед сполз на дно траншеи.

– Из разведки, что ли? – спросил кто-то рядом.

– Нет. Веди к командиру.

– Это можно. Шагай за мной.

Воин в ватнике шел впереди, Павел – за ним. Они остановились у двери землянки.

– Погоди, я доложу.

Солдат постучал в хлипкую дощатую дверь и вошел. Пробубнили голоса, зажглась коптилка, сделанная из гильзы.

Дверь распахнулась, глаза резануло светом. Он был скудным, неверным, колеблющимся, но Павлу он показался едва ли прожектором. Он шагнул вперед.

– Ох, твою мать! – выматерился солдат и схватился за автомат.

Лейтенант, спавший до этого на пустых снарядных ящиках, в недоумении вытаращил глаза. Спросонья он не мог понять, приснилось ему все, что он видит, или на самом деле перед ним стоит немец.

Солдат смотрел то на Павла, то на лейтенанта, ожидая приказа.

– Самохин, свободен, – пришел в себя лейтенант. Он был немного моложе Павла, года на два-три.

– Ты кто такой?

Лейтенант встал, опоясался ремнем и расстегнул на всякий случай кобуру.

– Сержант Стародуб.

Лейтенант потряс головой, прогоняя остатки сна. Бред какой-то: перед ним – натуральный танкист-немец, а лопочет по-русски.

– Фронтовая разведка? – озарило его.

– Нет, танкист.

– Документы.

По мнению Павла, лейтенант не мог найти выход из необычной ситуации.

Павел полез в карман курточки, достал «зольдатенбух» – солдатскую книжку и протянул ее лейтенанту. Тот поднес книжку к коптилке.

– Так тут же по-немецки!

– Верно.

– Ничего не понятно. Почему форма на тебе немецкая, и документы тоже?

– Получилось так.

Павел понимал, что надо просить отвести его в СМЕРШ или к начальнику полковой разведки.

– Ты что, эсэсовец?

– С чего ты взял? – обиделся Павел.

– Форма на тебе черная.

– У всех немецких танкистов такая. У эсэсманов на петлицах – череп, да и в документах у меня шестая танковая дивизия значится, четвертый панцергренадерский полк. Там нет ни слова об СС.

– Не врешь? А то сразу к стенке!

– Шел бы я сюда за этим, товарищ лейтенант. Отведите меня к полковым разведчикам или в СМЕРШ.

– Еще раз назовешь меня товарищем – зубы повыбиваю. Постой, у тебя в кобуре что? Пистолет?

– Конечно.

– Ну, Самохин! задницу надеру! Сдай!

Павел расстегнул кобуру и протянул лейтенанту пистолет. Тот сел на снарядный ящик, потер лицо обеими руками.

– Ладно, если сам просишь, доставим тебя в СМЕРШ.

Лейтенант вышел из землянки и вернулся с Самохиным.

– Отконвоируешь его к оперуполномоченному СМЕРШа, отдашь ему пистолет и документы немца. Понял?

– Так точно!

– Выполняй!

Павел, конвоируемый бойцом, пошел по траншее. Потом они выбрались из нее и шли перелеском километра два.

Начало светать. Попавшиеся навстречу солдаты остановили Самохина и Павла:

– Пленного взяли? А чего его в тыл вести? Шлепнули бы сразу – и все! Эсэсовец, небось!

– Танкист.

– Хрен редьки не слаще.

Самохин только хмыкнул.

Оперуполномоченный располагался в бревенчатой избе. Старший лейтенант, немного постарше Павла, видимо, только встал. Лицо было опухшее, помятое.

– Ну, рассказывай – кто, откуда и зачем к нам перешел.

– Сержант Стародуб. И не перешел я, а вернулся к своим.

И Павел рассказал всю свою историю, начиная с боя под Прохоровкой, ранения и ожога.

Старший лейтенант слушал молча, не перебивая.

– Прямо сказки рассказываешь. Верится с трудом. Давай под протокол. – И начал подробно расспрашивать – где Павел родился, откуда немецкий язык знает, номера полков и фамилии командиров, где он проходил службу. Даже фамилии и должности сослуживцев попросил вспомнить. Потом, подробно – о нахождении в госпитале, учебном батальоне и последнем бое. Исписав ровным почерком несколько листов, хмыкнул: – В первый раз с таким перебежчиком сталкиваюсь. Если ты абвером заслан, так они тоньше действуют – легенда железобетонная, документы советские. А у тебя…

Старлей пожал плечами.

– В общем, посидишь пока под замком. Я созвонюсь, с кем положено, там видно будет.

Старший вызвал конвоира, и Павла закрыли в обычном деревенском подвале. Было прохладно и темно, в углу шуршали мыши.

Павел на ощупь нашел какой-то ящик, уселся на него и задумался. Он всячески рвался к своим, перешел и попал в СМЕРШ. Нет, он не ожидал, что его встретят с цветами, но и в темницу попасть тоже не рассчитывал. Может, надо было захватить с собой пленного или выкрасть карты? Тогда больше веры было бы.

Сколько он так просидел – неизвестно, в темноте определить было затруднительно. Но загремел засов, откинулся люк.

– Немчура, выходи!

Павел не стал поправлять конвойного. Всем окружающим не расскажешь всей правды – не поверят.

В комнате кроме оперуполномоченного СМЕРШа сидели еще два офицера – капитан и майор. Как приказал конвойный, Павел завел руки назад, сцепив пальцы в замок.

Майор оглядел Павла и предложил ему сесть. Павел уселся на старый, скрипящий стул.

– Расскажи-ка ты нам все с самого начала.

– С госпиталя?

– Нет, со школы.

Павел начал рассказывать. Иногда его спрашивали о малозначащих, с его точки зрения, подробностях. Павел добросовестно вспоминал.

Когда он закончил, на что ушло часа два, майор встал, открыл коробку с «Беломором», закурил.

– Куришь?

– Никак нет.

Майор походил по комнате.

– занятная история.

– Какая есть.

Павел сидел понуро. Он понимал офицеров. У немцев служил? Служил, причем добровольно, никто его не принуждал. Выходит, изменил Родине и присяге. А что делают с предателями? Подвергают позорной смерти – вроде повешенья.

Павел только здесь, в комнате, вдруг осознал весь ужас своего положения. Раньше, когда у немцев был, думал: перейдет, проверят его, и он продолжит служить дальше. Но все оборачивалось хуже. Настроение у него упало.

– Мы его забираем, – сказал майор. – Документы, оружие изъяли?

– А как же!

Старлей протянул майору солдатскую книжку Павла и «вальтер».

– Поехали.

У избы стояла «эмка» – еще довоенного производства легковой автомобиль Горьковского автозавода.

Майор уселся впереди, с водителем, капитан с Павлом – сзади.

Всю дорогу ехали молча. Павел поглядывал по сторонам. Куда и зачем его везут? Хотели бы расстрелять за измену – шлепнули бы там же, поодаль от избы. Может, в лагерь? Слышал Павел про такие, где вышедших из окружения держат. Но он-то не окруженец! Форма на нем немецкая, и службу в немецких танковых войсках он не отрицает. Надо было упирать на то, что он не принес Родине вреда, он никого не убивал.

Они прибыли в какой-то городишко, и машина остановилась у двухэтажного здания. Стоявший у входа часовой отдал офицерам честь. Вид Павла его, похоже, не удивил.

Пашку завели в кабинет. Неожиданно майор заговорил с ним по-немецки, очень чисто, с легким берлинским акцентом. Расспрашивал о службе в немецких войсках – видел ли он командира 6-й танковой дивизии генерал-майора Рудольфа фон Вальденфельса.

– Откуда? – удивился Павел. Он и командира 4-го панцергренадерного полка не видел – только командира роты и батальона.

– Хочешь искупить свою вину? – спросил майор.

Павел кивнул. В горле внезапно пересохло, он не мог говорить.

– А если придется вернуться туда, к немцам? – Майор смотрел на него пытливо.

Павел растерялся. Он ожидал, что ему дадут трудновыполнимое задание, где, возможно, придется рисковать жизнью, – но назад, к немцам?

Майор понял его состояние.

– По-немецки ты говоришь хорошо, прямо настоящий померанец.

Павел улыбнулся:

– Мне об этом немцы говорили. Даже земляк нашелся, кажется, из передней Померании.

– Я – сотрудник СМЕРШа, зафронтовая разведка. Нам необходимо внедрить своего человека в действующие части немцев. Ты очень подходящая кандидатура.

– Скоро сутки, как я здесь, меня уже должны хватиться.

– Можно сказать, что напился до беспамятства и только очнулся.

– Хм, накажут.

– Как можно наказать героя, выбравшегося из подбитого танка? Он же должен отойти от пережитого. Самое простое средство – напиться.

– Какой из меня разведчик? Я ведь не умею ничего.

– Верно, времени на подготовку нет. Все придется делать экспромтом. Ты легализован, тебя знают сослуживцы, на тебе форма, значки.

– Что я должен делать?

– Вот это другой разговор!

И майор битых два часа рассказывал, за чем надо наблюдать и как добывать сведения. Павлу предстояло общаться с сослуживцами, посещать солдатские пивные, постараться подняться по службе и сблизиться с офицерами.

– А как сведения передавать?

– В самую точку вопрос! Когда сведения будут экстренные, можно будет воспользоваться танковой рацией. Передашь на волне 272,4 сигнал – голосом, на немецком языке: «Сильно заболел, прошу лекарство». Для связи тебе будет выделен человек, он обратится к тебе с паролем: «Вы не ходили в лютеранскую церковь в Штральзунде?» Ответ: «Я – католик и жил…» Где вы жили?

– Говорил – в Кольберге.

– значит, «Я – католик и жил в Кольберге».

– А вы не боитесь, что я не стану работать, а сбегу? Или хуже того – сдам вашего связного?

– значит, я ошибся в тебе. Чем мы рискуем? Кроме связного – ничем. Если мы тебя расстреляем или сошлем в Сибирь – ничего. А так ты можешь пользу принести. Войне скоро конец, немцу под Курском хребет сломали. Он уже не тот, немец-то. Сам видишь, гоним его из страны. Пройдет полгода, год – даже два, не больше, – и мы будем в Берлине.

– У немцев настроение не победное, но в скорое поражение никто не верит. На фронт поступает новая техника – вроде «Тигров» и «Пантер», самоходки на их базе. Наши противопоставить им ничего не могут. Это я как танкист говорю. Наверняка в авиации и в артиллерии есть свои новинки.

– Павел, экономика Германии прошла свой пик. Не хватает мощностей и специалистов. Наши заводы выпускают танки тысячами в месяц, а Германия – сотнями. У Советского Союза полно стратегического сырья – тех же руд, металлов для выплавки стали: хрома, молибдена, ванадия. Германия все завозила из других стран. Перевозка стратегических материалов транспортом, любым – кораблями, поездами, – самая уязвимая цепочка.

Кроме того, у нас есть союзники, поставляющие технику и продовольствие. Если они откроют второй фронт, Германии войну не выстоять. Мы обязательно победим. Так что, если и сбежишь, мы непременно найдем тебя после победы и тогда уж точно повесим.

– А если случится – меня в плен возьмут? – спросил Павел. – Или еще что-нибудь? Как мне тогда вас искать, на кого ссылаться? Шлепнут же, как предателя!

– Всяко бывает. Сначала не говори никому, что ты русский, проси сообщить о себе в СМЕРШ, любому уполномоченному. По телефону или при личной встрече скажешь, что работаешь на ведомство Утехина. А уж потом пусть ищут меня, майора Гуркова. запомнишь?

– Да вроде просто.

– Веди себя как всегда, не вызывай подозрений, и все будет хорошо.

– И как же мне теперь на ту сторону перебраться?

– Мы на передовой «концертик» маленький ночью организуем, под шумок и перейдешь назад, на том же самом месте. Тебе надо к утру в батальон попасть.

– Страшновато.

– На войне всегда страшно – и саперу, и летчику, и артиллеристу.

Павел обговорил с майором некоторые детали. Вернее – говорил майор, а Павел только иногда задавал вопросы.

Павла накормили гречневой кашей с тушенкой. Он не ел давно и потому даже добавки попросил. Немцы гречневую кашу не готовили совсем.

Ему собрали небольшую армейскую сухарную сумку, естественно – немецкую, положили туда фляжку со шнапсом и кусок сала. На фронте сало уважали воюющие с обеих сторон.

– Нам пора.

Они снова уселись в «эмку» в том же составе. Вот только отношение к нему стало другим, Павел это почувствовал.

Приехали они к прежнему особняку. Павел сидел в машине, и о чем разговаривали офицеры, он не слышал. Только особист провел их всех на передовую, в блиндаж к лейтенанту. Тот, как увидел начальство, вытянулся по стойке «смирно». «Вот интересно, – подумал Павел, – в атаку с пехотинцами ходит, а начальства боится». А тут еще и сам Павел стоит рядом, в немецкой униформе.

– Лейтенант, проводите нас в траншею. Надо нашего человека назад отправить. Минные поля на нейтралке есть?

– Не ставили.

Капитан и майор одновременно посмотрели на часы.

– Ну, Павел, сейчас начнется. Давай ползком вперед. Полагаю, еще свидимся. Удачи!

– К черту!

Павел выбрался из траншеи и пополз на нейтралку. Едва одолел сотню метров, как справа загрохотали пушки. На немецких позициях стали рваться снаряды. Понятно, немцев отвлечь решили: вроде сначала артналет, а потом – ночная атака.

Павлу надоело ползти, он стал продвигаться вперед короткими перебежками. Пробежит десятка два метров, упадет. Осмотрится – и снова вперед. Таким образом он подобрался к передовой траншее немцев.

Ракет сегодня не пускали – немцы явно не хотели обозначать в темноте линию траншей, чтобы не попасть под артналет.

Павел полежал с полчаса, разглядел, где мелькают каски часовых над бруствером, потом очень медленно подполз к передовой траншее и перемахнул через нее. Ему повезло, что в суете отступления немцы не успели натянуть ряды колючей проволоки.

Павел прополз еще сотню метров, прежде чем встать. Он шел вдоль дороги, вспоминая, где ремонтная рота. Был он там неполный день, выходил оттуда ночью и дорогу, конечно, не запомнил. Как говорится, ночью все кошки серы.

Он достал фляжку со шнапсом и, как учил майор, часть спиртного вылил на форму и сделал пару глотков. От него должно разить шнапсом, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения – солдат пьян.

Навстречу ему попались два пехотинца.

– Камарады? Где я? – Павел дохнул на солдат густым запахом спиртного.

Пехотинцы хихикнули:

– Друг, откуда нам знать? Ты танкист?

– Да. А что, по форме не видно?

– Темнота, аж глаз выколи. Вроде вон там танки стояли. – Один из солдат махнул рукой в темноту.

Через полкилометра Павел и в самом деле наткнулся на стоящий в отрытом капонире танк Т-IV. В их батальоне таких не было. Черт с ним, завтра утром он разберется.

Павел взобрался на танк и устроился спать на моторном отделении. От двигателя шло тепло. Павел сунул сумку под голову и мгновенно уснул – ведь он не спал уже две ночи.

Проснулся Павел от пинка по ноге. Разлепил глаза. Над ним возвышался офицер в танкистской форме.

– Встать!

Павел неловко поднялся.

– Да ты пьян, танкист! От тебя шнапсом разит!

– Так точно, господин обер-лейтенант! – Павел скосил глаза на погоны офицера. Лицо офицера было ему незнакомым.

– Как ты здесь оказался, кто ты такой?

– Оберпанцерсолдат 4-го панцергренадерского полка Пауль Витте. Позавчера мой танк подбили, экипаж сгорел, только мне удалось выбраться. – Павел демонстративно покачнулся.

Взгляд офицера смягчился. Остаться в живых и выбраться из горящей машины – это большая удача.

– Если бы не война, гренадер, я бы определил тебя на гауптвахту. Ладно, я не буду строг, иди.

– Господин обер-лейтенант, меня вчера определили в ремонтную роту. Хоть убейте, но я не помню, где она.

Офицер улыбнулся.

– В питье надо знать меру. Курт!

Из-за танка вынырнул танкист.

– Проводи панцергренадера к ремонтной роте.

– Слушаюсь.

Павел спрыгнул с танка. Уже рассвело, и он сам сориентировался. Но лучше, если его проводят. Как говорил майор, пусть на всякий случай будет больше свидетелей его пьянки. Не дезертировал человек, он лишь напился на радостях, что живой остался.

Из-за поворота выехала «Берге-Пантера». Это та же «Пантера», но без башни и пушки. На месте башни была небольшая грузовая площадка и мощная лебедка. В каждом батальоне была такая машина, и использовалась она для эвакуации и буксировки подбитых танков с поля боя.

«Берге-Пантера» остановилась напротив Павла, из люка выбрался фельдфебель.

– Витте! Черт бы тебя побрал! Где ты шляешься? А это что за дружок с тобой?

Фельдфебель спрыгнул с машины, подошел к Павлу, принюхался.

– Так и есть, нажрался шнапса!

– Господин обер-лейтенант, командир роты одиннадцатого танкового полка приказал привести его в ремонтную роту. Этот гренадер всю ночь проспал на нашем танке.

– Матерь Божья! Спасибо, солдат, свободен. И держи язык за зубами.

Солдат развернулся и ушел.

– Пауль, я тоже солдат; я был в атаках и понимаю, что значит терять боевых друзей. Но напиваться, как свинья, и пропадать где-то целый день? Тебя могут вздуть и лишить лычек.

– Давай выпьем! – неожиданно для себя самого предложил Павел. – Тут еще осталось. – Он потряс наполовину заполненной фляжкой.

– Убери! – Фельдфебель оглянулся на «Берге-Пантеру». Из люка за ними с любопытством наблюдал водитель.

Павел убрал фляжку в сухарную сумку.

– Лезь на машину! Если кто спросит, скажешь, что помогал подбитую «Пантеру» транспортировать. И без меня не пей, я вечером в казарму приду.

Павел взобрался на «Берге-Пантеру». Фу, похоже – пронесло. Ловко этот майор из СМЕРШа придумал – обманный ход с выпивкой.

В ремонтной зоне Павел переоделся в комбинезон. Ему поручили несложную работу – подтягивание натяжения гусениц. Работа пыльная, но не требующая мозгов. Правда, тяжелая.

Павел менял пальцы на траках, тянул гайки. К вечеру смертельно устал. Ему прилечь бы, отдохнуть, ан нет, заявился фельдфебель.

Павел мысленно выругался, но делать было нечего. Фельдфебель не поднял шума, обнаружив его исчезновение, да и в дальнейшем мог пригодиться.

Фельдфебель, видимо, уже знал все укромные места. Он завел Павла в небольшую подсобку. Расположились за столом. Павел достал из сухарной сумки сало, порезал его тоненькими ломтиками. Сало было розоватым, с прослойками мяса. У фельдфебеля загорелись глаза.

– Подожди немного.

Он исчез и явился с кирпичиком хлеба армейской выпечки.

– Разливай, гренадер.

Павел щедро плеснул шнапса ему в стакан, себе налил немного.

Фельдфебель это заметил:

– Долей себе.

– Увольте, не могу уже больше пить.

Они подняли стаканы.

– за то, чтобы выжить на этой войне, – провозгласил тост фельдфебель.

Они выпили и принялись за хлеб с салом. Прожевывая кусок, фельдфебель закатил от удовольствия глаза.

– Давно такого не ел. Погоди-ка, вспомню. Пожалуй, с сорок первого года, когда мы только на Украину вошли. Да, точно!

Павел снова разлил шнапс. Фельдфебель явно любил выпить и хорошо закусить. Надо взять на заметку.

Они выпили за победу. Глаза у фельдфебеля заблестели, щеки порозовели.

– Пауль, ты хороший малый! Можешь называть меня Гюнтером.

Павел разлил остатки шнапса в стаканы. Они выпили еще раз.

– Если что-то надо будет – обращайся, всегда помогу. Я в ремонтной роте второй год, все и всех знаю. Раньше танкистом был, на Т-III. После ранения сюда попал. Так что фронтовика хорошо понимаю, сам был в этой шкуре.

– Спасибо, Гюнтер, ты меня выручил. Поверишь, после того как экипаж мой сгорел, как помутилось в голове. Сколько выпил и с кем – не помню.

– Бывает. Я до войны моряком был на сухогрузе. Бывало, в порт придем – так с парнями накачаемся, что не можем вспомнить, как наш корабль называется и в какой стороне порт.

– Не знал, что ты моряк. А почему не на флоте служишь?

– Я механиком был, при двигателях. На море опасно, американская авиация или английский крейсер посудину потопят, и что делать? Нет уж, на земле спокойнее.

– Гюнтер, ты мудрый человек. Ты ешь сало. А хочешь, забери его себе, я еще найду.

– Ты свой парень, Пауль! Держись меня, вместе не пропадем.

Гюнтер тут же завернул сало в бумагу и спрятал в сухарную сумку.

– Сумка-то у тебя пехотная, за танкистами такие не числятся.

– Даже не помню, где я ее взял. забери себе.

– Как служится тебе, Пауль?

– Спасибо, Гюнтер, хорошо. Лучше здесь крутить гайки, чем в танке идти в атаку.

– Правильно, Пауль. Жизнь одна, и ее надо беречь.

Гюнтер полез в нагрудный карман френча и достал фотографию.

– Смотри, это моя семья – жена Эльза и наследник, Курт. здесь ему пять лет, снимок еще довоенный.

Павел взял фото и сделал вид, что ему интересно. Немцы – народ сентиментальный, почти все носят с собой семейные фото.

Вернув фото фельдфебелю, он сказал:

– У тебя красивая жена и замечательный парень.

– Правда? – обрадовался Гюнтер. – Я рад, что ты заметил. Ты померанец?

– Да, из Кольберга.

– Я из Мекленбурга. Ты, кроме того, что гайки крутишь, еще что-нибудь способен делать?

– Двигатель хорошо знаю, могу их ремонтировать.

– Так ты же ценный специалист! – еще больше обрадовался Гюнтер. – Подойди ко мне с утра, что-нибудь придумаем.

С утра после завтрака Павел подошел к Гюнтеру. Он не надеялся, что фельдфебель вспомнит о данном обещании, но Гюнтер, хоть и выпил вчера, слово свое сдержал.

– Хватит тебе с гусеницами возиться, это работа для сильных и тупых. Пойдем. – Он подвел Павла к двигателю «Пантеры». –   Мы получили его из ремонта. Сможешь установить на танк?

– Попробую.

Работа эта – не из самых сложных. Павел лебедкой погрузил двигатель в моторный отсек, закрутил все гайки и трубопроводы. Работы много, трубочек, шлангов и проводов полно.

Уже к вечеру он залил масло, воду в радиатор и запустил двигатель. Тот ровно зарокотал.

Гюнтер услышал звук работающего мотора и вышел из конторки.

– Ты уже все сделал? – изумился он.

– Так точно, господин фельдфебель.

– Глуши.

Павел заглушил мотор.

– Руки у тебя, парень, из нужного места растут, но соображаешь ты туго.

– Почему? – удивился Павел.

– По нормативам на эту работу отводится два дня.

– Понял, следующий раз не буду торопиться.

– С тебя причитается, Пауль! Понравилось на новом месте?

– О да, Гюнтер! Все лучше, чем надрываться на ходовой части. Спасибо. У вас где-нибудь есть солдатская пивная?

– В селе – забыл название. Русские названия такие сложные.

– Вечером наведаемся? Я угощаю.

– Тогда обязательно.

Павел еле отмыл руки от масла. Немцы были чистюли и педанты, и идти в пивную с грязью под ногтями было не принято.

Вечером в казарму заглянул Гюнтер и заговорщицки подмигнул. Павел вышел вслед за ним.

– Садись.

За углом казармы стоял легкий бронеавтомобиль Kfz 221, состоящий в танковых частях, в разведке и у командиров батальонов и бригад.

Усевшись, Павел спросил:

– Откуда?

– Пригнали на техобслуживание. Это машина командира штаба сто четырнадцатого панцергренадерского полка. А мы на ней в пивную съездим. Не пешком же нам идти, правда, Пауль?

– Конечно. Ох, и повеселимся мы сегодня!

Под пивную было отведено здание бывшей колхозной столовой – вероятно, просто потому, что уцелело, не получив абсолютно никаких повреждений.

В зале за длинными столами уже сидели рядовые и младший состав. здесь были пехотинцы, артиллеристы, танкисты, даже ветеринар затесался. Было изрядно накурено, и дальняя стена виднелась, как в тумане.

Гюнтер здесь уже бывал и потому подошел к стойке уверенно. Павел не отставал.

– Пауль, тебе платить, ты обещал. Выбирай по деньгам.

– Деньги есть, выбирай сам.

Деньги у Павла были – еще те рейхсмарки, которые ему выдали в госпитале.

Гюнтер взял бутылку шнапса, две кружки пива и айсбан – тушеную капусту со свиными ножками.

Меню было сытным, но скудноватым. Понятно, не кафе в мирном Берлине.

Когда Павел вытащил пачку денег, чтобы рассчитаться, глаза Гюнтера расширились.

– Пауль, откуда у тебя такая куча денег?

– Получил за ранение и жалованье за три месяца. А где их тратить, сидя в танке?

– Тогда гуляем.

В углу играл патефон, в дальнем углу пьяная солдатня распевала «Хорста Весселя», отбивая ритм по столу пивными кружками.

Гюнтер прошел в противоположный угол, где было потише.

– Садись, Пауль.

Они поставили тарелки на стол, уселись. Попробовали пиво. Павлу понравилось.

– О! Как в Мюнхене! – одобрил Гюнтер.

Принялись за свиные ножки, выпили по стопочке.

– Гюнтер, русские называют водку с пивом «ершом». Так мы с тобой быстро опьянеем.

– А зачем бутылку до дна пить? Я с собой заберу.

– Верно, мудрое решение. А даже если и напьемся – кому какое дело! Только вот как обратно поедем?

– Думаешь, бронеавтомобиль помнем? – расхохотался Гюнтер. – Ну не пешком же идти, выпивши.

Они болтали о том о сем. Неожиданно Гюнтер спросил:

– Пауль, ты не раз горел в танке, был ранен – я видел твой формуляр. Ты имел кучу денег, причем не оккупационных марок – это бумага, мусор, а настоящих рейхсмарок; ты воюешь на передовой.

– А где же мне быть? Тем более что я не на передовой, а в ремонтной роте.

– Ха! Стоит русским прорвать фронт – и, считай, ты уже на передовой.

– Что ты предлагаешь?

– Не здесь и не сейчас. Поговорим завтра.

Часа через два они покинули пивную и уселись в бронеавтомобиль. Гюнтер, хоть и был пьяненьким, вел его уверенно.

– зайди ко мне завтра, – сказал он на прощание.

Утром, переодевшись в рабочий комбинезон, Павел зашел в конторку к Гюнтеру.

– здравия желаю, господин фельдфебель!

Тот поморщился:

– Ну, зачем так официально, Пауль? Садись.

Павел уселся на табуретку.

Гюнтер выглянул за дверь – проверить, не стоит ли кто из ремонтников рядом. Потом уселся за стол и, понизив голос, спросил:

– Ты хотел бы служить на хорошем месте?

– Конечно, Гюнтер.

– Есть хорошее местечко. Ты видел вчерашний бронеавтомобиль?

– Даже ездил с тобой на нем.

– На него требуется водитель. У меня в штабе сто четырнадцатого полка служит земляк – командиром роты обеспечения. Он может поспособствовать твоему переводу. Дивизия-то у нас одна, шестая танковая.

– Водителем бронеавтомобиля – это, конечно, полегче и почище. Но что мне это будет стоить?

Гюнтер закатил глаза:

– Я не знаю, еще не говорил.

Он явно набивал себе цену.

– Ты понимаешь, суть не в том, что ты пересядешь с танка на машину. Суть в другом: ты будешь при штабе, а это – глубокий тыл.

Павел обрадовался предстоящим переменам. Все-таки служба при штабе дает большие возможности что-либо разузнать. Сидя в ремонтной роте, выведать для майора из СМЕРШа ничего не удастся.

Он напустил на себя безразличный вид, хотя сердце отчаянно заколотилось.

– Хм, переговори со знакомым. Думаю, и ты внакладе не останешься.

– Парень, это другое дело! Считай, что перевод у тебя в кармане. А сейчас иди и делай вид, что работаешь. Двигатель вчера поставил? Его же еще регулировать надо, а это работа тонкая, сложная, требующая много времени. – Гюнтер подмигнул. – Ты меня понял?

– Так точно, господин фельдфебель! – по-солдатски рявкнул Павел.

Он выгнал «Пантеру» из ремонтной залы. Остановил ее посреди двора, залез в моторный отсек, поковырялся для вида, погонял двигатель на разных оборотах. Потом забрался в танк, заглушив мотор, устроился в водительском кресле поудобнее и немного вздремнул.

Вылез Павел из танка лишь на обед – с этим у немцев четко. Наевшись, улегся на моторном отделении. Броня от мотора нагрелась, снизу было тепло – как на русской печке. Он не собирался надрываться на работе, стараясь побыстрее выпустить «Пантеру» в строевую часть.

Гюнтер вечером отсутствовал, а утром подозвал Павла.

– Я вечером говорил с земляком, дал на тебя самую лучшую характеристику. Думаю – ты меня не подведешь.

– Как можно ответить черной неблагодарностью? Я тебе многим обязан. Сколько хочет твой земляк?

– У него большая семья в Потсдаме.

– Я хотел бы услышать конкретную цифру.

– Хорошо. Двести рейхсмарок.

Сумма была большой, и Павел заподозрил, что Гюнтер увеличил ее, надеясь получить свое.

– Согласен. Как только меня переведут, получишь от меня пятьдесят марок за хлопоты.

– Мы свои люди, Пауль!

Однако Гюнтер довольно улыбнулся, и глаза его заблестели.

Перевод случился очень быстро – уже на третий день Гюнтер ознакомил Павла с приказом по дивизии. Со следующего дня Павел переводился в 114-й панцергренадерский полк.

Павел отсчитал Гюнтеру двести марок для земляка и пятьдесят – самому фельдфебелю. Гюнтер улыбнулся и спрятал деньги в карман френча.

– Собирай вещи, поехали.

– Гюнтер, какие у солдата вещи? Только бритвенный прибор.

Павел сходил в казарму, переоделся. Потом взял бритву и кое-какие мелкие вещи, сложил все это в вещмешок.

Гюнтер уже восседал на мотоцикле с коляской возле мастерских.

– Едем, я тебя познакомлю лично. И не забывай старого друга.

Гюнтер и в самом деле довез Павла до штаба полка и познакомил его со своим земляком. Им оказался обер-фельдфебель Циммерман – такого же возраста, как и сам Гюнтер. Он показал Павлу его койку в казарме, потом – бронеавтомобиль.

– Парень, тебе выпала честь возить командира штаба полка. Будь ее достоин, не подведи.

– Буду стараться.

Земляки ушли пропустить по стаканчику и поболтать, Павел же стал осматривать бронеавтомобиль. Видел он уже такие – еще в 42-м году. Наши почему-то называли его «Хорьхом», хотя это было не так. Небольшой, весом немногим более двух тонн, с легкой противопулевой броней, без броневой крыши. Сверху стоял пулемет на вертлюге.

Павел завел мотор, послушал, подрегулировал карбюратор.

Сзади раздался голос:

– Молодец, солдат! Предыдущий водитель только и делал, что спал в свободное время.

Павел обернулся. Перед ним стоял подтянутый, лет сорока пяти, с обветренным лицом оберст-лейтенант, что соответствовало русскому подполковнику.

– Оберпанцерсолдат Пауль Витте! – вытянулся в струнку Павел.

– Я знаю, сам подписывал приказ. Машина готова?

– Яволь, герр оберст-лейтенант.

– Тогда едем.

Павел обежал капот и открыл бронированную дверцу. Начальник штаба усмехнулся, но обходительность Павла ему явно понравилась. А Павел просто видел, что так делали водители легковых машин, когда к ним в батальон приезжало высокое начальство. Конечно, бронеавтомобиль – не легковой «Мерседес» или «Опель», но все же…

Начальник штаба объезжал подразделения, а Павел смотрел и запоминал позиции. Пока все казалось ему какой-то игрой. Что толку в его сведениях, когда нет связи? Да и сведения его скудные, мелкие, чтобы требовать связи. Но в этот день ему повезло.

Выходя из машины, оберст-лейтенант оставил на сиденье свой планшет. Павел решил воспользоваться моментом – открыл планшет и стал рассматривать карту под прозрачным целлулоидом. На ней были нанесены узлы сопротивления немцев, позиции артиллерии, танков.

Павел закрыл глаза и попытался воспроизвести в памяти увиденное. Посмотрел еще раз, запоминая детали. Потом закрыл планшет и положил на сиденье. Руки его тряслись так, как будто он кур воровал.

Когда начальник штаба вечером отпустил его, Павел не знал, что ему делать. Сведения добыл, волну знает – можно передать сигнал. Но как его найдет связной? Ведь он теперь в другом полку.

Все-таки Павел решил передать сообщение. Он залез в машину и включил одну из двух раций. запомнил положение верньера, подождал, пока прогреются лампы, и настроился на нужную частоту. Потом надел на голову наушники с микрофоном.

В эфире потрескивало, раздавались шорохи.

Павел нажал тангету на передачу. «Сильно заболел, прошу лекарство», – сказал он и повторил для верности еще раз. Услышали его или нет, он не знал. Выключив рацию, он вернул верньер настройки на прежнюю частоту. Все, дело сделано. И Павел пошел в казарму, спать.

Утром машина уже стояла у штаба. Двигатель был прогрет, бак заправлен. Увидев спускавшегося начальника штаба, Павел выскочил из кабины, распахнул дверь и, вытянувшись, отдал честь.

До обеда они ездили по разным подразделениям. Потом офицер попросил остановить машину и полуобернулся к Павлу:

– Я смотрел вчера твой формуляр. Ты в самом деле был в двадцати пяти танковых атаках?

– В двадцати шести. В последней – еще в четвертом панцергренадерском полку. Мой танк подбили, экипаж сгорел, только я один и успел выбраться. Потом в ремонтной роте был, правда – недолго.

– И до сих пор еще оберпанцерсолдат?

– Так точно.

Офицер больше ни о чем не спрашивал.

После обеда поездок не было, а утром начальник штаба, усевшись в машину, заявил:

– Властью, мне данной, я присваиваю тебе звание ефрейтора. После поездки зайди в канцелярию полка и сделай запись в солдатской книжке.

– Спасибо, господин оберст-лейтенант.

– Не забудь нашить на рукав галун.

Павел так и сделал. После обеда он заявился в канцелярию, где ему сделали запись в солдатской книжке и поставили печать. В отделе вещевого снабжения он получил галун в виде серебристого угольничка. Тут же скинул курточку и пришил его к рукаву.

– О, поздравляю с новым званием, гренадер! – сказал унтер-офицер склада.

– Спасибо.

Вечером Павел отправился в солдатскую пивную. Подошел к стойке, заказал пиво. Бармен узнал его, улыбнулся:

– По-моему, вы в прошлый раз были с фельдфебелем. Если я не ошибаюсь, его Гюнтером зовут?

– Да, было дело. Но теперь я в другом полку.

– И звание новое – ефрейтор! Поздравляю! Обмыть пришли?

– И с друзьями повидаться, – немного соврал Павел.

– Что-то мне лицо ваше знакомо, – продолжал бармен, пристально глядя на Павла. – Вы не ходили в лютеранскую церковь в Штральзунде?

Павел отрицательно мотнул головой, но потом до него дошло. Это был пароль, про который говорил майор. Вот бестолочь! Он тут же исправил ошибку.

– Я католик и жил в Кольберге.

Бармен усмехнулся:

– Возьмите ваше пиво и отдыхайте. Перед закрытием заведения я вас приглашу.

Павел сел за стол и сделал глоток пива. Сегодня народу в пивной было мало. Несколько солдат в дальнем углу и четверо артиллеристов с красными кантами на погонах – вот и все.

Часам к одиннадцати солдаты разбрелись по своим подразделениям.

Бармен запер дверь.

– Пойдем.

Бармен или буфетчик – кто его разберет? – провел Павла в маленькую комнатушку на задней половине дома.

– Павел Стародуб?

– Он самый.

– Ну – наконец-то! Где так долго пропадал?

– Ничего интересного или заслуживающего внимания не было.

– А теперь появилось?

– Да, я теперь служу в сто четырнадцатом панцергренадерском полку, водителем у начальника штаба.

– Действительно интересно. Что добыл?

– Мне бы карту.

Бармен пошарил рукой под буфетом и вытащил карту. Она была точно такой же немецкой и того же масштаба, что и у начальника штаба.

– Карандаш есть?

– Есть.

Павел разложил карту на столе. Работать с картами его учили еще в танковом училище. Названия населенных пунктов на немецком, но это не помеха. По памяти он отметил на карте все, что запомнил.

– Вроде все.

– Вроде или все?

Павел закрыл глаза, вспомнил карту. Потом дорисовал позицию артиллерийской батареи.

– Теперь точно все.

– Хорошая у тебя память.

– Не жалуюсь.

– Сведения важные, постараюсь побыстрее передать нашим. Помощь нужна?

– Нет.

– Постарайся без нужды в эфир не выходить, теперь ты знаешь, где меня искать. И еще: обо всех переменах места службы сразу сообщай.

– Ладно. А если передислокация полка будет? На войне всякое бывает.

– И об этом постарайся сообщить. Если не получится, мы сами попытаемся тебя найти. У шестой танковой дивизии опознавательный знак прежний – два желтых косых креста на технике?

– Да.

– Тогда точно отыщем. Пароль прежний. – Бармен проводил Павла до двери.

– А по рации можно сообщить свое местонахождение в случае чего? – уже переступив порог, спросил Павел.

– Нет. У немцев появились машины специальные, радиолокаторы. Они эфир прослушивают, сразу засекут место выхода в эфир. Их узнать легко: крытый кузов и наверху антенна в виде рамки.

– Возьму на заметку.

– Удачи! И будь осторожен.

Павел долго не мог уснуть. Бармен, с виду – типичный немец: вышколенный, обходительный. По-русски говорит чисто. Он из немцев или русский? А впрочем, что это меняет?

Утром вставать не хотелось, но Павел не привык опаздывать. Он умылся холодной водой, взбодрился. Потом побрился и побежал в солдатскую столовую. Наспех поел и подал к штабу бронеавтомобиль.

Сегодня начальник штаба вышел не один, с ним был еще офицер в чине гауптмана с портфелем в руке.

Павел услужливо распахнул дверцу. Рядом остановились два мотоцикла с колясками.

– Пауль, сегодня мы едем с эскортом. Нам в Смоленск.

Один мотоциклист следовал впереди, другой – в арьергарде. «Наверное, важные документы везут, – подумал Павел, – вон, гауптман портфель из рук не выпускает. Грохнуть бы их обоих да сбежать к нашим с портфелем. Только как быть с мотоциклистами? Против двух пулеметов не попрешь». И Павел отказался от рискованной затеи.

Они отъехали на несколько километров, когда неожиданно из рощицы справа по мотоциклисту впереди открыли автоматный огонь. Водителя убили сразу. Мотоцикл вильнул в сторону, перевернулся в кювете. Мотоциклист, сопровождавший сзади, остановился, и пулеметчик длинными очередями открыл огонь по жидкой рощице.

От внезапного нападения Павел сначала притормозил, но потом дал полный газ, утопив педаль в пол. Надо было увозить офицеров из-под обстрела. По бронекорпусу звонко щелкали пули, не причинив, впрочем, никакого вреда.

Засада скрылась за поворотом, но пулеметные очереди еще слышались. Гауптман, сидевший на заднем сиденье, включил рацию и стал передавать о происшествии в штаб полка.

Дальше в Смоленск они ехали без сопровождения. Павел поглядывал через стекло на дорогу и обочины – не повторится ли нападение вновь? Кто мог быть? Советские партизаны или войсковая разведка? А может, и поляки из Армии Крайовой? Слышал уже Павел об этих отрядах. Они нападали и на немцев, и на советские войска, и на партизан. Боя с большими подразделениями избегали, а на одинокие автомашины или подразделения численностью до взвода нападали часто.

В Смоленске дорогу показывал гауптман – видимо, он бывал тут не один раз. здесь располагался штаб 6-й танковой дивизии.

Офицеры ушли, а Павел вышел из бронеавтомобиля осмотреть машину. Легкие вмятины от пуль на корпусе да разбита одна из фар – вот и все повреждения. Если бы они ехали в обычном автомобиле, гибели было бы не избежать.


Глава 6
Лейтенант

Происшествие имело для Павла неожиданные последствия. Гауптман оказался из штаба дивизии. Он рассказал сослуживцам о том, как умело, не потеряв самообладания, вывез их из-под огня водитель. Видимо, разговор каким-то образом дошел до командира дивизии, и его приказом Павлу присвоили очередное звание обер-ефрейтора. Получалось – за один месяц службы его повысили в звании дважды. Пришлось Павлу пришивать на рукав двойной галун. На погонах обер-ефрейторы каких-либо обозначений не имели.

Сослуживцы по роте буквально вынудили Павла обмыть повышение по званию. Пришлось ему вести целое отделение в солдатскую пивную и угощать за свой счет пивом.

Уже на выходе из пивной Павел столкнулся с фельдфебелем Гюнтером. Глазастый вояка сразу узрел новые нашивки.

– Ба, Пауль! Ты уже дорос до обер-ефрейтора! Поздравляю! Этак ты старину Гюнтера в звании обгонишь!

– Не без вашей помощи, господин фельдфебель, – польстил Гюнтеру Павел.

– Неплохо было бы и горло промочить, – прозрачно намекнул Гюнтер.

Пришлось Павлу возвращаться в прокуренную пивную и угощать старого приятеля.

Происшествие с засадой принесло и другие дивиденды. Начальник штаба, оберст-лейтенант Вернер Шторц, доверяя Павлу, стал давать ему самостоятельные поручения. Иногда личного характера – отправить посылку домой, чаще же служебного: доставить пакет в другой полк или дивизию. Но Павел чувствовал, что пока он ничем не может помочь своим: никаких ценных сведений в его руки не попадало. А ведь майор из СМЕРШа наверняка ждет, надеется на него.

Все спутало русское наступление. Сначала нанесли удар штурмовики Ил-2, затем огненным шквалом по немецким позициям прошлась советская артиллерия. Довершила наступление пехота при поддержке танков. У немецкой группы армий «Центр» резервов не было, дивизии были изрядно потрепаны, в батальонах и полках – большой некомплект личного состава и техники.

Чтобы не попасть в окружение, немцам пришлось оставить Смоленск и отойти на рубеж реки Проня, восточнее Чаусы. Им удалось перегруппироваться и организовать оборону, а русские, проходя с боями на разных участках от 135 до 150 километров в сутки, выдохлись.

Фронт временно стабилизировался. В немалой степени этому способствовала погода. От горизонта до горизонта виднелись низкие серые тучи, лил мелкий проливной дождь. Обе стороны не могли использовать авиацию для разведки и бомбардировки. Дороги развезло. Мощенных булыжником дорог было мало, а асфальтирована и вовсе одна – Москва – Минск, к тому же донельзя разбитая гусеницами танков и САУ, взрывами бомб и снарядов. А на грунтовых дорогах увязали в грязи автомашины, тягачи с пушками – даже повозки с лошадьми. Пехотинцы теряли в грязи сапоги. Казалось, вода была везде: она лила сверху, хлюпала под ногами и в сапогах.

В один из таких вечеров, дождливых и ветреных, Павел подвез к штабу Вернера Шторца.

– зайди, Пауль, – пригласил его начальник штаба.

В своем кабинете Шторц уселся и предложил сесть Павлу.

– Пауль, я давно за тобой наблюдаю. Парень ты умный, смелый – вон, знак «за танковые атаки» на мундире. Ранен был не раз. Думаю, тебе надо расти дальше.

Павел молчал, не понимая, куда клонит Шторц.

– На фронте затишье, и думаю, месяца три оно продлится, пока не ударят морозы и русские смогут подтянуть резервы. К нам пришел приказ: отправить с полка трех танкистов рядового состава для обучения в офицерской танковой школе. Мне жалко с тобой расставаться, но интересы Великой Германии превыше личных. Думаю – просто уверен, что из тебя получится хороший командир танковой роты, а затем – и батальона. Водитель или механик-водитель танка – не твой уровень. К тому же в танковых войсках ты не новичок, сможешь отличить каток от ленивца. – Вернер улыбнулся своей шутке. – Такие гренадеры, как ты, переломят ход войны в нашу пользу.

У Павла мысли заметались в голове. Если он уедет, что решит майор из СМЕРШа? Да и пользы от него в школе для разведки не будет.

– Я бы хотел остаться при вас, – попытался он робко противостоять неожиданному для себя повороту событий.

– Увы, Пауль, это невозможно. Я на три месяца уезжаю на лечение.

Отъезд на лечение начальника штаба изменял ситуацию. Новый командир мог послать Павла на передовую. Воевать со своими Павлу не хотелось, и он перешел бы линию фронта.

– Хорошо, герр оберст-лейтенант, вы меня убедили, я согласен.

– Я не сомневался в твоей разумности, Пауль. Я внесу твою фамилию в список.

Пауль поднялся:

– Благодарю, герр оберст-лейтенант.

– Можешь собирать вещички, выезд послезавтра.

А чего вещички собирать, если у любого фронтовика их – кот наплакал. И послезавтра Павел и еще двое танкистов на попутной машине отправились в Шклов, на железнодорожную станцию, а уже оттуда поездом – в Пидерборн, где еще до войны располагалась танковая школа, а сейчас – 500-й учебный батальон.

Курсы были ускоренными, в основном – для танкистов, понюхавших пороха на фронте, не замеченных в трусости и имевших положительные характеристики. Времени на изучение материальной части новых танков «Пантера» и «Тигр», так же как и самоходных орудий «Фердинанд», отводилось мало, поскольку часть курсантов уже воевала на них.

Занятия шли до обеда, после него – час личного времени, и снова теория – до вечера. Изучали тактику, организацию боя, взаимодействие с пехотой, артиллерией и авиацией. Объем знаний двухгодичной школы пришлось осваивать за четыре месяца интенсивных занятий.

Павел понял, что дела у немцев на фронте не очень хороши. Экипажи выходили из строя по ранениям, инвалидности, гибли, а замены им не было. Вот когда сказались последствия затянувшейся войны! У Германии не хватало людских ресурсов, в армию стали призывать мужчин не только до сорока пяти лет, но и более старших возрастов.

Все курсанты, вне зависимости от того, какие звания они имели раньше, до училища, в первые два месяца учебы носили звание «фаненюнкер-унтер-офицер», а в течение последних двух месяцев – фенрих. На погонах курсантов были буквы «KS», обозначавшие офицерское танковое училище.

Городишко был маленьким, занятия заканчивались поздно, Павел уставал, как и другие курсанты. И хотя выход в город после занятий не возбранялся, за весь период обучения Павел был в городе всего раза три. Он посетил с сокурсниками пивную, осмотрел городскую площадь, старинную ратушу и кирху. Больше ничего интересного в городе не было. Городок не бомбили, поскольку промышленных предприятий и воинских частей здесь не было – за исключением танковой школы.

Настал день выпуска. Павел, как и другие курсанты, получил чин лейтенанта и новую офицерскую форму. Она была такого же цвета, фельдграу, только сукно лучшей выделки и орел со свастикой над нагрудным карманом справа вышит вручную.

Здесь же формировался 507-й тяжелый танковый батальон «Тигров», куда Павла определили командиром танкового взвода. Батальон имел в своем составе штаб, штабную роту, ремонтную роту, взвод легких танков, мотоциклетный взвод, транспорт и ПВО, медицинское отделение и три роты «Тигров». В каждой роте было по четыре взвода, взвод по приказу должен был иметь четыре танка, но из-за нехватки танков имел только три. Тем не менее в подчинении у Павла было одиннадцать унтер-офицеров и восемь солдат. По крайней мере, с унтерами Павлу повезло, все они были с боевым опытом.

«Тигры» были новыми, модификации «Е», только с завода. На полигоне при школе их обкатали, проверили стрельбой, а через неделю был получен приказ о передислокации на Украину, в район Тернополя.

При подготовке танков к перевозке Павел воочию увидел, какая это морока и головная боль. «Тигр» был танком не только тяжелым – 57 тонн точно, но и большим. Ширина его превышала ширину железнодорожной платформы. Для его погрузки экипажи снимали по ряду внешних катков с каждой стороны, снимали боевые гусеницы и ставили транспортные, узкие. На «переобувание» одной стороны уходил день, и к вечеру экипажи падали от усталости.

Грузили танки на специальные железнодорожные платформы – 80-тонные. заранее просчитывали маршрут следования, чтобы выдержали мосты. Тянули такой состав с танками сразу два паровоза. А по прибытии на место возня с катками и гусеницами повторялась снова. Танкисты, скрипя зубами и матерясь, терпели. Терпели потому, что толстая броневая защита и мощная пушка позволяли «Тигру» чувствовать себя на поле боя хозяином положения.

А дальше – неспешный марш. Именно неспешный, поскольку скорость танка на марше по грунтовой дороге была 10–15 километров в час. И даже при такой скорости бензинового бака в 540 литров хватало на 80–100 километров пробега. Даже после «Пантеры» «Тигр» казался неуклюжим, тихоходным монстром. Что уж сравнивать его с КВ или с Т-34? На «тридцатьчетверке» съехал с железнодорожной платформы – и можно сразу в бой. Рядом с «Тигром» Т-34 выглядел, как легковушка рядом с грузовиком.

Но «Тигр» был явно не доведен до кондиции, «сыроват», и потому с 1942-го по август 1944 года его было выпущено всего 1354 штуки. А с января 1945 года в производство пошел «Тигр-II». Однако до конца войны оставались считаные месяцы, и этот танк не смог оказать сколько-нибудь серьезного влияния на ход танковых сражений.

Батальон Павла, не приняв участия ни одном сражении, был срочно переброшен в Белоруссию, в район Барановичей, где начиналось большое наступление русских армий. Павел с грустью смотрел на маячившую перед ним корму «Тигра», на которой красовался значок батальона – черный щит с вырезом в правом углу и изображением кузнеца, кующего меч. Какая от него польза Красной Армии? Только одно сообщение и успел передать. Пройдет время, война закончится – ведь немцы отступают по всем фронтам. Тогда с него спросят: почему отсиживался? А что ему сообщать? Тактико-технические характеристики «Тигра»? Так наши уже небось и сам «Тигр» трофеем взяли и испытали. Так что ничего нового он не скажет. замыслов верховного немецкого командования он не знает, это удел командиров корпусов и армий. И зачем только он согласился вернуться к немцам? Лучше было бы остаться среди своих, даже в штрафной роте. Как говорится, кровью смыть свою вину перед Родиной. Хотя в том, что он раненым попал в немецкий госпиталь, Павел своей вины особо не видел. Можно было, конечно, сказать в госпитале немцам, что он русский. В лучшем случае отправили бы в концлагерь, где он умер бы от ранений. Немцы и в хороших госпиталях его долго выхаживали, а уж в концлагере, без лечения и кормежки он бы и недели не протянул. Скорее всего сразу бы и расстреляли.

И решил Павел плюнуть на договоренность с майором-«смершевцем» и при первом же удобном случае перейти на сторону своих, а там – будь что будет. Двум смертям не бывать, а одной – не миновать.

Местность для действия танков в Белоруссии была неподходящей – много рек, ручьев, озер и болот. «Тигр» и сухую-то грунтовку давил, оставляя на ней глубокие следы, а уж во влажной почве и вовсе увязал. Без предварительной разведки роты «Тигров» совершать маневры не могли. Сначала мотоциклисты определяли, есть ли преграды, выдержит ли мост, и только потом командир батальона планировал маршрут передвижения.

Павел все это видел и в душе удивлялся. зачем был создан этот мастодонт? Ему бы стоять как долговременной огневой точке или проламывать оборону противника в сухой степи, где твердая почва.

Танки каждой роты повзводно раскидали по пехотным полкам для усиления. «Тигры» загнали в отрытые экипажами капониры – лишь башни возвышались выше уровня земли.

Кстати, узнав от пленных танкистов о трудностях передвижения «Тигров», на советских картах синей штриховкой стали наносить «тигроопасные» направления, где местность не имела заболоченных участков и низин, не было мостов и рек. И достаточно было сосредоточить на этих участках современные противотанковые пушки вроде зИС-2 или самоходки СУ-85 или САУ-152, как оборона становилась достаточно неприступной. На других участках с немецкими Т-III и Т-IV справлялись полковые пушки зИС-3.

Павел расставил танки на позициях. Между ними получилась дистанция в 300–350 метров. Таким образом, простреливаемых зон практически не было. Свой танк он поставил последним, подальше от танка командира роты, в душе надеясь выбрать подходящий момент и сбежать. На данную минуту его останавливало пока то, что немцы укрепили свой передний край. Перед траншеями в два ряда была натянута колючая проволока, а на «нейтралке» установлены противопехотные и противотанковые мины. В самих траншеях через 30–50 метров были оборудованы пулеметные гнезда. Немного вглубь от траншеи стояли ротные 50-миллиметровые и батальонные 80-миллиметровые минометы. Ну а уж дальше – танки 507-го батальона «Тигров».

Перебраться через передний край, даже ночью, было затруднительно, практически невозможно. Павел, как и все командиры взводов и рот батальона, был в передовых траншеях для рекогносцировки и согласования действий с пехотой и сам, своими глазами видел укрепления. И тем не менее надежды не терял. В минных полях были оставлены коридоры для прохода танков – танкисты их отметили на картах. Вернее, мины были, но только противопехотные. Если танк наедет на такую мину, ему вреда не будет, даже гусеницы не пострадают. А вот пехотинцу не поздоровится. Противопехотные мины срабатывают от небольшого нажатия и запросто отрывают ноги или калечат.

В последнее время немцы стали применять прыгающие мины, прозванные «лягушками». При нажатии ногой на взрыватель они взводились, а стоило убрать ногу, подбрасывались из земли на полметра и взрывались. От такой мины область поражения больше, убивало и ранило не только наступившего на нее, но и людей, находящихся поблизости.

Планам Павла в отношении побега сбыться было не суждено, жизнь его изменилась внезапно и самым неожиданным образом. В батальон прибыла инспекторская проверка. В штабе батальона суетились с бумагами, Павел же был спокоен. Танки его взвода технически исправны, экипажи к бою готовы, укомплектованы, боезапас в наличии. Да и если проверяющие найдут мелкие нарушения, то как накажут? На фронт пошлют? Так он и так уже на фронте. До передовой траншеи 400 метров, дальше полкилометра «нейтралки» – и позиции русских. Потому Павел не дергался, встретил проверяющего с достоинством. Он показал оберсту из инспекции проходы на карте, простреливаемые зоны.

– Я бы хотел лично осмотреть позиции танков взвода, – заявил оберст.

– Так точно! – вытянулся перед ним Павел.

Но когда вместе с Павлом и инспектором попытались пойти другие офицеры, оберст их остановил:

– Господа, я сам в состоянии оценить позиции и поговорить с командиром взвода.

Командир роты состроил страдальческую мину на лице.

Полковник, не спеша, шел рядом с Павлом.

– Герр оберст, – решил предупредить его Павел, – участок впереди простреливается русскими снайперами. Может, обойдем? – Он показал на рощицу слева.

– Дистанция слишком велика, у русских нет таких снайперов. А шальным пулям я, немецкий офицер, кланяться не привык! – вдруг высокопарно заявил оберст.

На его месте Павел не стал бы заявлять так опрометчиво. Не далее как позавчера здесь же, на этом месте, был убит пулей в голову немецкий пехотинец. И каска не помогла.

Оберст не спеша шел по открытому участку, явно демонстрируя бесстрашие и презрение к смерти. Однако он не успел сделать и десятка шагов, как взмахнул руками и упал навзничь. Только потом до Павла донесся далекий звук выстрела.

Павел инстинктивно бросился на землю рядом с оберстом. Выждав с полминуты, повернулся к нему и увидел остановившиеся глаза полковника. Искать пульс было бесполезно. На правой стороне головы виднелось входное пулевое отверстие, по щеке не спеша сползала тоненькая струйка крови. Выходного отверстия не было – из-за большой дистанции выстрела пуля не смогла пробить голову навылет.

Павел, пригнувшись, кинулся назад – сообщить офицерам батальона о смерти инспектора. Все оторопели. Как же, полковник из штаба группы армий «Центр» убит! Понятно, что война без потерь не бывает, но начальство положено беречь.

Командир батальона от такого известия побагровел:

– Лейтенант, почему вы не уберегли оберста?

– Я предупреждал его о русском снайпере и предлагал обойти опасный участок, но он не внял моему предупреждению.

Офицер подошел к точке, откуда хорошо было видно место гибели оберста, поднес к глазам бинокль. Тело убитого так и лежало на прежнем месте.

– Надо вынести тело, – ни к кому не обращаясь, сказал командир батальона.

Все офицеры дружно повернули головы в сторону Павла. Вроде как сам виноват – сам и рискуй, вытаскивая тело убитого офицера.

Павел вздохнул. Получить пулю от русского снайпера ему вовсе не хотелось.

Пригнувшись, он метнулся к оберсту, ухватил его за обе руки и потащил. Когда Павел благополучно выбрался в безопасное, непростреливаемое место, сразу подскочили добровольные помощники и, взявшись за ноги оберста, помогли Павлу вынести его. Уложив его на землю, офицеры осмотрели голову.

– Да, тут поработал снайпер. Хорошо стреляет этот русский.

– Черт с ним, со снайпером! Что мы в штаб докладывать будем?

Павел не стал слушать дальнейшие разговоры. Вот удобный случай, и надо им воспользоваться.

– Я раздавлю этого снайпера, раскатаю его по земле, превращу в кровавое месиво! – закричал он и кинулся через открытый участок.

Павел рассчитывал, что на быстром бегу снайпер попасть в него не сможет. И если сейчас рвануть на танке через передовую на «нейтралку», офицеры батальона примут его бесшабашный поступок за аффект, за желание отомстить за погибшего оберста и хоть как-то загладить свою вину.

Павел подбежал к «Тигру». Экипаж возился в капонире.

– Все от машины! – скомандовал Павел. Сам же нырнул в люк и захлопнул его. запустил двигатель, взглянул на приборы. Давление масла было в порядке.

Дав задний ход, Павел выехал из капонира, объехал укрытие и направился к переднему краю. Смотровую шторку поднял до отказа вверх. Так виднее, а ему надо попасть в «коридор» на минном поле, свободный от противотанковых мин. Он видел, как немецкие пехотинцы шарахались в траншеях в разные стороны. Танк мягко качнулся, переваливая через траншею, и сбил колья с колючей проволокой.

И вот он уже на «нейтралке». Павел выжал газ до упора. Однако инструкцией не положено на грунте развивать скорость выше 20 километров. Но чего жалеть вражескую машину?

Немцы не стреляли. По-видимому, они полагали, что Павел взбешен гибелью оберста и поехал на «нейтралку» раздавить снайпера.

Русские просто не поймут, что происходит. Ведь перед атакой всегда следует артиллерийский налет, а уж потом идут пехотинцы и танки. А сейчас по полю прет одинокий танк – не иначе танкист сошел с ума.

Никто не стрелял с обеих сторон, все выжидали. А Павел давил на педаль газа и молил судьбу, чтобы не попасть теперь уже на русские мины.

Вот уже видны передовые траншеи русских. Мотор ревел на больших оборотах, «Тигр» шел почти на максимальной скорости – свыше тридцати километров в час. Какой-то пулеметчик дал в его сторону очередь, пули застучали по корпусу танка.

Павел опустил бронешторку. Получить пулю в лицо, когда свои уже близко, было бы обидно.

Наматывая на гусеницы колючую проволоку перед русскими траншеями, танк прошел рядом с окопом дозора, и Павел успел заметить испуганные лица бойцов.

«Тигр» перевалил через передовую траншею. Танк не вел пушечную и пулеметную стрельбу, и это удивляло советскую сторону.

Справа раздался пушечный выстрел. Снаряд ударил в корпус, не причинив вреда.

Промелькнула вторая траншея, а Павел продолжал давить на газ.

Перед смотровой щелью показалась позиция минометчиков. Бойцы дружно кинулись от минометов в разные стороны. Сделать что-либо с танком они не могли.

Павел объехал батарею минометов, выключил передачу, встал и заглушил двигатель. Наступила тишина. Он не торопился покидать танк: если сразу выбраться, его сгоряча снимут очередью.

Через несколько минут кто-то из самых смелых постучал прикладом по броне.

– Немчура, вылазь!

Павел откинул люк и высунул из проема обе руки, показывая, что он безоружен. Вслед за руками он просунул голову и поднялся в люке до пояса.

– Вылазь, стрелять не будем!

У танка стояли несколько минометчиков с автоматами в руках. Один сжимал в руке противотанковую гранату.

– заблудился, немчура?

– Специально приехал, – ответил Павел.

– Ты гляди, сержант! Немец, а по-нашему говорит лучше нас с тобой!

Павел спрыгнул с танка. Все, он у своих. Если сразу, в горячке, в азарте не застрелили, то в СМЕРШ он должен попасть живым.

– Ты что, пьян?

– К своим приехал. Мне бы командира.

Вокруг танка собрались бойцы, поглядеть на «Тигра» вблизи было интересно всем. Издалека, на поле боя видели изредка, а чтобы вблизи, да пощупать – нет.

– Робяты, глянь, какой огромный!

Возник сначала старшина, следом – старший лейтенант. Он посмотрел на танк и, хмыкнув, спросил:

– Что происходит?

– Вот, танк к вам пригнал. К оперу из СМЕРШа мне надо, – объяснил Павел.

Старлей, услышав чистейший русский язык, удивился:

– Власовец, что ли?

– Почему власовец? Я разведчик, из ведомства Утехина, – немного приукрасил Павел.

Бойцы вокруг восхитились.

– А мы думаем – немчура! А он – наш! Эй, разведка, за танк, небось, орден дадут!

Вокруг засмеялись, напряжение спало.

– Чего на тебе форма немецкая? – поинтересовался старшина.

– Я что, в глубокий тыл к немцам в советском обмундировании ходить должен? И с ППШ на груди?

Старшина сконфузился. И в самом деле, брякнул, не подумавши.

– закурить не хочешь? – подступили к Павлу бойцы. И тут же засыпали его вопросами:

– А управлять такой махиной тяжело? А то мы испугались поперва. Прет на нас танк и не стреляет – никак, живьем раздавить хочет.

– Разговорчики! – пресек сержант. – Пошли, разведка!

Павел направился за офицером, услышав сзади:

– Вот повезло парню – танк у немцев угнал. Небось, в звании повысят или орден дадут.

– Ты сам попробуй в тыл немецкий сходить и танк угнать. Тебе точно орден дадут – если вернешься, конечно.

Бойцы засмеялись.

Шли долго, около километра. На Павла косились – уж слишком непривычно было видеть старлея-артиллериста и рядом с ним – немецкого танкиста в полной униформе. Руки у Павла не были связаны, и пистолет при нем оставили, и оттого все выглядело еще более странным.

Едва они дошли до ближних тылов, как в небе послышался гул моторов. Вскоре показались две черные точки, превратившись в пикировщики Ю-87, прозванные солдатами «лаптежниками» за обтекатели на неубирающихся шасси. Они зашли в пикировании и сбросили бомбы.

– Принесло тебя на нашу голову, – с досадой сказал старлей. – Ведь они твой танк бомбят, а минометная батарея рядом.

Что мог сказать в свое оправдание Павел? Он только пожал плечами.

В той стороне, где стоял танк, раздалось несколько взрывов. Старлей, сплюнув, сказал:

– Да мы уже пришли.

Они зашли в избу, и старлей постучал в дверь. Из-за двери крикнули:

– Открыто.

За небольшим столом сидел капитан, курил «Беломор». Дым в комнате стоял коромыслом.

– А, Гладковский, привет. Это кто с тобой? Пленного, что ли, взяли?

– Да нет, сам к нам на танке приехал. Белым днем, через наше минное поле – и не подорвался. Повезло.

– На каком танке? – не понял опер.

– На «Тигре».

– А где он его взял?

– У него у самого спросите. Проехал через траншеи и встал около моей батареи.

– Разберемся. Можете идти.

Старлей козырнул и ушел. Капитан чертыхнулся, пробормотав: «Свалился ты на мою голову – теперь переводчика искать…»

– зачем переводчика? – удивился Павел. – Я русский.

Едва услышав русскую речь, «смершевец» схватился за пистолет.

– Сука, власовец!

– Да что вы все с власовцем! Сначала старший лейтенант, теперь вы! Свяжитесь со СМЕРШем, ведомство Утехина, майор Гурков.

– Так ты из зафронтовой разведки? Так бы сразу и сказал, – успокоился капитан. Он положил пистолет на стол и покачал головой. –   Сдай оружие и документы.

Павел достал из кобуры «вальтер» и положил его на стол. Из нагрудного кармана достал офицерское удостоверение. Капитан развернул его, сверил фото. Медленно прочитал по слогам немецкий текст.

– Так ты лейтенант?

– Так точно, командир взвода «Тигров», что стоят напротив нашей передовой.

Капитан выглянул в окно, как будто мог увидеть там танки.

– Подожди, я не понял. Ты немца убил и взял его форму?

– Да нет. Я окончил немецкую танковую офицерскую школу, мне присвоили звание. Служу в пятьсот седьмом танковом тяжелом батальоне.

– замысловато что-то.

Капитан постучал в стену. Вошел сержант.

– Присмотри пока за ним, мне позвонить надо.

Павел вышел с сержантом и уселся в углу комнаты на снарядный ящик.

– И чего с немчурой возиться, – пробубнил сержант. – Пулю в затылок – и все дела.

– С чего ты взял, что я немец? – ответил Павел. – Я русский, свой, из разведки.

– О как! Тогда прости, формой твоей обманулся. Это что же, эсэсовская?

– Нет, танкист я.

– И по-немецки говоришь? – удивился сержант.

Павел ухмыльнулся:

– Как сейчас с тобой – по-русски.

Сержант хмыкнул, замолчал. Ругаться нельзя, «немец» оказался русским, мало того – из разведки.

– Табачку хочешь? Нашего, самосада. Ядреный, аж до печенок пробирает.

– Не курю.

Через полчаса из-за стены постучали, и сержант завел Павла в комнату.

– Есть такой майор Гурков в ведомстве. Вернее – был, погиб месяц назад. И в звании его повысили, подполковником был.

– Жалко.

– Тебя приказали к ним отправить.

Чувствовалось – капитан слегка растерян. Под конвоем Павла отправлять, как пленного?

– Вот что, держи мою плащ-накидку. Надень, чтобы народ не смущать, а то как бы самосуд не устроили. Машину я уже вызвал. Доставят тебя в СМЕРШ армии, там уже решат.

Капитан облегченно вздохнул. С такими случаями он раньше не сталкивался.

Пока машина не пришла, Павел сидел под охраной сержанта. И в кузове полуторки его конвоировал он же.

Павел снял пилотку, сунул ее под левый погон, запахнул плащ-накидку – только сапоги остались видны. Грузовик раскачивался на ухабах, скрипел всеми своими сочленениями, грозя рассыпаться на ходу. Но доехал.

Сержант передал Павла с рук на руки дежурному офицеру, а в отделе его сразу заперли в камеру.

Сколько прошло времени, Павел мог только предположить, поскольку при обыске с него сняли часы и ремень. Однако потом все-таки вызвали на допрос.

Допрашивал его молодой капитан. Сначала последовали традиционные вопросы: фамилия, звание, где служил? Потом – как попал к немцам?

Павел подробно рассказал свою историю о ранении, о лечении в немецком госпитале, переходе фронта и встрече с Гурковым.

– А теперь подробнее: с кем были на связи, как выглядел связной, на какой волне работала рация, пароли – словом, все!

Павел рассказал все. Капитан расспрашивал о номерах частей, фамилиях командиров. Павел все время был в напряжении и очень устал. А капитан выглядел бодро, свежо.

– Теперь об учебе и дальнейшей службе.

Павел рассказал о 500-м учебном батальоне, службе в батальоне «Тигров», о выстреле снайпера и переезде на танке в расположение наших войск. Капитан записывал, кивал головой, задавал уточняющие вопросы.

– Вроде все, товарищ капитан.

Следователь поднялся, подошел к Павлу и вдруг, коротко размахнувшись, ударил его в зубы.

– Какой я тебе товарищ? Пока ты в немецком тылу отсиживался, народ кровь проливал! Я для тебя, гнида фашистская, гражданин следователь!

Павел вытер рукой кровь с разбитой губы.

– А теперь – кто тебя завербовал, какое задание получил?

– Никто. Я все рассказал, как на духу.

– Ничего, дай срок, мы тебя выведем на чистую воду. Моя бы воля – сам бы тебя расстрелял, вошь немецкая!

Капитан вызвал конвой, и Павла отвели в камеру. Он улегся на жесткий топчан. Вот это попал в оборот! Был бы жив Гурков – ситуация прояснилась бы, а теперь? знали ли о нем сотрудники майора, вел ли он какие-нибудь записи? Кто может подтвердить факты? А хуже того – захочет ли следователь эти факты собирать? На войне с бумагами особенно не заморачиваются. Это у немцев пунктуальность и порядок во всем, и в первую очередь – в бумагах. Даже в ротной каптерке учет ведется: кто, какие и когда получал – сапоги или подсумок. И даже на ремне к тому же подсумку вытеснено на коже «К98», чтобы не спутать с другим. Вот только не помогла немцам их пунктуальность. Наши со своим раздолбайством ухитрялись их бить. Наверное, дух сильнее.

Сделав такой вывод, Павел решил стоять на своем. Весточку бы родителям разрешили послать! Мать, небось, извелась уже вся. С Курской битвы писем от него не получала. А может, похоронка на него пришла? Если его расстреляют в контрразведке, то это и к лучшему. Еще когда он в Красной Армии служил, не один танк немецкий подбил, и сейчас «Тигр» угнал. А «Тигр» – машина мощная, и денег больших стоит. Немецкой казне каждый «Тигр» обходится в восемьсот тысяч рейхсмарок. Сумма очень большая, стало быть, это он, Павел, урон рейху нанес.

Странно складывалась судьба. В 1941 году он сам на фронт рвался, на танкиста выучился, с немцами воевал – как все. А потом – ранение, и все пошло кувырком. Немцы его то ли предателем сейчас считают, то ли думают, что он с ума спятил. Наши тоже в предатели записали, следователь злой, как собака. Не выйти ему, наверное, живым отсюда.

Время тянулось медленно, день шел за днем, а Павла на допрос все не вызывали. Но в один из дней загремели засовы. И в дверном проеме возник силуэт дежурного.

– С вещами на выход.

А какие у него вещи? Гол как сокол.

Павла вместе с несколькими задержанными или заключенными – кто их разберет? – погрузили в грузовик. По углам кузова встали четверо автоматчиков. Сразу предупредили: сидеть на дне кузова. Кто попытается встать – стреляют без предупреждения. А дальше – товарный вагон с нарами. знать бы, куда везут, да кто же арестованным докладывает? На форму Павла косились, но не трогали его.

А потом – станция, фильтрационный лагерь. Павел отсидел в нем месяц, мучаясь в безвестности. за это время он похудел. Нервничал, да и кормежка была такой, чтобы только ноги не протянуть. Соседей по нарам периодически вызывали на допросы, его же никто не трогал.

Однако судьба его снова сделала резкий поворот. Павла вызвали в комендатуру. В комнате его ждал офицер.

– Переодевайтесь. – Он показал на стул.

Павел снял немецкое обмундирование и надел красноармейскую форму без погон и знаков различия. Сапоги натянул свои, немецкие, а не предложенные кирзовые – немецкие удобно сидели на ноге. Офицер хмыкнул, но возражать не стал.

Павла везли на «эмке» часа три. Сориентироваться по местности он не смог, задние окна были закрыты шторками. Оказалось, его доставили в другой лагерь – но для немецких военнопленных.

Наши войска начали большое наступление в Белоруссии, и много немецких войск оказалось в окружении. Повторялась та же история, что и с советскими войсками в 1941 году. Место действия оставалось прежним, только стороны поменялись местами.

Павла поселили в казарме для рядового состава на правах вольнопоселенца и зачислили переводчиком. С утра до вечера следователи допрашивали пленных, а Павел переводил, пока язык у него не начинал заплетаться.

Пару раз он помог следователям. Первый раз выдающий себя за немца военнослужащий насторожил Павла тем, что говорил по-немецки с акцентом, причем прибалтийским. Павел присмотрелся к левому рукаву его френча и увидел едва заметную на первый взгляд строчку от швейной машинки. С рукава явно спороли нашивку. На этом месте у военнослужащих вермахта пришивались нашивки. У младшего командного состава – ефрейтора, фельдфебеля – на рукаве была нашивка в виде треугольного галуна. здесь же – в виде круга или щита. Так обозначались «туземные» части, как их называли немцы, в которые набирали местных жителей из предателей украинцев, эстонцев, русских. При достаточной численности из их числа формировались батальоны, полки, дивизии и даже армия – вроде власовской РОА.

О своем подозрении, что пленный выдает себя не за того, Павел сообщил следователю. Он говорил по-русски, но увидел, что в глазах пленного, присутствовавшего при их разговоре, появился страх. Тот явно понимал русский язык, хотя в краткой анкете было написано – русским языком не владеет.

– Да? – удивился следователь. – значит, скрывает что-то.

В дальнейшем при проверке оказалось, что пленный – вовсе не немец. Он воспользовался солдатской книжкой убитого. Служил в эстонском карательном батальоне, бесчинствовавшем на территории Белоруссии. Каратели, предатели и эсэсовцы расстреливались, пленные же немцы отправлялись в лагеря для военнопленных – на работы.

Во втором случае пленный говорил по-немецки чисто, но несколько раз оговорился. Вместо «гауптман» (капитан вермахта) сказал «гауптштурмфюрер». Когда он оговорился в первый раз, Павел насторожился. Пленный повторил свою оговорку. И как он ни старался скрыть, звания называл не армейские, а партийные, принятые в частях СС – так называемых ваффен-СС, или вооруженных отрядах нацистской партии. В армии эсэсманов не любили за их фанатизм и неоправданную жестокость в обращении с мирными жителями, за кичливость и высокомерие по отношению к военнослужащим вермахта, за усиленные пайки и лучшее снабжение техникой.

Павел сразу сказал о своем подозрении.

Немец был в армейской форме – не черной с черепом на петлицах. Следователь немедленно приказал ему раздеться. Под левой подмышкой эсэсманы имели татуировку – группу и резус крови. Такая наколка была у пленного, и немца расстреляли.

– Откуда ты такие мелочи знаешь? – удивился следователь.

– Языком хорошо владею, – соврал Павел.

Он уже знал, что всей правды о себе НКВД или органам СМЕРШа рассказывать нельзя – себе дороже выйдет, и потому каждое слово взвешивал.

Потом на фронте наступило кратковременное затишье. Войска выдохлись, тылы с продовольствием, боеприпасами и топливом безбожно отставали. К тому же погода подвела – низкая облачность мешала действиям авиации, после дождей в грязи увязала техника. Только гусеничная техника и полноприводные машины – вроде «Студебеккеров» или «Доджей» – еще как-то могли продвигаться.

Вот в такой хмурый день за Павлом пришли. Как всегда, ничего не объясняя, приказали:

– Одевайся, шинель возьми.

Павел быстро собрался. Кроме одежды, личных вещей у него не было – только бритва, которую он не забыл сунуть в карман.

Его усадили в «Виллис». Рядом, на заднем сиденье, устроился майор.

Ехали долго – часа четыре. Поскольку часы у него отобрали, время Павел мог определить приблизительно.

Его привезли в какую-то воинскую часть и передали с рук на руки старшему лейтенанту. Среднего роста, кучерявый брюнет, сильно грассирующий, оказался евреем. Шинель сидела на нем мешковато, пояс висел, фуражка смотрела набекрень. Человек явно штатский, к военной форме он не привык, не чувствовалось в нем воинской косточки.

– здравствуйте, – обратился он к Павлу. – Вы прибыли во взвод пропаганды. Я – командир взвода, старший лейтенант Гринбаум Моисей Израилевич.

Как только он назвал свое имя, Павел сразу же подумал о Моисее, сорок лет водившем евреев по пустыне.

– А вы, я смотрю, по документам русский?

– Так точно.

– Позвольте полюбопытствовать, откуда немецкий язык в совершенстве знаете?

Старлей говорил, картавя, почти проглатывал букву «Р», и без привычки слушать его было непросто.

– Жил в Немецкой республике Поволжья, – коротко доложил Павел.

– А, понятно, можете не объяснять. – И сразу перешел на немецкий, явно желая испытать Павла: – Репрессированы?

– Можно и так сказать. Я в плену был.

– Ай-яй-яй! Нехорошо. Но жив остался, а меня бы немцы расстреляли – за национальность.

В армию евреев призывали только в тыловые части – именно по этой причине.

– Вы знаете, чем занимается взвод? – продолжил разговор старлей.

– Совершенно не в курсе.

– О! Мы распропагандируем немцев, оболваненных нацистской идеологией.

У Павла от удивления глаза на лоб полезли. Что-то он не видел среди немцев оболваненных. А из фанатиков фашизма – только эсэсманов. Однако их распропагандировать вряд ли удастся, встречался он с ними.

– Ну как же! Мы разбрасываем над немецкими позициями листовки с самолетов, естественно – на немецком языке, забрасываем с помощью агитационных мин. А еще – на передовую выезжают наши громкоговорящие установки. Мы вещаем на немцев, говорим о гибельности курса Гитлера и его клики, о необходимости перехода немцев на нашу сторону.

Командир взвода говорил избитыми газетно-партийными штампами. Неужели он всерьез верит в эффективность своей работы?

Павел с недоверием поглядел на старлея, но мнение свое не высказал, оставил при себе.

– Весь личный состав взвода отлично говорит по-немецки. Вот у вас померанский акцент, а есть бойцы, говорящие с берлинским акцентом. Во взводе служат переводчики после института иностранных языков и даже есть несколько немцев из Антифашистского комитета.

Павел о таком слышал впервые.

– знающих язык на хорошем разговорном уровне мало, тем более что взвод несет потери. Фронт, понимаете ли. – Старлей извиняюще развел руками. – Потому мы и отбираем людей со знанием языка. Так вы попали к нам. завтра поедете на задание, посмотрите – как и что надо делать. С вами будет опытный товарищ. Пойдемте, я покажу, где взвод, познакомлю с сослуживцами.

Взвод располагался в отдельной избе и численностью едва ли превышал обычное пехотное отделение. Павлу понравилось, как его приняли – накормили досыта и отвели койку.

Половина военнослужащих взвода была в красноармейской форме, но без погон – как Павел. И оружия они не имели – в отличие от тех, кто носил погоны. Как позже узнал Павел, это были два водителя и два радиста.

Утром после подъема и завтрака Павел с тремя сотрудниками выехал на передовую. Машина – полуторка «ГАз-АА» имела крытый железный кузов, называемый кунгом. На крыше машины стояли два огромных громкоговорителя. В кунге же стояла усилительная аппаратура.

Добравшись до места, провожаемый злыми взглядами пехотинцев, водитель укрыл машину в лесочке метров за сто от передовых траншей.

– Чего они на нас так смотрят? – удивился Павел.

– По установке немцы часто открывают артиллерийский или минометный огонь, и пехоте сильно достается. Потому и не любят нас, – философски заметил Сергей, старший спецмашины. – Мы иногда машину подальше от передовой ставим, а динамики выносим прямо за передовые траншеи. Машина-то цела остается, а динамики вдрызг разбивает. По звуку немцы стреляют. Да сейчас сам увидишь.

Рукоятками изнутри рупоры громкоговорителей развернули в сторону немцев. Сергей прокашлялся, прочищая горло. Двигатель машины работал на холостом ходу, от усиленного генератора запитывалась аппаратура.

Когда прогрелись лампы, Сергей поставил на патефон грампластинку. После краткого шипения зазвучал «Синий платочек» в исполнении Лидии Руслановой. Сидеть в кунге было еще терпимо, но на открытом воздухе звук просто оглушал.

Выстрелы как с нашей, так и с немецкой стороны стихли – обе стороны слушали музыку. Не часто солдатам на войне удается послушать песни. Напевность и мелодия были близки солдатскому сердцу.

– Ты говорил – стрелять будут, а тут тишина, слушают.

– Это пока музыка звучит. Немцы еще нашу «Катюшу» любят. Иногда, когда близко к передовой стоим, даже кричат из окопов: «Рус, «Катюша»!»

– А вы?

– А что мы? Ставим. А потом по микрофону текст зачитываем. Из штаба нам разведданные приносят, на каком участке фронта какая дивизия или полк немецкий стоит – обращаемся конкретно к ним. А когда разведчики немца в плен берут, так и вовсе хорошо. Рассказываем, что он в лагере для военнопленных, что для него война закончилась. Его кормят, он спит в теплой казарме, а не в сырой землянке. Даже иногда нормативы питания для военнопленных зачитываем. Упираем на то, что какой-нибудь Вилли из второго взвода третьей роты после войны вернется живой к своей семье, к детям. Немцы сентиментальны, и это действует.

Хм, пожалуй, насчет сентиментальности и нежных чувств Сергей хватил через край. Павел воевал и на нашей, и на немецкой стороне и мог сравнить. У солдат было одно желание – остаться в живых, ну а потом желания поменьше: сходить в баню и вымыться, поесть досыта и желательно горячего, а еще у старшины новые сапоги получить взамен разбитых. О доме вспоминали только по ночам, да и то редко. А уж когда солдат с передовой в тыл отводили, и вовсе был праздник. Можно было посмотреть кино на кинопередвижке, с женщинами поговорить, выпивку найти. Простые желания, не до жиру.

После «Синего платочка» поставили «Катюшу».

– Сергей, а у немцев такие машины есть?

– Есть! Мы же у них и переняли. Они «Лили Марлен» крутят и листовки-пропуска забрасывают. На одной стороне – текст с обещаниями, на другой – на русском и немецком текст пропуска, типа «Иди смело к нашей передовой и держи пропуск в руке».

– И что? Уходят?

– Иногда бывает. В первые месяцы войны чаще, а сейчас давно не слышал.

Война поворачивалась к Павлу новой, неизведанной до этого стороной. Он полагал, что знает о войне все, но оказалось – заблуждался.

Музыка закончилась. Сергей взял в руки микрофон и стал зачитывать текст обращения к немецким военнослужащим. Надо сказать, что Павел, прослушав текст звукового обращения, разочаровался. Это был набор идеологических штампов, на которые мог купиться только контуженый.

После того как текст был зачитан, Сергей стал быстро убирать пластинки, закрывать патефон и выключать усилитель.

– Ты чего торопишься?

– Дислокацию менять будем. Нас уже наверняка засекли, сейчас огнем накроют.

И правда. Машина дернулась и поехала. Но не успели они проехать и ста метров, как на то место, где стояла машина, одна за другой угодили четыре минометные мины. Стреляла немецкая батарея. Когда они отъехали еще немного, по передовой ударили еще четыре мины.

– Понял теперь?

– Понял.

– И вроде тыловая работа. Вот сегодня без потерь обошлись, а бывает – и машину в клочья разнесут, и от бойцов – одни куски мяса. Я не пугаю.

– Чего меня пугать? Я в танке не один раз горел, а страшнее этого ничего быть не может.

Сергей округлил глаза:

– Так ты танкист? А сюда как попал? К нам же со знанием немецкого берут.

– Вот потому и попал, что немецкий как родной знаю. В плену был. В общем – долгая история.

Больше Сергей с вопросами не лез. У него-то все хорошо, погоны на плечах, «наган» в кобуре – биография чистая.

Километра через два они остановились.

– Место здесь удобное. Овражек небольшой – там машину спрячем. А рупоры к передовой подтащим. Тяжеленные железяки, двоим приходится нести. Провод протянем и вещать начнем. Тут до немецкой передовой всего-то метров сто пятьдесят.

Машину загнали в ложбину. Немного дальше склоны ее становились круче, а сама она – глубже. Действительно овраг.

Спотыкаясь и чертыхаясь, они подтащили громкоговорители к траншее.

Солдаты встретили их матерком. Однако у каждого своя служба.

Размотали бухту с проводом, подключились, и все началось снова – заезженные пластинки с песнями, чтение текста. На этот раз читал Павел.

Он еще не успел закончить, как немцы накрыли громкоговоритель из реактивных минометов, прозванных на фронте «ишаками» за похожий на рев ишака звук выстрела.

Когда обстрел закончился, пошли забирать динамики, но оказалось, что от наземного имущества – только жестяные клочья. Один залп шестиствольного «ишака» накрывал большую площадь.

– Ну вот, сглазил, – расстроился Сергей. – Придется во взвод возвращаться. А других громкоговорителей нет.

– А тексты кто пишет?

– Политотдел армии. Мы переводим и читаем.

– Уж больно казенно.

– Есть такое дело.

– Факты нужны, и как-то поживее.

– Павел, ты думаешь, я в политотдел не обращался? Мне сказали – ты хочешь быть умнее партии? И я заткнулся.

– Понятно.

Сидят в штабе партийные чинуши, высасывают из пальца идеологически верные тексты и получают за это звания и ордена. А слушать то, что они пишут, невозможно. Но раз уж попал на такую службу, тяни лямку, стисни зубы и молчи. В конце концов, он человек подневольный, у властей на подозрении. Вроде врагом не называют, но и полного доверия нет. Павлу хотелось бы к танкистам или, на худой конец, – в пехоту. Там отношения проще, перед смертью все равны, последним куском хлеба делятся, последним патроном или самокруткой с махоркой.

А во взводе все не так. Приняли его хорошо, но вот какое-то второе дно было, отношения между людьми… Павел попытался подобрать слова… неискренние, что ли, вроде как люди роли натужно исполняют. А впрочем – половина состава взвода такие, как он, да еще и немчики из комитета. Может быть, поэтому?

Павел решил служить, не проявляя инициативы, не высовываясь. Хватит и того, что пятно на биографии. А войну – с ним или без него – выиграют. Одним танкистом больше, одним меньше… Но все равно, как машина мимо танков проезжала, Павел выворачивал шею, провожая через окно взглядом танки.

Есть ведь летчики. Отбери у них полеты, небо – тосковать будут. Вот и Павел любил танки. Мощь, броня, огонь – что может быть сильнее танка на поле боя? Что пехотинец? Один выстрел, и в лучшем случае – один сраженный враг. Не то танк. Где из пушки другой танк подобьет, где по колонне грузовиков гусеницами пройдется, сминая в лепешку и людей и технику.

Эх, непростой судьба у него оказывается. Его сверстники уже капитаны, батальонами командуют, вся грудь орденами увешана. А он с чем домой вернется? На гимнастерке не то что орденов или медалей – погон нет. Что он матери скажет? А пацаны на улице попросят рассказать, как воевал, – что он им расскажет? Как громкоговоритель на передовую таскал? В общем, одна сплошная нескладуха.

Прошло две недели. Павлу уже самому доверяли вести передачи. Сергей теперь больше в углу сидел, прислушиваясь, что Павел читает.

– Сергей, ты бы вздремнул, что ли? Ведь уже сто раз этот текст слышал, – усмехнулся Павел.

– Э, нет! Почему в спецмашинах два человека на передаче? Один другого контролирует – не сболтнул бы тот чего лишнего.

– Опа-на!

– А ты думал!

Дождливый август незаметно перешел в такую же дождливую осень, только по ночам холоднее стало.

Наши гнали немцев на всех фронтах.

Павел регулярно слушал передачи Совинформбюро. Строгий голос Левитана перечислял отбитые у врага города – целыми списками. И многочисленные трофеи. Похоже, сломали немцам хребет. Силен еще немец, ожесточенно сопротивляется – даже контратакует и на некоторых участках фронта добивается временной победы. Но все уже чувствуют – близится конец войны. На некоторых участках фронта наши части уже перешли государственную границу. Впереди Польша, а за ней уже – Германия.


Глава 7
Снова в танке

Этот день начался, как обычно. После завтрака выехали на спецмашине на «озвучивание», как говаривал старлей. Машине нашли удобное место за небольшим холмом, а сами понесли громкоговорители на передовую.

Как только пехотинцы увидели рупоры, они стали отчаянно материться и расходиться по траншеям в разные стороны. Уж очень громко орали рупоры, да и наслышаны были в пехоте об огне немцев по ним.

Пока возились с переноской громкоговорителей и проводами, за бугорок, поближе к их машине, под укрытие холма подъехали две самоходные артиллерийские установки. Павел посмотрел на них и вздохнул. На этих машинах, на базе танка Т-34 устанавливались 85-миллиметровые пушки. Им бы такие под Прохоровку! А сейчас, спустя всего год с небольшим, и они оказались слабоваты против новых немецких танков. Пушка самохода брала в лоб «Тигра» или «Пантеру» метров с шестисот, не дальше.

Самоходчики принялись возиться с боевыми машинами, а Сергей с Павлом заняли места в кунге.

Зазвучала музыка с пластинки. Павел уже выучил весь скудный репертуар с потертых пластинок. И тут – то ли командир у немцев был злой, то ли была еще какая-то причина, но немцы вопреки своему обыкновению не дослушали музыку до конца и тут же накрыли их огнем из «ишаков». Шесть мин легли кучно, но с небольшим перелетом, и угодили недалеко от самоходок. Экипаж одной из боевых машин был сражен.

– Бежим! – крикнул Сергей и рванулся из кунга. Павел – за ним. Сергей скатился в воронку из-под снаряда, а Павел побежал к обратному склону холма. здесь ни мины, ни снаряды достать его не могли.

Послышался вой приближающихся реактивных мин. Павел вжался в землю. Ба-бах! земля содрогнулась от взрывов. Все вокруг затянуло пылью и дымом. А когда Павел поднял голову, то на месте их спецмашины увидел только искореженную раму с горящими покрышками. Тут он снова услышал залп и приближающийся вой. В этот момент, как никогда, Павлу захотелось стать маленьким и заползти в незаметную щель. Да еще вой этот невыносимый…

На этот раз мины рванули перед холмом, на позициях второй траншеи.

Павел поднял голову и отряхнулся от пыли. Будет следующий залп или немцы успокоились? И тут только до него дошло. Первый залп был с перелетом, второй – с недолетом. Классическая артиллерийская «вилка». Если немцы дадут еще один залп, он окажется в эпицентре.

Павел бросился бежать в сторону от холма. А сзади его уже догонял звук летящих мин. Снаряды подлетают неслышно – как и пули. Если услышал свист, падать уже поздно, снаряд дальше пролетел. А у мины скорость значительно меньше, и траектория навесная, потому оперение воет в полете, наводя на людей смертный ужас.

Спиной чувствуя, что мины вот-вот коснутся земли и взорвутся, Павел упал в воронку недалеко от Сергея. На склонах холма, почти со всех сторон, как корона, поднялись столбы земли и огня. Над головой просвистели осколки.

– Что-то немцы сегодня злые! – крикнул из своей воронки Сергей.

– Ага! А машине нашей совсем каюк пришел! – отозвался Павел.

Со стороны передовой захлопали выстрелы.

Павел поднялся из своей воронки и побежал в сторону – холм мешал видеть «нейтралку» и немецкие позиции.

Немцы шли в атаку. Впереди полз «Тигр», по сторонам от него четыре T-IV, а за ними бежала пехота.

Решение пришло сразу. Павел бросился бежать к самоходке. Что он, не справится? Управление такое же, как на Т-34. Пушка, правда, помощнее, но в обращении такая же, как и 76-миллиметровая.

Павел забрался в самоходку, пробрался к месту механика-водителя. Что на самоходке было плохо – так это люк перед механиком. Он был небольшого размера, только смотровой. Сделать его побольше мешала маска пушки, и покинуть через него горящую машину было невозможно.

Павел запустил двигатель – по корпусу машины прошла дрожь. По броне загромыхали подковки сапог, и в самоходку спустился Сергей. В трясущихся руках он сжимал револьвер.

– Ты что себе позволяешь? застрелю!

– Ты лучше пушку заряди бронебойным снарядом, немцы атакуют! – прокричал Павел.

В самоходке было шумно, а шлемофонов не было – они остались на убитых самоходчиках.

Сергей растерялся.

– Я не знаю как! – закричал он в ответ.

Павел выжал главный фрикцион, включил передачу. Самоходка дернулась и поехала. Сергей не успел схватиться за что-нибудь рядом с собой, упал и ударился головой. «Наган» выпал из руки, он сел и стал потирать голову. Павел увидел это боковым зрением. Он объехал холм слева.

Танки немцев уже преодолели половину «нейтралки».

Павел перебрался в боевую рубку, схватил бронебойный снаряд, открыл клин затвора и загнал патрон в казенник. Сам же кинулся на место наводчика. Тесно в рубке, да еще Сергей под ногами мешается.

– Сядь в угол, не мешай! – крикнул ему Павел. Он приник к прицелу. М-да, не сравнить с немецкой оптикой.

И ему было что с чем сравнивать. Стекло мутноватое, кратность меньше, четкость хуже. А в немецкие прицелы детали видны.

Павел прицелился по гусенице «Тигра» и нажал на спуск. Пушка громыхнула, по гильзоприемнику ударила гильза – из нее шел пороховой дымок.

– Гильзу через люк выброси, а то дышать нечем будет! – крикнул Павел Сергею.

Сергей поднялся на колени, поднял гильзу, еще горячую после выстрела, и выкинул ее через люк.

Как Павлу сейчас не хватало второго члена экипажа. Самоходка – не танк, у которого вращается башня. Боевая рубка стоит неподвижно, и у пушки мал сектор горизонтального обстрела. В бою командир дает команду механику-водителю, и тот доворачивает весь корпус самоходки в требуемую сторону.

Павел снова приник к прицелу. Гусеницу с «Тигра» сорвало, и он крутанулся на месте, подставив борт. А на борту… Павел тряхнул головой. На борту башни он увидел номера и значок его батальона, вернее – его бывшего немецкого батальона, в котором он служил, 507-го тяжелого танкового. И значок был знаком – черный щит с вырезом в правом углу и изображением кузнеца, кующего меч. Наверняка в танке кто-то из его бывших сослуживцев, знакомый. Но сейчас он – враг.

Павел поймал в прицел борт башни и крикнул: «Бронебойный!» Вспомнив, что бестолковым помощником у него Сергей, сам схватил снаряд и загнал в ствол. И, даже не глядя в прицел, нажал на спуск. Есть попадание! А куда уползет «Тигр» с порваной гусеницей и разбитым ведущим колесом?

Из «Тигра» повалил дым, из его люков полезли танкисты.

Павел попробовал довернуть пушку влево, на идущий T-IV. Ан не получилось! Он перебрался на водительское кресло, включил передачу и потянул на себя левую ручку. Эх, нам бы на танках такое легкое управление, как на «Тиграх» или «Пантерах». Там управление свободное, на гидравлике, а вместо рычагов – штурвалы. Наши танкостроители переймут этот опыт только на БМП спустя много лет после войны.

Павел снова перелез к сиденью наводчика и загнал снаряд в ствол. Приникнув к прицелу, он начал доворачивать пушку. Вот уже T-IV в сетке прицела. Выстрел!

Сергей схватил гильзу и выбросил ее в открытый люк. Ну хоть какая-то польза! А танк продолжал двигаться. Да, T-IV начала войны и сегодня – это разные машины. На них навесили броневые экраны, удлинили ствол у пушки. И танк стал защищеннее, и пушка мощнее.

На T-IV самоходку заметили: башня танка слегка повернулась, ствол стал опускаться. В прицел Павел видел, как зрачок пушечного ствола уставился прямо на него. Во рту у него мгновенно пересохло.

Рядом с его самоходкой ударил пушечный выстрел, и немецкий танк вспыхнул.

Павел поднялся в боевой рубке, сунул голову в командирскую башенку и посмотрел в смотровые щели.

Недалеко от него, буквально в полусотне метров, стояла вторая самоходка. В пылу боя он не услышал, как она подошла. Очень вовремя выстрелили самоходчики, считай – спасли. Броня на самоходке тоньше, чем на танке. Рубка высокая, наклон броневых листов меньше, чем на Т-34. Если сделать броню такой же толстой, как на танке, самоходка будет перетяжелена, и это потребует изменения ходовой части. Одно конструкторское решение почти всегда требует других изменений, и талант, умение конструктора находить компромиссное решение покажет, удачной получится боевая машина или нет.

Павел мысленно поблагодарил парней в самоходке.

Но бой не закончился. Горели только два немецких танка, остальные же упрямо ползли на наши позиции и во время коротких остановок стреляли из пушек. Более того, немцы обнаружили самоходки, и теперь для танков они представляли главную угрозу.

Но T-IV все-таки не «Тигр T-VI» с его мощной пушкой и толстой броней. У немцев оставался численный перевес, но превосходства в мощности и дальнобойности орудий не было. Пожалуй, пушка самоходки по бронепробиваемости предпочтительней.

Павел загнал снаряд в казенник.

– Сергей, хватит отсиживаться! Видишь снаряды? После выстрела берешь из этой укладки снаряд и заряжаешь в казенник. А пока я целюсь, выбрасываешь гильзу. Понял?

Сергей кивнул. От крика голоса у обоих уже осипли.

Через смотровые щели Павел оглядел поле боя. Слева, укрываясь за одиночным деревом, стоял немецкий танк. Павлу были видны только гусеницы по его левому борту. «Выжидает, небось, – подумал Павел. – И как только я выстрелю и буду перезаряжаться, он выползет на три-четыре метра, успеет прицелиться и пальнет».

Павел навел пушку на катки и нажал на спуск.

– заряжай!

Сергей, торопясь и делая неловкие движения, вытащил снаряд из боеукладки и втолкнул в казенник. затвор клацнул, пушка была готова к бою.

В свою очередь, Павел видел, что попал он удачно, ходовые катки разбиты, танк потерял ход.

Он навел прицел чуть выше гусениц – приблизительно в борт корпуса – и выстрелил. В топливный бак или боеукладку он попал, Павел так и не понял, но танк взорвался. С него слетела башня, а корпус разворотило, как консервную банку.

Павел показал Сергею два растопыренных пальца.

– Два танка мы подбили! – прокричал он.

Сергей улыбнулся, показывая железные коронки. Только рано они радовались.

По самоходке раздался удар настолько сильный, что Сергей, который стоял, полусогнувшись в боевой рубке, упал. Падая, он попытался схватиться за казенник и все равно приложился головой и плечом о железо. Двигатель заглох. В наступившей тишине Сергей неожиданно громко закричал:

– Да как танкисты в них сидят? У меня все тело в синяках!

Павел же не отрывался от смотровых щелей. Самоходка справа вела артиллерийскую дуэль с T-IV, довольно ловко и умело маневрирующим на поле боя. Видно, механик на «немце» был опытный, тертый калач.

Еще один танк стоял неподвижно, но ствол его смотрел на самоходку Павла. «Сейчас выстрелит, добить хочет», – мелькнуло в его голове.

– Быстро из машины! – скомандовал он и через открытый люк вывалился на моторное отделение, а с него – на землю. Сергей замешкался, и в это время «немец» влепил в самоходку еще один снаряд. Из открытых люков машины сразу повалил дым, как из паровозной трубы.

Павел вскочил и побежал в сторону. Огонь быстро доберется до боеукладки, и рванет так, что мало не покажется.

Так и случилось. Сначала прозвучал небольшой взрыв, и из люков выплеснулось пламя. «Гранаты в подсумке взорвались», – сразу определил Павел. А через мгновение сдетонировали снаряды.

Горячей взрывной волной Павла отбросило в сторону, проволокло по земле. От обмундирования остались только лохмотья.

Он присел, осмотрел себя. Царапин и ссадин полно, но кровоточащих ран не видно, и боли нет.

Бросил взор на самоходку. Боевую рубку разворотило по сварным швам, пушку с маской вырвало из крепления, и она валялась впереди самоходки.

Павел встал. Его слегка пошатывало.

К нему подбежал самоходчик в комбинезоне и шлемофоне:

– Жив?

– Живой.

– Что-то я лица твоего не помню. Ты из какой батареи?

– Я не ваш. Я из агитационного взвода. Нашу машину «ишаками» накрыло, успели выбраться. А ваш экипаж под мины попал, всех наповал. Тут немцы в атаку пошли, вот я и залез в самоходку.

– Лучше не ври, парень! А кто же стрелял из пушки и вел машину?

– Да я же! Я танкистом был, на «тридцатьчетверках» воевал.

– Понятно, – протянул самоходчик и тут же недоверчиво спросил: – Один, что ли?

– Нет, со мной еще один боец был. В самоходке остался.

– Я ведь видел, как вас подбили, как ты выбирался. Удивился еще. Мои ребята в комбинезонах, а ты в пехотном обмундировании. Коли танкист, чего ты в этом взводе? Давай к нам! Воевать умеешь: два танка сжег, да каких! «Тигр» – серьезный зверь. Иди к нам, в самоходчики!

Павел повернулся к спецмашине. Она была разорвана в клочья, водитель и радист погибли в кабине. Сергей сгорел в самоходке. Если он в свой взвод не вернется, все подумают, что и он в машине погиб. Но у него нет никаких документов; если он уйдет к самоходчикам и там обман раскроется, командиру батареи несдобровать. Подводить офицеров ему не хотелось.

Офицер принял его размышления за колебания.

– Чего раздумываешь? Много немцев сдалось в плен после твоей передачи? Вот то-то и оно! А у меня экипажей не хватает! Сам видел: были и самоходка, и экипаж, а теперь ребята мертвые лежат, и от самоходки одно горелое железо.

Павел решился:

– У меня судьба сложная, я в плену был.

Офицер немного подумал:

– Вот что. Я всего-навсего командир взвода. Давай поговорим с командиром батареи. Как он решит, так и будет. Только до времени экипажу о своем пленении не говори. Пошли к машине.

Павел и комвзвода пошли к машине. Офицер залез в боевую рубку, а Павел устроился на теплом моторном отсеке.

Самоходка дернулась, развернулась, заехала за холм и остановилась у тел погибшего экипажа. Тела погрузили на моторное отделение.

– Негоже ребят бросать, надо на батарею доставить и похоронить по-человечески.

С другого участка фронта привезли еще один погибший экипаж. Батарея занялась похоронами. Рыли могилы, хоронили, после – ужин в виде поминок. Выпили по сто грамм фронтовых, или, как их называли – «наркомовских». Павел подозревал, что выпили больше. Сам видел, как из фляжек в стаканы наливают. И правильно делают – парни между собой знакомы были. Еще утром разговаривали, и вот – похороны. И хотя на войне к смерти привыкают – она все время рядом ходит, – потеря боевых друзей оставляет на сердце зарубки.

До Павла очередь дошла уже поздно вечером. Экипажи разошлись по землянкам – устали за день, – когда знакомый офицер нашел его.

– Пойдем. Я комбату рассказал о тебе, поговорить надо.

Комбат занимал небольшую деревенскую избу и был уже немного пьян.

– А, про тебя Савелий рассказывал. Садись, выпей с нами за упокой души. Ты же на самоходке воевал?

– Пришлось.

Комбат разлил из фляжки водку в три стакана, и они выпили, не чокаясь.

– Ты кто?

– Был сержантом, командиром танка. Под Прохоровкой воевал, танк подбили. – И Павел в сжатом виде рассказал свою историю.

Офицеры сидели с ошарашенным видом.

– Ну ни хрена себе! Прочитал бы в газете – ни за что бы не поверил. Давай выпьем!

Комбат налил еще. Они выпили, Павел закусил куском хлеба. Боялся – поведет его на голодный желудок, и сочтут его рассказ пьяными бреднями.

– И что, на самом деле лейтенанта присвоили и на «Тигре» воевал? – никак не мог поверить комбат.

– Как на духу. за что и переведен был во взвод агитации и пропаганды переводчиком.

– Скажи что-нибудь по-немецки…

Павел произнес фразу о погоде.

– Машину твою уничтожили фрицы?

– Уничтожили.

– А из команды или экипажа – не знаю, как правильно – кто-нибудь остался в живых?

– Никого.

– Вот. Стало быть, и ты там, в их машине погиб. Правильно, Куракин?

– Вам виднее, товарищ комбат, – дипломатично ответил офицер.

– Ты мне тут дипломатию не разводи. О нем знаем только я и ты. Если что, вместе отвечать придется. А вдруг он шпион немецкий?

Куракин фыркнул:

– На кой черт немцам наша самоходка? У них сильнее есть, тот же «Хетцер» или «Фердинанд».

– Ты мне личный состав не разлагай! – пьяно погрозил пальцем комбат. – Мы отечественным оружием ихние хваленые «Тигры» били и будем бить. Я на наших самоходках еще в Берлин въеду.

Комбат задумался и неожиданно трезвым голосом сказал:

– Куракин, вроде как один из погибших сирота был, в документах адреса ближайших родственников нет.

– Так точно. Сержант Сазонов, командир самоходной установки.

– Могут же у нас однофамильцы служить?

– Так точно, товарищ комбат. Из моего взвода.

– Ты его привел, вот пусть у тебя и служит. Он два танка подбил?

– Так точно, сам видел.

– запиши их на себя. Документы погибшего ему отдай, и чтобы – молчок, никому. Это и к тебе относится, сержант. Утром у старшины получи комбинезон, шлем, а то выглядишь как белая ворона.

– Так еле из самоходки выбраться успел, как она взорвалась. Все обмундирование – в лохмотья.

Комбат по стаканам разлил остатки водки из фляжки.

– Тогда выпьем за новоиспеченного самоходчика! Воюй честно! А коли струсишь или руки перед немцем поднимешь, сам застрелю!

Они выпили, хотя у Павла после этих слов мурашки по спине пробежали. Сдаваться в плен он не собирался, но уж больно грозен был комбат.

Павел и Куракин вышли из избы.

– Похоронку на него писать собирался. Держи! – Куракин достал из планшета документы и протянул их Павлу.

– Сегодня со мной ночевать будешь, завтра соберем сборный экипаж, займете землянку, где…

Павел кивнул.

– А машина?

– Ты о самоходке? завтра или послезавтра из тыла после ремонта две машины придут. Сейчас не сорок первый год, техники хватает – с людьми плохо. А подготовленных, с боевым опытом и вовсе мало. Потери большие. В батарее один молодняк. Танкистов стараются после ранений в танковые части направить, самоходчикам внимание в последнюю очередь уделяют. Мы ведь по приказу не к танковым войскам относимся, а к артиллерии – пусть и к самоходной. Потому у нас не роты, а батареи.

– Да знаю я.

– Слово перед комбатом за тебя замолвил, потому что в бою видел. Если бы не это, ни в жизнь бы не подписался на скользкое дело. Помни это и не подведи меня.

– Слушаюсь!

Под комбинезоном погон у Куракина видно не было, и Павел не знал, в каком он звании.

Куракин привел его в землянку, указал на топчан.

После боя и выпитой водки Павел уснул сразу, едва сбросив сапоги.

Утром он проснулся вместе с Куракиным. Когда офицер надел гимнастерку, Павел рассмотрел маленькую звездочку на погоне. Понятно, младший лейтенант.

Куракин повел его к старшине – получать обмундирование. По дороге Павел открыл полученную вчера вечером солдатскую книжку. Так, сержант Сазонов Виктор Матвеевич, одного с ним года рождения, 53-й танковый полк 19-й механизированной бригады 9-го мехкорпуса.

– Товарищ младший лейтенант, а мы разве не в самоходном полку?

– В пятьдесят третьем танковом, у нас батарея самоходок есть для поддержки. Так что знай.

Старшина выдал Павлу новую гимнастерку, бриджи, темно-синий комбинезон и шлемофон.

– Ты из какого взвода?

Павел посмотрел на Куракина.

– Из второго.

– Так Сазонов по ведомости все получал три месяца назад. Еще срок носки не вышел.

– Ты что, старшина! – взъярился Куракин. – Человек едва в машине не сгорел, в лохмотьях ходит, а ты – срок носки!

– Да я что? – смутился старшина. – Я разве против? Но не положено.

– Крючкотвор! В батарее два экипажа погибло и две машины в лом превратились, а тебе барахла жалко! У тебя же, как всегда, обмундирование б/у, а плачешься…

Павка все-таки получил все и тут же, в каптерке, переоделся.

– Во, другое дело! – восхитился Куракин. – Гляди, старшина, какие орлы у меня служат!

К полудню из «безлошадных» самоходчиков собрали экипаж. Павел увидел членов экипажа и расстроился. Это были сплошь молодые ребята – едва по восемнадцать лет исполнилось, и боевого опыта – никакого, да и самоходку знают неважно. Желания воевать и задора много, но в бою этого недостаточно. «В первом же бою подобьют, – подумал он, – как пить дать, сгорим!»

И самоходку пригнали из ремонта латаную-перелатаную. На броне заплаты наварены, сама броня выщерблена, видно – машине крепко досталось.

Два дня Павел гонял подчиненных до седьмого пота. В первую очередь учил по команде быстро покидать машину – от этого в бою зависела жизнь. Хуже всего приходилось механику-водителю. От его сиденья до люка путь был самый дальний, да еще и непростой. Попробуй вылезти сбоку пушки, когда сверху казенник мешает, прямо за водителем – сиденье наводчика, а слева – ящик со снарядами. Приходилось извиваться ужом.

В танкисты брали бойцов ростом не выше 170 см, но Павел подумал, что в самоходчики надо брать еще более низкорослых. Хотя опять плохо – физических сил требовалось немало. заряжающий тяжелые выстрелы должен был брать из разных мест рубки, в тесноте, да еще и на ходу. В СУ-85 девятнадцать снарядов помещалось в нише левого борта, восемнадцать – в ящике снарядном под орудием, десять – в вертикальном стеллаже у стенки моторного отсека, и один – в вертикальной нише у левого борта. Мало того, надо было в сутолоке боя не схватить по ошибке вместо бронебойного снаряда осколочный. Хоть на СУ-85 и стояла пятиступенчатая коробка передач, усилий при переключении она требовала много. И остро не хватало пулемета.

Для защиты экипажа были два штатных автомата ППШ с полутора тысячами патронов и двадцать четыре гранаты Ф-1. Но это – уже на крайний случай, в основном для обороны, если возникнет необходимость покинуть подбитую машину. А в бою, когда немцы в атаку идут?

Павел спросил о пулемете других самоходчиков.

– Пойдем со мной, – предложил командир самоходки.

Они вытащили из боевой рубки трофейный МГ-34.

– Хорошая штука, в коробке двести пятьдесят патронов. Хочешь – по пехоте стреляй, хочешь – вместо защитного используй.

– А как «дегтярев»?

– «Немец» понадежнее будет. Наш при стрельбе длинными очередями клинит.

– Где взял?

– На поле боя, говорю же – трофей. Увидишь где – остановись и забери.

Павел взял на заметку.

Механик-водитель, Игорь из Пензы, был из молодых, но парень толковый. Павел показывал ему приемы вождения, и тот схватывал все на лету. Ему бы потренировать, покатать экипаж, но в условиях боевых действий это невозможно. Слава богу, все самоходки с рациями были, не надо было, как раньше, высовываться из люка и размахивать флажками.

Павел чувствовал, как за ним наблюдает Куракин. В принципе, все правильно. Человек он в батарее неизвестный, с мутным прошлым. Но при встрече Куракин лишь одобрительно кивал головой.

– Тяжело в учении – легко в бою, – повторял он слова Суворова.

В один из дней батарею подняли по тревоге. Командиры экипажей собрались у комбата.

– Немцы пехотной силой в батальон при поддержке восьми танков прорвались вот здесь. – Комбат ткнул карандашом в карту. – Наша задача – маршем зайти к ним с фланга и попытаться уничтожить танки. По машинам.

Самоходки шли колонной, на наиболее ровных участках грунтовой дороги развивая скорость километров по сорок – сорок пять, почти максималку.

Через час по рации поступила команда рассредоточиться и замаскироваться. Самоходки, как огромные жуки, стали расползаться по местности, прячась за укрытия.

Павел определил себе место за стогом соломы. знать бы еще, когда появятся немецкие танки. Двигатель самоходки заглушили – нечего топливо попусту жечь.

Павел посматривал вокруг в смотровые щели. Рация была включена на прием, и при появлении немцев по ней передадут, но осторожность не повредит, заодно с рельефом местности ознакомиться не мешает. В бою разглядывать овраги да прочие особенности некогда, а в прицел много не разглядишь.

Запищала рация. Комбат передал, что, по сведениям мотоциклетного дозора, немцы появятся через пять-десять минут.

– заводи! – приказал Павел. – заряжай бронебойным!

Клацнул затвор.

– Готово!

Из-за небольшого гребня показались первые два танка. Они шли медленно, осторожно, как бы вынюхивая обстановку. за ними клином шли остальные танки, и уж потом – бронетранспортеры с пехотой.

Павел подобрался, приник к прицелу. Управлять пушкой одновременно мог и наводчик, и он, как командир.

– Наводи по переднему танку. Так, хорошо, чуть пониже, веди его.

Павел ждал команду на стрельбу или первых выстрелов.

Первыми начали стрелять немцы. Видимо, кто-то из самоходчиков недостаточно тщательно замаскировался и поплатился за это – сразу же вспыхнула одна из самоходок. В ответ батарея дала нестройный залп, и три танка остановились, подбитые.

Танки стали маневрировать, сближаться. Видимость для самоходки Павла стала плохой, поле боя закрывал дым от горящей самоходки. Ветром его сносило на самоходку Павла.

– Игорь, давай влево!

Еще до боя Павел присмотрел густую посадку деревьев. Она шла параллельно полю боя. Сейчас самоходка Павла под прикрытием дыма двинулась туда. Павел задумал пройти за деревьями метров триста и ударить во фланг, по боковой броне.

Самоходку раскачивало и кидало на кочках, как утлую лодочку при сильном волнении. Два дерева, мешавшие движению, были снесены бронированной машиной, как спички.

– Тормози! Теперь вправо, потихоньку…

Самоходка медленно ползла по лесопосадке.

– Стой.

Качнув стволом, САУ замерла.

Ох, какая удача! Самоходка вышла прямо во фланг. Павел даже без оптики различал значки и номера на бортах немецких танков.

Пока самоходка Павла не стреляла, и немцы его не видели.

– Василий, сейчас в темпе будешь заряжать бронебойным. Толя, стрелять пока буду я.

Павел поймал в прицел борт ближайшего танка и нажал спуск. Не дожидаясь результата, навел прицел на другой танк, немного подальше. Выстрел! СУ-85 пробивала в лоб T-IV с дистанции 800–900 метров. Сейчас дистанция была значительно ближе, а боковая броня – тоньше.

– Доверни влево! – скомандовал Павел водителю.

Самоходка дернулась, разворачивая корпус влево.

– Хорош! – остановил его Павел, лихорадочно крутя маховички прицела. Надо было успеть сделать пять-шесть выстрелов как можно быстрее. А потом дать задний ход и спрятаться за деревья, иначе немцы с первого же выстрела подобьют самоходку. У нее лобовая броня всего 40 миллиметров, и угол наклона брони маленький. Снаряд немецкого 75-миллиметрового орудия ее насквозь пробьет. Лоб самоходки с трудом выдерживал удар 50-миллиметровых снарядов. Что и говорить, не танк.

Павел сделал еще выстрел по танку, потом в прицел попался бронетранспортер. Он выстрелил и по нему. Угла поворота пушки по горизонтали не хватало, и Павел скомандовал:

– задний ход!

Он уже заметил, что его засекли, и башня одного из танков поворачивается в его сторону. Подбитые им танки и бронетранспортер горели.

Самоходка заползла в лес.

– Теперь вправо и дави на газ.

Задним ходом они проползли метров сто, и Павел скомандовал:

– Стой!

Потом он откинул люк и прислушался. На поле боя гремели выстрелы, ревели моторы, но далеко.

Павел опасался, что один из танков пойдет в посадку по просеке, оставленной самоходкой.

– Игорек, теперь снова через посадку.

Самоходка, свалив дерево, выползла к полю, но не вся, а только ствол высунулся, корпус же с боков прикрывали деревья.

Прямо перед Павлом, на дистанции 400 метров двигался танк.

– Толя, он твой!

Наводчик навел пушку и выстрелил. Есть попадание! Жалко только, что в моторный отсек.

Танк вспыхнул и встал. Из распахнувшихся люков стал выбираться экипаж. Такое попадание для экипажа подбитой машины – как выигрыш в лотерею. Танк сгорает, а экипаж жив. Когда же снаряд попадает в боевое отделение, выживают немногие.

Полюбоваться горевшим танком не удалось. По самоходке застучали пули. Стреляли с бронетранспортера трассирующими пулями, явно указывая танкам цель.

– Толя, осколочным его!

Наводчик навел пушку на бронетранспортер. Выстрел! зачем тратить бронебойный снаряд, когда броня у бронетранспортера 10 миллиметров. С него и осколочной гранаты за глаза хватит.

После попадания бронетранспортер остановился. Он не горел, но и не двигался, и пехотинцы не покидали его. Но свое черное дело он сделал. В сторону самоходки Павла сразу повернулись башни двух танков.

– задний ход и влево! – скомандовал Павел.

Самоходка дернулась, подминая деревья, и пошла назад. Деревья укрыли ее, но один танк успел выстрелить. Самоходка остановилась.

– Игорь, что?

– Похоже – гусеница или каток.

– Смотри.

Игорь выбрался из машины.

– Парни, взять автоматы и гранаты и занять круговую оборону.

Заряжающий и наводчик выбрались из машины и залегли по обе стороны от нее. Павел до пояса показался из люка.

– Игорь?

– Каток направляющий разбит, и у гусеницы – два трака.

Траки – мелочь, заменить их – дело получаса, тем более что на каждой самоходке и на каждом танке запасные траки возили с собой на броне. А вот каток – хуже. В полевых условиях его не сменишь. Самоходку надо буксировать на место дислокации батареи, там инженерно-техническая служба решит, смогут они заменить сами или отправят машину в тыл. Вот незадача! А поначалу бой так хорошо складывался.

Павел решил пройти через посадку, узнать обстановку. Осторожно выглянув из-за кустов, он увидел, что единственный немецкий танк пятился задом, отстреливаясь из пушки. Несколько бронетранспортеров тоже убирались задним ходом с поля боя. На них ползли четыре наши самоходки. С коротких остановок они вели частый огонь, целясь по танку. Оно и понятно. Стоит подбить танк, как бронетранспортеры станут легкой добычей.

Снаряды ложились рядом с T-IV, даже чиркали о броню башни и уходили рикошетом. «Торопятся парни, выдержки нет. Ну же, прицельтесь получше!» – Павел с досадой смотрел на бой со стороны.

Наконец кто-то угодил сначала в гусеницу, и почти сразу – по командирской башенке. Танк потерял ход, люки открылись – танкисты торопились покинуть поврежденную машину.

Неподвижный танк на поле боя – хорошая мишень. Едва они успели отбежать и залечь, как в танк, пробив броню, угодил еще один снаряд. Танк задымил. Под прикрытием дыма танкисты стали отбегать к бронетранспортерам. Но наши самоходки догоняли их. Вот они уже в двухстах метрах и продолжают вести огонь из пушек. застыл один бронетранспортер, загорелся другой… Солдаты покинули подбитый бронетранспортер и стали разбегаться. Вот где нужны были бы пулеметы!

Самоходки начали стрелять по пехоте осколочными гранатами. Но ведь по каждому пехотинцу из пушки стрелять не будешь.

Огонь стих, самоходки остановились почти напротив Павла. Он выбрался из кустов и начал размахивать над головой шлемофоном.

На самоходке с бортовым номером 789 откинулся люк, из него до пояса высунулся Куракин и призывно махнул рукой. Павел подбежал, а Куракин спрыгнул на землю.

– Что случилось, Сазонов?

– Самоходку подбили, направляющий каток разбит. Буксировка нужна, своим ходом не доберемся.

– Экипаж цел?

– Цел.

– А у нас три самоходки сгорело. Я наблюдал за тобой – как ты за стогом прятался, как за посадкой прошел и во фланг им ударил. Молодец! Сколько подбил?

– Три танка и бронетранспортер.

– Удачно! Каток разбитый – тьфу, в полку починят, с подбитых машин снимут. Выгодный обмен: за один каток – три танка. Сейчас я тебе кого-нибудь на помощь пришлю.

Куракин забрался в самоходку, и тут же послышался писк рации. Вскоре младший лейтенант появился снова:

– Вот эта самоходка вас буксировать будет.

Павел подбежал к указанной самоходке и постучал по броне рукояткой «нагана». Из откинувшегося люка высунулась голова в шлеме.

– Это тебя на буксир брать?

– Меня.

– Садись на броню, поехали.

Павел взобрался на боевую рубку и показал, где стоит поврежденная машина.

Пока цепляли трос к буксирным проушинам, а второй трос – к гусенице, Павел приказал заряжающему:

– Василий, там подбитые бронетранспортеры стоят. Сбегай к ним, сними пулемет и коробки с патронами прихвати.

На «усах» стащили самоходку с гусеницы и прицепили ее тросом. Потом отпустили «усы», тягач поехал вперед, и тросы на крюки надели снова.

– Ну что, готово?

– Парни, перекур, дождемся заряжающего.

– Это можно.

Экипажи вылезли на свежий воздух. В рубках, несмотря на работающие вентиляторы, воздух был насыщен пороховыми газами. От него першило в горле, слезились глаза.

– Повезло вам, мужики! – пнул ногой разбитый каток один из членов экипажа самоходки-тягача. – Немного бы повыше – и амба!

– Повезло, не без этого!

– Ловко ты сбоку немцев обошел. Я в прицел видел – кто-то из наших огонь во фланг ведет. Высунется, выстрелит – и назад, за деревья. Сколько подбить удалось?

– Три танка и один «бронник».

– Ишь ты! – удивились в экипаже. – Получается – ты сегодня самый результативный. Мы на себя огонь отвлекали, а ты хлоп-хлоп – и в дамки.

– Кто вам не давал нас опередить?

Командир самоходки докурил папиросу, бросил окурок:

– Не дошло сразу, а после драки чего кулаками махать? Где там твой заряжающий?

Показался Василий. На одном плече он нес трофейный пулемет, придерживая его левой рукой, в правой была зажата жестяная коробка с пулеметной лентой, а за спиной – немецкий солдатский ранец.

– Вася, ты как верблюд нагрузился. Чего в ранце?

– Трофеи, – буркнул Василий.

Через люк водителя засунули в самоходку трофеи, экипажи заняли свои места в боевых машинах.

– Трогай! – махнул рукой Павел.

Самоходки возвращались в свою часть.

– Вась, ты чего в ранце притащил? Поделись.

Василий открыл ранец, наводчик заглянул туда.

– Ни фига себе! Командир, посмотри!

В ранце было полно консервов, бутылки спиртного с яркими заграничными этикетками.

– Ты где взял?

– Так в транспортере. Там выпивки полно. Жалко бросать было, все равно наши ребята найдут и выпьют – так лучше мы.

По прибытии на место Василий и Анатолий унесли ранец и пулемет в землянку. Павел с Игорем ждали вердикта инженера ремонтной службы.

Тот осмотрел машину и заявил:

– завтра утром готово будет.

Экипаж направился в землянку. Павел сразу отправил заряжающего с котелками на кухню.

– Неси чего-нибудь поесть. Не обедали еще, а уже по времени ужин должен быть.

– А почему я?

– В армии приказы старшего не обсуждаются, а исполняются. А ты идешь, потому как самый молодой в экипаже.

Василий взял котелки и уже в дверях обернулся:

– Без меня не начинайте.

– Будь спокоен.

Хлопцы тут же высыпали содержимое ранца на снарядный ящик, приспособленный вместо стола.

Павел взял бутылку, прочитал этикетку.

– Кофейный ликер, испанский.

– Это водка с кофе, что ли?

– Да нет, вино такое, сладенькое.

– Я сладкое люблю.

Павел взялся за вторую бутылку.

– А здесь – ром ямайский.

– Вот немцы суки, со всего света пойло собрали. Попробуем сейчас!

– Сначала дождемся Василия – обещали. Во-вторых, грамм по сто пятьдесят.

– Так мы же «безлошадные» сейчас!

Заявился Василий с котелками:

– Мужики! Ужин сегодня знатный. Макароны по-флотски, с мясом.

Экипаж встретил его восторженными возгласами:

– Садись быстрее, ждать устали.

Тут же разлили по стаканам ром и выпили за то, что живы остались, и за то, чтобы и впредь так же везло.

Ром оказался крепким, градусов 60–70, и обжигал рот.

– Силен, чертяка! – шумно выдохнул наводчик. – Сроду не думал, что немцы могут пить такую крепкую водку.

– Это не водка – ром.

– Да все равно. Ихний шнапс слабее водки и пахнет, как самогон.

Все набросились на макароны. Готовили их редко, все больше каши, и перловка уже в горло не лезла.

– Вась, ты не узнавал, по какому такому поводу мясо с макаронами?

– Повар сказал – корову бомбой убило. Чего добру пропадать? Вот ее в котел и отправили!

Потом пили за победу, за боевых товарищей. Поскольку ром быстро закончился, а хотелось еще, открыли и попробовали ликер.

– Сладкий больно!

– А мне нравится. Не хотите – не пейте, оставьте мне, – заявил Толик.

– Василий, что там у тебя еще?

Выпили еще две бутылки – французский коньяк и румынскую кукурузную водку. Коньяк экипаж не одобрил.

– Крепкий, но пахнет одеколоном, – заявил Василий. – А румынская водка еще хуже шнапса. Вот чего я вам скажу, ребята, нет ничего лучше нашей водки.

Экипаж дружно поддержал. Павел только удивился: откуда в немецком бронетранспортере такое разнообразие выпивки? Прямо на любой вкус. Или награбили по Европе? Немецкой пехоте перед атакой частенько давали выпить – ну так и наши этим баловались. Слегка выпивший солдат смерти меньше боится.

Утром все проснулись с головной болью. завтракать никто не пошел, и предложение «полечиться» оставшимся ликером встретили молчанием. Не хватало, чтобы экипаж заявился за самоходкой с запашком и нетвердой походкой.

Павел ругал себя, что разрешил парням выпить лишнего. Ну, прикончили бы бутылку рома – и баста! А теперь надо было исправлять положение:

– Экипаж, за мной!

Павел вывел их на небольшое поле за батареей.

– Бегом – марш! – и побежал сам, слыша за собой топот кирзовых сапог.

Вначале не хватало дыхания, в голове стучала кузница, по вискам и затылку как будто молоты били. Пот катился градом, ноги налились чугуном. Бежали тяжело, но после второго круга стало легче.

– Командир, не могу больше! – задыхаясь, сказал Игорь.

– Вперед, не останавливаться! – прохрипел Павел.

У него самого во рту пересохло, но молоты бить в голове уже перестали.

После третьего круга экипаж взмолился:

– Командир, все! Нет больше мочи, мы уже трезвые!

– Тогда к ручью – марш!

Павел побежал к ручью. Вода по осени холодная. Члены экипажа разделись догола и нагишом стали прыгать в воду – смыть пот и пороховую копоть. Теперь все выглядели вполне достойно.

– Одевайтесь! И запоминайте – так будет после каждой пьянки, – подвел Павел итог «мероприятию».

Вместе с экипажем Павел заявился в ремонтную зону.

– Принимайте свою машину! – хлопнул ладонью по крылу инженер. – Не хуже новой!

Экипаж осмотрел самоходку и признал ремонт качественным. Своим ходом они направились на заправку. Пока закачали ручным насосом в основной бак 460 литров солярки, снова вспотели.

А потом направились к артиллерийскому складу – пополнять боезапас. Самоходка должна быть готова к бою в любую минуту.

В полдень Павел встретил Куракина.

– Ты чего экипаж гонял?

– Физзарядку делали, по Уставу положено, – не моргнув глазом соврал Павел.

– Похвально!

Тем не менее Куракин потянул носом, принюхиваясь.

Немцы вели себя сегодня смирно, видимо – зализывали раны, и экипажи занимались машинами: все вместе чистили пушку длинным банником. Та еще работа! Потом Игорь возился с двигателем, а заряжающий обтирал ветошью снаряды в укладке.

Павел же включил рацию на прием, пошарил по волнам. Хотелось послушать сводку Совинформбюро о положении на фронтах, да и просто музыку. Но сквозь помехи до него доносились только обрывки разговоров на немецком языке.

Павел выключил рацию. Что-то зацепило его в услышанном. Он попытался вспомнить, разобраться – что? Господи, да ведь ему голос знаком! Так говорил обер-лейтенант Вернер Шторц, начальник штаба, у которого он был водителем бронеавтомобиля. Стало быть, его полк где-то недалеко.

Рация на самоходке маломощная и берет где-то на 10–15 километров. Иногда удается поймать Москву, но редко.

Шторц тогда служил в 114-м полку 6-й танковой дивизии. Если он сейчас продолжает служить на прежнем месте, то, значит, напротив их позиций расположился 114-й танковый полк, а то и вся дивизия.

Когда Павел осознал серьезность своего открытия, он направился к комбату.

– Товарищ комбат, разрешите обратиться?

– Разрешаю. Куракин рассказывал, что ты в одном бою исхитрился три танка подбить?

– Четыре – еще бронетранспортер.

– О! Я в тебе сразу лихого парня увидел и рад, что не ошибся. Что у тебя?

– Товарищ комбат, напротив нас стоит сто четырнадцатый танковый полк шестой танковой дивизии.

– С чего так решил? Или разведчики проболтались?

– Я рацию включил, думал сводку Совинформбюро послушать. Наткнулся на обрывок разговора на немецком. В принципе – ничего интересного, но голос мне знаком. Я его узнал. Это начальник штаба сто четырнадцатого танкового полка обер-лейтенант Шторц. По-нашему – подполковник.

– А может, обознался?

– Головой ручаюсь.

– Сведения интересные! Кому-нибудь еще говорил?

– Нет, только вы да Куракин знает, что я немецким владею.

– Хм, надо передать в штаб полка. Пусть разведку посылают, «языка» возьмут. Иди и помалкивай.

Штаб полка передал подозрения Павла выше, в штаб дивизии, а оттуда по цепочке – в штаб армии.

Сигнал не оставили без внимания. В этот же день была проведена авиаразведка, которая обнаружила замаскированные танки. На обратном пути самолет-разведчик Пе-2 попытались сбить два «мессера», что еще более укрепило командование во мнении, что немцы готовят контратаку, пытаясь остановить наступление наших частей.

Меры приняли быстро. На следующий день на штурмовку и бомбежку обнаруженных танков были направлены штурмовики Ил-2 и пикировщики Пе-2. Немецкие танкисты понесли тяжелые потери, и контрнаступление было сорвано.

В 1944 году наша армия обладала в воздухе значительным превосходством над немцами. Нельзя сказать, что наши истребители или бомбардировщики безраздельно владели воздушным пространством, но наносить массированные атаки целыми полками и авиадивизиями уже могли.

Через три дня Павла вызвали к комбату.

– здравия желаю, сержант Сазонов…

– Садись, сержант! – не дослушал его до конца комбат. – Подозрения твои подтвердились. По этому полку нанесен авиаудар, и немцы понесли существенные потери. звонили из полка, благодарили за сведения, которые подтвердились. Стало быть, благодарили тебя. Я что? Я лишь передал. Просили наградить разведчика. Они там думают, что ты из армейской разведки. В штабе в детали не вникали, а я им не говорил, что ты рацию слушал и немецкий знаешь.

– И не надо.

– Я тоже так думаю. Но какой-то награды ты достоин. Все-таки воюешь хорошо, три танка на счету. И на полк немецкий вышел. Все-таки занятно получилось, по голосу командира опознал. Рация голос искажает, и я никогда командиров взводов по голосу не узнаю, а ведь каждый день их вживую слышу. Представлю-ка я тебя к медали – хотя бы за подбитые танки. Полагаю – заслужил.

– Вам виднее, товарищ комбат.

– Иди и продолжай так же служить.

– Слушаюсь!

Сегодня комбат был в хорошем расположении духа. знать, и ему награду пообещали.

– Командир, чего в штаб вызывали?

– за жизнь говорили, – отшутился Павел.

– Ох, темнишь! Наш комбат пустых разговоров не любит.


Глава 8
Хитрая пуля

Награду Павел получил немого позже – медаль «за боевые заслуги».

Экипаж поздравил командира, все-таки – первая награда. Даже обмыли немного – бутылку водки на четверых. Только Павел награде не очень радовался. Получил-то он ее как Виктор Сазонов, а не как Павел Стародуб. Вот закончится война, вернется он домой, если повезет остаться в живых, – что скажет отцу-матери? У многих фронтовиков, особенно тех, кто воевал год или более, были награды – медали и даже ордена. А у него на единственную медаль документы на другое имя. Скажут – присвоил чужое. Потому и саму медаль, и удостоверение к ней Павел убрал в вещмешок, чтобы не мозолила глаза немым укором.

Но командир взвода Куракин воспринял это неоднозначно.

– Что медаль не носишь? заслужил ведь. У других членов экипажа не одна награда на груди, и ты носи. Скромность – она не всегда украшает.

– Так точно, товарищ младший лейтенант. Только на рабочем комбинезоне носить не положено, а под комбинезоном все равно не видно.

Куракин не нашелся что ответить и только махнул рукой. Другие бы и рады медаль носить, да не заслужили.

В полк приехала с концертом фронтовая бригада артистов. Посмотреть и послушать выступление народу собралось много, даже из соседних подразделений пришли. Не часто на фронте такое бывает, Павел – так вообще в первый раз увидел.

Из грузовика с откинутыми бортами устроили сцену, а командир и солдаты уселись прямо на земле.

Голос у молоденькой певицы был слабый, но исполняла она репертуар с душой, и аплодировали бойцы, не жалея рук.

После окончания концерта расходиться не хотелось. Бойцы постарше – из тех, кто до войны жил в городах и посещал театры или концерты, сравнивали свои впечатления. Павел помалкивал – он живого артиста видел впервые. По радио до войны слушал Лемешева, Козловского, но больше любил Утесова.

На следующий день батарея САУ получила приказ выдвинуться к передовой и поддержать огнем наступление нашей пехоты. Урча моторами и выбрасывая клубы сизого солярочного выхлопа, самоходки заняли указанные позиции.

Сначала по позициям немцев произвели артиллерийский налет дивизионные и полковые пушки, и на переднем крае немецких войск бушевали разрывы. Казалось – оборона немцев разрушена, подавлена. Но когда наша пехота дружно поднялась из траншей и окопов, они со стороны немцев встретили интенсивную стрельбу из всех видов стрелкового оружия.

– Самоходки, вперед! – услышал Павел в наушниках. – Подавить огнем пулеметные гнезда!

САУ дернулась и пошла вперед, миновав наши траншеи, оставленные солдатами, – под пулеметным огнем они залегли на нейтралке.

Павел высматривал для себя цели. Вот из ДзОТа почти непрерывно бьет пулемет.

– Толя, пулемет видишь?

– Вижу.

– Подави. Игорь, остановка.

Самоходка остановилась, клюнув носом. Наводчик выстрелил. Осколочный снаряд угодил в угол ДзОТа. Пулемет замолк, но через минуту «заговорил» снова.

– Толя, еще раз! Целься лучше!

Грянул выстрел. На этот раз снаряд попал прямо в амбразуру. От ДзОТа полетели бревна, земля.

Пехота поднялась в атаку.

И почти тут же по броне раздался щелчок. Через мгновение в глазах появилась резь, в носу – жжение, горло запершило.

Павел сначала не понял, что случилось. Может, после выстрелов наглотался пороховых газов? Однако весь экипаж тер глаза и кашлял.

Через несколько секунд в самоходке нечем стало дышать.

– Всем покинуть машину! – скомандовал Павел. Он еще не знал, не понял, что произошло. Было ясно только одно – экипажу необходимо спасаться.

Натренированный экипаж быстро покинул машину, прихватив автоматы.

От огня немецкой пехоты укрылись за самоходкой. Парни кашляли, из глаз текли слезы.

– Командир, что случилось?

А Павел и сам не знал.

Их объехала самоходка из другого взвода и почти сразу же резко остановилась. Распахнулись люки, и экипаж стал выпрыгивать на землю.

– Глядите, парни, они – как и мы!

Экипаж второй самоходки тер глаза и кашлял. значит, дело не пороховых газах – немцы применили какую-то новинку.

Подошла еще одна самоходка, и из люка высунулся Куракин.

– Подбили?

– Нет, сами не поймем, в чем дело. Глаза режет, дышать нечем. Вон, у ребят из той самоходки такие же проблемы.

Куракин выругался, вылез из самоходки и подбежал ко второму экипажу.

– Струсил экипаж?! Слезы на глазах? Вот я сейчас проверю!

Куракин забрался в самоходку Павла, но тут же выскочил. Он кашлял, плевался и страшно матерился.

– Вы что, на пол дрянь какую-то пролили? Дышать нечем!

– Это еще люки открыты, – в тон ему отозвался Павел. – Мы едва концы не отдали.

– После боя проверим!

Куракин забрался в свою самоходку и рванул вперед – ведь бой продолжался. Обе самоходки так и остались стоять на нейтралке, а экипажи топтались вокруг машин. Пехота продвинулась вперед, и стрельба теперь доносилась издалека.

Судя по звукам, нашим удалось пройти километра полтора-два. После двух автоматная стрельба не слышна, а после трех – винтовочная, и все фронтовики это знали.

Откуда-то сбоку, параллельно траншеям появилась самоходка комбата. Она тормознула около Павла. Из люка выбрался комбат Гусев и зампотех Малков.

– Товарищ капитан! – вытянулся перед ним Павел.

– знаю, мне Куракин по рации доложил. Малков, осмотри машину.

Зампотех обошел самоходку и вернулся.

– Ничего подозрительного, необычного не слышно было?

– Бой шел, мы стреляли, мотор шумел. Но показалось, что щелчок по броне был звонкий.

– Не показалось, сержант. Идемте.

Комбат, зампотех и Павел подошли к самоходке.

– Смотрите, – Малков ткнул пальцем в боковой броневой лист. Там виднелось маленькое отверстие.

– Пуля, что ли? – неуверенно спросил Павел.

– Она самая, только из бронебойного ружья.

– Малков, подожди! – вскинул руку комбат. – При чем здесь пуля?

– Есть у немцев противотанковое ружье. Вроде обычное, калибр всего 7,92 мм, как у обычной пехотной винтовки. Только скорость полета пули просто бешеная, и пуля имеет химический наполнитель – хлорацетофенон.

– Малков, ты по-человечески, без мудреных названий объясни, – не уяснил комбат.

– Вот я и говорю. Пуля была с отравляющим веществом. Экипаж, можно сказать, отравился.

– Товарищ комбат, со второй самоходкой такая же беда.

Все прошли ко второй самоходке. зампотех осмотрел САУ и, найдя отверстие от пули ПТР, ткнул в него пальцем:

– Можете полюбоваться.

– Вот подлюки! – выругался комбат. – И что теперь делать?

– Отравляющее вещество нестойкое, надо проветривать самоходку еще часа два. Потом желательно пулю найти и выбросить.

– Сазонов, Ильин! задачу поняли?

– Так точно! – Оба командира самоходных орудий вытянулись по стойке «смирно».

– Догоните потом. А то я уже грешным делом подумал – струсили. Только страшно было – сразу два экипажа. Да и немецких танков не было. Слава богу, разобрались без контрразведки.

Комбат и зампотех забрались в самоходку и уехали, а экипажи перевели дух. Если бы не зампотех, их могли бы обвинить в трусости на поле боя – ведь повреждений самоходки не имели.

Трусами и дезертирами занималась военная контрразведка СМЕРШ. После допросов дела передавались в трибунал, а дальше – разговор короткий. В лучшем случае – штрафбат, в худшем – расстрел. И практически зампотех сейчас спас два экипажа от необоснованных обвинений. Хорошо еще, знающий попался, но ведь были такие случаи на фронте, ходили разговоры. Однако только сейчас каждый примерил ситуацию на себя.

Часа через два Павел решил спуститься в самоходку. запах внутри оставался едким, но несколько минут можно было выдержать. Павел осмотрел все закоулки и щели, но пулю нашел. Она была маленькой, конец сплющен от удара.

Брезгливо подхватив ее пальцами, как дохлую мышь, Павел вылез на крышу боевой рубки.

– Вот она! – и бросил пулю на землю.

Оба экипажа с любопытством уставились на пулю. Внешне пуля – как пуля, с виду – обычная немецкая винтовочная. А сколько бед экипажу могла принести!

Глядя на Павла, командир второй самоходки тоже полез в боевую машину. Он быстро нашел и выбросил пулю.

Дышать отравляющим веществом, пусть даже и остатками паров, никто не хотел, а противогазов не было, хотя по штату они были положены. И потому решили подождать еще немного – пусть выветрится.

Самоходчики уже стояли в восточных районах Польши. Наступление Красной Армии после операции «Багратион» в Белоруссии выдохлось. Ставка выпустила директиву – занять оборону и стоять насмерть. Вовсю работала наша авиационная и армейская разведка.

Немцы же лихорадочно укрепляли свои позиции, строили бетонные укрепления на берегах Вислы. После открытия 6 июня 1944 года второго фронта для наших войск ничего не изменилось, поскольку основные силы немцы держали на востоке. Русские были для них главным, самым сильным и самым страшным противником. Активизировались отряды АК – Армии Крайовой, руководимой польским эмигрантским правительством в Лондоне.

Первое время, после прихода Красной Армии на польские земли, аковцы сотрудничали с советским военным командованием и даже проводили совместные боевые действия против немцев. Но потом они попытались в освобожденных районах Польши поставить своих людей в администрации городов и сел.

По приказу свыше сотрудники НКВД и СМЕРШа арестовали польских офицеров, а рядовой состав разоружили и мобилизовали в Войско Польское генерала Берлинга.

Бойцы АК ушли в подполье и стали активно вредить Красной Армии. Доходило до боестолкновений. Но поскольку Красная Армия имела опытных фронтовиков и тяжелую технику, большие отряды были уничтожены или рассеяны. Аковцы перешли на партизанские методы войны – они рвали связь и стреляли в спины бойцам Красной Армии. Ни Венгрия, ни Чехия, ни Румыния – даже Финляндия такого себе не позволяли. А поляки ненавидели всех – немцев, русских, украинцев. И со всеми вели боевые действия.

Столкнуться с диверсией польских аковцев пришлось и самоходчикам. Их батарея шла к небольшому польскому селу. Первой в колонне была самоходка Куракина, как командира взвода, следом за ней свою боевую машину вел Павел.

Они подъехали к небольшой – метров семь-восемь шириной, но с крутыми берегами – речушке. Через речку был переброшен деревянный мост.

Самоходка Куракина съехала перед мостом в сторону. Из люка высунулся сам Савелий и махнул остальным рукой – мол, проезжайте. По обыкновению, он лично следил за тем, как его подчиненные преодолевают сложные участки, иногда подсказывая по рации наилучшую траекторию движения.

Мост сложности не представлял – всего-то десять метров бревенчатого настила. С виду мост был крепкий, и бревна толстые.

– Трогай потихоньку, – скомандовал Павел механику-водителю.

Самоходка тронулась, они въехали на мост, и Игорь немного увеличил скорость.

Когда до противоположного берега оставалось метра четыре, мост резко повело в сторону, и он рухнул. Самоходка, по инерции преодолев еще часть пути, упала.

Удар был настолько силен, что у членов экипажа клацнули зубы. В потрохах машины загремело, захрустело железо, и двигатель заглох.

Павел высунулся из люка. Самоходка преодолела реку, упав уже на берег. Корма ее была в воде, а нос с пушкой торчали над берегом.

Больше половины моста лежало в реке, и на деревянных опорах были видны свежие подпилы – кто-то из поляков хорошо поработал пилой. Небольшие нагрузки вроде лошади с повозкой или проходящих людей мост выдерживал, но самоходка была для подпиленных опор нагрузкой чрезмерной. На это и был расчет.

Окончательно придя в себя, Павел окликнул экипаж:

– Все целы?

Оказалось – все.

– заводи!

Со второй попытки дизель запустился.

– Первую передачу и понемногу пробуй выезжать.

Гусеницы провернулись, самоходка дернулась вперед и остановилась. Склон был всего-то просто тьфу – метра два, но крутой. Гусеницы беспомощно скребли грунт, а самоходка – ни с места.

– Выключай передачу, не мучай машину.

С другого берега за злоключениями Павла смотрели Куракин и вся батарея.

По мосту к месту обрушения подоспел комбат, следом – Куракин. Оба сразу обратили внимание на свежие подпилы в опорах.

– Сазонов, как у тебя?

– Экипаж цел, самоходка – тоже, только выбраться на берег сами не можем.

Комбат и командир взвода стали совещаться на мосту, поглядывая на карту в планшете.

– Сазонов, мы вкруговую объедем – по карте километрах в пяти еще мост есть. Пришлем тягач, он тебя вытащит.

Батарея, изрыгая клубы дыма, прошла по дороге дальше, по правому берегу.

Ситуация сложилась нелепая: экипаж и самоходка в порядке, а двигаться и тем более бой вести невозможно. Появись сейчас немецкий танк – расстреляет самоходку за милую душу, как в тире. У нее пушка в небо глядит, что зенитка, и рубка неподвижная – не как башня у танка, не повернешь в сторону. Оставалось уповать на удачу.

Экипаж выбрался из рубки. Уселись на крыше, закурили.

– Повезло нам, – сказал заряжающий.

– Это в чем же? – удивился Анатолий.

– Могли бы в самую середину реки рухнуть, а я плавать не умею.

– Да какая же это река? Ручей! Воробей вброд перейдет. Вот я на Каме жил – это река! По ней пароходы до войны ходили – большие, с грузами и пассажирами.

А Павел смотрел на берег, на остатки моста. Еще в танковой школе их учили, как вытаскивать танк из вязкого грунта – методом самовытаскивания. Под гусеницы, поперек боевой машины укладывали бревно и привязывали его к гусеницам. Танк давал малый ход и, опираясь на бревно, выезжал. Сейчас, правда, ситуация не та, но попробовать можно. Еще неизвестно, когда прибудет тягач или другая самоходка на помощь. А вдруг и другой мост тоже деревянный и подпиленный? Тогда сидеть им тут до вечера, а то и до утра. А бревна есть – от моста настил. Надо попробовать.

– Так, парни, есть идея.

И Павел вкратце разъяснил экипажу суть.

– Я в воду не полезу, – сразу заявил Василий.

– Тогда бери автомат и охраняй.

Василий полез в рубку за оружием, а Павел, Игорь и Анатолий стали раздеваться. Коли промочишь одежду, где ее потом сушить? Все равно прохожих нет, стесняться не перед кем.

Ногой Павел попробовал воду. Холодная, бр… р… р… р! Да и то сказать – октябрь, хоть и Европа, а зима на носу.

В воду попрыгали сразу, чтобы не так дух захватывало.

Нащупали в воде бревна – они были соединены между собой железными скобами. Кряхтя от натуги, они выволокли бревна на берег и шанцевым инструментом, который был в каждой самоходке или танке, выдрали скобы.

Бревна были тяжелые, мокрые – вчетвером они едва уложили бревно перед гусеницами. Пригодились и скобы – их вбили в бревно, пропустив через отверстие в гусенице. Бревно оказалось прикрепленным к обеим гусеницам спереди.

Экипаж оделся: мокрое тело обдувал легкий ветерок, и становилось зябко.

Игорь уселся на свое место, Павел встал на берегу.

– Трогай помаленьку!

Он дублировал свои команды жестами рук – все равно за ревом двигателя толком ничего не слышно.

Самоходка медленно тронулась с места. Гусеницы подминали под себя бревно, и она медленно поднималась по склону. Вот она качнулась на изломе грунта и тяжко встала грузным телом на ровный берег.

Павел скрестил руки:

– Глуши!

Выбраться на берег удалось без тягача, и теперь требовалось снять бревно.

Пока экипаж работал кувалдами, сбивая бревно со скоб, Павел забрался в самоходку и вызвал по рации взводного.

– Ольха, Ольха, я Тополь-два!

Взводный отозвался сразу:

– Что у тебя?

– Мы выбрались на берег, тягач не нужен.

– Повезло. А мы через мост переправиться не можем, с поляками бой ведем. Давай по берегу к нам, поддержи огнем и гусеницами. У тебя пулемет есть?

– Трофейный, товарищ младший лейтенант.

– Только поосторожней, у них гранаты противотанковые. Машину Пашки Веденеева подбили.

– Понял, выполняю. Конец связи. – Павел отключился.

– Игорь, направо и вдоль берега – там наши с поляками бой ведут. Василий, приготовь пулемет. И всем смотреть в оба! Взводный предупредил – у поляков противотанковые гранаты, подбили машину Веденеева.

– Экипаж жив? – сразу всполошился Игорь. – У меня земляк там.

– Не знаю, взводный не сказал.

Павел осматривал местность через смотровые щели. С поляков станется, могут и засаду на подходах устроить.

Все-таки в танке воевать сподручнее: на лобовом листе есть пулемет в шаровой установке, и второй – спаренный с пушкой. Можно было вести огонь по пехоте, оставаясь под защитой брони.

В самоходке же не было штатного пулемета, как и места для его установки. Потому самоходчики довооружались сами ручными пулеметами ДП советского производства или трофейными МГ. В условиях боя с пехотой приходилось открывать люк, высовываться из рубки с пулеметом и вести огонь, потому все преимущества бронированной защиты сводились на нет. Практически – тачанка, только вместо коней – мотор.

Километра через два хода послышалась стрельба. Стреляли из пехотного орудия – винтовок, автоматов, пистолетов. Пушечных выстрелов слышно не было.

– Игорь, сбавь ход!

Надо было хоть немного осмотреться, определить, где неприятель. Все равно самоходка себя уже обнаружила ревом мотора и лязгом гусениц – такой шум разве что глухой не услышит.

Самоходок батареи еще не было видно, но по рации слышались переговоры. Павел узнавал голоса взводных, комбата. Он включил рацию на передачу.

– Ольха, я Тополь-два. Слышу стрельбу. Я почти на месте. Прием.

– Тополь-два, продвигайся вдоль берега. Там поляки засели, и местность вся изрыта – в воронках да буераках. Дави их гусеницами да из пулемета прочеши! Только про гранаты помни. Прием.

– Слушаюсь! Конец связи.

Самоходка Павла вырвалась из леса, тянувшегося по берегу. Почти сразу по лобовой броне ударила пулеметная очередь. Они что, думают, что корпус самоходки из фанеры?

– Толя, дай пару осколочных!

– Есть!

Наводчик поймал в прицел мелькающие фигуры и пару раз выстрелил из пушки осколочными снарядами, однако вреда большого не нанес.

– Игорь, дави их!

Самоходку стало швырять из стороны в сторону и раскачивать. Водитель сбросил ход. В одном месте Игорь крутанул машину на месте, давя окоп и сидевших в нем поляков.

Видя жуткую смерть своих соратников под гусеницами самоходки, поляки не выдержали, побежали. И тут уж не стерпел Павел. Откинув крышку люка и укрываясь за ней, как рыцарь за щитом, он поставил на броню рубки трофейный МГ, раздвинул сошки и дал длинную очередь по убегавшим. Слева от него откинулась крышка люка, и с автоматом в руке из люка высунулся Анатолий. Он тоже начал стрелять по полякам.

Через несколько минут бой стих. Поляки частично были уничтожены, другие успели скрыться.

Самоходка подошла к мосту и развернулась. Несколько САУ его батареи стояли на другом берегу, перед мостом.

Павел связался по рации с Куракиным.

– Ольха, я Тополь-два. Что мне делать? Поляки сбежали.

– Погляди там, чтобы не вернулись, нам надо мост осмотреть.

Предосторожность оказалась нелишней – все опоры моста были подпилены и тяжесть самоходки не выдержали бы. Был бы мост цел, самоходки просто проскочили бы его и сами подавили бы польскую группу. Но попробуй осмотри опоры моста под пулеметным огнем!

– Молодец, Сазонов! – подошел к нему комбат. – Сам на берег без тягача вылез и нам помог. Небось, бревно к гусеницам привязал?

– Его самое. Учили раньше в танковой школе. Мы на Т-34 даже бревна с собой возили – приторачивали к борту.

– На танке проще, а здесь рубка мешает, – согласился с Павлом комбат. – И нам, командирам, впредь наука будет. Как говорится – не зная броду, не суйся в воду. Хорошо, машины не повредили.

– Куракин сказал – машину Веденеева подбили.

– Правильно сказал: гранатой сожгли. Экипаж выбраться успел, а машине хана, выгорела вся.

– Жалко.

– Да черт с ним, с железом – люди живы!

В Красной Армии за подбитый гранатой танк или самоходку боец получал единовременную денежную выплату в сумме 1000 рублей. Если танк подбивали танкисты или самоходчики, выплаты получал весь экипаж. Командир танка и наводчик – по 500 рублей, заряжающий и радист – по 200 рублей, механик-водитель – тоже 500 рублей.

Если в начале войны нашими танками новой конструкции – вроде Т-34 и КВ – немецкие T-II, T-III и T-IV подбивались с больших дистанций и не могли серьезно противостоять, то уже к середине войны соотношение сил изменилось. T-IV приобрел длинноствольную пушку и усиленную накладками броню, выпускался до конца войны. Появились новые немецкие танки T-V «Пантера» и T-VI «Тигр». «Пантера» была значительно легче и маневренней «Тигра», а ее 75-миллиметровая пушка лишь ненамного уступала по бронепробиваемости «Тигру». Но в «Тигре» стояло лучшее танковое орудие Второй мировой войны.

На базе новых танков появились и самоходные орудия – вроде «Фердинанда». Правда, выпустить их успели немного, всего 90 штук. Самоходки выгодно отличались от танков значительно меньшей трудоемкостью в производстве и меньшей стоимостью. «Тигр» же обладал мощной защитой, но именно потому и значительным весом в 55 тонн. Его не выдерживали мосты, и в бою большой вес не всегда ему помогал. Его одиннадцатитонная башня поворачивалась наводчиком легко – гидроприводом, но полный оборот в 360° длился долгих 60 секунд. Для маневренного танкового боя – целая вечность.

Были среди наших танкистов асы, бившие T-IV, «Пантер» и «Тигров». Старший лейтенант Д. Лавриненко имел на счету 52 уничтоженных фашистских танка, старший лейтенант К. Самохин – 30, капитан А. Дьяченко – 31, лейтенант Кученков – 32, старший лейтенант А. Бурда – 30, старшина Н. Новицкий – 29 танков.

Были танковые асы и у немцев. Правда, на начальном этапе войны они столкнулись с устаревшими, легкобронированными и слабовооруженными советскими танками вроде БТ, БТ-5. И счет стал увеличиваться после получения немцами в больших количествах «Пантер» и «Тигров». Однако цифры впечатляют.

Самый результативный немецкий ас К. Книспель – 168 танков, лейтенант О. Кариус – 150, обер-лейтенант Г. Белтер – 144, гауптштурмфюрер СС М. Витман – 138, оберштурмфюрер СС П. Эгер – 113, оберфенрих Рондорф – 106.

Во многом большую роль играла высокая выучка немецких танкистов, слаженность экипажей, наличие радиосвязи с началом войны на всех мощных боевых машинах, отличная обзорность командиров танков. А на войне – кто первый увидел, тот и победил. Было много других причин – в том числе великолепная оптика и прицелы, а также комфорт экипажей. Кроме того, немцы уделяли большое внимание снарядам. Снаряды к их пушкам при равном калибре имели большую бронепробиваемость из-за легированных сердечников, имевших присадки вольфрама и других металлов.

Через два дня батарея самоходок подверглась авианалету. Разведка ли немцев донесла или «рама» пролетела – как называли на фронте ненавистный всем самолет-разведчик «ФоккеВульф-189», – только внезапно послышался шум авиадвигателей, мелькнули хищные тени немецких пикировщиков Ю-87, и на батарею посыпались бомбы. Вопреки обыкновению бомбардировщики бомбили не с пикирования, а с низкого полета – метров с двухсот.

Экипажи проводили с самоходками регламентные работы – чистили пушки, протягивали ходовую часть, регулировали двигатели. САУ оказались без маскировки.

Экипажи бросились во все возможные укрытия – ямки, канавы, воронки. Взрывы грохотали один за другим, сверху сыпалась земля, осколки били по бортам боевых машин. Что говорить, поленились самоходчики отрыть щели для укрытия.

Это раньше, в 41–42-м годах, старались после остановки как можно быстрее вырыть хоть небольшую щель, поскольку немецкая авиация не дремала. Теперь же, в наступлении, когда позиции менялись часто, а в воздухе господствовали советские самолеты, рвение улеглось.

Батарея поплатилась одной сгоревшей самоходкой и пятью погибшими. А Павел сделал вывод – нужно всегда искать укрытие поблизости, при его отсутствии – рыть щель. А также не пренебрегать маскировкой. Ведь только случай уберег сегодня батарею от больших потерь. И еще – наши истребители, довольно быстро отогнавшие «юнкерсов».

Постепенно становилось холоднее, чувствовалось ледяное дыхание приближающейся зимы.

Военнослужащим выдали зимнюю форму одежды. Офицеры получили полушубки, рядовой и сержантский состав – ватники. И все – ватные штаны и шапки-ушанки.

По полушубку Павел не расстроился – неудобно в нем забираться и выбираться из самоходки, а потерянные секунды – если машина подбита – могли стоить жизни. А вот ватные штаны одобрили все. В рубке холодно, сиденья железные, и вокруг – стылое железо. Только и радости, что ветра нет да на голову не капает. Павел не раз вспоминал немецкие танки, имеющие обогрев от радиатора печки, только молчал об этом. Политрук вместе с особистами не дремали, за положительные отзывы о технике врага вполне могли припаять «неверие в силу и превосходство советского оружия» с последующими выводами.

В одном из маленьких польских городов, куда прибыла батарея, оказалась целая, неразрушенная баня. На фронте помыться горяченькой водичкой, да с мылом и мочалкой, – великая редкость. Летом еще как-то выкручивались, купаясь в реках и озерах.

Баня по случаю военных действий не работала, но комбат нашел работников бани. Как и чем он их прельстил, осталось неизвестным, но батарея вымылась вся. Намыливались, терли друг друга мочалками, смывали грязь горячей водой, а затем с величайшим наслаждением переодевались в чистое белье. Что может быть лучше? Многие на передовой не мылись месяцами, появились вши.

Бойцы боролись с насекомыми сами. Из пустых бочек делали вошебойки: разводили под бочками костры и прожаривали одежду. Быть танкистом на войне – пыльная в прямом смысле слова служба. Танк или самоходка при движении поднимают клубы пыли, которая через все щели набивается в танк, садится на лицо и одежду. А уж при стрельбе танкисты были черными от пороховой гари, чумазыми, как трубочисты или кочегары на паровозах. Белье тоже пропитывалось копотью, становилось серым и пахло кислым запахом сгоревшего пороха. Верхняя же одежда – ватники, комбинезоны постоянно были в многочисленных пятнах от моторного масла, солярки и пушечного сала. Попробуй уберечься в этакой тесноте и в постоянном соприкосновении с замасленным железом. В общем, танкисты перед вами или самоходчики, можно было сразу узнать по внешнему виду, даже не глядя на черные петлицы с эмблемами. Немцы презрительно называли наших танкистов «русскими трактористами».

После баньки не грех и по сто грамм фронтовых пропустить. Многие солдаты, особенно из деревенских, вздыхали:

– Хороша банька! Парной только да веничка не хватает.

Сколько потом Павел ни бывал в польских или немецких банях, парной он не видел ни разу. Русские посещали баню для души, а рациональные немцы – только помыться, грязь смыть.

Вечером экипаж Павла заступил в караул. Павел, как сержант, – начальником караула, экипаж – часовыми.

Батарея стояла компактно – комбат не разбрасывал самоходки при постановке на ночевку в чужих землях. Это у нас, в России да в Белоруссии, иногда пренебрегали безопасностью: население-то свое, встречало освободителей с радостью. А в Польше ситуация была иной, и потому караульную службу несли исправно.

Батарея после бани отдыхала, и около десяти часов вечера Павел пошел проверять посты: не дай бог кто уснет на посту да ЧП случится. Было такое у танкистов три дня назад. Уснул караульный или отвлекли чем, только зарезали его и оружие забрали. Не иначе как местные.

Выйдя на улицу из дома, где они встали на постой, Павел увидел колонну идущих солдат. Их было много – не меньше роты, они курили и разговаривали. Павел вслушался и не поверил своим ушам: речь звучала немецкая. Павел так и замер на месте. Приглядевшись, он увидел при свете луны немецкие автоматы на груди, а один из солдат нес на плече МГ-34.

Один из пехотинцев, заметив Павла, спросил:

– Камрад, как село называется?

Павел, не растерявшись, тут же ответил ему на немецком.

– О! Эти труднопроизносимые польские названия! – выразил свое отношение к названию села солдат.

Остальные солдаты засмеялись, а у Павла по спине побежали мурашки. Экипажи спят, и, случись стрельба – многие погибнут, не успев сделать и одного выстрела.

Колонна прошла, а Павел, рванув к комбату, постучал в окно дома, где тот квартировал:

– Товарищ комбат! Это я, Сазонов!

– Что случилось? – Капитан открыл окно.

– Немцы! Целая колонна пехотная через село только что прошла!

Капитан спросонья сначала ничего не мог понять:

– Куда?

– Откуда мне знать? Наверное, к своим.

– Ну-ка, дыхни!

– Да я трезвый, как стеклышко!

– Сколько их?

– Не меньше роты!

– Вот вечно ты, Сазонов, приключения найдешь! То самоходку чуть не утопил, то немцев увидел.

Капитан зевнул. Он явно раздумывал, что делать. Немецкая пехотная рота – подразделение сильное. Бросить на них самоходки? Так пулеметов нет. Догонять пешими? Потери личного состава могут быть катастрофическими.

– Прошли немцы – ну и черт с ними. Ты лучше караул проверь.

– Слушаюсь.

Его дело, как караульного начальника, доложить. А решать командиру. Только откуда здесь, в нашем тылу, за семь километров от передовой немцам взяться?

Павел осознал, как близок он был к смерти. Схватись он за «наган», сделай выстрел да подними тревогу – и первая пуля досталась бы ему. А по Уставу караульной службы он должен был действовать именно так.

Всю ночь он проходил, беспокоя часовых, пока Анатолий из его экипажа не взмолился:

– Товарищ сержант, да не сплю я! Чего меня через каждые полчаса проверять?

Про колонну Павел никому рассказывать не стал – как, впрочем, и комбат.

Через день их бросили на поддержку танкистов их же полка. Как и положено, первыми в атаку должны были идти танки, во второй линии – самоходки. Боевые машины заняли порядки, по рации прозвучала команда «Вперед».

Первыми двинулись несколько тяжелых КВ, за ними – средние Т-34. Танки изредка постреливали, но пока не встречали видимого сопротивления.

Настал черед самоходок – они шли развернутым строем в полукилометре от танков.

Вдруг одна из «тридцатьчетверок» загорелась.

Павел крутил головой в командирской башенке, пытаясь определить, откуда произведен выстрел. Это могла быть хорошо замаскированная противотанковая пушка или танк в засаде. По-любому огонь с флангов губителен – ведь боковая броня тоньше лобовой.

Наши танки пока шли вперед. Еще выстрел – и подбит второй танк.

На этот раз Павел успел заметить, что стреляли из-за дома справа. Стрелявшего выдало пыльное облако после выстрела. На немецких танках стояли дульные тормоза, гасившие часть отдачи мощной пушки. Но она же и демаскировала стрелявший танк. Часть пороховых газов била назад и в землю, поднимая пыль. По этой причине руководство нашей армии долго противилось установке дульных тормозов на пушки наших КВ и Т-34.

Кроме того, была еще причина. Танки, имевшие дульные тормоза на пушках, не могли возить на броне танковый десант. После выстрела из орудия у бойцов десанта лопались барабанные перепонки, текла кровь из носа и ушей, терялся слух.

Конечно, немцы шли на вынужденный компромисс. Дульный тормоз позволил облегчить и уменьшить откатники, сократить длину отката, что для тесной танковой башни благо. В целом орудие облегчалось, не такой массивной была маска пушки. У нас дульные тормоза появились на танках ИС-2, в дальнейшем – на многих других.

Павел приказал Игорю развернуть самоходку вправо и выстрелить по дому осколочно-фугасным снарядом. И сразу же распорядился зарядить бронебойным.

Когда дом после выстрела развалился и осела пыль, стал виден силуэт «Пантеры».

Павел довернул маховики прицела и выстрелил по башне. Тут же, не дожидаясь результата, выстрелил еще раз. Что за черт? «Пантера» не горела, но и не огрызалась огнем.

– Вперед! – приказал Павел.

Самоходка подъехала поближе к развалинам дома и укрывавшемуся за ними танку. Павел откинул люк и высунулся.

Оба попадания в башню были точными, имелись сквозные пробития – все-таки 85-миллиметровая пушка мощнее прежней, 76-миллиметровой, стоявшей раньше на Т-34.

Павел уже взялся за ручку люка, собираясь его закрыть, как со стороны «Пантеры» раздался пистолетный выстрел. Пуля ударилась о броню люка и с визгом срикошетировала.

– Ах ты, собака! – обозлился Павел. – заряжай бронебойным!

Попадания в башню повредили «Пантеру», но к возгоранию не привели, и экипаж или часть его остались живы.

Самоходка развернулась влево, ствол ее смотрел на «Пантеру».

Павел навел прицел на боковой борт, на проекцию бензобака, и нажал электроспуск. Выстрел! И почти сразу же – грохот взрыва. Причем такой, что самоходку подбросило, а по броне застучали камни.

Павел посмотрел в смотровую щель: «Пантеру» просто разворотило взрывом, как консервную банку, и она горела жарким пламенем.

– Игорь, отъезжай. Сейчас боеукладка в танке рванет, как бы нам не досталось.

И точно. Едва они отъехали метров на двести, как сзади рвануло. Танку и его экипажу – каюк. Как про них писал В. Высоцкий:

…Вас прогонят, пленят, ну а если убьют – Неуютным, солдат, будет вечный приют. зря колосья и травы вы топчете тут – Скоро кто-то из вас станет чахлым кустом. Ваши сбитые наспех кресты прорастут, И настанет покой, только слишком потом…

Только вряд ли на их могилах появятся кресты. При таком пожаре и взрыве не то что обугленных трупов – головешек не останется.

Но Павлу их не было жалко. Сами на нашу землю пришли непрошеными гостями. Тем более что на его глазах только что эта «Пантера» подожгла два наших танка. Лишь бы экипажи уцелели…

Ремонтопригодность нашей бронетехники была высокой. Подобьют немцы наш танк, запишут на счет танкиста, а специальные ремонтно-эвакуационные бригады вытащат его тягачами с поля боя, подремонтируют, и, глядишь – через день-два танк или самоходка снова к бою готовы. Были потери, конечно, безвозвратные, вроде этой «Пантеры», когда восстанавливать было нечего.

За годы войны Красная Армия потеряла безвозвратными потерями 96,5 тысячи боевых машин; немцы – 32,5 тысячи. После 43-го года, когда у Германии появились новые, мощные танки, потери наших танковых войск возросли. Так, немецкий танк до подбития ходил в атаку 11 раз, и Т-34 – только 3 раза.

Но главную ценность для обеих армий представляли не железо, а экипажи.

Наши танки ушли вперед. Павел же, как и другие экипажи, получил приказ возвращаться на место дислокации батареи.

Самоходки, как огромные жуки, стали стягиваться к мосту.

Павел обратил внимание на погромыхивание слева.

– Игорь, что-то стучит слева.

– Слышу, – отозвался Игорь, – гусеницу надо подтягивать. Если не жать, потихоньку доберемся. На месте погляжу – то ли трак один выкинем, то ли еще можно подтянуть.

– Вот разгильдяй! А почему до боя не сделал?

– Так не громыхало же – сами слышали.

И правда, на марше перед началом боя посторонних звуков не было. Да и то сказать, самоходка старая, видавшая виды, не раз подбитая и латаная-перелатаная. Одних заплат на броне с десяток.

Батарея удалялась по грунтовке – уже и пыль за ней улеглась.

На одном из перекрестков перед самоходкой слева выскочил наш легкий танк Т-70, довольно похожий на Т-34; можно сказать – уменьшенная его копия. Броня легкая, верхний лобовой лист брони всего 35 мм; вооружение – 45-миллиметровая танковая пушка и спаренный с нею пулемет ДТ. Двигатель – спарка из двух автомобильных, газовского производства. Этот танк применяли в качестве связного, но при острой нехватке средних танков он участвовал и в боях, особенно успешно – против пехоты.

Т-70 встал, откинулся люк башни. Выглянувший оттуда молодой танкист прокричал юношеским голосом:

– Эй, самоходы! Чего тащитесь?

– Ты какого черта перед носом выскакиваешь? – не выдержал Павел. – Раздавим ведь невзначай.

Но танкист вдруг запел частушку:

Самоходку танк любил – В лес гулять ее водил…

И еще что-то, только Павел уже не расслышал, потому как самоходка дернулась и проехала мимо легкого танка, обдав его клубами сизого дыма.

Павел уселся на свое командирское сиденье.

– Пацан! – с досадой сказал он.

– Командир, ты что – не узнал ее?

– Кого ее, Игорь?

– Да танкист-то – девка! Катя Перегудова из нашего же полка. Командир танка, при штабе для связи. У нее еще двое в экипаже, и тоже девки.

– Да ну? Не знал!

– Ее все в полку знают, личность известная. Один женский экипаж на весь полк. У нее на счету даже два подбитых танка есть! Боевая девка!

– Познакомиться бы, – мечтательно протянул Павел.

– У, там и без тебя желающих хватает. Только она всем от ворот поворот дает, себя блюдет. Я же говорю – правильная.

Самоходка шла медленно, километров двадцать в час. Легкому танку надоело держаться сзади, и на удобном участке он лихо обогнал САУ.

– Вот чертовка! – восхищенно сказал Игорь.

– Ты за гусеницей смотри! А то помпотеху пожалуюсь, в наряд ходить через день будешь.

Однако же Павлу стало интересно. Девушек в армии он встречал, в основном – санинструкторов, связисток, да как-то раз пару снайперов. А тут – девушки-танкисты! В голове не укладывается! Танкист – тяжелая военная профессия. Даже в прямом смысле, физически. Попробуй в полевых условиях разбитый трак заменить? Кувалдой намашешься, как кузнец. Правда, на легком танке траки не такие широкие и тяжелые, как на Т-34, но и девушка – не мужчина.

Едва они добрались до батареи, как Павел приказал экипажу заняться гусеницей, а сам направился к Куракину.

– Товарищ младший лейтенант, докладываю: уничтожен один танк – «Пантера».

– Видел. Так это ты был? А то я номер издалека не разглядел. В упор почему стрелял?

– Я сначала фугасным по дому, а потом в «Пантеру» два бронебойных влепил. Подъехал поглядеть поближе – почему не горит, а из танка по мне из пистолета… Вот я ему в упор и врезал!

– Правильно, врага надо уничтожать.

Павел потоптался.

– Чем экипаж занимается?

– Гусеницу натягивает – еле до батареи доползли. Товарищ младший лейтенант, – набрался духу Павел, – вы Катю Перегудову знаете?

– Кто же ее в полку не знает? Познакомиться, что ли, хочешь?

Павел почувствовал, как запылали щеки. Сроду не замечал он за собой раньше такого.

– Вроде того, – промямлил он.

– Не советую, она девка боевая, за словом в карман не лезет, прилюдно отошьет. И шашни не водит.

Павел приуныл. Сказать, что девушка ему понравилась, он не мог – видел ее мельком, да и то сначала за юношу-новобранца принял. И все-таки она чем-то его зацепила.

Павел решил сходить к танкистам и попытаться познакомиться. Не откладывая в долгий ящик, он направился в полк.

Танки стояли на окраине села. Экипажи были заняты своими делами – чистили пушки, загружали боеприпасы. Несколько танков заливали горючее у бензовоза.

Там же Павел увидел и Т-70. Это мог быть не тот танк, не Катин. Но Павел направился туда.

Из башни танка выбралась девушка. Темно-синий танковый комбинезон ладно обрисовывал стройное тело, из-под шлемофона выглядывали кудряшки волос.

Павел козырнул, представился:

– Сержант Сазонов. Разрешите познакомиться?

– Старшина Перегудова. У вас ко мне дело, товарищ сержант?

– Да нет, собственно…

– А, это тот самоходчик, что сегодня еле полз?

– Он самый.

– Кругом! Шагом марш! – скомандовала девушка.

Павел немного опешил, но приказ выполнил. Танкисты, смотревшие на сцену знакомства со стороны, злорадно засмеялись. Видимо, им наблюдать такое было не впервой. Тем более Павел был не танкист, а самоходчик, на которых танкисты поглядывали свысока.

Павел готов был провалиться сквозь землю. И зачем он только пошел знакомиться с этой язвой? Ведь сказал же Куракин – не ходи.

Он уже отошел от девушки на несколько шагов, как кто-то из танкистов спросил:

– Эй, парень, у кого из вас бортовой номер 716?

– Это моя машина, – недоуменно пожал плечами Павел.

Танкисты перестали смеяться, и наступила тишина.

– Выходит, это ты «Пантеру» подбил?

– Я. Она за домом в засаде сидела и сбоку ударила.

– Точно, двоих наших подбила.

Танкисты обступили Павла.

– Молодец, парень! Вовремя ты его засек! Сам знаешь, какая обзорность из танка.

Танкисты похлопывали его по плечу, пожимали руку.

– У тебя сколько на счету? – спросил кто-то.

– В общей сложности… – Павел задумался. Будучи самоходчиком, он подбил шесть танков и бронетранспортер, да еще танкистом имел на счету уничтоженные танки, аж девять штук. Но о них говорить нельзя, он сейчас Сазонов.

Павел выдохнул:

– Шесть танков и бронетранспортер.

На самом деле у него было на два танка больше – это когда он самовольно в самоходку забрался, еще будучи во взводе пропаганды. Только комбат распорядился их на Куракина записать.

– Молодец, хорошо воюешь! Тебя бы надо к нам, в танкисты. Что самоходка – всегда во втором эшелоне, опять же – башни нет. Пока развернешься, самого три раза подобьют.

Павел бы и рад к танкистам перейти, да побаивается: раскроется его обман, что вовсе не Сазонов он, а Стародуб. Да и комбат упрется: зачем ему опытного и результативного командира самоходки не за понюшку табаку отдавать в чужие руки?

– Нет, парни, я уж к батарее привык, к экипажу.

– зря ты, подумай хорошенько. Небось, и наград полно?

Павел расстегнул ватник, показал медаль.

– Не густо, не балуют самоходчиков, – разочарованно протянул старшина-танкист. – У меня вон, погляди. – Старшина расстегнул ватник. На комбинезоне поблескивали ордена Красного знамени и Красной звезды и две медали – «за боевые заслуги» и «за отвагу».

Они постояли, поговорили за жизнь, вспомнили разные случаи и разошлись друзьями.

С Катей Павлу пришлось встретиться еще раз при обстоятельствах трагических.

Их батарея двигалась на новое место дислокации, и машина Павла шла замыкающей в колонне. Чтобы не глотать пыль, поднятую гусеницами десятков боевых машин, они немного приотстали.

Самоходку раскачивало на грунтовой дороге.

Сзади их догонял легкий танк. Он был маневренней самоходки и, догнав, стал обгонять.

Павел, на марше высунувшийся из люка по плечи для лучшей обзорности, подумал: «Наверное, Перегудова лихачит».

При обгоне танк выехал левой гусеницей на обочину. Внезапно громыхнул взрыв, под гусеницей сверкнуло пламя, поднялся черный дым. По броне самоходки застучали осколки и комья земли.

«На мину противотанковую напоролись или на неразорвавшийся снаряд», – подумал Павел.

– Стой! – приказал он.

Но Игорь уже и сам остановился рядом с танком.

Взрыв был силен: у танка сорвало гусеницу, оторвало ходовые катки. Боковая броня была вспорота, и из пробоины тянулся дымок.

Павел и экипаж выбрались из самоходки, подбежали к подорванному танку и с трудом открыли люк. Если кто-то из экипажа остался жив, ранен – надо было срочно его вытаскивать, потому что танк мог вспыхнуть в любую минуту.

В башню нырнул Василий – он был самым худым и жилистым, а в легком танке тесно даже для трех членов экипажа.

Василий подавал наверх тела танкистов, а Павел и Анатолий вытаскивали их на броню. Только помогать было уже некому – все были мертвы. Комбинезоны были разодраны осколками и залиты кровью.

Тела переложили на моторный отсек самоходки и догнали батарею. Павел доложил комбату о случившемся.

– Какая мина, Сазонов? Там батарея прошла.

– Они нас обгоняли и выехали на обочину.

– Понял. Вези тела в танковый полк.

Когда Павел доставил тела убитых в полк, для многих танкистов это было шоком. К тому, что танкисты гибли в бою, уже как-то привыкли – война. А тут – девушки, и никакого боя не было. Лежала себе в земле смертоносная железяка, ждала коварно своего часа. И забрала три молодые жизни.

Хоронили погибших уже вечером, всем полком.


Глава 9
Дуэль

А через неделю ранило самого Павла. Глупо получилось, не в бою. Они только атаку немецкой пехоты при поддержке танков всей батареей отбили. И, слава богу, танки оказались средние – T-III и T-IV. Они так и остались догорать на поле боя чадящими кострами. Куда им было лезть на 85-миллиметровые пушки самоходок?

Ни одной вражеской машины Пашке подбить не удалось – другие опередили. зато пехоты немецкой покосил не один десяток, стреляя осколочно-фугасными снарядами по немецким цепям.

Не выдержали немцы отпора, хоть и оголтело лезли. И то сказать – не 41-й год. У нашей пехоты вдосталь автоматов появилось, пулеметов, и патронов к ним хватало.

Бой стих, и самоходки отошли назад. Почти сразу же комбат передал по рации, что полевая кухня подъехала, обед привезли.

Заряжающий Василий, собрав котелки у экипажа, сбегал на кухню и доставил к самоходке харчи. Все уселись на снарядные ящики – пообедать.

Обед сегодня неплохой получился: рыбный суп, пюре картофельное с тушенкой вместо опостылевшей всем каши да жиденький кисель – уж и вовсе редкость. В большинстве своем чай давали, отдающий прелым сеном.

После обеда экипаж закурил, скрутив козьи ножки из обрывков газеты. Павел же решил отойти к ручейку – котелок с ложкой ополоснуть. Но едва он успел зайти за самоходку, как услышал свист мины.

Он успел упасть на землю и прикрыть голову руками – вроде это помогает.

Мина взорвалась в полутора десятке шагов от него, по ноге ударило осколком, и она сразу занемела. Пашка хотел встать, однако нога не слушалась.

Парни из экипажа уже бежали к своему командиру. Из них никого не задело – самоходка от осколков прикрыла. А у Павла уже брючина комбинезона кровью набухла.

Его перевязали индивидуальным перевязочным пакетом прямо поверх комбинезона, подняли на руки и заторопились в полевой медпункт.

Врач разрезал штанину с бинтом и коротко бросил:

– В госпиталь надо, оперировать. Осколок глубоко вошел, ранение слепое.

Вот обидно! Бой прошел без потерь в батарее, а единственной шальной миной ранило.

Павел просился, чтобы его оставили на медпункте, не хотел полк покидать, но врач был непреклонен:

– А если гангрена начнется? У тебя ранение в бедро, ногу по самые… отрежут.

Пашка испугался: не хотелось ногу терять, инвалидом становиться. Видел он уже безногих, раскатывающих на самодельных деревянных колясках, у которых вместо колес подшипники стояли. Когда едет, за квартал слышно.

Пашку отвезли в госпиталь грузовиком. Там его осмотрели, прооперировали под местной анестезией – все равно было больно. Он только зубами скрипел, но молчал. А после в палату отвезли на каталке, хотя Пашка порывался встать и дойти сам.

Он лег на белые простыни, на каких не лежал уже с год, укрылся одеялом и провалился в сон.

А дальше – перевязки каждый день и треп с ранбольными, как называл их персонал. И обязательно каждый день в двенадцать часов все ходячие собирались у репродуктора – послушать сводки Совинформбюро. Интересно было узнать о положении на фронтах. Их Первый Белорусский фронт упоминался в сводках почти ежедневно. И как не упоминать, когда с октября 1944 года фронтом командовал сам Георгий Константинович Жуков, прославленный полководец.

О втором фронте много говорили, потому как реальных успехов у союзников не видели. Да, машины, танки и самолеты в Красную Армию союзники, конечно, поставляли. Неуклюжие «Валентайны» и «Генерал Шерман» Павел сам видел, а консервированную колбасу или яичницу из американского яичного порошка ел не раз. Но солдаты ждали, что союзники будут громить немцев всерьез, и им, тяжко и без передыхов воевавшим уже три года, будет хоть какое-то облегчение. Однако союзники больше топтались на месте, а то и терпели поражение, как в Арденнах, предпочитая больше бомбить немецкие заводы и города. Ни американцы, ни англичане не хотели терять людей, иначе что тогда скажут английские и американские избиратели перед выборами? Нам надо было выстоять, а американцы делали политику и набивали на войне карманы. Америка вышла из войны в 1945 году единственной, кому все остальные страны коалиции были должны за поставки по ленд-лизу.

В госпитале Павел лежал уже не в первый раз. Первое время он отсыпался – все-таки хорошо не подниматься по тревоге. В госпитале тепло, белье чистое, кормят вовремя. А на фронте иногда, бывало, по три дня ничего не ели. Кухня то от наступающих войск отстанет, то под бомбежку попадет. И потому употребляли в пищу что придется, зачастую перебиваясь трофеями, которые находили у немцев в блиндажах.

В госпитале Пашку беспокоило одно – он хотел после выписки в свой полк попасть. А с этим были проблемы.

У немцев возвращение после госпиталя или отпуска – даже по болезни – было четко отлажено. Военнослужащий всегда возвращался в свою часть, свою батарею, свою роту, свой экипаж, поскольку боевую слаженность в расчете или экипаже немцы ценили. Ведь члены того же танкового экипажа иногда понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда.

В Красной Армии порядки были другие. После госпиталя можно было не то что в другой полк или другую часть – даже в другой род войск попасть.

– Самоходчик? Ага, с пушкой знаком. У нас наряд, в артиллерию служить пойдешь.

Понаслушался Павел в госпитале рассказов раненых о том, кем им только не приходилось воевать. И в пехоте, и минометчиком, и ездовым в артиллерийской батарее. Только летчики служили в ВВС, и то в свою часть, эскадрилью возвращались редко. После госпиталя – в запасной авиаполк, а там уж как повезет.

Пашка по мере выздоровления даже подумывал сбежать из госпиталя и вернуться в свой полк. Только кто ему скажет, где сейчас его полк? А НКВД и СМЕРШ не дремлют, сцапают без документов и живо в штрафбат угодишь.

Побоялся Пашка, дождался выписки. Одели его в госпитале в видавшее виды, но чистое пехотное обмундирование: гимнастерка, галифе, ватник, ушанка и сапоги кирзовые – на два размера больше. Если помнить, что впереди зима – так это и неплохо, можно две пары портянок на ноги для тепла намотать.

Вот только определили Павла в запасном полку в пехоту. Вернее – с ним никто не разговаривал, просто зачитали фамилии по списку.

– Выходи строиться!

Названные бойцы построились в шеренгу. «Покупатель», как называли в запасном полку представителя фронтовых частей, повел группу на вокзал. И уже на перроне Пашке повезло. Среди многих военных, однообразия армейской одежды мелькнуло знакомое лицо. Комбат!

Пашка рванулся к нему:

– Товарищ капитан!

Комбат удивленно обернулся: кто может окликнуть его в чужом городе? Или обознались? Но Павла сразу узнал.

– Сазонов? Живой! Ты как здесь оказался?

– Меня из госпиталя выписали, в пехоту направляют.

– Как в пехоту? Не может быть!

– Я уже в команде.

– Пойдем, разберемся.

«Покупатель», младший лейтенант, уперся:

– У меня в команде двадцать человек по списку. Не дам!

– Да он самоходчик, – пытался убедить лейтенанта комбат, – у меня в батарее воевал. Десять танков уничтожил, награды есть, а ты его – в пехоту! У меня в экипажах некомплект!

Насчет десяти танков, подбитых Пашкой на самоходке, комбат загнул для красного словца. Но если считать все танки, подбитые Пашкой на Т-34 и на самоходке, выходило даже больше.

– А у меня приказ и разнарядка! – горячился «покупатель».

– Ты пойми, младшой! Он у тебя с винтовкой бегать будет – сколько, ты думаешь, он из нее танков подобьет? Для армии же лучше!

Препирались они минут десять, и спор прервал подошедший эшелон. «Покупатель» махнул рукой, достал из командирской сумки солдатскую книжку Павла и отдал ее комбату:

– забирай, уговорил! Потому как не в тыл его везешь, а танкистов я уважаю.

– Ну вот, другое дело! А то заладил – разнарядка, разнарядка… Свидимся еще, земляк, земля – она круглая.

Члены Пашкиной группы – уже бывшей – по команде стали садиться в теплушку.

– Спасибо, товарищ капитан! Вы-то как здесь оказались?

– Тоже за пополнением.

Только комбат получал пополнение не из госпиталя или запасного полка, а из самоходно-артиллерийского училища.

Так Павел попал в свою батарею и даже в свой экипаж. Рад был: на новом месте привыкать надо, а здесь вокруг знакомые лица. И комбату благодарен – не всякий командир за подчиненного вступится.

На следующий же день он сбегал к старшине – получил комбинезон и шлемофон. А то как белая ворона, среди своих обмундированием отличается. И почувствовал себя дома.

Батарея тогда уже под Легницей стояла. На календаре ноябрь, в России уже снег и морозы, а здесь, в Польше, грязь и дождь срывается. В такую погоду выходить на улицу не хотелось, ватники и шапки намокали быстро и не грели.

В самоходке тоже было сыро, благо – электрики минимум, потому что двигатель дизельный. Аккумулятор и стартер – вот и вся электрика. Да разве что радиостанция. У немцев с техникой проблем больше было: попала влага на высоковольтные провода к свечам – двигатели не заводятся, барахлят.

В такой вот мерзкий день, когда из-за мелкой мороси видимость была всего метров двести, взвод Куракина был придан на помощь пехоте. Добираться было недалеко – километров пять. Только дороги, разбитые тяжелой гусеничной техникой, напоминали месиво.

Были в Польше дороги и с твердым покрытием – асфальтированные или выложенные булыжником, однако и им за войну досталось – все в ямах да воронках. А про сельские дороги вообще разговор особый.

В ноябре положение Первого Белорусского фронта оставалось стабильным. Как говорили сводки Совинформбюро – наблюдались бои местного значения. Советские войска накапливали силы для наступления, а немцы укрепляли оборону. Ожесточенные бои шли южнее – в Чехословакии, Венгрии, Югославии.

Обе самоходки – куракинская и Павла – вышли на позиции, согласованные с пехотой. После минометного и артиллерийского обстрела немецких траншей полковыми пушками пехота поднялась в атаку. Судя по тому, что атака была без поддержки танков и в ней участвовал только один батальон, Павел предположил, что это всего лишь разведка боем – нужно было выявить и по возможности подавить огневые точки врага.

По рации Куракин передал приказ – следовать за пехотой – и сам двинулся к траншеям.

Самоходка Павла пошла метров на сто правее – на одном уровне.

Немцы открыли пулеметный огонь.

По пулеметным гнездам тут же начали бить минометы, пару раз с коротких остановок стреляла фугасными снарядами самоходка Павла.

Качнувшись, самоходка перевалила через нашу траншею и оказалась на нейтральной полосе, по которой перебежками передвигались наши бойцы.

Павел не отрывался от смотровых приборов. Подавить пулеметы – задача для него не самая важная, для этого есть полковые пушки зИС-3 и минометы. Для самоходчиков необходимо в первую очередь обнаружить противотанковые пушки или вкопанные в капониры танки. Ведь в первую очередь САУ создавалась как средство борьбы с танками, и большая часть боезапаса из имеющихся 48 выстрелов были именно бронебойные снаряды.

Павел смотрел на немецкую передовую. Наши пехотинцы уже преодолели половину нейтралки. Он повернул голову влево и ужаснулся: самоходка Куракина с бортовым номером 789 горела. Пламя вырывалось из моторного отсека, а из распахнутых люков выбирались самоходчики – все четверо. Машине хана, но экипаж жив.

– Давай влево, там Куракина подбили, – скомандовал Павел Игорю.

Самоходка круто развернулась влево, но Куракин вскинул скрещенные руки. Понятно, запрещает. Потом он правой рукой стал показывать назад, за Пашкину самоходку. Павел понял сигнал командира, и по его спине пробежал холодок – ведь командир подавал знак, что сзади опасность.

– Разворачивай машину на сто восемьдесят градусов! – заорал он.

Самоходка резко, на месте крутанулась, и почти в тот же миг по броневой рубке справа раздался удар – как раз там, где находилась командирская башенка.

Павел с тревогой осмотрел рубку, но сквозного пробития не было.

– Все целы?

– Все.

Павел приник к смотровым приборам. Где же этот гад, что подбил самоходку командира и стрелял сейчас по нему? Ведь только резкий разворот самоходки спас ее от попадания снаряда в корму, в мотор или в рубку сзади – там, где броневые листы тонкие.

– Командир, я его вижу! – закричал наводчик Анатолий.

Конечно, у него на прицеле оптика лучше.

– Левее по курсу двадцать! Выстрел!

Орудие самоходки выстрелило. Прямого попадания не получилось, но их снаряд сорвал с противника маскировочную сетку, и Павел разглядел характерную маску пушки, прозванную танкистами «кабаньей мордой» или «свиным рылом», и низкий силуэт.

Это была немецкая самоходка StuG III, имеющая в Красной Армии название «Арт-Штурм», – противник очень сильный. Вооружена 75-миллиметровой пушкой – такой же, как на «Пантере», с боезапасом в 54 выстрела. Низкая – всего 1950 мм в высоту, что позволяло хорошо маскировать ее на местности. Экипаж – 4 человека. Создана она была на шасси среднего танка T-III и весила 22 тонны при бронировании лба корпуса в 50 мм. Она унаследовала от своего прародителя узкие гусеницы и потому неважную проходимость. Выпускалась немцами с 1942 по 1945 год, и всего было выпущено всех модификаций 10,5 тысячи. На ней воевали многие немецкие асы, в том числе некоторое время Витман.

Павел мгновенно разглядел, что «Арт-Штурм» врыт в землю по уровень верхних катков. У всех самоходок узкий горизонтальный сектор обстрела, а тут еще немец в неглубоком капонире, где не может развернуться корпусом.

– Игорь, давай зигзагом!

Самоходка шла вперед, рывками смещаясь то влево, то вправо.

Немец выстрелил, и снаряд прошел мимо.

– Тормози!

Самоходка резко остановилась, и следующий снаряд немца тоже прошел мимо.

– Одиннадцать секунд! – закричал наводчик Анатолий.

– Молодец! – одобрил Павел. Именно столько времени прошло между выстрелами для того, чтобы перезарядить орудие, прицелиться и выстрелить. Очень хорошее время; стало быть, экипаж у немца подготовленный, выучка высокая.

– Считай дальше по ТПУ, – приказал Павел.

И как только Анатолий произнес «десять», Павел приказал водителю: «Вправо!»

Самоходка резко взяла вправо. Немец снова выстрелил и снова промахнулся.

– Теперь гони вправо – полный ход! – Из-под гусениц полетели комья грязи.

Павел хотел вывести свою самоходку из сектора обстрела «Арт-Штурма» и, развернувшись, ударить ей в борт. Стрелять сейчас – значит промахнуться. Силуэт у немца низкий, да еще и вкопана самоходка наполовину.

– Хорош, разворачивайся!

Самоходка, скользя траками по вязкой грязи, развернулась.

– Остановка! Толик, не подведи!

– Игорь, доверни влево десять! – закричал наводчик.

Самоходка дернулась корпусом влево, и, едва она замерла, грянул выстрел. Рядом с немцем взметнулась земля. Промах! Но командир немецкой самоходки уже осознал, в какое положение он попал. Сам он стрелять не может, противник – Павел – справа. Корпус не развернуть – мешает капонир.

И немец принял решение выбираться из капонира. Самоходка стала сдавать задним ходом, на виду показался весь ее корпус.

У Павла было только мгновенье. Сейчас немец развернется, и тогда – кто кого. Кто выстрелит первым и окажется точнее, того и победа. Надо опередить. Его пушка уже заряжена, только что клацнул затвор.

Павел сам приник к прицелу. До немца далеко, метров восемьсот, но для пушки Д5С это далеко не предел.

Он подвел марку прицела прямо на рубку и нажал на спуск. В это время немец начал разворот, но не успел, секундочки ему не хватило.

– заряжай! – закричал Павел: надо было успеть влепить в немца еще снаряд. Но заряжающий Василий и без команды уже вогнал снаряд в казенник.

– Готово! – и выбросил гильзу в открытый люк.

После пяти-шести выстрелов из-за пороховых газов, сочившихся из гильз, в рубке обычно нечем было дышать, да и под ногами они мешались.

Павел увидел, что «Арт-Штурм» застыл на месте, но не загорелся. И тогда Павел влепил ему снаряд в лоб.

На этот раз из всех щелей немецкой самоходки повалил дым. Распахнулся люк, наружу выбрался один самоходчик и тут же упал на землю.

Самоходка вдруг вспыхнула сразу вся. Больше из «Арт-Штурма» не смог выбраться никто.

Павел перевел дух. Противник ему попался сильный – и самоходка мощная, и экипаж опытный, а победили они все-таки немца, хоть он замаскировался удачно и нанес боковой удар.

Павел вспомнил о Куракине. Бой уже шел на немецких позициях. Наша пехота смогла ворваться в первую траншею немцев и теперь остервенело дралась там. Через смотровые приборы Павел высматривал экипаж подбитой самоходки, но так и не увидел. «На обратном пути подберу», – решил он. Ведь бой продолжался, и он должен был быть там.

– Вперед! – скомандовал Павел.

Самоходка рванулась вперед. Но тут из ДОТа во второй немецкой траншее стал бить пулемет.

– Остановка!

Самоходка застыла на месте.

– Толик, давай!

Грянул выстрел, звякнула о пол дымящаяся стреляная гильза. От ДОТа полетели бревна и комья земли.

Самоходка ворвалась в первую траншею. Немного дальше, метрах в ста, кипела рукопашная, мелькали наши и немецкие шлемы, серые шинели немцев, ватники и полушубки наших бойцов.

– Разворачивайся, круши траншею! – приказал Павел.

Самоходка шла над траншеей – одной гусеницей по краю ее, обрушивая землю и заваливая тех, кто не успел выбраться из траншеи.

Немцы не выдержали – они стали выкарабкиваться из траншей и окопов и убегать в глубь своей обороны. Огонь из второй немецкой траншеи прекратился – боялись задеть своих.

– Разворачивайся, идем на немцев!

Самоходка крутанулась, завалив добрых четыре-пять метров траншеи, и двинулась вперед. До второй линии было метров сто пятьдесят, и на полной скорости самоходка проскочила их за минуту.

Как Павел пожалел, что на самоходке не было курсового пулемета! Перед ним мелькали спины убегавших немецких пехотинцев. Сейчас бы по ним пройтись хорошей очередью! Но пулемет только трофейный МГ – стоит в углу рубки. Чтобы из него стрелять, надо открыть люк и высунуться едва ли не по пояс. Для немцев такая мишень – просто подарок. Он и огонь не успеет открыть, как его самого нашпигуют свинцом.

Но придумали же немцы выход на «Арт-Штурме». На первых сериях пулемета там тоже не было, а пушка была короткоствольная. Потом немцы ствол удлинили с 24 калибров до 48 и поставили на крыше боевой рубки пулемет с круговым обстрелом, управляющийся дистанционно, из рубки. Выручал он немцев здорово.

– Остановка! Толик, давай осколочными по траншее.

Наводчик выстрелил несколько раз по траншее, откуда велся автоматный и пулеметный огонь. Пули звонко били и по броне самоходки, только зря.

– Дави их! – приказал Павел. В смотровой прибор он видел, как сзади набегает наша пехота, одолев немцев в первой траншее. Для пехоты важна поддержка огнем и гусеницами.

Видя перед собой самоходку, осознавая ее действенную помощь, бойцы рвались вперед. И самоходка ворвалась на немецкие позиции – крушила стенки траншей, давила блиндажи и пулеметные гнезда.

Внезапно она ухнула в какую-то яму и под ней что-то затрещало. Самоходчики послетали со своих мест.

– В яму какую-то угодили, – констатировал Павел. – Все живы?

– Все!

– Игорь, выбирайся!

Однако, несмотря на то что мотор ревел и гусеницы вращались, самоходка ни на шаг не сдвинулась с места.

– Во попали!

Павел приник к смотровым приборам. Только толку – никакого! С одной стороны ему было видно только небо, а с другой – земля.

По самоходке постучали прикладом.

– Эй, земляки, живы?

– Свои стучат, – сказал Игорь и открыл люк водителя.

Перед ним стоял молодой пехотинец с автоматом в руке.

– Как вас угораздило в блиндаж угодить? – спросил пехотинец.

Теперь уже и экипаж открыл люки на рубке. Прихватив автоматы, они выбрались.

Самоходка, проломив бревна наката у большого блиндажа, рухнула туда кормовой частью. Пушка задралась вверх, как у зенитки, корпус стоял едва ли не под углом в сорок пять градусов.

– Ни фига себе! – удивился Павел. – Как контрэскарп получился. Но выбираться-то будем? Куракин подбит. Тягач вызывать надо.

Павел вызвал по рации комбата и доложил о том, что сгорела самоходка Куракина, но экипаж жив. Также он попросил выслать тягач, поскольку его машина провалилась в блиндаж, и сами они, своим ходом выбраться не могут.

– Будет тебе тягач, жди, – успокоил его комбат. – Конец связи.

Пехота ушла вперед, а экипаж самоходки остался у беспомощной машины. Вот же ситуация! Техника исправна, но двигаться нельзя. Выскочит откуда-нибудь самоходка вроде легкого «Мардера» – и конец. Расстреляет самоходку не спеша – ведь отпор дать нечем. Даже немецкие пехотинцы могут захватить ее трофеем. Такие «подарки» в виде полностью исправной машины бывали нечасто. И наши и немцы бросали иногда при отступлении исправную технику, если кончалось топливо, – не толкать же ее вручную?

Экипаж просидел у самоходки часа два, пока со стороны наших позиций не послышался рев двигателя.

– Помощь едет, – обрадовался экипаж.

Однако, когда Павел присмотрелся к гусеничной машине, он опознал в ней немецкое штурмовое орудие «Мардер-III». Вот помяни черта, он и появится!

– Экипаж, взять гранаты из самоходки и приготовиться к отражению атаки!

Однако когда штурмовое орудие подошло поближе, Павел с экипажем разглядели сидящего на корпусе, впереди боевой рубки, Куракина. Он размахивал зажатым в руке шлемофоном.

У Павла отлегло от сердца.

Куракин спрыгнул с брони и подошел к экипажу:

– О, гляди, какой аппарат!

– Где взяли?

– Трофей, целехонек достался.

Куракин осмотрел самоходку Павла:

– Попробуем вытянуть.

Использование немецких танков и самоходок, захваченных в качестве трофеев, началось еще в июне 1941 года, когда 34-я танковая дивизия 8-го мехкорпуса Юго-западного фронта РККА подбила в одном бою сразу 12 танков. Поскольку они лишились хода, их использовали в качестве артиллерийских ДОТов. В сентябре 1941 года под Смоленском лейтенант Климов, выбравшись из своего подбитого танка, захватил немецкий StuG III и за один день подбил два танка, бронетранспортер и две грузовые машины.

Ввиду больших потерь бронетанковой техники в конце 1941 года в Автобронетанковом управлении РККА был создан отдел эвакуации и сбора трофейной техники. за период с 1941 по 1944 год только один танкоремонтный завод № 8 отремонтировал 600 немецких танков и САУ. На немецкой технике воевали 121-я танковая бригада полковника Н. Н. Радневича, 107-й отдельный танковый батальон Волховского фронта, 213-я танковая бригада. Понятно, что делалось это не от хорошей жизни или превосходства трофейных машин, – были сложности со снабжением запасными частями, боеприпасами.

По этому же пути пошли и немцы. Трофейными советскими танками были вооружены батальоны и полки – даже в эсэсовских дивизиях.

Так же обстояли дела и с артиллерией.

Они завели на крюки «усы» из толстого металлического троса. Разом взревели моторы САУ-85 и «Мардера». «Усы» натянулись, и медленно, с натугой самоходка выбралась из обрушенного блиндажа.

Экипаж и Куракин забрались внутрь рубки, и обе самоходки направились на батарею.

– Ты представляешь, Паша, – кричал Куракин, – только твоя самоходка в батарее и осталась. Два экипажа с машинами сгорели, другие, как и мой, успели выбраться. День сегодня неудачный!

В самоходке было шумно: ревел дизель, лязгали гусеницы, и приходилось кричать, чтобы услышать друг друга – ведь подключить лишний, пятый шлемофон в ТПУ было невозможно.

– Кому как! – прокричал в ответ Павел. – Мы «Арт-Штурм» сожгли подчистую.

– Видел я твой бой издалека, Паша. Хорошо провел, грамотно; маневрировал и с борта в него ударил. Я комбату доложу.

Немецкая самоходка отставала, и пришлось сбросить ход. Как говорится, скорость каравана определяет скорость старого верблюда.

Вечером хоронили погибшие экипажи и потому расходились мрачные. В батарее остались одна самоходка и три «безлошадных» экипажа.

Если бы самоходки были просто подбиты, повреждены – их можно было бы отправить на танкоремонтный завод. Но боевые машины сгорели, расплавилось все, в том числе и металл. Такие машины были годны разве что на переплавку.

Единственную уцелевшую самоходку передали в танковый полк, и «безлошадная» батарея убыла в тыл. А через несколько дней пришел приказ: убыть в Свердловск, на Уралмашзавод, – за новой техникой.

Солдаты обрадовались – хоть какой-то отдых от войны. К тому же хотелось вернуться, чтобы захватить Берлин, войти в столицу врага. Конец войны был близок – это чувствовали все, хотя враг был еще силен.

Долго тряслись в теплушках. зато мимо них на фронт безостановочно громыхали поезда с новой техникой, молодыми солдатами. А их эшелон тащился и переформировывался почти на каждой крупной станции.

Пока добирались до Волги, вокруг видели только сильно разрушенные города и села, выжженные деревни.

Павел наблюдал знакомые места – здесь ему приходилось воевать в 42-м году. А после, когда поезд пересек Волгу, уж и вовсе родные места пошли. Так сердце защемило, так своих увидеть захотелось, тем более что до его родного города тут рукой подать. Но попробуй отстать от эшелона – вмиг запишут в дезертиры. А по законам военного времени за дезертирство наказание суровое, вплоть до расстрела.

На одной из станций Павел все-таки отправил короткое письмо домой, в котором и было-то всего пять слов: «Мама, я жив, воюю. Жди». С фронта он не писал – ведь он теперь Сазонов, а не Стародуб. А по номеру полевой почты могут найти быстро. После взрыва агитационной машины домой наверняка отправили похоронку, и теперь Павел хотел успокоить домашних.

Они добрались до Свердловска за неделю. Город был велик, а завод огромен. При заводе располагался запасной полк, где формировались самоходные артиллерийские полки. По мере получения с завода новенькой боевой техники они убывали на фронт.

Батарея пополнилась людьми, к вящему удовольствию комбата – фронтовиками, с боевым опытом. Кроме того, батарея влилась в отдельный самоходный полк.

Рядом с заводом находился полигон, прозванный и на заводе, и в городе «Танковой дорогой». После получения боевых машин экипажи здесь их обкатывали и пристреливали. Выявленные недостатки устранялись сразу же, на заводе.

К тому же самоходки получали не САУ-85, а новые – CУ-100. Собственно, они также базировались на шасси танка Т-34 и были очень похожи на САУ‑85, но с более мощной пушкой Д1 °C. Они могли поражать «Пантеру» и «Тигра» на расстоянии до полутора километров. Однако в связи с увеличением калибра орудия снаряды выросли в размерах и весе, и теперь в боеукладке помещалось вместо 48, как у САУ-85, всего 34.

Каждый день из ворот сборочного цеха выходили новые самоходки, полк вооружался и через неделю был уже полностью укомплектован.

Из Горького прибыли новые грузовики для автотранспортной роты. На двух эшелонах после торжественного построения и речей представителя завода и командира полка они убыли на фронт.

Теперь поезд шел другой дорогой – через Пермь и Киров на Москву. Бойцы в теплушках гадали: куда повернет поезд после столицы? Всем хотелось не на юг, к Венгрии или Румынии, а на запад, к Берлину.

И поезд направился на Польшу – через нее лежал путь к Германии.

Эшелоны шли один за одним, на станциях их скапливалось сразу до десятка. Солдаты с тревогой посматривали на небо, но там постоянно барражировали наши истребители. У немцев не хватало техники, людей, топлива, чтобы воевать, как в 41–42-м годах. Да и немец пошел совсем не тот. Павел еще помнил немцев 42-го года – наглых, откормленных. Тогда немецкие «мессеры» гонялись за одиноким грузовиком или даже солдатом.

Оба эшелона полка разгрузились в польском городке, на станции. Разгрузка заняла целый день – непросто было спустить с платформы по бревнам тяжелые машины.

Переночевав, они своим ходом двинулись к месту дислокации полка.

Колонна шла медленно, необкатанные двигатели держали 25–30 километров в час.

Остановились в большом польском селе на ночевку. После ужина и проверки ходовой части все улеглись спать в домах польских крестьян. Дома были подобротнее российских, в основном каменные, а не деревянные.

А ночью совсем рядом – рев танкового мотора, шум, треск ломающегося дерева. Солдаты повскакивали и в темноте сначала решили, что прорвались немцы. Прихватив оружие и обувшись, выбегали на улицу.

Оказалось, что в селе был сборный пункт для военнопленных немцев. Один из самоходчиков, бывший в карауле, узнал об этом. Накануне он получил письмо из родного села, в котором соседи написали ему, что вся его семья на Украине была зверски вырезана оуновцами за то, что их сын служит в Красной Армии. Нервы у парня не выдержали, он забрался в самоходку, завел ее и начал крушить и ломать бревенчатый амбар, где содержались пленные немцы. Прежде чем его остановили, большую часть пленных он успел подавить гусеницами.

С трудом взобравшись на моторный отсек самоходки, открыли люк специальным ключом и только тогда смогли ее остановить. Люки на самоходке в бою задраивались на задвижки, и снаружи их можно было открыть только спецключом, имевшимся у ремонтно-эвакуационных служб.

Парня арестовали и передали в руки СМЕРШа – военной контрразведки, в ведении которой находились преступления, совершенные военнослужащими. О дальнейшей его судьбе ничего не было известно.

Были такие случаи. Уже в Германии, особенно в самом ее начале, наши солдаты мародерствовали, жгли немецкие дома, иногда убивали мирных жителей.

Советское подразделение заходило в маленький немецкий городок и становилось на постой, а через час то в одном, то в другом месте вспыхивали дома. Пожарники при приближении наших войск разбегались, и тушить пожары было некому.

Политотделы спохватились, начали проводить разъяснительную работу. Они объясняли, что наши войска пришли в Германию, в логово фашизма, для того чтобы выкорчевать, уничтожить нацизм, фашистскую идеологию, а не немцев как нацию. Активизировались СМЕРШ и НКВД.

После нескольких показательных расстрелов перед строем пойманных и осужденных трибуналами убийц, мародеров и насильников волна бесчинств против мирного населения сошла на нет.

Конечно, душа солдата кипела от обиды и негодования, он желал отомстить. У него на родине дома разрушены, голод, у многих семьи погибли. А что он видит в Германии? Чистенькие, ухоженные города с асфальтированными или мощеными улицами, каменные или кирпичные дома под красной черепицей. И в домах – приличная обстановка, телефоны, все удобства. В гараже рядом с домом – мотоцикл или автомашина.

Контраст был разительный. Наши люди даже до войны в массе своей так не жили. Для советского человека велосипед был роскошью, многие не имели часов – просыпались на работу по заводскому гудку. Потому на фронте с убитых или пленных немцев снимали часы – не столько для форса, сколько по необходимости. Как разведчику, артиллеристу или командиру можно без часов? Ведь и артподготовка, и переход через линию фронта проводились в определенное, означенное время.

Сравнение немецкого и советского быта было явно не в нашу пользу. Разговоры, пошедшие меж бойцов, пресекались контрразведкой. Конечно, на заключительном этапе войны и после Победы вывозили из Германии много. СССР, как победившая страна, вывозила в счет репараций уцелевшее оборудование целых заводов и фабрик, документацию, а зачастую и техперсонал: конструкторов, технологов, инженеров.

Начальники всех мастей – от НКВД до армейских – вагонами отправляли домой трофейное добро. Перепадало и воинам: они везли аккордеоны, тряпье, обувь. Кто поразворотливее – золото, мотоциклы, офицеры забирали легковые автомашины. Но это будет потом, а впереди еще предстояло пять тяжких месяцев войны. И чем ближе становились границы Германии, тем ожесточеннее было сопротивление немецких войск. Уже было понятно, что крах Германии неминуем, что силы армий, оснащенность техникой, вооружением уже были в пользу СССР, но все равно немцы сопротивлялись отчаянно. Тем не менее беда вернулась туда, откуда начала свой путь.

Минул новогодний праздник, настал 1945 год. Дома у Павла елку не ставили, поскольку родители его считали, что она является проявлением более церковным, христианским, нежели светским. Просто – очередная дата на календаре.

Фронтовики чувствовали, что готовится наступление. Никто не объявлял приказа, но глаз у солдат уже был наметан. К передовой из тыла подтягивались резервы, в танки и самоходки заливались полные баки топлива, загружались боеприпасы. Все ждали сигнала, но сходились во мнении, что наступление откладывается из-за плохой погоды. Небо было серым, свинцовым, низкие тучи сыпали то дождем, то снегом, не давая подняться в воздух авиации.

И все же наступление началось. В 10 часов утра 12 января началась артподготовка. По врагу били все орудия и минометы. На переднем крае стреляли полковые пушки и минометы, с закрытых позиций били дивизионные гаубицы, из тыла – артиллерия большой мощности РГК.

В огневом налете участвовала и батарея Павла. По рации комбат передавал координаты цели Павлу, как и многим другим командирам самоходок. Впервые пришлось воспользоваться панорамой Герца и боковым уровнем для стрельбы с закрытых позиций.

Самоходки создавались в первую очередь как средство борьбы с танками, и наводчики стреляли, видя в прицеле реальную цель. Теперь же стволы орудий были задраны вверх, и осколочно-фугасные снаряды улетали на невидимого врага. Люки были открыты настежь, поскольку стрельба велась интенсивная. И как ни старался в поте лица заряжающий, в самоходке было трудно дышать из-за пороховых газов – выстрелы грохотали каждые пятнадцать секунд.

Едва загнав в казенник снаряд, Василий успевал выбросить из рубки стреляную гильзу. Гильзы падали на броню моторного отсека, звенели, как маленькие колокола, курились ядовитым дымком. Шлемофоны прикрывали уши, не давая оглохнуть – это артиллеристы при каждом выстреле открывают рот, чтобы не полопались барабанные перепонки.

Стрельба закончилась через десяток минут, поскольку в боеукладке осколочно-фугасных снарядов уже не осталось. Однако тут же подъехали грузовики транспортной роты и пополнили запас снарядов.

В 11.47 утра огонь с немецких передовых позиций перенесли в глубину обороны, перемалывая второй и третий ряды траншей и укреплений. Казалось – там, у немцев, погибло все живое, земля была густо усеяна воронками. Но, как только пехота при поддержке танков пошла в атаку, немцы открыли ответный огонь. Правда, был он жиденьким: многие укрепления, ДОТы и ДзОТы перестали существовать вместе с солдатами и их вооружением.

Штурмовые батальоны с ходу преодолели первую траншею, и бой теперь кипел у второй.

По танкам начали стрелять уцелевшие пушки и врытые в землю самоходки.

Комбат взмахнул красным флажком.

– По машинам!

Экипажи заняли свои места.

– Вперед! – прозвучало уже в наушниках.

Самоходки, выстроившись в линию, поползли на немецкую позицию. Теперь каждый экипаж сам выискивал себе цель и подавлял ее огнем.

Павел сразу отметил для себя возросшую мощь орудия. Тяжелые снаряды оставляли от ДОТов и ДзОТов только обломки и кучи земли. Почти прямо по курсу сверкнула вспышка орудийного выстрела. «Похоже, «Веспе», – подумал Павел – была у немцев такая легкая самоходка. И тут же в наушниках раздался голос наводчика:

– Прямо по курсу самоходка.

– Остановка! – скомандовал Павел. – Толя, огонь!

Грянул выстрел. Попадание было точное, и немецкая самоходка стразу вспыхнула. Куда ей против 100-миллиметрового бронебойного снаряда? Он не брал только лоб «Тигра» и «Фердинанда» даже с близкой дистанции. Другие бронированные машины врага противостоять ему не могли. Да и лобовая броня на «сотке» 75 миллиметров – как на танках, не всякая немецкая пушка возьмет, кроме 88-миллиметровой, что на «Тигре». Только «Тигров» или «Фердинандов» на этом участке фронта у немцев не наблюдалось.

Самоходка перевалилась через первую линию траншей, потом – вторую… Через триплексы смотровых приборов Павел видел, насколько тяжелым для пехоты был бой – трупы наших и немецких солдат лежали вперемежку.

Подъехали к подбитой ими самоходке.

– Стой! – скомандовал Павел: ему было интересно поглядеть, насколько сильны разрушения от снаряда.

«Веспе» горела, исходя вонючим, едким дымом. Правая сторона ее рубки была просто разворочена попавшим снарядом.

Павел захлопнул люк на командирской башенке.

– Трогай!

Слева и справа шли самоходки полка, и пока все машины были целы. На поле боя неподвижно замерли только два Т-34.

Слева, из-за небольшого леска, выползали танки T-IV. «Один, два, три… Десять!» – сосчитал Павел.

Танки развернулись цепью, фронтом к самоходкам.

Наши «сотки» сразу же встали – с ходу вести прицельный огонь невозможно, пустая трата снарядов.

Почти сразу загромыхали выстрелы. Стреляли немцы, стреляли наши.

Три T-IV вспыхнули сразу, затем – еще один.

Дистанция до цели – полтора километра, и немецкие пушки на T-IV на такой дальности пробить броню на самоходках не могли. Но попадания по рубкам были.

Броня на наших танках и самоходках была твердой, закаленной, и при попадании снаряда в корпус боевой машины – даже если не было сквозного пробития – давала осколки с внутренней стороны. У немецких же бронемашин броня была более вязкой из-за присадок и вторичных осколков не давала. К тому же у немцев броня изнутри оклеивалась слоем пробкового дерева. Снаружи на броню немецких танков – особенно современных вроде «Тигра» и «Пантеры» – наносился слой «циммерита», не дававший сработать противотанковым гранатам пехоты, поскольку он не намагничивался.

Не выдержали немцы – танки попятились и скрылись за лесом. Издалека, а для непосвященных – и вблизи – отличить новую «сотку» от СУ-85 было невозможно. А у СУ-85 и корпус броневой потоньше, и орудие послабее. Правда, была выпущена небольшая партия СУ-85М, имевшая корпус «сотки», но орудие 85-миллиметровое.

Самоходки дошли до леса, из-за которого выползали и затем скрылись немецкие танки, и нарвались на сильное сопротивление. Танки не ушли совсем, они рассредоточились, укрылись в складках местности и открыли огонь. Дистанция до них была всего метров 400–500 – на таком расстоянии преимущество более мощных пушек «соток» уже не играло решающей роли.

Вспыхнула одна самоходка, остановилась другая – ее покидал экипаж…

По корпусу самоходки Павла раздался сильный удар. Но пожара не было, двигатель работал, самоходка шла вперед. Павел решил, что сквозного пробития нет, и приказал по ТПУ:

– Игорь, доверни влево двадцать – и остановка.

Но самоходка продолжала двигаться вперед.

– Игорь, доверни и тормози! – повторил Павел приказ.

В ответ – никакой реакции. Самоходка шла на танки.

В этот момент закричал наводчик:

– Командир, похоже – Игорь убит!

Павел с командирской башенки нырнул вниз, на пол рубки. Водитель лежал на рычагах, а перед ним, в люке, зияла пробоина.

– Попал, гад, в самое уязвимое место – в люк угодил!

Вдвоем с наводчиком они вытащили механика-водителя в рубку. Снаряд, пробивший люк, ударил механика в грудь, и сразу – наповал.

Танк или самоходка – не автомобиль, потерявший управление, он так и будет идти по прямой вперед, ломая деревья, переваливаясь через преграды, пока не кончится топливо.

Павел перелез на липкое от крови сиденье убитого водителя, потянул на себя левый рычаг, довернув самоходку, и сразу выжал оба бортовых фрикциона. Самоходка замерла.

– Толик, огонь!

Останавливаться можно было только на несколько секунд, неподвижная машина в бою – легкая мишень.

Грянул выстрел. Через пробоину в люке Павел увидел, как немецкий танк окутался дымом, потом внутри него рвануло, и башня слетела в сторону.

– Готов, собака!

Рядом грохотали выстрелы других самоходок.

Павел тронулся. С места механика-водителя обзор плохой. Он сидит низко, смотровые приборы разбиты снарядом, только и можно разглядеть что-то впереди себя через пробоину от снаряда.

– Остановка!

Павел остановил самоходку. Раздался очередной выстрел, и Павел сразу дал ход – стоять было нельзя.

Слева мимо него на полном газу проскочила самоходка Куракина. На глазах у Павла в ее направляющий каток по правому борту ударил снаряд. Гусеницу сорвало, самоходка резко повернулась на месте и замерла. По ней тут же ударил еще один вражеский снаряд.

Из откинувшихся люков стали выбираться члены экипажа. Один, едва спустившись на землю, упал; второй, по пояс выбравшись из люка, бессильно повис на нем.

Павел подъехал к подбитой самоходке.

– Василий, помоги! Толик, смотри за танками!

Наши самоходки, стреляя с коротких остановок, прошли дальше.

Павел выбрался через люк и подбежал к самоходке Куракина. Сам Куракин лежал на земле.

Павел вместе с подоспевшим на помощь Василием взобрались на моторное отделение и, вытащив из люка повисшего наводчика, спустили его на землю. затем они забрались в подбитую самоходку.

Заряжающий и механик-водитель были мертвы. С их телами пришлось повозиться, прежде чем они с великим трудом вытащили их из самоходки.

Всех членов экипажа уложили на моторное отделение своей самоходки – пусть медики разберутся, кто жив и только ранен, а кому помощь уже не требуется. затем оба забрались в самоходку и, развернувшись, направились в полк. Надо было доставить раненых на полковой медицинский пункт, мертвых похоронить, а самоходку – в ремонт. Но в первую очередь необходимо было позаботиться о раненых.

Когда они сгружали их у медпункта, оба пришли в себя и стонали от боли. Штанины комбинезонов пропитались кровью. Санитары помогли занести обоих внутрь здания. затем Павел и Василий бережно сгрузили мертвых с моторного отсека и с трудом вытащили из рубки тело Игоря. Вроде при жизни он был щупловат и роста среднего, а показался тяжелым.

За полковым медпунктом, на танковом брезенте уже лежали тела семерых погибших самоходчиков. Рядом положили своих, стянули шлемофоны. Похороны будут, когда вернутся в полк все машины, и дай-то бог, чтобы скорбный ряд тел на брезенте не пополнился.

Машину погнали в ремонтную службу. Инженер осмотрел повреждения.

– Дело плевое. Сменим люк – и все дела. Вы не уходите.

– Там, на поле боя, еще самоходка куракинская. Повреждена, но не горела. Разбит направляющий каток, гусеница сорвана, и пробитие в борт.

– А экипаж? – спросил техник.

– Двое наповал, двое ранены – в медпункте.

– Сегодня нашим здорово досталось. Пойду, распоряжусь насчет тягача. А на вашу машину сейчас переставят люк.

– Откуда?

– Вон, притащили самоходку. Весь моторный отсек вдребезги, а экипажу повезло – ни царапины. Вот с нее и снимем, все равно на танкоремонтный завод отправлять.

Василий с Анатолием забрались на моторный отсек самоходки. От мотора шло тепло, да и броня была теплая, грела.

– Не повезло Игорю! – вздохнул Василий.

– Это как посмотреть! – возразил Анатолий. – Легкая смерть, небось и не почувствовал. Сразу наповал, не мучился.

Парни скрутили самокрутки, закурили.

Забравшись на моторный отсек, рядом уселся Павел.

– Дайте-ка и мне…

– Ты же не куришь, командир! – изумился Толик. Но сам свернул самокрутку, протянул ее Павлу и поднес зажигалку, сделанную из винтовочного патрона.

Павел выдохнул дым, закашлялся.

– Это с непривычки. А табачок хороший, моршанский.

– На польской земле упокоится Игорек, – философски заметил Василий.

– И что из этого следует?

– Хоть не на немецкой. Мы-то их кладбища у себя разорили, кресты снесли.

– Думаешь, и они потом так же?

Василий лишь молча пожал плечами.


Глава 10
На Берлин!

После похорон экипажей и салюта из личного оружия самоходчики пошли в ремзону, где успели отремонтировать самоходку. Они приняли ее и перегнали к дому, где стояли на постое, а вечером устроили поминки по Игорю. Где Анатолий и Василий взяли самогон, непонятно, наверное, выменяли на что-нибудь – те же консервы из Нз. Молча напились. Но то ли бимбер, как звали поляки самогон, оказался слабым, то ли просто не брал. Вроде к смертям на войне привыкли, но было обидно и непонятно: утром все ели кашу из одного котелка, незлобиво подшучивая друг над другом, а вечером один уже лежал в сырой польской земле, на остальных же – ни царапинки. Как-то несправедливо, непонятно. Молодой ведь парень, ему бы еще жить да жить, да видно, не судьба.

С утра, едва умывшись и позавтракав, Павел пошел к комбату. Экипаж некомплектный, и надо было просить механика-водителя – тем более что «безлошадные» в полку были. День вчера выдался тяжелый, полк потерял безвозвратно три самоходки, и еще четыре были подбиты, но подлежали ремонту.

– А, Сазонов! – встретил его комбат. – Проходи. Что у тебя?

– Механик-водитель в экипаж нужен, Игорь Литвинов у меня погиб. Машина уже на ходу.

– Будет тебе механик, сегодня же будет. Ты счет увеличил?

– Один T-IV и самоходка «Веспе».

– Так и запишу в журнал. – Комбат карандашом сделал пометки в блокноте.

Игорь откозырял.

Через час заявился новый механик-водитель. Был он невысокого роста, плотен и раза в два старше Павла и других членов экипажа.

– Бездугин Иван Иванович, – солидно представился он.

Члены экипажа, в свою очередь, отрекомендовались.

Видел Павел своего нового механика-водителя на пункте питания, в столовой, когда полк получал самоходки. Серьезный был дядька, до войны механиком на МТС работал. Молчалив оказался, все свободное время в самоходке ковырялся. Но неисправностей, как при Игоре, вроде слабо натянутой гусеницы, на самоходке не было.

Нашими войсками был уже освобожден Краков, пали Варшава, Вроцлав. 19 января войска РККА перешли германо-польскую границу. До Берлина оставалось полторы сотни километров, но каких!

В один из январских дней полк САУ бросили в атаку – сопровождать «огнем и гусеницами», как тогда говорили, атаку танков. В первой линии шли тяжелые ИС-2 – из отдельного тяжелого танкового полка, за ними – самоходки.

Павел первый раз увидел вблизи тяжелые советские танки. Огромные, длинноствольные, с дульным тормозом и мощной броней, они производили сильное впечатление. Но, как и все тяжелые танки, они были не столь быстры и маневренны, как Т-34.

Бой начался с артподготовки. Потом в атаку двинулись танки, за которыми бежала пехота. С дистанцией метров триста за ними двигались самоходки с десантом на броне.

Немцы встретили их сильным артиллерийским огнем, замаскировав батарею зенитных 88-миллиметровых пушек. Такие же пушки, только в «танковом» варианте, ставились на «Тиграх».

И вот запылал один танк, с разбитой ходовой частью беспомощно замер другой. У самой передовой траншеи танки напоролись на минное поле. Ахнул один мощный взрыв, другой, и замерли еще две боевые машины.

Танки и самоходки стреляли почти непрерывно. Едва обнаруживалась цель, по ней били иногда с нескольких танков и самоходок одновременно.

Зенитную батарею подавили огнем, а пушки раздавили. зенитчики стали разбегаться, но попали под автоматный огонь танкового десанта.

Как только самоходки подошли к немецким траншеям, десантники спрыгнули с брони и стали выбивать немцев из траншеи автоматным огнем.

Танки и самоходки давили блиндажи и ДОТы, обрушивали и заваливали траншеи. Павел успел заметить, как гранатой подбили самоходку из их полка.

Пехотинцы с боем взяли первую линию траншей и бросились ко второй. Танки и самоходки перемешались.

Видя, как быстро были уничтожены их пехотинцы из первой линии, немцы открыли по нашей пехоте сильный ответный огонь из пулеметов. Бойцы залегли.

– Самоходы! Не стоять, вперед! – прозвучало по рации.

Самоходки рванули вперед, обогнав тихоходные тяжелые танки ИС-2. Несколько из них уже добрались до траншеи и в упор расстреливали из орудий ДОТы, крутились на траншеях. Машина Павла снесла колья с колючей проволокой. Под гусеницей хлопушкой взорвалась противопехотная мина.

– Иваныч! Гусеницами дави! – не выдержал Павел.

Самоходка развернулась, прошла вдоль траншеи и крутанулась на месте, руша бревенчатые стенки траншеи. В смотровые приборы было видно, как убегают немцы. Эх, курсовой бы или спаренный пулемет! Сколько фашистов можно было бы положить!

– Иваныч, давай вперед!

Самоходка еще раз крутанулась на ДзОТе, немного завалилась на бок, выбралась из образовавшейся ямы и двинулась вперед, к третьей линии траншей. Но то ли ее не было, то ли они проскочили, не заметив ее, только стрельба осталась позади. Самоходка прошла по полю и выбралась на мощеную дорогу.

– Стой!

Самоходка замерла. Павел хотел связаться по рации с комбатом – выяснить, что делать дальше. Ждать своих на дороге, возвращаться назад или идти вперед? Он человек военный и должен подчиняться приказам. Но в эфире был треск, одновременные переговоры чужих экипажей – даже не их полка, и, похоже – танкистов, потому что кто-то кричал:

– Триста четырнадцатый, пушка слева!

В полку САУ таких бортовых номеров не было.

– Иваныч, давай по дороге.

Павел приник к смотровым приборам. Как бы немцы не поставили пушку или танк в засаде! Не хватало оторваться от своих и оказаться подбитым – помощи не дождешься.

Справа промелькнул указатель.

– Толя, что там было написано?

– Я по-немецки не понимаю. Вроде – деревня какая-то.

Деревня оказалась небольшим городком. Самоходка въехала в него по дороге, перешедшей в единственную центральную улицу.

Проскочив пару кварталов, они затормозили на маленькой площади.

Несколько прохожих остановились, удивленно глядя на боевую машину. Разглядев красную звезду на рубке, в ужасе бросились прочь. Фронт неумолимо надвигался на город, но никто из местных жителей не ожидал так быстро увидеть на своей улице советскую бронированную машину. Сейчас они поднимут панику, начнут звонить по телефонам. Немцы бросят сюда танки. «Надо убираться из этого городка!» – решил Павел.

– Разворачивайся и назад! – приказал он.

Выбросив из выхлопных труб клуб сизого дыма, скользя по булыжной мостовой, самоходка развернулась и помчалась обратно.

Вроде и улица одна, но поехали они не туда. Скорее всего к площади выходило несколько улиц, и они ошиблись. Они поняли это, когда, выскочив из города, увидели поле и несколько десятков немецких истребителей на нем. Но ничего другого, как использовать эту ситуацию, им уже не оставалось.

Немец-часовой у шлагбаума шарахнулся в сторону.

– Иваныч, дави!

Самоходка с ходу ворвалась на самолетную стоянку. Корпусом они били по самолетам и давили им хвосты. Вокруг все трещало, скрипел и рвался самолетный алюминий.

По самоходке ударила очередь. Павел увидел, как в их сторону лихорадочно разворачивают спаренную установку зенитных «Эрликонов» – была у немцев такая 20-миллиметровая скорострельная пушка.

– Остановка! Толя, по зенитке – огонь!

Грохнул выстрел. Промахнуться с такой дистанции было невозможно. Они попали прямо в зенитную установку, только куски железа полетели во все стороны.

– Вперед, дави!

Хрустело железо, лопались самолетные дутики. На разгромленной самолетной стоянке начинался пожар.

С коротких остановок сделали еще два выстрела по зданию на аэродроме – штаб у них там был, что ли?

– Иваныч, разворачивай назад, убираться отсюда надо.

Расчет второй зенитной установки, видя приближающуюся советскую самоходку, бросился врассыпную, даже не попытавшись сделать ни одного выстрела. Да они и не могли повредить самоходку – 50-миллиметровые танковые или пушечные снаряды ее просто не брали.

Они вырвались с аэродрома, оставив после себя хаос разрушения. На перекрестке на мгновение остановились.

– По-моему, нам надо направо? – полувопросительно-полуутвердительно произнес Павел. – Иваныч, давай направо.

На этот раз они угадали с направлением, выбравшись на дорогу, по которой попали в город. Павел попытался еще раз связаться с комбатом, но в эфире слышался только треск помех. Рация 9РН брала только в пределах 15, а на возвышениях – в пределах 18 километров. «Неужели мы так далеко от своих оторвались?» – удивился Павел.

Однако горючки должно хватить. Перед атакой полные баки залили, которых хватало на 300 километров пробега.

Километров через пять стала слышна пушечная, а затем и пулеметная стрельба – впереди продолжался бой. Самоходка вышла в тыл к немцам немного на другом участке.

Павел боялся, как бы кто из своих же не влепил им снаряд – ведь трофейные машины использовали обе стороны. Но обошлось.

Они раздавили немецкие артиллерийские орудия, расстреляли из пушки два ДОТа, прошлись по траншее.

Среди немцев поднялась паника. Русские и впереди и в тылу! Как наши бойцы в 1941 году боялись попасть в окружение, так и немцы в 1945 году стали бояться того же. Никому не хотелось в плен, в холодную и страшную Сибирь!

Немцы стали отступать, их преследовали наши бойцы.

Навстречу прошли две «тридцатьчетверки».

– Это мы где вышли, командир?

– Подожди, Толя, сейчас сориентируюсь. – Павел развернул карту. знать бы еще название городка, где они аэродром разгромили. Вокруг – ни одного ориентира, сплошные окопы да траншеи. А для привязки к местности ориентиры нужны: река, заводская труба или еще что-либо.

Павел открыл крышку люка и окликнул пробегающих бойцов:

– Эй, земляки, вы какого полка?

– «Хозяйство» Карташова. – Бойцы пробежали мимо.

Кто этот Карташов, какая часть?

– Иваныч, давай через траншеи, у своих разберемся.

Запищала рация:

– Пятьсот одиннадцатый! Вызывает Второй! Прием!

«Второй» – это был комбат, а вызывали его, Пашку.

Комбата Павел до сих пор побаивался, хотя уже полгода воевал под его командованием.

– Это Пятьсот одиннадцатый, слушаю.

– Ты где потерялся? Почему не отвечаешь?

– Рация не работала, я вас вызывал, – испуганным голосом стал оправдываться Пашка.

– Возвращайся в полк!

– Так точно!

Знать бы еще, где полк…

На «нейтралке» Павел скомандовал:

– Давай направо!

Он надеялся увидеть поле боя, на котором начиналась атака.

– Командир, вон же танк стоит, что на мине подорвался, вон самоходка подбитая из нашего полка…

Павел перевел дух. Не хватало только заблудиться и стать посмешищем для полка.

Прибыв к месту дислокации, экипаж выбрался из боевой машины, и тут Иван Иванович насмешил всех. Фраза, которую он выдал, долго потом передавалась из одних солдатских уст в другие:

– Лучшая ПВО – это наша самоходка на немецком аэродроме.

Когда до экипажа дошел смысл этого перла, все схватились за животы. Вот тебе и молчун!

Насмеявшись до слез, Павел посерьезнел:

– Вот что, парни. Думаю – о том, что мы заблудились, и о немецком аэродроме рассказывать не стоит.

– А что тут такого? Наоборот, гордиться надо, сколько мы ихних самолетов угробили, – возразил Анатолий.

– Раз командир говорит, значит – слушай, салага, – осадил его механик-водитель, – а то в следующий раз пешком за нами бежать будешь.

Экипаж смолчал, но комбат все равно узнал о случившемся – позже, когда наши войска взяли этот немецкий городишко. Пленные рассказали, что в город ворвались сумасшедшие русские на танке, разгромили аэродром, напугали до смерти местных жителей и внезапно исчезли. Немецкое командование срочно направило в город артиллерийскую батарею, но танка в нем уже не было, однако очевидцы запомнили номер.

Тогда комбат вызвал Павла и спросил: не его ли самоходка участвовала в этих событиях?

– Товарищ комбат, пленные же про танк говорили, а у нас – САУ. А номер они от страха попутать могли, – напропалую врал Павел.

– Да? А я почему-то особенно не удивился, когда командир полка назвал номер твоей машины, – спокойно парировал комбат.

Но отступать было уже поздно:

– Никак нет, не мы, ошибочка вышла.

– Жаль, командир полка пообещал весь экипаж к наградам представить.

Когда Павел пересказал экипажу свой разговор с комбатом, Анатолий и Василий стали сожалеть о наградах. Лишь Иван Иванович рассудил:

– Эх, молодежь, вам бы только о цацках думать! А со СМЕРШем пообщаться не хотите? В немецком тылу были? Были! И без потерь оттуда выбрались? А почему город не захватили?

– Это в одиночку-то? – удивился Анатолий.

– Ты в контрразведке отвечать на вопросы будешь, а не задавать их! – отрезал Бездугин.

Больше к разговору о случайной вылазке в немецкий тыл и о наградах за нее не возвращались, все члены экипажа держали языки за зубами.

Через несколько дней комбат собрал у себя командиров экипажей:

– Откройте карты.

Командиры полезли в планшеты, зашуршали картами.

– Найдите город Франкфурт-на-Одере. Наши войска стоят южнее и восточнее. Позавчера пал Шверин, вчера – зольдин и Дроссен, сегодня – железнодорожный узел Геритц. Так вот, нашей батарее приказано уничтожить немецкий бронепоезд – уж очень много проблем он доставляет нашим войскам. По данным разведки, это действует бронепоезд «Берлин». Конечно, лучше бы с ним справиться авиации, да погода сами видите какая. Низкая облачность, землю развезло – с аэродрома взлететь невозможно.

Как видите, из этого Франкфурта ведут три железнодорожных пути: на Берлин, на Герцберг и Котбус – Дрезден.

В батарее пять машин. Две самоходки – сержант загорулько и старшина Корж – перекроют вот эту дорогу, на Герцбург, младший лейтенант Истомин и старшина Власов – ту, которая ведет на Берлин. Сержант Сазонов, вам дорога на Котбус. Думаю, это направление самое маловероятное. Всем экипажам замаскировать машины и ждать в засаде. Стрелять наверняка. Связь держать по рации. Вопросы?

Вопросов не было. Никто раньше не сталкивался в артиллерийской дуэли с бронепоездом, многие даже не видели его вблизи. Павел вообще думал, что эпоха бронепоездов закончилась еще в Гражданскую войну. Однако приказ надо было выполнять.

Район боев имел развитую сеть железных дорог, дававшую немцам преимущество – они могли быстро перебрасывать свои войска вдоль фронта или подводить их из тыла. На сто квадратных километров площади немцы имели двенадцать километров железнодорожных путей, и сорок процентов из них имели две, а то и три колеи. Причем пути содержались в полном порядке, позволяя поездам держать среднюю техническую скорость 60–70 километров в час.

В начале войны немцы не придавали большого значения бронепоездам, хотя имели трофейные. Французские бронепоезда были устаревшими, а польские – хорошо вооружены и бронированы. Немцы с успехом их использовали против советских бронепоездов, а в дальнейшем патрулировали с их помощью железные дороги в местах активных действий советских партизан. значение их немцы осознали, когда им пришлось отступать под ударами РККА. Были критические моменты, когда пара бронепоездов держала участок фронта. Подчинялись они Бронетанковому управлению вермахта, где служил инспектором ярый сторонник бронепоездов полковник фон Ольшевский. Это он инициировал строительство завода «Линке-Хоффман» в Бреслау, выпускавшего современные бронепоезда. завод начал работать в 1943 году. На нем производили ремонт и модернизацию старых бронепоездов и строительство новых. Всего вермахт имел в конце 1943 года семьдесят бронепоездов. К февралю 1945 года их осталось тридцать. Действовали они в составе группы армий. В феврале 1945 года была сформирована оперативная группа бронепоездов под командованием полковника фон Тюркхайма. В ее состав вошли пять бронепоездов, и самым мощным из них был «Берлин».

Бронепоезд этот состоял – кроме бронированного паровоза – из нескольких вагонов. Командирский вагон, в котором располагался штаб, радисты и медпункт, два усиленных пехотных вагона, имевших по шесть пулеметов на бортах и по два миномета. Но главная ударная сила – четыре пушечных вагона, которые имели на крышах танковые башни от «Пантеры» с 75-миллиметровыми пушками.

На обоих концах поезда были бронеплатформы с зенитными автоматами «Эрликон». замыкали концы поезда бронированные дрезины. Каждая из них имела по четыре пулемета и обладала своим мотором. Они могли действовать самостоятельно, в качестве посыльных или разведывательных, но шли в сцепке с поездом. В случае повреждения паровоза дрезины своим ходом, хоть и медленно, но выводили бронепоезд из-под огня.

Из-за весенней распутицы немцы пользовались железной дорогой активно. Наши железнодорожники не могли использовать их дороги, так как в Германии колея была узкой, европейской.

Батарея с ходу проскочила несколько пустых немецких деревень – при приближении советских войск жители покинули дома. Собственно, и деревнями назвать их было нельзя: улицы вымощены булыжником, дома из кирпича, крыши перекрыты красной черепицей. Прямо не дома, а игрушечки с картинки.

Павел побывал в таких после. Что его удивило – так это то, что на домах не было видно водосточных труб. Как же так? Немцы – хозяева рачительные, и вдруг такой промах! Но оказалось, что свинцовые трубы были упрятаны в стены домов и зимой не замерзали.

По рации Павлу передали приказ – остановиться и начать обустраивать засаду, поскольку железнодорожные пути лежали в двух сотнях метров от них.

Боевые машины прошли через переезд, а самоходка Павла осталась в деревне. Взяв автоматы, члены экипажа обошли все дома в деревне. Не хватало только, чтобы здесь укрывались фрицы и в разгар боя подожгли самоходку гранатами.

А Павел присматривал место для засады. Лучшее место, на небольшом возвышении, вроде холмика, было за кирпичным сараем, возле крайнего дома. Павел даже запасную позицию присмотрел – за соседним домом. Оттуда железная дорога хорошо видна, а большая часть самоходки будет прикрыта домом. за сарай самоходку и загнали, заглушили двигатели. А чего попусту топливо жечь, когда неизвестно, через сколько часов будет этот бронепоезд, и будет ли он вообще?

Однако час шел за часом, одолевала скукота, а вокруг – никакого движения.

– Хорошо, что грязь! – неожиданно для всех сказал Иван Иванович.

– Это почему же? – удивились все.

– Попробуйте угадать. Даю каждому одну попытку.

Экипаж задумался.

– Местных жителей нет, и нас никто не сдает – ну, что мы в засаде, – рискнул первым Василий.

– При чем здесь грязь? – отбил предположение Иван Иванович.

– После выстрела не поднимается пыль, не демаскирует, – сказал Павел.

– Вот! – Механик поднял палец. – Потому он командир, ну а вы – только экипаж.

– Это нечестно, мы знали! – запротестовал Анатолий.

– Тогда почему молчали? Командир, что там по рации слышно? Может, уже раздолбали наши поезд?

– Молчат, – вздохнул Павел.

– Жрать охота, аж под ложечкой сосет, – вздохнул заряжающий.

– Тебе всегда охота, думай о чем-нибудь другом, – заметил наводчик.

– Командир, может, я по домам пошарю, что-нибудь съестное найду?

– А если поезд?

– Так его же за километр слышно будет! Он же поезд!

Павел немного поколебался, но есть и в самом деле хотелось.

– Давай! Только автомат возьми, и недолго. Если услышишь, что поезд идет – стрелой к машине, – разрешил Павел.

– Давно бы так!

Василий закинул автомат за плечо и неловко выбрался через кормовой люк в рубке.

Минуты складывались, прошло уже полчаса. Пора бы заряжающему и вернуться.

По броне громыхнули сапоги, и в открытый люк сначала упал мешок, затем влез Василий. Вид у него был запыхавшийся.

– Командир, похоже – поезд.

– Похоже или поезд? Ну-ка, дыхни!

– Да не пил я! Вроде паровоз где-то пыхтит – слева.

Павел высунулся в люк и стянул с головы шлемофон – в нем ничего не слышно. Вроде какое-то пыхтение и в самом деле доносится.

– заряжай бронебойным!

– Это мы мигом! – Василий подхватил с боеукладки снаряд и вогнал его в казенник.

Павел захлопнул за собой люк.

– Ты чего принес?

– Окорок, самый натуральный! В подвале висел. А запах!

Из мешка ничем не пахло.

Павел приник к смотровым приборам. Что за ерунда? Такое ощущение, что по рельсам вдали остров плывет. Натурально: ветки видны, даже ветром колышутся.

– Бронепоезд, твою мать! К бою! Иваныч, заводи мотор!

Взревел дизель. Для самоходки двигатель – это не только подвижность в бою, но и возможность горизонтальной наводки.

Павел вызвал по рации комбата и доложил о приближающемся поезде.

– Ты только не торопись, – ответил комбат. – Подпусти его поближе и бей в первую очередь по паровозу, чтобы хода лишить. А мы к тебе на помощь, только задержи его!

Бронепоезд шел медленно, километров двадцать в час, и потому почти бесшумно, лишь изредка вздыхая паровой машиной. Тогда над ним поднималось облако пара.

Вот он появился в смотровых приборах весь, от головы до хвоста. До чего же огромен и устрашающ! Да на нем пушек больше, чем у них в батарее!

Насыпь с рельсами была на одном уровне с самоходкой, а башни с пушками – метров на четыре-пять выше. Павел сразу сообразил, что это хорошо для них. Полевые артиллерийские орудия, танковые пушки всегда имеют большой угол возвышения для стрельбы навесным огнем и очень маленькие углы склонения, иногда один-два градуса. Иначе говоря, они не предназначены для стрельбы вниз. И их самоходка вполне могла попасть на такой маленькой дистанции в мертвую, непростреливаемую зону.

– Готовы? – выдохнул Павел.

– Готовы, командир.

Павел сам навел прицел на паровоз, шедший в середине состава. Он помедлил секунду, размышляя, куда стрелять – в будку машиниста или прикрытый броней паровой котел? Пожалуй, в котел. Тогда паровоз ход потеряет, да и промахнуться в цель такого размера невозможно. И Павел выстрелил в середину парового котла.

Паровоз сразу окутался паром – так, что на несколько секунд совсем скрылся из глаз.

– Бронебойный!

Василий загнал снаряд в пушку. Теперь Павел выстрелил по броневагону с башнями – главная угроза для самоходки исходила именно оттуда.

– Бронебойный!

Пока немцы обнаружат самоходку, у них есть фора – минута-две, не более. Надо стрелять в темпе, успеть как можно сильнее повредить бронированную махину.

Экипаж успел сделать за минуту 6 выстрелов, перекрыв норматив. Каждый понимал, что от слаженности, плотности и скорости стрельбы зависит исход поединка.

– Иваныч, давай задним ходом! Меняем позицию.

Павел обернулся назад, давая команду механику. С его водительского места обзора назад не было и вовсе никакого.

Только самоходка заползла за заранее выбранный Павлом дом, как на прежнем месте, где они только что стояли, взорвались два снаряда, вдребезги разнеся сарай.

Один из пушечных броневагонов дымил, но открытого огня не было видно.

Сильно парил паровоз, пар и дым сносило ветром в сторону, прикрывая, как дымовой завесой, состав.

Самоходка успела выпустить по составу еще два снаряда, только разглядеть попадания не удалось из-за пара и дыма.

Бронепоезд ответил огнем из башенных орудий. Снаряды угодили по крыше и чердаку, на самоходку посыпалась черепица и обломки досок.

Павел приник к прицелу и не поверил своим глазам. Бронепоезд медленно, почти незаметно начал двигаться назад. Как так? Паровоз поврежден, поезд на месте должен стоять?! Откуда экипажу было знать, что маломощный двигатель дрезины начал уводить поезд из-под огня самоходки!

И комбат молчит. Далеко ли помощь? От места, где был Павел, до засады пары самоходок вроде бы и недалеко, километров семь. Только по грунтовке максимальную скорость не разовьешь, а бой всего-то шел пару-тройку минут.

Бронепоезд начал двигаться быстрее, вот он уже идет со скоростью пешехода.

Павел озадачился. Как же поезд двигается, если паровоз разбит? Нельзя его упускать, немцы могут заменить паровоз на любой станции – пусть и не на бронированный, и тогда он снова будет в строю.

– Иваныч, вперед, на насыпь!

Самоходка дернулась, объехала дом, за которым укрывалась, и взобралась на насыпь. По рубке сразу же, как горохом, звонко ударили малокалиберные снаряды от зенитной установки на поезде, не причинив, впрочем, особого вреда.

– Иваныч, разворачивайся на путях!

Самоходка со скрежетом развернулась на рельсах.

– Бронебойный!

– Уже в стволе!

Почти не целясь, Павел выстрелил в хвостовую бронедрезину. Что уж там взорвалось, непонятно, но из дрезины вырвался после взрыва огненный шар, а стенки ее разошлись в стороны, как лепестки цветка.

– Ага, не нравится! – закричал наводчик.

Следующей за дрезиной шла бронированная платформа, откуда расчет зенитного малокалиберного «Эрликона» стрелял по самоходке. Борта у платформы были высокие, метра по полтора, скрывающие расчет по плечи. Эх, сейчас бы сюда шрапнель, только такие боеприпасы давно не производились.

– Осколочно-фугасный! – приказал Павел.

– Готово!

Павел поймал в прицел платформу и выстрелил. Борта платформы, как и броневагонов, имели толщину брони 20–25 миллиметров, защищавшую команду бронепоезда от пуль крупнокалиберных пулеметов и легкой артиллерии. Противостоять 100‑миллиметровому снаряду весом в пуд они не могли.

Разрыв получился объемным, после чего «Эрликон» больше не стрелял. По большому счету это малокалиберное, 20-миллиметровое автоматическое орудие швейцарского производства повредить самоходку не могло. Ее 120-граммовые снарядики с 4 граммами взрывчатого вещества для самоходки – что для слона дробина. Но повредить оптику прицелов они могли запросто, потому и поплатились.

Поезд медленно двигался по рельсам, а самоходка тряслась по шпалам, догоняя его. Башенное орудие последней башни стрелять не могло – самоходка была слишком близко.

– Вася, давай тупоголовый!

На самоходке было четыре типа снарядов: бронебойные остроголовые, бронебойные тупоголовые, обладавшие несколько большей бронепробиваемостью, осколочные гранаты и осколочно-фугасные.

– Готово.

– Иваныч, остановка.

Самоходка замерла. Павел навел прицел немного выше бортов платформы, в торцевую стену броневагона, и нажал на спуск.

Все бронебойные снаряды имели на донце трассер, и Павел увидел, как снаряд точнехонько угодил немного ниже крыши. И через несколько секунд увидел, как из пробоины пошел дым.

– Иваныч, вперед!

– Командир, мы от тряски на шпалах развалимся, ходовая не выдержит! – взмолился механик-водитель.

Он прав. Павел раздумывал. Ехать по рельсам вдогон – самоходку угробить можно. Съехать с рельсов и гнать вдоль путей – по немцам стрелять невозможно: они не на танке, нет поворачивающейся башни, а угол поворота орудия по горизонту всего 8 градусов. Да и съехав на грунт, они подставят себя под огонь пушек бронепоезда.

Павел искал и не находил выхода, упускать же такую добычу не хотелось.

– Командир, смотри вправо! – закричал водитель.

Павел приник к смотровым приборам командирской башенки. Прямо по полю, прямиком на бронепоезд неслись две самоходки. Из-под гусениц летела грязь, самоходки делали короткие остановки и стреляли. Ура, помощь пришла!

– Иваныч, обходи поезд слева!

Павел рассудил, что немцы заметили приближающиеся самоходки и все внимание переключат на них. Башня не может одновременно стрелять по обе стороны. Потому надо воспользоваться моментом.

Ревя мотором, самоходка перебралась через рельсы, нырнула с насыпи вниз и рванулась вперед. Вот она сравнялась с серединой поезда.

– Бронебойный!

– Готово!

– Иваныч, поворот направо и остановка!

СУ-100 круто развернулась и замерла. Самоходка влепила снаряд в бронированный бок пушечного вагона, который шел в десяти метрах от боевой машины. Удара с такого расстояния не выдерживал даже «Тигр».

Из вагона полыхнуло, стрельба прекратилась.

– Анатолий, бей по вагонам!

Выстрелы громыхали один за другим. Даже доворачивать гусеницами самоходку не приходилось – вагоны бронепоезда сами медленно проплывали мимо, подставляясь под выстрелы. Вероятно, были попадания и от двух других наших самоходок, поскольку дымили почти все вагоны.

Павел включил рацию на передачу и вызвал комбата.

– Да, мы видим бронепоезд и видим огонь. Только он все равно двигается, как заколдованный.

– Я в паровоз дважды стрелял, сам не пойму.

– Догони его, разбей первый вагон, бей по колесам, сбей с пути!

– Понял! – Павел отключился.

– Иваныч, газу!

Самоходка рванулась вперед, раскачиваясь на неровностях. Вот они почти поравнялись с зенитной платформой. Борта ее были разодраны, зенитное орудие сорвано с тумбы – кто-то из самоходчиков угодил. А впереди платформы – бронедрезина, из выхлопной трубы которой шел сизый дым и надсадно ревел двигатель. «Так вот почему поезд идет!» – дошло до Павла.

– Осколочно-фугасный!

– Готово!

– Иваныч, разворот вправо на 45 и тормози!

Самоходка крутанулась на одной гусенице и встала. Павел тут же выстрелил.

Тонкая, противопульная броня не выдержала попадания снаряда и проломилась. Внутри дрезины полыхнул взрыв.

Поезд прошел по инерции еще с полсотни метров и остановился.

– Иваныч, разворачивайся!

Самоходка взревела, развернулась, и Павел выстрелил по бронепоезду еще раз. По другую его сторону слышались хлесткие выстрелы других самоходок.

Внезапно стрельба прекратилась, зашипела рация: комбат спрашивал, все ли в порядке.

– В полном, командир!

– Прекращай стрельбу. Немцы с нашей стороны выкинули белый флаг, сдаются. Ты со своей стороны присмотри, чтобы не сбежали.

– Есть!

Павел приказал Василию взять автомат, сам тоже подхватил ППШ. Они открыли люки, высунулись из рубки.

В стенке вагона открылась дверь, и из нее выглянул немец.

– Цурюк! – крикнул Павел и угрожающе повел стволом автомата.

Немец скрылся в чреве вагона.

– Командир, ты чего – немецкий знаешь?

– Да как и ты, – слукавил Павел. – «Хенде хох», «хальт», «цурюк». По-моему, эти слова все фронтовики уже знают.

– Это больше в пехоте да в разведке. Я вот, например, не знаю.

– Плохо, в школе надо было учить язык врага.

– зачем он мне?

Снова заработала рация:

– Сазонов, перебирайся на нашу сторону.

Самоходка переехала железнодорожные пути.

Перед бронепоездом выстроилась вся его команда – человек около ста. Павел полагал, что немцев должно быть больше.

СУ-100 подъехала к своим. Павел выбрался из рубки и подбежал к машине комбата.

– Товарищ капитан! Ваше приказание выполнено, бронепоезд подбит.

– Молодец, лихо поработал! И бронепоезд задержал. Вот что, бери свой экипаж и пройди по поезду – не спрятался ли кто? заодно посмотришь, чего мы там натворили.

– Есть.

Иван Иванович остался в самоходке, а Павел с заряжающим и наводчиком забрались в бронированный вагон. здесь как будто бы Мамай прошелся: пулеметы были сорваны с креплений, коробки с лентами валялись на полу. И трупы, трупы… Везде было полно крови. Вот почему так мало пленных.

На стенке вагона Павел насчитал три пробоины, все – с правой по ходу поезда стороны. Стало быть, не его попадания, а его товарищей по оружию.

Через тамбур они перешли в пушечный вагон. На обеих стенках его зияли пробоины, следы пожара, валялись пустые огнетушители – немцы пытались сбить огонь, и им это удалось. Но и здесь было не меньше десятка погибших.

Павел осмотрел и пощупал бортовую броню. Точно, миллиметров двадцать пять, не больше. Стало быть, пробить стенку вагона можно было из их орудия даже издалека, километров с полутора. А он-то, наивный, думал, что у бронепоезда толщина брони, как у танка. Будь так, рельсовый путь не выдержал бы такой тяжести.

Павел с экипажем прошли остальные вагоны и везде встречали примерно одинаковую картину разрушений. Второй пушечный вагон выглядел даже еще хуже, он почти выгорел изнутри.

Павел со своими людьми выбрался из поезда и подошел к комбату:

– Одни убитые.

– Ну да, осколки от внутренних стен отражаются, потому всех наповал. Возись теперь с пленными! – недовольно бросил он. – Переведи им: пусть строятся и идут за нами. Кто не может идти – пусть на моторные отсеки садится.

Павел подошел к немцам. Все они были одеты в черную танковую форму.

– Кто старший?

– заместитель начальника поезда обер-лейтенант Ферлах! – четко доложил офицер.

Павел с интересом оглядел его форму. Это была уже знакомая ему форма танкиста – черная, с розовыми кантами на маленьких погонах.

– Сдать личное оружие! – распорядился Павел.

Унтер-офицер и офицеры сложили в кучу пистолеты.

– Раненые есть?

– Есть, господин лейтенант.

– Выйти из строя.

Немцы медлили. В строю стояли солдаты с бинтами на руках, ногах, головах. Но Павел видел в их глазах страх. Немцы боялись выходить, думая, что русские сразу их расстреляют.

– Раненым сесть на самоходки, остальные пойдут пешком. Ни один из вас не будет убит, ваша война закончилась, – успокоил их Павел.

Раненые вышли из строя на три шага.

– Идите к самоходкам. Остальным – направо, шагом марш! Ферлах, командуйте своими людьми. Только без попыток к бегству, сами понимаете, чем это чревато.

– Слушаюсь, господин танкист!

Ферлах громко отдал команду. Строй повернулся и замаршировал.

Павел подбежал к комбату.

– Ты что им сказал? – поинтересовался комбат.

– Раненым на самоходки, остальным – идти.

– Ну да, правильно. Тогда уж езжай впереди, а мы сзади, вроде как в охранении. Доведем до пехоты, сдадим под расписку.

– Слушаюсь.

Павел забрался в свою самоходку. Раненые немцы боязливо рассаживались по боевым машинам – на каждую влезли по десятку. Понятно, что многие из них пешком не дошли бы – Павел видел, как их вели под руки и подсаживали на броню их сослуживцы.

Самоходки стали медленно сопровождать колонну.

Идти немцам пришлось часа два, и все это время самоходки ползли черепашьим шагом. Идти по раскисшей земле было тяжело – на сапогах немцев налипло по здоровенному кому грязи. Но самоходчики довели колонну пленных до пехотного полка, и комбат сдал их контрразведчикам под расписку. Уже в полку комбат, радостно потирая руки, сказал:

– Ну, Сазонов, коли дырку в гимнастерке!

– зачем?

– Для ордена. Представления на тебя и экипаж писать буду. Бронепоезд мы уничтожили? Уничтожили! Команду его в плен взяли? Взяли – аж девяносто шесть человек!

Через две недели Павел и в самом деле получил награду – орден Красной звезды, а члены экипажа – медали «за отвагу».

Обмывали награды всем экипажем.

Подвыпив, Анатолий потер медаль рукавом комбинезона.

– Будет с чем с войны вернуться, пусть завидуют. Жалко, Игорь не дожил.

Помянули, не чокаясь, Игоря – светлая ему память.

А война шла своим чередом. Полк почти каждый день участвовал в боях. Фронт медленно, иногда по два-три километра, а иногда и по тридцать перемещался вперед, все ближе и ближе к сердцу Германии, к Берлину.

Гитлер бросил на Восточный фонт все резервы, перебросил с западного фронта боеспособные части, призвал в фольксштурм почти всех мужчин – от подростков до стариков.

На территории Германии наши танкисты и самоходчики столкнулись с массовым применением немцами фаустпатронов. В немецкой армии это оружие было уже два года, но первоначальный вариант пехоту не устраивал. Панцерфауст имел дальность стрельбы всего тридцать метров и в условиях полевых действий был далек от эффективного использования. Ну какой танкист в здравом уме в голом поле подпустит к себе фаустника на расстояние пистолетного выстрела? При штурме же окопов и траншей впереди танков шла пехота, автоматным огнем или штыком «вычищающая» немецкие траншеи.

В дальнейшем немцы учли несовершенство конструкции, доработали одноразовый гранатомет с кумулятивным подкалиберным боеприпасом, увеличив дальность выстрела до 60 метров. К тому же в условиях городского боя, что чаще происходило в Германии из-за обилия маленьких и больших городов, фаустнику было легче спрятаться в подвале, на этажах. И здесь, в городских условиях, фаустпатрон проявил себя в полной мере.

В самом начале боевых действий на территории Германии наши командиры не осознали в полной мере коварства и мощи этого нового оружия и действовали в городе, как в поле, не перестроившись организационно. По улицам шли танки, подавляя огнем пушек и пулеметов сопротивление немцев, а сзади их сопровождала пехота. Танки и самоходки беспощадно расстреливались. Бронетанковые части стали нести серьезные потери. К тому же в условиях городского боя проявился еще один недостаток бронетехники: у пушек не хватало возвышения, был мал угол подъема ствола, из-за чего невозможно было поразить цели, расположенные выше третьего этажа.

В этих условиях танкисты нашли выход. Они пускали вперед легкобронированные зенитные установки, которые изначально создавались с возможностью вести огонь в зенит. Огнем подавляли очаги сопротивления. Вместе с ними передвигалась пехота, «выкуривавшая» из домов немцев. А уже немного поодаль, метрах в двухстах, вне досягаемости фаустпатронов шли танки.

По указанию властей мирное население закладывало кирпичами оконные и дверные проемы, оставляя лишь амбразуры для стрельбы. Поперек улиц воздвигались так называемые «заборы». В землю вкапывался ряд бревен; параллельно ему на удалении 4–5 метров – второй ряд. Пространство между рядами забивалось камнями и песком. Для машин, легких танков препятствие становилось непреодолимым.

Наши танкисты и самоходчики нашли выход. Танки расстреливали «забор» из пушек, а потом гусеницей и броней проделывали проходы. А если угловые здания, к которым обычно примыкали «заборы», были малоэтажными, в один-два этажа, так не мудрствуя лукаво били их лобовой броней в стены и проезжали через проломы, ведя за собой пехоту.

Из-за острой нехватки бронетехники немцы стали воздвигать бронедоты. Прямо на улицах из бетонных блоков устраивалось укрытие, на него устанавливалась башня от танка, как правило – от «Пантеры», обладавшей хорошей броней и мощной пушкой. На перекрестках устанавливались неисправные танки – с поломанным двигателем или разбитой ходовой частью, использовавшиеся как неподвижные огневые точки. И Павел удивлялся надписям на стенах зданий – почти на каждом было выведено краской: «Победа или смерть!» или «Победа или Сибирь!» И даже: «Смерть или капитуляция!» Конечно, надписи эти оставляли не жители, а чиновники министерства пропаганды Геббельса. У жителей была одна задача – выжить любой ценой. Те, кто имел родственников в глубине Германии, заблаговременно перебрались туда. Находились и те, кто имел родственников за границей, вот только пограничники не выпускали людей за кордон. Питание в тыловых немецких городах было скудное, а во фронтовых его не было вовсе. Мало того, что не было электричества – прекращалась подача воды, а госпитали и больницы были переполнены.

В таких условиях батарея получила приказ поддержать «огнем и гусеницами» нашу пехоту, штурмовавшую немецкий город Наумбург. Танкисты уже успели взломать оборону города с востока и заняли несколько кварталов. Самоходки и пехота атаковали город с южной стороны.

В город удалось ворваться. Пушечным огнем самоходки подавляли пулеметные гнезда. Пехоте с трудом удавалось очистить от неприятеля дома. Дрались за каждый этаж, за каждую квартиру. Жители укрывались в подвалах.

За каждой самоходкой был закреплен пехотный взвод. Когда солдаты не могли ворваться в здание, поскольку входные двери были заколочены, подбегал их командир.

– Эй, самоходы! – Младший лейтенант бил рукояткой пистолета по броне. – Вон в то здание войти не можем, помогите!

Иногда решали вопрос выстрелом в стену фугасным снарядом. Чаще же самоходка ударяла корпусом и проламывала свежую кладку, державшуюся непрочно.

На соседней улице подбили фаустпатроном самоходку из их полка. К ней подобралась другая, чтобы вытянуть ее на тросе буксиром, но сожгли и ее. Поскольку улицы старых городов Германии были узкие, фаустпатрон становился едва ли не самым грозным и эффективным противотанковым оружием. Снаряд его прожигал кумулятивной струей малюсенькую – в несколько миллиметров диаметром – дырку в броне, но обладал мощным заброневым действием. Экипаж погибал, а боевая машина иногда выглядела целехонькой.

Ближе к вечеру по броне самоходки постучал рукоятью «ТТ» командир приданного взвода:

– Самоходы! за перекрестком, на улице, что вправо идет, стоит немецкий танк. Из пулемета шпарит, головы поднять не дает.

– Какой танк-то? Сам его видел?

– Большой, с крестами!

Павел спрашивал в расчете на то, что младший лейтенант хотя бы скажет, самоходка это или танк. А он – «большой»!

– заряжай бронебойным! Иваныч, вперед до перекрестка. Там поворачиваешь направо, и сразу – остановка.

– Понял, командир.

– Толик, немца сразу в прицел – и бей. Похоже, танк к перекрестку близко стоит. Если у него башня к нам развернута, времени будет мало.

– Сделаем, командир! Лишь бы не «Тигр»!

Самоходка взревела мотором и двинулась к перекрестку. Когда до него осталось три десятка метров, из-за угла показалась корма танка T-IV – он пятился задом. В голове у Павла пронеслось: «Не успеваем пушку довернуть!» И сразу же: «Надо его таранить!»

– Иваныч! Бей его! Газу!

Мотор самоходки взвыл на высоких оборотах, САУ рванула вперед и с ходу ударила «четверку» в бок.

Грохот был сильным. От удара двух бронированных махин двигатель самоходки заглох, а членов экипажа силой инерции швырнуло вперед, сильно приложив о броню. Павлу показалось, что он на мгновение потерял сознание.

Когда он пришел в себя, члены экипажа неловко возились на полу боевого отделения, пытаясь подняться.

– Ко… командир! Что это было? – спросил заряжающий.

По крайней мере, наводчик, механик-водитель и Павел видели немецкий танк и после приказа Павла ждали удара. заряжающий же приборов наблюдения не имеет, и для него таран был неожиданностью.

Анатолий держался рукой за разбитое о прицел лицо. Лоб был рассечен, из-под пальцев сочилась кровь.

– Василий, перевяжи наводчика! Иваныч, ты как?

– … твою мать! Рука болит! Сломал, наверное. – И тут же: – Командир, немец горит!

– Попробуй завести и отъехать от него.

Стартер прокрутил двигатель, но он не заводился. Вторая и третья попытки тоже были безрезультатными.

– Экипаж, забрать оружие, гранаты и покинуть машину! – приказа Павел.

Чертыхаясь и постанывая от боли, члены экипажа выбрались через кормовой люк. В той или иной мере травмированы были все. У Павла болело колено – он едва наступал на ногу. Но почувствовал он боль только тогда, когда выбирался из самоходки.

Немецкий танк лежал на боку. Из баков вытекал бензин, распространяя вокруг едкий запах химии. Из щелей люков сочился дым.

– Сейчас полыхнет! Уходим!

Павел окинул взглядом самоходку. Левый направляющий каток ее был разбит, гусеница сорвана. Эх, жалко машину! Ее вполне можно восстановить.

Экипаж успел сделать лишь несколько шагов по тротуару, как сзади все осветилось ярким пламенем – это вспыхнул бензин.

– Сейчас рванет, бежим!

Павел прихрамывал, но бежал со всеми.

Едва они удалились от места тарана на полсотни метров, как сзади рвануло. Немецкий ли танк взорвался или самоходка – оборачиваться времени не было, потому что по экипажу начали стрелять. Пули зацокали по кирпичу стены, обдав самоходчиков красной пылью.

– Командир, сюда! – Василий свернул во дворик. Вокруг было пустынно, не видно ни своих, ни чужих. Куда подевался младший лейтенант со своими пехотинцами?

С другой стороны дома раздался хлопок, по звуку похожий на фаустпатрон.

– Парни, за мной! Оружие наготове!

Вдоль стены дома они дошли до его конца. Там, лежа за мешками с землей, копошились двое немцев из фольксштурма. Один приготовился использовать фаустпатрон: планку прицела успел поднять, норовя сунуть трубу гранатомета под мышку, второй показывал ему рукой направление к цели. Оба были увлечены и не оглядывались назад.

– Огонь! – скомандовал Павел и выстрелил из «нагана» по фаустнику.

Из автоматов ударили по немцам заряжающий и наводчик. Оба немца были сражены наповал. Механик же даже не мог достать из кобуры револьвер – левой рукой он придерживал правую.

Надо идти к своим, в госпиталь. Иван Иванович держался молодцом, но он был бледен, на лбу выступил пот. Да и стоял он нетвердо, покачиваясь, как пьяный.

– Мужики, что-то голова кружится…

«Контужен, что ли?» – подумал Павел.

– Придержите Иваныча. Василий, дай автомат!

Павел пошел впереди, за ним Толик и Василий вели под руки Ивана. Шли задними дворами, поскольку на самой улице стреляли. Не хватало только под шальную пулю попасть!

Относительно быстро они добрались до пехотного батальона, и уже от них Павел связался по рации с комбатом, доложил, что самоходка сгорела и что требуется помощь раненому водителю. Комбат спросил, где они находятся, и пообещал прислать за ними машину.

Вскоре прибыл грузовичок «Додж 3/4». Парни разместились в кузове. Водитель ловко объезжал воронки и вскоре остановился на окраине городка.

– здесь медсанбат, приехали.

Таран ни для кого не прошел даром – в госпитале оставили весь экипаж. У Павла распухло колено, и нога едва сгибалась, вызывая сильную боль. У механика-водителя были сломаны правая рука и ребро. У заряжающего и наводчика установили сотрясение мозга и многочисленные ссадины, порезы и ушибы. Всех уложили в одну большую – человек на двадцать – палату.

Который уже раз за свою жизнь Павел попадал в госпиталь. Он уже не морщился, вдыхая госпитальные запахи, не вздрагивал при уколах и спокойно спал, когда рядом стонали или храпели другие раненые.

Учитывая, что повреждения не столь тяжкие, их не отправили в тыл, в эвакогоспиталь, чему экипаж был только рад, потому что появлялась возможность потом, после выписки, вернуться в свою часть.

Парни быстро шли на поправку, только плохо заживающая рука у Ивана Ивановича вызывала беспокойство.

Через две недели всех, кроме механика-водителя, выписали, а его отправили на лечение в тыл.

Через военного коменданта экипаж разыскал свой полк.

– С возвращением! – Комбат поочередно обнял каждого. – Очень вовремя! А почему не все?

– Механика-водителя отправили в тыловой госпиталь на долечивание.

– Что-то вашему экипажу с водителями не везет. Ладно, располагайтесь пока. Найдем для вас и самоходку, и механика.

Механик-водитель нашелся в этот же день – молодой разбитной парень, полная противоположность солидному и степенному Ивану Ивановичу. Едва представившись экипажу, начал травить анекдоты.

– Рядовой Александр Сытнев, можно просто Саша.

– Давно из учебки? – поинтересовался Павел.

– Давно! Три месяца как. Как раз перед Новым годом выпустили.

– Не воевал еще, стало быть?

– Не успел, – развел руками Саша. – А что вы все такие смурные?

– После госпиталя, всем экипажем туда попали.

– Подбили?

– Немецкий танк таранили.

– здорово! Прямо как Виктор Талалихин! Только он на истребителе.

Следующим днем они получали самоходку. В техпарке им показали боевую машину. Вся рубка ее была в шрамах от снарядов и осколков.

Павел поинтересовался, когда была выпущена машина.

– Да она же новая, полгода не будет, как с завода! Это же «сотка»!

И в самом деле, СУ-100 начали выпускать осенью 1944 года. Видимо, машина побывала в передрягах, и ей досталось.

Полдня экипаж принимал машину. Наконец они надоели помпотеху.

– Парни, чего вы ее, как девку на выданье, ровно свахи, осматриваете? Двигатель исправный, гусеницы сами подтянете, пушка стреляет – чего еще надо?

И в самом деле. Павел махнул рукой:

– Двигаем на заправку и в пункт боепитания.

Они заправили полный бак, получили снаряды, а потом направились в оружейку – за автоматами и гранатами – ведь самоходка из ремонта пришла «голой».

В полку было много новых людей. за те дни, что экипаж провел в госпитале, сменилась добрая треть личного состава. Вновь прибывших необстрелянных бойцов распределяли в опытные, успевшие повоевать экипажи. В технике недостатка не было – не 1941 год. Но потери были велики. Немцы дрались ожесточенно, однако Первый Украинский фронт за март здорово продвинулся вперед. Наши войска окружили и уничтожили группировку немцев в районе Оппельна, овладели городами Нейсе, Нетрелен, Рыбник, Ратибор, вышли к предгорью Судет и пересекли германо-чехословацкую границу. А в день, когда экипаж Павла вернулся в полк, командование Первого Украинского фронта получило директиву Ставки ВГК о подготовке наступления на Котбус и южнее Берлина.

Солдаты и командиры сами видели, что готовится наступление, хотя им никто об этом не говорил. В тылах накапливались свежие части, на склады завозились снаряды, патроны и топливо. Экипажам выдали новые карты с местностью вплоть до Берлина. Всем хотелось как можно быстрее добить немцев, ворваться в их столицу и завершить войну. Единственное, что расстроило Пашку и других командиров экипажей, – так это топографические карты. Судя по ним, их фронт будет наступать значительно южнее немецкой столицы. Стало быть, и лавры победителей достанутся их соседям – Первому и Второму Белорусским фронтам. Но Ставка решила именно так, а в армии приказы не обсуждаются, а выполняются.

Наступление началось 16 апреля силами трех фронтов – Первого и Второго Белорусского под командованием Г. К. Жукова и К. К. Рокоссовского и Первого Украинского фронта под командованием И. С. Конева. Войска Первого и Второго Белорусских фронтов наносили удар с востока на запад, прямо на Берлин. Войска Конева первоначально в штурме Берлина участвовать были не должны, их направление наступления проходило южнее немецкой столицы.

Первый Украинский фронт начал артналет в 6.15 утра, затем разом зажгли сотни дымовых шашек. Ветер сносил дым на немецкие позиции, и враг не мог стрелять прицельно. Причем немцы испугались, думая, что на широком участке фронта русские применили против них химическое оружие. Поднялась паника, поскольку противогазы имелись у немногих.

Под прикрытием дыма наши войска форсировали реку Нейсе и захватили плацдарм. Саперы и понтонеры приступили к строительству мостов и переправ. Тут же по ним пошли танки, самоходки, артиллерия. Плацдарм начал расширяться, расти в глубину.

К исходу дня войска Конева вышли ко второй полосе обороны на рубеж Котбус – Вейсвассер – Ниски. Бойцы же Первого и Второго Белорусских фронтов наткнулись на ожесточенное сопротивление немцев и смогли за день пройти всего несколько километров.

К исходу второго дня наступления, 17 апреля, войска Первого Украинского фронта смогли вплавь перебраться через реку Шпрее и занять плацдарм. Ночью по наведенным мостам на другой берег Шпрее пошла бронетехника. В этот же день Сталин приказывает И. С. Коневу повернуть 3-ю и 4-ю танковые армии на север и наступать на Берлин с юга.

На помощь Гитлеру к Берлину спешила группировка генерала Венка.

Тогда Павел и его экипаж не знали замыслов командования, маршалы и генералы были для них сродни небожителям. Их же солдатское дело простое – воевать там, где прикажут. Не отлынивать, не трусить, а драться самоотверженно и стойко, как и полагается русскому солдату. Собственно, в этой войне показали свое умение воевать только немецкие и русские войска. Румыны, венгры, итальянцы и прочие союзники оси показали себя воинством нестойким и к ожесточенным боям неспособным. И вооружение, и снабжение у них было значительно хуже немецкого.

Их самоходно-артиллерийский полк продвигался во втором эшелоне. Наши тяжелые танки и самоходки прорывали немецкую оборону и шли вперед, сея в немецких тылах панику и блокируя железнодорожное и автомобильное сообщение. В тылу наших наступающих войск оказывались укрепленные пункты, отдельные ДОТы и окруженные группы, попытавшиеся выйти на соединение со своими. Вот их-то и уничтожали части второго эшелона, служа одновременно резервом.

Павлу запомнились бои за Цоссен. Передовые части ушли вперед, немцы оказались в кольце. По их обороне нанесли удар наши штурмовики. Сначала прошлись реактивными снарядами по целям, указанным разведкой, вторым заходом отбомбились, на третьем поработали пушками.

Павел впервые видел вблизи, как «работают» наши штурмовики Ил-2.

Только «летающие танки» освободили воздушное пространство, открыла огонь артиллерия.

На позициях немцев творился огненный ад, все было затянуто дымом и пылью. Казалось, там в гуще разрывов не могло уцелеть ничто живое. Но когда танки, самоходки и пехота пошли в атаку, немцы встретили их огнем.

Самоходка Павла шла в сотне метров позади Т-34. Внезапно танк остановился и вспыхнул. Танкисты выбирались из люков, тушили горящую одежду, катаясь по земле.

– Толик, ты видел, откуда стреляли?

– Нет, у немцев все в дыму.

Самоходка подъехала к танку.

– Стой! – скомандовал Павел.

Приоткрыв люк, он осмотрел подбитую машину. Правый борт «тридцатьчетверки» повреждений не имел. Стало быть, немцы стреляли в левый борт. В лоб броню Т-34 могли пробить «Тигр» или «Пантера». Но у этих танков вспышка орудийного выстрела мощная, и они бы ее заметили.

– Саша, подай немного вперед и сразу разворачивай влево с остановкой. Василий, заряжай фугасным.

Самоходка выехала из-за прикрывавшего ее танка и развернулась влево. Павел приник к смотровым приборам, наводчик Анатолий – к орудийному прицелу.

– Командир, вижу! Пушка по курсу, влево десять.

Он только успел это сказать, как немецкие артиллеристы выстрелили, видимо, видели самоходку, но им в определенной степени мешал подбитый танк. Но поторопились немчики! Снаряд задел край боевой рубки и с визгом ушел рикошетом в сторону.

– Толя, хорошо целься! – Второго шанса немцы могут и не дать.

Павел видел, как над орудийным щитом мелькают стальные шлемы расчета – немцы перезаряжали орудие.

Самоходка выстрелила, вздрогнув телом и откатившись немного назад. Ее снаряд угодил рядом с пушкой. Взрывом орудие опрокинуло набок, а расчет просто разметало.

– Толя, правее двадцать еще одна! – Павел заметил еще одну пушку. Хорошо замаскированная, она выстрелила по другой цели, но Павел засек вспышку выстрела.

– Вижу, командир! Саша, доверни вправо двадцать. Василий, фугасный!

Самоходка выстрелила еще раз. Теперь поторопился Анатолий, снаряд лег в десяти метрах от пушки. Но взрыв тяжелого снаряда был мощным. Пушка осталась на месте, а прислуга полегла под осколками.

– Саша, вперед!

Самоходка рванула вперед, догоняя своих.


Глава 11
Рейхстаг

Прорываясь с боями, взламывая подготовленные позиции немцев, Первый Украинский фронт 21 апреля вышел к пригородам Берлина. Уже был виден в прицел город. Бойцы ликовали. Вот оно, сердце фашистской Германии! Казалось, еще напор, усилие, и столица нацизма падет!

Боевые действия остановила только опустившаяся ночь. К тому же необходимо было заправить боевые машины, пополнить боеукладки, поесть и выспаться. Бойцы вымотались в беспрерывных боях, часто не ели по нескольку дней. Лица танкистов и самоходчиков были черные от пороховой копоти, но умываться не было времени, сил и желания. Некоторые бойцы засыпали с котелком и ложкой в руке.

К исходу 22 апреля части фронта перерезали кольцевую автостраду вокруг Берлина и ворвались на его окраины. Теряя бойцов и боевые машины, вечером удалось достичь Тельтов-канала. Немцы взорвали большую часть мостов через него.

Ночью, под минометным и пулеметным огнем саперы сделали мостовой переход, и несколько танков успели к утру проскочить через него на другой берег.

Когда рассвело, немцы разбили мост из пушек. Тем не менее к исходу дня 24 апреля войска фронта смогли захватить городские районы Мариендорф, Ланквиц, Осдорф, Штандорф и соединиться с войсками Первого Белорусского фронта. Центр Берлина оказался окружен.

А на следующий день танкисты и самоходчики попали под бомбо-штурмовой удар нашей авиации. В условиях низкой облачности и плохой видимости летчики Первого Белорусского фронта приняли боевые машины Первого Украинского фронта за немецкие. Сказывалась неразбериха, когда в боевые порядки наших войск вклинивались немецкие позиции. Дело усугублялось еще и тем, что танковые и самолетные рации работали на разных частотах, и прямой связи с авиацией другого фронта не было.

Павел с экипажем тогда сидел на рубке самоходки, ожидая приказа комбата. Низко над крышами пронеслись наши истребители. Самоходчики вскочили, начали размахивать руками и подбрасывать в воздух шлемы, приветствуя наших соколов. Но шедшие следом за истребителями штурмовики неожиданно дали залп реактивными снарядами по батарее наших самоходок.

Укрыться на узкой улице самоходкам было негде. Самоходчики кинулись от боевых машин в стороны. Верхние части брони – башни у танков и рубки у самоходок – были из тонкой стали, защищавшей разве что от пуль и гранат, потому от штурмовиков защитой служить не могли.

– Бежим!

Павел спрыгнул с самоходки, отбежал подальше и, услышав вновь приближающийся рев авиационных моторов, упал в воронку от авиабомбы. С ним рядом плюхнулись на землю члены экипажа. Укрываться в домах было нельзя, они могли рухнуть и придавить собой.

Один за другим грохотали взрывы бомб. загорелась одна самоходка, взорвалась от прямого попаданиия другая.

Самолеты сделали еще один заход, обстреливая самоходки из пушек и подбив еще одну машину.

Когда штурмовики скрылись, экипажи собрались у разбитой батареи. Да и батареей-то теперь назвать ее было нельзя – в строю оставалось две самоходки.

Первый раз Пашка услышал, как может в гневе материться их комбат.

Немного остыв, он связался по рации с командиром полка. Оказалось, что досталось не только им. Была уничтожена еще одна батарея полка и несколько танков соседнего танкового полка. Их командиры связались с командирами дивизий, тут же узнали о трагическом происшествии в штабе армии. Дошло до Ставки, откуда приказали срочно разграничить на картах летчиков и танкистов зоны действия фронтов во избежание повторения трагедии. Ведь кроме техники погибли десятки людей, наших воинов.

Уцелевшие экипажи на грузовиках были доставлены в неглубокий тыл, а уже следующим днем получили из фронтового резерва новые самоходки. Только успели осмотреть машины, заправить их и получить боеприпасы, как последовал приказ – направляться в полк. Батарея в полном составе проследовала в район Мариендорфа.

Улицы были перегорожены сгоревшими трамваями и нашей подбитой техникой, засыпаны битым кирпичом, зияли воронками от бомб. Ощущение от увиденного – прямо-таки апокалипсис какой-то. К тому же город как вымер, местных жителей не было видно совсем.

По прибытии в полк батарея получила приказ – поддержать наступление пехотного батальона.

Самоходки выдвинулись к месту атаки. Батальон наступал сразу по нескольким улицам, и батарею разделили. Экипаж Павла и еще одна самоходка поддерживали атаку пехотной роты.

Солдаты поочередно перебегали вперед. Пока одни вели огонь по противнику, другие броском преодолевали 10–15 метров. Как только обнаруживалось пулеметное гнездо, миномет или пушка, пехотинцы давали знать, чаще всего – трассирующими очередями из ручного пулемета. Тогда уже в дело вступали самоходчики. Двигались они позади пехоты, опасаясь фаустников.

Каждый дом приходилось брать с боем, как цитадель. Немцы, казалось, были везде. Они стреляли из подвалов, из окон всех этажей. Пехота врывалась в дом, зачищала каждую квартиру, каждый этаж. Автоматная стрельба и взрывы гранат звучали почти беспрерывно.

Кто-то из немцев бросил сверху, на рубку самоходки, гранату. Она взорвалась бесполезной хлопушкой, ударив по броне осколками. Но Павел сделал вывод. Это везение, что граната была обычной, пехотной. Если бы она оказалась противотанковой – быть беде. Он приказал механику держаться посреди улицы и немного отстать от пехоты.

Павел бросил взгляд в смотровые приборы назад и удивился. На некоторых домах, только что взятых нашей пехотой, из окон уже свешивались белые флаги. Скорее всего гражданское население, прятавшееся от боев в подвалах своих домов, заранее приготовило флаги из кусков простыней и вывесило их, чтобы дом не обстреливался. Но, бывало, и из таких домов стреляли фаустники-одиночки.

И еще с одним фактом, покоробившим его, столкнулся Павел. Напротив жилого дома, за бруствером из кирпичей, немцы установили полевую 105-миллиметровую пушку. Она почти без перерыва обстреливала наступающую пехоту, пока самоходка Павла своим выстрелом не уничтожила ее прямым попаданием. Когда пехота продвинулась вперед, самоходка остановилась у разбитого орудия, и механик вдруг сказал:

– Парни, вы только поглядите!

Павел прильнул к смотровым приборам.

– Да нет, на пушку разбитую смотрите…

Пришлось приоткрыть люк. В смотровые приборы ближе 25–30 метров не увидишь ничего, мертвая зона.

Рядом с орудием валялись убитые немцы. Но главное – они были прикованы цепью за ногу к станине пушки. Доводилось Павлу слышать о смертниках, считал он это преувеличением, но теперь убедился воочию. Немцы приковали расчет к пушке, чтобы обслуга не сбежала, стояла до конца.

– Парни, смотрите все и запомните.

Анатолий и Василий открыли люк и удивились увиденному:

– Они что, всех своих вот так, цепями?

– Не знаю, Василий. Сам в первый раз вижу.

Прикованные цепью к пушке немцы производили тягостное впечатление. Это штрафники или расчет раньше проявил трусость? за что их так? У наших штрафников не было погон и знаков различия, и их сразу можно было опознать. На убитых немцах погоны были, но Павел не знал, как должны выглядеть немецкие штрафники. Такие штрафные роты и батальоны придумал не Сталин – их создал в 1940 году Гитлер. В Германии их называли «пятисотыми», в 540, 550, 560, 561-м служили уголовники, в 999-м – политические. Туда ссылали без срока. У немцев даже в СС была штрафная 36-я гренадерская дивизия «Дирлевангер». Если наши штрафники смывали вину кровью и после ранения освобождались, возвращаясь в свои части, то немцы служили в штрафных батальонах весь срок, присужденный им трибуналом. Впрочем, что наши, что немцы штрафников не жалели, бросая их на наиболее сложные и опасные участки фронта.

Меж тем пехота упорно продвигалась вперед, и за ними ползли самоходки.

Улица вывела их к небольшой площади, но едва пехотинцы сунулись туда, как немцы открыли по ней огонь из пушки.

К самоходке подбежал сержант и прикладом постучал по броне.

– земляки, выручайте, пушка головы поднять не дает.

– Где стоит?

– На площади. Там небольшое одноэтажное здание, так пушка справа от него. Снарядов не экономят, сволочи.

– Сейчас разберемся!

Павел закрыл люк на командирской башенке.

– Василий, заряжай фугасным. Саша, выезжаешь на площадь – сразу высматривай одноэтажное здание, правее от него – пушка. Постарайся корпус самоходки сразу на нее направить. Тут кто кого опередит.

– Сделаю, командир.

– Толик, не подкачай.

Самоходка выползла с улицы на площадь. Саша сразу тормознул, довернул корпус вправо.

Павел сам увидел в смотровые приборы одноэтажное здание и пушку правее него, стоявшую в отрытом капонире.

– Толик, давай!

Павлу было видно, как суетятся возле пушки немцы. Ствол ее хищно повернулся вправо, потом замер. И в это время громыхнула пушка самоходки, на мгновение опередив выстрел немецких пушкарей. Павел видел, как выстрелом от пушки оторвало колесо, и она скособочилась. Прислуга полегла рядом с орудием. А туда уже бежали наши пехотинцы.

От входа в здание, рядом с которым стояло уже разбитое орудие, заработал пулемет. Несколько наших пехотинцев упали.

– Толик, пулемет!

– Вижу, командир. Вася, фугасный!

И наводчик влепил снаряд по пулеметному гнезду. Тут же поднялись пехотинцы, один из них подбежал к зданию поближе и забросил в пролом стены гранату. Дождавшись взрыва, туда ворвались несколько автоматчиков, послышалась стрельба – они добивали раненых или уцелевших немцев.

Павел осматривал площадь – нет ли еще где замаскированных орудий или пулеметов?

Из зданий, окружавших площадь, велась автоматная и винтовочная стрельба. Но не будешь же снарядами стрелять по одиночным немцам? Эдак весь боезапас можно попусту перевести, и так уже в боеукладке меньше половины осталось, все больше бронебойных. Это в поле, где противоборствуют танки и самоходки, бронебойные снаряды самые востребованные, а в городе осколочные и фугасные нужны.

Запищала рация – комбат интересовался ситуацией.

– Продвигаемся понемногу, – коротко ответил Павел.

Положение на улицах почти везде было одинаковым. Скорее всего комбат хотел выяснить: не нужна ли помощь?

Самоходка подползла к одноэтажному зданию и остановилась рядом. Паша еще удивиться успел – что ему на площади делать, вроде бы не магазин, вывесок нет.

И тут по броне раздался удар, раздался взрыв, и почти сразу же наводчик закричал:

– Командир, горим!

Из моторного отсека шел дым, показались отблески пламени.

– забрать оружие, покинуть машину! – приказал Павел.

Наводчик и заряжающий схватили автоматы, подсумки и стали выбираться из самоходки. Павел схватил гранатную сумку и выбрался вслед за ними. Делалось все быстро. Самоходка железная, гореть вроде бы нечему, кроме топлива, но сгорала она в считаные минуты, и экипажи не всегда успевали покинуть машину. Самым распространенным поражением у танкистов и самоходчиков – впрочем, как и у летчиков, были ожоги. Павел уже горел, причем серьезно, потому огня теперь боялся панически.

Экипаж покинул машину. Из моторного отсека вздымались языки пламени, вовсю валил черный дым.

– Укрыться в здании! – приказал Павел.

Теперь его задачей было сберечь экипаж. На четверых у них было всего два автомата с четырьмя магазинами, личное оружие у механика-водителя и самого Павла да двенадцать гранат. С таким арсеналом бой с немецкой пехотой им не выдержать, тем более что у экипажа и опыта-то пехотного не было.

Через пролом в стене экипаж заскочил в здание.

– Фаустник, сволочь, подбил! – выругался Анатолий. – Пушек на площади нет, и выстрела я не слышал.

Павел осмотрелся. На полу валялись четыре трупа немцев, рядом – исковерканный пулемет. Это они влепили сюда снаряд, по пулеметчикам.

Павел снял с убитого немца автомат и подсумок с запасными магазинами. Глядя на него, вооружился трофейным автоматом и механик-водитель: все-таки с автоматом надежнее, чем с револьвером. Самоходчикам выдавали морально устаревшие револьверы системы «наган», потому как считалось, что из пистолета было затруднительно вести стрельбу через круглые бойницы. На боковых броневых листах самоходок, как и танковых башен, были небольшие бойницы для оборонительной стрельбы из личного оружия. В бою они изнутри закрывались броневыми пробками.

Всем был хорош «наган»: и безотказен, и стрелял точно, но по израсходовании семи патронов в барабане перезаряжался долго. Это не у «ТТ» или «парабеллума» – поменять опустевший магазин за пару секунд.

Экипаж находился в небольшой комнате. Василий ногой открыл дверь и, выставив вперед автомат, сделал шаг.

– Тут зал какой-то.

Держа оружие наготове, самоходчики вышли за ним, оказавшись в вестибюле станции метро. Только тут до Павла дошло, почему здание стоит в центре площади. Просто он на фотографиях видел, что над входом в станцию метро должна быть большая буква «М». Сам Павел, как и другие члены экипажа, в метро никогда не был. До войны этим видом транспорта владела только Москва.

В вестибюле метро стояла скульптура Гитлера. Василий подошел к ней, прочитал фамилию под головой на пьедестале и с размаху ударил по ней прикладом. Гипсовая скульптура распалась на куски.

– Я бы и по живому Гитлеру так же долбанул, чтобы череп развалился!

– Говорят, он в бункере, глубоко под землей сидит и шнапс ихний глушит.

– Насчет шнапса сомневаюсь, – заметил Павел. – Что делать будем, славяне?

– Самоходку нашу подбили. Что делать, придется своих ждать.

– И рации нет – со своими связаться, – в раздумье сказал Павел. – На улицах немцев недобитых полно, как бы под пулемет не угодить.

– А пойдем по линии метро? – загорелся Василий. – Оно же под землей – ни пуль, ни осколков. И метро заодно посмотрим. Я в нем не был никогда, будет что дома рассказать.

Павел достал из планшета карту и нашел станцию метро, на которой они сейчас находились. Вот только куда пути от нее ведут? Может быть, они в тыл, к своим выйдут, а может статься, что к немцам угодят. Не зная линий, не имея ориентиров, заблудиться под землей очень легко.

Он стоял, раздумывая. В принципе всегда можно вернуться назад, к этой станции. Он попытался сориентироваться, куда идти по линии. То, что на юг, к своим – это понятно, только как без компаса понять, в какой стороне юг?

По ступенькам они начали спускаться вниз. Станция была неглубокого залегания, перрон в полутьме, едва мерцали лампочки аварийного освещения. Из туннеля тянуло сквозняком.

У перрона стоял метропоезд с распахнутыми дверями.

Бойцы подошли поближе и увидели, что в вагонах полно мирных жителей. Они сидели на скамьях и своих узлах, лежали в проходах.

Немцы увидели воинов и замерли в ожидании. В полутьме им было сразу не понять – это немецкие танкисты или страшные русские, которыми их пугал Геббельс. Комбинезоны и у тех и у других темные, на головах – почти одинаковые танковые шлемы. У двоих в руках – советские ППШ, у двоих – немецкие МР-40. Вот и гадай, житель Берлина, кто перед тобой.

Павел шагнул в вагон, поднял руку:

– Наверху, на площади, еще стреляют, поэтому прошу оставаться здесь до вечера. Подскажите, где ветка на юг?

– Поезда, солдат, уже несколько дней не ходят, – ответил пожилой очкарик с рюкзаком в руках.

Толпа, услышав немецкую речь, успокоилась, приняв солдат за своих, а Павел продолжил:

– И все-таки, какой туннель ведет на юг?

– Вот этот, – показал рукой толстяк с саквояжем, – но я бы не советовал вам туда ходить, там уже русские.

Павел поблагодарил жителей, вышел из вагона и махнул рукой своим. Самоходчики подошли к краю платформы и спрыгнули на рельсы. Перед ними, едва освещенный редкими лампочками, уходил вперед и немного под углом туннель.

Павлу идти в темное чрево расхотелось – без знания или схемы можно заблудиться.

– Идем, командир! Не в лесу! Тут заплутать нельзя, дорога-то одна, – хохотнул Саша.

Выглядеть человеком нерешительным, а пуще того – трусом Павлу перед экипажем не хотелось. Он планировал пройти один перегон – до следующей станции – и выйти на поверхность. Одно неясно: какой длины этот чертов перегон – километр, два, три?

В некоторых местах в стыках тюбингов сочилась и капала вода. звуки шагов и позвякивание оружия гулко раздавались под сводами.

Туннель с небольшим уклоном вначале шел вниз, затем – горизонтально.

Наверху, на земле, почти над туннелем, здорово громыхнуло, и из стыков тюбингов – бетонных колец, из которых был собран туннель, посыпался песок.

– Не иначе, бомба упала.

– Ага, не хватало только, чтобы нас здесь завалило, – заметил Анатолий.

От такой перспективы всем стало неуютно и захотелось как можно скорее выбраться на поверхность.

Они вышли к развилке туннеля. От основного входа вправо уходил еще один, тускло поблескивая рельсами.

Экипаж остановился, все смотрели на Павла так, как будто он знал, куда идти. А он и подумать не мог, что под землей могут быть ответвления.

– Идем прямо! – решительно сказал он.

Теперь, после развилки туннель стал подниматься вверх. Подъем был невелик, но заметен.

Они успели прошагать с четверть часа, как идущий впереди Саша остановился.

– Командир, впереди какое-то движение.

Самоходчики остановились. Павел стянул с головы шлем – так было лучше слышно.

И в самом деле, в отдалении слышались шаги, приглушенные расстоянием голоса.

– Ложись! Оружие к бою!

Павел и Василий улеглись справа от рельсов, Саша и Анатолий – слева. Передернули затворы автоматов.

Неизвестные приближались. Кто они – немецкие солдаты или мирные жители? А может быть, такие же, как и они, русские?

Стали видны темные фигуры. Когда они поравнялись рядом с тускло горевшей лампочкой, Павел увидел у них на груди автоматы. Военные, только чьи?

Солдаты прошли еще немного, и стали отчетливо слышны голоса. Речь звучала немецкая.

– Огонь! – скомандовал Павел и первый нажал на спусковой крючок.

Грохот выстрелов в туннеле оглушил. Даже в шлемах он бил по ушам. Пули попадали в бетон, ударяли по рельсам и с противным визгом рикошетировали.

Немцы не ожидали, что под землей могут оказаться русские, не были готовы к бою и потому не успели открыть ответный огонь.

Самоходчики немного выждали. Немцы не шевелились.

– Василий, пойди посмотри. Только держись в стороне, ближе к стене, не перекрывай сектор обстрела, – приказал Павел.

Василий вздохнул, поднялся и, неловко спотыкаясь в темноте о шпалы, пошел к убитым. Через несколько минут он крикнул:

– Все наповал!

У убитых забрали запасные магазины и с осторожностью пошли дальше. Шлем Павел больше не надевал – слух для них сейчас был важнее, чем зрение.

Они добрели до платформы. зал станции был пуст. Со стороны лестницы доносилась приглушенная стрельба.

Экипаж, держа наготове оружие, поднялся в вестибюль. Павел прочитал название станции – «Унтер ден Линден». Что-то вроде Липовой аллеи. Слышал он о такой улице в Берлине. Павел напряг память. Точно, это же центральная улица, на ней Бранденбургские ворота уже 200 лет стоят, и Рейхстаг недалеко, в полутора километрах. Вот это их занесло! Скорее всего на той развилке надо было вправо уходить.

Выход со станции был заложен мешками с землей, но боковой – свободен.

Павел осторожно выглянул на улицу через стекло, крест-накрест заклеенное бумагой.

Недалеко от вестибюля спиной к ним хлопотал у пушки орудийный расчет. Павел понял, что наши войска недалеко, иначе зачем бы немцам стрелять?

Решение пришло сразу. Двоим нужно одновременно выбежать из здания, расстрелять из автоматов прислугу, а пушку вывести из строя.

Павел подошел к своим парням. Вытащив из гранатной сумки две гранаты Ф-1, он рассовал их по карманам комбинезона.

– Анатолий, идешь со мной. Вы двое страхуете нас здесь. Толя, выбегаем из здания, прямо перед нами пушка. Расстреливаем прислугу и возвращаемся назад. Если получится, надо еще пушку вывести из строя.

– А может – ну ее, эту пушку? Перестреляем прислугу – и в туннель?

– Надо попробовать. Пошли.

Они встали у дверей, взвели затворы. Анатолия Павел выбрал потому, что у него ППШ – машинка более скорострельная и с большей дальностью эффективного огня.

– Готов? – спросил Павел.

– Готов!

– Пошли!

Первым выбежал из двери Павел, сразу же за ним – наводчик. Прислуга назад не оглядывалась и, что у нее за спиной делалось, не видела, сосредоточив все внимание на том, что находилось у нее впереди.

Оба самоходчика сразу же открыли огонь по артиллерийскому расчету. Анатолий стрелял по уже сраженным немцам, пока автомат не щелкнул затвором вхолостую.

Павел бросил опасливые взгляды по сторонам, но в грохоте боя на них не обратили внимания. Он кинулся к пушке, споткнувшись о пустые гильзы, во множестве валявшиеся между станин, выхватил из кармана гранату, сорвал чеку и сунул ее в казенник, рычагом закрыл затвор и, пригнувшись, опрометью бросился в вестибюль.

Раздался глухой взрыв – это сработала граната в казеннике. Теперь без капитального ремонта пушка стрелять не сможет.

Павел влетел в дверь, едва не сорвав ее с петель.

– Уходим! – Он опасался, что немцы могли заметить их вылазку и пустить по их следу пехотинцев.

Экипаж кинулся бежать влево, к тому туннелю, откуда они недавно вышли. По шпалам они помчались назад. Миновав убитых немцев, перешли на шаг, восстанавливая дыхание.

Спереди раздался глухой шум.

– Поезд идет, что ли? – удивился механик Саша.

Павел прислушался. Похоже на поезд, тем более что звук приближался.

В тусклом свете ламп впереди заблестела вода.

– Вода в туннеле, командир! – заметили опасность парни.

– Бежим вперед, до ответвления!

У них было два выхода – добежать до близкого бокового ответвления или вернуться назад.

Из двух зол Павел выбрал туннель.

Вода уже добралась до щиколоток. Грязная, мутная, несущая всякий мусор, она быстро прибывала.

Когда самоходчики свернули на развилке в боковой туннель, она доходила уже едва ли не до верха кирзовых сапог. Их спасло то, что туннель тоже имел небольшой подъем.

Парней не приходилось подгонять – никто не хотел утонуть в туннеле.

Постепенно уровень воды становился меньше, а потом они и вовсе выбрались на сухое место.

– У меня в сапогах хлюпает, – пожаловался Саша.

– У меня тоже, – заметил Василий.

– Две минуты перекур, – разрешил Павел.

Промокшая обувь быстро набьет ноги. значит, надо дать бойцам возможность вылить из сапог воду и выжать портянки.

Меж тем вода стала подбираться к ним снова. И только экипаж обулся, как Павел скомандовал: «Вперед!»

Подгонять бойцов не было нужды – прибывающая в туннеле вода делала это лучше любых приказов.

Впереди посветлело, показалась платформа какой-то станции. Располагалась она почти на поверхности, поскольку свет проникал через окна над платформой. здесь было полно мирных жителей с детьми и скудными пожитками. Появившиеся из туннеля самоходчики их испугали. Поднялся гвалт, многие повскакивали.

Павел поднял руку и крикнул, перекрывая голоса:

– Внимание! Мы русские танкисты! Мы не причиним вам вреда! В туннеле поднимается вода, станция может быть затоплена! Прошу всех подняться на поверхность и освободить станцию.

Меж тем вода уже журчала по рельсам.

Жители стали хватать узлы, поднимать на руки маленьких детей – все бросились к выходу. Образовалась давка.

– Выходим организованно, – снова зазвучал голос Павла. – Сначала женщины с детьми, потом мужчины!

Движение к выходу стало более упорядоченным. Немцы – нация организованная, привыкла подчиняться приказам.

Экипаж удивленно смотрел на Павла.

– Ты где так выучился по-немецки чесать? – наконец выговорил Василий.

– До войны пацаны знакомые были из немцев, – вынужден был сознаться Павел. – Берите детей, будем пробиваться к выходу.

Он поднял на руки мальчугана лет четырех – мать вела его за руку, другой рукой прижимая к себе грудного ребенка. Женщина подняла на Павла взгляд, в котором уже не было ничего, кроме безмерной усталости, и он сказал ей:

– Иди за мной.

Обхватив малыша обеими руками и прикрывая его от случайных толчков, Павел нырнул в толпу.

Люди расступались перед русскими. По примеру командира несли детей и остальные члены экипажа. Выбравшись из вестибюля, они вернули детей матерям. Толпа медленно расходилась.

– знать бы еще, что за станция и где наши.

В этом районе стрельбы не было. Низко над головой прошла пара советских штурмовиков, через несколько минут послышались взрывы бомб.

На улице появилась марширующая рота наших солдат.

– Ура! – закричал Саша. – Добрались до своих!

Павел подошел к командиру пехотинцев и уточнил по карте, где они находятся.

– Самоходчиков не видел? – спросил он у лейтенанта.

– Вот там танкисты стоят, а самоходчиков не видел.

Павел поблагодарил.

– Экипаж, за мной!

Они добрались до перекрестка, где стояли два Т-34. Павел объяснил командиру танка, что их машину подбили и ему необходимо связаться с комбатом.

– Давай, земляк! Только я сильно сомневаюсь, что тебе это удастся. В эфире такое творится! – Танкист махнул рукой.

Павел забрался в танк, надел шлемофон и подключился к ТПУ. В наушниках стоял треск, слышались переговоры нескольких экипажей. По просьбе Павла стрелок-радист настроился на волну самоходчиков.

Павлу повезло – после третьего вызова комбат отозвался.

– Сазонов, ты? – удивился он. – А мы тебя уже похоронили. Самоходку твою сгоревшую обнаружили. Ты где?

– У танкистов попросился на связь выйти.

– Давай в батарею. Карта есть?

– Есть.

– Ищи в квадрате 64–17.

– Понял, конец связи.

Павел поблагодарил танкистов, определился по карте с направлением. Получалось – самоходчики стояли в трех кварталах.

Шли, прижимаясь к зданиям – так было безопаснее, и уже часа через два выбрались к батарее.

Комбат обнял на радостях.

– Не чаял тебя в живых увидеть, чертяка! Рассказывай.

Павел рассказал о том, как их поджег фаустник, как они блуждали по туннелям метро. Комбат выругался:

– Чего тебя в подземелье понесло? Немцы какой-то канал сами взорвали, метро затоплено. Ладно, победителей не судят. В батарее только одна моя машина осталась.

– А экипажи?

Комбат огорченно махнул рукой:

– Только твой один и вернулся. Фаустники проклятые пожгли. Мы в полк возвращаемся, забирайтесь на броню.

Ехать – пусть даже на броне, а не в рубке – лучше, чем идти. Экипаж мигом взобрался на моторное отделение.

От полка, собственно, осталось одно название. Уцелели технические службы, медпункт. Только вот из машин осталось всего три самоходки. Однако никто не унывал. Они в Берлине, они дошли!

Пока вышестоящее начальство решало, что делать с полком – отправить в тыл на переформирование и на заводы для получения новой техники или укомплектовать из нескольких полков один боеспособный – бойцы отъедались и отсыпались. Павел днями просиживал у технарей – слушал радио. Наши передавали о боях в Восточной Пруссии, в Чехии. Немцы на своих частотах вещали все больше нацистских призывов к обороне и бравурную музыку.

Но 30 апреля на немецких каналах творилось непонятное. Новости об отражении атак союзников на западном фронте прерывались музыкой, больше похожей на траурную. Наконец диктор передал, что вся полнота власти переходит к адмиралу Деницу, поскольку любимый нацией фюрер умер.

В этот день о самоубийстве Гитлера и Евы Браун наши еще ничего не сообщали.

Взволнованный услышанным, Павел поспешил к комбату. Несколько минут комбат сидел молча, переваривая услышанное от Павла.

– Ты вот что, Сазонов, молчи пока. Сообщение может оказаться немецкой провокацией.

Павел кивнул, хотя в душе он был не согласен с комбатом. Тот уловил его внутренний протест:

– Начнешь всем о смерти Гитлера говорить, сразу спросят – как узнал. Наше радио еще ничего не сообщало. Соображаешь?

– Молчать буду.

А на следующий день радио сообщило, что 1 мая, в 3 часа утра над Рейхстагом водружен флаг Победы. Назывались имена Алексея Береста, Мелитона Кантарии и Михаила Егорова из 150-й Идрицкой дивизии.

Самоходчики ликовали. Еще шли бои, еще обе стороны стреляли друг в друга и гибли люди, но солдаты и офицеры чувствовали – войне конец. Пройдет несколько дней, прекратится стрельба, наступит такой долгожданный мир. Четыре тяжелейших года позади! Сломили хребет фашистской гадине!

Солдаты старших возрастов поговаривали о скорой демобилизации. Как же, май месяц, сеять пора, соскучились руки по работе. Только они не знали, что впереди их ждет еще одна война – с Японией. И части наши уже в июне и июле будут переброшены на восток.

У кухни экипаж Павла встретился с комбатом:

– Сазонов, не хочешь к Рейхстагу сходить?

– Чего я там забыл?

– Солдаты и командиры на память на стенах расписываются.

Павел согласился.

До Рейхстага добрались на полковом «Виллисе».

Здание Павла не впечатлило. Разрушенное, со многими выщерблинами от пуль и осколков, полусгоревшее. Наверху, на восточной стороне, к скульптуре кайзера Вильгельма было привязано красное знамя, названное потом знаменем Победы. На куполе гордо реяло еще одно.

Стены Рейхстага были исписаны фамилиями наших солдат и командиров. Кто-то царапал на стене штыком, кто-то – мелом или углем.

Павел поискал на ступенях и около входа что-нибудь острое. Нашел штык от немецкой винтовки, подтащил к стене пустой снарядный ящик, взобрался на него и нацарапал одно только слово: «Стародуб». Потом помедлил и продолжил: «Сазонов, Куракин, Игорь из Пензы» – вылетела вдруг из памяти фамилия погибшего в бою механика-водителя. Погибшие, как тысячи и миллионы других, они были достойны записи на стене Рейхстага.

Вечная им память!


Оглавление

  • Глава 1 Новобранец
  • Глава 2 Трофей
  • Глава 3 Прохоровка
  • Глава 4 Панцергренадер
  • Глава 5 Перебежчик
  • Глава 6 Лейтенант
  • Глава 7 Снова в танке
  • Глава 8 Хитрая пуля
  • Глава 9 Дуэль
  • Глава 10 На Берлин!
  • Глава 11 Рейхстаг
  • X