Евгения Михайлова - Плата за капельку счастья

Плата за капельку счастья 833K, 157 с. (Частный детектив Сергей Кольцов)   (скачать) - Евгения Михайлова

Евгения Михайлова
Плата за капельку счастья

© Михайлова Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *


Предисловие

В этой книге переплелись реальные события, вымысел и фантастика. Так я с позиции сегодняшнего дня увидела перспективу грядущих событий. Цивилизацию строгой науки и передовой мысли. Будущее смотрит нам в глаза, оно обучаемо.

Писать этот роман временами было тяжело и больно. Но я уверена, что так может быть. Исчезнут навсегда глобальные войны. На страже мира встанет мысль, а не армии и не бомбы. Любая агрессия и античеловеческая ненависть разобьется о непробиваемую мощь интеллекта.

Гуманистика, просвещенная, гибкая, подчинит себе все достижения науки, техники, великие идеи и станет единственным элитным подразделением на Земле. Она соединит доброту без границ и предельную, необходимую жестокость.

Но во имя мира и справедливости жертвами могут стать и самые лучшие, самые храбрые. Такова логика борьбы.

Таков мой детективный роман-событие о мире и любви.

Честь имею. Евгения Михайлова
ЗА ОКНОМ ЖИВОДЕРСКАЯ РАТЬ
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.
Сергей Есенин

Все персонажи и НЕ все события романа вымышленные



Часть первая
Берта и любовь


Глава первая
Встреча Берты

Влюбилась, что ли? Да нет, так не бывает. Просто на рассвете под потоками дождя прошел мимо Берты незнакомый человек. Почему-то поздоровался. Она его видела впервые. Впрочем, он не поздоровался, всего лишь буркнул «здрасте», как знакомой сто лет соседке. Она ответила. Но она точно не знает этого человека. А он, получается, живет здесь, раз вышел из соседнего дома с собакой. С девочкой золотистого ретривера. Возможно, к кому-то приехал. Берта шла со своей шоколадной и шелковистой бульдожкой Тусей. Кто не знает, то французская бульдожка – это такая прелесть – крошка, приветливая, глазастая и сплошное несовершенство. Грациозная в неуклюжести и красивая в неказистости. Берта подумала, что ее Туся отличается от золотистого ретривера, как она сама не похожа на его хозяина. Он был… Как сказать… Через месяц Берте тридцать, а такого мужчины она не встречала никогда в жизни. Он был как раз совершенством в своей мокрой «собачьей» куртке, узких джинсах, с седыми висками в молодых волосах, даже голос, которым он буркнул приветствие, звучал особенно, совершенно.

И все. Прошли и прошли. Туся пыталась заигрывать с золотистой незнакомкой, распустившей павлиний хвост, несмотря на дождь, но та мягко переступила через это несовершенство пушистыми ногами. Берта никому не дала бы через себя переступить, потому она ускорила шаг, проходя мимо мужчины и ретривера, и не оглянулась. И зачем ей было оглядываться, если у нее такая прекрасная зрительная память; все, что увидит, прячется в радужке надолго. В радужке ореховых глаз, глаз цвета Туси.

Ничего не случилось. Никому не расскажешь. Нечего. А ведь случилось на самом деле! Этот дождь, который стремился к совершенству ливня, нравился Берте, потому что был стеной между нею и другими людьми, между нею и скучными, несчастливыми домами, между нею и тем, что было. Между тем, что в душе и глазах, и тем, что она увидит дома в зеркале. Ведь в зеркале она увидит жалкую брошенку. С плотным, даже пышным телом, которое приходится укрощать садистским бельем. Но до сих пор для нее было главным, что ее воспитанникам в детском саду нравится такая уютная и теплая Берта.

Они с Тусей вернулись в квартиру. Дома было, кажется, более промозгло и холодно, чем на открытом пространстве. Берта вытерла и привела в порядок собаку, покормила ее. Встала перед зеркалом в прихожей и рассмеялась, увидев себя и Тусю. Новые собачники на их площадке нередко после знакомства спрашивают:

– Ой, я не помню, а кто из вас Берта и кто Туся?

Действительно, иногда встречаются и женщины Туси, производное от Натуси и Настуси, и бывают собачьи девочки Берты. Люди очень любят так называть своих собак. Красивое имя. Берта – это светлая, великолепная. Мало кому Берта говорит о том, что имя у нее – родовое. Так звали прапрапрапрабабушку, немецкую графиню Берту Альтан. Русский дворянин привез на родину немку-жену, их внуки попали в мясорубку пролетарской революции, прабабушку Берту из Гулага привез в Москву кузнец Иван. Здесь появился дедушка, познакомились мама с папой, а потом родилась она, среднестатистическая москвичка Берта, воспитательница детского сада, от которой за месяц до ее летнего отпуска ушел муж. Ушел к другой и вывез из дома всю электронику. Квартиру Берте купил отец еще до замужества. Впрочем, алименты на сына бывший супруг обещал платить с реальной зарплаты, а не с белой. Вот и вся ее биография до сегодняшнего дня. А сегодня Берта встретила незнакомого мужчину, который поздоровался с ней под дождем.

Она вошла в ванную, тщательно закрыла за собой дверь, как будто кто-то мог за ней подглядывать. Сняла мокрую одежду, влажное белье, пустила в ванну горячую струю, подождала, пока пар начнет туманить зеркало и трогать ее тело своей теплой и мягкой лапой. Она задумчиво смотрела на свое отражение. Сейчас, когда все становится теплым, влажным и нечетким, она очень похожа на ту Берту Альтан, которую когда-то привезли в Россию. Мама утверждает, что она даже красивее далекой прабабки. Конечно, у графини вряд ли были такие широкие упругие бедра, такая полная грудь. Это уже по части дочерей кузнеца Ивана. Берта посмотрела на себя глазами незнакомого мужчины. Никогда раньше такое не приходило в голову. Времени не было, да и нужды, которой, впрочем, нет и сейчас. Просто посмотрела. Ужас, конечно. И эти гладкие каштановые волосы, которые она стрижет сама, по прямой. Подруга помогает сделать такую же прямую челку. Что-то вроде ухода за лошадиной гривой. Ужас? Берта вдруг подумала: а может, нет?


Берта была автором своего несовершенства. Мама говорит, что дело в ее пуританском воспитании. Она, родив девочку нереальной красоты, с раннего детства внушала ей, что это неприлично – выделяться среди других людей. Что они – потомки древнего рода с очень строгими и демократичными традициями скромности и кротости. Что самый тяжкий грех высокого рода и выдающейся красоты – отдавать себе в этом отчет. Считать это достоинством и преимуществом. Это не заслуги. За это судьба больно наказывает. Так Берта и запомнила: нескромность больно наказывается. И делала все, чтобы быть такой, как все, старалась скрывать любое превосходство – как во внешности, так и в способностях, интеллекте. Когда у нее начинались неприятности, она сразу вспоминала о строгом нраве судьбы и начинала бороться с собственным пленительным обликом. Скорее всего, в этом, а не в предке кузнеце Иване, происхождение ее полноты. С неприятностями Берта боролась с помощью сладкого. С завистью подруг – отсутствием нормальной одежды и какого-либо ухода за собой. Потом начались проблемы с Колей, за которого она вышла замуж по принципу известного анекдота: он такой нудный, что легче дать, чем объяснить, что ты его не хочешь. И все тот же принцип демократичности: не хотелось обидеть – показать, что считает его ниже себя. В результате он проел мозг цитатами своих бабушки и мамы: «Мужику жениться на красивой бабе – это себя не любить». Вот Берта ему и помогала себя любить.

Она постояла под горячей водой, вышла розовая и покрытая каплями, как роза в росе. Боже, дошла до сравнений безумной Офелии. Подруги очень любили выражать Берте сочувствие по поводу того, что ее бросил муж. Она не портила им удовольствия. Не говорила, что не страдает, что не любила своего Колю, а уж тем более не любила так, как любят в книжках, как предок-дворянин любил Берту Альтан. Как Иван-кузнец влюбился в другую Берту Альтан, раз свободой и жизнью рисковал, чтобы добиться разрешения на брак с врагом народа. Сильный, красивый сибирский мужик с могучими и талантливыми руками продавал овощи со своего огорода хозяйственной службе лагеря для политических заключенных, неподалеку от которого он жил. Берту Альтан он увидел сквозь колючую проволоку, когда она шла с отрядом на работу. И запомнил ее бледное и светлое, как солнечное сияние, лицо. Влюбился. Стал приезжать именно в это время, стоял и смотрел. А потом Берту выпустили досрочно из-за подозрения на чахотку. Она вышла из ворот, в резиновых сапогах на босу ногу, в списанном ватнике, прошла десяток метров и упала без сознания. И было первым везением этих двоих то, что нашел ее именно он, Иван-кузнец. Принес на руках в свой дом, вызвал хорошего врача, который был у них в поселке на поселении, выходил. Потом продал дом, все хозяйство со скотиной и повез Берту в Москву, к известному хирургу с письмом от его ссыльного коллеги. Иван добился разрешения на брак. Хирург сделал Берте операцию на легком. Они со всем справились. Это была красивая, любящая семья. Родился сын. И началась война. Из-за судимости Берты Ивана отправили в штрафной батальон. Воевал и погиб. Без могилы.

Берта больше всего любит покой и тишину. Ей хватило грома, крови и страданий предков. Она легко отпустила Колю к его новой избраннице – богатой наследнице Клаве. Объективно они больше подходят друг другу. А Берте подходит, когда ее не попрекают каждый день тем, что она неэкономная, нехозяйственная, нестрогая мать, не наказывает сына, не… «А не пошел бы ты…» – сказала однажды Берта. И с нетерпением ждала, пока Коля упакует свою дорогую электронику. Кстати, прихватил и кое-что из того, что сам купил сыну. Когда за ним закрылась дверь, Берта сбегала и купила точно такие же ноутбук и планшет в ближайшем салоне. Владику сказала, что Туся сбросила со стола и разбила старые. Сын обрадовался новым гаджетам.

Сейчас Владик в деревне у мамы. Ему там хорошо. Мама тоже больше всего любит покой и тишину. Ее зовут Мария.

Выйти завтра в то же время, пройти по тому же месту. Берта видела, из какого подъезда он вышел со своей золотой собакой. Встретиться и спросить: как я тебе показалась? Просто спросить! Как Туся сегодня спросила у этой золотуньи. А та, как графиня, сказала: ты мне вообще не показалась. У меня род древнее и краше. Сколько ерунды в отношениях придумали люди, как ушли они от простоты и естественности, вот почему они так невыгодно отличаются от своих братьев и сестер меньших.

Но она утром пойдет туда. А пока нужно одеваться, готовить еду, брать чистые и сухие подстилочки из одеял, детские простынки, оставшиеся от Владика, и бежать к Рексу.


Берта бежала к тому двору, где ее ждал Рекс, и вдруг сообразила, что мужа, который сказал: «Только попробуй. Или я, или еще одна собака», – этого мужа больше у нее нет. И она может привести Рекса к себе домой! Какая же она глупая! Она не смогла перестроиться после ухода Коли, решала какие-то свои дела, а Рекс все это время ждал. Только не надо торопиться теперь. У нее скоро потечет Туся. Это большая проблема. Но она решаемая. Сейчас все же лето. Рекс пережил такую ненастную весну в своих будках, которые она ему старательно строила. Кто-то их постоянно уносил или рубил топором, а она вновь заказывала по Интернету, нанимала рабочих, и Рексу ставили новый дом. Он побудет еще недельку в том дворе, где дети выплакали у родителей разрешение, чтобы он жил у них. Это дети назвали его Рексом. Ей хотелось бы назвать его Джоем. Она просто тает от его красоты и благородства. Это не пес, а радость. Но пусть будет Рекс, как называли дети. Он привык.

Еще не все закончили учебный год, Рекс продолжит, как всегда, провожать их в школу, пока не разъедутся по дачам и лагерям. «Ничего не делай резко, – так учила Берту мама. – Ко всему нужно привыкнуть и дать привыкнуть другим».

И Берта позвонила в ближайшую ветклинику, записала Тусю на стерилизацию.

– Ничего, детка, – сказала она вопросительным карим глазам. – Тебе не будет больно. Зато потом у тебя появится брат и защитник.

В общем, все так и решится. Берта, конечно, знает, что стерилизовать необходимо, что опасно пропустить возраст, когда у нерожавшей и нестерилизованной суки обнаружится онкология, как у большинства. Но так было жалко резать Тусю. Ветеринар всякий раз говорил ей: «Ты все-таки соотнеси несколько часов дискомфорта после операции с опасностью мучительной гибели». Вот Рекс и помог сделать этот шаг, улыбнулась Берта.


Глава вторая
Встреча Рекса

Его все называли красавцем. Был момент, когда его, маленьким пушистым щенком, подняли сильные руки над теплой мамкой Симой, сибирской лайкой. Он крутился и пытался лизнуть того, кто его держал. А Сима вдруг завыла. И он сразу замерз. Он уже научился понимать свою мать. Она плакала, умоляла, чтобы ей его оставили, чтобы его не убили. У него заслезились молочные глазки. Ему очень понравилось жить. Он знал своего отца – черного большого ньюфаундленда. И тот в своем вольере тоже завыл, бросился на решетку, зарычал, залаял.

И мужской голос сказал:

– Этого оставим. Этот красавец. Его купят.

И он остался с мамой Симой. Потом его действительно купила женщина с теплыми, добрыми и щедрыми руками. Он так понял, что это тоже его мама. Он ее полюбил. В нем с рождения так билась и рвалась любовь. К другим собакам, к людям, к Симе, к гордому ньюфу, на которого он был похож, только он брак с хвостом сибирской лайки. К этой человеческой маме Марине. К ней больше всех, конечно. Его любовь выросла и стала умной.

Марина водила его на поводке, на площадке отпускала побегать с другими щенками, потом с большими собаками. Она очень им гордилась. Все говорили ей, что он красавец. Она отвечала: «Он – моя радость. Потому его имя Джой». Рекс отлично помнит свое первое имя – Джой.

Как же это потом случилось?.. Они с мамой Мариной вечером, как всегда, легли спать в ее спальне. Он рядом с кроватью, с ее стороны. Проснулся ночью от того, что Марина стонала и плакала, почти, как мама Сима. А никого не было. И ничьи жестокие руки не отрывали ее от него, от ее радости, от ее Джоя. Он подумал, что Марина боится ненастной ночи, что она просто тоскует по утру, по лужайке, на которой будут играть две радости – он и солнце. Но она не встала в их время. Он тихо ждал, старался не шевелиться, чтобы не разбудить. Солнце уже смотрело в окно, оно их призывало и торопило. А Марина спала. Джой мягко прыгнул и лег с ней рядом. И замерз, как тогда, когда его подняли чужие руки. Холод заползал в его теплый мех от Марины. Холод и любовь. Потому он продолжал тихо лежать. Чтобы не разбудить.

Теперь он уже не помнит, сколько они так спали с Мариной. Но вдруг открылась входная дверь, и вошли люди, которые иногда приходили к ним в гости. Марина их почему-то называла «дети». Потом вошли другие люди, совсем чужие – в халатах, в черной форме. Джой лежал в углу комнаты и просто ждал несчастья. То, что это несчастье, он понял, когда люди в халатах накрыли простыней Марину и унесли на носилках. А кто-то из детей Марины дал деньги людям в форме. Джой понял, что это не на мясо для него. Мясо у них было в холодильнике. На него надели ошейник, пристегнули поводок. По поводку к нему побежала рябь от чужих рук. Но он пошел послушно, как хороший пес, как красавец, которого нельзя убивать.

Его привели на площадку, на которой уже не было солнца. Один черный человек встал с ним на поводке, другой отошел на небольшое расстояние и достал пистолет. «В голову целься», – сказал тот, который держал. Джой послушно поднял и подставил этой черной руке свою лохматую, осиротевшую голову. Но с рукой что-то случилось. Они, может, и не поняли. Но пролетела ветром Марина, рука уронила пистолет.

– Ну, ладно, – сказал тот, что держал. – Скажем, что убежал. Может, кто и возьмет. Он красавец. Надо только огреть, чтобы не вернулся к этим добрым наследникам.

Он отстегнул поводок, нашел толстую палку, почти полено, и перебил Джою лапу. Джой стерпел и даже не заскулил. Так болело его преданное и осиротевшее сердце.

– Беги подальше, бобик, – сказал тот, который бил. – Может, повезет.

И он побежал, хромая, куда глаза глядят. Была у него, конечно, надежда, что он добежит до Марины. Он искал ее запах в разных дворах, где никогда не был. Марину он не нашел. Ночью дрожал в чужих кустах. Утром отправился искать еду. Нашел кость, но грызть не стал: Марина говорила, что ему это вредно. Нашел корку хлеба, грустно ее пожевал. А потом по запаху пришел к какому-то магазину. Оттуда выходили люди и несли вкусные сумки. Люди его не трогали. Он лег так, как будто ждет хозяйку. Только кто покормит пса, который ждет хозяйку…

– Ты чей, такой красавец? – вдруг приятным добрым голосом спросила у него женщина, совсем непохожая на Марину, но она спросила голосом Марины.

Джой смотрел на нее умоляющими глазами, чтобы она в них прочитала, что он теперь ничей. Что Марину унесли, что его не убили, что у него болит лапа. Что он хочет есть… Она его поняла. И он в третий раз в жизни понял, как хорошо быть красавцем. Опять пришло спасение.

И женщина его полюбила, только у нее не было, наверное, дома. Потому что она привела его в тихий двор, говорила с людьми и детьми, которые там живут. Звонила по телефону, договаривалась о чем-то для него хорошем. Приехали люди, поставили ему настоящий терем. Женщина постелила в терем теплые подстилки и сухие простынки, которые пахли щенком, она принесла ему красивые миски. Дети радовались ему и смеялись. Сказали, что он будет Рексом. Он их всех за это благодарил. И глазами, и истосковавшимся по ласке языком. Женщина с ним познакомилась. Ее звали Берта, как одну знакомую колли. Она его покормила. Она и теперь его кормит два раза в день. Правильное питание, как говорила Марина. Она водила его в клинику, ему там лечили лапу, выписывали лекарства, выдали паспорт, как домашней собаке. Ему понравилась даже прививка. Он иногда просыпается теплыми для его меха ночами, смотрит на месяц, на звезды, и думает, кого он в жизни любит больше всех. Получалось у него, что Берту. И, сладко засыпая, он ждал встречи с ней утром.


Глава третья
Встреча Анатолия

Анатолий вернулся вечером с работы злой и не просто усталый, а выжатый. Устают от нормальной работы, а из бега с препятствиями, придуманного идиотами, ты выходишь таким же идиотом. И слабаком. Надо бы в том кабинете шваркнуть дверью, чтобы очки с того носа слетели. Надо бы на той стройке дать по морде ворюге-прорабу, надо бы порвать этот «правленый», а по факту изуродованный «культурной» комиссией свой бывший эскиз реставрации старинного особняка, украшения Москвы… Надо бы плюнуть на всю эту мутотень и уехать в красивый и свободный город Париж… Но утром на работу. Но люди будут его ждать. Но Джессика – московская собака. Понравится ли ей Париж? Но… Надо сдавать свою квартиру в центре, чтобы посылать деньги брату на лечение жены. Они так хотят детей, просто помешаны на этой мысли. Анатолий их понимает: они хотят видеть воплощение и земное продолжение своей любви. Не всем так везет – полюбить. Ему, Анатолию, в этом не повезло ни разу. Проблем с женщинами, конечно, нет. Но нет любви. Вот такой он нудный тип. Сплошные «но». Так и говорила бывшая жена. При этом цеплялась за него чуть ли не зубами, так не любит выпускать из рук свое. Но! В данном случае спасительное «но». Терпеть женщину, по отношению к которой не возникла даже привычка дышать рядом, не имеет смысла, раз нет любви. Почему женился? А почему нет? Она ничего. Было несколько неплохих ночей. Потом как порядочный человек он был обязан… Так вроде говорится?

Анатолий купил бывшей жене другую квартиру, забрал Джессику, сдал свою дорогую, посылает деньги за нее брату с женой в те страны, где они ловят свою надежду на детей, а сам переехал с собакой в квартиру брата.

Джессика прыгнула ему на грудь, лизнула. Вот тут нет «но». Все сошлось: преданность, чуткость, понимание, тишина, покой. До утра. До работы. До бега с препятствиями. Они вышли, как и утром, под дождь, который их поджидал у подъезда. И пошли смывать с себя день его борьбы со стенами и столбами, ее день одиночества и тоски по нему.

Темно, мокро, никого нет. А утром из-за этих кустов вышла на дорожку к его подъезду женщина с маленькой пучеглазой собачкой. Он был уже мыслями в делах, он их даже не рассмотрел. То есть собачку рассмотрел лучше, чем женщину. Как их теперь рассмотришь на улице, в этих страшных куртках и брюках «унисекс»? То есть равный, перемешанный пол, то есть без пола, без женщины… Он ее не рассмотрел, но его будто бы качнуло. Поздоровался с совершенно незнакомым человеком. Она ответила милым и нежным голосом. А женщина не хрупкая и не очень юная. Он прошел и не оглянулся, но его руки будто бы почувствовали вдруг ее упругое тело под этим «унисексом». А ведь чего в нем нет, так это озабоченности на ровном месте. И мечтать о поцелуях под луной он не привык. Что-то нашло. Бывает, наверное. Хотя с ним не бывает. Но надо бы завтра выйти в то же время.


Часть вторая
Враги

Не неволь уходить, разбираться во всем не неволь, потому что не жизнь, а другая какая-то боль приникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна, лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна.

Иосиф Бродский


Глава первая
В этой чудной стране

На следующее утро Берта задумалась перед тем, как влезть в свою «собачью» одежду. Обнаружила на куртке пятна и следы вчерашней грязи, которые вечером халтурно пыталась просто стереть водой. Получилось не очень. Вчера бы ее это не взволновало. Но сегодня Берта полезла в шкаф. Господи, сколько там всего такого, о чем она забыла за зиму и вообще. Большинство одежды как-то ни к чему. На работе она в основном в халате, как и положено хорошему воспитателю. Многие вещи она покупала от любви к процессу.

Берта взглянула в окно: ливня, скрывающего несовершенство одежды, больше нет. Сквозь не очень приветливые облака пытается подмигивать нерешительное солнце.

Берта выбрала пушистый серый свитер с аппликацией в виде лисы с рыжим хвостом на груди. Ее воспитанникам такой наряд очень бы понравился. А что подумает незнакомый взрослый мужчина о даме с собачкой с детской лисой на груди четвертого номера? Заодно узнаем, как ему. При солнце впечатление трудно скрыть. Свитер тепло прильнул к ней, как родной, лиса от движения шевельнула хвостом. Как у золотистого ретривера. Черные, ставшие вдруг тяжелыми, даже на вес, джинсы отправились за вчерашним свитером в бак для грязного белья. Так. К свитеру по цвету подходят стрейчи, но бедра… Но сорок восьмой размер, который уверенно приблизился к пятидесятому. И это на ее щадящий глаз. Подруги, конечно, спросят: «У тебя уже не меньше пятьдесят четвертого?»

Ну, да, мысленно ответила Берта и натянула этот позор. Как сказал однажды муж Коля, к счастью бывший, «порядочная женщина такое не наденет». Берта натянула эти непорядочные джинсы. Но как удобно. И размер вроде терпимый. Наряд завершила безрукавка с капюшоном, который Берта выложила красивым воротником. Это беспроигрышно. В отличие от волос. Но тут ничего не поделаешь. Грива так грива. Она взглянула на полку с косметикой. Открыла тушь, провела по ресницам раз. Ничего, кажется, не изменилось, кроме настроения. Настроение стало соответствовать мифическому макияжу. Берта бросила в мусорное ведро давно высохшую, как выяснилось при проверке, тушь, но вышли они с Тусей, как дамы в макияже.


Анатолий проснулся от страха, что он проспал. На работу точно было еще рано. На работу он не проспит ни с перепоя, ни под температурой. Как и на прогулку с Джессикой. Он проспал вчерашнее время встречи с женщиной и пучеглазой каракатицей. Анатолий собирался в авральном порядке. Задумчиво осмотрел свои вполне чистые джинсы, бросил их на пол и достал другие, совсем чистые. Потянулся за черным джемпером – и тоже бросил. Надел голубую и очень дорогую рубашку, которую купил для важных встреч. Провел рукой по щетине, он брился обычно после прогулки с собакой. Нет, выходить в парадной рубашке, да еще бритым – это надо быть полным фраером.

– Мы пойдем так, – сказал он Джессике. – Их уже, наверное, нет. Они вчера пронеслись, как две мокрые тени. Может, их не было на самом деле. Просто что-то почудилось. Унисекс не унисекс, но что-то должно было запомниться. Кроме того, что собственные руки от чего-то сжались и затосковали.

Берта обошла с Тусей площадку в третий раз, к кедам налипла трава, они безнадежно промокли. Берта решила, что зря не надела резиновые сапоги. Погорячилась. В принципе погорячилась.

– Уходим, детка, – сказала она и не узнала свой погасший голос. – У нас сегодня операция. Ты не будешь бояться. Мама с тобой.

И тут они вышли. Даже глазам стало как-то горячо. Она его узнала и без ливня, узнала бы и в черном смерче. А он сегодня в такой небесной рубашке. Наверное, что-то важное на работе. И только сейчас Берта сообразила, что он ее в жизни не узнает, с этой лисой на груди номер четыре, в этих обтягивающих брюках. Зря она не надела куртку, которая все маскировала. Не надо делать резких движений, говорит мама.

А они вдруг оказались рядом.

– Я боялся опоздать, – сказал он. – Я не смог рассмотреть тебя вчера. А ты такая…

– Я? – растерялась Берта.

– Ты. Ты такая, что разрыл бы тебя из сугроба, достал бы с самой крутой вершины. Такая светлая, такая великолепная. Женщина.

– Я Берта, – только и сказала она. – Это как раз и значит: светлая и великолепная. Только я не знала никогда, что так можно сказать обо мне.

– У тебя будет возможность узнать. Я вернусь вечером в девять. Мы с Джессикой будем здесь.

И она пришла вечером в девять одна. Туся дома отходила от наркоза и спала.

Он опять опоздал. Он и утром опоздал на работу, потому что долго без толку прибирался в квартире, пытаясь придать ей жилой вид. Потом взглянул на часы и помчался к машине. В машине вспомнил, что так и не побрился. День был не бегом с препятствием, а полетом во тьме с летящими навстречу метеоритами, с вымершими от пьянства диспетчерами, приземление – с отвалившимся шасси в чистом поле.

Опять опомнился после того, как было нужно. И поехал по Москве в поисках белых и красных роз. Так ему было нужно. И купил шампанское, большие, истекающие соком груши. Розы цветочница ему посоветовала взять розовые.

– Они самые красивые. Только что привезли. Вы их побрызгайте дома водой, они будут, как в росе… Перед ее приходом.

И она вдруг подмигнула Анатолию. Неужели у него все на лице?

Домой он мчался, как шальной. Он ведь не взял у Берты телефон. Он не знает, где она живет. Живет ли она здесь вообще. А вдруг сегодня не дождется и уедет завтра куда-то к морю отдыхать. С мужем, с любовником или одна. Ведь она, как и он, может жить здесь в чужой квартире… И он никогда не узнает, у кого.

Анатолий влетел в квартиру, поставил покупки, вывалил корзину роз в ванну с водой, пусть сами покрываются своей росой. Он схватил Джессику, и они полетели на эту площадку. И попадались им на пути только другие люди и вовсе не пучеглазые собаки. Джессика, кажется, тоже встревожилась. Она его так чувствует.

А Берта подошла откуда-то из-за дерева и дотронулась до его локтя. Обожгла.

– Ты смотришь на собак, – сказала она. – А я пришла одна. Туся дома после операции. Я замерзла. Юбку на свидание надела. Кавалер опять опоздал. Но мы, графини, не обидчивые.

– И много вас, графинь? – улыбнулся он, надеясь, что стук сердца не раздается эхом по округе. Юбка на ней из такого прозрачного шифона. Или он помешался.

– Немало, – серьезно ответила Берта. – Были еще до моей пра– много раз бабушки Берты Альтан, которую привез из Германии прапрадедушка – русский дворянин. Были после. Теперь только я. Уже с примесью железа от прадеда-кузнеца Ивана.

Вот так, в паре фраз рассказала она ему историю своего очень длинного рода. Несчастного и счастливого рода.

В его квартире плавали и тонули в росе розы, которые вдруг распустились в ванне. Ее юбка была тонкой, но из двух слоев, он запутался в них. Они не стали пить шампанское и есть груши, истекавшие соком. Они задвинули шторы, он отвел Джессику в другую комнату, она зевнула им вслед. Они не дождались ночи. Берта перестала что-то понимать, что-то видеть, утратила способность быть только собой. Это его руки закрыли ее крик, чтобы она сама не испугалась его.

И только потом наступила ночь. И она уже торопила свой крик, а он ловил его губами, руками, собой.

«Что со мной…» – так думала Берта.

«Что же это со мной, черт побери», – думал Анатолий.

И они возвращались к началу.

– Странно то, – сказал он на рассвете, – что после любви каждый зверь печален. Наверное, я не тот зверь. Я не могу тебя отпустить, пока не выпью весь твой сок.

– А я не могу уйти, пока не отдам тебе весь свой сок. Он мне не нужен, вот в чем беда. Я его с собой не унесу…

Но она встала, когда пора было бежать к Тусе: делать уколы, менять повязку, кормить. Только окунулась в холодную воду с розами. Он поднял ее, оцарапал грудь щетиной.

– Как же это хорошо, – сказала она, – что ты так и не побрился с утра. Унесу эти царапины. У меня нежная кожа.

Так сказочно начинался день в их чудной стране…

* * *

Рекс с вечера аккуратно устроился в своем теремке, долго смотрел на месяц, нюхал темноту и запах ее щенка от детского одеяла. Он мечтал. Берта приходила вечером, она что-то ласковое говорила, Рекс услышал слово «дом». Он так хорошо знал это слово. Он прижался головой к ее коленям и боялся поверить. И верил, что Берта поведет его в их общий дом. Она только попросила: «немного подождать». Он знал и слово «ждать». Ему не трудно. Он опять точно знает, что он красавец, что он – радость. Берта даже ему сказала, что он Джой. Она узнала это, конечно. Он будет ждать, встречать и провожать детей. Так сладко он засыпал.

А потом его позвали. Он не удивился, к нему приходили многие. Дом большой. И все его любили, даже хмурый дворник. Рекс вышел и повилял хвостом, таким, как у сибирской лайки Симы. Он не узнал этих людей. Эта большая широкая женщина не была ни Бертой, ни Мариной. Этот высокий худой мужчина с усами не был тем, который его поднимал в щенячестве. Он не был тем, который в него стрелял, тем, который перебил лапу и сказал: «Беги, бобик. Может, тебе повезет». Это были совсем незнакомые люди. И подул от них опасный ветер, и он опять замерз. Надо бы убежать, лапу ему вылечили. Но завтра за ним придет Берта. Его будут искать дети. И он остался. Женщина достала фотоаппарат и нажала кнопку. Это Рекса не удивило. Его многие фотографировали. С ним фотографировались. Вдруг во двор вошли еще два человека. Рекс постарался им повилять хвостом, чтобы они не испугались, он же такой большой и черный, как папа-ньюфаундленд. Один вдруг вытянул какую-то совсем не толстую палочку, он с такими играет… И что-то с ним случилось. Он как будто поплыл… Не мог ни шевельнуться, ни позвать Берту. Просто расползался на своих больших и крепких лапах по траве. А женщина все снимала. Она и не подумала ему помочь. Рядом с Рексом положили большую клетку, открыли и четыре руки бросили его туда, как Берта бросает в мусорный бак его испачканное одеяльце, которое пахнет ее человеческим щенком. И его понесли. Повезли. Ему было страшно, тяжело на душе, у него громко и быстро стучало сердце, как будто он бежал, пытался скрыться, а его догоняли враги.

Он еще жил в том темном и глухом лесу, в котором его вытряхнули. Его застывающие карие, как у Берты, глаза еще поймали восходящее солнце, мозг узнал в нем Берту. Но тут страшной судорогой свело лапы, дикой болью пронзило всю его жизнь – короткую жизнь пса по имени Радость. Он улетел из грязной лужи пены, рвоты и собственной мочи. И в остывшие открытые глаза вместо солнца посмотрела белая луна. Это была смерть.

Душу собаки по имени Радость приняло мягкое, грустное облако. Оно нашло для этой прозрачной и тонкой души капли дождя. Оно омыло карие застывшие очи. Душа вздохнула сразу любовью. Глаза открылись, нашли маленькую и такую далекую землю. Рекс понял, что это земля, потому что на ней была одна ярко светящаяся точка. Она приближалась к его отдохнувшим глазам. Она становилась Бертой. Он видел ее так, как будто она была рядом. Облако пахло ее руками, ее прекрасными волосами, пело ее чудесным голосом. Рядом с Бертой был незнакомый мужчина. Но Рекс не чувствовал от него опасного ветерка. И он понял: Берта нашла своего хозяина! Как он был счастлив за нее, за любимую Берту, ее преданный пес, который не успел войти в ее дом.

Теперь Рекс обживал свой небесный дом. Его встретила новая чудная страна.


Глава вторая
Берта

Ей хватило часа, чтобы выспаться, на ходу увидеть каплю жаркого сна, все вспомнить, не поверить, удивиться, задрожать от того, что вечером он придет к ней. Задрожать и загореться. А день такой яркий, такой счастливый. День первой любви взрослой женщины.

Туся еще спала. Берта тихо вышла из квартиры и поехала на ближайший рынок. Коля был настолько благороден, что оставил ей свою старую «Ниву». Сам купил себе джип «Мерседес». Его дела поправились, как только его повысили в МВД с места стопятнадцатый справа по коридору до собственного кабинета. Берта подумала и не отказалась. Ей нужна машина. Сама теперь неизвестно когда купит. Она купила овощей, фруктов, свежего мяса. Она начнет его понемногу давать Тусе. Она покормит дома Рекса. Зачем ждать неделю? Туся себя чувствует уже нормально. Рекс ей не помешает.

Берта порезала мясо на крупные куски, сбрызнула их яблочным уксусом. А это для него. Для Анатолия. Она умеет хорошо готовить для мужчин, детей и животных. Потом в темпе какого-то вдохновенного танца она что-то убирала, что-то не замечала, чтобы не сбивать настроение. И собиралась. На Рексе есть ошейник, она ему регулярно покупает, но сегодня она придет к нему с новым, самым дорогим, какой найдет в «Бетховене». И с солидным хозяйским поводком. Пусть поводок ему не нужен, он в любой ситуации пойдет с нею у ноги. Но он обязательно должен быть. Тем более потом они поедут в клинику и поменяют его паспорт с прививкой, но без хозяина, на другой. Теперь у пса по имени Радость будет ее адрес и ее имя-фамилия в паспорте.

– Спасибо, Николя, – послала он с балкона воздушный поцелуй в сторону бывшего мужа. – Спасибо за то, что вовремя свалил. Был бы ты мне сейчас большим камнем поперек дороги. Нам. Всем троим плюс. Туся к тебе все же как-то притерпелась. С мужчинами – Анатолием и Рексом это бы не случилось.

И Берта побежала в «Бетховен», и так выбирала ошейник для Рекса… Как выбирала бы себе подвенечный наряд. И прибежала, сдерживая рвущееся дыхание, в его двор, к его теремку… Там почему-то стояли дети, некоторые плакали. Громко и негромко говорили люди. А Рекса там не было. Его не было…

Берта всех выслушала. И ту женщину, у которой бессонница и которая все видела из окна. Женщина побоялась выйти, потому что они приехали на «Газели», эти люди. Они, наверное, были вооружены. Стреляли, как ловцы, из трубки шприцем. То ли снотворное, то ли отрава. И была пара, ее знали многие. Они живут в соседней высотке. Светлана и Евгений Кидринские.

– Я не знала ваш телефон, – вздохнула женщина. – А в полицию чего звонить? Он тут и так на птичьих правах жил. Может, это полиция и была.

Она тоже плакала.

– Я вам не говорил, – признался дворник-татарин. – Они мне сказали никому не говорить. Но это не на дачи воровали будки, которые вы для него строили. Эти муж и жена приходили их сносить. Рекс такой умный, он уходил прятаться в другой двор, в кусты. А когда вы мне заплатили, чтобы я будку зацементировал, они обозлились.

Берта оказалась дома. Судорожно искала телефоны людей, которые занимаются животными.

– Кидринские – известные всей Москве живодеры, – сказала зоозащитница Таня. – При этом они себя позиционируют как любители животных. Они на этом построили бизнес. Собирают деньги на уничтожение собак якобы в защиту кошек. У них есть сайт «Чудо природы», они покупают полосы в газетах, где несут свою дикарскую идеологию. Хочешь, дам их телефон? Приходилось объясняться. Обращения в полицию бесполезны.

После еще ряда звонков Берте позвонила незнакомая женщина, представилась Стеллой.

– Вы собираете информацию по поводу Кидринских? Я была их пресс-секретарем. Они свою деятельность начали в один день. И в этот же день наняли меня. Меня и нескольких таджиков, которые им поймали в подвалах тридцать кошек. Я за их деньги привезла съемочную группу кабельного телевидения. Их снимали с этими кошками в обнимку. Так они вписались в ряды зоозащитников. Потом, купив новую квартиру, всех кошек усыпили.

– Кто они вообще?

– Были по факту городскими сумасшедшими. Фактически асоциальны. У Евгения Кидринского даже есть высшее образование, но не работали – ни он, ни она, жили отдельно, каждый в своей однушке. Светлана, кажется, наркоманка, кололась, Евгений собирал и сдавал бутылки и банки на пропитание. Он настолько сумасшедший, что ему нельзя и не нужно ни пить, ни колоться. Всегда в кондиции. Но рассчитал он все верно. Женился на этой депрессивной корове, выбрал себе «врагов» по плечу и стал наваривать деньги. Сейчас они эксперты какого-то городского департамента по защите животных. Лезет в кадр на всех митингах. Судится, когда ему бьют морду и называют убийцей, выигрывает… Платит, подкупает судей. Богатым стал, подонок. Я ушла и даже передала материал разным газетам, он и за мной теперь охотится. Я ему тоже по плечу. У меня тяжелый порок сердца, потому и выбрала себе работу для души, с «добрыми» людьми. Теперь расплачиваюсь. Если со мной что-то случится, Берта… Это они.

Берта позвонила похитителям. Она готовилась, говорила ровно. С женщиной Светланой. Та ответила, что Рекса просто депортировали из Москвы. Что он жив, просто где-то в сельской местности. Но отказалась говорить, где и кто именно вывозил.

Берта все же позвонила в полицию. Участковый сказал с утра принести заявление. Потом она нашла электронный адрес префектуры и написала короткое, но, видимо, понятное письмо. Потому что ей позвонили тем же вечером, интеллигентный мужчина. Берта не поняла, кто этот человек, но он был взволнован, он обещал разобраться, куда-то что-то направить.

Потом Берта опять звонила этой проклятой Светлане Кидринской. В разговор постоянно врывался мерзкий фальцет ее мужа, он кричал что-то. Берта плакала и умоляла:

– Света, назови любую сумму. Ты получишь ее сейчас. Если мне не хватит, то завтра. Только за место, где выбросили Рекса. Только за телефон этих людей, кто знает. Только за информацию: что это был за препарат. Рекс может быть живым?

– Мне очень жаль, – сказала Светлана. – Все это невозможно. Красивый действительно был пес.

Берта, в пелене слез, поменяла повязку Тусе, на кухне недоуменно посмотрела на сырое приготовленное для жарки мясо. Анатолий… У нее весь день и вечер был занят телефон, он наверняка не дозвонился. И плюнул на всю эту мороку с солнечным ударом под дождем. Он такой твердый, прямолинейный, такой настоящий мужчина без сантиментов и отклонений. Он не поймет. Она не сможет ему объяснить, как бурный восторг первой страсти можно на что-то разменять, потерять, забыть в первый же день… Из-за одной бездомной собаки. Он подумает, что Берта психопатка, истеричка, а не его женщина, как ему показалось под дождем спросонья.

Но тут в дверь позвонили. Берта, измученная, падающая с ног, непричесанная, в халате, бледная и с красными воспаленными глазами, смотрела на Анатолия с такой тоской… Вот он и уйдет. Посмотрит, как выглядит женщина без капель росы, без сока страсти, и уйдет… Он ведь сказал мимоходом, что уходит, когда что-то не так.

– Я устал ждать, когда у тебя освободится телефон. Не начинай ничего рассказывать. Ты не сможешь, мы утонем сейчас в твоих слезах. Ты плакала, наверное, с утра. Тебе даже это идет. Ты такая прекрасная графиня сейчас, а мои розы завяли без тебя. Это они от зависти, они видели тебя без лепестков. В отличие от них ты становишься только еще более красивой. Нестерпимо красивой. Давай все потом, я разберусь, помогу. Поверь, мы все решим.

Берта так удивилась самой себе. Оказывается, в этом кошмаре она не потеряла и не забыла тоску по нему. Просто беда захватила мысли и душу, а руки и рот были заняты телефоном. А теперь все рванулось к нему, как к спасению, как к убежищу, как к началу и завершению…


Глава третья
Анатолий

Когда он бежал ночью по темной траве, по лужам и вновь мокрому асфальту – он допускал все. Он был готов ко всему, наверное, тысячи раз по кругу с девяти вечера.

Он, погуляв с Джессикой на час раньше обычного, сидел и ждал звонка Берты, как они договорились. Ее телефон был занят. Он досидел до мысли, что он занят только для него. Почему он не пошел раньше? Да потому что она должна была позвонить. И только в два часа ночи он признался себе: он, такой храбрый и уверенный, просто боится, что ее дома нет. Или не откроет. И все. И звонить он ей уже не может. Дальше опять тот же круг вариантов. И в центре вывод: он ей нужен был один раз в плане приключения. В постоянную жизнь, да еще на ее территории она передумала его пускать. Это ведь совсем другая история, не просто приключение. Она пришла в себя. Ей кто-то помог прийти в себя…

Он набрал код домофона, позвонил в квартиру. Она открыла. Да, ей кто-то помог. Ей кто-то так помог, что надо срочно спасать. Он не знает, от чего и что придется делать для этого спасения. Но сейчас он может только одно. Утопить ее в себе, утонуть в ней. Анатолий знал жизнь, она так может скрутить, так напасть из-за угла, так подло крадется, так точно целится…

– Отдохни, Берта. Уже ночь. Постой так, спокойно. Я освобожу тебя от этого халата и что там еще на тебе есть. Давай я выпью твои слезы, давай я соберу твою росу, попробую растопить твои беды. А вдруг получится?

Он удивился тому, как хорошо у него получилось, как мгновенно у них получилось уйти в мир своего блаженства. На потолке сияли звезды, в ее глазах были слезы не от боли, а от того, что они не успевали сгорать до конца страсти, их уже торопила другая раскаленная волна. Он уже привычно поймал ладонью, губами и собой ее крик… Она откинулась, вздохнула. И выдохнула:

– Я люблю.

А потом, опустив ресницы, вдруг застонала от чего-то другого. И шепнула ему на ухо, как великую тайну:

– Я ненавижу. У меня есть враги.

И все рассказала.

Когда Берта спала у него на руке, Анатолий чертил эскиз и выстраивал последовательность своих действий. Строил здание мести. Не для того он столько лет искал свою женщину, чтобы ее горе кому-то сошло с рук. История этой собаки его тоже ранила. Он надеялся, что они найдут этого несчастного Рекса. Но от мысли, что над беспомощным и преданным людям псом так поиздевались, что кто-то использовал свою силу для того, чтобы причинить страдания, боль и страх тем, кто слабее, – от этой мысли Анатолий впадал в ярость, которая требовала выхода. Он тоже ненавидел. А это серьезно, эти существа просто не в курсе.

Они живут неподалеку. Проще всего пойти к ним прямо сейчас. Он вычислит адрес по телефону. Он найдет возможность пробраться в их логово. И… получается, что свернуть две шеи – это проще всего. Но Берте нужен Рекс. И, пока они не найдут его живым или мертвым, эти существа будут думать, что у них все в порядке. Пусть пока расслабятся…

– Я не знаю, как тебя оставить, – сказал он Берте, когда она открыла свои нежные, томные, яркие глаза. – Я должен кое-что решить, кое-что узнать. Я все сделаю, моя графиня. Останься сегодня дома с Тусей, пожалуйста. Не общайся больше с этими уродами. Это не имеет смысла.

– Да, я буду дома, – пообещала Берта. – Я буду тебя ждать, конечно. Мне нужно тебе приготовить вчерашний ужин, я для этого даже ездила на рынок. И ничего не сделала… Только сбегаю в полицию, мне сказали написать заявление. Вдруг что-то получится. Кто-то должен заставить их назвать этих людей, которые увезли Рекса. Я не смогла.

– Напиши. И все. Потом позвони мне и скажи, к кому по поводу твоего заявления обращаться в полиции. Чтобы мы могли контролировать. Я принес тебе ключи от своей квартиры. Тебе придется гулять и с Джессикой, пора привыкать к семейным обязанностям. Храни очаг. Я буду мчаться к тебе. Я каждую минуту мчусь к тебе. Помни об этом, прошу. Ты должна очень себя беречь для меня. Я остался в тебе. Вот такой эгоист, мне это говорят даже партнеры и конкуренты. Сплошные «я» и «для меня».

Анатолий вышел из дома Берты в очаге прощальных поцелуев. Прошел несколько метров, свернул на лужайку, в конце которой его дом, споткнулся о кусок отвалившегося с тротуара бордюра и так ударил его ногой, и так его колотил, что опомнился, когда вокруг лежали обломки, а нога заныла. Он вдруг понял, что его сила, его страстное желание, его ярость и месть не вернут Берте Рекса. Так получилось по поверхностным расчетам. Эта дрянь Кидринская не смогла бы отказаться от большой суммы, если бы пес был жив.


Глава четвертая
Светлана

Берта спала, и ей снилось, что он спит рядом. Утро казалось совсем не страшным. Надежда, словно птенец, разбила тонкую скорлупу и теплым комочком улеглась под грудью, у сердца. Берта открыла глаза, нетерпеливо, сразу широко. Все вспомнила. Но его подушка хранила его запах, кровать хранила запах их любви. Она будет делать все, что он сказал, и ждать.

Берта встала, поухаживала за Тусей, которая уже совсем оправилась от операции и быстро побежала впереди нее к собачьей лужайке. С Джессикой Толя гулял утром. Он гуляет с собакой два раза: утром и вечером. Теперь можно и днем. Пусть Джессика поймет, что с появлением Берты в ее жизни что-то поменялось к лучшему.

Утро было тихим, безлюдным. Собачники не в счет. Это свои. Ее тревога еще не родилась. И вдруг… Все расплылось в глазах Берты – счастье, безумная радость и паника от того, что в мозгу сурово и мрачно кто-то произнес: «Ты ошиблась. С ума сходишь. Этого не может быть». Но ей навстречу бежал Рекс! Ньюфаундленд с хвостом сибирской лайки. Такого второго пса не может быть. И он смотрел на нее с противоположной стороны дороги! Он убежал, он выжил, он вернулся. Такой разумный пес не мог не вернуться, если он выжил. Берта сначала шепнула: «Рекс», потом позвала негромко, нерешительно, чтобы не спугнуть свою радость: «Джой». Он на секунду остановился, от счастья переступил, как лошадка, своими прекрасными лапами. Но…

– Ко мне! Рядом! – громом прогремел грубый мужской голос.

И пес по имени Радость вспомнил, что у него совсем другое имя. Что у него есть вот этот грубый и жестокий хозяин. Он опустил хвост, который оказался обычным хвостом ньюфа, и поплелся у мерзкой, такой ненавистной Берте ноги. А хозяин все равно размахнулся рукой, как плетью, и ударил его по прекрасной, черной, лохматой, несчастной голове. Берта, застыв, смотрела им вслед. Она бы все отдала, чтобы стать сейчас Анатолием, который, конечно, сильнее этого типа. Она бы сжала, как Анатолий, крепкие и безошибочные кулаки, она бы сбила с ног человека, ударившего радость. Она бы била его тяжелой ногой за то, что кто-то, возможно, сейчас убивает ее ненаглядного Рекса, который не успел побыть ее хозяйским Джоем. И она сжала свои кулаки. Свои маленькие и бесполезные кулачки. Она ни на что не способна такими руками. Может поднять сумку с едой для детей, для мужчины, для собаки. Может носить детские горшки, с удовольствием выполняя обязанности нянечки, и баюкать воспитанников младшей группы. Может поднять свою Тусю. Понесла бы за много километров раненого или усталого Рекса, если бы нашла… Если бы нашла. И больше ничего она не может. Берта разжала ладони, поднесла к лицу. Проверила, сохранилась ли в них любовь. Берегут ли они ее ночь. Да. Это да.

Они вернулись домой. Как быстро дом привыкает к хозяину. Он просто скулил без своего мужчины. Берта помыла и покормила Тусю, написала заявление в полицию, распечатала в нескольких экземплярах, сложила в пластиковую папку. Но до открытия опорного пункта еще минимум два часа. И Берта пошла, как будто ее повели на поводке, к дому, где живут Светлана и Евгений Кидринские. Постояла у подъезда, пока из него не вышел первый человек, сказала ему «спасибо» и вошла. Кидринские жили на первом этаже. Здесь же Светлана оборудовала «операционную». Соседи рассказали, что именно здесь она стерилизует кошек. Разрежет, а укол наркоза в свою вену. Ее знали как наркоманку задолго до того, как она объявила себя «зоозащитницей».

Берта звонила. Они там были. Они это слышали. Видели ее, разумеется, в глазок. Ее слух обострился настолько, что и она, как в колодце с эхом, слышала шарканье ног в комнатных тапках, их шепот, их сопение, их нечистое дыхание. Ей не открыли. Конечно, они ей не открыли, эти грязные, подлые трусы! Раз они следили за Рексом, охотились за его будками, значит, видели и Берту, которая приходила к Рексу несколько раз в день, эти будки ставила.

Она поплелась к опорному пункту, посмотрела на часы работы и бессильно опустилась на скамейку у подъезда. Застыла. Главное, поговорить, как адекватный человек. Не заплакать. Все объяснить. Менты – они не самые чувствительные люди, мягко говоря. И взяточники через одного. Кидринские платят. Берта тоже заплатила бы. Но она не знает, как это сделать. Да, Анатолий обещал что-то придумать.


Светлана опустила глазок и сказала:

– Ушла. До чего настырная курица. К гадалке ходить не надо, ясно, что сейчас пойдет в опорный пункт, наверняка настрочила кучу телег! Этот, из префектуры, сказал же, что они по ее обращению инициируют расследование. А новый участковый – стремный тип. Когда он меня вызывал по заяве этой шизы Ольги, он мне не понравился. Это не Курочкин, с которым даже договариваться не нужно. Схватывает на лету. Кому пришло в голову назначить этого Петрова начальником участковых?!

– Какая разница, – отозвался своим фальцетом Евгений. – Кто он и кто мы? Для нашего дела все на пользу. Я придумал такой ход конем! Сейчас напишу всю эту историю. В подробностях, как мы очищали город от этой паршивой собаки. Это будет наш разворот в «Новостях мира», выложим на сайте видео и фото, заодно запись разговоров с этой сумасшедшей. К вечеру утонем в аплодисментах и благодарностях. Газета ляжет куда надо. Мочалкин позовет в передачу. А это настоящая трибуна.

Светлана кивнула и скользнула взглядом по худым длинным ногам мужа, торчащим из растянутых трусов. Белых с желтым пятном. Она ему стирать не нанималась! И так нашел себе бесплатную рабочую силу. Круглосуточную. Она отчетливо его видела сейчас без обычной наркотической приподнятости, которая помогает Светлане существовать с ним рядом. И понимать свою зависимость во всем. Он объявляет их двоих разными обществами, благотворительными фондами, себя везде называет генеральным директором или председателем. Все реквизиты для сборов – его. Счет на его имя. А комнаты у них разные. Когда он на ней женился, они пару раз переспали. Это все, на что его хватило. Он кончает от другого. Деньги. Кровь. Вой еще живых собак в завязанных мешках, когда их добивают палками. Судороги, рвота и моча после детилина. Это и есть чувственный мир ее мужа Жени. Когда он на нее натыкается в квартире, то вздрагивает. Она ему противна. Этому во всех отношениях недоделанному немужику. А она… Она еще не старая, здоровая баба тухнет рядом с ним и прокисает от отвращения и… вожделения. Куда же деваться.

Светлана резко развернулась всем своим пятьдесят шестым размером, сдвинула его тяжелым, как плита, окаменевшим от семейного счастья бедром. И пошла досыпать.


Глава пятая
Евгений

Евгений, близоруко моргая, смотрел вслед жене.

«Здоровая, довольно молодая, вроде бы чистоплотная женщина, если не считать, что мои вещи не стирает. Сегодня ночью чуть было к ней не пришел. Хотя бы снять возбуждение от того, что нам предстоит. А предстоит фактически слава. Но этот барьер… Этот барьер, которым является ее запах. Странно, но это трупный запах».

Евгений даже как-то сходил к сексопатологу. Тот выслушал, осмотрел, послал на обследование, вынес вердикт:

– По моей части отклонений не вижу. У вас есть потенция, могут быть дети. В принципе мы работаем с парами, когда у них возникают проблемы. Но в данном случае вам нужно начинать с другого специалиста. Сходите к психиатру. Трупный запах и прочие детали – это по его части. На мой взгляд, это пограничное состояние. Повторюсь, это не моя компетенция. Но грань переходят один раз. И состояние по ту сторону может стать стабильным.

Ничего более страшного этот специалист чужого грязного белья сказать Евгению не мог. Не хватало еще, чтобы он добровольно им отдал свою скрытую и открытую жизнь, свою редкую индивидуальность, которую он берег для особого случая, свое пограничное состояние, которое его самого более чем устраивает. Все гении за пределами их норм.

Евгений окончил МИФИ, был неплохим студентом, распределился. Но работать не смог. Его давили и убивали мозг бесстрастные и безгласные цифры, ему не был интересен результат. Даже деньги не так его занимали. Ему так мало нужно на самом деле. Он должен был додумать свою мысль. А на хлеб и молоко можно сдать бутылки, можно, в конце концов, что-то украсть в магазине.

Он додумал свою мысль, когда вечером бродил в сквере в поисках бутылок, банок из-под пива или забытых объедков чьих-то застолий на скамейках. Он увидел, как группа парней тащила девушку. Стоял и наблюдал, как ее насилуют, слушал, как она кричит. Потом насильники над ней смеялись, издевались, рвали на куски ее одежду. Домой она поплелась голой. Евгений ее знал. Она была несовершеннолетняя. И навсегда теперь останется раздавленной и униженной. В тот момент он вдруг подумал, что хотел бы досмотреть и другой конец. Он бы посмотрел, как ее убивают. Вот это был бы результат.

Сейчас, когда многие считают его уважаемым и авторитетным человеком, он умеет излагать глубоко и аргументированно свою идеологию, он по ночам иногда громко хохочет, читая эту бесконечную глупость, которую бесконечно же повторяют «умные» криминалисты, психиатры и зоозащитницы – полуграмотные психопаты: «Все убийцы людей начинали с животных». Ах, какое открытие. Для того чтобы его сделать, не нужно вставать с горшка детского сада. Нужно просто знать, что вся наука приходит к результатам путем опытов на животных, в том числе на собаках. Их жизнь и смерть – есть наука Евгения. А так, пусть бы себе жили. Если бы не было его. Если бы он не нашел так легко единомышленников, спонсоров и вот эту союзницу с ее трупным запахом. Ее запах – то ли ее суть, то ли его подсознание. Неплохой запах. Но не настолько, чтобы лечь с ней в постель. Он хозяин жизни, а не больной некрофил.


Часть третья
Паутина


Глава первая
«Приют Инессы»

Ждать пришлось довольно долго, но вместо знакомого Берте участкового, плутоватого, пузатого Степы Курочкина, появился красивый и стройный парень, немного похожий на Анатолия. И голос приятный, и внимательный взгляд.

– Вы не ко мне? Я – ваш участковый. Вадим Петров.

– Значит, к вам. Я – Берта Иванова. Но я думала, у нас Степа…

– И Степа у вас. Я вроде как его начальник. Недавно работаю.

Он очень серьезно читал ее заявление, которое ей самой уже казалось сумбурным и невнятным. Как ее плач. Но Вадим все понял, лишь задал несколько уточняющих вопросов.

– Я видел этого пса, – сказал он. – Наше окно выходит на этот двор. Я и вас там видел. Действительно пес – красавец. И парочка эта – Кидринские мне знакомы как облупленные. Нечистые, липкие люди. Все собираюсь схватить за руку. Вот и настоящий повод. Берта, я открою дело. Уголовное или административное – это как получится по материалу. Они – не та организация, которая имеет право нанимать ловцов, практически с оружием. Приводить их в жилой двор, где столько детей. Да и над собакой чинить расправу у них нет прав. Даже в их мутных уставах такого не найти. Это точно. Я искал.

– Спасибо. Можно вам звонить? Я надеюсь успеть. Найти Рекса.

– Я вам сам позвоню.

– Вы разрешите дать ваш телефон моему другу? Его зовут Анатолий. Вы и его участковый, получается. Он здесь живет. Он хочет мне помочь.

– Да, конечно. Интересное у вас имя. Берта, да еще Иванова.

– Все удивляются. Я Иванова по линии прадеда. А Берта – по женской линии. От графини Берты Альтан.

– Хорошо начинается утро, – улыбнулся Вадим. – Первый посетитель – и сразу графиня.

Берта пришла домой, пытаясь не мечтать о благополучном исходе раньше времени, потом слишком больно разочаровываться. Стала заниматься хозяйством, чтобы легче было ждать. Мясо для Анатолия осталось только сунуть в духовку. И тут позвонила зоозащитница Таня.

– Берта, – своим немного медлительным и теплым голосом сказала она. – Ничего нового насчет Рекса?

– Нет, – почему-то сразу насторожилась Берта. Таня не из тех, кто звонит спросить, как в общем дела. Она звонит только по делу.

– Я сейчас еду в одно место… Ты, наверное, читала или слышала по телевизору, что происходит у «Приюта Инессы»?

– Нет. Я даже не знаю, что это за приют.

– Если в двух словах, это ад. Но рассказывать подробно сейчас некогда. Короче, этот приют уже третьи сутки штурмом берут люди. И только сейчас разрешили войти и забрать животных, оставшихся в живых. Это в Подмосковье, не очень далеко. Если хочешь… Там может быть Рекс. Владелица Инесса выигрывает все гранты на отловы. Она на каждое новое животное получает деньги. Большие. На их убийства еще большие деньги. Стоимость наркотических препаратов на гуманное усыпление. А дальше… Можем увидеть. Я к тому, что Кидринские вряд ли что-то делают бескорыстно. Это объясняет, почему Светка отказалась взять деньги у тебя. Она их уже получила. Инесса платит за поставку животных. Но я тороплюсь.

– Я с тобой.

Таня ждала в машине у ее подъезда. То, что она рассказывала… То, что Берта услышала… Это не может уложиться в человеческом мозгу! И представить это никак невозможно, не то что увидеть. Но Берта знает: она должна там быть. Для храбрости она вызвала в памяти лицо Анатолия, родное и отважное. Лицо Вадима, серьезного и все понимающего. Она им оттуда позвонит. А вдруг с хорошей вестью.

И Берта вошла в ворота ада. Шла среди людей, которых запускали партиями, как в ад или в концлагерь, и они сосредоточенно шли, как собаки, на запах. На трупный запах. Берта смотрела, как эти люди, которые простояли у ворот много часов, некоторые несколько дней – без сна и отдыха, – надевали резиновые перчатки, вытаскивали огромные черные мешки и по звуку, по тихому стону, отыскивали еще живых животных среди разложившихся заживо тел.

– Вот так здесь убивают собак, – кивнула Таня. – Живыми в мешок вместе с мертвыми. Такое у Инессы дорогое и гуманное усыпление.

Берта смотрела, как этих живых выводят, выносят, как их укладывают в простые машины и в очень дорогие автомобили. Охрана, люди в форме, похожей на фашистскую, у всех, кто забирает животных, проверяет документы и заставляет подписывать договор! Договор с убийцами.

Рекса среди живых не было. Берта смотрела до конца. Пока не увели последнюю собаку, не вынесли последнего котика, не похожего на кота вообще.

– Ничего? – спросила Таня, держа в руках две переноски с двумя гноящимися комочками, которые все же подавали признаки жизни. Это были кошечки.

– Мешки, – мертвой рукой показала Берта.

– Там вряд ли. Мало времени прошло. Их в мешки отправляют живыми. Несколько дней они живут. Ну, что же, по плану у нас следующий приют той же Инессы. Будем искать. Познакомься, это журналистка, зовут Виолетта. Расскажи ей о Рексе, о Кидринских. Она их давняя «подруга».

Берта, как во сне, посмотрела на девушку с красивым и скорбным лицом, которая держала в руках видеокамеру и все снимала. Девушка кивнула ей.

– Таня вам сбросит мой телефон. Звоните.

Люди уходили, уносили мешки, уводили узников пушистого лагеря смерти. Прятались от объективов камер телевидения работники и охрана. Какой-то хорошо одетый и статный мужчина втаптывал ногами в грязь подобие человека, кричал:

– Ты пришел поучаствовать в спасении, подонок Сизов? Вот сейчас ты и пробулькаешь в этом болоте! Где моя Индиго, которую ты украл?

Таня сжала локоть Берты:

– Видишь этого человека, которого бьет хозяин украденной собаки? Это Сизов. На совести этого мерзавца сотни только хозяйских собак. Бездомных он поставляет тысячами. У него собственный дом и дорогая машина. Отдыхает в Майами. Приехал из глухой деревни делать карьеру в Москве. Не проработал ни одного дня. Еще и пособие получает по безработице.

А у забора сидела на корточках и горько плакала молодая женщина-мигрантка. Берта подошла к ней:

– Что вы здесь делаете?

– Работаю, – ответила она, подняв на Берту черные очи-раны. – Меня выслали в Таджикистан после того, как убили ребенка, Умара. Я там не смогла. Вернулась, устроилась сюда на работу. Мне показалось, что меня обманули, что мой сын жив. Я его ищу. Мне дали трупик, он совсем не похож на Умара. Муж говорит, это он, а я не верю. Перестала верить. Но мы похоронили того мальчика. Я вернулась за своим. Я устроилась на работу с животными, а тут такое… Это я позвонила в газету, журналистке Виолетте. Теперь меня уволят. А может, убьют. Как этих собак, в мешке. Инесса – страшная женщина.

– Тебя зовут Зарина? – в ужасе спросила Берта.

Она, конечно, помнила ту нашумевшую историю, когда у пары таджиков полицейские, вернее, оборотни в погонах, изъяли младенца из-за того, что им вовремя не заплатили дань. Как этого младенца убили, выдали матери неузнаваемый труп, выслали с ним на родину. А Зарина с мужем приехали в Москву лечиться, чтобы родить этого малыша. Это было в Волгограде. Писали все газеты, были передачи по мировым каналам. Умарали Асламов звали мальчика… Мать выслали на родину. Как может быть, что она оказалась здесь?

Берте показалось, что женщина прошептала: «Да, Зарина». У нее был мобильный телефон, и Берта оставила ей свой номер, взяла ее.

Такой была эта экскурсия. Таня ждала ее в машине. Когда Берта вышла у своего подъезда, она не знала, день это или ночь. Хотелось бы, чтобы была ночь.


Берта в тоске, в какой-то совсем безумной надежде, смотрела на Анатолия, который стоял, прислонившись к стене у ее подъезда, и придерживал ногой корзину розовых роз. Наверное, как обычно, с каплями на лепестках – в росе. Только когда он подошел, Берта почувствовала, какой страшный запах привезла на себе из «Приюта Инессы». С этим запахом нельзя войти в жилой дом. В квартиру, где почти готов ужин для любимого мужчины. С этим запахом, который никогда уже не отстанет, невозможно прильнуть к его рукам, невозможно спастись. Но… вдруг? Вдруг он что-то узнал? Вдруг он нашел и привел уже в ее квартиру Рекса…

– Я приехал раньше, – сказал Анатолий. – Мы всем офисом смотрели по телевизору этот кошмар с приютом. Мне показалось, что там мелькнула ты. Значит, не показалось. Берта, ты еле стоишь. Хочешь, отнесу на руках? Только ничего пока не рассказывай. Я – тоже потом. Надо добраться домой. Там Туся, ты не забыла? Я с Джессикой уже погулял.

– Я дойду, – постаралась улыбнуться Берта. Сначала постаралась, а потом улыбнулась от радости встречи, которую осознала только сейчас. – Ты должен нести свою корзину. Мы же не оставим цветы здесь? Ни за что!

– Как скажешь, графиня, – ответил Анатолий.

Запах смерти сдался, слился, убежал. Исчез с последним всхлипом от его живых, пахнущих любовью рук. И розы опять мокли и плавали в ванной у ног розовой Берты. Анатолий не дал ей вытереться. Он выпил ее росу. И они долго-долго ничего не говорили. Потому что они не умолкали. Потому что он задавал вопрос, но это был не голос, а поцелуй, она отвечала, но это был не плач, а стон любви…

Они вернулись к розам. Берта вновь встала босыми, горячими ногами в этот пруд, в этот райский пруд. Анатолий держал ее так, чтобы она не упала, чтобы она стоя выслушала то, что он узнал.

– Я звонил сегодня Вадиму. Отличный мужик, сказал, что ты красавица. Пообещал, что он посадит этих Кидринских. Он вытряс из них контакты людей, которые приезжали как ловцы. Они не имели права. Они так подрабатывают. Это транспортное предприятие. Мы нашли этих людей, которые получают у Кидринских дитилин для убийства животных и плату за работу, заставили их отвезти нас на то место, где они его выбросили. Берта, Рекса здесь нет. Ему никогда не будет больно. Мы его похоронили там, под березой. Я разбил себе косточки о скулы этих отморозков. Вадим меня охранял. Но Рексу не больно, моя дорогая. Его нет в этих мешках, в этих приютах. Он теперь есть только там, в своей чудной стране.

И Берта плакала на коленях, среди роз, в своей чудной стране. Она прощалась с псом по имени Радость. Ей помог ступить на землю ее мужчина. Он сказал:

– Заплатят все.

Это было его признанием в любви.


Глава вторая
Виолетта

Вета перестала называть себя журналисткой. Она перестала гордиться своей профессией. Она перестала ей верить. А она была истинной журналисткой. Ей нужна не болтовня, не подтасовки, не платный дорогой заказ. Ей нужен только результат. Во имя результата она готова – да, она, как в старой песне, готова трое суток шагать и не спать… И не трое, а сколько угодно. И не спать, и не жить, пока все не встанет на свои места. Как должно быть. А так не получается. Никогда не получается! Потому что этого хочет только Виолетта. Женщина с нежным лицом и тонкой, хрупкой фигуркой. Сейчас столько людей, которым легко ее остановить, которым нужно ее остановить, как уже остановили других, тех, у кого слишком нежное лицо и хрупкие фигуры.

Мокли русые волосы в стынущей темной крови женщины с нежным лицом. Чьи-то фигуры разлетались вместе с обломками автомобилей и вертолетов.

И был ли у них результат? Может, и был. По проложенной тропе правды идет новая жертва хозяев лжи. А раз она идет, пока она идет, эта тропа не остывает. Она живая, тропа.

Виолетта ушла с государственного телевидения, перестала печататься в государственных газетах и работала в последние годы в частном холдинге – газета и телеканал. Они занимали часть помещений «Останкино».

Виолетта сегодня охрипла от репортажей в эфире, от интервью, от телефонных звонков тех, кто не нашел своих животных в «Приюте Инессы». Она сбила пальцы от обращений, петиций адресатам, которым было на все наплевать. Покровителям Инессы, в той или иной степени. Она смотрела свои страшные, невыносимые ролики и фотографии. Она не плакала, она смотрела, как палач, которому предстоит казнить зло. Это просто работа. Ее кто-то должен делать. Ее казнь – это презрение и гнев, которыми она должна заразить всех, кто не ослеп и не оглох, у кого не перестали биться сердца. Тоже трудная работа. Ведь вокруг ходит столько живых мертвецов…

Для того чтобы восстановить голос и погнать кровь в онемевшие пальцы, Виолетта вскипятила молоко, насыпала в него все, что стояло на столе. Чай, кофе, сахар, корицу, ваниль… Ее крови так мало нужно, чтобы вновь закипеть, чтобы послать сигналы мозгу, пальцам, ногам.

Пока не закончился рабочий день, нужно успеть позвонить всем, кто с ней занимается безнадежным, на взгляд коллег и юристов, делом.

На самом деле там все очевидно и проще пареной репы для правосудия. Просто это не то правосудие. Это НЕ правосудие. Это обслуга человека, с которым борется тонкая и хрупкая Виолетта. Она никого уже не спасет. Она борется за порядок вещей. За восстановление разрушенного порядка вещей.

Виолетта нашла в очередной раз криминальную хронику за то число. Самое короткое и самое чудовищное, нелепое, циничное и подлое сообщение дня. От него просто несет наглостью и тупостью того, который диктовал, тех, которые исполняли. Романа Червонского, большого начальника в системе – спрут под общим названием «коммунальное хозяйство». Такое безобидное название.

Вот это сообщение: «Сокращенная чиновница ЖКХ совершила (цензура) и повесила семилетнюю дочь из-за безденежья. Трупы матери и дочери отвезли в морг».

Так стыдливо и в лоб преступники уходят от статьи УК сто десять: «Доведение до самоубийства» – срок от трех до пяти лет. Нет слова, нет самоубийства, нет статьи, суды не принимают иск общественного обвинителя, представляющего интересы газеты, в которой работает Вета. Через день – сообщение о том, что уголовное дело об убийстве несовершеннолетней девочки возбуждено против покойной матери. Нормальные мозги никогда такого не придумают, они даже такое не примут. Уголовное дело против покойницы! Но речь не о мозгах в принципе. Речь о криминале без конца и края. О той его разновидности, которая страшнее грабежа и насилия на большой дороге. Это даже несравнимо. Это рулят «хозяева жизни».

А дело было так. Две структуры Червонского, утратив всякую осторожность, попались на воровстве века. Скандал не получилось замять. И его просто замазали, уничтожили вместе с людьми. Вместе с рядовыми, живущими на обычную зарплату, людьми.

Занимаясь этой историей, Виолетта как раз и узнала, что в жуткой системе, в которой на первый взгляд и нет светлого пятна, работают простые трудовые люди. Не воруют, не берут взяток, не платят откатов. Благодаря им Москва еще не сгнила под подошвами «хозяев жизни». Она еще сохраняет местами очень достойный вид. Благодаря им есть еще деревья и трава между несчастными, неухоженными домами. Благодаря им в нормальных домах могут жить нормальные люди, а не только «элита» с чудовищными архитектурными пристрастиями, почему-то выражающимися в фаллических символах. Темное, недоразвитое подсознание. Это все делают руки так называемых «бюджетников», живущих на зарплату. И ими же затыкают бреши таких вот скандалов. Назначают жертвами. И простые рабочие люди, часто профессионалы, идут под нож. Мгновенно, без выходного пособия. Как Алла Николаева, которая так хорошо работала, что не подумала о черном дне. О том, что она с ее знаниями и опытом станет для всех меченой преступницей, хотя ее ни в чем никому не удалось обвинить. Да это и не требовалось. Ничего, что связано с какими-то документами, не требовалось, это слишком далеко бы завело. Просто меры приняты, структуры расформированы, такие-то «виновные» уволены.

Аллу с ее высшим образованием и профессиональным опытом никуда не брали на работу, даже в дворники. Всюду раскинулись щупальца гигантского спрута-системы. Деньги кончились через пару месяцев. Она не гнушалась никакой работы: клеила объявления о мытье окон, уборке, выгуле собак. Но люди узнавали ее фамилию. «Эта та, которая ворует». Дочке не в чем было ходить в школу. Она выросла из своих вещей. Им нечего было есть. Были дальние родственники, перед которыми Алла стояла на коленях, чтобы они взяли девочку на время, пока она справится с ситуацией. Те отказались. Сами нуждаемся: в отпуск в этом году не поедем. Алла пыталась продать дачу, оставшуюся после мамы. Маленький бревенчатый дом, который простоял в небольшой деревне не меньше ста лет. Но его подожгли. Алла чувствовала, что ей дышат в спину. Ее ребенку дышат в спину. Если кто-то вернется к тому делу, то могут вспомнить о ней. Она многое может рассказать.

От недоедания, постоянного напряжения и страха и мать, и дочь стали болеть. У Виолетты есть в папке этого дела их медицинские документы. Девочке поставили диагноз «истощение», Алле «туберкулез» с вопросительным знаком. Выписали дорогие лекарства, которые Алла не могла купить.

А однажды Алла, в очередной раз читая объявления о разовой работе на стенде во дворе, увидела свою дочь у мусорного бака. Девочка выбирала из выброшенного пакета куриные кости и пыталась их грызть… Вечером Алле позвонили из опеки, сообщили, что они готовят иск для суда о лишении ее родительских прав. Ее дочку собирались отдать в детский дом. Она ее плохо содержит, оказывается. Ох, как хорошо Алла знала, что такое детский дом. Она как раз занималась их ремонтами, когда работала. Бывала постоянно, видела условия, в которых содержатся дети.

Это все Алла Николаева написала в письме в редакцию, которое прочитала в электронных обращениях Виолетта. И сразу бросилась по адресу. Но оттуда уже выносили тела. Женщины – матери, которая не отдала свою дочь «хозяевам жизни». И девочки, которая не станет ни сиротой, ни нищенкой, ни жертвой. Их похоронили трусливо и подло, как убивали. На следующий день. И чья-то охрана не пропускала прессу и посторонних.

Виолетта набрала номер своей надежды. Это Боря Георгиевский, прокурор, он ей всегда помогает. Он принял это дело: редакция против Червонского, у них уже много материала, доказывающего причастность этого руководителя структуры к доведению до самоубийства и детоубийства. Боря обещал, что суд теперь не сможет завернуть этот иск…

– Георгиевский больше у нас не работает, – ответил незнакомый голос по телефону Бори. – Ушел по собственному желанию.

Виолетта расплакалась. Они обложили не только Аллу Николаеву. Где теперь искать Борю? Она не взяла его мобильного телефона. Не знает его адреса. У него нет ее номера. Они же перезванивались по делу каждый день. Он звонил ей в редакцию. А она три дня занималась «Приютом Инессы». Дежурила у ворот этого ада.

А Боря Георгиевский… Она вспомнила, как позвонила в Генпрокуратуру в первый раз по одному такому же страшному делу. Он пригласил ее приехать и привезти материалы. Виолетта стояла в холле, и он к ней вышел. Такой молодой, такой серьезный и мягкий, интеллигентный. Меньше всего ему подходило слово «прокурор». Тогда они победили. И побеждали еще не раз.

И Виолетта не расшифровывала стук своего сердца, когда он звонил по делу. А ведь оно стучало не так, как всегда. И он… Боже, он приехал в Москву из Сибири. Его вызвал сослуживец отца-прокурора. За эти три дня он мог вернуться в родные края. Подальше от этих запретных меток, загонов, за которыми нет закона. Подальше от кровавых звезд криминала. Не все под силу прокурорам, если они сами по себе.

И тут позвонил мобильный телефон.

– Виолетта, ты где? – спросил мягкий и спокойный голос Бори. – Я звонил тебе в редакцию. Пришлось узнавать твой мобильный телефон.

Ничего? Тебе удобно говорить?

Как мало нужно для того, чтобы рассеялись грозовые тучи и ночные страхи белым днем, для того, чтобы вновь легко задышалось.

Затем Виолетте позвонила Берта Иванова, эта растерянная, несчастная женщина, с которой они познакомились в «Приюте Инессы». Она там искала своего пса и не нашла. Позвонила, чтобы сказать, что пса нашли мертвым в лесу. Эти Кидринские не жалеют своих денег, чтобы убивать. Или Инессе не пригодилась их жертва. Она была занята. А психи оказались не в курсе.

– Мне очень жаль, Берта.

– Мы будем бороться, – сказала Берта. – Я, правда, никогда и ни с кем не боролась. Не знаю как.

– Я знаю как, – заверила Виолетта. – Это тоже не особенно помогает. Но я с вами. Встретимся обязательно.

– Я хотела еще спросить. Там работница-таджичка. Она сказала, что это после ее звонка вы туда приехали, и все это началось со штурмом приюта. Как же она там осталась? Это же убийцы. Виолетта, это та самая Зарина, у которой убили в полиции малыша?

– Нет, это не Зарина, у той убили в Волгограде. Эту женщину зовут Амина, что значит «поминальная», такое роковое имя. С ней произошла такая же история в Москве. Просто не все подобные истории попадают в хроники происшествий. И в СМИ. Тут вообще ничего не удалось поделать, мы не смогли бороться. Собственно, в Волгограде тоже никто не пробил оборону правоохранителей-убийц. А вы читали, какой был резонанс. Сотни тысяч подписей под петициями. Подписывал весь мир. Но мы с Аминой на связи. Я решала вопрос с ее работой и квартирой сегодня. Сейчас позвоню, может, сегодня и поеду, заберу ее. Она знает, что я за ней еду. Должна собраться.

– Она могла бы пожить и у меня. У моего друга есть квартира. Но мы собираемся съехаться. И я вот о чем подумала. В роддоме, где я рожала, были отказники. Если, к примеру, Амину прописать где-то, может, ей разрешили бы усыновить ребенка? Если действительно нет надежды найти ее сына?

– Надежды нет. Убит точно ее мальчик. Я могла бы затеять дело об эксгумации, экспертизе, тем более что с завтрашнего дня сотрудничаю с новым частным агентством «Скорая юридическая помощь». Но Амине не нужно подтверждения смерти. Она ищет живого. Насчет регистрации думать нужно однозначно. Спасибо за совет и предложение помощи. С усыновлением – очень тяжело. Московские власти решили – не отдавать наших сирот даже иногородним. А она – иностранка. Но, как говорят некоторые оптимисты, нет безвыходных ситуаций. До связи.

Виолетта собиралась позвонить Амине, в ее доме как раз освободилась квартира, которую снимали съехавшие дворники. Но тут раздался звонок от мамы. Мама после инсульта. Ей стало хуже, она вызывала «Скорую», но приехать отказались, посоветовали не вставать и вызвать лечащего врача. Нужно ехать к ней, покупать лекарства, продукты. Прежде чем выйти, Виолетта позвонила Амине, пообещала, что заедет за ней завтра утром.

– Все в порядке у тебя?

– Да, все хорошо.

– Ты закройся изнутри на крючок и ложись спать.

– Да, я хочу спать, – сказала Амина.


Глава третья
Вечер Берты

Вечером Берта приготовила наконец ужин для Анатолия. А дальше – что? Надо ждать, надо помнить о том, что случилось, натыкаться на углы, видеть, как оттуда смотрят лица врагов и доверчивые преданные глаза Рекса. Его нет! Плакать в одиночестве – это такая тоска, это такая безысходная боль. Бесполезная боль. А в квартире Анатолия тоскует по хозяину Джессика, молча плачет одна. Какая глупость, что Берта после прогулок отводит ее обратно в пустую квартиру. Им нужно всем держаться вместе, чтобы не было пауз для одиночества и тоски. А из новых мисок, купленных для Рекса, кто-то должен есть. Она быстро собрала Тусю, зашли за Джессикой и вместе пошли на собачью площадку.

Берта их увидела издалека. Того самого пса, которого она приняла за Рекса, и его жестокого, ненавистного ей хозяина. Высокий мужик с усами, увидев их, взял своего красавца на поводок. Берта направилась к ним, ее собачьи девки, разумеется, без поводков. Они умные и ласковые. Джессика рванулась со всей любовью к черному пушистому собачьему ковбою. И он рванулся к ней, как к девушке своей собачьей мечты. Хозяин ослабил поводок… И этот паршивец с рыком опрокинул Джессику. Не укусил, просто смотрел, что получилось из его хулиганства. Джессика какое-то время не могла в это поверить. Она лежала на спине и тонко рыдала.

– Ну, ты дурилка, – хлопнул пса пальцем по носу хозяин. – Не видишь, что это девочка?

«Не хочу видеть, – блеснул карим взглядом агрессор. – Такая я бандитская морда».

Хозяин протянул руку к его лохматой голове, Берта сделала шаг, чтобы эту руку удержать от удара, а суровый мужик вдруг с нежностью потрепал своего пса:

– Ну, какой же ты дурень, Джой.

Джой. Тут все и расплылось в слезах Берты. Сквозь слезы она увидела, что Джой никакой не ньюф, он черная лохматая овчарка. Красивый, нахальный, озорной и добрый.

– Что-то случилось? – встревоженно спросил у Берты его хозяин.

И Берта все рассказала. Рекс, «Приют Инессы», Амина. Борьба, которую она обещала журналистке и памяти Рекса. А какая борьба? Она дождевых червей осторожно обходит, чтобы не наступить.

– Положим, червей и я обхожу, – сказал мужик. – Они мне ничего плохого не сделали. И как борются с такой паутиной, я тоже не знаю. Я – простой работяга. Могу только одно. Ты скажи мне, кого размазать по стенке, вот с этим я справлюсь. Я строитель. Позови меня, если что, добро? Запиши телефон. Меня зовут Петр. Я прибегу.

– А я Берта, – улыбнулась ослабевшими губами она.

– Ух ты, – ответил Петр. – У нас соседка Берта. Собака, извиняюсь, конечно. Но это очень красивое имя. Я знаю пса по имени Петя. Мы здороваемся, как тезки.

И Берта рассмеялась в этот тяжелый для нее вечер.

Они вернулись в ее квартиру втроем. Джессика уверенно вошла и попила из миски Рекса. Если Коля, бывший муж, чувствует, сколько раз на дню Берта его благодарит за уход к Клаве, он икает не переставая. Берта готова ему простить даже вывезенную технику. Да она ему простит алименты, если не будет платить. За такое счастье, как его отсутствие, они все ему каждый день должны. Они с Владиком обойдутся. Они не одни, это теперь точно. Будь здорова, Клава, – искренне пожелала Берта.

На звук ключа, поворачиваемого в двери, они бросились в прихожую втроем. И смотрели на Анатолия три пары карих, ожидающих, благодарных и осчастливленных глаз.

А он сначала был усталым и мрачным, как будто тоже не справляется с таким несовершенством мира, с таким больным ощущением своего бессилия, но встретив тепло их взглядов, улыбнулся. Пока человек не любит, он не знает, как это тяжело – отогнать тени, опасности и беды от объекта своей любви. Своей бесконечно неутоленной любви, которую непонятно как доказать, показать в надвигающейся тьме.

– Есть хорошая новость, – ответил он беспокойному взгляду Берты. – Перехватил один заказ у подчиненного. Случайно увидел. Один человек хочет маленький домик. По самой бюджетной цене. Я всегда просматриваю информацию на заказчиков. А это – ты не поверишь, – частный детектив. Я даже читал что-то о нем. Сергей Кольцов. Лихой, читал, он парень. Классный оказался мужик. Обращайтесь, сказал, если что-то понадобится. Я не очень выгодный заказчик, но могу быть полезен там, где свистят бандитские пули. Честь, говорит, имею.

– Действительно очень хорошая новость. Толя, хочешь, я сбегаю в магазин за водкой или вином? – предложила Берта, которая ненавидела запах алкоголя от мужчин вообще, от Коли в частности. – Надо помянуть Рекса, отметить наш первый общий вечер. Ты рад, что я привела Джессику сюда?

– Так рад, что не знаю, как сказать… А сбегай. Как покорная жена. А я буду тут ждать, как твой господин. И буду уверен, что ты не перепутаешь дом или дверь.

Он легко доказал свою неутоленную любовь во тьме. И лишь на рассвете, поймав ее стон и крик, в котором нет ни беды, ни тоски, а одна лишь сладость, его горькая и нежная сладость, – лишь в ответ на этот нежный призыв он сделал Берте предложение руки и сердца.


Глава четвертая
Ночь Амины

Ночью Амина не была одинокой. Она закрывала хлипкую дверь деревянного барака на условный крючок изнутри, и к ней прилетали все. Все родственники огромной семьи, живые и мертвые. Муж, который побоялся с ней возвращаться в Москву. «Там и нас убьют», – сказал он. И ее маленький, теплый, смешной, пахнущий счастьем сынок. Когда его вырвали из ее рук, у нее потекло молоко из полной груди. Она не успела покормить сыночка. Он кричал, а молоко все текло по ее телу, по животу, в котором она выносила своего ребенка, по ногам, которые пришли на то место, где его украли, где убивали. По ногам, которые не могут найти место, где его прячут. Они не могли его убить. Так не поступают даже звери. Звери берегут и защищают зверят. И своих, и чужих. Амина не верит в то, что Умара нет. Ей снится, что она его кормит, и тогда из ее груди льется горячее молоко. Горячее, чтобы его согреть.

А ее глупые ноги опять принесли ее не в то место. У нее душа изболелась в этом страшном аду, где животных держат для того, чтобы радоваться их мучениям. Где богатая, очень богатая хозяйка ворует все деньги, не оставляя копейки им на еду. Амина сама не могла есть, зная это. А получала она гроши, на них никого даже не подкормишь. И потому сохранила телефон, взяв случайную газету на столе конторы. Журналистка Виолетта писала как раз о плохих приютах. О живодерах. Это правильное слово. Но теперь эти бандиты знают, что позвонила она. Когда по телевизору сказали, что информация о большом количестве невывезенных мешков с мертвыми животными поступила из приюта, охранники проверяли у всех работников мобильные телефоны. Нашли у Амины исходящий звонок в редакцию. Даже не стали угрожать. Охранник сплюнул и бросил ей в лицо ее телефон. Амина очень боится. Но за ней утром приедет Виолетта. А пока она будет спать, может, получится покормить Умара. И сразу наступит утро.

Ей стало тепло, как на родине. Ее грудь ныла от блаженства, когда она положила щедрый сосок в маленький, истосковавшийся ротик…

И тут дверь ее деревянного барака выбили ногой, и крючок отлетел. И они вошли. Они назывались тут охранниками, но Амина с самого начала понимала: это были чистые бандиты. И кричать она не могла не только потому, что пропал голос, но и потому, что услышать могли только такие же бандиты. И потому, что она не хотела, чтобы они радовались ее боли и позору, как радовались те, в форме, ее материнскому отчаянию.

Им пришлось долго рвать ее одежду. Она здесь на ночь не раздевалась, а наоборот, одевалась, напяливала на себя все, что у нее было. Так она вооружалась, бедная Амина. Они смеялись, издевались. Били палками ее по голой груди, по животу, в котором она носила сыночка, по бедрам, по лицу. Теми палками, которыми они забивали животных в мешках.

Амина не чувствовала боли, она не знала, что течет по ней, из нее – молоко или кровь. А потом блеснул нож, и лезвие вошло в ее живот, туда, где, возможно, и прячется сейчас Умар.

Амина сразу не умерла, как ей хотелось бы. Она нашла не сына, а себя. Было темно и мокро. Пахло землей, ее кровью и трупами животных. Она поняла, куда ее бросили. Это овраг за приютом, туда сваливали содержимое мешков и засыпали слоями земли. Ее еще не засыпали. Потому что ночь. Им плохо видно. А утром приедет за ней Виолетта. И Амина поползла, раной по земле, по дороге, оставляя за собой свой кровавый след. Так ползут умирающие суки. Но она не умрет. Ей нельзя. Она мать. И за ней приедут.

Она доползла до входа в приют, затем до кустов, из которых виден этот вход, и там затаилась в ожидании утра, зажимая рану рукой и оставшейся на ней тряпкой. К утру она привыкла к своей боли, которая спасала ее от смерти. И у Амины хватило сил выползти на дорогу, навстречу машине Виолетты. Есть бог матерей, раз она дожила, раз Виолетта приехала так рано. Пока Амина жива.


Глава пятая
Борис Георгиевский

Он был прокурором и сыном прокурора. Мать очень хотела, чтобы он стал адвокатом. Но Боря сказал ей:

– Мама, пойми, если я обвиню преступника, если сделаю это так, как нужно, так, что никто не поспорит и не оспорит, то жертве не нужен будет адвокат. Я и буду ее адвокатом. А спасать преступников я не буду никогда.

Мама поняла. А начальник его отдела в Генпрокуратуре не просто не понял. Он слишком хорошо понял. Что от такого обвинителя, который роет не там и не так, как велено, от такого работника нужно избавляться. Не уволил, просто создал условия, при которых остаться в отделе не представлялось возможным.

Борис написал заявление без объяснений, вызвав некоторое удивление и, возможно, разочарования начальника. Это же особый кайф, когда подчиненный уходит жалко и побито, в мольбе глядя на руку, которая ему выписывала зарплату. А так даже заявление об уходе подписывать нет никакого удовольствия. Но пришлось. Боря взял его и улыбнулся своей приветливой и мягкой улыбкой. «Черт, даже жалко, – подумал начальник. – Единственный живой и симпатичный парень в отделе». Так они и расстались, неизвестно, к чьей радости. Боря перебросил на домашний компьютер все свои материалы и уехал в однокомнатную квартиру, которую ему выбил друг отца.

Была, конечно, мысль вернуться к родителям в Сибирь, там как-то чище и просторнее дышится, чем в этой душной Москве. Там его знают, там уважают его отца. Меньше всего он вообще-то боялся надолго остаться без работы. Прокуратур в Москве много, то, что остальные не генеральные, в чем-то гораздо удобнее в плане того, что тебя не просвечивают со всех сторон, не отслеживают каждый шаг. Его не раз пытались переманить на живое место. Летят прокурорские головы. Невидимые миру головы. Первый звонок раздался в тот же вечер. Звонил бывший следователь Генпрокуратуры Армен Петросян, который уволился годом раньше. Молодой и талантливый парень, который давно мечтал о своем деле. Он сообщил, что у него все получилось.

– Я приглашаю тебя, Борис. Все оформлено для частного агентства «Скорая юридическая помощь». Уже подписал договор об аренде небольшого закутка в старом доме на Цветном. На ремонт денег, конечно, нет. Думаю, справимся сами. Ты будешь моим третьим сотрудником. Отказа не принимаю. Это свобода, Борис!

– Спасибо за доверие, Армен, – серьезно сказал Боря. – Я очень тебя уважаю. А свобода… Об этом даже не мечтал. Думал сейчас, что мне могут опять предложить кого-то подсидеть. И опять начальник, и опять заказы, и опять команды, как бобику.

– Тогда завтра жду, наши апартаменты под чердаком. Пиши адрес. Не сомневаюсь, что туда не зарастет народная тропа. Адвокат у нас будет тоже свой, на договоре. В общем, думаю, нам никто не откажет. Возникают, конечно, проблемы с доступом к делам в суде. Этот пункт не прошел. Есть соображения?

– Да, есть! – выпалил Боря и понял, почему не хочет уезжать из Москвы. – Журналистка Виолетта Панова, с которой я сотрудничал. У нее газета как раз с таким доступом. Она и с телевидением работает по договору. Ты ее наверняка знаешь.

– Отлично. Конечно, знаю. Это воительница. Если она согласится… Это пиар. Это лицо моей фирмы, пардон, нашей. Мы в долгу не останемся.

– Не сомневаюсь, что согласится. Денег она не возьмет. Мы просто подключимся к ее делам. Дела достаточно безнадежные, но раз свобода… Вдруг получится. Я как раз сегодня был в офисе «Билайн», на нее зарегистрированы два их мобильных телефона. Не могу дозвониться в редакцию. А связаться с ней надо, пришлось подключить связи. В общем, до завтра.

Вот с таким предложением он и позвонил Виолетте.


– Я была у «Приюта Инессы» три дня, брала приступом, – всхлипнула облегченно Вета. – Я так испугалась, Боря, что тебя нет. Думала, уехал из Москвы. Господи, да конечно согласна! Я тут одна уже тону в ручье собственных рыданий. Мне ведь никто, кроме тебя, никогда не помогал.

– Тогда пиши адрес. Тащи все, с чем ты тонешь, пока Армен добрый и не забурел. Он будет рад. А я… Виолетта, как рад я! Так рад, что вернулся бы на свое место, чтобы опять уволиться и еще раз найти по телефону тебя. Чтобы найти наконец не по телефону. У меня работа – свобода!

– И я рада.

Боря провел без сна почти счастливую ночь. Свобода, работа, женщина, которая ему снится с самой первой встречи. А он, такой храбрый прокурор, даже мобильный телефон побоялся спросить, чтобы ее не спугнуть. Она ведь такая… Не для него.

Но Виолетта не приехала утром. Она позвонила из больницы, куда привезла раненую Амину. Рассказала то, от чего у него мозг чуть не пробил свою клетку – его череп. Была бы под рукой граната, а еще лучше – много гранат, он бы помчался к этому бандитскому логову. Он бы отсидел. И знал бы, что за дело. За правильное дело.

– Виолетта, – проговорил он спокойно. – Никому больше ничего не говори. Не делай никаких движений. Они заметут все следы. Мы ничего не докажем. Показания жертвы, бесправной, без регистрации и прочих бумаг, мало стоят, ты знаешь. Мы должны все сделать сами. Мы без тебя. Оставайся с ней. А я звоню Армену, у него есть адвокат, он знает хорошего эксперта. Тут нужна по-настоящему ювелирная работа. Там ведь не просто бандиты без имен и прикрытия. Там люди из конкретного и не простого охранного агентства. Я смотрел вечером: у них начальник – бывший офицер! Это дорогие работники. Значит, есть крыша. Потому так откровенно и ведут себя. Скрываться не подумают. Подумаешь, животные, подумаешь, женщина-мигрантка без документов. Надо, чтобы все дела были заведены, чтобы они дополняли одно другое. Потому что это есть одно дело.

Так началась новая работа Бориса Георгиевского.


Глава шестая
Червонский

Роман Червонский был руководителем крупного департамента коммунального хозяйства столько, сколько мало кто живет. А он выглядит неплохо. Заказывает одежду от «Валентино», выписывает из Франции самые дорогие и новые мужские духи. За один его браслет для часов можно купить несколько нормальных квартир. И главное, он остался мужчиной. В самом прямом смысле. Он даже себя бережет, растягивая мужской век. Девушек ему привозят в один день недели. В один – девушек, в другой – женщин, в третий – детей. И не дольше чем на час.

И есть особый день, который может растянуться на два или три. Это день Инессы. Только после этого дня он приезжает не в духе в тот дом, где безропотно и уныло ждет его старуха-жена. Только после этого дня он грубо отталкивает ее со своего пути, когда идет в свою шикарную половину дома. Жену все устраивает, ей больше нравится тихий и скромный отсек. Она там обжилась, как мышка, вздрагивающая от его шагов.

После этого дня он до ночи мечется по своим апартаментам, от которых у людей слепит глаза. Он пьет в меру виски, курит самый дорогой табак в самой дорогой трубке… Он задыхается так, что начинает бояться за сердце. Он задыхается от ярости, ненависти и последней страсти. Инесса – его проект, его подельница, его любовница. Она с ним спит: у нее южный темперамент. А деньги, которые потоком текут на ее счета, она давно уже принимает как должное. Она их зарабатывает. Да, она с ним, конечно, спит, это входит в условия договора, но она рвется от него в свою страсть. И это не мужчины, это даже не один, более молодой и красивый мужчина. То было бы еще ничего. Страсть Инессы непреодолима. Ее не перекупишь за все богатства мира. Инесса – игрок. Она стремится взлетать и падать от пьяного азарта. Она проигрывает миллионы из тех денег, которые текут к ней рекой. И это ее болезнь. Только это понятная ей страсть.

Страстями Романа Червонского были не только Инесса и деньги. Или в обратном порядке, потому что без денег не видать бы ему Инессы. Его основной страстью была даже не власть, а упоение безнаказанностью и беспределом. Ради этого упоения он, наверное, пожертвовал бы даже Инессой. Ради него ему нужны деньги. И очередной дом. И стотысячная тряпка от «Валентино», и изумрудные запонки, и самые дорогие в мире туфли. Эти жалкие люди, с которыми он может сделать все: отобрать последнее жилье, посадить единственного сына, смести со своей дороги на дачу их единственную лачугу… Эти жалкие люди беспомощно вопят и пишут в Интернете: «Он что, в могилу все это унесет?» Роман смеется: «До своей могилы я увижу много ваших, бедных могил. И их тоже успею разровнять бульдозером».

Получается, что он тоже игрок. Получается, что не случайно его так болезненно тянет к совсем не молодой и не особенно красивой женщине. Ее страсть не подчиняется его страсти. Вот в чем дело, понял хозяин жизни.

Он включил компьютер, нашел галерею ее портретов. Крупным планом восточное, беспокойное и жестокое лицо. Крупный нос, выпуклые глаза, алчный рот, который так его возбуждает. От одного портрета он вдруг почувствовал горячую волну. И подумал впервые о том, кто из них кого похоронит. Он увидел лицо врага, которому может понадобиться смести с дороги его и стать хозяйкой жизни. В большей степени, чем это ей дает он.


Глава седьмая
Инесса

На своей белой вилле в Испании, среди белой мебели и темных цветов в напольных вазах с одуряющим, азартным ароматом, сидела на белом ковре Инесса и смотрела по телевизору этот цирк – «взятие штурмом» одного своего приюта. Она с наслаждением всматривалась в больные, бледные, напряженные лица людей, которые уверены, что совершают подвиг.

А она смеется, Инесса Казярян, владелица сети приютов для животных и огромного, никому, кроме Червонского, до конца не открытого бизнеса на крови, мясе, мехе и просто смерти. Эти статисты в толпе, которые переполошились из-за того, что животным некомфортно дохнуть в завязанных мешках, – они не знают, что в магазинах могут купить мясо бездомных собак и кошек под названием «отборная говядина», что у них на ногах могут быть ботинки из собачьей кожи. У Инессы есть и обувная фабрика под названием «Ботинки от Дружка». Многие и не догадываются, что это прямолинейное название – ботинки, перчатки, куртки и пояса – из собак и кошек.

У нее тысячи ловцов, продавцов, нанятых живодеров, на которых в случае чего можно свалить изувеченные трупы животных и помешавших им людей. У нее мощная охрана, практически армия. У нее все схвачено и оплачено – и прокуроры, которым эти несчастные пишут свои жалобы, и полиция, и суды, и… Да нет предела ее возможностям. Ее бизнесу больше десяти лет. И всем все было известно всегда. И вдруг, открыв свои слюнявые рты, они поверили, что после звонка тупой работницы произошла «утечка». И ее армия, и ее «крыша», и ее правоохранители дрогнули от бараньей толпы под забором. Да если бы она захотела, их бы не просто раскидали, и не всех целыми, они бы сидели по ее выбору в СИЗО, статья найдется. Ради нее все всегда находится. И собачий поводок, на котором повесили одну слишком строптивую владелицу маленького приюта, которая мешала Инессе. И тормоза отказали в машине другой, которая все порывалась посчитать ее, Инессы, миллионы, и ее же убитых собак. Она скончалась на месте. А любовник-водитель, бывший за рулем, уцелевший, с одним переломом, который все рвался дать показания из больницы, – вдруг ночью повесился на яблоне во дворе. Вот такие чудеса бывают в царстве Инессы. Все под контролем, все рукотворно…

Этот кусок, загаженный, пропитанный кровью и трупным запахом, на котором стоит приют, они с Романом просто решили использовать иначе. Она дала команду – не выносить и не зарывать несколько дней мешки с трупами и еще не трупами. Полиция сделала вид, что не может справиться, разгоняя толпу. Это было азартное занятие: наблюдать, как накаляются страсти, как такое количество людей заражает друг друга своим безумием, как они бросаются на ограду, на вооруженных охранников. Как их увозят «Скорые», а люди все прибывают… Тащат аппаратуру телевизионщики, среди них те, которые надо. Они знают, как возбуждать и провоцировать толпу. В толпу идут депутаты, прокуроры и всякие правозоозащитники. В том числе ее подруга из Общественной палаты. Она, конечно, разберется. Разберется и подъедет к ней в Испанию, расскажет то, чего Инесса не видела.

А потом, когда сброд будет выдержан до кондиции, когда он начнет терять надежду и ему расхочется жить до самоубийственных движений навстречу оружию или полицейским автозакам, тогда им разрешат войти.

Им разрешили войти после звонка Инессы из Испании. И началось это погребальное шествие с мешками, с вонючими черными мешками. И они полезли в них ковыряться, находить живых. Охрана тоже снимала, не только журналисты и любители. Инесса видела, как сидела в грязи и ревела от страха работница Амина, которая позвонила в редакцию. Она думает, что она такая первая. Она бы не сумела сосчитать то количество людей, которые за эти годы звонили и писали. Инесса и пальцем не шевельнула, это проверено: пустой номер. Никто не попрет против нее и Романа. Амине не повезло. Ей пришлось погибнуть за идею. За идею Инессы. Ее в той канаве, куда зарывают животных, уже никто не найдет.

А сейчас начнется такая муть, такая бесплодная потеха с заседаниями, на которых они все перекусают друг друга на тему, кто больше любит животных. Тем временем очищенный их руками кусок земли Роман разровняет бульдозерами. И там будет что ему вздумается: город-сад для них двоих или какая-то дорога, которую будут строить не один десяток лет. Дорога денег из бюджета на их счета.

А вот это лицо Инессе не нравится, мягко говоря. И не потому, что оно красивое. Инесса презирает женскую красоту как признак слабости, жертвенности. Такие бабы всегда оказываются чьей-то игрушкой. Они не могут принадлежать себе, что бы о себе не мнили. Виолетта Панова явно думает, что она не такая. Что она воительница, борец за правду. Господи, в чем душа-то держится?! А глаза такие, а слова такие… Она смотрит сейчас с экрана на Инессу и обращается к ней. Это глаза ненависти, слова презрения. А Инесса все медлит, все ждет. Не принимает решения. Как в игре… Нужно почувствовать момент, нужно понять сумму ставки.

Короче, она развлеклась. Отвлеклась. Пару часов позанимается делами, расчетами, финансовыми поступлениями, выводом… Потом… Потом начнется ее настоящая жизнь, в которой жизни других людей, как и жизнь вообще, – это всего лишь ставки, выигрыш, удача или проигрыш, возбуждающий иногда больше, чем удача.

Инесса играла и по-крупному, и по мелочи. Результат один: гнев против непокорности удачи или благосклонность к ее возвращению. В первом случае она продолжает до упора. Проигрывает миллионы, чтобы выиграть сотню. После удачи дает себе отдых и делает подарок. Она вызывает из флигеля молодого испанца, который работает у нее садовником. Очередного молодого испанца. Она их не запоминает по именам, так часто меняет. Называет всех просто Педро.

Инесса получит от него то, что хочет. На время погасит свой огонь. А потом смотрит почти брезгливо. Роман в свои черт знает какие годы куда более мужчина, чем эти альфонсы. Они так старательно работают, они счастливы любой лишней купюре. Они не знают ни азарта, ни вдохновения, ни страсти. Они – ремесленники. Так и пойдут по рукам хозяек жизни, пока не утратят свое жалкое «мастерство».

– Возьми деньги на столе, – скажет Инесса Педро номер пять за месяц. – Завтра ты получишь расчет. Ты будешь доволен.

И он уйдет, счастливый и мерзкий. Он будет доволен и тем, что получит хороший расчет, и тем, что она перестанет его мучить. Он спустит эти деньги в кабаках, будет кувыркаться с безмозглыми девками, а потом придет на всякий случай спросить, не возьмет ли она его опять. Нет. Она не пользуется тем, что уже выбросила.

Когда Педро ушел, Инессу выгнула ее судорога ненасытной и алчной твари-самки, которой нужно все и сразу, чтобы получить настоящее удовлетворение: она увидела вдруг перед собой тонкую шею Виолетты под красивым и ненавистным лицом. И руки Инессы сжались, ей показалось, что она слышит хруст позвонков.


Часть четвертая
И не жизнь, а другая какая-то боль


Глава первая
Погоня

За Виолеттой

В больницу, в которую Виолетта привезла Амину, приехал Армен. Он договорился с главврачом о том, чтобы пребывание Амины было засекречено на время следствия. Тем более ее нашли на дороге без документов. Следствию известно, кто она, но никто больше не должен знать, что Амина жива. До операции приедет эксперт-криминалист Масленников, проведет обследование, необходимое для экспертизы, будет присутствовать на операции.

Виолетта ехала в «Останкино» на запись передачи о «Приюте Инессы», вцепившись в руль, как в спасательный круг, ей казалось, что она слышит скрип своих зубов. Она сказала по телефону редактору Ане Голицыной, что не успевает заехать домой переодеться и помыться. Все придется сделать до записи. Попросила найти в костюмерной чистую кофточку ее размера. Аня ее встретила, проводила в душ, Виолетта мылась холодной водой, а потом горько плакала, закрыв лицо, заглушив плач полотенцем. Ей немного уложили волосы, она выбрала темно-синюю блузку из того, что принесла Аня. Села к столу. Посмотрела в глаза Инессе после слов оператора: «Поехали.

Снимаем».

Она говорила о животных, о подлом ужасном бизнесе. Ни слова об Амине. Но на самом деле она говорила о ней. О палачах по призванию, которые утратили даже инстинкт самосохранения, так поверили, что час их преступлений вечен.

– Но так не бывает, – говорила Виолетта. – К счастью, мир устроен иначе. И этот час кончится для каждого в отдельности. И будет тому свидетелями.

Это авторское сопровождение уже подготовленного видеоряда из приюта, информации, статистики и даже снимков белой дачи в Испании, где Инесса сейчас отдыхает от трудов праведных.

Виолетта записалась без дублей.

– Как же я тебя люблю, – сказала Аня. – Как с тобой хорошо работать! Ты похожа на актрису, на особую актрису. Даже не на французскую. На американскую. Такие распахнутые, широко открытые глаза, чувственный рот, как для эротических сцен… А в глазах такая русская боль. Получается, что и американских актрис таких нет.

– Спасибо. И я тебя люблю. Наверное, не только русская боль. У меня бабушка еврейка, Роза. Она рано умерла. Но у меня еще ребенком болели глаза, когда я встречала ее взгляд. Больная генетика.

Виолетта не поехала домой. Она в этой синей синтетической блузке из костюмерной и своих джинсах, с которых стерла водой из-под крана пятна крови и грязи, как получилось, в кадре джинсы не видны, поехала на Цветной. К Георгиевскому. Боря сказал по телефону, что они там наводят порядок после косметического ремонта, которым занимались всю ночь. Отмывают, чтобы начинать завтра прием посетителей. Виолетта им поможет. Что угодно, хоть дрова пилить, только не оставаться наедине с собой. Этот контакт такой напряженный, что иногда похож на самоубийство. На убийство себя.

В этом маленьком помещении под чердаком кипела работа. Борис и другие сотрудники вдохновенно путались в лужах, тряпках, швабрах и ведрах с мыльной водой. Выглядели они забавно. Кто в джинсах и майке, кто – в офисном костюме и светлой рубашке: ездили с утра по делам и на встречи. Никто не сообразил взять рабочую одежду из дома. Боря снял черный пиджак, закатал рукава белой рубашки и штанины парадных брюк, стоял босиком, озабоченно и с надеждой глядя на мокрую тряпку, которая никак не цеплялась у него на швабру.

Когда он увидел Виолетту на пороге, его глаза посветлели так восторженно и изумленно, как будто он не рассчитывал на эту встречу никогда. Виолетта даже рассмеялась: солнце раздвинуло тучи.

Виолетта с удовольствием вписалась в процесс уборки. Она ведь тоже теперь тут не чужая. Сбросила босоножки, закатала свои джинсы, завязала узлом под грудью скользкую синтетическую блузку, которая под джинсами не держалась. И какое-то время было настолько все на местах. У людей мирный рабочий день, они приводят в порядок дом для своей работы. К ним завтра придут люди, и они смогут им помочь. Ведра перестали опрокидываться, тряпки и швабры были укрощены. Запахло чистотой.

Кто-то сбегал за едой. Они по очереди сполоснулись в маленьком санузле с душевой камерой. Все было вкусным – пицца и какая-то трава, купленная у бабушки на улице, пиво и вода. Они смеялись, рассказывали анекдоты. Еще смешнее были случаи из их практики. Ведь каких только чудиков не посылает жизнь следователям и журналистам.

А потом стали звонить жены. Люди вставали, смотрели на часы, уходили. И они остались вдвоем.

У Виолетты пустая квартира, у Бориса пустая квартира. Но доехать до квартир не было никакой возможности. Он мягко и ласково поднял ее со стула, она пересела на край стола… И таким осторожным, невинным был их первый поцелуй, как это может быть только у взрослых, давно знакомых людей, часто встречающихся, истосковавшихся в разлуке, не разлучаясь.

Дивана юристы еще не приобрели. Да на нем им было бы тесно. Не поместилась бы нежность. Боря просто разложил на полу свой парадный пиджак. Виолетта по пути к этому ложу потеряла скользкую блузку и джинсы. Очнулись ночью, комната освещалась лишь яркой луной за открытым настежь окном. Очнулись вдвоем, понимая, что иначе теперь никак.


Иван Григорьевич

Летние рассветы стали такими свежими, благоуханными, так медленно раскалялся день, что Берта придумала чудесный способ продлить ночь рядом с Анатолием. Она просыпалась до четырех утра, тихонько собиралась и уводила собак на прогулку. Он еще спал, а во сне ждал ее. Она возвращалась в пять, а ему вставать в шесть.

Это был, наверное, самый полный рассвет в жизни Берты. Она вышла с собаками в запах сирени; солнце, рождаясь, легко касалось ее лица. Золотило собачьи блестящие спинки. Впереди волшебный час – от пяти до шести. Он такой стремительный и такой длинный. У подъезда Берта наткнулась на знак. На асфальте мелом, большими печатными буквами, детскими неумелыми пальцами было написано: «5 ЛЕТ ЭТО ПОЧТИ 6». Кто-то начал писать свою биографию. Берта осторожно обошла историческую запись, чтобы не стереть. Вечером ежедневный разговор с сыном и мамой. Вечером опять к ней вернется ее мужчина. И они исчезнут для всего мира до шести утра следующего дня.

А днем ее ждут необычные и трудные дела, в которых она совсем не имеет опыта. Но отступать не собирается. И Берта посмотрела на единственное облако над головой. Там живет Рекс. Там и в ее сердце, которое умеет мстить.

Они погуляли по собачьей лужайке. Летом лужайка не только собачья. Здесь с утра до вечера под деревьями перманентные пикники. Кто-то даже диван притащил. Но в основном отдыхающий люд довольствуется ящиками для пива и водки, сидят на траве, в которой и оставляют бутылки. Потому они быстро и ушли оттуда. Позже, когда другие собаки подберут остатки закуски, можно выбрать время и здесь погулять.

Они пошли по спящим дорожкам, под сонными домами, закупоренными, как крепости, первыми этажами: здесь решетки, жалюзи, плотные шторы и просто клеенки и тряпки. Люди боятся людей, как самых страшных врагов, а убивают собак.

Яркая детская площадка безлюдной уже не была. Берта увидела на одной из скамеек слишком тепло одетого для такой погоды седого человека. Он читал газету. Рядом с ним стояла тряпичная сумка, какие носят бомжи – несчастные перекати-поле. На скамейке рядом стояли другие, приблизительно такие же сумки. Джессика метнулась к ним, явно на какой-то интересный для нее запах. Берта вошла, чтобы взять ее на поводок.

– Не нужно ее пристегивать, – сказал человек. – Я не боюсь собак. Пусть она побегает на свободе, пока нет здесь детей.

– Я сейчас отпущу, – кивнула Берта, задумчиво глядя на его газету. Какой необычный бомж. Строгое, интеллигентное лицо, очки.

– Вы сомневаетесь в том, что я бомж? – улыбнулся человек. – Не сомневайтесь. Бомж собственной персоной. По имени Иван Григорьевич. Если посидите со мной рядом, сочту за честь.

Берта хотела сказать, что у нее мало времени до пяти часов осталось, но передумала и присела. Иван Григорьевич был опрятно одет, без этого тяжелого запаха, который часто бывает у бомжей…

Печальную историю рассказал ей тезка ее прадеда. Он в войну был сыном полка. После войны, еще несовершеннолетним, попал в лагерь по обвинению в подготовке теракта против товарища Сталина. Потом вышел, будучи уже полным сиротой, стал работать, окончил заочно институт, женился. Родилась дочь. Жена умерла. У дочери муж и двое детей. У младшего внука Юры ДЦП. Дочь с мужем не справились с трудностями кризиса, безработицей и уехали в другую страну, чтобы спасти старшего сына, дать ему образование. Малыша оставили в детском доме для инвалидов. Посылают туда уже три года по двести долларов в месяц. За это время цены на все так выросли, лекарства, еда и прочее. Иван Григорьевич отдавал практически всю свою пенсию, чтобы скрасить тягостную для ребенка жизнь среди чужих людей, среди своей беспомощности и одиночества. Покупал ему, какие мог, подарки.

И наступил день, когда ему выставили долг за квартиру – около двухсот тысяч рублей. Сначала по иску ЖКХ описывали вещи и мебель, даже кота отобрали. Чтобы наказать. Потом суд вынес решение об изъятии квартиры.

– Я не стал бороться, – вздохнул Иван Григорьевич. – И не только потому, что мне не на что нанять адвоката, не у кого занять такую сумму, я никогда не обращусь к детям за помощью. У них своя жизнь и свои расходы. Я просто ушел.

– Но… Наверное, что-то можно придумать, – сказала Берта. – Вы могли бы пожить у нас. У моего жениха квартира сейчас пустует. Потом, может, кто-то помог бы вернуть вашу квартиру.

– Нет. Мне не нужны больше никакие квартиры. Как то ли в песне, то ли в стихах: «Постелите мне степь». Не хочу я больше ничьих милостей и одолжений. Мне хорошо на свободе. Внуку по-прежнему помогаю. Хожу к нему пешком. Пенсию оставили, благодетели. А на свободе у меня так мало расходов.

– Где этот дом ребенка? – спросила Берта.

– По Дмитровской дороге. Номер семнадцать.

– У вас есть мобильный телефон?

– Конечно. Мы, бомжи, – люди продвинутые.

– Давайте я вам на него позвоню. Сохраните мой. Позвоните, если что-то нужно. Или просто так. Рассказать, как Юра. Может, вместе съездим. Я – воспитательница детского сада, дети меня любят.

– Спасибо. Воспользуюсь. Как вас зовут?

– Берта.

– Красивое имя. Сейчас вам лучше уйти. Идут мои соратники по свободе. Они не очень трезвые и изъясняются матом, а мне не хочется, чтобы у вас осталось плохое впечатление о свободных людях. Они тоже такими стали не совсем по своей вине.

Домой Берта и собаки шли медленно, в задумчивости. Душа теплела по мере приближения. Для того чтобы не хотеть свободы, нужно иметь причину. Притягательность сладкого плена. И эта причина ее ждет.

В подъезде Берта посмотрела на почтовые ящики. Странно, ее ящик просто вывернут из общего ряда. Дверца висит. Что и кто там мог искать? У нее, кроме газет и счетов, там ничего не бывает. Ящик у нее даже не закрыт.

Она вошла в квартиру и рассказала об этом Анатолию.

– Каникулы, дети хулиганят, – беспечно ответил он. – Я вчера вечером заезжал к себе, у меня подожгли газеты, сунули спичку в ящик. Соседи с первого этажа водой заливали.

У Берты мелькнула мысль, что это произошло именно у них двоих после того, как стало известно, что она истец в деле против Кидринских. Другие ящики остались целыми. Не исключено, конечно. Что взять с придурков? К тому же думать о чем-либо плохом не хотелось.

– Иди ко мне, моя радость, – позвал Анатолий.


За Анатолием

Анатолий вышел из дома, сел в машину. Выехал неторопливо, аккуратно на проезжую часть. Он думал о том, что сегодня Берта едет на запись телепередачи о ситуации с животными в Москве. Будет рассказывать историю Рекса. Назовет имена Кидринских. Вадим, участковый, сказал, что это маниакально-склочные люди, что они провоцируют и ждут обвинения в свой адрес, потом цепляются за каждое слово, подают встречные иски, занимаются организацией каких-то мерзких кампаний. Сам Вадим инициирует возбуждение уголовного дела против них и их незаконных ловцов, которые работают в службе «Автодора», то есть никаких лицензий ни на отловы, ни на хранение наркосодержащих препаратов не имеют. Нужно быть готовыми, конечно, ко всяким пакостям. Угораздило же их оказаться соседями таких мерзавцев!

Анатолий начал тормозить на переходе. Но тормоза отказали! Этого не могло быть. Машина на днях проходила техосмотр, он следит за ее состоянием.

Но его уже несло. Он сумел только вырулить на обочину, пустить машину в густой кустарник и выскочить на ходу. Автомобиль забуксовал, Анатолий не сразу смог вздохнуть из-за острой боли. Похоже, сломал ребро.

Встал, позвонил, дождался ДПС, эвакуатора, отказался от «Скорой помощи», вернулся домой на такси. Берты уже не было. Он стянул ребро жесткой повязкой, как в армии приходилось, все равно на это место гипс не кладут. Выпил водки, как болеутоляющее, позвонил на работу, рассказал, что случилось.

Глубоко задумался. Дело в том, что тормоза были вечером в полном порядке. И ничего за ночь измениться не могло. Для детских шалостей это слишком. Вспомнил свой сгоревший почтовый ящик, историю с ящиком Берты. И все параллельно. Так предупреждают вообще-то. Позвонил Вадиму.

– Предупреждают однозначно, – сказал тот. – Пока ничего не докажем. Но будем стараться. Попробую проследить, почитать тот бред, который Кидринские пишут на своих сайтах и в газетах. Я их вызвал на сегодня по поводу ловцов. Отказаться от заказа они не могут, ловцы сказали, что получают от них деньги и препараты. Попробую ненавязчиво предупредить о том, чтобы не усугубляли. Лечись. Звони. Я тоже, как только что-то найду, сообщу.

Он позвонил через час.

– Кидринские резвятся. На их сайте выложены записи телефонных разговоров с Бертой. Они комментируют и выворачивают каждое слово. Призывают своих читателей подписывать обращение по факту того, что в словах Берты есть элементы угрозы в их адрес. И там же статья на разворот в газете «Новости мира», где они публикуются на правах рекламы, платно, это я уже проверял. Ты не поверишь, что пишет Кидринский. Он просто описывает историю убийства Рекса. И выкладывает свою идеологию – борьбу с «фашистами», которые разводят «четвероногих убийц». Первой такой «фашисткой» у него значится Берта.

– Тянет на психушку, нет?

– Не просто тянет. Шибает прямой наводкой. Светлана Кидринская вроде бы на учете. Или на наркоучете. Или на обоих. Но это никак не мешает их общественной деятельности. Эксперты ведь, блин. При таком короле помоек, свалок и всего прочего, как миллиардер Червонский. На этом песню с откровенной шизофренией откровенных подонков можно считать законченной. Нам это не поможет.

– Вадим, у меня есть клиент – частный детектив Сергей Кольцов. Может, привлечь? Он предлагал свои услуги.

– Да можно. Только ситуация ведь такая, что непонятно, чем поможет детектив. Вот они, Кидринские, под моим носом. Они занимаются тем, чем занимались много лет. И не я первый, наверное, пытаюсь завести дело. В данном случае есть даже чистосердечное признание в газете – ни много ни мало. И ноль шансов, что это примет суд, как бы здорово я все ни доказал. В Америке, кстати, недавно такому специалисту дали двадцать восемь лет заключения. А у нас обсуждается: правы они или не правы.

– Надо пробовать. Сколько веревочке ни виться, конец будет. Если перерезанные тормоза моей машины их рук дело – разве это не покушение на убийство? Даже если они не сами резали.

– Покушение, – задумчиво проговорил Вадим. – Давай привлекать твоего детектива. У меня права – с ноготок. Но я не отступлю, не думай.

– Спасибо, – сказал Анатолий.

Спать у него не получилось. Мешала не столько боль, сколько острое беспокойство за Берту. Такие моменты – это оборотная сторона сильной привязанности. Это ее цена. Понимаешь, в какой степени жизнь была проще до этой встречи, которая все так изменила. Так усложнила. Так обременила. Так, что он не может прожить и часа, не тревожась за нее. Анатолию известен криминальный принцип подобных предупреждений. Они идут по нарастающей. До какого-то результата. А Берта еще оказалась замешанной в историю с «Приютом Инессы»; наверное, сейчас на телевидении говорит и об этом. Там она видела работницу-таджичку, которая позвонила в редакцию. Так что Кидринские могут быть всего лишь передаточным звеном чьего-то распоряжения.

Небеса послали ему поблажку. Берта открыла дверь и вошла. Увидела его с повязкой на груди, остановилась в ужасе.

– Ну, и что ты стоишь, такая красивая и такая перепуганная? – улыбнулся он. – Это не харакири, хотя я был близок к нему от тоски по тебе, и не бандитская пуля, как говорит мой клиент-сыщик. Я просто задумался и влупился в какой-то забор. Немного помял машину, ушиб ребра. Воспользовался, чтобы приехать к тебе, а тебя нет. Потом вспомнил, что ты поехала сниматься.

Вот сейчас у него по-настоящему заныло ребро. От того, что она такая. Ей на студии раздвинули челку, открыв ясный лоб, волосы стали светлее, видимо, от солнца, лицо и шея посмуглели. Подведенные глаза так невыносимо тянулись взглядом к нему. Ореховым, блестящим взглядом. Губы… В них ответ на все его вопросы. Разгадка тайны его влечения.

Весь вечер Берта суетилась вокруг, давала какие-то лекарства. А вылечила его боль ночью, проверенным средством. И это счастливая цена его тревоги, боли и страха.


За Бертой

Утром она встала, как всегда, в четыре. Прошлась с собаками по их лужайке, пробежались по дорожкам, подышали сиренью, свернули к детской площадке. Ивана Григорьевича сегодня не было. Видимо, сегодня у его свободы другая остановка. Берта позвонила ему. Он так трогательно обрадовался. Поговорили.

– Берта, – сказал он, – я очень рад нашему знакомству. Не будет ли с моей стороны наглостью, если я вам пришлю сейчас телефоны детского дома Юры и моей дочери? Просто для страховки… Мало ли что.

– Я вообще-то для того и звоню, – заверила его Берта. – Подумала ночью, что у вас могут кончиться деньги на телефоне, негде будет его зарядить, а Юра будет ждать звонка. Вы можете и своим соратникам по свободе дать мой телефон. Если вам что-то понадобится.

– Спасибо, дочка, – обрадовался он.

К дому Берта шла так же задумчиво, как вчера, но уже уверенней, как будто приблизилась к решению какой-то проблемы. Только у подъезда вдруг остро подумала: разве это не странно – такое ДТП у Анатолия? Утром, по привычному маршруту, на котором вроде нет возможности во что-то «влупиться». Он такой четкий человек, машина всегда в отличном состоянии. Но он так сказал, значит… Значит, это или так, как он сказал, или он не хочет ее тревожить. Такое «или». Допрашивать она его не будет. Но это происшествие совпало с ее выступлением по поводу «Приюта Инессы» и Рекса. Передачу еще никто не видел, конечно, но знать о ней могли. Она сказала, что является истцом по делу против Кидринских. Виолетта объяснила, что теперь даже не так важно, как долго суд не будет принимать это дело. Даже возвраты исков – это информационные поводы вновь поднимать тему. Привлекать внимание тех, кто еще не в курсе. «Это борьба сама по себе», – сказала Виолетта. А она знает, как борются.

Они с собаками вернулись. Анатолий снимал повязку в ванной. Похоже, он уже собрался на работу. Это сумасшедший человек. Берта так ужасно не хотела его сегодня отпускать, что готова броситься в ноги, если он подойдет к порогу.

Бросаться в ноги не пришлось. Хватило ее поцелуев и тихих уговоров. Его разбинтованное ребро, его кожа, он весь – у этого был запах и вкус. Вкус восторга, несмотря ни на что. У Анатолия были важные дела. Уже стало ясно, что ребро не сломано, дышать может, смог бы и доехать до своих дел. Но он остался дома. Лечиться. Она так обрадовалась, что уговорила его. Он так обрадовался, что она так подумала. Еще один день он точно будет знать, что держит ее в руках. Что с ней ничего не случится. Да и вообще… Это вообще и стало их днем.

К вечеру Анатолий, чтобы оправдать как-то свое непривычное безделье в будний день, взялся готовить всем ужин. Берта повела собак на прогулку.

Ей позвонила Виолетта:

– Завтра смотри себя в прайм-тайме. Удивишься. Роскошная ты получилась женщина. То есть ты такая и есть, и камера влюбилась, это или происходит, или нет. Так что дебют у тебя. Но будь осторожна на всякий случай. Если эти уроды будут доставать, сразу звони мне и в полицию.

«Ох, – подумала Берта. – Зря я белую кофточку на запись надела. Полнит, наверное. Смотреть не буду. Боюсь».

Как-то быстро, в тумане волнения, влетела на собачью лужайку. Было еще довольно светло. Под дубом, на месте перманентного пикника, сидели на ящиках какие-то мужчины, струился дымок и запах шашлыка. Берта позвала собак и пошла в другую сторону, в кусты. Услышав за собой шаги, она оглянулась, готовая улыбнуться и поздороваться со знакомыми. Здесь все ей знакомы. Люди без собак здесь только могут пить и закусывать на ящиках. Если идут, значит, собачники.

Берта сразу увидела, что у этих людей нет лиц. Ни повязок, ни очков, просто лиц не рассмотреть: белые пятна какие-то. Она не могла их посчитать. Потому что уже поняла, что произойдет. И шевельнуться не успеет, и телефон не достанет, и бежать некуда.

Мгновенно трава оказалась у глаз. Заскулила Туся. А Берте уже закрыли рот кляпом, завязали глаза платком. Ей держали руки и ноги. Она сначала чувствовала, как расстегивают и стаскивают джинсы. Потом ничего не чувствовала из-за сплошной боли, которая, казалось, стала воздухом и землей. Она просто понимала, что ее разрывает на части какой-то предмет, с острыми сучками… На этой лужайке много палок для собак. Ее не убивают, ее лишают возможности быть женой Анатолия, лишают счастья, любви. Лишают возможности родить Анатолию ребенка. Берта даже не сопротивлялась, она застыла и ждала только одного: пусть улетит сознание. Но сознание цеплялось за ветки и траву, его мучило присутствие рядом собак, которых Берта не сможет защитить. А мучители не торопились. Вдруг с Берты сняли повязку, вытащили кляп изо рта. Раздался голос:

– А теперь улыбайтесь, вас снимают.

Да, кто-то так сказал. И тут же перед глазами Берты мелькнуло золотое тело Джессики: она бросилась ее спасать! Дальше раздался пронзительный визг собаки, и в руки Берты вернулась жизнь. Не просто жизнь. Она сумела вывернуться, пока они ковырялись со съемкой, она впилась в чье-то белое пятно, заменяющее ему лицо. Она умело, как воспитательница детского сада, нашла глаза. Она хорошо умеет промывать детям глазки. А теперь воткнула пальцы в эти жестокие, полные слизи и мерзости глаза врага. И раздался уже немыслимый рев мужчины: «Тварь! Убейте ее!» На этот вопль и прибежали люди.

Берта видела, как от костра с шашлыком бегут соседи с палками и бутылками, одна бутылка разбила вторую голову с белым лицом. Упал сосед от удара ножом. А враги убежали, утащив за собой того, первого, с ранами вместо глаз…

Дальше был Анатолий, «Скорая», спасительный укол, забытье. Она успела спросить у Анатолия:

– Где собаки?

– Все в порядке, – сказал он. – Их найдут обязательно. Сосед, которого ударили ножом, сказал, что держал одного, рассмотрел и разбил бутылкой лицо до крови. Сосед ничего, в больницу не поехал. Я позвонил Вадиму: у этого соседа сняли кровь для экспертизы. Кольцов сказал, что дело будет у его друга Земцова.

– Только не у нас, не в нашем районе, – прошептала Берта. – Все узнают…

– Именно так и сделаем. Не у нас.


Из больницы Анатолий вернулся на такси поздно ночью. Не заезжая домой, остановился у дома Кидринских. Попросил у водителя монтировку и ломик. Взломал входную дверь в подъезд, вернулся, заплатил таксисту за дорогу и инструменты.

– Спасибо, друг. Очень надо, понимаешь…

Потом поднялся на этаж этих деятелей и вышибал ногой их дверь до тех пор, пока его не оттянул за плечи Вадим.

– Пошли, – сказал он. – Не марайся. Они уже трезвонят по всем телефонам. Хорошо, что я задержался, получил этот вызов.

В опорном пункте Вадим составил акт. Кидринские не вышли, когда он их просил. Такие крысы. Акт получился односторонний.

– Заплатишь штраф мировому судье. – И добавил с сочувствием: – Постарайся успокоиться. Я же сказал: исполнителей можно найти. Узнать заказчиков – дело техники. Но я, честно, сильно сомневаюсь, что это Кидринские. Почти уверен, что нет.

– Вадим, прошу тебя, не давай этому ход у нас. Не пиши даже протокол. Кольцов привлек людей из городского отдела по расследованию убийств. Если это все же Кидринские, полагаю, в этом и цель. Демонстрация, предупреждение номер два или три. Подробности потом они же будут цинично смаковать. Такое унижение их врага.

– Заметь, – сказал Вадим. – Я не говорю тебе, что не стоило лезть к ним. Понимаю, что тебе необходима была разрядка. Только… Даже если они. Мы пока ничего не докажем. В этих кустах, мягко говоря, нет видеокамер. А в подъезде, где ты дверь крушил, – есть. Но не они это. Они уже привыкли к всеобщей ненависти, жалобам, заявлениям, их это радует. А тут реальная возможность загреметь. Такое преступление.

Анатолий ушел. Вадим видел в окно, как скорбно он идет к машине, и думал: какой симпатичный мужик. Какой милый, интеллигентный человек, из удачных детей, которых растят хорошие мамы. Которым с детства говорят: слабых нужно защищать, со злом нужно бороться, к справедливости стремиться. И он выходит, такой, – все по полочкам в душе, – а мир-то совсем перевернутый. И зло им правит, и слабых не счесть, и справедливости нет и в помине. А тут еще любовь свалилась куском неба, так его пришибла. Он на словах хочет убить врагов, он бьется в дверь существ, которые совершили если не это, то много других преступлений. И у него могло бы получиться в самом удачном случае – выбить эту дверь. Ну, ударить одного сумасшедшего маньяка. Но он никогда не сможет кого-то убить или серьезно покалечить. Убийцы не говорят, не пугают, не бросаются на ветряные мельницы. Они делают свою работу. А такие, как Анатолий, обречены оставаться побежденными. И защищать любимых лишь своей безграничной добротой.


Виолетта и Георгиевский

Анатолий и Сергей Кольцов курили во дворе больницы. К ним вышел эксперт Масленников, как всегда гордо ссутулившийся, сосредоточенно-удрученный. Тяжелее всего ему даются драмы детей и женщин. Такая практика, а все не привыкает.

– Ничего страшного, – сказал он Анатолию. – Я взял данные и анализы для экспертизы. Врачи все делают правильно. Скоро поедет домой. Самое тяжелое в подобных случаях – психологический выход. Нельзя давать ей падать духом. Понимаю, что это банальность. Но Берта – сильный человек. Первым делом спросила, сможет ли еще раз стать матерью. Она вас любит. Просила ничего не говорить ее матери и сыну.

– Я взял отпуск, – перевел дыхание Анатолий. – Глаз с нее не спущу.

– Что для дела? – спросил Кольцов.

– Берта слышала, как один кричал: «Тварь! Убейте ее!» Покушение на убийство не исключено. Соседи помешали. У того, который разбил одному голову бутылкой, осталась на руке его кровь. Вадим взял ее для экспертизы.

– Да, мои ребята уже проверяют обращения по поводу травм глаз и ушиба бутылкой по пустому черепу. Это, конечно, Москва, максимум ближайшее Подмосковье. Дальше с такой историей не ускачут.

Во двор вошли Виолетта с Борисом. Виолетта познакомила всех друг с другом. Сергей с любопытством посмотрел на Георгиевского.

– Слышал я, что у меня появился коллективный конкурент. Не знаю, как вы, а я конкурентов люблю и нагло использую. Интересно узнать подробнее, что за дела у вас. Возможен ли несколькоголовый частный детектив.

– У нас немного другая миссия, – улыбнулся Боря. – Но где-то совпадаем с вами, наверное. Быть использованными дружественными конкурентами – это входит в нашу задачу. Можем отсюда поехать к нам.

– Так и поступим, – кивнул Сергей. – Тем более эксперт у нас общий, неделимый. По одной причине: он такой один.

На Цветной они поехали вместе, только Анатолий остался, он говорил с врачами, вечером его обещали пустить к Берте.

В офисе на Цветном Сергей пожал руку Армену. Посидел, почитал документы: лицензию, устав, просмотрел дела, которые были в работе.

– Ну, что же. Отлично! Юридическое сопровождение в хождениях по судебным мукам, так сказать… А я уже думал, увижу что-то экстремальное, вроде легальной организации неуловимых мстителей или «приморских партизан». Сами расследовали – сами вынесли приговор и привели в исполнение.

– Да нет, мы вот так, мирно и ненавязчиво, – улыбнулся Армен.

– Вот вы тут все следователи и прокуроры. А миссия у вас – адвокатская. Совсем не доверяете защитникам?

– Дело не в этом, – взволнованно сказал Борис. – Дело в ситуации. В политике момента. В судебном процессе роль адвоката сейчас сводится к нулю. Несмотря на то, что именно адвокаты сейчас проводят самостоятельные расследования, привлекают экспертов, находят свидетелей и прочее. Это сводится на нет простым игнорированием во время процесса. Любое элементарное доказательство разбивается о стену альянса прокурора и судьи. Это стена заказа. Бороться с прокурорским и судейским произволом должны именно прокуроры и следователи, сбившиеся в стаи, как мы. Прокурор призван обвинить зло и защитить жертву. Если он этого не делает, это предатель дела, правосудия, своей совести. У нас сажают не по закону, а по беспределу. И не сажают по беспределу. Как деток коррупционеров, которые давят на своих дорогих машинах людей во время гонок по Москве. Я думаю, у нас что-то получится. Уже получается. Вот, посмотрите, наш протест с доказательствами и фактами нарушений по делу слепого подростка из Армавира. Его обвинили в убийстве двух бомжей. Он, будучи еще не слепым, а слабовидящим, со своей девочкой встречался в заброшенном санатории, где жили бомжи. Антон приносил им продукты, книги, подарил одному мобильный телефон, чтобы тот мог звонить сыну. А потом те устроили пьяную драку. Подростка взяли дома. Продержали полтора года в СИЗО, выбивали признание, отпустили полностью слепым, дело не закрыто. Просто повисло. Он и не оправдан. А теперь посмотрите на запись видеокамеры у входа в санаторий, на три экспертизы по делу, показания выживших бомжей… Что получается?

– Получается такая простая петрушка, – сказал, посмотрев все, Сергей. – Парень с девушкой уехали домой на такси за полчаса до убийства и за час до приезда полицейских. А дальше еще интереснее: до приезда полицейских все были живы. Побиты, немного порезаны, но живы, это понятно по экспертизам. Зачистили бомжатник правоохранители. Слепым мальчиком прикрыли следы. Кому-то понадобилось место под санаторием и очередное раскрытое преступление.

– Да! Мы требуем отстранения от дела прокурора и судьи, проверки их действий, возбуждения дела против наряда, который приехал туда не по вызову, их ведь никто не вызывал! И разумеется, компенсации расходов на лечение и на операцию по восстановлению зрения подростку.

– Вижу, что требуете. В общем, я, конечно, с вами. В таких случаях по моему методу нужно идти дальше одного дела. Ищите не женщину, но компромат. На всех, кто солидарен в этой истории, в этих судах. Найдем, сто пудов. Короче, вы мне нравитесь. По Берте кооперируемся. Надеюсь, дело примет как покушение на убийство мой друг и коллега полковник Земцов. В отличие от нас он обладает правом обыскивать и заключать под стражу. Будем работать, сбившись в стаю, как ты здорово сказал, Борис. Честь имею. До связи.


Через неделю прокуратура приняла решение о возбуждении уголовного дела против одного руководителя структуры Червонского. Того, который уволил без выходного пособия Аллу Николаеву, убившую своего ребенка и покончившую жизнь самоубийством. Пока речь шла лишь о превышении служебных полномочий без корыстного умысла. Виолетта и Борис согласились частично. Оставили за собой право добиваться возбуждения уголовного дела по факту доведения до самоубийства с тяжкими последствиями, то есть с арестом и вытекающим реальным сроком. Решение прокурора основывалось на публикациях в СМИ. Виолетта и Георгиевский предоставили всю информацию своих расследований.

О решении прокуратуры сообщили газеты, новостные ресурсы. Виолетта и Борис приехали в офис «Скорой юридической помощи», оставили там документы. Никого не было. Боря закрыл дверь изнутри, снял пиджак, притянул к себе Виолетту.

– Как же я тебя люблю, – сказал он. – Как же я тебя хочу. Так, что даже там, среди этих казенных людей и слов, думал о том, что наступит этот момент.

Виолетта обняла его за шею, зажмурилась, вздохнула, отдыхая, взлетая, и вдруг рассмеялась.

– Боря, мы встречаемся здесь, как подростки, которые боятся родителей. А у каждого из нас – пустая квартира. А мы после этих свиданий в нашем закутке прощаемся и страдаем. Я – точно страдаю и грущу. Мне плохо без тебя.

– И мне плохо.

– И мы стесняемся сказать себе и другим, что мы вместе.

– Да… Я все время решаюсь.

– А мне стыдно за то, что мне стыдно тебе это сказать…

Поцелуй они завершили дома у Виолетты.

Эта ночь состояла из мгновений, секунд, из вздохов и шелеста ресниц у подушки, у его щеки, у ее груди.

– Разбуди меня, если я усну, – попросил он. – Нельзя нам терять даже крошки этой ночи. Я хочу все запомнить.

– Я тоже, – улыбнулась Виолетта. – Я боюсь упустить. Как Мюнхгаузен в кино, который посчитал, что день прячет в себе три лишних секунды. Из них получается лишний день. А у нас получилась лишняя ночь. В смысле самая важная ночь.

– Да. Это наша самая важная, самая лишняя ночь. И она продлится не один лишний день, и мы в отличие от Мюнхгаузена сделаем еще более важное открытие. Бывает много самых важных и самых лишних дней. Они выпадают из обычной жизни.

Утром Виолетта шепнула:

– Мне кажется, именно сейчас… Не знаю, чувствовал ли кто-то еще этот момент. Ты остался во мне. Я не сомневаюсь. Вот увидишь. Это будет ребенок лишней ночи. Самый важный на земле ребенок.

Перед тем как выйти из квартиры, они серьезно и очень внимательно посмотрели друг на друга. И как будто увидели себя со стороны. Они были очень похожи: ясные, стройные, белокурые, освещенные солнцем, которое продолжало гореть в их крови.

Солнце вместе с ними и погибло.

Виолетту Панову и Бориса Георгиевского расстреляли в упор у подъезда.


Амина вышла из своей палаты в холл больницы и услышала эту новость по телевизору. Она тихо вернулась, ровно легла, как для смерти, и заплакала без слез, без звука, без просвета в своем кромешном несчастье. Она во всем винила себя. Была уверена, что Виолетту убили из-за того, что она вытащила Амину из того ада. Не нужно было, говорила Амина своему единственному милосердному человеку, которого больше нет.

Так она пролежала до вечера. А потом ей сказали:

– К тебе пришли.

Амина открыла глаза. Перед ее кроватью стоял Армен.

– Здравствуй, Амина. Мы приехали с женой. Она сейчас говорит с врачом. Как только он разрешит, жена увезет тебя в наш дом за городом. Там поправишься. У нас хорошо, тихо. А я решу твои вопросы с квартирой и работой. Виолетта практически уже договорилась. Пошлем запрос на родину для восстановления документов. В общем, времени будет достаточно у тебя, чтобы отдохнуть.

Амина смотрела расширившимися от изумления глазами на скромную симпатичную женщину, которая вошла в палату с улыбкой.

– Будем знакомиться, Амина? Меня зовут Вера. Врач сказал, что через недельку можно ехать домой.

– У вас есть дети? – спросила Амина.

– Двое. Миша и Саша.

– Как хорошо… Миша и Саша.

Больше она ничего не могла сказать. Виолетта ее не оставила совсем.


Глава вторая
Показался ей месяц над хатой одним из ее щенков…

Анатолий привез Берту домой через десять дней. Положил на видное место рекомендации врачей, купленные заранее лекарства. Среди них – болеутоляющие и успокоительные таблетки.

– Вот, – деловито сказал он. – Будем все это принимать, делать, соблюдать режим, как в твоем детском саду.

Берта очень внимательно все прочитала. Посмотрела на лекарства.

– Убери это, пожалуйста. Я не буду это принимать. Спрячь на всякий случай в аптечку. А сейчас… Как-то так. Слишком много чести подонкам, чтобы я сидела и глушила себя таблетками по их воле. Я хочу все понимать и чувствовать. Я хочу ненавидеть.

Он посмотрел на нее с тоской и болью. Майка, в которой она ходила до больницы, висела на Берте как чужая, размера на два больше. Лицо, похудевшее, с темными тенями вокруг глаз, с запекшимися, как от долгой жажды, губами, показалось ему таким невыразимо прекрасным, каким он ее лицо не видел никогда. Анатолий поднял ее майку, чтобы помочь раздеться, и увидел, что и джинсы, которые раньше сидели плотно, теперь завязаны на талии цветным ситцевым поясом от халата.

– Вот так, – улыбнулась Берта. – Решился вопрос с излишним весом. С необходимым, кажется, тоже. Как тебе такой дистрофик? Медсестра мне сказала: «Эх, девка, вся твоя красота упала».

– Дура она, твоя медсестра. Что она понимает в женской красоте! У меня слов таких нет, чтобы тебе все о тебе рассказать. Только не словами. Может, согласишься все же принимать лекарства, чтобы быстрее выздороветь?

– Чтобы от этого выздороветь, мне нужны не лекарства. Мне нужна причина. А она со мной. Мне немного больно, но я хочу тебя. Я соскучилась.

– Такую проблему мы решим без врачей, – серьезно сказал он.

Больше они не касались никаких тем, все темы были больными и неразрешимыми. Надо было спасаться. Они отключили телефоны. Спасение пришло почти мгновенно. Но передышка закончилась в тот момент, когда Анатолий включил телефон.

– Привез Берту? – спросил Вадим. – Хорошо. Молодцы. А я звоню вам уже часа два. Такая новость. Не бери только в голову, ничего страшного. Просто я ухожу по собственному желанию. По такому собственному, которое без вариантов. Вообще из органов. Вернулся утром из главка, собираю свои документы.

– Как объяснили?

– Да, собственно, никак. Ничего конкретного. Даже на жалобы Кидринских не ссылались. Просто «есть мнение». Недостаточно профессионализма, недостаточно объективности, недостаточно… Дальше я не вникал. А потом так, по-отечески, сказали: «Надо бы и о своей семье подумать. У вас двое детей». И это чистая правда. У меня их действительно двое.

– Что дальше?

– Ничего особенного. У меня высшее образование. Юридическая академия. Пришел на «землю» опыта набраться. Не приняла меня такая «земля». Пойду преподавать. Меня хотели сразу оставить в аспирантуре. Но труба звала – помогать людям. Это остается в силе. В общем, я с вами, ребята. Будем на связи. Может, на свободе даже больше толку получится.

– Слушай, так ведь больше толку! Есть же агентство «Скорая юридическая помощь». Они как раз приезжали в больницу к Берте. Там работали Борис Георгиевский и Виолетта Панова. Нет, тебе теперь, конечно, не стоит. Раз предупредили насчет детей.

– Стоит. Сбрось мне их контакты. После того как убили Виолетту и Бориса, окончательно понятно, что Кидринские ни при чем. Не бывает таких совпадений, чтобы снаряды падали настолько близко. А в том, что есть на самом деле, участковому одного округа не разобраться.

Потом позвонил Сергей Кольцов.

– Ну, слава те! Вы есть в наличии. А я уже узнавал насчет ДТП. Нервы ни к черту с такими архитекторами-проектировщиками моей маленькой ментовской хатки. Кто, думаю, мне ее достроит в случае чего… Прошу прощения за исключительно черный юмор.

– Да ладно, не извиняйся. Оставайся самим собой. Что-то должно быть постоянным на этом свете. Вот сейчас нашего участкового, который мне помогал, уволили по «собственному» из органов.

– Интересное кино, конечно. Я так понимаю, намек на то, что продолжение следует. Но уже работает отдел по расследованию убийств полковника Земцова. Легко не будет никому. А у меня облом, к сожалению, с поисками бандитов, напавших на Берту. Они не обращались за медицинской помощью. Они поступили проще – пристрелили товарища, которому Берта поцарапала глазки. Его труп обнаружен в лесу Одинцовского района. Без документов, без телефона. Тот, которого приложили бутылкой по голове, полагаю, был в состоянии смываться. Теперь у нас другая работа – опознание трупа. В том, что это тот человек, эксперт не сомневается. Подтвердит экспертизой время травмы и то, что это дело рук Берты. Они обменялись своими ДНК. В общем, пока. Я так понимаю, что Берта в надежных руках. Которые и отключили телефоны на несколько часов. Не буду мешать. Даже дам совет. Выключайте его опять. Целее будете.

Так они и сделали, как посоветовал циник Кольцов. Берта восстанавливалась, заживала, оживала в его руках. Потом они даже заказали ей по женскому каталогу какую-то одежду другого размера. Она выбирала белье, брюки и майки для прогулок с собаками и обычных дел. Анатолий попросил ее заказать одно платье – из полупрозрачного шифона, как юбка, в которой она пришла на их первое свидание. Это платье было нежным, женственным, летящим, манящим. На светлом фоне – яркий цветочный узор. Берта никогда не носила таких ярких вещей.

– Ты наденешь его, когда почувствуешь себя совсем свободной от того, что произошло. Когда почувствуешь себя совсем счастливой и уверенной.

Они даже немного погуляли вокруг дома с собаками. Вернулись, Анатолий стал готовить ужин. Берта уснула. И тут позвонила ее мама.

– Здравствуй, Анатолий, – сказала она хриплым, больным голосом. – Несчастье у нас. Владика больше нет. Он умер час назад. Его сбил на автомобиле какой-то сумасшедший. Мальчик ехал на велосипеде по обочине. Этот автомобиль мчался ему навстречу, просто на него. Я все видела, Толя…

У Анатолия пол качнулся под ногами. Он поднял глаза и увидел лицо Берты перед собой. На этом лице были только глаза. И молчаливый вопль. Он так и не понял: она услышала голос матери или та просто передала ей страшную весть прямо в сердце.

Только ночью Берта сумела разжать зубы, нестерпимая боль вытолкнула пронзительный крик:

– Меня убили!


Вечером Сергей Кольцов, Армен и Вадим были в кабинете заведующего отдела по расследованию убийств Вячеслава Земцова.

– Это Червонский, – сказал Армен. – Вместе со своей подельницей Инессой. Только они способны так демонстративно чинить расправу.

– Да уж, – заметил Вадим. – Это не сумасшедшие гниды Кидринские. Но они могут что-то знать.

– Они могут что-то знать, разумеется, – заметил Кольцов. – Только делиться этим вряд ли захотят. Думаю, ситуация такая, что для них безопаснее сесть по обвинению в заказе убийств, чем сдать того, кто на самом деле за этим стоит.

– Ну, что же, – заключил Земцов. – Будем работать по Червонскому. Слишком он хорошо обжил свой криминальный олимп. Народу там много. Кто-то захочет сотрудничать и с нами. Тем более один из руководителей его структуры – Киселев – будет задержан в рамках дела о доведении до самоубийства своей бывшей сотрудницы Аллы Николаевой. Первоначальное решение было – возбудить по факту превышения, но после гибели журналистки и юриста, которые занимались этим делом, вопрос будет пересмотрен, такая у меня информация. Посадить его вряд ли посадят. Полагаю, выпустят под залог, потом домашний арест продлится до какой-то амнистии или другого повода. Ревматизм у тещи, к примеру. Но это не рядовой служащий. Такие часто обижены на авторитарного и не очень щедрого, на их взгляд, босса. И знают, как ненавязчиво указать следствию путь.


Глава третья
Контрольный выстрел

Берта и Анатолий приехали хоронить сына в маленький поселок, где жила Мария, ее мать. Берта согласилась с ее просьбой похоронить ребенка там, рядом с домом бабушки.

– Я ни на секунду теперь не оставлю деточку одного, – сказала Мария. – Это теперь и есть моя жизнь.

Они никого не звали на похороны. Люди пришли и приехали сами. Никто не подходил к ним близко, не лез с соболезнованием. Анатолий неожиданно посмотрел вокруг и удивился: горы цветов вокруг маленькой могилы. И много людей, которые стояли так тихо, как будто их не было. А он сам познакомился с сыном любимой женщины. С ребенком, которого уже считал своим. Он познакомился с этим мальчиком, похожим на спящего ангела, и так полюбил его… Так полюбил, что жизни своей теперь не пожалеет, но на чье-то горло наступит. Не промахнется и не ошибется. Теперь не ошибется. Он узнает и того, кто убил, и того, кто послал.

Накануне он ходил по поселку, зашел в полицию, дело, конечно, завели, но Анатолий понял, что у них нет ничего. Из описания происшествия, осмотра места было ясно, что это не местный пьяный, не заезжий лихач, не водитель, у которого что-то случилось с управлением. Сбив ребенка на улице, где машины проезжают пару раз за сутки, он так умело вывернулся, не задел забор, мимо которого ехал на велосипеде Владик, и на очень большой скорости помчался в ту сторону, с которой и приехал.

Берта и Мария не плакали. Они молча разговаривали с мальчиком, давали ему напутствия, как всегда, когда отправляли в лагерь или гулять. Мария достала из пакетика маленькую косынку в горошек, какие завязывают на головку грудным младенцам, и аккуратно уложила ее на подушке под головой внука.

– Я ему эту косыночку с рождения вешала на кроватку, чтобы он уснул, – объяснила она Анатолию. – Так странно: он всегда засыпал, глядя на эти горошки. Потом он вырос, но когда какая-то беда, обида или боль мешали ему заснуть, я продолжала вешать эту косынку. И сейчас она ему нужна.

Когда все закончилось, люди так же тихо разошлись. Могилка превратилась в огромный, невиданный цветочный куст. Берта и Мария просто сели рядом на землю. Они не собирались уходить. Анатолий сбегал домой, вернулся с двумя табуретками из сада Марии, к вечеру принес большой термос с крепким чаем и две кружки. Сам он стоял рядом с ними, как их рыцарь. Глаз он не мог от них отвести. В мир таких трагических и сложных женщин привела его судьба, что сесть в их присутствии он не мог. Встал бы на колени перед этими графинями.

Они поднялись, не договариваясь, когда начало светать. Нужно прятать свою боль от людских глаз. И пошли, прямые, похожие, не убитые, а живущие с главным горем своих жизней.

Только дома Мария вошла в свою комнату, спряталась даже от их взглядов, застонала… Берта смотрела на дверь комнаты матери напряженно, не шевелясь. Она так помогала ей. Анатолий вошел.

– Мария, – сказал он. – Владик, конечно, наша жизнь. И жизнь продолжается. Она продолжается и меняется. Мы ведь с Бертой даже не успели пожениться. Владику было бы интересно познакомиться с братом или сестрой. Это плохо, когда в семье только один ребенок. Ему одиноко. А у вас такой красивый род. Его нужно продолжать. Я как знал. Никогда раньше не хотел детей. Но сейчас… Без вас нам не справиться.

– Спасибо, – шепнула Мария. – Я буду ждать. Мы с Владиком будем ждать. И конечно, полюблю еще одного внука не меньше. Я справлюсь. Помоги Берте, пожалуйста.

Берта видела, как ее мать наконец отпустила что-то в себе и заплакала на груди Анатолия. Слышала, что он сказал Марии. Она молча кивнула и вышла во двор. Смотрела на светлеющее небо, на тающий тонкий осколок месяца. И она улыбнулась ему. Ребенок не должен видеть материнских слез. Увидела, как этот осколок становится овальной, светящейся драгоценной оправой, в которой появилось лицо ее прекрасного мальчика. Так по-царски готовятся небеса встречать графа Альтан. И она сняла черный платок. Она знала, что нужно делать.


Утром Анатолию позвонил Сергей Кольцов.

– Здравствуй, Толя. Не стал вчера беспокоить. Просто докладываю. Подключили все дорожные посты, изучаем записи видеорегистраторов на всех направлениях от вашего поселка. К твоему возвращению, думаю, будет информация. Жду. Держитесь.

Они вернулись домой через три дня. Мария обещала к ним приехать, как только сможет. Соседка, которая оставалась у них пожить с собаками, всхлипнула, когда они вошли, наотрез отказалась взять у Анатолия деньги. Днем принесли заказ из интернет-магазина. Анатолий принял, Берта не стала смотреть. Она легла поспать впервые за все эти дни.

Анатолий занимался хозяйством, погулял с собаками. Вернулся к вечеру. Приоткрыл дверь спальни: Берта, кажется, еще спала. Он стал готовить ужин, когда позвонил Вадим:

– Привет, Толя. Нет слов. Не знаю, как сказать.

– Не надо. Я понимаю.

– У меня информация, к сожалению, нельзя откладывать. Да, во-первых, я уже в новом статусе. Дознаватель в «Скорой юридической помощи» Армена… А информация такая. В Сети появилось видео с Бертой. Они снимали, эти подонки.

– Видео выложили Кидринские?

– Выложили и они, конечно. Но не первые. Первым выложил в Ютюбе пользователь, который для этого зарегистрировался. Никаких данных. По айпишнику вышло, что он вошел с общего компьютера – в школе на окраине Москвы, там сейчас детский оздоровительный лагерь. Один охранник, дед, который вообще не шарит в этом деле. Компьютер доступен любому в принципе.

– Многие распространили?

– Да. В Ютюбе уже убрали по требованию следствия. У Кидринских можно посмотреть. Но не нужно. Я к тому, чтобы Берту не допускать к компу.

– О чем ты. Ей не до того. А я взгляну, пока она спит.

– Толя, только без глупостей на этот раз. У тебя нет даже пятнадцати суток, чтобы расплатиться за никому не нужные геройства.

– Знаю.

Анатолий еще раз заглянул в спальню. Берта лежала с закрытыми глазами, ровно дышала. Может проспать до утра. Он подошел к компьютеру, включил, потом для того, чтобы сбить слишком яростную волну, вернулся на кухню и выпил стакан водки. Ох, да ни черта она не сбила! Сайт этих ублюдков. Огромным, шизофреничным шрифтом «Вот как отдыхает собакозащитница Берта Иванова после своих пламенных выступлений по телевизору». Анатолий включил ролик. В глазах не потемнело, а, наоборот, посветлело. Какая качественная, однако, техника у тех, кого он все же рано или поздно убьет. В сумерках так отчетливо видно лицо Берты, светящееся лицо и тело Берты, ее ноги, раздвинутые, как для любви… Это полено с сучками, кровь на внутренней стороне бедер. Чья-то рука с массивными часами, другая, с наколкой на тыльной стороне ладони, чей-то армейский ботинок… Анатолий встал, чтобы пойти за сигаретами, и наткнулся на Берту. Она стояла за ним. Он метнулся, чтобы выключить компьютер.

– Не нужно выключать, Толя. Я все видела. Какая ерунда, ты о чем. Наоборот, наверное, хорошо, что они это снимали. Их смогут теперь найти. Так найдут убийцу Владика.

– Его найдут. Кольцов звонил.

Ужинать никому из них не хотелось. Но она выздоровела, мучительно вошла в блаженство. И заплакала от горя и счастья.


А утром Земцов получил два сообщения. Машина, которой был сбит Владик, найдена через три поселка по дороге в Москву. Водитель был на переднем сиденье. Он открывал дверцу кому-то явно знакомому. Ему выстрелили в грудь. Контрольный выстрел был в голову. Документов при нем не оказалось. Второе сообщение поступило из особняка Червонского. Олигарх и криминальный бог Роман Червонский застрелен в своем кабинете, где он кого-то принимал. Выстрел в грудь и контрольный выстрел в голову.

Земцов позвонил Масленникову, Кольцову, собрал бригаду, и они выехали в особняк Червонского.

Анатолий и Берта узнали об этом от Кольцова. А потом позвонила заведующая ее детским садом.

– Берта Леонидовна, очень сочувствую вам в вашем горе, но вам придется сегодня приехать написать заявление об уходе. Вы сами понимаете причину.

– Да, я об этом как раз думала.

– Отлично, – сказал Анатолий. – Поехали. Я бы все равно не пустил тебя на работу, а отпуск у тебя кончается.


Глава четвертая
Юра из детского дома

И понеслись дни дальше, не сбиваясь со своего, только им известного маршрута. У Берты изменилось все. Ее теперь не всегда узнавали ближайшие соседи. Она стала тонкой, стройной, с открывшимся, почти неестественно красивым лицом. Взгляд был не горестным, а мудрым и все увидевшим на этом свете. Она была нежной, хрупкой и беспощадной. То ли к себе, то ли ко всему свету. Анатолий шел при ней всегда. В карманах его джинсов теперь всегда были нож и кастет.

События ее жизни тоже изменились. Как будто только сейчас она рассталась с детсадовским периодом своей жизни во всех отношениях. Позади теплый запах манной утренней каши, песочница с игрушками, страдания из-за веса, обида на Колю, который ушел к Клаве. Безмятежность взрослой женщины, которая еще не перешла реку своего настоящего горя. Все позади, даже страхи, робость, стеснительность, неуверенность. Конечно, повод для уверенности теперь ходит всегда рядом с ней. Анатолий открыл женщину, которая пряталась в ней самой, укрывшись детсадовскими иллюзиями. Он поделился с нею своим мужеством, он дал ей силы смотреть вперед.

Однажды утром Берте позвонила редактор передачи, которую вела на телевидении Виолетта.

– Берта, это говорит Анна Голицына из «Останкино», мы знакомились, когда вы приезжали на запись. Знаю о вашем горе, очень сочувствую. Если вам трудно говорить, можем перенести разговор.

– Мне не трудно. Я вас помню, конечно.

– Ситуация у нас такая. Мы хотим сохранить передачу Виолетты. Главный редактор попробовал уже несколько наших ведущих и остался очень недовольным. Так, как у Виолетты, конечно, не идет ни у кого. К тому же люди не в материале. Даже не в фактическом, это не проблема, они эмоционально не в теме. Не выходят на тот градус, уровень. Короче, вы, наверное, поняли, в чем дело. Главный редактор обратил внимание на вас. Это не слишком вас обременит, запись раз в две недели. Коллектив тот же, проверенный. Они тоже считают, что новый человек, вообще не из примелькавшихся лиц, – это единственное, что может спасти передачу.

– Ну как же я могу? Я – воспитательница детского сада, это весь опыт. Бывшая, правда. Меня уволили.

– Отлично, – деловито сказала Аня, как и Анатолий. – Это называется – нам повезло. У вас какое образование?

– Высшее. Филфак пединститута. В науку не захотела, в школу еще меньше. Я люблю маленьких детей. Согласна с поэтом Валентином Берестовым, который сказал, что дети до двенадцати лет умнее самих себя, какими станут взрослыми.

– Тоже отлично. В этом есть что-то очень милое. Вы, воспитательница детишек, так страстно обличаете живодерскую рать. Главный редактор – тоже филолог, когда ругает за что-то сотрудников, никогда не забывает сказать: «Кроме этикетки в дипломе – «журналист», надо бы получить какую-то профессию. Устал от вашей необразованности». Он сложный, но смешной и справедливый человек. Просил вам передать, что контракт будет готов через три дня, если вы согласитесь. Контракт неплохой, на пять лет. Там будет пункт, который вас обяжет работать только с нами. В общем, вы станете нашим проектом. Для руководства это важно в коммерческих целях.

– Минутку, Аня. Можно я перескажу наш разговор мужу? Как он скажет.

Анатолий, выслушав, категорически сказал: «Нет, это приговор». Зря он произнес второе слово. Потому что Берта произнесла в трубку:

– Он согласен. Раз нужно, значит, нужно. Дело Виолетты не может оборваться. И мне кажется, я знаю, как его продолжить. Но мне нужно время.

– Конечно! Спасибо большое. Держим связь.

Анатолий обнял ее, заглянул в глаза, голова закружилась от их глубины.

– Я понял только одно. Слово «муж». Надо торопиться, ты же не умеешь врать. И надо заказывать новые платья.

– Ну да. Я это имела в виду, когда сказала, что мне нужно время.

А ночью ей позвонил незнакомый голос с незнакомого телефона.

– Берта? Это… ну, не важно, ты не знаешь. В общем, помер наш батя. Иван Григорьевич. Просил перед смертью тебе позвонить.

– Что случилось?

– Кашлял сильно. Мы вызывали «Скорую». У нас тут вагончик за собачьим виварием, ты знаешь, наверное. Они сказали «пневмония». Я купил те лекарства, какие сказали.

– Его дочь знает?

– Григорыч сказал тебе позвонить. А ей чего знать? Она за бугром. А его увезли, нам разрешили тут жить, покойникам нельзя долго находиться. Зарыли уже на социалке.

– Это что такое?

– Это кладбище для бедных. В общем, я пошел. Нам его надо поминать.

– Спасибо, что позвонил.

Берта так глубоко задумалась, что в себя ее привел лишь телефон, который выпал из руки. Как будто показал ей дорогу.

Утром она позвонила Ане Голицыной. Сказала, что ей очень нужно попасть в дом-интернат для детей-инвалидов. Но она боится, что ее не пустят. Там ребенок, родители которого за границей, дедушка умер, а Берта ему никто.

– Я могу сказать, что собираю материал для передачи?

– Конечно. Вы можете не только так сказать, но на самом деле подумать о такой передаче. Как раз ваша тема. А у Виолетты в плане есть передача о кинологах, которые занимаются канистерапией – лечением больных взрослых и детей с помощью собак. Вот и получится две ваши темы. Вам срочно?

– Да.

– Тогда мы все подготовим сегодня. И контракт, и пропуск, я сама договорюсь с этим детским домом. Есть телефон?

– Да. Пишите. Только, пожалуйста, ничего об этом мальчике. В общем, чтобы ничего личного. Мне нужно все посмотреть и понять.

Анатолию Берта назвала впервые не прямо, а уклончиво причину, по которой ей нужно поехать в этот дом ребенка.

– Это что-то вроде пробы пера для новичка. Нужна такая тема по плану Виолетты: «канистерапия». А я случайно знаю, что в этом доме ребенка есть внук одного знакомого бомжа, который умер на днях.

– Откуда у тебя и такие знакомые?

– Встретились как-то на рассвете, когда я гуляла с собаками. Это был очень хороший и красивый бомж. Сын полка, узник Гулага, отобрали квартиру из-за того, что все деньги тратил на внука.

– Внук – сирота?

– Нет, родители просто увезли старшего сына получать образование за границей. Сами там нашли работу. Здесь были безработными. Посылают двести долларов в месяц. Мне хочется посмотреть, хватает ли. И вообще посмотреть. Раз так все совпало.

По дороге из «Останкино», где Берта получила свои «корочки», Анатолий думал, что его миссия – быть сторожем при ней – крайне усложняется. Он думал, что придется просто охранять ее на прогулках с собаками. Но жизнь Берты изменилась… Их жизнь очень изменилась. Когда он выйдет на работу, для нее эти перемены к лучшему. Он даже подумать не мог о том, как она будет оставаться в квартире одна, только с собаками и мыслями о Владике. Но опасности… Придется решать проблемы по ходу.

Они приехали по Дмитровскому шоссе в пустынный городок, там легко нашли мрачноватое двухэтажное здание. Берта попросила его с ней не заходить.

– Я и не собирался, – ответил Анатолий. – Но звонить, если ты задержишься, буду. Скажешь им, что твой водитель тебя торопит.

Охранник распахнул ворота, Берту уже ждали на пороге здания две женщины в белых халатах. Анатолий остался в машине.

Женщины встретили ее приветливо. Главврач Тамара Петровна Стрельникова и старший воспитатель Галина Ивановна Пескова.

– Очень приятно, Берта Леонидовна, – сказала главврач. – Мы тут на таком отшибе, что нас мало кто замечает. Хотелось бы в передаче сказать о проблемах.

– Конечно, у вас будет такая возможность. Просто пока мне понадобится время, чтобы войти в материал. И вообще я на телевидении человек новый.

– Да, я вижу, что лицо незнакомое.

«Хорошо уже то, что она не сидит в Интернете и не видела тот ролик», – подумала Берта и сказала:

– Надеюсь на вашу помощь.

– Конечно. Жалко, что у нас не было времени на подготовку. Даже еще не убрано как следует. И приготовили бы что-то, посидели за чашкой чая, как говорится.

– Это успеем. Я в следующий раз привезу пирожные. Что-нибудь детям, скажете, что им можно. Мне нужно на них посмотреть, познакомиться, выбрать героев.

– Да, они тут у нас все герои, – рассмеялась Галина Ивановна.

В помещении было чисто, насчет того, что не успели убрать, – это не так. Уборка была тщательной и свежей.

– С чего начнем? – спросила главврач.

– С детей, конечно, – сказала Берта.

И они пошли по комнатам-палатам… И она увидела… Дети тоже были умытые, в белых рубашечках. Лежали, сидели в допотопных маленьких инвалидных креслах, кто-то пытался ходить вокруг своей кроватки, перевязанный и привязанный к ней бинтом.

Они смотрели на Берту… Ох, это невозможно описать, как они смотрели. Они живут ожиданием, что их заберут. Домой, на солнышко, к улыбке – каждому отдельно, к рукам, которые обнимут каждого отдельно, к губам, которые поцелуют, любя и жалея. Берта не сомневалась, что она узнает Юру. И она его узнала мгновенно, как только увидела. Высокий лобик, как у деда-героя, белокурый, влажный завиток на нем, глаза, не синие, как у Владика, а светло-ореховые, как у графинь Альтан.

– Как зовут этого мальчика? – спросила она у Тамары Петровны.

– Это Юра Смирнов. Неблагополучный ребенок.

– Сирота?

– Нет. Но у него в России был только дед, да и тот без определенного места жительства в последнее время. Родители за границей, присылают на него по двести долларов в месяц уже несколько лет. Этой суммы давно уже не хватает ни на что. И дед давно не появляется, телефон его не отвечает. Будем ставить вопрос о лишении родителей родительских прав.

– С какой целью?

– На сирот и отказников другой бюджет.

– Вам кто-то помогает, кроме государства?

– Есть благотворительный фонд. Но и государство, и фонд не резиновые.

– Понятно. Мы можем посмотреть документы этого фонда?

– Конечно.

В своем кабинете главврач показала документы о помощи фонда, список учредителей, расходы, приход от государственных структур. У Берты на лице мускул не дрогнул, когда она увидела расходы, которые обеспечили бы всем необходимым небольшой город на несколько месяцев. Видимо, она уже входит в профессию, смысл которой – ничему не удивляться. А в списке учредителей – надо же, как везет: Инесса… собственной персоной. Впрочем, говорят, что она основала огромное количество благотворительных фондов. Дело, видно, доходное.

Позвонил Анатолий. Берта поняла, что больше она и не вынесла бы. Она – не Виолетта. Ей с этим не справиться. Но она все же спросила:

– Вам не предлагали услуги кинологи, которые обучают собак канистерапии? Это наша тема, очень хорошие результаты.

– Обращались, – насмешливо сказала Тамара Петровна. – Нам только собак тут не хватает. Вы же понимаете, у нас должна быть стерильность, мы не имеем права глистов разводить.

– Ну, да, – задумчиво кивнула Берта.

Дальше она быстро обходила помещения, как собака, по запаху определяя, что за закрытыми дверями. Вот здесь сохнут разовые пеленки и памперсы. Потом их опять напялят на детей. За такие вещи у них в ясельной группе чуть не посадили нянечку, которая воровала и продавала памперсы и разовые пеленки. Берта обнаружила ее закуток на чердаке тоже по запаху. С изумлением и гневом смотрела на эти заскорузлые, бесформенные комки, понимала, откуда у детей раздражения и потертости кожи, почему они плакали и жаловались постоянно, а лекарства не помогали. Когда Берта подняла шум, нянечка пожимала плечами. «Я не в первых яслях работаю. Так все делают. Или мне жить на ваши копейки?» Ввиду обычной практики и не получилось завести дело.

В сверкающей чистотой кухне, в сверкающих огромных кастрюлях – каша, скорее всего, давно просроченная, с запахом плесени, с добавкой таких же плесневелых якобы мясных консервов. На противне запеканки. Берта с непринужденной улыбкой отковырнула вилкой кусочек, который прилип к зубам, как глина. Творога там не было отродясь.

– Проголодалась, – объяснила она главврачу и с трудом проглотила этот комок. – А как у вас с пеленками?

– Почему такой вопрос? – насторожилась Тамара Петровна.

– Я раньше работала в детском саду. Знаю, что они очень подорожали. Но у вас, видимо, скидка или бесплатно?

– Бесплатный сыр в мышеловке. Волонтеры просят людей присылать деньги на пеленки. У нас это большая проблема.

– Я пришлю вам. Сколько смогу заказать.

– Спасибо большое. Только зачем вы будете так беспокоиться. Я вам дам реквизиты своей карты, мы все купим сами.

– Очень не люблю обременять людей, – сказала Берта. – У вас достаточно забот. Я скоро приеду.

– Когда?

– Сообщу заранее. Очень благодарна за потраченное время. Да, а как вы собираетесь решать вопрос с лишением прав родителей Юры Смирнова?

– Просто. По суду, заочно. Одно уведомление уже посылали, они не отреагировали, не явились. Еще пару раз пошлем, это основание для суда. Его достаточно.

Анатолий ни о чем не спрашивал до Москвы. Он так хорошо научился читать свою самую интересную книгу – лицо Берты, что не тратил лишние слова. Только дома спросил:

– Нашла этого мальчика?

– Конечно, – ответила Берта. – Я сразу его узнала.


Глава пятая
Организация снимет квартиру

На рассвете теперь гулял с собаками Анатолий. Берта, конечно, очень старательно изображала крепкий сон и спокойное пробуждение, но Анатолий знал, что не спит она совсем. Может, только в те моменты, когда ей это не нужно изображать для его покоя. Он шел за собаками по их излюбленному маршруту. Тишина, прозрачный воздух, как будто его не отравляют убийцы, лжецы, насильники и садисты, как будто земля не окроплена кровью невинных жертв. Джессика и Туся – такие деликатные, скромные девочки. Они писают только в укромных местах, под дальними кустами. Он идет за ними, смотрит, нет ли осколков стекла, проволоки, прочих опасностей, которые нужно увидеть первым.

За темным кустом, под которым присела Джессика, широкий дуб. А к его стволу приклеена аккуратно и ровно узенькая полоска бумаги. На ней крошечным шрифтом напечатано следующее: «Крупная организация снимет двухкомнатную квартиру в хорошем состоянии для своего сотрудника из Санкт-Петербурга. Оплата достойная. Сотрудник холост, высшее образование, без вредных привычек». Телефон – совсем уже крошечным шрифтом, лапша из нескольких фрагментов. Подпись – Дима.

Анатолий в задумчивости оторвал телефон. Дело в том, что он встречает это или аналогичное объявление с другими именами и телефонами именно в таких, самых незаметных местах. На стенках заброшенных гаражей, вдали от дороги, по которой ходят люди. И совсем уж не там, где ходят те, которые ищут себе квартирантов. Объявление к тому же крайне неудобно приклеено. Или очень высоко, или очень низко. Его может заметить только вот такой собачник, как он. Высокий и низко наклоняющийся, поднимая осколки из-под лап собак. Этот мелкий шрифт, узкий листочек, при том, что напечатано с помощью качественной техники.

Они пошли дальше. Ныряли под кусты, поднимались на холмы, объявление попадалось с периодичностью десятка метров. Анатолий срывал телефон с каждого. Он ведь собирается сдавать свою квартиру. Предстоят серьезные расходы. Но мысль другая не давала покоя не впервые. Вот такой человек, как он, занятой, грамотный, знающий, как ищет квартирантов. Он просто прочитал бы подобные объявления по Интернету. Или еще проще: позвонил бы в одно из миллионов риелторских агентств. Или совсем просто: позвонил бы в те известные фирмы, с которыми сотрудничает как архитектор и реставратор.

Анатолий резко развернулся, свистнул собакам и пошел в сторону большого бывшего поля. Туда они почти не ходят по утрам. Особенно в тот угол, где чернеют открытыми два канализационных люка. Туда вообще никто из собачников не ходит, остальные – само собой. Но Анатолий именно там приучал собак обходить открытые колодцы. Сначала страховал, потом они сами поняли, что нужно их осторожно обходить. Да, беленькая полоска приклеена прямо на бортик колодца. Он сорвал телефон. Потом вышел на дорогу, по которой люди идут к метро и остановкам автобусов. По обеим сторонам – щиты для объявлений, деревья, решетки оград, там удобно клеить, там удобно читать, что и делают некоторые люди, которые так рано уже идут на работу. И там действительно висят стандартные объявления «Сниму, сдам квартиру». Но именно этого, такого текста нет.

Дома Анатолий помыл собак, включил кофеварку и набрал в Гугле по очереди все сорванные им телефоны. По ним обычно и выскакивают в поиске все объявления. Но ничего не было. Он в точности воспроизвел текст, что-то похожее было, конечно, но по тексту, расположению предложений, даже количеству слов совпадений не нашел. Ни о чем не говорит вроде. Объявления убирают иногда, даже если организация снимает квартиры регулярно. Но эти кусты, люк, его тайные собачьи тропы… Мысль оформилась. Объявления – для него. Должна же как-то выглядеть следующая ловушка. Он хочет сдать квартиру, многие об этом знают.

Анатолий позвонил по одному телефону. Вежливый женский голос сразу ответил, несмотря на очень ранний час. Анатолий сказал, что сдает квартиру. Девушка, представившаяся Ольгой, ответила:

– Я сохранила ваш телефон и адрес. Вам позвонят, договоритесь.

Потом Анатолий набрал остальные указанные в объявлениях телефоны. Не ответил ни один. Или не отвечали, или были заблокированы. Как будто цель достигнута.

Через полчаса ему позвонил молодой голос, парень представился Константином, они договорились встретиться в десять в его квартире.

Анатолий пришел немного раньше, смахнул пыль с мебели, в дверь позвонили. Тоже раньше времени. Ему понравился Константин. Вежливый, интеллигентный, неглупый, раскованный, доброжелательный. Большие, сильные очки, как у человека, много работающего за компьютером. Он так и сказал:

– Я программист. Жизнь веду очень уединенную. Без вредных привычек, как написано в объявлении. Если не считать вредную привычку – жить.

Они оба улыбнулись его тонкому юмору.

– К сожалению, мебелью не обзаводился, – сказал Анатолий. – Это квартира брата. После того как он уехал с семьей, я выбросил старую мебель, оставил то, что мне нужно. Логово холостяка.

– Так я ищу именно логово холостяка. У меня из вещей только техника. Все остальное мешает. Как помешала бы жена.

И они оба опять улыбнулись его тонкому юмору. Анатолий спросил, какая именно организация снимает для него квартиру. Константин назвал крупнейшую нефтяную компанию.

– Ее представители и подпишут с вами договор. Если, конечно, я вам подхожу.

– Однозначно, – ответил Анатолий. – Оплата по карте, день в день, пожалуйста.

– Конечно, – сказал Константин.

Когда Анатолий возвращался в квартиру Берты, он прошел по местам, где гулял с собаками утром. Объявлений не было.

По дороге в магазин Анатолий позвонил Кольцову. Рассказал о том, при каких обстоятельствах сдал квартиру.

– Знаешь, Сережа, после смерти Владика терпения, чтобы сидеть и ждать, совсем не осталось. Ждать, пока поймают того, кто заваривает всю эту кашу. Я подумал, может, конечно, это уже на нервной почве почудилось, но я так подумал: меня ловят. Так пусть будут тут, под носом. Может, у нас хотя бы что-то получится раньше.

– Мысль ясна. Ты поступил правильно. Как профессионал. Держи в курсе.


Днем за Бертой прислали машину из «Останкино». Встреча с боссом. Директором и главным редактором редакции номер один телекомпании, в которой она работает с вольным графиком со вчерашнего дня.

Толстый, грузный и какой-то очень устойчивый человек без возраста, в очках, совершенно лысый, поднялся из-за стола ей навстречу, протянул руку. Взгляд сквозь эти очки такой цепкий, выражение лица такое умное, такое скептическое, недоброе. Вчерашняя Берта бежала бы отсюда впереди собственного визга. От детских горшков к такому сотрудничеству, всему свету напоказ… Да зачем ей это было бы нужно, ей вчера горшки были важнее. Сейчас она спокойно села на предложенный Ильей Вениаминовичем Бадаевым стул.

– Решились? – вдруг неожиданно хорошо улыбнулся Илья Вениаминович.

– Решилась, – ответила Берта. – Честно говоря, не совсем поняла, почему я… Да еще после такого профессионала, как Виолетта.

– Я увидел связь. И даже развитие действительно уникальной линии Виолетты Пановой. Она не была ремесленницей, вы в еще большей степени не запрограммированный человек. Сейчас постараюсь объяснить свою мысль, а еще лучше – просто подарю вам книгу человека, который изложил мою мысль параллельно со мной, но, на мой взгляд, лучше, чем я. До определенного момента. Но об этом потом. Это Михаил Эпштей. И пишет он не о сути отдельных профессий: журналистики, писательства, учительства, воспитания и так далее, а о миссии гуманистики. Изобретательства в ней. Вот, прочитайте эту фразу. «Будущее гуманистики, на мой взгляд, – это большие созидательные и миропреобразовательные проекты, в которых гуманитарные науки будут участвовать во взаимодействии с естественными и общественными. Либо гуманистика превратится в архивистику, работу по собиранию и интерпретации старых текстов, и будет оттеснена на периферию техноцентричного века… Либо она выйдет на передний край трансформации мира, поскольку все тайны и возможности техно– и социоэволюции заключены в человеке, в его мозге и разуме». Как вы это поняли, вот так, мельком, на женский взгляд воспитательницы детского сада?

– Скажу, как в детском саду. От волнения не вникала глубоко, дома прочитаю. Только человек, который живет на острие пересечения передовой науки, социальных драм, эмоциональных трагедий, краха и полета человеческих интеллекта и души, – только тот, кто так живет, – имеет право на будущее в гуманитарной профессии. На произнесение слов, на обращение к другим. На выводы и действия. Это про Виолетту, конечно.

– Отлично. Вот такую воспитательницу детского сада я искал. Аня сказала, у вас есть тема. Заранее согласен. Даю вам полную свободу. По срокам тоже. Делать можете хоть по передаче раз в три дня.

– Нет, я так не смогу. И мне так не нужно. Вы забыли, что я все же непрофессионал.

– Сколько вам нужно на передачу?

– На первую, самую простую – о канистерапии, месяц, наверное. Быстрее не смогу.

– Еще одно «отлично». Любой профессионал, пользуясь моей щедростью, застолбил бы как минимум пятнадцать тем в месяц. И сделал бы их, что самое смешное. Работайте, Берта, спокойно. Обращайтесь, если что-то будет нужно. Я помогу. Возьмите карточку с моими мобильными телефонами. Я доступен в любое время суток.


Земцов собрал совет в своих «Филях». Масленников, Кольцов, Армен, Вадим.

– Доброе утро, друзья. Слово Александру Васильевичу.

– Коротко о последних экспертизах. Водитель, сбивший ребенка Берты Ивановой, и человек, участвовавший в нападении на Берту, – одно и то же лицо. Это доказано безоговорочно. Анализ трупа водителя, видео нападения. Рука, наколка, ботинок. Труп другого нападающего с поврежденной Бертой роговицей, уже найден ранее в лесу Одинцовского района. Я в этом уверен. Водитель предположительно убит киллером, который стрелял позже в Червонского. Одно оружие, пули. Возможно, тот принял его для доклада по убийству. Следующее предположение – нужно искать убийцу Червонского. Не исключаю, что и в этом киллере мы сможем опознать кого-то из оставшихся двоих, которые участвовали в нападении на Берту. Всего их было четверо со снимавшим. Как известно, все камеры видеонаблюдения на подъезде к дому Червонского, как и в самом особняке, оказались неисправными. С охранниками следствие работает. Но об этом расскажет Слава.

– По охранникам пока ничего внятного, – проговорил Земцов. – У Червонского в особняке две смены по три человека. Или косят: «Мы не при делах», или действительно не в курсе. Не слышать, если киллер пробрался через ограду со стороны леса, могли. С этим разберемся. Что скажете о ситуации в целом?

– Неслыханная демонстрация, – заметил Кольцов. – Спектакль одного режиссера. Слова и музыка народные, шутка. Людей включают, затем убирают, и все перед носом следствия. Цепочка жертв тоже выстраивается с математической точностью.

– Да, – сказал Масленников. – Изобретательный исполнитель или исполнители. Даже снял у нас с прицела главного подозреваемого в заказах – Червонского.

– Издевается, – процедил сквозь зубы Армен. – Ничего, кое-что есть по убийству Виолетты и Бориса. Теперь ясно: если там киллера тоже убрали, – мы имеем дело с рисковым подонком. Он сокращает нам путь к нему.

– Мы имеем с ним дело, это ясно без всяких «если», – заметил Кольцов.

– Долгим может быть этот путь к нему, – задумчиво произнес Вадим. И не сказал вслух о том, что было понятно и без него. В этот криминальный рисунок наверняка уже включены они все. А у Вадима двое детей.

– Работаем, друзья, – заключил Земцов. – Надо спешить. Будьте осторожны. Сережа, сообщи о результатах экспертиз Берте и Анатолию. Пусть тоже будут крайне осторожны.


Вечером Анатолий выслушал доклад Кольцова. Повернулся к Берте:

– Готова экспертиза Масленникова. Среди тех, кто нападал на тебя, был водитель, сбивший Владика. Его убийца, вероятно, убил Червонского. Теперь, не исключено, – смертник сам. Такой адский сценарий. Они просили нас быть осторожными. И мы будем, как птицы, в которых целится отморозок из окна. Расчет на наш страх.

– А страха нет, – сказала Берта. – Мой страх задавили на сельской дороге.

– И мой. Ты поняла, девочка, его больше нет, того, кто убил Владика. Убийцу опознали по руке на видео. Из тех, кто напал на тебя, – минус два, считая первого, которому ты продырявила глаза! Ты можешь пойти на то кладбище за моргом у тюрьмы и растоптать их могилы. Плюнуть на них.

– Много чести, – сказала графиня Берта Альтан. – Но я счастлива, что они нашли свой ад так быстро.

И крепко прижалась к своему мужчине его женщина по имени Берта. И они, как раньше, не ждали ночи. И не то чтобы Берта отпустила свою печаль, она открыла душу и тело для восторга желания, свершения. Возвращения в полную жизнь. Ночью Анатолий зажег верхний свет, все светильники. И смотрел, смотрел, как расцветает лицо любимой. Скорбно опущенные в последнее время уголки губ чуть заметно поднимались к свету, к любви, к нему… Под светом, под ярким искусственным солнцем он, как раньше, поймал ее крик. И в нем не было боли. Анатолий раздвинул шторы, открыл настежь окна. Ветерок ласкал горячее и влажное тело его божественной любви.


Часть пятая
Тихая облава


Глава первая
Платье с цветочным узором

Берта работала. Читала, смотрела, искала. Нашла диагноз Юры Смирнова. Узнала, какие варианты лечения и есть ли они вообще. В России нет ранней диагностики, что имеет катастрофические последствия. Фактор времени очень жесток в данном случае. Мозг ребенка со временем начинает терять способность компенсации. Только с 2013 года в Москве открыт инновационный центр высоких технологий по операбельному внедрению нейростимуляторов в спинной мозг. Такие операции приводят иногда к практически полному восстановлению. Они лет двадцать успешно осуществляются в Германии, Израиле, Китае. А в России были просто невостребованы. О них никто не знает. Выделенные государством квоты выбраны на одну девятую часть. И это, естественно, не дети из детских домов и интернатов. Вот. Еще. Профессор Ефимов из Нижнего Новгорода пишет, что родители не должны опускать руки. По его статистике, восемьдесят процентов детей до пяти лет могут полностью восстановиться. Девяносто процентов пойдут в школу вместе со здоровыми детьми. Его теорию Берта оставила на потом. Юре четыре года.

Когда она начинала задыхаться от этой информации, искала материалы по канистерапии. Ей давно хотелось записаться на эти курсы. Но раньше мешали стеснительность и отсутствие опыта: не было собаки. Сейчас нет стеснительности, есть собаки. И главное, профессиональный повод: распространение этого целительного метода.

Она позвонила в дом ребенка, спросила у главврача, получили ли они пеленки. Берта пока послала тысячу штук. Тамара Петровна без особого энтузиазма ответила, что да, получили.

К вечеру Анатолию позвонили с работы, попросили приехать: нужно решить сложный вопрос. Он сказал, что приедет рано утром, попросил подчиненных тоже к этому времени подъехать. Машину из ремонта он уже забрал. Встал часа в три ночи, пошел гулять с собаками, чтобы Берта одна не выходила, уехал из дома часов в шесть.

А в шесть тридцать позвонил телефон Берты. Звонила Аня Голицына, редактор.

– Берта, я в студии на ночном монтаже. Такая новость появилась, ты, наверное, еще не видела. Горит твой детский дом!

– Что с детьми?

– О жертвах ничего. Ты не волнуйся. Там вроде хозяйственный отсек какой-то. Их местный пожарный наряд уже там.

– Спасибо. Я туда еду. Позвони, пожалуйста, куда только можно. Пусть срочно шлют туда пожарных, «Скорые», МЧС, ну, сама решишь.

Она встала. И начала обзвон. Сначала Анатолию, затем Бадаеву, Кольцову, Армену… Затем вызвала такси. Натянула джинсы, джемпер и побежала к машине, которая как раз подъехала.

Когда Берта приехала, вокруг здания дома ребенка было уже много техники. Ворота распахнуты, рядом с ними машины МЧС и две «Скорые». Вот машины Анатолия и Кольцова. Подъехал Армен. Берте даже показалось, что в черном «Мерседесе» за приспущенным стеклом блеснули очки Бадаева. Берту пытались задержать, но она ворвалась во двор. Горел действительно только хозяйственный отсек. Там запасы продуктов, склад с лекарствами. Пожар еще не потушили, работали пожарные.

Дымный туман, горечь ест глаза, сводит ужасом рот. У ворот с внутренней стороны стоит в скорбной и величественной позе Тамара Петровна, главврач.

– Хорошо, что вы приехали, – кивнула она Берте. – Такое несчастье. Такой ущерб. Нам понадобится срочная помощь.

– Что с детьми?

– Слава богу, ничего страшного. Может, они даже ничего не заметили.

В это время врач «Скорой» вынес на руках закутанного в одеяло ребенка.

– Что у вас творится! – рявкнул он главврачу. – У вас и без пожара нет нормальной вентиляции. У девочки асфиксия. Не уверен, что довезем. Детей необходимо эвакуировать. Почему вы не занимаетесь этим с первых минут?

– Потому, – величественно сказала Тамара Петровна, – что мы привыкли сами бороться с трудностями. Сейчас пожарные закончат работу, и мы все сделаем. Только мы знаем, что и кому из детей надо.

– Черт бы вас побрал! – уже на ходу бросил врач. – Больным детям нужны здоровые на голову люди.

Берта рванулась к работникам МЧС, к Анатолию, Кольцову:

– Нужно звонить, договариваться, чтобы детей куда-нибудь перевезли, где-нибудь приняли.

– Уже, – кивнул Анатолий. – Едут машины ближайшей московской детской больницы. «Скорых» пока мало.

Берта вбежала в здание детского дома. Там две нянечки суетились, одевая и закутывая детей. Те, которые передвигались, вставали сами. Ох, как медленно они собирались. Берта пробежала по комнатам, к той кроватке, где лежал Юра. Но его не было! Берта утратила уже соображение, заметалась, слезы лились не от гари.

– Здравствуйте, – перед ней остановился высокий худенький мальчик, который опирался на две палки. – Вы ищете Юру Смирнова? Его закрыли вечером в изоляторе.

– Что с ним?

– Я видел. Он не хотел есть, его привязали к креслу и стали кормить насильно. Он плакал, вырывался, потом закричал. Мне кажется, они ему руку сломали.

– Где этот изолятор?

– Вот дверь. Но она заперта на ключ.

– Няни, – позвала Берта. – Срочно откройте эту дверь.

Выяснилось, что ключ не у нянь. Берта бросилась к выходу, чтобы позвать кого-то на помощь, но мальчик отбросил одну палку и что-то помудрил с замком. Дверь открылась.

– Сюда, – позвал он Берту. – Я умею открывать замки ложкой.

– Как тебя зовут?

– Кузьма. Я Кузьма Кузьмин.

– Иди к выходу быстрее. Сейчас вас отсюда увезут. Я тебя найду Берта влетела в крошечную комнатку с одной кроватью. Комнатка была полна дыма. Сквозь него ей навстречу умоляюще просиял взгляд… Этот взгляд. Живой! Она бросилась к Юре, сняла с него одеяльце. О господи! Они его привязали бинтами. Левая ручка действительно висит плетью.

– Мой дорогой, – ахнула Берта. – Я тебя подниму. Может быть больно. Нужно потерпеть. Потом все пройдет.

Бинты она рвала зубами. У выхода мальчика из ее рук взял Анатолий, они пошли к машине. В дом бежали бригады медиков. Стояла вереница «Скорых».

– А где ваши врачи? – спросила на ходу Берта у Тамары Петровны.

– У них еще не начался рабочий день, – холодно произнесла та.

– И телефонов мобильных у них, конечно, нет? Почему вы их не вызвали?

– Не понимаю вашего тона. Это вы нагнали сюда столько народу и техники? Видно, что новичок. Так не помогают, так навлекают проверки.

– А с чего вы взяли, что я вам помощник?!

Пока Анатолий раскладывал в машине заднее сиденье, Берта подошла к пожарным, убиравшим свои шланги.

– Что, по-вашему, случилось? Неисправность или поджог?

– Будет написано, что неисправность, – невозмутимо ответил пожилой мужчина с усами. – На самом деле стопудовый поджог. Не первый по ходу. Я потом читаю, какие у них дорогие лекарства сгорели, какие разносолы. Не было там ничего, кроме мешков с гречкой и каких-то банок. Начнут сейчас побираться по свету. Польется навар. Между нами, конечно.

– Разумеется. Спасибо.

В больнице, куда они привезли Юру, Берта сначала показала журналистское удостоверение, потом договорилась, что ей вынесут прямо в коридор халат и бахилы. Она зашла в угол гардеробной, сняла задымленные джинсы и джемпер, надела халат и босиком влезла в бахилы. Только, когда Юру увезли в операционную, она заплакала в туалете. Потом попросила выписать ей пропуск.

– Я делаю передачу об этом доме ребенка, об этом мальчике.

– Сделайте. Сделайте им подарок, – сказал заведующий отделением. – У ребенка сломана ручка. Он с этой тяжелой болью, мокрый, пролежал без ухода как минимум пятнадцать часов.

В свою дымную, грязную одежду Берта влезла таким же образом: в углу раздевалки. Домой Анатолий мчался. Ему казалось, Берта теряет сознание. Он проклинал себя за трудовой энтузиазм. Мысль сумасшедшая, но этот пожар в детском доме кажется ему связанным с тем, что он оставил ее одну. Ему казалось, что она должна была там погибнуть в горящем доме, среди этих несчастных детей.

Дома Берта бессильно опустилась на кухонную табуретку. Она сама не понимала, как не умерла там. Толя налил горячую ванну, вышел к ней:

– Иди согрейся, я сварю кофе.

Берта кивнула и проговорила:

– Юра не может вернуться в детский дом, но в больнице его надолго не оставят…

И больше ничего не успела сказать. Его реакция была страшнее всего, что она могла бы себе вообразить. Он кричал! Впервые за все время Анатолий на нее кричал! Он называл ее сумасшедшей психопаткой! У него сжимались его тяжелые кулаки. Он ногой отбросил в сторону табуретку, ударил кулаком по столу так, что тот чуть не разлетелся. Потом выскочил из квартиры. Ушел! Возможно, совсем, к себе.

«Вот и помолвка», – шевельнулась в обескровленном мозгу полуживая мысль. А что она о нем знает? У них не было настоящей проверки на прочность. Их связала только взаимная страсть. Потом он хорошо, нежно и твердо защищал эту свою страсть. Сейчас он в бешенстве от того, что больной ребенок отберет у него эту страсть. И это все. Он не хочет и не может себя сдерживать, он может быть опасным и страшным для больного малыша. Он может… Может ударить? Конечно. А мальчик такой хрупкий и беззащитный. Эти мерзавцы сломали ему руку… Одно хорошо: они еще не поженились. Одно плохо: она не знает, как жить без него.

Так Берта просидела неподвижно больше часа. Потом услышала звук открываемой двери. Подумала почти спокойно, что от него, наверное, пахнет алкоголем, как пахло от мужа Коли после скандалов. Что Анатолий просто сходил подогреть себя, чтобы влететь в продолжение ссоры. Это ведь тоже некоторых пьянит, как страсть.

И Анатолий вошел. И от него действительно пахло алкоголем. И за этот час его лицо потемнело, на нем появилась щетина, как тогда, в первое свидание. Он казался мрачным, жестоким… И бросился перед ней на колени. Дышал ее дымным, грязным запахом, снимал с нее это тряпье. Бормотал, как больной или очень пьяный, но он не был пьян.

– Ты, конечно, ничего не поняла. Кроме того, что я полный идиот. Ты не поняла, что мне безумно жаль этого ребенка. Что я с ужасом ждал, когда ты мне это скажешь. Я справлюсь, просто ты – не железная. Мы в каком-то кольце. Мария, которой я обещал своего, здорового малыша, она тоже не сможет вынести еще одного испытания. А ты, наверное, подумала, что я подонок и предатель. Что я могу тебя обидеть, оттолкнуть этого мальчика. Я не могу! Мне просто страшно. Я с тобой узнал, что такое страх. За тебя. А теперь можешь меня прогнать. Или убить. Вот этим, – Анатолий вытащил из карманов весь свой арсенал: кастет, нож, газовый баллончик.

И Берта впервые после несчастья с сыном рассмеялась:

– Убить… Мне нравится постоянство твоей идеи. Я бы так и сделала, конечно. Но мне холодно. Ты же меня нечаянно раздел. И, ко всему прочему, ты алкоголик. И небритый вдруг оказался, как тогда, в первый раз.

– Как в первый раз, – блаженно оцарапал он ее сразу всю.

Они не дошли ни до ванной, ни до спальни. Их падение и позор видела только табуретка. Опомнились они вместе, но не совсем опомнились…

Берта даже поспала. А вечером им позвонил Кольцов. Попросил разрешения прийти.


– Ничего, что я так? – сказал он с порога. – Да еще со своей бутылкой, Берта?

– Нормально. Сегодня день алкоголика, ты не слышал?

– Вот что значит, женщина с переднего края средств массовой информации, правда, Толя? Всегда добавит информации и позитива. Тогда присядем, ребята. То, что я скажу, без бутылки трудно принять.

Когда они устроились за кухонным столом, Сергей начал:

– Новостей особенно нет, если не считать, что Киселев, задержанный по делу, начатому Виолеттой и Георгиевским, стал лихо сдавать Червонского. Теперь чего уже: многие на него свалят и то, в чем он был виноват, и то, с чем никак не связан. По Амине готова экспертиза, Земцов получит ордер на обыск «Приюта Инессы», там однозначно найдутся следы того, что ее ребята натворили. В канаве, куда они сбросили Амину, все есть: ее кровь, куски ее одежды, след на дороге до машины Виолетты. Найдем следы и в ее бараке. Но дело не в этом. Я клиентов по деталям не беспокою. Понимаете, что у нас у всех отдельно и вместе получается… У Инессы миллионы врагов, у Червонского, наверное, еще больше, а ничего похожего на вашу ситуацию ни с кем не происходит. А вы – далеко не самые страшные враги. Вы им вообще не враги, не хотел обидеть, конечно. Для них характерны демонстративные расправы. Но это в разных местах, в разное время, выглядит как несчастный случай, анонимное хулиганство. Короче, не носит признаков системы. Чувствуете, к чему я клоню?

– Я боялся это произнести вслух, Сережа. Вот сорвался сегодня, Берту обидел из-за того, что не решался об этом заговорить.

– Ты сказал, – тихо произнесла Берта. – Ты сказал, что мы в кольце. Это так, я просто кожей чувствую. И ничего не понимаю.

– Здесь мы, пожалуй, все в равном положении. Мы встретились с чем-то невиданным до сих пор. Маниакальный противник, который, кажется, везде… Везде, где что-то связано с Бертой. Он идет не по следам, он как будто программирует ее путь и опережает все наши движения. Берта, с каких пор ты чувствуешь кольцо кожей?

– Рекс. Кидринские, «Приют Инессы». Таких, как я, огромное количество. И это более активные, опытные люди. Я просто плакала и плелась за ними. И все. И выступила у Виолетты. Тоже не одна.

– В общем, мы тоже бьемся в этих же условиях, – сказал Сергей. – А времени у нас для гадания на кофейной гуще нет. Полное впечатление, что кто-то есть с вами рядом, вокруг.

– Мой квартирант, – добавил Анатолий. – Он тоже – или подстава, или моя паранойя.

– Допускаю, что не паранойя, хотя и паранойя в твоих обстоятельствах объяснима. Берта, Анатолий сказал, что ты в детском доме оказалась из-за внука знакомого бомжа, который умер. Ты знаешь, где он похоронен?

– Я не знаю, на какой-то «социалке». Но люди, которые жили вместе с Иваном Григорьевичем, живут здесь поблизости, через улицу за виварием НИИ.

– Хорошо. Найду. Надо бы провести эксгумацию. А теперь наше предложение. Наша единственная пока идея – взять хотя бы кого-то живым. Нам будут, похоже, подкладывать одних покойников. Пока очередь не дойдет до нас самих. Следствие идет по следу. А мы хотим попробовать воспользоваться тактикой противника. Забежать вперед. Спровоцировать. На живца. Тихая облава. Когда-то в Одессе МУР переловил банду, отправив гулять на ее пути легкомысленных и беспечных, ярко одетых девушек. Это были сотрудницы МУРА, с оружием в подвязках. Они перебили банду. Страховали девушек за каждым кустом.

– Нет, – немедленно отозвался Анатолий. – Исключено.

– Исключено так исключено. Говорю же, это в плане безумного предложения. Решать только вам. Мы, конечно, никого перебить не собираемся. Но мы могли бы убедиться, что объект действительно именно Берта. Не видим другого способа.

– Да, наверное, исключено, – задумчиво сказала Берта. – У нас сейчас такое сложное время… Но, Толя, ведь хуже всего неизвестность! Разве нет? А что вы предлагаете, Сережа?

– Просто взять привычку гулять в одно и то же время одной. Хорошо и беспечно одеться. Ходить и по людным, и по безлюдным местам. Они будут нами просматриваться. Мы будем рядом.

– Мы подумаем и позвоним, – пообещала Берта.

Когда Сергей ушел, она прижала палец Анатолию к губам:

– Давай сейчас не будем говорить об этом. Мне как-то стало холодно. Пойду постою под горячим душем. У меня нет никакого решения, никаких мыслей. И я не хочу, чтобы они были.

Она ушла в ванную и в первый раз закрыла дверь изнутри. Включила горячий душ, встала под него и тряслась от холода, от беззвучных рыданий, от ощущения, что даже здесь и сейчас она не одна. Она почти сварилась, когда Анатолий выбил дверь ванной, вытащил ее, отнес на кровать и целовал до тех пор, пока сам не устал терпеть совсем уже гибельную страсть. Так, наверное, любят те, кого сейчас сбросят в пропасть.

Они не потеряли ни секунды этой ночи. На рассвете он лежал, так ничего и не утоливший, растерянный, как человек, которому коварно подсунули сокровище, чтобы вскоре жестоко и цинично его отобрать. Берта вышла в другую комнату и вернулась в том прозрачном платье с цветочным узором. Она даже подкрасила губы и ресницы.

– Ну, как, хорошо?

– Сказка. Я лежу и думаю, можно ли этой идее помешать… Хотел даже напомнить тебе о Юре. Но я понимаю не хуже, чем они. Если ничего не делать, Юра рядом с нами в большей опасности, чем был в детском доме.

– Мой дорогой. Я хотела тебе сказать, что сделаю все, что ты скажешь. Можешь даже приказать. Покричать, можешь побить. Какое бывает нормальное счастье – подчиняться своему мужчине. Нам надо за это мое счастье побороться.

– Да, – принял решение Анатолий.


Глава вторая
Поперек огня

В кабинете Земцова собрался его обычный мозговой центр. Масленников, Кольцов, Армен, Вадим.

– Результаты эксгумации останков Ивана Григорьевича Смирнова, проживавшего в последние месяцы в статусе лица без определенного места жительства. Диагноза «пневмония» при жизни не было. Явное отравление ядом, который не представляется возможным определить. Разрушение стенок пищевода, затронуты и другие внутренние органы, в частности легкие. Что и дало такую картину болезни. По воздействию яд схож с радиоактивным воздействием.

– Бомжи, с которыми Смирнов проживал, – сказал Земцов, – показали, что он с ними не пил, питался отдельно, покупал продукты в ближайшем магазине. Проверяем людей из цехов разделки, готовки и расфасовки. Теперь о другом. Я открыл дело на главврача дома ребенка для детей с ограниченными возможностями на основании смерти девочки, задохнувшейся во время пожара. У Стрельниковой был как минимум час, чтобы самой организовать эвакуацию детей. При проверке документов обнаружилось, что на умерших в доме-интернате детей финансирование получали как на живых. Захоронений как таковых нет. Ищем. Для умирающих детей, чья смерть оформлялась, выделен кусочек кладбища. Придется проверять, по одному ли ребенку в каждой могиле. Истцом по фактам жестокого обращения в данном детском доме, подмены качественных и дорогих препаратов дешевой подделкой выступит Берта Иванова. Ответчик – департамент здравоохранения Москвы, у которого за долгие годы такой практики не возникали вопросы к своей ставленнице. Мы, естественно, ищем там ее «кураторов». Ордер на арест Тамары Петровны Стрельниковой будет получен сегодня. Что у вас нового, коллеги?

– Есть, – поднялся Армен. – Старая «Чайка», угнанная два года назад от гаража Генпрокуратуры, обнаружена на видеорегистраторах в день расстрела Виолетты Пановой и Бориса Георгиевского на ближайшем перекрестке рядом с домом Виолетты. Время совпадает. Мы проследили ее путь. Он ведет в «Приют Инессы». Они пользуются этой машиной, но для того чтобы узнать, кто именно ездил на ней в день убийства, решили пойти в обход. Мы стараемся не спугнуть и получить полную информацию изнутри. Для чего нашли человека, который служил в органах вместе с начальником охраны приюта Зориным. Человек сейчас тоже охранник в одной фирме – неделя через неделю. Договорились с ним. За хорошие деньги. Он случайно встретится с Зориным, пожалуется на плохую зарплату и предложит свои услуги юриста, каким он по образованию как раз и является. Согласится и на работу в охране. Пока все.

– Нормально, – заключил Земцов. – Ситуация такая, что нам сейчас больше нужен след, чем живой или мертвый исполнитель. Всем спасибо. Встретимся там, где договорились. У дома Берты.


Во второй половине дня в окно постучался ветер, затрепетали от страха ветки, в тревоге скрылось солнце. Берта одевалась на свою первую прогулку. Натянула две пары брюк-стрейч, надела теплую кофту, посмотрела на себя в зеркало и все сняла. Анатолий почти в панике наблюдал, как она надевает это платье, которое он в каком-то помешательстве заказал для нее. Для ее радостных событий. Берта достала нарядные босоножки.

– Ветер, – только и сказал он.

– Хорошо, – ответила Берта. – Платье будет взлетать и светиться. Заметно издалека. Я наброшу шаль. Умоляю, не беспокойся. Если бы я была просто очередной жертвой, меня бы нашли давно. Потолок бы обрушился… Да что угодно! А сейчас это просто спектакль. И ты будешь с ними, все увидишь.

– Да. Они сказали мне выйти через полчаса. По твоему маршруту – машины, которые там обычно стоят. На них никто не ездит. И все обычное. Беседки с одними и теми же людьми, спортивные площадки. Кусты, деревья. Ты можешь бежать в любую сторону.

Берта вышла. Солнце на миг ей просияло, как будто указывая путь. Она шла совершенно спокойно. Встречала соседей, они ей улыбались, говорили ни о чем. Спрашивали, не холодно ли ей.

– Нет, – отвечала Берта. – У меня что-то вроде нервной лихорадки. Жарко. Врач прописал мне прогулки в это время. Поставил диагноз: депрессия.

– Конечно, – печалились соседки. – Такое пережить. Ты очень похудела. Надо хорошо питаться.

И Берта шла печалиться дальше. Ей сказали гулять не меньше часа. И она шла, как велели: по людным местам и по безлюдным тропинкам. На машины, беседки, спортивные площадки не смотрела. Держалась взглядом за траву, за ветки деревьев, за дрожащее пение птиц. Это помогало. От этого опускало. И тепло становилось от мысли, что она уцелеет, что они с Толей завтра поедут к Юре. Что она знает: у мальчика есть надежда справиться со страшной болезнью, получить от жизни те радости, которых он не знал никогда. Вечером она позвонит его матери. Она найдет слова.

Берта, конечно, доверяла мужчинам, которые отслеживают сейчас ее маршрут. Ведь одному она слепо доверяет все – сердце, душу и тело. Но последние пять минут дались ей, как год бесконечного странствия по выжженной чужой земле. Даже трава под ногами кончилась. Она потеряла свою шаль. Достала из сумочки через плечо мобильник и пришла, почти прибежала к подъезду ровно в назначенное время. В подъезде попала в горячие объятия Анатолия. Они как-то оказались дома. Он чуть не порвал ненавистное платье, посмотрел мельком на себя в зеркало в ванной, смывая страх, – у него поседели виски. Оказывается, это происходит так быстро.

Он ее купал и кутал. Согревал собой. Пил ее дыхание и сок. Она растворялась в нем. Потом попросила горячего молока, чтобы уснуть. Анатолий вышел с собаками лишь тогда, когда она задремала. И Берта действительно поспала. Проснулась немного порозовевшей. До следующей прогулки без собак и Анатолия столько времени… Почти сутки.

Разговор с Ольгой, дочерью Ивана Григорьевича, не был сложным. Только одна из них была уверенной и знала, что нужно делать. Ольга всхлипнула, узнав о смерти отца. Когда Берта сказала, что ее собираются лишать по суду родительских прав на Юру, документы уже направлены в суд, – она произнесла: «Что поделать… У нас нет других вариантов. Я и здесь без работы. А старший сын окончил школу. Нам платить за его высшее образование. Такая у Юры судьба. Не он один. Таких много».

– У вас есть другой вариант. Пришлите отказ, не дожидаясь судов. Это слишком долго. У Юры нет столько времени. Излечение, практически полное, возможно до пяти лет. Пришлите, пожалуйста, отказ. А мы с мужем подадим документы на усыновление. Ольга, я обещаю, вы увидите своего мальчика здоровым.

– Считаете, у вас получится с усыновлением? – с сомнением произнесла Ольга. – У вас такие драконовские законы теперь. В доме ребенка Юры полно детей, которых лишили возможности усыновлений из-за «закона Димы Яковлева»[1].

– Да, лишили. Но я – не иностранка. Более того, могу воспользоваться служебным положением. Надеюсь. Характеристика подходит. В прошлом воспитательница детского сада, сейчас осиротевшая мать.

– Хорошо. Я узнаю у наших юристов и все сделаю, как скажете. Пришлю документы экспресс-почтой. Это три дня. В отдел опеки, в департамент здравоохранения и копии вам, на телевидение.

– Спасибо, Ольга. Не сомневалась, что вы меня поймете.

Берта посмотрела в окно, хотела перевести дыхание, но там деревья просто забились в судороге от налетевшего бурана. Небо заплакало. Стало страшно до воя. Анатолий! Они все устроили этот спектакль с тихой облавой, стерегли ее, уехали, а Анатолий… Он ведь может быть следующей жертвой. Именно он! Это так логично по логике преступников, этих вышедших на охоту живодеров.

Как она дожила до счастья – услышать торжествующий звук ключа, открывающего ей возможность вздохнуть. Как дожила… А он бросился к ней:

– Я ушел. Увел собак. А ты одна. Нас всех могут поймать именно на этой дурацкой затее.

– Зато у нас столько теперь встреч, – сказала Берта.

– Первых встреч.

– Я делаю тебе предложение. Дай мне руку и сердце, я отдаю тебе все. Только срочно дай.

– Завтра утром перед больницей и заедем в ЗАГС, – улыбнулся Анатолий.

Ночью он спросил у нее:

– Как ты?

– Тяжело, – впервые пожаловалась Берта. – Слушаю стук своего сердца, как будто со стороны. Вижу ветер, слышу какую-то мелодию, любить больно, умереть нельзя.

– Солнышко ты мое. Единственное.


Глава третья
Солнечная нить

Через три дня Берта позвонила Армену:

– Привет, Армен. Как там Амина?

– Нормально. Выздоравливает, поправилась, помогает жене, как та ни отбивается. Играет с детьми. Я занимаюсь ее документами, квартирой, работой.

– Она вам очень нужна как помощница?

– Если честно, совсем не нужна. Амина добрая, скромная, чистоплотная девушка. Очень ранимая, впечатлительная. Но я немного иначе воспитываю мальчиков. Джигитов, так сказать. И помощники у нас есть. Мои родители, гувернантка, приходящая работница. Дом немаленький, убирать Амине сложно. Мальчикам уже нужен спорт, компьютеры, серьезные книги. Старший в восьмом классе.

– Прекрасно. Тогда прекрати заниматься ее квартирой и работой. Амина, вот именно такая, нужна нам. Думаю, очень скоро мы сумеем ее забрать.

– Понял тебя. Да, это хорошая идея. Она подойдет.


Сейчас Берте кажется, что до Амины дел на вечность. Ожидания точно на вечность. Уже рассматривается ее иск к департаменту здравоохранения Московского правительства с конкретными ответчиками, курирующими этот дом ребенка. Запущена работа над документальным фильмом «Юра из детского дома». Основной обвинитель – двенадцатилетний Кузьма Кузьмин, мальчик с уникальными интеллектуальными возможностями, который фиксирует в памяти все, что видит вокруг. Его лишили родителей из Америки, которые уже полностью оформили усыновление до «закона Димы Яковлева». У этих родителей уже было оплачено место в лучшем реабилитационном центре, обставлен для мальчика весь коттедж их прекрасного дома. Прошло два года после того, как все оборвали, а несчастная мать, состоятельная и благополучная женщина, все пишет просьбы и заявления всем российским зажравшимся чиновникам. Живет в слезах и в разлуке, как самая несчастная мать в России. Как те матери России, которые от безысходности убивают детей или уходят сами.

Сюжеты для фильма записывают репортеры-профессионалы. Так решила Берта, объяснив это решение своим непрофессионализмом. Не говорить же людям, коллегам, руководству, что она просто боится. Боится это все увидеть и умереть.

Директор редакции Илья Бадаев написал официальные запросы во все инстанции с просьбой помочь одному из ведущих сотрудников в быстром усыновлении Юры Смирнова по медицинским показаниям. Сотрудники реабилитационного центра для больных детей «Антонтутрядом» связали Берту с лучшими специалистами разных стран, в том числе с хирургами, которые вживляют нейростимулятор в спинной мозг.

Анатолий вдохновенно, как самый главный и сложный проект в своей жизни, делает эскиз перепланировки их двушки. И для этого тоже читает и смотрит все, что нужно знать о ребенке с ограниченными возможностями.

Они ездят к мальчику каждый день. Их пускают вдвоем в палату. Юра радуется обоим. Анатолий держит дистанцию. Стоит у стены и печально смотрит на Берту, которая не держит дистанцию. Для нее этой дистанции нет. Берту беспокоит одно: в какой степени Толя все это поддерживает. Может, просто ради нее? Она не торопит. Хотя все время думает о том, как он хочет от нее своего, здорового, красивого малыша. О маме, которая тоже ждет такого малыша. Конечно, от Анатолия может родиться только мальчик. Сильный, крепкий, здоровый и озорной… А Юра такой слабенький и нежный. Берте ужасно хочется сказать: «Милый, подойди ближе. Вдохни его детский, сладкий и родной запах. Ты, наверное, думаешь, что больные дети пахнут болезнями и лекарствами. Это не так. Ты сразу поймешь. Попадешь в плен, как и я». Она этого не говорит, конечно. Разные люди воспринимают по-разному разные запахи. Такая вот беда. Сильному и мужественному мужчине не покажется так, как Берте. И в этом их проблема.

А так все движется. Опять же не без помощи Бадаева. После того как они отвезли заявление в ЗАГС, он направил туда обращение с просьбой максимально ускорить оформление брака по очень серьезным для редакции причинам.

И в любую погоду Берта с Толей утром едут в больницу, уже с сумками, набитыми вкусностями, книгами, развивающими играми, не считая того, в чем нуждается больница – дорогие лекарства, средства гигиены, предметы для тренировки. Нормальная инвалидная коляска уже заказана в Германии. Вот поэтому Толя и занимается перепланировкой ее маленькой квартиры. Они пока не могут отказаться от квартиранта и его денег, не могут купить себе квартиру побольше. И Толя самоотверженно включает в свой проект уголки для Марии и Амины. Хорошо, что у него есть возможность получать нужные разрешения в Главном архитектурном управлении.

Они едут, и по мере приближения к больнице Берта чувствует, как теплеет, светлеет и поднимается со дна души ее подавленное постоянной болью сердце… Сердцу освещает путь, как солнечная нить, ожидание и радость ребенка с ореховыми глазами графинь Альтан.


Глава четвертая
Любовь

Счастье случилось в тот день, когда они после ЗАГСА, став мужем и женой, приехали в больницу, где уже ждала их Амина. Ей тоже выписали пропуск. Она, такая робкая и неуверенная, всех и всего пугающаяся, бросилась на пороге палаты Юры Берте на шею. Амина плакала и благодарили так, как будто нашла своего Умара.

– Такой ребенок, – только и смогла сказать она. – Мне разрешили тут быть три часа в день!

Берта была в своем платье с цветочным узором. Она взяла постоянный халат в шкафу и отправилась в туалет переодеваться, прежде чем начинать хлопотать. Вернулась она тихо в своих бахилах. Амина металась, раскладывая фрукты, она в этом знает толк: отбирала только те, которые выросли и созрели под солнцем. Те, которые сорвали до спелости, браковала. Эти, недостаточно полезные, она потом съест сама. Анатолий… Анатолий стоял не у стены. Он наклонился к ребенку! Он взял своими тяжелыми и горячими руками его сломанную ручку, согревал ее, что-то шепнул, а потом низко наклонился и прижал эту ручку к губам. Оглянулся, увидел Берту, испугался, как будто она его поймала на чем-то постыдном. Юра ему улыбался. Значит, Толя так с ним общается не первый раз! Берта ничем не выдала своего счастья. Просто кивнула и занялась материнскими делами.

Отмечать изменения своего союза они поехали к тем, с кем их так плотно связала жизнь. В бюро «Скорой юридической помощи», куда подъехал уже Кольцов с букетом белых роз. Там отменили прием. Освободили и сдвинули рабочие столы. Поставили бутылку шампанского – одну на всех (все за рулем, у всех работа) – и какую-то выпечку из грузинской палатки рядом. Берте целовали ее палец с самым дешевым обручальным кольцом, Толе крепко жали руку, хлопали по плечу, говорили, какой он везунчик.

Отсюда они поехали на прогулку Берты. Ее маршрут и время теперь постоянно менялись. Так следователи сбивали с толку возможных охотников на нее и в перспективе рассчитывали расстояние, которое тем понадобится для того, чтобы оказаться у Берты на пути. После прогулки Толя встретил ее в холле подъезда с большим шоколадным тортом и второй на своей свадьбе бутылкой шампанского. Дома он достал маленькую сафьяновую коробочку с сердечком – медальоном из белого золота на такой же цепочке. В медальоне была ее фотография. Берта бросилась к туалетному столику, надела украшение, оно идеально прильнуло к ее нежной шее, полуоткрытой груди. Это был первый его подарок. Анатолий щедрый и великодушный человек, просто у него не было времени и повода от нее оторваться, выбрать подарок. Он готовился: нашел ее самую лучшую фотографию, под ней гравировка: «Ты моя».

Перед ее повлажневшими глазами всплыла сценка, которую она спрятала в папке памяти «сохраненное»: Анатолий прижался губами к ручке чужого ему больного ребенка. Не демонстративно, не для нее, наоборот: испугался, что она увидела. Берте захотелось что-то сделать, чтобы у них был настоящий первый свадебный вечер, первая брачная ночь. Другого нарядного платья ее теперешнего размера у нее не было пока, они заказали только пару рабочих платьев и костюмов. Не стали покупать нарядное, свадебное из суеверия. Так ужасно совпало тогда купленное для радости платье и убийство Владика.

Берта заново подкрасила ресницы, губы выделила золотистой, с чувственным сиянием помадой, надела маленькие сережки с крошечными бриллиантами. Вернулась в кухню, где Анатолий расставлял тарелки, бокалы, резал торт. Положил фотоаппарат на стол, чтобы сделать первую фотографию в семейный альбом. Берта остановилась на пороге, готовая к полету в блаженство, в тепло, в их нескончаемый солнечный удар, случившийся в дождь…

И споткнулась об его мрачный, почти жестокий взгляд.

– А в чем дело? – спросил он. – Ты, кажется, пришла домой, вижу тебя только я, ты мне нужна без косметики, в халате, без этого бесстыжего платья. Лучше бы ты вошла сразу голой. Тебе изменило чутье. Я думаю об этом постоянно. О том, как развратила тебя вся эта бредовая затея с тихой облавой.

– О чем ты, Толя? Развратила?! Я пришла на свой главный праздник.

– Присядь, – сказал он. – Я постараюсь объяснить; не хочу, чтобы между нами были наши спрятанные мысли. Попробую спокойно объяснить. Мы согласились участвовать в этой охоте на невидимых преследователей для того, чтобы как-то побороться. Мы все, включая следователей и их помощников. С твоей стороны поступок изначально, разумеется, героический. В тебя могут просто бросить гранату, бутылку с зажигательной смесью, и никто не успеет добежать. Сначала все думали только об этом риске. Меры принимали, человека с оружием заметят на подходе. Но не стопроцентно. Сейчас возник другой риск. Он как-то не был нами учтен. Ты говоришь, будто что-то чувствуешь кожей. Поверь, у меня тоже есть кожа, она уже вся в ожогах. Мы сидим по часу и больше и смотрим на тебя и на людей, которые идут тебе навстречу. Смотрим на четком и сильном мониторе. Я вижу, как на тебя смотрят мужчины, идущие навстречу. Старики, сопляки, мигранты, просто засранцы. Они тебя просто раздевают взглядом. А я терплю. Жду, когда начнут насиловать. Раньше этого мне сигнала не дадут. Я скажу больше. Сижу всегда с кем-то из наших защитников. Очень близко. Мы смотрим на это твое платье, на то, что под платьем, я вижу, как вздрагивают их руки, руки этих честных и верных защитников, как глаза они от меня прячут, как меняется их дыхание. Мужчина никогда не скроет от другого мужчины желание. И мне начинает казаться, что нас всех диким образом переиграли. Это нам поставили ловушку. Мы можем однажды перебить друг друга. Может, в этом и есть следующая цель. Было бы так прикольно. Еще забавнее, чем разбросать видео с твоим унижением по всему Интернету… Когда ты проходишь у тех кустов, я сам боюсь на тебя броситься. И ты, с твоей кожей, скажешь, что не чувствуешь этого?

– Я ничего не скажу, – ровно ответила Берта. – Чтобы я ни сказала сейчас, это вызовет только взрыв.

Тут-то он и случился, этот взрыв. И завершился ее полет в мирное, семейное блаженство.

– Ты лжешь! – закричал Анатолий. – Ты научилась мне лгать! Ты не можешь не чувствовать то, о чем я говорю. Ты – такая чувствительная, загораешься от одного моего взгляда. Зачем же ты накрасилась, зачем надела сережки, почему не сняла это порочное платье!

Его спокойствие кончилось. Он сжал в руке бокал, который собирался протереть. Бокал рассыпался на мелкие осколки, из руки полилась кровь. И этой окровавленной рукой ее муж в первый мирный брачный вечер рвал на Берте ее единственное нарядное платье, бросал на пол сорванное белье. Он поставил ее на колени, пригнул голову совсем близко к осколкам, взял грубо. Тяжело, по-мужски, выругался в момент того самого блаженства. Он не видел и не слышал, конечно, как она в этом горячем и безумном кошмаре прикусила свою ладонь, тоже почти до крови, чтобы спрятать крик. Не боли, а завершения. Анатолий поднялся, такой же темный и мрачный. Взял фотоаппарат и сделал первый семейный снимок в альбом. Она – истерзанная, в его крови, на полу, рядом с осколками. Потом швырнул в мусорное ведро шампанское и пил из горлышка водку.

Берта поднималась с полу, как истерзанная и раздавленная собака на дороге. Она не знала, что с собой делать, как спрятаться. Ей было бы легче, если бы он сейчас ушел. Она бы просто забилась в угол на полу и там скулила бы. Ей было холодно, ей нечем было прикрыть свою наготу и новый позор… И она боялась шевельнуться, чтобы не спровоцировать еще более жестокое продолжение. Она едва нашла в себе силы, чтобы посмотреть на него. Он стоял в нескольких шагах – по ту сторону земного шара – и дрожащими руками застегивал свадебные брюки под белой рубашкой, оставляя кровавые отпечатки раненой ладони. Это было так страшно, как кровь и боль войны. Как будто он последний воин на земле, и не будет ему никогда прощения от этой земли за чью-то пролитую кровь. И никто не поверит ему, что это его кровь… Его женщина скулит и воет в углу. Берта протянула руку к аптечке, достала бинт и своими трясущимися руками стала бинтовать его руку. Анатолий посмотрел на нее с горестным изумлением. И только тут оглянулся на разгром вокруг, как человек, вышедший из жестокой горячки. Его глаза повлажнели. Берта никогда этого не видела. Он внес ее в спальню на руках, там сорвал бинт со своей руки и любил ее уже как тот, избранный, который заказал гравировку: «Ты моя». Лежал рядом с закрытыми глазами, с обострившимися скулами и все сильнее серебрившимися висками. А она смотрела на кровавый рисунок его ладони на своем обнаженном теле. Он был похож на рисунок их странной, горящей судьбы.

– Прости меня, Берта, – проговорил Анатолий, не открывая глаз. – Такой срыв. Второй раз. Как ты мне поверишь, если я скажу, что никогда не ругался при женщинах. Что никогда и ни с кем не был таким скотом. Мне стыдно на тебя посмотреть. Ты не обязана это терпеть. Это нельзя терпеть. Мне вообще кажется, что это все не со мной.

Берте было трудно разжать дрожащие губы. Так легко сейчас поплакать, потом простить, смыть слезами свою обиду, получить в подарок его жаркое раскаяние. Но она смотрела на него. Она его вдруг почувствовала, как самого сложного, интересного ребенка в детском саду. Наверное, он был таким ребенком. Крепким и здоровым, с чистой душой и прямым характером. Он отважный, упрямый и хочет владеть ситуацией. Он рожден повелителем. А на его пути такие препятствия. И ему стыдно быть побежденным, показать свои слезы и свою беспомощность. Она так хорошо увидела его, нахмуренного, страдающего мальчика. И закрыла его своим обнаженным телом с кровавым рисунком. Как мать, защищающая свое дитя. Как женщина, отдающая себя, согревающая теплом своего дыхания повелителя, посланного судьбой.

На рассвете Анатолий старательно заказывал по Интернету пять новых шифоновых платьев с разными рисунками. Потом повернулся на ее взгляд:

– Ничего получается с перепланировкой. Но, конечно, тесновато. Больной ребенок, коляска, Мария, Амина. Собаки. И я, такой идиот. Придется гнать квартиранта. В идеале хорошо бы решить все малой кровью. Договориться с соседями по площадке, чтобы поменялись на мою квартиру в центре, которую я сдаю, чтобы посылать деньги брату на лечение жены. Она значительно дороже квартир в этом доме. Поэтому имеет смысл продавать ее. Думаю, брат поймет. Я пошлю ему сразу часть денег за эту квартиру.

Анатолий в своем прозрении был не так далек от истины. Конечно, не может ошибаться настолько влюбленный мужчина, отнюдь не психопат по складу. Идея оказалась испытанием для них всех. Для стойких, порядочных, все повидавших в жизни мужчин. Ситуация оказалась экстремальной в самом неожиданном аспекте.

Сергей Кольцов, шутник, циник, счастливо женат на прекрасной женщине, которая была его первой любовью. Внешне его поведение осталось неизменным. Но, возвращаясь из своей засады домой, он чувствовал, что ему неудобно смотреть в глаза честной и преданной Насти. Психолог и адвокат, она читает его легко, как документы дела. И она стала еще более молчаливой, чем всегда, погрустнела. Отличный семьянин Армен, с его устойчивым принципом – воспитывать сыновей на личном примере, без страха и упрека в каком-либо предательстве, – возвращаясь домой, сразу уходил в кабинет, чтобы его как можно меньше видели домашние, будто он боялся их заразить своей инфекцией. Вадиму и прятаться не приходилось, таким измученным он возвращался. Для него даже первая встреча с графиней Альтан была потрясением, которым он поделился только с Анатолием. Сорвалось в их первый телефонный разговор: он сказал, что Берта красавица. Вот так, ни к селу ни к городу.

Каково же Анатолию? Так думали все, понимая, что тут ничем не поможешь товарищу, которому все тяжелее нести свой прекрасный груз. Между собой они, конечно, тоже эту тему не поднимали. Даже мудрый Масленников стал совсем неразговорчивым, ибо ему известно о людях все. И у него тоже чувствительная кожа и чуткое сердце. Сердце человека, благодарного судьбе за свой первый и последний счастливый брак.

«Каково же Анатолию?» – думали все. А озвучил однажды только Кольцов, которому без слов тяжело жить, как с повязкой на глазах. Он просто сказал, когда они вернулись с очередной прогулки:

– Тяжеловато все как-то стало, ребята.

И по взглядам увидел, что его правильно поняли. И что он правильно выразил мысль. Сутками не спать, догонять, охотиться и даже убивать – это, оказывается, не такая уж тяжелая работа. Когда мысли и тело тебе подчиняются.

– Допускаю, – произнес эксперт, – что у нас на пути следующая ловушка. Такое странное впечатление… Такое странное впечатление, что я все время вспоминаю работы Андреа Стокко и Эрика Лейтхарда в области электронной телепатии. Дистанционное воздействие на мозг. Сканирование мыслей, передача импульсов. Я полагал, что это все проводится как-то локально, с ведома людей, но… Просто такое впечатление.

– Была такая мысль, – кивнул Кольцов.

– Я вам не слишком мешаю? – поинтересовался Земцов. – Ничего, что я понятия не имею, кто эти ребята, которых вы, Александр Васильевич, вспоминаете?

– Вообще не мешаешь, – сказал Сергей. – Ты только не волнуйся и не напрягайся. Руководи. А я ночью скину тебе немного теории в почту. Почитаешь для крепкого сна.


Масленников не мог не принимать в этом участие, хотя не раз думал о таком выходе. Если что-то случится, эксперт должен быть на месте.

– И казалось бы, как легко нас там просто всех уложить с какого-то вертолета, раз мы так удачно собрались, – задумчиво заключил Земцов, убежденный холостяк.


В Испании, на белой вилле Инессы, все изменилось. Инесса, игрок, убийца, садистка, прожженная баба со связями с одной из самых известных мафий, любовница человека, не имеющего ничего общего с человеком, – Червонского, – эта женщина влюбилась.

Когда она узнала об убийстве Виолетты Пановой и Бориса Георгиевского, просто выпила бокал терпкого вина и играла всю ночь с особым азартом. До утра проигрывала большие суммы, на рассвете выиграла в принципе пустяк, а испытала острый восторг, что-то вроде оргазма, только гораздо ярче.

Когда ей сообщили об убийстве Червонского, она задумалась сразу о многом, допустила возможность угрозы и собственной жизни: она слишком многое знала, а через пару часов почувствовала возбуждение. Азарта и охоты. Она вычислит и всех переиграет. Какие проблемы? К тому же это для нее может быть неплохой шанс. Мысль о том, что от Червонского пора бы избавиться, появлялась слишком часто. Он – лишний элемент в ее игре. Мнил себя царем, лез на нее, как на забор, считая, что оплатил эти ее услуги. А жизнь, как говорится, одна.

Оба события стоили того, чтобы их отметить. Инесса собралась и отправилась на городской, самый большой и демократичный пляж. Там она снимает своих Педро. Она прогуливалась по краю воды, чувствуя, как горячий песок пощипывает ступни, как нежная волна их лижет. Ощущения, как будто сейчас выпадет ее выигрыш.

Ее многие знали. Некоторые рассчитывали на то, что ее взгляд упадет на них. Черноглазые, стройные, алчные и тупые Педро… Инесса подумала, что она как-то их переела. Ей очень не хотелось сегодня ошибиться. Требовалось что-то совсем другое. Противоположное. Инесса долго бродила в этот день по пляжу. Сидела в кафе и пила холодные напитки. Когда солнце стало менее жарким и она подумывала о том, чтобы в эту ночь пойти не домой, к компьютеру, а в казино, – появился этот парень. Худощавый, русоволосый, в очках. Он, не обращая внимания на нее, сел неподалеку на песок, не снимая шорты. Он был без майки. Белокожий, совсем не загорелый. В холщовой сумке полотенце, бутылка с водой и журнал с кроссвордами. Журнал на русском языке. Инесса сидела в это время в шезлонге. У нее не было сомнений. Это выигрыш и есть. Она хлопнула в ладоши, парень снял очки и посмотрел на нее серьезными серыми глазами. Она его поманила к себе. Он подошел и наклонился к ней.

– Ты русский, что ли? – спросила она.

– Да, – улыбнулся он. – Нас все узнают. Отличаемся от людей, что ли. Вы тоже русская?

– Из России. Но, как можешь заметить, армянка.

– Да и я поляк, просто живу в Москве, учусь. Чем могу быть полезен?

– Сижу вот, от жажды умираю. Не сбегаешь?

– Ради бога. А что принести?

– Да что угодно, похолоднее.

Он вернулся через десять минут, принес большой стакан воды с плавающими в ней кусочками льда.

– Спасибо, – сказала Инесса. – Просто жизнь мне спас.

Она открыла свою пляжную сумку и вынула из ее карманчика купюру в пять тысяч долларов, протянула ему. Он с интересом ее рассмотрел.

– Пять тысяч баксов. Читал, что такие есть, вижу в первый раз. Если это не сувенирная подделка, то, я так понимаю, дама вы не простая. В обороте таких купюр нет.

– Я не простая дама, – властно произнесла Инесса. – И это у меня не последняя купюра, есть и больше. Ты играешь в карты?

– Да так, на уровне слабого любителя.

– Я хорошая учительница. Не соскучишься. Сижу и жду тут партнера на вечер.

– А что. Мне тут стало вдруг одиноко. Слишком весело. Не по мне. Станислав.

– Инесса.

Она не учила его играть в карты. Инесса забыла о том, что есть карты, компьютер и казино. Она как будто дорвалась в пустыне до холодного родника. Она даже думала о том, сколько дней, лет и десятилетий потратила ни на что.

Как любят убийцы? Как людоедки. Как самки. Как все женщины.

Инессу трясло, она была пьяна без вина, она ловила своими выпуклыми жестокими глазами самые маленькие детали его ответного желания. Взгляд, порозовевшие скулы, сбой дыхания. То, чего не замечала никогда у профессионалов Педро. Возможно, не замечала, потому что ей было это неинтересно. Сделка предусматривала чисто технический процесс. На заданную сумму.

Инесса не знала, чем его развлечь, как его оставить навсегда. Она открывала перед ним свои тайники с драгоценностями, с огромными суммами, показывала снимки других своих домов и квартир, называла счета.

Через неделю, когда он утром безмятежно спал на ее руке, как спит человек, добравшийся наконец до своего дома, она разбудила его. Поставила на его живот ноутбук и показала, где хранит пароли от своих счетов в банке-онлайн.

Станислав протер глаза и рассмеялся:

– Ты ради этого меня разбудила? Точно ты маниакальный игрок. Ни в какой ситуации не забываешь про деньги.

– Я разбудила тебя не для этого, – уверенно произнесла Инесса. – Я разбудила тебя для того, чтобы сказать: ты мне дороже жизни. Что делать, если я свою жизнь привыкла оценивать, как стоящую вещь.

Так влюбилась кровожадная Инесса.


Глава пятая
Охота

В тот день Берта опять пошла по новому маршруту, его Кольцов сообщил в подъезде, они все уже перестали доверять телефонам. Берта прошла все обычные места, пропустила время возвращения. То есть, вместо того чтобы в нужное время повернуть к дому, пошла совершенно в другую сторону, по не очень оживленной, но прямой и открытой дороге к магазину «Дикси». Знакомых не встречала. Но у самого магазина ей навстречу приветливо помахал своим хвостом черный пушистый Джой. Берта обрадовалась, подошла, потрепала его по голове, привычно рассердилась на хозяина, который привязал собаку к низкой решетке газона. Она всем всегда говорит, чтобы не оставляли животных у магазинов. Украдут, уведут неизвестно куда, у Джоя такой прекрасный мех… Берта остановилась, хотя они эту остановку не планировали. Нетерпеливо посмотрела на дверь. И через несколько минут увидела, как от кассы идет хозяин Джоя – Петр. Он взглянул на Джоя и помахал ей, остановился у стола, выкладывая из корзинки продукты в сумку.

Не только Берта ничего не сообразила, но даже Джой не сразу понял, что происходит. Только когда Берту сзади чьи-то руки захватили за шею и потащили назад, Джой рванулся с рыком, но не смог сразу сорваться с поводка. Петр увидел, бросил сумку с продуктами и выскочил к ним. Схватил эту руку, которая тащила Берту. Джой впился кому-то в ногу, раздался вопль. Петр упал с ножом в боку. Теряя сознание, увидел, как люди в форме полицейских скрутили двух типов в черных куртках.

В машине налетчики хрипели, матерились, дышали перегаром.

– Сиди, – удержал Кольцов Анатолия. – Там должна быть только полицейская машина этого района. Сейчас они вызовут «Скорую» мужчине. Берта не пострадала, ты же видишь.

– Мой выход, господа, – сказал Масленников. – Чисто формальный, конечно. Возьму все пробы для экспертизы по делу, когда увезут нападавших. Нашу игру, похоже, поддержали.

– Случайность исключена? – спросил Анатолий.

– Разумеется, нет, – ответил эксперт.

Домой Берта шла одна, на ватных ногах. В квартиру Анатолий ее почти внес.

– Что с Петей и Джоем? – спросила она.

– Он жив, увезли в больницу, назвал полицейским адрес, собаку отведут домой. Это рядом с магазином. Дома у него есть сын.

– Это оно, Толя?

– Не знаю, моя бедная девочка. Мы можем отказаться.

– Теперь уже нет. Никак. Их должны переловить до того, как мы привезем Юру.

В этот день Берта не смогла даже полежать, чтобы согреться и успокоить сердце, остановить зубы, которые отбивали стук тревоги. Не смогла сделать ни одного глотка кофе или чаю. О том, чтобы есть, не было и речи. Она думала лишь о том, что все может оборваться внезапно. Она могла в таком состоянии делать только одно: писать свой текст фильма «Юра из детского дома». Когда закончится монтаж снятых кусков, нужно срочно записать этот текст… В крайнем случае его прочитает кто-то другой.

Анатолий следил за ней беспокойно. Пытался уговорить поесть. Берта сказала, что ее тошнит от волнения. Так у нее всегда. Он принял решение – съездить на рынок за фруктами и ягодами. На ней уже свободно болтаются и новые вещи. Дальше только детские размеры. Сказал, что вернется через сорок минут.

Когда за ним закрылась дверь, Берта позвонила матери. Рассказала ей сначала о своих делах на работе. Потом о том, что они зарегистрировали брак с Анатолием: «Объясню тебе, почему мы никак не отмечали и не афишировали даже в доме… Как-нибудь объясню». И лишь потом сказала главное: «Мы решили усыновить Юру, о котором я делаю фильм. Во всяком случае, боремся за это. Что скажешь, мама?»

– Я готова приехать помогать в любую минуту. Жду.

– Спасибо. Не то чтобы я боялась, что ты это не примешь… Я просто боялась. У меня бывают съемки с отключенным телефоном, Толя все время со мной, тоже может отключить телефон. Я пришлю тебе контакты моего редактора Ани, других людей из программы. Чтобы ты могла в любой момент узнать. Они все знают о нашем мальчике.

Берта немного поработала, выстроила план: главы, названия. Ударные слова в начале. Короткая фраза в конце. Постоянно поглядывала на дверь. И боялась, что она не откроется через сорок минут. Дверь открылась через тридцать пять. Анатолий знал, что она будет переживать. Берта благодарно перевела дыхание.

Толя разложил на кухне фрукты, овощи. Берта выбрала малину. Просто голова закружилась от ее сладкого запаха. Съела несколько ложек… И вдруг бросилась в ванную. Рвотные спазмы. В мозгу промелькнули разные догадки: рак, беременность, что там еще бывает из того, что сейчас никак невозможно… Потом налила горячую воду в ванну, села на бортик и опустила в нее ноги. Какое-то время смотрела с недоумением на то, как вода розовеет. Первая мысль – это плохой знак. И тут же скорчилась от резкой боли внизу живота. Всего лишь внеплановая менструация. То есть организм изношен до предела. У нее очень устойчивая физиология. Это проблема, но небольшая, временная. Но боль становилась все острее, Берта выбралась, чувствуя, что почти теряет сознание. Ее опять тошнило, от слабости и досады потекли слезы.

Так она вернулась к Анатолию: с распухшим, покрасневшим носом, блестящими, больными глазами, цепляясь руками за стены.

– Какая же ты красавица, – сказал он. – Какое счастье, что ты такая дуреха – не догадываешься об этом. Что-то случилось?

– Проблема небольшая, – ответила Берта. – Вне плана. Недели на две раньше.

– Отличная проблема, – улыбнулся Анатолий. – Гуляния отменяются. На эти дни.

– Нет. Не отменяются. Толя, нам надо спешить, как ты не понимаешь?! Я просто сегодня отдохну.

– Понятно. Тогда проблема. Для меня.


Глава шестая
И война

Масленников, как всегда, был прав. Их игру поддержали.

В очередную прогулку Берта шла под небольшим дождем, который все усиливался. У нее плыла от боли голова, трава ускользала из-под легких балеток. Людей и собак не было, струи заливали глаза, мешая зацепиться взглядом за какую-то соломинку. И вдруг ее обогнала девушка. Не торопясь, пошла впереди. Через плечо у девушки висел зонтик-трость, а она тоже, как Берта, прогуливалась, как будто хотела помыть дождевой водой роскошные, длинные – ниже талии – волосы. Наверное, на солнце в их волнах отражаются лучи. А сейчас в завитках прячутся игривые капли. Вот за эти волосы Берта и зацепилась взглядом. Девушка дошла до конца поляны, ступила на асфальт дорожки… Берта была в нескольких шагах, она замедлила шаг. И вдруг девушка упала. Странно упала, назад, на Берту. Весила она немало, Берта едва устояла, почувствовала боль в колене и бедре, а через мгновение вскрикнула, как от скальпеля, который скользнул вдоль ее ноги до щиколотки. Посмотрела вниз, с ужасом увидела кровавый разрез…

Практически мгновенно рядом с ними оказались два человека, которые выскочили из-под густых зарослей, бросив на ходу открытые бутылки с пивом. Один поднял девушку, другой поддержал Берту. От него не пахло пивом. И это последнее, что она помнит об этой прогулке. Берта почувствовала жаркую волну между ногами, перестала видеть совсем. Один якобы сосед довел ее прямо до квартиры, через минуту взлетел по лестнице Анатолий и перехватил ее. Внес в квартиру, и они почти не дышали, пока он обрабатывал рану на ее ноге, потом какое-то время ждали, чтобы понять, не началось ли серьезное кровотечение. Но как только Берта успокоилась и согрелась, все вошло в норму.


Следователи и Масленников напряженно рассматривали крупные планы девушки, ее трости с необычно острым концом, ее балетки, такие же, как у Берты, ее спокойное лицо. У девушки ничего не болело. Она благодарила человека, который ей помог, улыбалась.

– Она шла в своей устойчивой обуви по мокрой скользкой траве. Берта в такой же обуви шла с трудом. Упала девушка вообще с потрескавшегося асфальта. Обе ноги стояли уже на нем. На редкость нефизиологичное падение. Не вижу центра тяжести, который потянул бы ее таким образом.

Девушка легко побежала к домам за спортивной площадкой, за ней деловитой походкой направился человек с хозяйственной сумкой. Земцов и Масленников подобрали его у проезжей части рядом с одним из этих домов.

– Вот здесь она тормознула такси. Вот его номер. Я позвонил, чтобы проследили.


К вечеру Анатолию позвонили, веселый женский голос защебетал:

– Привет, Толя. Спустись, пожалуйста, я купила Берте хорошие ананасы, нашла в одном месте санкционные. Раздавить не успели. Хочу, чтобы она отнесла в клинику Юре.

– Прошу прощения, не понял… Кто это?

– Ой, я не представилась. Оксана, волонтер центра «Антонтутрядом», участвую в передаче Берты. У нее телефон заблокирован, я так поняла, она отдыхает. И дождь, как назло.

– Иду, – немного растерянно сказал Анатолий.

Спустился. У подъезда стояла промокшая насквозь девушка, которая действительно протянула ему большой пакет с ананасами. Сказала тихо:

– Там внизу все, что нужно для обработки раны. Пройдет очень быстро, так мне сказали. Ананасы пусть ест и сама. Сказали, завтра ей выходить в двенадцать дня. Будет солнце по прогнозу. Пусть идет к ближайшей спортивной площадке.

Рана действительно затягивались на глазах от какой-то неведомой мази без названия, боль тоже прошла.


На следующий день Берта вышла ровно в двенадцать и неторопливо пошла через небольшой сквер к шумной и веселой спортивной площадке. Там были в основном подростки, прожигающие летние каникулы. Отжимались, ползали по лесенке, играли в мяч. Довольно далеко от ограды маленькая девочка лет четырех играла с большим красным воздушным шаром. Ее мама что-то читала и писала на своем айфоне. Чуть подальше гуляла мама с коляской. Берта расслабилась, пошла медленнее, дальше ей нужно спускаться по довольно крутому холму, чтобы пересечь широкую проезжую часть с летящими с двух сторон машинами. А полоски перехода давно стерлись. Анатолий тысячу советов ей дал по поводу этого перехода. Даже как падать и катиться в сторону, если машина летит на нее.

Берта улыбнулась кудрявой девочке и поймала ее шар, который ветер поднял слишком высоко. И в этот момент увидела, как над оградой площадки взлетел большой и тяжелый желтый мяч, его несло неотвратимо прямо на девочку. Берта успела прикрыть руками голову ребенка. Мяч со стуком упал у их ног. Девочка не успела заплакать, как он взорвался, разлетелся на куски. Берта схватила девочку и покатилась с ней от этого огня по траве, как учил Анатолий. Где-то вдалеке слышала крики мамы, мужские голоса. Берта была не уверена, что они выжили. Но все выжили. Не получили даже ожогов. Только ноги не держали. Кто-то помог ей, кто-то поднимал ребенка. Кажется, на этот раз это были женщины с хозяйственными сумками. А мужчины трясли позеленевших от страха подростков.

Берта услышала, как женщина, которая поддерживала ее, шепнула: «Иди домой». И она шла, а не бежала, как ей хотелось. Открыла дверь ключом, закрыть не успела. Анатолий влетел, чуть не сбив ее с ног. Впервые его руки были ледяными.


Следователи слушали то, что говорили, оправдываясь, мальчишки. Они сказали, что оставляют мяч в подъезде своего дома, показали, какого. Матери не разрешают приносить в квартиру грязный, мыть им лень. Один мужчина подтолкнул вперед парня, который и бросил этот мяч, к его дому. Пошел с ним. Вышли они из подъезда, мужчина кивнул в пространство. Все подтвердилось, стало быть. Мяч они действительно оставляют. Перед этим ребята точно назвали время, когда вышли, сколько играли. Получилось, что прошло не больше двадцати минут. Следователи посовещались. Кольцов позвонил Анатолию:

– Толя, выйди, пожалуйста. Ключ от своей квартиры захвати. Пора тебе проверить, соблюдает ли порядок твой квартирант.


Анатолий с Кольцовым подошли к его дому. Кольцов показал на окна его квартиры.

– Вот это твои окна, так? Дело в том, что взрывчатки внутри мяча не оказалось. Состав определить сейчас невозможно. Но мяч взорвали из этого окна. Какое-то непонятное нам изобретение.

Они вошли в подъезд вдвоем, оставив дверь открытой. Поднялись на второй этаж, где была квартира Анатолия. Толя позвонил. Никто не открывал. Толя попытался открыть дверь ключом, но не получилось. У него нет внутренней задвижки, и по правилам договора квартирант не может закрыть ему доступ в квартиру без его ведома.

Кольцов повозился со своей отмычкой домушника, они вошли в квартиру, почти уверенные в том, что обнаружат труп. Но квартирант Константин был жив. Он стоял к ним спиной и явно пытался вывести из строя свою технику. Не успел: уничтожал он что-то очень важное, понимая, что они идут за ним. Сергей заломил ему руки. Парень не пытался сопротивляться. Наоборот, он улыбнулся.

– Отпустите, пожалуйста, я уронил очки. Я безоружен, можете проверить.

В квартиру уже вошли люди в форме полицейских вместе с Земцовым и Масленниковым.

– Отпусти его, Сережа. Дай очки, – приказал Земцов. – Я так понял, Константин Поплавский, вы пойдете в машину без наручников? Не хотелось бы паники среди жильцов. Уведите его, ребята, везите к нам, но ни на секунду глаз не спускайте. А программисты поработают с техникой. Чувствую зуд открытий чудных. Потом поговорим с шутником.

– Вот, – задумчиво сказал Масленников, поднимая с пола у окна какой-то предмет. – Вот из этой трубки с кнопками, полагаю, и был выпущен тот снаряд, который вызвал взрыв мяча с таким световым эффектом. Что это – понятия не имею. Даст ли нам объяснения задержанный, он же подозреваемый, – не уверен. В любом случае сохраним для коллекции. И буду искать среди изобретений, которые еще не имеют широкого применения. У меня все то же странное впечатление, что мы роем на одном уровне, а нам отвечают совершенно с другого уровня развития.

– Инопланетяне, блин, – буркнул Земцов. – Голову морочат и производят впечатление какие-то позеры.

– Согласен со Славой, – радостно сказал Кольцов. – Все, кому известно то, чего мы не знаем, – инопланетяне, позеры и задаваки из детского сада.


Сотрудники Земцова, которые поехали по адресу девушки с зонтиком, вернулись через час. Доложили:

– Зинаида Сергеева, студентка пединститута. Жила с родителями, которые сейчас на даче. Дверь не открыла. Вскрывали с работниками коммунальной службы. Девушка обнаружена в ванне с перерезанными венами. Присутствия других людей не обнаружили. Скорее всего, действительно суицид. Девушка – наркоманка. Квартира и ее организм нашпигованы тяжелыми наркотиками. На карте – миллион рублей, поступивший вчера. В прихожей стоял зонт, которым она воспользовалась для того, чтобы ранить Берту. Это не зонт. Это и есть холодное оружие. Наконечник длинный, из стали, специально наточенный. Деньги она, конечно, получила за выполнение задания.

– Многовато, – нет? – сказал Земцов.

– Слава, ты с позиции оплаты своих заданий судишь? – рассмеялся Сергей. – Она получила орудие убийства, могла бы ткнуть в вену, кровь бы не остановили. Она прошла курс тренировки явно. Просто так никто не падает. Ей заплатили за жизнь, наконец, хотя она об этом не догадывалась, конечно… Жалко несчастную. А люди не бедные одарили Берту своим вниманием. И нас заодно. Вот так получается.


Днем Земцов получил сообщение о том, что в одном из самых крупных офисов Червонского пожар. Горит часть здания, где находится финансовая часть и, соответственно, хранятся все финансовые документы. Он позвонил Кольцову и Масленникову, попросил приехать в отдел, пообщаться с задержанным Поплавским, обсудить найденные в его компьютере материалы.

– Слава, там что-то невероятное, – сказал Масленников. – При всей своей богатой фантазии я не мог бы такое вообразить.

Сам Земцов с нарядом и полученным ордером на обыск поехал к горящему зданию. Там вяло работали пожарные, было много дыма, работник МЧС сказал, что пожар в принципе потушен. Может, и можно разобраться в том, что не сгорело. Сотрудники не пострадали, эвакуированы. Полиция войти может. И они вошли, шесть человек. И сразу попали под шквал выстрелов со всех сторон. В живых остался только Земцов, которому прострелили правую руку, и один его оперативник. Как скрылись стрелявшие, ни пожарные, ни сотрудники МЧС не видели. Растаяли в смоге.

Раненых отвезли в больницу, оперативника сразу на операцию: большая кровопотеря. Земцову вытащили пулю, он получил ее и вернулся в отдел. Вошел, черный не от копоти, мрачный, и, не глядя в глаза людям, которые ждали его в кабинете, сказал:

– Поплавского срочно сюда. Его нам не оставят. Так получается.

Славе было стыдно за свою беспомощность. Он поставляет смерти самых лучших людей. Каким-то подонкам.

Константина привели. Он сел на стул, был очень бледным, но по-прежнему спокойным.

– Наконец-то вы меня позвали, – улыбнулся он. – А я все сижу там и жду, когда пытать начнут и спрашивать: «На кого работаешь, вражина?»

– Примерно так, – сказал Кольцов. – В смысле вопрос сформулирован верно. Вы один из самых талантливых и образованных программистов. Даже первое место заняли на конкурсе программистов мира. Работа была очень хорошая, квартира нормальная. И вдруг – такая перемена. Другой город, примитивно коммерческая структура, всего лишь анализ ее показателей, отслеживание рейтинга. С этим справится любой системный инженер. В Москве их десятки тысяч, наверное. Что скажете, Константин?

– Люблю собеседников с развитым понятийным мышлением, – охотно ответил Константин. – Вы сразу почувствовали связь причин и следствий. Да, денег и творческой работы мне хватало. Охоты к перемене мест – ни в одном глазу. Но я получил предложение, от которого не откажется ни один настоящий, современный ученый. Был бы миллионером, отдал бы все за возможность делать такую работу. И вы никогда мне, конечно, не поверите, услышав, что я понятия не имею, на кого работал. Получал просто задания, выполнял на пределе своих возможностей. Сам участвовал в создании условий разных задач. Материалы действительно хотел уничтожить. Вы не дали. Что-то, может, и поймете. Удивитесь точно.

– Мы уже удивились, – кивнул Масленников.

– Я очень рад за вас, – улыбнулся Константин. – Учиться никогда не поздно.

У него упали очки, он поднял руки в наручниках, чтобы задержать, опустил голову. Его конвоиры не заметили, как Поплавский прокусил плечевой шов водолазки. Остальные поняли, что это, слишком поздно. И они молча смотрели, как в замедленной съемке, последние движения в жизни человека, умирающего от цианистого калия.


Поздно вечером Сергей приехал к Берте и Анатолию.

– У нас потери, – сказал он. – Нет четырех наших ребят. Нет твоего квартиранта, Толя. Осталась его, так сказать, работа. Давайте присядем. Я бы избавил вас от этой информации, но не получится нам что-то скрывать друг от друга. Надо знать все.

Они сели вокруг круглого стола на кухне. Сергей достал планшет:

– Взгляните на этот снимок.

– Ничего не понимаю, – сказал Анатолий. – Это Берта. Но…

– Но ты, возможно, никогда не видел ее в такой позе, да? А рубашка тебе знакома?

– У меня есть такая. Берта, она у меня есть?

– Есть, – побелевшими губами ответила Берта. – Просто я ее тебе уже не даю. Она старая. Я надеваю ее, когда дома одна, работаю за компьютером. Но снимок этот я знаю. Он есть у меня на страничке в фейсбуке, я тогда даже не поняла, что это я. Просто смеялась совпадению. Толя, мы все с друзьями отвечали на какой-то дурацкий тест: «Как ты выглядела сто лет назад». Кто-то сидел в старинном автомобиле в старинном наряде, кто-то – на троне. И только у меня была фотография… Вот эта. Только сейчас сообразила, что сто лет назад не существовало ни таких рубашек, ни таких причесок. Да и в таких позах, наверное, никто не сидел.

Анатолий почти с ужасом смотрел на снимок Берты в его рубашке, застегнутой на пару пуговиц. Она сидела за бюро, на котором стоял ее ноутбук: голые ноги, открытые почти до бедра, поставила на полку для бумаг под рабочей поверхностью стола.

– Да, – проговорил Кольцов, – вот этот угол, который можно принять и за картину или фотографию в рамке, действительно является компьютером сегодняшнего дня. Потом Масленников скажет точнее, ваш ли это ноутбук.

– Точнее и не надо, – сказал Толя. – Что там еще?

– Все, Толя. Такой же снимок в вашей квартире, то есть в разных ракурсах. Другие снимки. Физиологические показатели Берты: пульс, сердцебиение. Все, короче. Я завершу перечисление количеством оргазмов за ночь…

– Меня все же убили, – прошептала Берта.

В эту ночь Берта выпила две таблетки снотворного впервые за всю их совместную жизнь. Анатолий дождался, пока она уснет, и позвонил Масленникову:

– Не разбудил, Александр Васильевич?

– Нет, конечно, Толя. Я в лаборатории. Как Берта?

– Выпила снотворное и уснула. Потому и звоню. Можно к вам подъехать? Несколько вопросов.

– Нет. Я сам к тебе подъеду. Нужно все прояснить. Буду у твоего подъезда минут через сорок. Позвоню.


Масленников увидел Анатолия, как только вышел из машины. Тот стоял в тусклом свете ночного освещения, как забытый на поле боя солдат. Вокруг падают снаряды, лежат трупы погибших товарищей, а он все не покидает свой пост, потому что не было команды. Все, что ему нужно, – здесь, на этом пятачке. И согревается он огоньком последней сигареты. И ждет врага или очередной приказ: «В атаку».

Александр Васильевич тоже закурил, и два огонька пошли на сближение. Как два маяка, которые знают о беде.

– Александр Васильевич, мне только уточнить, что значит «все»? Сережа сказал: в документах квартиранта было все о Берте.

– То и значит, Толя. Там все. Ее жизнь, ее передвижения, ее эмоции, болевые точки, реакции на события, обиды, опасность – все анализируется с точностью фантастических приборов. Таких нет не только в наших лабораториях, не только у меня в лаборатории, а я очень слежу за передовым оборудованием и имею возможность его приобретать. Приобрести их нельзя. Я уже говорил Сереже и Славе. Есть на земле несколько ученых, которые возглавляют разработки по дистанционной электронной телепатии с помощью только им известных портативных приборов и Интернета. Это Андреа Стокко и Эрик Лейтхард. Разумеется, подробной информации не найти. И так по поводу этих разработок сходят с ума все разведки и криминалисты. Речь о сканировании мыслей, передаче импульсов прямо в мозг, диагностике и прочем. Работают они исключительно в интересах медицины. Использовать эти методы, разумеется, можно и в других целях.

– Но моя Берта! Зачем? И кто?

– По поводу первого – спроси что-нибудь полегче. Предположительно: она, одна, в центре невероятного по масштабу эксперимента. Он однозначно мирового масштаба. Второе – это не один человек. Это не из одного места, это, скорее всего, воздействие очень удаленное. Ясно без сомнения: Берта – объект, а не просто жертва. Жертвы или окружение, как и враги, – оказываются на ее пути не случайно. Следующее предположение: никто не догадывается о том, что не случайно. Кто-то заказывает, кто-то исполняет, кто-то убивает… Но они не в курсе, кто на самом деле их использует. Стимулирует их идеи и желания таким образом, чтобы они проявились в определенное время. К примеру, тогда, когда есть группа борцов с ними. Как мы. Возможно, в целях разоблачения или истребления. Я вижу использование на практике замыслов серьезных физиологов, психологов, психиатров, программистов, криминалистов. Уровень – тоже по тому, что я знаю, запредельно высокий. К примеру, твой скромный квартирант, нанятый в качестве рядового исполнителя, – практически гений. Был. То есть потерь никто не считает.

– Что делать?

– Жить, Толя. Пробовать противостоять трудностям. Можем, конечно, обшарить вашу квартиру, чтобы поискать там записывающие устройства. И найдем что-то по нашим техническим возможностям поиска – какую-то примитивную камеру в лампочке или в обоях.

– Не надо шарить. Веселить кого-то своей тупостью. Я и так что-то чувствую. Не случайно, говорите… Получается…

– Получается, Толя. Получается, что и ты встретился Берте не случайно. Знаешь, прости мне нескромность, но скажу с позиции физиологии, медицины и многого другого. Лучшего выбора для такой женщины, как Берта, быть не может. Она с тобой раскрывается с очень яркой стороны. И сразу отвечу на просьбу, с которой ты хочешь обратиться: нет, я не дам тебе посмотреть эти материалы. И следствие получит их очень дозированно, только то, что нужно для следствия. Мы не можем пойти по чудовищному пути то ли безумных, то ли гениальных до безумия экспериментаторов. Мы оставим Берте ее жизнь. У тебя все в порядке, старик. Завидую. И последнее. Опять же мое предположение на грани предчувствия. Тихую облаву на вашем пятачке следует завершать. Тебе нужно выходить на работу, Берте приступать к своим делам. На всю Москву сторожей у нас не хватит. На всю жизнь их тоже никому не хватит. Выходим из осады, засады, и бог нам в помощь. Я так понял схему этого плана. Переход от одного уровня на другой.

Анатолий не протянул руку Масленникову на прощание. Не смог. В сжатых кулаках бились его дрожащие, ослабевшие пальцы.

Александр Васильевич смотрел ему вслед и думал, какой прогноз он дал бы относительно людей, оказавшихся в столь нереальных обстоятельствах. Под таким напряжением, которое может раздавить всмятку нервы, чувства, ориентиры… Если бы он прочитал фантастический рассказ с такими условиями и без финала, он сказал бы себе: выжить этим героям невозможно: осознать, примириться, уцелеть невозможно. Но вот ему жизнь предложила такой вариант. И он не будет столь категоричен. Он просто с ними.

Анатолий думал примерно о том же. Он представил себе, что Масленников сейчас сказал бы: в материалах Константина есть такое, четко прописанное предложение для него лично. Или он подохнет здесь завтра, или машина времени отнесет его в тот день. И он сможет не выйти, не встретить Берту. Он не думал бы ни секунды. Он бы бросил гранату в ту машину. И побежал бы к ней на поляну.


Часть шестая
PASSAGE DE Enfer – Дорога в ад


Глава первая
То ли рай, то ли ад

То, что озвучил Масленников, было понятно уже всем. Какие-то ниточки получил Кольцов, какие-то выводы сделал эксперт, все приняли предложенные им знаки, заплатили за информацию кровью и жизнями товарищей. Те, с другой стороны, потеряли больше. Счет пошел на второй десяток.

Работа Анатолия больше не могла оставаться без руководителя. Берте сообщили, что назначен суд по ее иску к представителям департамента здравоохранения. На суд обязали явиться куратора по детским учреждениям для детей-инвалидов федерального уровня. На него вышли прокуроры, расследуя пути обильного финансирования таких учреждений. И главное, пришли документы от Ольги, матери Юры. Она написала отказ от родительских прав и просила разрешить усыновление Берте и ее мужу. Бадаев задействовал своих лучших юристов.

В кабинете Земцова собрался его штаб. Они подводили итоги. Собирали урожай.

– По убийцам Виолетты и Бориса, – начал Армен. – Кто еще не знает. Наш человек из «Приюта Инессы» успел все передать. Распоряжение об этом расстреле пришло из Испании от Инессы. Участвовали Зорин и его помощник. Наш парень споил Зорина, тот проговорился, у нас есть его телефон с распоряжением Инессы и его ответом: «Все сделано». Наутро наш человек перестал выходить на связь. К ночи мы ворвались в приют, уже с нарядом. Не обнаружили ни его, ни Зорина с помощником. Нашли лопаты со свежими следами земли. Ковырялись всю ночь в свежезасыпанном могильнике для животных за задним двором. Нашли всех троих. Расстреляны из одного оружия одним человеком. Трупы у эксперта.

– Помощник Зорина участвовал в нападении на Берту, – сказал Масленников. – Часы, которые мы нашли в его комнате в приюте. Его кровь вместе с кровью Берты на палке, которую мы взяли на месте преступления. У него на ладони остался след пореза.

– Минус три, – произнес Кольцов.

– А у меня, друзья, такая информация, – сказал Земцов. – Этого вы еще не знаете. Сообщение получено ночью. На своей вилле в Испании убита Инесса Казарян. Нож в сердце. В собственной спальне, где была с молодым любовником из России. Станислав Сташевский. Студент МГУ. Такой действительно числится. Все сейфы, которые она держала в спальне, очищены от содержимого. Без взлома. Видимо, мадам так расслабилась, что сообщила парню коды. Более того, опустели многие ее счета из банков. Так влюбилась живодерка Инесса.

– Да, как-то это! – Кольцов даже растерялся. У него отобрали очередную нить.

– Мне тоже жаль труда, – сказал Земцов. – Удалось добиться запроса на ее экстрадицию в Россию по поводу того, что у испанцев она проходит по делу нашей испанской мафии, и суд уже вынес решение о ее заочном аресте. Там сейчас наш человек. Привезет тело. Убийца, разумеется, скрылся. В розыске. На сегодня все. Работаем.

Станислава Сташевского Интерпол задержал в Париже, когда он по своему ноутбуку переводил из гостиницы огромную сумму со счета Инессы на свою карту. Ничего подобного за ним раньше не значилось. Обычный и приличный парень. Сообщники тоже не просматриваются. Скорее всего, действительно не устоял перед богатством, которое ему не захотелось делить с Инессой. Не ответил он на ее любовь. Она ошиблась: ее переиграли.


Никогда Берте и Анатолию не было так страшно расставаться, никогда они не были в такой степени нужны друг другу. А ведь столько раз казалось, что они связаны на самом высшем уровне, на пределе. Но не было предела у их любви. А страх перед каждой надвигающейся минутой обострил острое лезвие страсти. Анатолий на рассвете своего последнего осадного дня вдвоем не представлял, как он разожмет руки, как отпустит ее в какой-то никому не понятный, гибельный подвиг.

Берта думала, что просто не переживет этот день. Без него, со страхом за драгоценную жизнь своего солнечного лучика – Юры. Когда Анатолий привел с прогулки собак, они вновь бросились друг к другу. Они попрощались, как навсегда. Она слушала, как за ним закрылась входная дверь, как уехала его машина. Она не стояла в это время у окна. Она летела в бездонную пропасть.

На студию Берта приехала с текстом, который даже не пришлось записывать. Она привезла его в сердце. «Поехали», – сказал оператор. «Поехали», – пропульсировала кровь Берты.

Она записалась, впервые просмотрела весь снятый для фильма материал, решила с Аней, что непременно нужно оставить при монтаже места для ее эфира. С удивлением увидела, что Аня плачет.

– Ты что? – проговорила Берта. – У нас все в порядке. Подготовь титры с авторами всех сюжетов. Всем спасибо.

Домой поехала на своей машине. И даже изменила собственному принципу – быть крайне осторожной за рулем. Она почти мчалась домой, все равно дорога расплывается в ее глазах. Нужно доехать домой, пока она видит.

Они подъехали к дому просто в одну секунду. И, даже не закрыв машины, бросились друг к другу. Опять вместе. Опять уцелели. Еще глоток рая.

Завтра суд.


Глава вторая
Первая победа Берты

Обвинитель на процессе по иску Берты к деятелям здравоохранения поддержал все материалы и результаты расследований следователей Земцова и бюро «Скорой юридической помощи». Тамара Петровна Стрельникова, главврач интерната для детей-инвалидов, была доставлена для дачи показаний под конвоем, из тюрьмы. Ей уже предъявили обвинения в убийствах нескольких детей, в крупных хищениях государственных средств, в доведении здоровья практически всех детей до ухудшения не только отсутствием лечения и чудовищным питанием, но и явными последствиями истязаний.

Ее показания были шипением бешеной крысы из клетки. Она смотрела с надеждой на своего покровителя из департамента, Васильева, но тот трусливо отводил взгляд. Под ним уже горел пол этого зала, он это знал.

Дальше покровителя топили все, особенно старались его коллеги и подчиненные. Оказывается, они все, бдительно, невинно и рискуя собственными жизнями, за ним неусыпно наблюдали лет десять, не меньше. Стараясь не спугнуть, прятали на всякий случай документы, финансисты сохраняли копии переводов на разные личные счета.

Берта попросила суд посмотреть сюжеты, которые сняты для ее фильма «Юра из детского дома».

В прениях прокурор потребовал ареста Васильева. Его адвокат сказал две фразы:

– Первое дело в моей практике, когда мы с государственным обвинителем по одну сторону баррикад. Моя благодарность работе следователей и прокуроров. Я был введен в заблуждение. Гонорар клиенту возвращаю.

Это был самый немногословный процесс в принципе.

Вердикт судьи можно было прочитать в ее взгляде.

– Заключить под стражу в зале суда.

Берта пересекала двор суда, когда ее сзади кто-то придержал за локоть. Она оглянулась и с удивлением увидела не Анатолия, не Сергея, а барина-куратора федерального Минздрава. Он широко улыбался.

– Я хотел бы вас поздравить, Берта Леонидовна. Блестящая работа. Я о фрагментах вашего фильма, посмотрю с удовольствием. И разумеется, поздравляю с сегодняшней победой. Конечно, я потрясен и со своей стороны приму активное участие в разоблачении этой преступной цепочки. Очень рад, что вам удалось поймать на таких преступлениях Васильева. Давно что-то чувствовал. Алчный, скользкий тип. Слышал, вы занимаетесь усыновлением мальчика Юры Смирнова? Буду очень признателен, если вы примете мою помощь. Знаете, у нас есть всякие формалисты, бюрократы…

– Спасибо, – задумчиво ответила Берта. – Воспользуюсь.

Юристы телевидения уже сказали ей о препятствиях, которые могут встать на этом пути. Разумеется, то проклятое видео, которое кто-то сочтет неприемлемым для усыновительницы больного ребенка, и тот факт, что она родного сына доверила матери, которая не справилась с заботой о его безопасности. Может, и брак покажется слишком стремительным. Может, вся эта история будет расценена как пиарная акция с целью привлечь внимание к передачам. Но… этот человек. Михаил Георгиевич Степанов. Фигура масштаба, рисунка и породы Червонского. Без него все это масштабное хищение, истребление вряд ли могло происходить, хотя доказательств у следователей пока нет.

– У меня предложение, – сказал Степанов. – Давайте отметим вашу победу. Скромно, в одном маленьком, очень приятном безлюдном месте. Недалеко, в переулке в центре. Буквально по бокалу вина за победу. Обсудим ваше усыновление.

У Берты на размышления и сомнения ушла минута. Известный человек, на виду. И она на виду после этого суда. Все увидят, что они уехали вместе. А помощь его сейчас однозначно все ускорит. Даже если потом у него начнутся проблемы по ходу расследования. Цинизм? Какая ерунда по сравнению с жизнью Юры, который уже затосковал в больнице. Они ведь уже не могут с Анатолием бывать у него каждый день и подолгу.

– Хорошо, – согласилась она. – Тем более я сегодня приехала на метро.

– А я с водителем, – улыбнулся барин с барской нежностью. – Потом мы вас отвезем домой.

Все было, как он сказал. Место тихое, удивительно уютное. Кроме них, в этом ресторанчике не было никого, но их все равно провели в отдельный кабинет. Еда была простая и вкусная. Вино дорогое и некрепкое. Женское. Берта там отдохнула, вздохнула. Подумала: а вдруг это все начало чего-то на самом деле хорошего? Они поговорили о делах, о процедуре усыновления. Степанов давал очень ясные и четкие советы. Записал, на чье имя их заявления, взял даже телефон Ольги. Вдруг понадобятся личные уточнения. Как только Берта посмотрела на часы, он кивнул и позвал официанта. Рассчитавшись, налил остатки вина по бокалам, сказал: «На посошок», и они выпили, будучи если не друзьями, то по крайней мере соратниками. Потом он накрыл руку Берты на столе своей огромной ладонью. На безымянном пальце не было фаланги.

– Попал однажды в передрягу, – ответил Михаил Георгиевич, заметив ее взгляд. – Могу рассчитывать на то, что мы еще как-нибудь встретимся вот так, для дружеского разговора?

– Наверное, – ответила Берта. – Сложно со временем, конечно.

– И с мужем, да? Но мы же по важному делу. Можем и с ним посидеть.

– Хорошо. Запишите мой телефон.

Он отвез Берту к подъезду, у которого стоял в позе Каменного гостя Анатолий. Степанов помог ей выйти, поцеловал на прощание руку. Он не просто поцеловал. В его губах и в толстых, подрагивающих пальцах был призыв, но никто бы об этом не догадался.

Кроме Анатолия, конечно. Который увидел этот призыв со своего поста.

– Что за дела? – только и сказал он. – Я звонил, суд закончился два часа назад! Я все бросил, купил шампанское, хотел отметить, а тебя привозит какой-то боров.

– Это не боров, Толя. То есть не совсем. Это самый главный чиновник, который курирует детские дома для детей-инвалидов, может помочь в усыновлении. Он был свидетелем на суде. Дело только в этом.

– У него, конечно, дело не только в этом. Но черт с ним! Пошли отмечать. Я хочу тебя, как зверь. Чуть с ума не сошел, пока пережил этот суд.

Джессика и Туся так обрадовались, что простили им слишком короткую прогулку. А потом удивлялись: какие же развратные люди-хозяева бывают на свете. И мудро подумали, как умеют только собаки. Наверное, самые развратные люди и есть самые лучшие, преданные хозяева.


Глава третья
Победа Анатолия

Никогда еще Анатолий так вдохновенно и плодотворно не работал. Никогда так не боролся за совершенный результат, отбиваясь от неучей и идиотов-чиновников. Он отбил свой проект реставрации очень важного для Москвы исторического здания. Все замечания и поправки были сняты. Он строил отличный, уютный, простой и красивый дом для Кольцова. Риелторы его фирмы решили вопрос с обменом его большой квартиры в центре на две квартиры соседей Берты. Анатолий в качестве бонуса перестроил эти хоромы на двух собственников и даже получил все разрешения. Бригада фирмы под его руководством отремонтировала три квартиры на площадке Берты, чтобы они были изолированными и сообщались, числясь как единая собственность.

Они с Бертой не выезжали в другое место. Так Анатолию было удобно продолжать обустройство, когда рабочие уходили.

Дни пролетали, как часы, часы мелькали, как секунды.

Вопрос с усыновлением был решен на всех уровнях. Да, были, как говорили юристы Бадаева, и вопросы с видео, с гибелью сына Берты без должного присмотра. Все подавили. Степанов, конечно, сыграл свою решающую роль. Когда это стало известно, Анатолий сказал: «Ну и черт с ним». Дело в том, что этот «папик» уже позволял себе звонить Берте по домашнему телефону, подзывать ее барственным тоном, а потом что-то вкрадчиво урчать. Анатолий не подслушивал, просто эта сволочь громко урчала.

И наконец, главная победа. Анатолий все же набил морду Кидринскому, пообещал то же удовольствие Светлане, оговорив:

– Это при том, что я женщин, дам и сук не обижаю. Но не вижу таких в вашем паскудном семействе. Ты меня поняла? Дело всего лишь в том, что потом руки не отмою, а у меня такая работа – требует чистых рук.

Она поняла. Ее муж – не то слово, утирал кровавые сопли и утратил свой жалкий, подлый фальцет.

После этого подвига Анатолий пришел к пузатому участковому Степе, который сидел на месте друга Вадима.

– У меня явка с повинной, – сказал Анатолий. – Факт хулиганства и угроз. Мой вариант решения. Штраф по статье. Тебе как передаточной инстанции вручаю сумму прописью на зеленку, йод, бинты и успокоительное для нервов пострадавшим. Под расписку, конечно. Тысячу за труды.

– Толя, ты у нас живешь не первый год. Вроде знакомы. Какая расписка? Не доверяешь? Ты такой известный архитектор, ты что, будешь тратить время на походы в суд и за зеленкой или че еще ты там придумал… Оставь деньги. Я все сделаю. И это… И зеленку. И сам отнесу. Если сомневаешься, принесу тебе квитанцию и чеки.

– Я не сомневаюсь. Не надо мне ничего приносить. Десять тысяч нормально?

Степа глубоко задумался.

– В пятнадцать уложимся. Три заплачу мировому судье, чтобы вне очереди и заочно. Чтобы заочно… Это еще пять. И мне еще три на срочные расходы.

– Без вопросов. Это по-божески. Ты мне очень нравишься в качестве миротворца и медбрата.

Анатолий положил перед Степой двадцать тысяч.

– Ой, захвалил, – кокетливо сказал Степа.

Приближался день рождения Берты. Анатолий предложил ей поехать в салон к известному дизайнеру и купить наконец настоящее вечернее платье.

– Дорого, – сначала засомневалась Берта.

– Дешево, моя дорогая. Все для тебя дешево.

И они поехали. Думали по дороге об одном и том же. Они уже привыкли, что думают часто об одном и том же, иногда одними словами.

«Интересно, какой меня увидит дизайнер», – думала Берта.

«Интересно, этот парень увидит в ней то, что и я?» – думал Анатолий.

Берта думала о бордовом или лиловом платье. Анатолий думал о светлом, с мелкими асимметричными цветами – летящем и прозрачном. А дизайнер, пристально посмотрев на Берту, сказал:

– Для вас у меня один вариант.

И вынес черное длинное платье. Берта вышла из примерочной, и у Анатолия перехватило дыхание. Рот пересох, руки задрожали, как бывает у мужчин от непосильной страсти. Это платье, с вставкой на груди и рукавами из такой тонкой вуали, что не верилось, что она может держаться, не рассыпаясь на черные мушки, – обтягивало нежную, пылкую Берту, как оправа из черного золота. Блестящий архитектор не мог ошибаться: так выглядит совершенство.

Они оставили платье для завершения. Вернулись домой, и Берта решила заказать по Интернету духи.

– На это не будем тратить время, – сказала она.

Выбрала три аромата, которые любит всю жизнь. Прохладный и томительный от Issey Mieake, теплый, как густой летний туман от Valentino и легкий цветочный от Nina Ricci. Недорогие, вечные духи для любого гардероба. Хоть с собаками гуляй. У них приняли заказ. Позвонили буквально через час и сказали, что готовы привезти.

– Так быстро? – удивилась Берта.

– Других заказов нет, – объяснила хозяйка магазина. – Кризис.

Назвала общую сумму, включая доставку. Курьер приехал еще через час. Вручил довольно большую коробку, перевязанную лентой. Берта посмотрела бланк заказа, там были написаны все заказанные ею духи и названная сумма. Расплатилась. Курьер уехал.

Берта распечатала сверток, достала коробку. В ней было много слоев розовой подарочной бумаги. А в ней оказалась одна, совсем маленькая коробочка из черного сафьяна, в которой прятался маленький пузырек. И написано на нем было «PASSAGE DE Enfer».

– Перепутали? – схватил телефон Анатолий.

– Нет. Этот пузырек стоит больше нашего заказа. Это дорогие, нишевые, селективные духи. «Дорога в ад» называются. Они не перепутали. Это другое.

Анатолий все же набрал телефон магазина, никто не отвечал. Не отвечал и телефон курьера, который им звонил о своем приезде. Не отвечали эти телефоны и на следующий день.

Домой они не могли никого пригласить из-за ремонта. Поехали отмечать день рождения Берты в бюро «Скорой юридической помощи». Друзья, конечно, ахнули, увидев Берту, но без слов, в общем. Опять была одна бутылка шампанского на всех, грузинская выпечка из палатки, опять все были на работе и за рулем. Толя показал полученные ими духи и бланк заказа. Все сурово кивнули.

– Да, – подтвердил опасения Масленников, – следующий уровень. Решаем. Мы с вами, друзья.


Глава четвертая
Победа Кольцова

Берта приехала к Юре. Мальчик ей так улыбался. Он учился смеяться. Он почти научился не прятать слезы из страха наказаний. Он узнавал о том, что дети живут и без слез. Каждый проглоченный им кусочек, каждый его глоток зажигали спящую радость в сердце Берты. Они провели счастливый час. Амина хлопотала вокруг них и иногда называла его Умаром. Юра смеялся.

Когда Берта вышла из палаты, ее в коридоре ждал заведующий отделением, в этой же больнице лежали и другие дети из дома ребенка Юры.

– У нас информация для вас, Берта Леонидовна. Не заметили сразу: большое количество проблем с детьми. На них много гематом, ушибов, заживших ран разной сложности. Но вчера один мальчик был на осмотре у стоматолога. Странная вещь обнаружилась. Шрамы на щеках оказались залеченными сквозными отверстиями. Такие же следы мы нашли и у других детей.

– Что это может быть?

– Я думал и рылся в литературе всю ночь. Позвонил одному академику – физиологу и биологу. Мы пришли к одному выводу. Это эксперименты. Опыты на детях. Уверены на девяносто девять процентов: это продолжение опытов академика Павлова. Он оставил после себя немало учеников и продолжателей дела. Они наверняка оставили своих продолжателей. Опыты на беспризорных детях щедро финансировали большевики, любители сироток, ставших такими по их воле. Условный рефлекс Павлова. Основа порабощения, зомбирования людей. У всех млекопитающих эти рефлексы одинаковые. Вот таким нам кажется происхождение этих отверстий, сделанных явно хирургическим путем: трубочки выводятся сквозь щеки наружу – от слюнных желез.

– Это могли делать в детском доме?

– Однозначно – нет. Требуется серьезная лаборатория, научный коллектив. Мой совет: ищите НИИ с виварием, который хорошо финансируется. Это будет не очень сложно. Виварии с собаками закрываются как слишком дорогие. Ваши следователи могут поговорить с детьми. Старшие, возможно, сумеют описать место, куда их возили. К примеру, такие следы есть у Кузьмы Кузьмина, вундеркинда по всем параметрам.

Берта села в машину и позвонила Сергею.

– Кажется, я теперь к этой разгадке близок, – ответил он, выслушав. – Понять никак не мог, где искать. Дело в том, что среди денег, которые департамент получал на детские дома и интернаты, есть регулярные суммы из федерального бюджета. Причем арестованный фигурант Васильев настаивает как раз на версии воровства. Признает факт соучастия, просто не знает, куда ушли деньги. А они не уходили! На них действительно закуплено дорогое импортное оборудование. Оно поступило в страну, но его нет ни в одном детском учреждении. Спасибо твоим врачам. Поговорю и с Кузьмой, и с человеком, который заказывал и курировал поставки этого оборудования. Встреча с Лилией Петровной Абрамовой у меня назначена. Теперь я понимаю, где искать. Подумаю, как.

В таких горящих случаях на вопрос «как» есть один ответ: «За деньги». Дама назвала предельно крупную сумму в обмен на документы с реквизитами отправлявшей и принимавшей сторон.

– Вы понимаете, конечно, что речь идет о моей жизни. Мне нужно уехать из страны как можно быстрее. Этой суммы хватит. Давно знала, что нужно бежать, что все это всплывет. Дело, видимо, заведено или будет заведено. Прошусь под программу «защита свидетеля». Сейчас вернусь на работу и напишу заявление об уходе. Адрес мой вы знаете.

Деньги за информацию на ее счет пришли от агентства Армена в процессе разговора. Сергей посоветовал их снять сразу и положить в ячейку другого банка.

Дальше все шло уже по четкому плану. Очень быстро были раскрыты реквизиты, они даже не были подставными: суммы значились в реальных расходах. Отправляли из бухгалтерии Степанова, принимал полузабытый научно-исследовательский институт теоретической биологии РАН, который академия давно уже практически не финансировала. Адрес этого НИИ совпал с описанием дороги от детского дома Юры, полученным от Кузьмы.

Бригада Земцова, люди агентства «Скорая юридическая помощь» были там к вечеру. Уже с ордером на обыск в рамках заведенного дела. Вывели в наручниках мирных и добрых ученых, любителей животных и детей. Вскрыв сплошные ворота, обитые жестью, попали в ад. Там, в клетках, лежали собаки и дети. Собаки на дощатом полу, дети – привязанные к металлическим ржавым кроватям. Датчики, трубочки… Это дорогущее оборудование. Живодеры не скупятся, когда речь идет о том, чтобы продлить свою власть, подготовить для нее новых рабов.

Когда все вернулись в отдел Земцова, позвонили оперативники, направленные для охраны свидетеля Лилии Абрамовой.

– Этого свидетеля больше нет, – сказали они. – Абрамова найдена повешенной в своей квартире.

Денег при ней уже не было, она их положила в ячейку банка. Все вещи на местах. Преступление даже не имитировали под суицид или грабеж. Криминальная расправа.


Глава пятая
Минус один

Берта делала передачу об опытах над детьми из детских домов в обстановке строгой секретности. Бадаев выделил группе из нескольких человек студию для особых случаев в коридоре, куда, кроме них, никого не пускали. Работали по ночам. Там записывали интервью со специалистами: врачами, экспертами, детей снимали в выделенном главврачом помещении, которое также охранялось.

Оперативники Земцова и люди Армена работали над происхождением денег, выделенных на эксперименты, очерчивали круг и уровень причастных и осведомленных людей. Ученые, информация об аресте которых тоже была засекречена, похоже, говорили правду: они работали втемную. Просто получали задания и дополнительную оплату за какие-то разработки.

Степанов продолжал звонить Берте. Он явно не догадывался о том, что уже под следствием. Обсуждали только процесс усыновления, выбор клиник, методы реабилитации Юры. Он давал дельные советы.

Берта сказала ему, что делает сейчас одну важную работу по ночам в связи с нехваткой студий. Сотрудники перед летними отпусками завершали передачи впрок.

Однажды Степанов позвонил ей на рассвете. Работа уже была закончена. Берту покачивало от усталости. Он сказал:

– По голосу понимаю, что я вовремя позвонил. Вы, как всегда, на ночную запись приехали на метро?

– Меня ждет машина телевидения.

– Откажись, – потребовал он. – Я отвезу домой. Берта, ты сегодня можешь получить документы. Ты – мама. Спешу сообщить первым. И первый букет с поздравлениями прошу принять от меня.

Берта бежала в светлеющий день, забыв о лифте. Она зашла в него лишь на втором этаже, чтобы в секунды за закрытыми дверями всхлипнуть, вздохнуть, вытереть слезы. Анатолию она позвонит из машины.

Степанов ждал ее у своего джипа с корзиной белых роз. Поцеловал руку. Водитель открыл дверцу, поставил корзину в багажный отсек. Берта села на сиденье за водителем, Степанов рядом. Какое-то время они ехали молча. Она подумала, как тактично Степанов дает ей возможность без слов справляться со своими чувствами. Берта не заметила, как долго и в каком направлении они едут. Достала телефон и нажала вызов Анатолия… Вдруг что-то мелькнуло сзади, рядом с ее щекой. Берта оглянулась… И уплыла в душный морок хлороформа.

Она открыла глаза, уже понимая, что произошло, отказывая своему разуму в таком страшном понимании. В глазах светлело. Берта находилась в почти пустой, белой и чистой комнате. Она лежала, совершенно обнаженная, на белой, жесткой кровати. Смотрела на закрытую дверь. Та открылась, как будто от ее взгляда. Вошла женщина в черном платье и черном платке с подносом в руках. Подошла, приподняла ее голову и заставила выпить какой-то терпкий напиток из высокого стакана. Туман в голове и глазах растаял почти мгновенно.

– Где моя одежда и сумка? – спросила Берта.

Женщина молча вышла. Берта приподнялась, опустила ноги на белый пушистый ковер. Но не успела сделать ни шагу. Дверь опять открылась, и вошли четыре человека в форме спецназа с черными резиновыми дубинками, встали рядом с ней по обе стороны. На пороге комнаты появился Степанов. Он был тоже раздет, почему-то в черных носках, а Берта смотрела только на его жуткий палец без одной фаланги. Его преступная, опасная, коварная примета. Он приближался к ней медленно, но неотвратимо. Она попыталась встать, но ее придержали руки в кожаных перчатках.

Он приближался, а Берта понимала, что она выпила. Это был возбудитель. Их тупой и прямолинейный возбудитель, как для быков. Этот профессор со своими опытами так и не понял, что вопрос решается в мозгу. Что мозг нормальной женщины способен сделать выбор в любой ситуации.

И ни за что он не пойдет навстречу дикому желанию убийце материнской надежды.

Когда он прикоснулся к ее груди, Берта медленно поднялась и прижалась к нему, прильнула всем телом.

– Пусть они уйдут, – шепнула она. – Я так не могу.

– Нет, – ласково произнес Степанов. – Они будут смотреть.

И эти черные подонки начали медленно раздеваться. Раскладывать на полу свое оружие, дубинки, куртки, брюки, ботинки. Они смотрели на нее с каменными мордами, а тела их напрягались. Такое чудовищное воображение у Степанова.

Берта легла на кровать. Пустила в себя своего палача. Когда он стал хрипеть, закатывая глаза, под сопение зрителей, она вывернулась, рванулась и схватила ближайший пистолет. Какое счастье, что ее Коля поделился с ней тем умением, которое ему далось по жизни лучше всего, – стрелять. Он побеждал на всех соревнованиях МВД, страшно этим гордился и лично обучал жену. «Спасибо, Николя», – привычно прошептала Берта.

Берта стреляла без цели – убивать. Она стреляла, создавая себе путь к жизни. Бежала по длинному коридору, заставила тетку в черном под дулом пистолета открыть ей дверь, нажать кнопку, раздвигающую ворота. Сдернула с какой-то вешалки черную мужскую куртку. Перевела дыхание на пустынной улице. Рядом домов не было. Тайный особняк без домов и людей для таких радостей. Совершенно непонятно, в какую сторону бежать. Ясно лишь одно: туда, где не пройдет машина. И Берта бросилась на еловый запах, в спасительную глубину леса. Там шла спокойней, не по дорожкам, а по высокой траве, сквозь густые кусты. В одном месте даже свернулась калачиком в каких-то зарослях и передохнула.

Все были на ногах через минуту после оборванного звонка Берты. Проследить путь такого барина и козла со всем известными номерами было очень легко. Так Степанов заплатил за свое маленькое удовольствие – никому не доверить похищение Берты. Тайный особняк давно уже был в списке его недвижимости, составленном следователями.


Берта выбралась из леса, когда поняла, что прошло достаточно времени и можно искать дорогу. Ступила на асфальт босыми ногами. Прошла какие-то метры, повернула. Она попетляла по поселковым дорогам и решила, что уже можно пытаться остановить какую-то машину. Рев машины Степанова услышала внезапно, как будто она просто стояла в засаде. И надвигался джип прямо на нее. Берта стояла босыми ногами на земле, опустив свои безоружные, слабые руки. Бежать некуда. Она не спаслась.

Но не прошло и минуты… Черный джип разлетелся на части, в его пламени Берте показалось, что она видит руку с пальцем без одной фаланги. Так оно потом и оказалось. Степанов не отказал себе и в таком удовольствии – догнать Берту.

Потом следователи найдут на камерах его видеорегистраторов весь путь Берты. Он наблюдал, как добыча убегает от него, а потом сидел в предвкушении в засаде. Берта не убила в особняке никого. Их всех прикончили те, которым положено это делать.

А в рисунке этой войны оборвалась еще одна ниточка.

– Минус один, – сказал Кольцов.

– Следующий уровень, – добавил Масленников.

Анатолий уносил в машину свою драгоценную добычу. Внес Берту в квартиру, поставил на босые, израненные ножки, опустился на колени и перецеловал на них все пальчики по очереди.

– Поздравляю тебя, ты мамочка теперь. У нашего сына одним врагом стало меньше. Ты спасла его.

На следующий день СМИ сообщили, что машина высокого чиновника Степанова была уничтожена вместе с людьми с вертолета, который не удалось обнаружить. Свидетелей не оказалось.


Глава шестая
Победа генерала

На совете Земцова Армен доложил, что они вышли на человека, который снимал нападение на Берту. Очень продвинутому хакеру удалось определить местонахождение устройства, с помощью которого видео было загружено на Ютюб. Владелец устройства вместе с ним находился в съемной квартире на окраине Москвы.

На звонки он не открыл, хотя был дома. Когда дверь его квартиры вскрыли, он начал стрелять. Был убит на месте представителем отдела по расследованию убийств, который вместе с Арменом участвовал в задержании.

– Это так, – сказал Армен. – Разминка. Главное, чем мы занимались в последнее время, – это информация о том, с кем Степанов общался по поводу финансирования опытов на детях. Это всем известный политик Угрюмов.

– Что-то такое и должно было обнаружиться, – кивнул Масленников. – Госбезопасность. Такие вещи курирует только она.

– Да, – мрачно согласился Армен. – Поэтому мы привезли все, что могли получить. У себя оставили дубликаты и копии. Куплены оригиналы документов, есть ссылки на ряд секретных материалов, хороший программист откроет. Множество прямых и косвенных доказательств. Там далеко не только эти опыты. Не только дети. Что-то другое проверялось на пациентах домов престарелых. Александр Васильевич скажет точнее, но мне кажется, речь о ядах разного действия. Так же в больницах… Последнее, что нашли, – двести миллиардов долларов выведены из бюджета буквально на днях. Получатель – подставное лицо Угрюмова в Швейцарии. Тяжелая получилась работа. Охраняет эту крысу и его тайны, как известно, целая армия. В общем, что смогли. Плясать есть от чего. А пока мы возвращаемся к себе, на Цветной. Не спали, наверное, неделю. Там останемся спать.

И Земцов пожал им руки, своим товарищам.

Через несколько часов пришло сообщение. Офис «Скорой юридической помощи» на Цветном бульваре выжжен дотла. Найдены тела всех сотрудников. На всех следы прижизненных пыток. У Вадима отрезана голова. Как позднее определит Масленников, это убийцы сделали, когда у человека еще билось сердце. Полиция не нашла никаких следов, равно как и свидетелей.

Слава думал недолго. С госбезопасностью может бороться лишь госбезопасность. И он приехал к известному, все еще могущественному и опальному генералу Калинину.

– Опять переиграл, гад, – нахмурился Тимофей Петрович. – Молодцы были ребята, царство им небесное. Мы ответим. Я на том же пути. Шел как раз по следу этих последних двухсот миллиардов. Есть документы и по поводу предыдущих подвигов. Ночью работаем, Слава. Для этой операции все давно готово. Мне откладывать некуда. Дыхание в затылок чую. Надо успеть.

Поздно вечером Калинин давал последние распоряжения своим бойцам:

– Думаю, вы задачу поняли. С богом, ребята. Каждый из вас – на вес золота. Против вас будет орда. Вам нужно постараться уцелеть. Последнее напутствие, которое я всегда делаю перед самыми важными и неравными по количеству бойцов операциями. Когда террористы прорвались на Голаны и были уничтожены спецподразделением израильской армии, один из командиров возмущенно доложил генералу Рафаэлю Эйтану, что два террориста были убиты после того, как подняли руки. «Почему у них было время поднять руки?» – гневно спросил генерал. Я от себя добавлю: сколько бы их ни было, вы – лучшие. Тех, кто останется в живых, будут ждать у моего самолета до утра. Документы на случай вылета за рубеж срочного отряда для участия в спецоперации готовы на всех вас. На месте встретят, получите деньги, другие документы. Я полагаю, вы сможете вернуться на Родину… рано или поздно.

Огромную территорию дворца в закрытом для простых людей месте окружили одновременно со всех сторон без звука, в считаные минуты. С темными тучами смешались бесшумные вертолеты. Ограда до небес была разрезана с двух сторон сильными лазерными лучами. Не все успели даже проснуться, никакая сигнализация не успела сработать. И большинство бойцов, охранявших лживого, коварного, подлого и трусливого властителя, действительно не успели поднять руки. Охрану внутри дворца тихо, как восточные мстители, перерезали до того, как они почувствовали боль.

Угрюмову генерал Калинин выстрелил в раскрытый для крика рот. До этого он тихо и четко ему сказал, чтобы слышал на том свете: «Ради этой минуты я живу много лет».

Победители вынесли своих погибших товарищей и повезли с собой в аэропорт. Они знали, что банда будет мстить даже мертвым. Они мчались к самолету, который унесет их от родных домов, клялись друзьям, которые, конечно, их слышат, что вернутся и отомстят. Найдут где угодно, хоть в пустыне, хоть в подводном городе.

Генерал сообщил Земцову о проведенной операции.

– Все, Слава. Мы ушли с большим перевесом в количестве. Утром будут опубликованы списки наших живых и мертвых бойцов. Их всех объявят погибшими. За спинами у нас живых не осталось. Прощай. У меня еще одно дело.

Генерал в своем кабинете уничтожил все документы: главное уже было у других людей. Позвонил этим людям, сказал, что запускать утром, что оставить на потом. Что в срочном порядке рассылать союзникам в российской и других разведках мира. Перекрестился перед маленькой иконой Богоматери и отправил свою последнюю пулю в ее последний, победный путь – от виска до виска. Он ушел вовремя. Он не зря жил.


Часть седьмая
Моя роскошная избранница


Глава первая
Большие перемены

Прошла премьера фильма Берты «Юра из детского дома». Произвела ошеломляющее впечатление и на зрителей, и на коллег. Такие картины пишут и снимают по кровавым следам, со слезами любви в сердце. В финале панорамой прошли фотографии умерших детей. Девочки, погибшей при пожаре, тех малышей, которых нашли в могильниках на заднем дворе. Детские лица, потусторонние, как белые лилии, на фоне растоптанных лепестков.

Бадаев выписал гонорар, равный по сумме ее полугодовой зарплате. В работе была передача об опытах на детях. По документам, собранным группой Армена, разработчики собрали материал для продолжения. Опыты в домах престарелых, больницах.

Следствие проверяло все детские учреждения. Изъяли партии подозрительных вакцин для прививок в школах. Деньги на их приобретение – из того же источника.

Руководитель группы Следственного комитета, которая этим занималась, сказал Земцову:

– И это только Москва. Деньги уходили практически во все города и села. Оккупация.

Анатолий получил гонорар от Сергея Кольцова за практически построенный дом. Сумму, проставленную в договоре, разделил поровну. Вторая часть – его гонорар Кольцову. Потихоньку обживал площадку квартиры Берты, которая принадлежала теперь его семье. Приехала Мария. Она помогала Амине покупать одежду, мебель в ее квартиру. Когда Юра спал в больнице, Мария учила Амину читать и писать по-русски.

Бизнесмен из Германии прислал Юре новую, легкую, удобную инвалидную коляску. В редакции постоянно звонил телефон. Берте звонили незнакомые люди со всей земли. Предлагали помощь или просто благодарили.

Пришел к ним Петр, который выписался из больницы. Тот самый хозяин черного пушистого Джоя. Он работал в какой-то строительной фирме столяром. Оказался талантливым резчиком по дереву. Обшил стены комнаты ребенка сосновыми панелями, запах которых будет сопровождать детские спокойные сны, сделал удобные пороги, чтобы Юра мог передвигаться сам по всей квартире. Придумывал разные смешные фигурки гномиков и лесных человечков в углах комнаты Юры. Сделал удобный въезд на лестницу до входной двери дома и от нее к лифту.

И такое событие, которое заставило плакать Берту от радости. Известный российский бизнесмен, депутат Госдумы увез в свой особняк из больницы Кузьму Кузьмина. Он оформил опекунство. Объяснил Берте:

– Он нам страшно нравится, этот парень, и мне, и жене. Мы бы хотели его усыновить. Но у него есть родители. И он к ним уедет! Для начала я повезу его на обследование. А дальше… Пусть попробуют мне помешать. Я – человек опасный. Мое хобби – собирать компромат на соратников. Мы – враги вообще-то. Как все, кто рвется к власти. Одни собираются служить людям, другие затоптать людей под себя. Я – из первой категории. Ненавижу вторую. А всю эту шваль из опеки и Минздрава просто смету. У меня есть время и власть до следующих выборов, на которых мне, конечно, не дадут победить. Но я горжусь, что сделал нормальное дело.

У него получилось. И кричала по телефону Берты английские слова благодарности, смешанные с горючими слезами, богатая мама Кузьмы, когда мальчик оказался дома. А Кузьма сказал, как маленький мужчина:

– Я для вас сделаю все, Берта. Я научусь ходить и ради вас. Вы ведь приедете к нам с Юрой? Буду ждать.

Такие перемены начались, что Берта даже решилась как-то шепнуть на ухо Анатолию, чтобы голосом не спугнуть эти перемены:

– Все прошло? Ты в это веришь?

– Подождем, – сказал Анатолий. – Мы вместе, это главное.


Глава вторая
Юратутнаш

Юра с изумлением смотрел вокруг. Его дом. Первый дом, который слезы позволили увидеть. Он вопросительно смотрел на Берту, на Анатолия, на бабушку. Он ее, конечно, узнал, хотя увидел только в больнице. На милую, добрую Амину. На них всех. Смотрел и молча спрашивал:

– Это не сон?

– Нет, – плакали они. – Ты теперь наш.


Анатолий построил из трех квартир на площадке целый мир для своей семьи. Умудрился разумно использовать каждый сантиметр, учесть интересы и потребности каждого члена семьи, включая животных. Теперь он занимался следующим проектом. И вновь для себя. Строил дом рядом с домиком тещи за городом. Там будет и бассейн, и домашняя спортивная площадка. Ловушки для солнца, для белого снега. Для Юры, для еще малыша или не одного. Он строил дом для счастья.

Ради Юры приехал в Москву израильский хирург. Он дал хороший прогноз относительно операции. Его болезнь, скорее всего, не генетическая, к такому выводу он пришел. Возможно, повреждение мозга еще в утробе матери от ее падения. Или что-то случилось во время самих родов. А это повышает шансы на успех.

Они занимались подготовкой мальчика к поездке. Лечили зубки, Мария возила Юру к профессору в Бакулевский центр: укрепляли по системе сердце.

Берта, наслаждаясь передышкой, делала передачу о канистерапии. Такая приятная, нежная работа. Радостная, хоть и с болью, конечно. Они снимали в детских домах, больницах, хосписах. Люди и звери встречались для любви и спасения. Расставались, чтобы ждать возвращения.

В тот день она вернулась домой, когда Петя, который что-то делал для комнаты Юры, собирал мальчика на прогулку. Внимательно рассматривал коляску.

– Удивительно, – сказал он Берте. – Такая отличная конструкция. Я проверяю ее по-всякому. Она выдерживает любые испытания. Попытаюсь повторить. У нас нет такой технологии.

Он повез Юру на улицу, Берта задержалась, чтобы переодеться, очень быстро их догнала. Ей оставалось пройти до них пару шагов. Петр аккуратно, спокойно вез коляску по широкой дорожке. Вдруг их начал обгонять велосипед. Берта не поняла, что случилось. Сначала увидела, как велосипед вильнул, чуть не упал на коляску, потом вывернул и исчез за углом… А коляска разлетелась на обломки. Такие мелкие, что так просто не бывает. Дальше были дрожащие ручки сына, который не успел заплакать, белое лицо Петра, собственная кровь по подбородку от прокушенного в крике языка.

Они оказались дома. Мария и Амина схватили ребенка. Петр сложил все обломки коляски в пакет. Домой мчался с работы Анатолий. Ехал Кольцов. Отдавал команды Земцов.

А Берта, для страха и паники которой Анатолий не оставил места в просторном мире для счастья, заперлась в ванной и сползла на пол. Билась головой о стену, стонала сердцем, рыдала израненной душой. Только такая проклятая судьбой баба, как она, позволила себе навлечь беду на больного ребенка. Это демонстративно не несчастный случай. Опять наглое вторжение. Опять наступление, опять угроза. И если бы ей…

Она не слышала, как открыл дверь Анатолий, но уткнулась лицом в его ладони, как в последний свой кусочек покоя.

– Успокойся, – хрипло сказал Анатолий. – Профессор едет к нам. Масленников тоже, осмотрит то, что осталось от коляски, возьмет пробы. Юра не пострадал. Несколько царапин.

– Нет, – стонала Берта. – Юра пострадал. Перед операцией. Он думал, его спасли. А все по-прежнему страшно.

– Надо терпеть. Надо думать: он не пострадал, потому что не был назначен жертвой. Сын должен поймать свой единственный шанс и стать здоровым. И без тебя ему никак.


Глава третья
И мне до боли ты нужна

И это просто называется
Любовь, охота и война.
Леонид Губанов

Как хорошо, когда нет времени болеть, плакать, бояться. Нужно было писать, снимать, готовиться к поездке на операцию. Вторичную реабилитацию после клиники решили проводить дома. В центре «Антонтутрядом». Юра там многих уже знал. Его любили. Семья будет много времени проводить с ним.

Как-то утром, когда Берта собиралась на работу, к ней вошла мама.

– Доченька, я хочу тебя попросить. На это время, хотя бы на это время, пока не сделали операцию, мальчик не окреп, не ввязывайся больше в эти ужасные разоблачения. Не нужно больше притягивать беду. Ты прости меня за то, что сделаю тебе сейчас больно. Но прошу: вспомни о Владике.

– Я никогда о нем не забываю. Попробуй меня понять. Спрятаться на время уже не получится. Такая тут война… На ней нужно защищать своих детей. Вот поэтому спрятаться нигде не получится. И я запустила документальный сериал: «Живодерская рать». Я там соберу все, что случилось с нами, с Владиком, с детьми Юриного детского дома. С убитыми ради грязных денег животными. Расскажу о мертвых и живых людях. Мертвые скажут больше, чем живые. Мертвые враги тоже. Понимаешь, они, как стоглавый дракон. Им рубят ядовитые головы, а они все возрождаются. Дышат не только на нас. На всех.

– Отступать некуда? – грустно спросила мама. – А ты с детства так не любила фильмы и книги про войну. Даже не могла смотреть на обложки. Я верю, что все так, как ты говоришь.

– Я с тобой, – шепнула Берта в ухо матери, которое окутала серебряная волна совсем недавно черных волос.

Работа началась страшная, сумасшедшая, без продыха и вздоха. Берта использовала оперативные видеокадры. Бой, кровь, трупы, полуразложившиеся детские тела после раскопок тайных могильников. Черные мешки с заживо гниющими телами собак. Стариков, на которых проводились опыты. Тяжело больных детей после зараженных вакцин. Только родившихся, еще живых, изуродованных младенцев, которых живодерская подлая рука достала из утробы матери, дав ей не тот, а совсем другой препарат.

Иногда получалось делать по серии в несколько дней. Валились от недосыпа и усталости все. Кроме Берты.

Однажды, к вечеру, ей позвонил Бадаев и попросил отменить работу на следующий день. Приехать к нему для серьезного разговора. И заодно получить аванс за весь сериал. «Он вам сейчас пригодится. Хватит на операцию Юры».

Берта приехала в хорошем настроении. Все складывалось, как она хотела, в работе. Записались следователи, сотрудники МЧС, эксперт Масленников, врачи, герои-жертвы. Деньги Бадаева действительно многое решат. Можно заниматься сбором документов. В Израиль собиралась приехать и родная мать Юры Ольга. И еще такая теплая радость согрела сердце Берты. Кузьма перевел на карту Берты свои первые карманные деньги, полученные от матери. Тысячу долларов. А его мать перевела другую, гораздо более значительную сумму.

Бадаев встретил ее стоя.

– Вижу, настроение хорошее. Я рад. Все видел, что ты делаешь. Лучше, чем отлично. Как руководитель я, кажется, не злоупотреблял ни советами, ни требованиями. Это будет вторая по счету наша серьезная беседа. Она настолько серьезная, что мы проведем ее под запись. – И он включил портативный диктофон. – Берта, ты помнишь, я подарил тебе книгу о передовой гуманистике в первую нашу встречу?

– Конечно.

– Ты прочла?

– Да.

– Есть вопросы к автору теории?

– Один. Как? Как отбирать этот передовой отряд, который объединит все знания и идеи?

– Еще раз отлично. Как?.. До главного вопроса автор еще не дошел. Это другая, совсем другая история. Она требует особых, невиданных средств, возможностей. Гениального полета. Сейчас могу сказать, кто сумел найти мысль, ставшую толчком идеи, потом разработать все в деталях. Я это сумел, моя дорогая. Ты поняла?

– Кажется, да, – побледнела Берта.

– Мало кому так везет в жизни, как мне. Моя работа привлекла внимание очень сильных людей в разных странах мира. Огромные средства. На них можно было бы создать новую страну. Но эти люди искали центр объединения, эталон. Прекрасную женщину. Совсем слабую и нежную. На нее выведены разные силы с разных сторон. Позитивные, черные, любящие, спасающие и убивающие… Так красиво и страшно ведется эта невиданная война. Я не украл идею у Гомера с его Еленой, причиной Троянской войны. Эта идея просто нашла в моем мозгу новый приют. Я решил ее на совершенно другом уровне развития человечества.

– То есть…

– Да. Ты выбрана не мною. Ты выбрана из миллионов. Ты прошла самые изощренные испытания. Твои следователи – молодцы. Но им не стоит тратить попусту силы на поиски связующего звена всех преступлений. Его просто не существует. Существует всемирный мозговой центр, который создал программу, основанную на характерном для каждого поведения. Одни шли к своему разоблачению, уничтожению, другие учились объединяться и бороться. А это без потерь тоже не бывает. В самой совершенной идее. То есть да, Берта, в какой-то степени я виновен в том, что случилось с твоим сыном, с тобой, с той собакой, из-за которой ты ввязалась в эти войны. Но моей решающей роли тут уже не было. У меня в принципе не было решающей роли. Я обо всем узнавал вместе с тобой. Тебя приносят в жертву, а ты становишься победительницей. Я так рад. Так рад, что мне больно, как никогда. Настало время прощаться. Идея стала главнее автора. Она живет и развивается без него. Он – лишнее звено. За то, что я натворил на свете, – моя дорога в ад. Тебе понравились духи?

– Я не могу все это вынести…

– Можешь. Ты взрослела и крепла на моих глазах. Моя роскошная избранница. И мне до боли ты нужна. Настолько, что я даже своих слов не могу найти. Украл у любимого поэта. Ты поймешь, ты почувствуешь, как я тебя люблю, ведь ты эталон многих, но лишь моей идеи живое воплощение. Берта, тебе нужно идти, у меня сейчас важное совещание. Возьми диктофон. То, что там записано, – явка с повинной.


Берта, думая только о том, чтобы не упасть, вышла из его кабинета, прошла комнату обедающей в столовой секретарши, ступила в коридор… За спиной раздался странный негромкий звук взрыва… Он разнес кабинет безумного, так жестоко востребованного гения, оставив совершенно нетронутым смежное помещение секретариата. Бадаева нашли на полу пепелища. Он не ждал взрыва. Пуля вошла в его рот, простилась с гением через затылок.


Глава четвертая
Операция

Видимо, так выглядела задуманная маньяками передовой гуманистики передышка для Берты. Ее отбросила от работы, от студии взрывная волна, которая разнесла кабинет Бадаева. Берта слегла с высокой температурой. Она была благодарна этой горячке, как никогда и никому. Липкий туман помогал принять бред происходящего и не сойти с ума. Но она пыталась найти хоть одну мысль, за которую можно уцепиться, чтобы вздохнуть и набраться мужества… Такой мысли не было. Даже Анатолий, даже Юра, даже все близкие и друзья – они в любой момент под ударом из-за нее. И с этим ничего не поделаешь.

А Мария не успевала подходить к телефону. Звонили незнакомые люди из разных стран. Спрашивали, как Юра. Желали удачи, предлагали помощь, признавались в любви. Нашли родителей еще пять детей из детского дома Юры.

Пора было отправляться в путь. Мария и Амина провожали их в аэропорт. Смотрели сквозь пелену слез, как перед эскалатором Берта легко поднимает своего худенького и легкого сына, Анатолий несет его новую коляску…

Через месяц они их встречали. Они их не узнали! Загорелые, уверенные. Берта и Анатолий вели ребенка за руки. Все получилось.

– Бабушка! Амина! – звонко крикнул Юра и шагнул к ним сам, уже без поддержки.

Дома навалились, конечно, дела, работа, хлопоты. Юре наняли репетиторов: логопеда, преподавателя английского, по оздоровительной гимнастике и даже танцам. Анатолий достроил дом.

В этих хлопотах они едва успевали искать и находить друг друга.

– Ну, здравствуй, – говорил он. – Ты моя?

– Твоя – отвечала она. – Навсегда.

Горечь всего, что они пережили, стала волшебной глубиной их страсти, близости на расстоянии и в плотном контакте. В таком сладком и бесконечном контакте.

Берта вновь научилась вдыхать полной грудью, без всхлипа. Все забывается, думала она. Все самое невероятное и безумное имеет конец.

Но однажды она читала Юре смешную книжку, они вместе хохотали. Берта вытирала слезы, закрывала лицо руками. И вдруг в тайне закрытых от смеха век она встретила совершенно чужой взгляд. Кто-то смотрел ей в лицо, кто-то говорил ей, что ничего не закончилось. Что будет продолжение. И вновь этот озноб и ощущение, что она под прицелом, что куда бы она ни поехала, ни пошла, ей не покинуть просматриваемую территорию идеи сумасшедшего Бадаева. Что идея по-прежнему жива, что она в еще более сумасшедших руках.

Берте удалось справиться с собой, она ничего не сказала Анатолию. На следующее утро поехала на работу очень рано, почти на рассвете, чтобы видеть как можно меньше людей, чтобы слышать только тишину и свои мысли. Она остановилась на светофоре и увидела перед собой растяжку. Обычный плакат о том, как беречь себя от инфекций. Но… то ли с нервами что-то не так, то ли не такой это плакат, как обычно. На нем – не добрый, улыбчивый врач типа Айболита с мытым яблоком в руках. На нем человек в костюме, шапочке и клеенчатом переднике хирурга. Взгляд суровый, как у воина. И смотрит он прямо на Берту. Она узнала эти глаза. Это они смотрели, как она смеется.


Глава пятая
Счастье амины

Оперативник Земцова, который ездил в командировку в Таджикистан, восстановил там по доверенности Амины ее документы. И привез с ними заявление ее мужа в суд о том, чтобы их заочно развели. Он собрался жениться на ее младшей сестре. Он хотел опять семью без несчастья, хотел живых детей. А сестры так похожи. Но в одной нет напоминания о пережитой беде. Тем более Амина не хочет возвращаться домой. Амина прочитала, задрожала, убежала к себе. Она горько плакала всю ночь, а потом позвонила сестре и поздравила ее. Пожелала счастья, сказала, что любит.

– У тебя будет хороший муж. Я отправлю сегодня согласие.

Прошло меньше недели, Амина ужилась с мыслью о том, что она больше не замужняя женщина. И – найдет она Умара или нет – возвращаться ей больше не к кому. У мужа одна квартира. А их с сестрой родители живут в небольшом доме большой семьей. А потом опасения и неуверенность растворились как-то. Она рядом с Юрой, которого любит, как сына. Она так привязана к Марии, Берте, Анатолию. Она – маленький, добрый и нежный человек, ей от жизни нужна только капелька любви. Чтобы ей разрешили кого-то любить. Она получила так много, сколько не могла и мечтать.

И еще. Каждый день к ним приходит помогать сосед Петр. Иногда на час, после работы. Иногда на целый день, в свой выходной. Он – вдовец, живет с сыном-подростком. Амина не может в это поверить, но этот уверенный московский мужчина смотрит на нее иногда так тепло, так… Может, конечно, жалеет. Но ей кажется иногда, что не только.

А Петр и сам не знал, что он чувствует, когда видит эту девочку. Встретил бы на улице, – никогда бы не поверил, что у нее есть муж, что был сын. Что ее убивали. Она похожа на подростка. Чуть выглянувшего из детства ребенка с серьезными, часто трагическими черными глазами.

На ее день рождения они с Бертой ездили покупать ей одежду. Купили какие-то платья, брюки. И национальный таджикский наряд. Из яркого шелка, с национальным орнаментом: узкие шаровары, свободная туника, застегнутая под горло, пестрая косынка, обнимавшая ее правильную головку на тонкой, стройной шее. Петр внутренне ахнул от ее красоты.

А потом привезли это свидетельство о разводе. Она так горевала, так была растеряна, что он не мог придумать, как ее утешить. Стал приглашать на прогулки с Юрой. Они шли по обе стороны от этого лучистого ребенка, держали его за руки, а иногда их руки нечаянно встречались. Амина свою руку испуганно отдергивала, а Петру хотелось ее удержать.

И однажды утром, собираясь на работу, он четко понял: а ведь им никто и ничто не мешает! И ему, и его сыну-подростку тошно приходить в эту опустевшую квартиру и мыкать тут двойное холостятство после смерти его жены. Один Джой не соображает, что живет в неполной семье. Но ведь и ему будет лучше, когда в доме появится женщина. И приготовит ему наконец пожрать, как порядочному кобелю.

В ближайший выходной Петр с утра надел выходной костюм с белой рубашкой, только что принесенной из прачечной, купил у метро букет белых роз и пошел свататься к красивой и так обиженной судьбой и Москвой мигрантке Амине.

Ой, что с Аминой было! Она не верила. Плакала, смеялась, просила прощения у Берты и Марии за то, что хочет согласиться. За то, что сразу и намертво полюбила этого чудесного мужчину, каких никогда не встречала.

Мария устала плакать от горя и радости в семье своей дочери.

– Глупая ты девочка, Амина, – сказала она. – За что ты извиняешься? Ты остаешься рядом с нами, через два дома. А мне ты стала дочкой. Я тебя и благословляю.

– И мне ты стала дочкой, Амина, – деловито сказал Юра. – Только не плачь больше. Я тебя жалею.

Вечером Амина ушла в дом Петра. Его сын был в лагере. Сильный и суровый мужчина полночи ласкал и баюкал свою маленькую хозяйку дома. И лишь когда Амина сама того захотела, Петр взял ее в жены по-настоящему.

Так пришло счастье к Амине. А она его совсем не ждала, такого счастья.


Глава шестая
Умар вернулся

Сериал Берты «Живодерская рать» получил главный приз на фестивале документальных фильмов в Будапеште. Она приняла грамоту и сказала, что чек передает в фонд реабилитации больных детей «Антонтутрядом». Вечером пришла с редактором Аней Голицыной на банкет. Буквально на полчаса. Ночью они улетали в Москву. Они пили шампанское, принимали поздравления. Слушали приглашенный цыганский ансамбль.

Берта встала из-за стола, попрощалась. Она пошла к выходу через большой зал. И… Опять кто-то ей напомнил о том, что ничего не закончилось. Ее черное нарядное платье с вставкой из вуали под шею и юбкой в пол, вдруг зашевелилось, как живое. Как чужое. Невидимые руки растянули ворот, вуаль стала опускаться, открывая грудь и плечи, а подол, наоборот, заскользил вверх, открывая ноги.

Берте понадобилось все самообладание, чтобы не выдать паники. Но по коридору, по лестнице к номеру она почти бежала. Споткнулась о ступеньку и потеряла туфельку, как Золушка. Хорошо, что Аня ушла к себе раньше и ничего этого не видела.

В Москве их встречал Анатолий. Берта смотрела на него вопросительно: он ничего такого в ней не заметил? Не почувствовал, как тогда, во время тихой облавы? Вроде нет. Все у них по-прежнему.

Дома ждала новая работа. Ею стал старый пятиэтажный особняк. И на всех этажах – отказники. Грудные дети, которых предали матери в их самый важный день – в день рождения.

Такая трудная работа. Берта плакала в туалете во время съемок. В этот раз она их не доверила никому. Она смотрела на казенные бутылочки с сосками, которые жадно хватал очередной голодный несчастный ротик, и ее грудь напрягалась. Сосок просился, изнывая: «Давай покормим всех». Это была пытка. Чувствовать себя бесплодной и лишенной молока посреди детского горя, не знавшего запаха материнской груди, сладости материнского молока. Однажды с ней на съемки попросилась Амина.

Берта согласилась, а на месте поняла, что этого делать было нельзя. Было полное ощущение, что Амина умрет на этом поле нежных ростков, которые уже обречены на жестокую взрослую боль, на блуждание по чужому свету.

Амина ходила по этажам, останавливалась на каждом пороге. Зажимала рот в молчаливом крике. Глаза, темные, горящие, смотрели так широко, так самоубийственно широко, чтобы обречь себя на вечную пытку запоминания. На вечную боль.

Берта стала серьезным профессионалом. Она попросила операторов снимать Амину на этих порогах между ее счастьем и ее горем, умноженным на пять этажей.

Они снимали Амину со стороны. Женщину-сироту, которая ищет своего убитого Умара всегда и везде. Дали ей возможность одной войти в палату. Там были дети от двух недель до трех месяцев. С двух уже привязаны к кроваткам, чтобы не разбили свою треснутую хрупкую жизнь. В чем, возможно, и было бы их освобождение.

Берта задержала в коридоре медсестру. Амина вошла одна в эту палату. И все услышали тонкий крик, не поняли даже, кто закричал. Ребенок или женщина.

«Умар!» – кричала Амина, торопясь на темный влажный взгляд молчаливого и гордого ребенка. Амина сначала тихо опустилась на колени перед кроваткой, а потом торопливо встала, расстегнула на груди свою таджикскую тунику, обнажила грудь и заполнила щедрым соском истосковавшийся ротик. Вздох и стон ребенка услышали все. Он стал сосать грудь Амины, узнавая и розовея. Амине казалось, что она на самом деле наполняется сладким молоком. Она повернулась, посмотрела в камеру потрясенными материнскими глазами и шепнула: «Я нашла».

Трехмесячный мальчик без имени родился ровно через год после смерти ее Умара. И ничто не помешало жене москвича, подруге известной тележурналистки дать малышу имя и внести в свой новый дом. В квартиру их обоих Петр внес на руках. Старший сын Петра Гриша серьезно сказал младшему брату, трехмеячному мужчине:

– Добро пожаловать, Умар.


Часть восьмая
За болью – дым


Глава первая
Измена

В доме, построенном Анатолием, уже можно было жить. Они наконец взяли по две недели отпуска. Дни стояли золотые, как по заказу. Их мальчик тоже золотился и смеялся. Он ходил все лучше, плавал в бассейне, занимался на тренажерах, играл с собаками.

Берта и Анатолий уже боялись что-либо озвучивать. Просто тихо радовались. То ли все на самом деле настолько изменилось к лучшему, то ли невидимые кукловоды дали им отпуск от всего.

Тихие дни звенели, ночи дышали блаженством.

Их близость была изучена вдоль и поперек, они знали друг друга до самых тайных мелочей, узнавали слова по шевелению воздуха над ними, загорались от предвкушения шепота. А в ту ночь все изменилось. Берта и Анатолий только поплыли по своей дороге страсти, но Берту перехватили. Кто-то задержал ее и потащил в другой плен. Это было страшно, ужасно и великолепно. Она задыхалась и дрожала в чужих объятиях. Ее терзали чужие руки вместе с руками Анатолия. Страшно было то, что это было настолько полнее, мучительнее, горячее, чем все, что она знала до сих пор о близости с мужчиной. И то, что бесстыдство спалило ее стыд. Она пришла в себя, мокрая от волос до ступней, с глазами, сгоревшими от чьего-то разврата, в котором она опять была игрушкой. И встретила потрясенный взгляд Анатолия.

– Ты была сейчас не со мной, – сказал он уверенно.

И Берте хватило честности не сказать «нет».

Так началось их очередное испытание. Такое невероятное испытание. На него не пожалуешься частному детективу. Его не собьют с их пути стрелки Земцова. И некому даже свернуть голову, как мог бы решить проблему Анатолий. Он ни в чем не винил Берту. В чем? Самый тупой мужчина поймет, что от нее ничего не зависит.

А кто-то продолжал подчинять Берту, приучать к своей власти. Ночи кончались, Анатолий разжимал руки, а Берта оставалась не одна. Ее грубо и жестоко ласкали в любой ситуации, везде. В бассейне падали ее купальники, она теряла по дому свои халаты, а в ванной на нее смотрели жадные глаза. И невидимые руки продолжали терзать. Такого истязания никто еще не знал, понимала Берта. Понимал это и Анатолий. Но он все мрачнел и самообладание, конечно, терял.

После какой-то его грубой фразы потеряла его и Берта.

– Не мучай меня, – почти кричала она. – Ты же знаешь, что мне никто, кроме тебя, не нужен! Что с тобой я счастлива впервые в жизни. И ты не настолько идиот, чтобы не понимать, что это не я такая развратная. Я ничего не могу с этим поделать. Можешь ты. Ты можешь прекратить свое истязание. Бросить меня к чертовой матери, забыть на фиг, найти себе нормальную женщину. Я все приму и справлюсь. Только не этот укор, неизвестно по какому поводу.

Он прижал ее к себе. Успокоил поцелуем. И не сказал, что эта безумная ситуация пленила и его настолько, что сейчас ему легче умереть, чем от нее отказаться. Хотя бы на день, на час. Что для него тоже ночи уже не кончаются. И страшно уже только одно: понимание, что так оставаться не может. Что-то ждет впереди.


Глава вторая
Это он. Он?

Они вернулись в Москву. К Юре на дачу приехала Мария, затем Петр привез Амину с малышом. Берта и Анатолий приступили к работе. Продолжили свою жизнь, которая перестала быть отдушиной и спасением.

Берта все чаще брала такси, потому что боялась не справиться с управлением. Появился барьер, который надо было преодолевать перед записью. Да, это не кончалось и там. Могла соскользнуть туфелька, зашевелиться блузка. И знакомые уже глаза в разное время, в неожиданных местах.

Однажды она сидела с утра за компьютером в рубашке Анатолия, читала новости, а рубашка сама стала расстегиваться на ней. Она смотрела на это, завороженная. И вдруг на голом бедре появилась рука. Крупная смуглая ладонь с тяжелыми и вкрадчивыми пальцами. Это не было похоже на руку Анатолия, даже если допустить, что у Берты начались зрительные галлюцинации. Эту руку она видела совершенно точно впервые. И так отчетливо.

– Я хочу знать, – требовательно прошептала она неизвестно кому.

И неизвестно кто ответил пламенем жестокой ласки. Берте пришлось подавить стон страсти. Она одна, утро, рабочий день…

Теперь, разговаривая с людьми, особенно с мужчинами, она тревожно смотрела на руки, прислушивалась к подсказкам их ауры. Нет, рядом с ней не было этого человека.

Анатолий впервые в жизни заболел. Просто так, без всякого диагноза, потерял сознание на работе. С трудом удалось его уговорить показаться врачам районной поликлиники. Они ничего серьезного не нашли. Сказали, что это переутомление, выписали что-то успокоительное и витамины.

А Берта однажды стала получать ответы на свои беспомощные вопросы. Она услышала голос. Низкий, властный, совсем незнакомый мужской голос. Ответы были короткими, как команды. «Терпи», «Работай», «Отдохни» и даже «Поешь». Все, кроме передышки от все более настойчивых ласк. Как-то, впрочем, она услышала ответ и по этому поводу. «Так нужно».

В тот день она вернулась домой после ночного монтажа. Анатолия уже не было. Берта в полусне глотнула чаю, полежала в горячей ванне и легла спать. Проснулась не как от толчка. Этот толчок был! И началось такое… Она, бессильно раскинувшись на горящей и влажной под ней простыне, просила только об одном:

– Быстрее. У меня разрывается сердце.

А ее просто оставили в покое. В таком состоянии, в такой растерянности, в такой тоске. Да, она почувствовала, будто ее оставил кто-то, без кого она не может жить. И это не Анатолий. Тот день она прожила в дыму без просвета. Ей казалось, это ее последний день на земле. Ночью, когда Анатолий уснул рядом, а Берте удалось уговорить и собственный мозг сдаться сну, это случилось. То ли во сне, то ли наяву к ее лицу приблизилось незнакомое мужское лицо, но так близко, что она не могла его рассмотреть, как ни старалась. А уже такие знакомые руки ее потянули к себе, затем оттолкнули, а когда она почти упала на пол, легко подняли и как будто покачали в воздухе, прежде чем опустить на кровать.

– Что ты делаешь? – спросила Берта в отчаянии.

– Люблю, – ответил он.

Конечно же, это был он. Тот, кто расплатился с Бадаевым казнью за его гениальную идею.


Глава третья
Горе-казнь

Анатолий продолжал работать, любить Берту, но она видела, что он сильно теряет вес. Страшная догадка однажды пронзила ее. Только от одной болезни люди так стремительно худеют. Потом стала себя успокаивать: она когда-то так же стремительно похудела. Но это было после смерти Владика. Она частично просто ушла с сыном, вернулась с этих проводов другой.

Берта стала раньше возвращаться домой, готовить полезные блюда, старалась не спускать с Анатолия глаз. Затем удалось его уговорить взять внеочередной отпуск за свой счет. То, что беда пришла, она поняла отчетливо, когда ночью, во время близости, перед самым завершением, Анатолий, ее неутомимый возлюбленный, вдруг в тоске и бессилии откинулся. Это случилось, поняли они оба.

Берта обратилась за помощью к Масленникову. Он положил Анатолия в свою клинику, возил на настоящие, серьезные обследования к онкологам. Боли еще не было. Стало быть, была надежда.

– Надежды, к сожалению, нет, – печально сказал Берте и Александру Васильевичу известный хирург госпиталя Вишневского. – Опухоль, которая появилась совсем недавно, только за время его пребывания в вашей клинике развилась до неоперабельной стадии. И продолжает расползаться, продвигаясь к легким. Метастазы уже есть в почках.

Берта так страдала, что все черным-черно было вокруг нее и в ней. Она так страдала, что вместо слюны во рту была кровь. Она так страдала, что стала умолять этого невидимого, проклятого ЕГО:

– Помоги. Ты так много можешь. Спаси мне Толю.

– Ему нельзя помочь, – сказал он. – Смирись.

– Мне легче умереть.

– Ты не раз это говорила. А потом жила, работала, помогала людям, спасла ребенка. Ты справишься и на этот раз.

– Я тебя не понимаю: ты враг мне или нет?

– И враг, и нет, – отвечал он. – Я люблю тебя. Как никто и никогда не любил ни одну женщину.

– Ради меня ты можешь спасти его от боли?

– Да. Я сделаю это ради тебя.

– Кто ты?

– Я врач.

– Еще?

– Я воин.

– Еще?

– Я – твой хозяин. Твой раб. Обладатель идеи по имени Берта. Идеалист.

– Еще? Почему ты молчишь?

– Я – палач.

– Боже…

– Да. Боже. Я бы и с ним поборолся за тебя.

– Что мне делать?

– Работать. Я с тобой.

Берте уже давно было понятно главное. Кроме непонятных, томительных мучений, причиняемых ей продуманно и точно в определенное время, он действительно помогает ей работать, анализировать любую ситуацию, приходить к верным решениям. Она на текст одного и того же размера тратит раз в десять меньше времени. Этот текст как будто попадает к нему до того, как ляжет на бумагу. Ложится уже правленым. Ане Голицыной теперь уже незачем ставить на полях вопросительные знаки. Когда по тексту возникает необходимость задать вопрос Гуглу, Берта не успевает его набрать. Ответ появляется сам собой.

Как-то утром Берта ехала на работу и думала: прекрасно было бы узнать, что она все же сошла с ума. И ее бы лечили, пичкали таблетками, она бы стала тупой и сонной. Но этот кошмар бы ушел. И вдруг прямо перед ней на переходе черный джип вильнул и раздавил девочку… Люди бросились под колеса, заставили машину остановиться. Вылез из-за руля абсолютно пьяный пузатый поп с крестом на брюхе. Важно поговорил с дэпээсниками, они что-то записали, и он так же нагло уехал до того, как то, что было девочкой, собрали с дороги на носилки. Берта стояла, смотрела вслед этому джипу, задыхаясь от ярости, со звоном в голове и требованием немедленной мести этому попу-убийце. Она не додумала мысль до конца. Джип взлетел в воздух на предпоследнем, ею не произнесенном слове. Берта сквозь слезы увидела горящую рясу. На землю осела кучка костей, перемешанных с грязными мозгами.

Когда она смогла поехать дальше, раздался его спокойный голос:

– Ты поняла в очередной раз, что все очень серьезно?

Она поняла. В каждой мелочи. Иногда задерживалось недостаточно точное слово просто на кончике языка, приходила как будто сама собой замена. Да, все было очень серьезно.

После очередной записи Аня очень внимательно на нее посмотрела и сказала:

– Берта, ты становишься нереально, неправдоподобно красивой. Это замечают все. Ты красивее даже Виолетты. Это от счастья, да?

– Это от несчастья, да. Аня, у меня умирает Толя.

Ни с кем, кроме тебя, не могу об этом говорить. С новым главным как-то нет контакта. Ты не могла бы ему сказать, что нам нужно брать параллельных ведущих в программу? Я за себя теперь не ручаюсь.

– Я скажу, – в ужасе прошептала Аня.

Берта едва успела смыть макияж, как позвонил новый главный, преемник Бадаева:

– Зайдите, Берта Леонидовна.

Когда Берта открывала дверь кабинета, заново отстроенного после взрыва, она услышала очередной приказ, стукнувшийся о воспаленный мозг:

– Ты будешь работать. Одна. Это твой проект. А ты – мой проект.

И только после этого невыразительный, скучный новый главный в очках на кончике острого носа, сказал ей:

– Очень вам сочувствую, Берта Леонидовна. Но, к сожалению, нет возможности пойти вам навстречу. Мы не можем рисковать коммерческой целесообразностью этой программы. Соберитесь. Если нужна помощь, обращайтесь.


Глава четвертая
Капитуляция

Берта, конечно, продолжала работать. Она уже примеряла на себя роль главного кормильца семьи. Это оказалось самым легким – работать. У нее оказалось время для того, чтобы вести колонку «Слово публициста» в одной газете. Принимала приглашения других программ. Одно издательство предложило ей написать книгу очерков на темы, которым были посвящены передачи и фильмы. Позвонил режиссер художественных фильмов, предложил подумать о сценарии художественной картины по мотивам «Живодерской рати».

А время умирания Анатолия летело так стремительно и так до удушья медленно. Берта не могла уже дышать своими здоровыми легкими.

Однажды, когда она в очередной раз заметалась по квартире в ожидании часа, когда можно будет поехать в больницу, ей позвонили устроители благотворительного показа модных дизайнеров в помощь детским онкологическим центрам. Она согласилась, конечно. Старалась думать только об этом. О том, как это делается.

Показ состоялся через три дня. Берта должна была выйти в черном джинсовом сарафане, очень низко открытом и очень коротком, на прозрачных бретельках. Подол был весь на крупных металлических молниях, очень тугих. Они начинались почти на бедрах. Второе платье было длинным, из белого жатого хлопка. Оно открывало часть груди, затем свободно падало вниз, чтобы собраться внизу лепестками. Она вышла в черном сарафане и босоножках на высокой пробке, легко прошла до середины подиума и вдруг почувствовала, как заскользила, открываясь, сначала одна молния, затем другая. Берта сдержала панику, вернулась, как будто так было запланировано. Но она была в бешенстве. В такой момент, посреди ее трагедии. Ее протест был услышан. Дали приказ ее телу, и оно ответило предательским желанием. Ее оставляет даже она сама.

Показ закончился. Она вышла в белом платье. Дизайнер ее поцеловал. Моделям последние наряды подарили. Берта не успела переодеться. Позвонил хирург из госпиталя:

– Вы успеете попрощаться.

Она успела. Он увидел ее и вздохнул. Наконец сумел вздохнуть до глубины мертвых легких. И все. Берта медленно подошла к нему. К еще теплому и еще помнящему ее любовь, ее тело. Легла рядом в своем белом платье. Обняла, прижалась. Почувствовала, как напряглась ее грудь, как будто ей нужно покормить ребенка, которого она не успела родить Анатолию. А он так мечтал. Он строил для него дом.

Так они провели вместе два с половиной часа. Это время, когда человек еще прощается с землей.

Как-то она оказалась дома. Позвонила матери, Петру, Сергею Кольцову. Петр и Сергей сказали, что все хлопоты возьмут на себя. Берта еще смогла позвонить на работу, коллеги тоже пообещали помочь. Берта попросила пять свободных дней. Три до похорон и два после. Сказала Марии, что побудет одна в Москве.

И легла погибать в этом белом платье. Она так понадеялась, что на этот раз получится. Летели часы, она фиксировала смену дня и ночи. Вставала, чтобы сделать глоток воды. Иногда с отвращением смотрела на свое, уже не очень белое платье. Она отказалась от всего, что делают живые люди. Даже не мылась.

Через два дня ее грубо встряхнули.

– Встань, – услышала она. – Приведи себя в порядок. Не смей распускаться и опускаться. Ты не можешь так терять себя. Ты себе не принадлежишь.

Она подчинилась бездумно, как сомнамбула. Даже что-то поела. Сняла платье, положила его в стиральную машину, достирала до снежной белизны, повесила сушить.

Три дня закончились. В этом платье она и поехала хоронить мужа, чтобы он вспомнил день, когда Берта стала его невестой.

Она одна вошла в свою квартиру и после похорон. Не хотела, чтобы Юра видел ее такой. Дома бросила в прихожей туфли, там же скользнула из платья, оставила его на полу. Встанет – выбросит. Больше оно ей не понадобится. И легла, раскинув руки и ноги. Не ожидая ни света, ни вздоха, ни сна, ни тепла. Ничего не ожидая. Только существование без радости с тяжелым и острым чувством вины. Вот сейчас вина начнет казнить и ее. И приговором, высшей мерой будет отказ в смерти.

А помощь пришла. Берту качнула легкая волна. Теплый ветерок приподнял ее волосы, проник в темный и больной мозг. Он успокаивал ее, легко лаская, посылая светлые воспоминания, горькую дымную нежность.

– Ты ни в чем не виновата, – услышала она.

И увидела рядом крепкую мужскую шею, сильное плечо, почувствовала его запах. Это был его запах. Она почувствовала впервые, но пошла бы на него в толпе из миллиона человек. «Милый», – выдохнула Берта и обняла, видимо, уже во сне своего жестокого палача. И ночь стала нежной, и небо стало светлеть.


Глава пятая
Другая жизнь

Многие жалели Берту за ее кромешное одиночество. Такое, в котором самые близкие не в помощь. Кто-то уже наверняка злорадствовал. У нее давно появились завистники, а враги никогда не кончаются. И никто не смог бы догадаться о том, что именно одиночества ей остро не хватает. Невозможно выносить жизнь под постоянным требовательным и жгучим взглядом.

Как-то утром она встала, обнаженная, перед своим большим зеркалом, потянулась. Вспомнила то, о чем говорила Аня. Посмотрела на себя как со стороны, сквозь приспущенные от утреннего солнца ресницы. Да, она меняется. Это странные изменения для женщины с обугленной душой. На лице отблеск чужого огня. Глаза – глубокие и томные. Губы приоткрыты, будто для нескончаемого поцелуя. Грудь полная, как когда-то, но талия очень тонкая. Такая тонкая, что рука, которая сейчас легла на нее, как раз и была ее шириной – с его ладонь. И груди по очереди легли в его ладонь.

Но самое удивительное. Берта очень давно не стриглась, не подкрашивала волосы. А волосы постоянно сами укладываются в новые прически, меняют немного цвет.

– Что это? – спросила она у него.

– Я ищу оправу, – сказал он. – Я собираю коллекцию для своей галереи. Ты там разная, в разных освещениях и настроениях. И всегда моя. Я меняю ради тебя даже погоду.

– Зачем такая галерея?

– Люблю.

– Я ее увижу – эту галерею?

– Конечно.

– Только я увижу? – испугалась она.

– Нет, конечно. Я всего лишь владелец проекта. Но права равные у всех. Я – демократ.

– Получается, права голоса нет только у меня?

– Именно так и получается. Ты бы добровольно на это не пошла.

– Опять смириться?

– Да.

По ночам она пересматривала все свои дни. Все отношения. Мучилась, как всегда, виной и стыдом. Уходили только куда-то ненависть, злость и обиды. Когда закипали слезы, он говорил:

– Забудь. Закрой тему и этого человека. Родство – не смягчающее обстоятельство. Чье-то несчастье – не смягчающее обстоятельство. Ты выбираешь лучшее и достойное, и в том твоя миссия.

Капитуляция Берты началась с того, что она поймала себя на том, что не только в трудные минуты обращается с просьбой о помощи к своему невидимому кукловоду, который обладает ею не просто как реальный человек. Она обращается к нему по любому поводу, как никогда бы не обращалась ни к кому. Даже к Анатолию. Этот мужчина, которого она видит уже постоянно – во сне и наяву, – он открыл для нее совершенно новую женскую жизнь. Она даже не подозревала, что бывает и так: страх, ужас, полное беспомощное подчинение и неземное блаженство-мука. И откуда-то появившееся доверие, уверенность в постоянной, любящей поддержке.

Капитуляция стала полной и окончательной, когда Берта после ночи, в которой не было и секунды сна, – ночь и была этой одной секундой, – счастливо выдохнула: «Люблю».

– Вот и оно, – услышала она голос, от первого звука которого вздрагивала и взлетала над землей. – Как долго я этого ждал. Я счастлив.

– Кто я тебе? – спросила Берта.

– Когда тебя нашли и я первый раз тебя увидел, то сказал себе: это моя невеста. Когда я следил за твоими испытаниями, то думал: это моя возлюбленная. Когда ты была с другим мужчиной, я, погибая от ревности, думал: это моя любовница, я ее должен у него отобрать. Сейчас, после твоего «люблю», я знаю: ты моя жена. Мы будем обвенчаны, когда ты подумаешь обо мне: не «Он», как сейчас, а «муж».

Вот тут Берта и почувствовала себя избранной. Так предложение не делали еще ни одной женщине на земле.


Глава шестая
Ревность

Берту пригласили в международную группу тележурналистов, которые должны были создать панорамную картину происходящих в мире важных событий. «Горячие точки», последствия террористических актов, природных катастроф. Расследования криминала.

В Великобританию они приехали во время футбольного матча с Россией. Там начались столкновения фанатов, которые переросли в кровавую бойню.

На второй день съемок Берта возвращалась в гостиницу одна, пешком, уже без оператора. Перед нею шел одинокий прохожий, похоже, выпивший полный мужчина. Явно англичанин. А дальше… Берта не поверила своим глазам. Из машины вышла группа людей с камерами, и это были сотрудники их канала. Но не из ее программы. Руководила автор и ведущая другой передачи Елена Лосинская, толстая, грубая, мужеподобная тетка. Она была в джинсах, бейсболке, каких-то мужских ботинках. Она взмахнула рукой, и из машины, которая подъехала следом, вышли откровенно российские «качки», собранные и совершенно трезвые. Они по команде догнали полного англичанина и начали его методично избивать палками и ботинками. Работали как профессионалы: на камеры, чтобы была видна жертва, которая уже перестала стонать, растекаясь в лужах собственной крови. На крик Берты бежали полицейские, мчались с воем машины помощи.

– Тварь! – прошипела в лицо Берты Лосинская.

– Ты даже не предполагаешь, насколько я тварь, – ответила Берта. – Через несколько минут об этом узнает весь мир. Ты безработная в лучшем случае, но я буду бороться, чтобы ты села, криминальная мразь.

Машина с российскими телевизионщиками скрылась раньше, чем к ней подбежали бандиты. Бандитов повязали. Лосинская умчалась на такси. Берта дала полную информацию полисмену. Услышала заключение врача: мирный и полный человек умер от черепно-мозговой травмы. Побежала к гостинице, по дороге звонила всем в Москву, редактору Ане, которая ждала ее в гостинице. Мысленно продумывала текст заявления, которое сейчас выложит на основных мировых ресурсах.

Владелец канала перезвонил ей до того, как она вошла в вестибюль:

– Берта Леонидовна, вы что-то снимали? У вас есть доказательства тому, о чем вы сообщили?

– Я не снимала, не успела даже вытащить фотоаппарат. Но вы же понимаете, как убедиться в том, что я говорю правду. Нужно прямо сейчас запросить у Лосинской снятый материал. Не понадобится даже эксперт, чтобы понять, что снималась кровавая постановка. Запланированное убийство. Убийц взяли.

– Вы действительно собираетесь сделать об этом публичные заявления? Вы – наш сотрудник. Отдаете себе отчет в том, какие могут быть последствия для канала?

– Да. Я отдаю себе отчет в том, какие будут последствия для канала, который попытается это скрыть. Это невозможно уже скрыть!

– Видели только вы.

– Вот именно.

– Последствия для вас тоже не пугают?

– Да достало меня то, что меня пугают все кому не лень. Увольняйте сейчас.

– Минутку, не начинайте злиться и хамить. Нам нужно взвесить, с кем нам легче расстаться: с вами, чтобы обвинить затем в клевете по личным мотивам, или с Лосинской, которая работает у нас уже лет десять.

– Уже не нужно ничего взвешивать. Я решила.

– Прошу буквально пять минут. Мне нужно посоветоваться с редакционной коллегией: все на связи. Не делайте резких движений. Где вы?

– В холле гостиницы.

– Оставайтесь там.

Он перезвонил ровно через пять минут.

– Берта, группа Лосинской в срочном порядке отозвана. К ее приезду все будут уволены по статье, мы сами станем инициаторами возбуждения уголовного дела. Ее программа закрыта. Вас все устраивает?

– Да, – проговорила Берта. – Только мне очень плохо. Кажется, я заболела. Могу вернуться домой тоже?

– Нет. Продолжайте работать.

Берта еле дошла до своего номера, открыла дверь, и в это время ее просто сбили с ног и втащили в номер. До того как глаза полностью не залило кровью, она видела красное, толстое, потное, свирепое и нечеловеческое лицо ведущей телевизионного канала Елены Лосинской. Она не убивала ее, она поступала, как криминальное существо с человеком, для которого важно лицо – его работа. Когда Берта уже ничего не видела, она чувствовала, что у нее трещат скулы, зубы, наполняется кровью разбитый рот. Потом она не столько видела, сколько понимала, что Лосинскую оттащили, что ее, Берту, уже положили на кровать. Ей помогают врачи. Плачет громко и отчаянно Аня.

Берту продержали пару дней в клинике, перед выпиской к ней подошел врач, работающий в программе. Он протянул ей черную коробочку, похожую на ту, в которой были духи «Дорога в ад».

– Вам передали, – сказал он. – Таблетки, мази, кремы. Там и инструкции по применению. Через пару дней никаких следов не будет. Вы сможете работать.

Так и случилось. Берта уже ничему не удивлялась. Гематомы и раны рассасывались и затягивались просто на глазах, как во время тихой облавы, когда ей распороли ногу зонтиком. Кости и зубы оказались целыми.

Она чувствовала себя вполне нормально уже через несколько дней. И к ней зашел администратор группы, которая ждала ее выздоровления. Сказал, что группа хочет это отметить. Просто посидеть в пабе вечером, выпить пива, попеть, поболтать, послушать музыку. Она пошла, конечно. Как-то отлегло от души. Тяжесть растворилась в дружеском и теплом общении. Одиночества не было, грозного невидимого мужа не было. Понятно, что он в очередной раз ее спас. Вздрогнула Берта, только когда Аня рассказала: из редакции сообщили, что случилось с Лосинской. В аэропорту ее встретила полиция, отвезли в отделение, взяли показания и отпустили домой под подписку о невыезде. Она по дороге накупила спиртного, напилась и начала дома мыть пол. Так она объяснила практически на пальцах домашним обстоятельства, при которых упала лицом на пол, выбила себе челюсть и серьезно повредила шейные позвонки. В больницу была доставлена в тяжелом состоянии.

Берта почувствовала знакомый озноб, не знала, как спастись от неотвратимости понимания того, что произошло на самом деле. Именно лицо, не убита, а демонстративно искалечена, изуродована. То, что она пыталась сделать с Бертой.

Она сказала всем, что пойдет в номер, устала. Ее вызвался проводить самый симпатичный журналист из Польши. Петер Чернецкий, мягкий, добрый, разумный и откровенно влюбленный. Он проводил ее до номера и спросил: «Это возможно, если я войду к тебе?» Берте было опять так одиноко, ей захотелось, чтобы он вошел. Захотелось человеческого и мужского тепла. Но она испугалась последствий. И сказала: «Нет, милый». Зря, конечно, не удержала это слово «милый». Потому что Петер начал ее страстно целовать, а Берта почувствовала сразу везде тяжелые и жестокие руки. Петер был ни при чем. Его нужно было спасать. И Берта рванулась. Заперлась в номере изнутри.

И начала держать ответ. Она не знала, что это было – ненависть или любовь, страсть или наказание, но она не верила, что доживет до утра. Что с этим вообще можно жить, через такие унизительные и беспощадные ласки ее провели. На рассвете, не чувствуя себя уже ни человеком, ни женщиной, а лишь выпитым до дна бокалом, она увидела на своей груди его руку. Правую руку с тонким обручальным кольцом на безымянном пальце. И оказалась способной испытать пламя острой, как лезвие, ревности. Он женат! В другой, человеческой жизни он живет как нормальный человек с нормальной женой, и с ней он обращается как интеллигентный человек с женщиной. Боль была ужасной. Берта почти потеряла сознание. Точнее, она его, кажется, потеряла. И в этом спасительном тумане услышала:

– Вот так больно это бывает, милая. Ревность. За все нужно платить. Парень не пострадает.

Утром Берту разбудил луч, который заскользил по лицу, как теплая лапка какого-то нежного пушистого зверька. Она открыла глаза, шевельнулась, и вдруг со светильника над кроватью слетело тонкое обручальное кольцо. Она медленно его взяла и прижала к губам.


Глава седьмая
Я купил тебе дом

Берта прилетела в Москву одна. Оператор и редактор улетели с материалом на пару дней раньше. А ее задержали английские партнеры для заключения договора о сотрудничестве. В самолете она блаженно думала, что сразу поедет в Подмосковье к сыну и маме. От яркости и тепла этих мыслей, от чудесного занятия – она мысленно уже доставала подарки, видела, как благодарно сияют глазки Юры, – задремала. Проснулась от его голоса:

– Из аэропорта бери только такси. Не пользуйся услугами частников.


В Москве был уже поздний вечер. На стоянке такси ее опередила семья с большим количеством детей. Берта так устала, у нее так болела голова, что она была не в состоянии их пересчитать. Они пищали, смеялись и постоянно передвигались. У Берты закружилась голова. И тут рядом с ней остановилась черная машина, слишком дорогая для частного бомбилы. Возможно, кто-то прилетел тем же рейсом, подумала Берта, взяла сумку и шагнула к двери, которая распахнулась перед ней.

В тепле и свете комфортного салона она благодарно выдохнула:

– Спасибо, мне по этой дороге, поселок недалеко от Москвы.

И услышала рядом с собой такой знакомый, неотвратимый голос:

– Ты неисправима. Я же сказал: только на такси.

И Берта, как во сне, увидела на своем колене совершенно реальную мужскую руку. Его руку с тонким незагорелым ободком обручального кольца на загорелом безымянном пальце. У нее остановилось дыхание, она не могла рассмотреть при ярком свете его лицо.

– Я купил тебе дом, это недалеко, – сказал он. – Потом все объясню. Позвони маме, скажи, что задержишься еще на три дня. И что у тебя все хорошо.

До дома они не доехали. Он остановил машину у лесополосы метров через сто, опрокинул спинку ее сиденья…

Так они и познакомились наконец, Берта и ее неземная любовь, перевернувшая всю жизнь.

– Ты думаешь о том, как изменилась твоя жизнь из-за меня? – спросил он, поднимая ее. – Знала бы ты, как изменилась моя из-за тебя, сколько препятствий пришлось преодолеть, какую работу проделать. Скажу больше: моя любовь изменила много других жизней. Впрочем, это ты уже поняла.

– Как тебя зовут? – спросила Берта.

– Давай я пока назову тебе лишь имя. Не хочу, чтобы ты искала в Гугле информацию обо мне. Она неизвестна лишь воспитательнице детского сада, которая в совсем недавнем прошлом никогда не выезжала дальше Подмосковья и не интересовалась политикой. Мой поступок, эта наша встреча – чистый волюнтаризм с моей стороны. Не смог больше терпеть. Но через несколько дней мы расстанемся. Я буду по-прежнему рядом с тобой, но так, как раньше. В этом проекте для меня нет места. Ты должна продолжать свой самостоятельный путь. Меня зовут Антуан, Антон, Тони, как тебе нравится.

– Тони, – выдохнула Берта.

Они доехали до небольшого дома на дальней окраине пустынного поселка. Дом был почти в лесу. Антуан открыл ворота, въехал в небольшой зеленый, пахнущий ночью и тайной двор. Открыл ей дверцу машины. И дошли они только до террасы с дощатым сосновым полом. Запах сосны окутал Берту, когда она лежала на ее досках. И лишь когда он внес ее в дом, осторожно поставил на ноги в холле, зажег свет, она рассмотрела его лицо.

– Я так и знала, что у тебя карие глаза, – сказала она.

Берта впервые увидела лицо своего мужа.


Глава восьмая
Знакомство

Берта так давно, так нестерпимо хотела увидеть этого человека. Того, кто присвоил себе ее жизнь, подарил взамен какую-то совершенно другую. Ощутить его дыхание, запах, реальное присутствие, которое снимало бы это безумное ощущение непреходящего бреда. И вот это случилось. И она не может понять, стало лучше или хуже. В каком-то смысле – это запредельно хорошо. В другом – практически невыносимо. Уже не спрячешься в сон и не проснешься с мыслью, что в твоей власти в этот сон больше не возвращаться. Что ты свободна. Что все как у всех. Просто странная судьба, непонятные события, а не этот конкретный человек. Этот мужчина, которого она встретила только что.

Он построил для нее дом, в котором не закрывается ни одна дверь. Он заходит внезапно и без предупреждения. Он не сдерживает своих желаний ни в какой ситуации. У нее валится из рук посуда на кухне, что-то горит, что-то проливается на пол, ей некуда спрятаться, чтобы скрыть волнение и ответ на все его прихоти. А этот ответ… Он пугает ее больше, чем его призыв. Совсем исчез протест. Она иногда ненавидит себя за безволие, за это позорное и сладостное подчинение. Она по-прежнему теряет одежду, а он стоит рядом и просто смотрит, не делая движения рукой. Он истребляет ее стыдливость, сдержанность и покой. Она не может понять, зачем. Его ответ по-прежнему скуп: «Люблю».

На второй день этих нереальных каникул они поехали в поселок в магазины за продуктами. Шли, как родные, самые близкие люди, которым не нужно говорить, чтобы слышать друг друга. Навстречу им из одного магазина вышел мужчина, по-хозяйски осмотрел Берту, проходя близко мимо, легко придержал за локоть. И все.

На обратном пути Берта не могла даже поверить в то, что ей стало ясно по напряженной тишине в машине. Антуан собирается сделать из этого проблему.

– Нам не нужно поговорить? – спросил он, когда они вошли в дом.

– Если ты начнешь тему этой глупости, я не собираюсь в этом участвовать, – отрезала Берта. – Теперь, когда мы рядом и тебе не нужно изображать потустороннюю больную силу, это слишком нелепо. Могущественный человек, который занимается проблемами мира, не может быть таким идиотом.

– Продолжай, – сказал он.

Ей показалось, что он сознательно провоцирует ее агрессию и лишает ее возможности с нею справиться. Берта не узнавала себя, когда кричала:

– Ненавижу! Ты кажешься мне насильником. Это не любовь, это издевательства! Ты подонок, убийца, коварный мерзавец! Я с тобой не добровольно! Не забывай об этом ни на минуту.

И вдруг увидела, как он расстегивает ремень на брюках. Ей захотелось выцарапать ему глаза. Она крикнула:

– Не смей меня трогать, урод!

Он опустил руки.

– Итак, мы с тобой увиделись. Я узнал впечатление. Этого достаточно, пожалуй.

– Нет, – испугалась Берта. – Это просто злость. Это не впечатление.

Она даже не поняла, как они оказались в спальне. Сколько времени прошло. Она чувствовала не себя, а только его в себе… И тут он опять спросил:

– Договорим?

– Оставь меня, – прохрипела она.

И он сделал это! Берта не могла поверить, но он встал и ушел. Через какое-то время она услышала, как со двора выехала его машина. Она не знала такого потрясения. У них три дня! Он бросил ее на второй. Он все это устроил как очередное испытание для нее. Ей стыдно было себе признаться, но через полчаса она понимала, что переживает настоящее горе. Ей не хотелось жить.

Берта встала, оделась, взяла сумку с вещами и деньгами. Проблем нет, вещи с ней, ворота и двери этого дома не запираются. И она побрела через двор к дороге – ловить машину.

Обратно вернулась на его руках. И опять не могла себя сдержать: плакала вслух. Поздно вечером, счастливо изнуренная, она сидела напротив него на кухне и смотрела в его лицо. Какое счастье – видеть это лицо. Благородная голова с седым ежиком, проницательные глаза, которые смотрят на нее, постоянно меняя выражение. Они то призывные и почти циничные, то ласкающие, то печальные, то знающие все о ней, чего она сама не знает. На впалых щеках – морщины, губы твердые и такие разумные, что ли… Подбородок властный. Он мог быть римским гладиатором, ему пошла бы корона, он один на свете…

– О чем ты хотел договорить? – спросила она.

– Я всего лишь хотел узнать, чем тебе так понравился тот мужчина?

– С чего ты взял?

– Только не надо мне врать. Ты же знаешь, что я всегда в твоей теме. Ты на него отреагировала. В предыдущем магазине, когда я оставил тебя в очереди, на тебя практически навалился парень, гораздо более красивый, но ты отодвинулась от него с брезгливостью. Вот и все, что я хотел спросить. А ты выдала такую бешеную реакцию.

– Ничего не понимаю. Ты – такой умный, тонкий, глубокий, все знающий человек. О возможностях и способностях просто молчу. И такая ерунда. Какой-то уровень детского сада в выяснении отношений.

– Это все, что тебя волнует?

– Нет, не все. Наши отношения. Близкие отношения. Я никогда не знала, что возможны такие отношения между родными людьми. Такие откровенно бесстыдные, жестоко циничные, безнравственные…

– Тебе они такими кажутся?

– Да… Иногда.

– Я дам тебе два ответа. Красота не бывает низкой и безнравственной, а любить тебя – это высшая красота. И второе: задача нашего проекта – раскрыть тебя не как бойца передовой, а как великолепную, полноценную женщину.

– Я боялась, что ты это скажешь. Что это тоже эксперименты какой-то твоей банды или как там это называл Бадаев. У вас виварий для одной крысы.

– Знаю, что боялась. Да, наша банда – это всего лишь самые передовые политики мира, известные ученые, писатели и режиссеры. Врачи, физиологи и психологи. И в нашем виварии – языческая богиня, которую с таким трудом нашли на земле. Мы, конечно, безумно развлекаемся, глядя, как ты теряешь свои халаты и юбки. Больше нам просто нечего делать. Берта, ты давно уже сама – серьезный профессионал. И ты в глубине души понимаешь, что в тебе отпускают на свободу только то, что в тебе есть. Судьба наказывает не за исключительность, а за убийство собственной личности. Мы всего лишь фиксируем, как ощущаешь ты все, что происходит вокруг, чужие беды и радости каждым миллиметром своей обнаженной кожи. И мы с тобой наконец вышли на партнерский уровень. На уровень честного и прямого разговора. И добавлю еще раз третье, то, о чем ты постоянно забываешь. Есть коллективный интерес, и есть мой. Мой, человека, который посвятил тебе жизнь. Как я тебя могу оскорбить своим обожанием? То, что я с тобой делаю, – это не похоть и не разврат. Я просто истребляю все табу, навязанные с детства фобии и запреты, которые уничтожали такую сверхэмоциональную и гиперсексуальную женщину.

– Зачем?

– Кроме того, что это безумно приятно, это задача. Сделать тебя свободной. Чтобы ты была способна ценить любое проявление свободы в других людях. В такой степени только тебе это дано, но ты все еще и это пытаешься в себе давить.

– То ли я совсем глупая, но ни из объяснений Бадаева, ни из того, что говоришь мне ты, я так и не поняла, как это делается. Когда я одна и слышу твой голос, чувствую твои прикосновения, то, как щенок, который слышит хозяина и не видит его, начинаю тебя искать по углам комнат, за мебелью, в окне…

– Техника нашего контакта… За ним большая наука, неслыханная работа. Многие отдали бы состояния, чтобы услышать то, что я тебе сейчас скажу. Ты, конечно, понимаешь, что это телепатия. Но я – не Калиостро, не гений дистанционных воздействий. Я просто практик, купивший идею и основавший маленькую и невиданную по уровню империю. Три года назад Эрик Лейтхард поведал миру о создании портативных электронных приборов для сканирования мыслей объектов на любом расстоянии и передачи импульсов. Андреа Стокко давно занимается этим с помощью Интернета. Твой эксперт, самый умный из вас, уже понял, в чем дело. Но и Эрик, и Андреа очень бы удивились, узнав, какой это для нас вчерашний день, – то, что они делают. Мы не привлекаем к себе внимание, как это случилось с Эриком, который подвергся атакам спонсоров, разведок и криминалистов, жаждущих получить его приборы. Наша цель требует тайны. Мы просто работаем. А с тобой… Мне больше не нужны приборы. Я всегда с тобой на одной волне. И ты давно мне отвечаешь. Ты – чуткая и восприимчивая, как самый совершенный музыкальный инструмент. В одном я точно один. Никто, кроме меня, с помощью всех взятых вместе приборов не смог бы так покорить женщину, как это удалось мне. Ощущать ее на расстоянии, ласкать, добиваться взаимности. Я ведь отбил тебя у мужа, когда мы еще не виделись, да?

– Да… И это меня так беспокоит. Ты знаешь, о чем я.

– Конечно. Я не приближал его смерть. Конечно, мы поставили диагноз раньше тебя и врачей. Лучшие онкологи дали ответ: это не болезнь. Это разновидность смерти. Жизненный ресурс исчерпан. Его организм, рассчитанный на жизнь обычного человека, не вынес ни слишком сильную любовь, ни таких нереальных потрясений. Это был очень хороший, красивый, искренний, сильный и слабый мужчина. Мы сделали все, чтобы он не узнал физической боли.

– Владик?..

– Владик. Тот случай, когда ясно, что самые совершенные приборы всего не могут предусмотреть. У нас есть программы, просчитывающие действия людей, которые находятся в поле внимания. Но есть враждебные мозги даже по отношению к этим программам. Не было твоего сына в наших главных факторах риска. Ребенок! Не с тобой! Под присмотром твоей матери… Я виновен, стало быть. И как человек, как прожженный циник я не смог себе такого представить. Убить ребенка. Берта, это было моим самым большим поражением, самой большой виной перед тобой. Все, что я мог, – это быстрая казнь. Исполнителя и заказчика – Червонского, сделавшего такой подарок своей Инессе, которую не знал, как ублаготворить. Их расстрелял наш офицер. Этого киллера твои сыщики не найдут.

– Я поняла. Я сейчас уйду в спальню и одна там попробую вздохнуть и еще раз это принять.

На третье утро до того, как открыть глаза, Берта подумала: «Третье утро. Что же мне делать? Его же нельзя уговорить остаться здесь еще на день». И увидела, что его рядом нет. Похолодела, выбежала… Увидела его в кухне. Он курил и смотрел на дверь: ждал ее. Долго и молча рассматривал. А потом произнес неожиданные слова:

– Я воспитал в тебе чудовищную эгоистку, тебе не кажется?

– Нет. Ты о чем?

– О твоих мыслях. Ты думаешь: мне хорошо, мне плохо, мне будет плохо, я его ненавижу, я его люблю… Похоже?

– Да. А ты как думаешь?

– Как говорю с тобой каждый день. Я думаю: тебе не больно, не страшно? Ты не устала? У тебя ничего не болит? Я говорю: тебе идет это платье. Я говорю: злись, кричи, только не прячь ничего в себе. Я говорю: иди ко мне, я тебя утешу… А сейчас ты проснулась с мыслью: что мне делать без него?

– Что не так, дорогой?

– Ты не заметишь ни за что, как тяжело и больно мне. Я дорвался до тебя. От меня не зависит, сколько мы пробудем вместе. Ты должна быть одна. Это твое шоу. Оно важно многим. Но я погибаю, выпуская тебя из рук. В таком прямом, человеческом смысле. И сейчас мне хочется, чтобы ты меня утешила. Я знаю, что подчинил тебя себе. Но я не справился с собой. Своим обожанием я создал женщину-нарцисса. Не возражай, я по поводу тебя всегда прав. Через два часа собираемся. Можешь звонить маме. Я отвезу тебя.

Они ехали молча, утопая в общей тоске и нежности расставания. У ворот загородного дома Берты Антуан достал из багажника большую коробку:

– Это подарки Юре. Поцелуй его за меня. Я туда не войду.

Он притянул ее к себе, сразу оттолкнул, пошел к машине и вдруг остановился:

– Берта, я приеду за тобой через два дня. У меня не получилось тебя отпустить. У нас будут еще два дня.

И все изменилось. Берта влетела во двор, где ее все уже ждали, такой счастливой… И столько радости она увидела, и столько всего ей рассказали. Юра и Мария получили приглашение в Америку от семьи Кузьмы. У Юры множество друзей: и в поселке, и гости из центра «Антонтутрядом», которых к нему привозят, им доволен репетитор по английскому, учитель гимнастики и танцев, у него есть любимые книжки, музыка, игры…

Туся бегала и визжала от восторга, глядя на них всех. А Джессика к Берте не вышла.

– Она грустит по хозяину, – сказала Мария. – Ест, пьет, но все больше лежит под деревом.

Берта подошла к Джессике, поцеловала в холодный мокрый нос, приласкала…

А через два дня, когда она уже собралась, чтобы выйти на дорогу к Антуану, раздался крик Амины:

– Джессика умерла.

Берта выбежала к машине, у которой спокойно стоял Антуан, вся в слезах. Она так отчаянно рыдала всю дорогу, что он даже не пытался ее утешить.

Они вошли в холл своего дома.

– Я ничего не могу с собой поделать, – выговорила Берта. – Давай я одна куда-нибудь спрячусь на часок, я успокоюсь.

– Часок – это так долго, – ответил он. – Я даже растерялся. Такое отчаяние. Не могу сообразить, как тебе помочь. Решил не соображать. Решил, не соображая, помочь тебе тем одним способом, который мне всегда приходит на ум, когда я тебя вижу…

Это у него получилось, как не получилось бы ни у одного другого человека на земле.

– Оставайся, пожалуйста, эгоисткой, нарциссом, ссорься со мной, говори, что ненавидишь. Только не плачь, не грусти. Оказалось, это единственное на свете, с чем я не справляюсь. Ты такая… Осознай наконец какая. Тебя нашла наука и техника одну на земле. И только я – счастливый обладатель – знаю твой запах, сладость твоего дыхания, жар твоего лона.

– Как давно ты меня знаешь?

– Сейчас покажу.

Антуан встал и вернулся с планшетом. Там была фотография Берты на пляже в Болгарии, куда она однажды возила детей отдыхать по обмену. Она стояла на песке у моря на коленях и, обняв свернувшегося у нее в ногах малыша с мокрыми завитками, смотрела в объектив. Улыбалась, вся казалась облитой золотым дождем. Снимок явно подвергся какой-то особой обработке. Та фотография была обычной, любительской.

– Сначала я выбрал тебя из миллионов изображений. Потом со мной согласилась техника. Вот такое получилось простое решение сложной задачи. А в историю с Рексом ты ввязалась уже не без нашей помощи. Это и был первый уровень. Ты – трусиха. В приют без нас, наверное, ни за что бы не поехала. Я подтолкнул тебя…

Прощаешь?

– Нет, – улыбнулась наконец Берта. – Ненавижу, как ты и просил.


Эпилог
Берта и Антуан

Как причудливо тасуется колода, господа.

Михаил Булгаков

Причудливо тасуется колода. Жизнь Берты была так полна событиями, так меняла очертания, как ей никогда не хватило бы воображения придумать. У нее выходили документальные фильмы, вышла книга очерков, в художественном фильме по своим сюжетам она сыграла себя. В сутках у нее для сна оставалось несколько часов, поскольку ночи по-прежнему были заполнены Антуаном. Независимо от того, видела она его рядом с собой или нет. Да и не ночи. Она получала много разных предложений, но решение было за ним – принять или нет. Неудачные материалы или куски других работ к утру просто бесследно исчезали из документов до того, как она сама их открывала, чтобы переделать. По результатам ее журналистских расследований возбуждались уголовные дела. По ее инициативе лишались своих постов крупные деятели. И были войны и катастрофы, которые носили прежний мистический характер и не были на самом деле совпадениями. Бой со злом продолжался, и она в него плотно включена.

А ее главной бедой оставались ложные по сути разлуки с Антуаном. Их контакт не прекращался ни на минуту, в том числе и сексуальный. А Берта стала страшно тосковать, когда не видела его. Часто злилась, предъявляла претензии. Когда Юра с мамой уехали в Америку по приглашению Кузьмы, Берта готова была лезть на стенку от того, что все в ее жизни – обман. Одиночество – обман. Любовь – обман. Встречи – короткая неправда. Разлуки – правда и горе. У него не хватало слов и тайных ласк, чтобы ее утешать, топить в своем желании. Они ссорились. Она опять говорила только о себе. Он – только о ней.

Берта настолько привыкла к страховке, что совсем забывала о чувстве самосохранения. Однажды она приехала со съемочной группой на очередной пожар – поджог дома инвалидов. Увидела кого-то на подоконнике открытого окна и бросилась туда перед пожарными. Упала вместе с безногим стариком, они оба горели.

В ожоговом центре ей срочно снимали ожоги лица и рук, примчалась какая-то бригада, перевезли в маленькую клинику, там справились быстро с помощью какого-то сверхсовременного оборудования, какого в России никто еще не видел.

Когда Берта пришла в себя, голос Антуана произнес:

– Когда ты начнешь соображать, что бывают необратимые ситуации? Необратимые даже для меня. Скорее всего, ты мне будешь нужна изуродованной, искалеченной. Но ты взрослый человек и знаешь, чего стоишь. Ставка больше многих жизней. Да, в грубом, денежном отношении. Это суммы, с помощью которых можно изобрести что-то, что положит конец пожарам на земном шаре в принципе. Раз мы на это пошли, стало быть, выбрали приоритет.

Берту больше всего ранили, конечно, слова: «скорее всего» и «денежное отношение». Она опять рыдала, что стало совсем уже дурной привычкой, протестовала, обижалась на всю жизнь. У нее все болело, ей было страшно задним числом, а ее так пожалели. Думать о фантастическом масштабе того, во что ее втянули, она не могла. И категорически отказалась в это вникать.

У нее появилась свободная неделя, когда она лечилась, спала и ела то, что приносила ей Амина. Как-то вечером, в тоске и потерянности, она сидела на кухне и вместо правильной еды ела любимый шоколадный торт. Как когда-то, когда гасила неприятности сладким. Торт незаметно кончился. Антуан не был на связи с ней целый день. Наверное, опять наказывает. Берта вошла в ванную, сняла халат и стала озабоченно разглядывать то, что показалось ей жировым отложением на бедрах. И тут раздался его голос:

– Это шоколадный торт.

– Ты же сам сказал, что мне нужна глюкоза при моих нагрузках, – возмутилась Берта.

– Она тебе нужна. Но речь не шла о торте целиком в один присест, моя дорогая.

– Тебе не нравится, что я поправилась?

– Мне безумно все нравится. Я ответил на твой вопрос. И так затосковал по тебе. Боготворю. До того как я тебя узнал, в моей жизни была лишь вера в возможности человеческого разума.

А тосковать вместе, не разлучаясь, – это уже был выход. Так причудливо все у них было.

Были периоды, когда Берта его переставала чувствовать надолго. Иногда это сопровождалось каким-то холодком в груди, ознобом, который появлялся от ступней вверх, блокировал все в мозгу. Она шла к компьютеру, читала новости и всегда находила какое-нибудь важное сообщение. Уничтожен очередной отряд террористов. Спасены очередные жертвы катастрофы. Приговорен к казни очередной диктатор. Она точно знала: он там.

Однажды этот холодок настиг Берту, когда они с Антуаном были в их доме. Она нашла новость о Гаагском трибунале, который приговорил к пожизненному заключению президента, обвиненного в геноциде против своего народа. Там было видео. Она увидела в зале суда Антуана. Сосредоточенного, сурового, в деловом костюме, с резкой морщиной посреди широкого лба. Берта посмотрела на число: три дня назад. А они приехали только сегодня. Немного отлегло от сердца. Но она все равно бросилась в его кабинет. Он сидел за столом и смотрел на дверь.

– Иди ко мне, детка. Ты прочитала? Да, все так. Когда тебе что-то кажется, тебе это не кажется, ты же знаешь.

– Поцелуй меня, – прижалась Берта, сев к нему на колени. – Давай спрячемся от этого всего.

– Как же я жду всегда, чтобы ты меня сама об этом попросила. Конечно, нет ничего важнее твоего желания.

– Даже такие ужасные твои дела?

– Все прекращается, когда наступает момент обладания любимой женщиной. Бои прекращаются, грозы затихают, убийцы умирают во сне. Для меня сейчас существует одна мировая проблема – растопить навсегда твой протест. Заставить тебя поверить мне безоговорочно. Чтобы ты так, сама, приходила ко мне всегда.

– Опять это слово – «заставить».

– Это просто мое слово. Я их всего лишь не выбираю. А с тобой оказалось все так тяжело. Ты знаешь, что ты очень тяжелый и сложный человек?

– Может быть. Что ты имеешь в виду?

– Ты не рассчитываешь силы удара. Ты, нежная, слабая, беззащитная женщина, способна причинять страшную боль. С этим едва справляюсь я, очень сильный человек. Мои руки держат не только ремень, но и нож, любое оружие. И ты способна одним коротким словом вызвать мое отчаяние, иногда панику, какой я еще не знал. При этом я знаю, что сейчас я для тебя «урод», а через пять минут прикажу тебе сказать «люблю – не могу». Но ты среди огромного количества других, разных людей. Ты понимаешь? Я не поучаю. Но я действительно учу тебя сдерживать свой прекрасный гнев, свою графскую надменность и высокомерие красавицы. Это твое смертельное оружие. Ты можешь сделать кого-то несчастным, не заметив этого.

– И это говоришь ты, который…

– Да, я, который убивает. У меня своя миссия, у тебя – своя. Мне так хочется, чтобы ты всегда нежилась в моих объятиях, чтобы тебе ничего не нужно было делать, кроме поисков удовольствия для себя и своих близких, чтобы ты не знала горя и тоски. Но от тебя ждут реакции и решений. Ты рождена для счастья и обожания, но за окном живодерская рать. И мы победим с тобой. Ради тебя. К власти над миром должны прийти мужчины, способные защитить и удержать в руках своих женщин. Такой простейший критерий для отбора единомышленников в борьбе со всемирным злом. Ответ, данный Бадаевым, на вопрос: как. Скоро ты все узнаешь и увидишь сама. Я тебя испугал?

– Да. Но все равно люблю.

БЕЗ КОНЦА


Сноски


1

Законопроект 2012 года, который запрещает гражданам США усыновлять российских детей, после гибели в приемной семье двухлетнего мальчика Димы Яковлева.

(обратно)

Оглавление

  • Предисловие
  • Часть первая Берта и любовь
  •   Глава первая Встреча Берты
  •   Глава вторая Встреча Рекса
  •   Глава третья Встреча Анатолия
  • Часть вторая Враги
  •   Глава первая В этой чудной стране
  •   Глава вторая Берта
  •   Глава третья Анатолий
  •   Глава четвертая Светлана
  •   Глава пятая Евгений
  • Часть третья Паутина
  •   Глава первая «Приют Инессы»
  •   Глава вторая Виолетта
  •   Глава третья Вечер Берты
  •   Глава четвертая Ночь Амины
  •   Глава пятая Борис Георгиевский
  •   Глава шестая Червонский
  •   Глава седьмая Инесса
  • Часть четвертая И не жизнь, а другая какая-то боль
  •   Глава первая Погоня
  •   Глава вторая Показался ей месяц над хатой одним из ее щенков…
  •   Глава третья Контрольный выстрел
  •   Глава четвертая Юра из детского дома
  •   Глава пятая Организация снимет квартиру
  • Часть пятая Тихая облава
  •   Глава первая Платье с цветочным узором
  •   Глава вторая Поперек огня
  •   Глава третья Солнечная нить
  •   Глава четвертая Любовь
  •   Глава пятая Охота
  •   Глава шестая И война
  • Часть шестая PASSAGE DE Enfer – Дорога в ад
  •   Глава первая То ли рай, то ли ад
  •   Глава вторая Первая победа Берты
  •   Глава третья Победа Анатолия
  •   Глава четвертая Победа Кольцова
  •   Глава пятая Минус один
  •   Глава шестая Победа генерала
  • Часть седьмая Моя роскошная избранница
  •   Глава первая Большие перемены
  •   Глава вторая Юратутнаш
  •   Глава третья И мне до боли ты нужна
  •   Глава четвертая Операция
  •   Глава пятая Счастье амины
  •   Глава шестая Умар вернулся
  • Часть восьмая За болью – дым
  •   Глава первая Измена
  •   Глава вторая Это он. Он?
  •   Глава третья Горе-казнь
  •   Глава четвертая Капитуляция
  •   Глава пятая Другая жизнь
  •   Глава шестая Ревность
  •   Глава седьмая Я купил тебе дом
  •   Глава восьмая Знакомство
  • Эпилог Берта и Антуан
  • X