Роберт Уоллес - Искусство шпионажа: Тайная история спецтехники ЦРУ

Искусство шпионажа: Тайная история спецтехники ЦРУ 11M, 568 с. (пер. Алексеенко)   (скачать) - Роберт Уоллес - Кит Мелтон - Генри Шлезингер

Роберт Уоллес, Кит Мелтон, Генри Шлезингер
Искусство шпионажа: Тайная история спецтехники ЦРУ

Переводчик и консультант Владимир Алексеенко

Редактор Юлия Быстрова

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры С. Мозалёва, М. Миловидова

Компьютерная верстка A. Фоминов

Дизайн обложки А. Антюков

В книге использованы фото из архива К. Мелтона

Фото на обложке shutterstock.com


© Robert Wallace, H. Keith Melton, and Henry R. Schlesinger, 2008

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2017


Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Посвящается коллективам TSS, ТSD и OTS, которые служили своей стране с терпением, мужеством и честью, незаметно, без шума, обеспечивая разведку специальной техникой



Предисловие

7 сентября 2001 г., за несколько минут до появления в штаб-квартире ЦРУ, куда я ехал, чтобы прочесть доклад, посвященный 50-летию Оперативно-технической службы (OTS), я был вынужден вернуться в город на встречу. Слова об угрозе терроризма, которые я собирался сказать нескольким сотням офицеров OTS, собравшимся тем утром, оказались пророческими: 96 часов спустя «Аль-Каида» атаковала нашу страну. Эти слова актуальны и сегодня, когда Америка противостоит терроризму на всех континентах. В течение пяти десятилетий офицеры OTS, их удивительная специальная техника играли жизненно важную роль практически во всех крупных оперативных мероприятиях ЦРУ. По словам Джима Пэвита, заместителя директора по оперативной работе в период моего пребывания на посту директора ЦРУ, OTS «решала нерешаемые технические задачи».

OTS была создана в 1951 г., в начале холодной войны, для противодействия угрозе, которая значительно отличалась от того, с чем Америка сталкивается сегодня. На протяжении 50 лет OTS показывала великолепные результаты применения новой техники разведки в соответствии с потребностями каждой эпохи. Требовались ли для операций ЦРУ микрофотокамеры, аккумуляторы размерами с ноготь или проездные документы с уникальными оттисками печатей, OTS всегда волшебным образом выполняла запросы разведки.

В 1951 г. Соединенные Штаты и западная демократия схлестнулись в битве с идеологией наступающего коммунизма, которую исповедовал СССР со своим ядерным потенциалом. В те смутные времена руководители совсем еще молодого ЦРУ – директор Уолтер Смит, его заместитель Аллен Даллес и перспективный оперативный офицер Ричард Хелмс рассматривали специальную технику, как средство разведки для обеспечения решающего преимущества над Советским Союзом и его партнерами. Опираясь на опыт Второй мировой войны и работу в Управлении стратегических служб, они пришли к выводу, что лучшими были операции, в ходе которых технические специалисты взаимодействовали с оперативными офицерами. Они утвердили концепцию, которая была и простой и блестящей – для решения своих оперативных задач ЦРУ будет применять весь потенциал технических изобретений Америки, как созданных при участии государства, так достижений частных компаний. Именно на этой базе появилась легендарная OTS.

В этой книге рассказано, как на историю нашей разведки повлияла спецтехника и люди, ее создающие. Перед каждым директором ЦРУ стоит дилемма: как сохранить государственную тайну и удовлетворить право американского общества знать, что делает его правительство. Секретность – неотъемлемая часть профессии разведчика, и потому защита конфиденциальных источников и специальных методов – это священный долг каждого офицера ЦРУ. К сожалению, были случаи, когда из соображений секретности приходилось скрывать информацию, которая уже давно потеряла свою оперативную и политическую актуальность, но привлекала пристальное внимание общественности. Излишня секретность приводила к ошибкам в политических решениях, к спекуляциям касательно деятельности ЦРУ и к историческим заблуждениям. Для ЦРУ поддержание общественного доверия, ответственное и точное предоставление информации – разумный и необходимый шаг.

Тысячи книг и лент новостей о деятельности ЦРУ рассказывают, как правило, о больших технических проектах, таких как самолеты-разведчики U-2, спутники и перехват информации или о шпионах, которые работали на ЦРУ или против американских интересов. В этих материалах специальная техника как важнейший элемент агентурных операций часто закрыта от читателя драмой человеческих характеров. Слишком мало написано о том, как рождалась спецтехника, и о тех людях, которые ее создавали. В этой книге представлен великолепный исторический рассказ о вкладе в американскую разведку коллектива талантливых и разносторонних ученых, инженеров, мастеров, художников и техников. Это история слияния в ЦРУ технических инноваций с мастерством классического шпионажа и призыв к талантливой молодежи присоединиться к борьбе против новых врагов Америки.

Авторы этой книги были моими коллегами и друзьями на протяжении многих лет. В этой совместной работе по изучению истории разведки они использовали как оперативную практику, так и свой жизненный опыт. Во время моего пребывания на посту директора ЦРУ Роберт Уоллес возглавил OTS после 25 лет службы в качестве оперативного сотрудника и руководителя. На протяжении всей 32-летней карьеры он многократно награждался за свои успехи. Бизнесмен Кит Мелтон более 20 лет занимается историей ЦРУ. Он прекрасный лектор, автор бестселлеров, признанный в мире коллекционер и специалист по истории технических систем разведки.

Черновик моей речи от 7 сентября 2001 г. заканчивался словами: «XXI век будет ставить все больше задач для нашей разведки, и предстоящие годы станут испытанием для OTS». Через четыре дня эти испытания начались. После событий 9 сентября в ЦРУ снова обратились к техническим новинкам OTS, призванным выявлять и обезвреживать самых беспощадных врагов, действующих в информационной среде, созданной Интернетом и цифровыми технологиями. Книга подробно рассказывает об операциях периода холодной войны и мероприятиях против террористов, сурово предупреждает наших противников и поддерживает тех, кто ценит свободу и понимает, что победа будет за нами.

Джордж Тенет,
директор ЦРУ в 1997–2004 гг.


Предисловие к российскому изданию

В большинстве зарубежных рецензий на данную книгу есть фразы: «Не пропустите этот труд, ничего подобного ранее не было написано!» Откуда такое единодушие? Что за причина, которая заставила ветеранов спецслужб и профессиональных историков высказываться столь категорично?

Среди профессий офицеров разведки есть одна уникальная, о которой действительно неизвестно ничего. Даже в шеститомном фундаментальном издании «Очерки истории российской разведки», созданном ветеранами ПГУ КГБ СССР под руководством генерала В. А. Кирпиченко, где можно найти все, оперативно-технической службе отведено всего полтора листа.

Как сотрудник этой службы с 20-летним стажем, работавший со спецтехникой по обе стороны Атлантики, я решился исправить это недоразумение, посвятив переводу и редактированию данной книги почти два года. Мне представляется, что практически все аспекты деятельности оперативно-технической службы ЦРУ совпадают с работой аналогичного подразделения советской разведки. Российские читатели теперь сами могут сделать вывод о том, насколько интересна и уникальна эта профессия, историей которой я занимаюсь уже как пенсионер.

Так случилось, что я оказался первым офицером-техником ПГУ КГБ, в руки которого попал фотоаппарат-зажигалка Т-100 (он детально представлен в нескольких главах), когда незадачливый агент ЦРУ потерял это секретное изделие на партийном собрании. Разбирая и собирая Т-100 перед отправкой в Центр, я, молодой офицер КГБ, вдруг обнаружил, что у специальных камер Комитета, который справедливо считался мировым лидером в оперативной фотографии в период холодной войны, имеется конкурент.

Книга показывает огромный технический потенциал, который специальные службы могут использовать в своей секретной деятельности, а также закрытый процесс разработки, поиска и создания уникальных устройств и систем, которые профессионалы называют «спецтехника». И, наверное, самыми интригующими в этой книге являются воспоминания ветеранов оперативно-технических служб США, организаторов и участников сложных и дерзких операций, проведенных в том числе в Москве в ходе противостояния советской контрразведке.

Ссылаясь на мнения ветеранов ЦРУ, авторы приводят в книге различные высказывания о деятельности КГБ, объективность которых, я надеюсь, читатель оценит сам.

Возможно, настала пора рассказать широкой аудитории о том, чем гордится история оперативно-технической службы советской разведки? Оставляю этот вопрос читателю, который всегда прав!

В. Н. Алексеенко,
сотрудник оперативно-технической службы ПГУ КГБ в 1973–1992 гг.
подполковник в отставке


Введение

В августе 1995 г. Дэвид Коэн, новый заместитель директора ЦРУ по оперативной работе, вызвал меня к себе. «Я хочу, чтобы вы взялись за руководство Оперативно-технической службой (Office of Technical Service – OTS) в Директорате науки и техники. – заявил Коэн. – Нам там нужен свой человек из Оперативного директората, и я думаю, что вы подходящий кандидат».

Коэн, возможно, намекал на то, что я обращался в программу космических полетов НАСА. Почти 25 лет я прослужил оперативным офицером ЦРУ, а в последние полтора года работал в подразделении ревизий. Мне стукнуло 51, и я уже не участвовал в оперативных мероприятиях разведки, занимаясь кадровыми и бюджетными вопросами. Все это настраивало меня на скорый выход на пенсию.

– Я никогда не работал в Директорате науки и техники. Я специалист по историко-политическим исследованиям оперативной деятельности. Вообще-то я парень с аналоговым мышлением, плохо знакомый с цифровым миром, и мне даже не приходилось менять масло в двигателе автомобиля, – возразил я Коэну.

– Мне известен ваш опыт, и думаю, вы справитесь, – Коэн не сомневался в том, что получит положительный ответ.

– Что ж, я согласен, но с трудом представляю себя среди других кандидатов.

– У нас есть другие кандидаты, но вы лучший. В OTS нам нужен человек из Оперативного директората, руководитель, который знает начальников оперативных подразделений и которому я доверяю. Почти два года вы занимались бюджетами подразделений Оперативного директората. Вы знаете всех руководителей, и они знают вас. И я хочу быть уверен в том, что техническая и оперативная службы ЦРУ эффективно взаимодействуют.

На этом разговор закончился. Раньше я работал с Коэном и помнил его нелюбовь ко всяким обсуждениям, когда решение уже принято. Не в первый раз Коэн направлял меня на работу, к которой я совсем не стремился и с которой вполне справились бы другие. В 1988 г. Коэн послал меня в большую резидентуру, а этого никогда не было в моих планах. Так я стал старшим офицером ЦРУ. Через три года Коэн приказал мне вернуться назад, в штаб-квартиру ЦРУ, чтобы руководить распределением ресурсов. Предыдущие 18 лет я провел в различных резидентурах, и теперь новая работа дала мне возможность познакомиться с ранее неизвестным миром многомиллиардных бюджетов и с руководством ЦРУ.

Через шесть недель после встречи с Коэном со мной побеседовали сначала исполнительный директор ЦРУ Нора Слаткин, а затем заместитель директора по науке и технике доктор Дэвид Рат, оба недавние назначенцы. Итак, я стал одним из руководителей OTS{1}. Очевидно, все согласились с Коэном, что для этой должности требовался, скорее, большой опыт оперативной и руководящей работы, чем техническая подготовка.

При входе в OTS меня приветствовал сотрудник Рой словами: «OTS – это своего рода американский Q (персонаж технического подразделения британской разведки в киноэпопее об агенте 007. – Прим. пер.), не смущаясь аналогией с помощником Джеймса Бонда. Свои первые 10 лет Рой провел в подразделении OTS, занимавшемся изготовлением удостоверений и документов для сотрудников ЦРУ. Такие «изделия» должны быть безупречны с точки зрения шрифта, цвета, дизайна и бумаги. Рой как заместитель по кадрам Роберта Мейнерса, директора OTS, счел нужным дать мне, новичку, небольшой инструктаж. «Только, в отличие от кино, если одна из наших виз в паспорте не проходит проверку на КПП службы иммиграции или один из наших тайниковых контейнеров случайно раскрывается и его содержимое вываливается, мы не сможем переснять эту сцену. Если людей арестуют из-за наших ошибок, они могут надолго попасть в тюрьму или вообще погибнуть».

Рой также пояснил, что американский Q состоял не только из одного научного гения или горстки эксцентричных изобретателей, как в фильмах о Бонде. В ЦРУ это был большой коллектив офицеров-техников, инженеров, ученых, специалистов, художников и социологов, работавших по всему миру и владевших различными смежными профессиями в оперативной сфере. Снабжая ЦРУ специальной техникой, OTS задействовала своих людей на каждом этапе, начиная от проектирования, разработки и тестирования до развертывания технических систем и дальнейшего их обслуживания в резидентурах.

«А теперь кое-что действительно важное, – продолжал Рой нарочито неторопливо. – Мы считаем себя в равной мере частью Оперативного директората и частью Директората науки и техники. Резидентуры и офицеры-агентуристы нуждаются в техническом обеспечении, и мы делаем все, что в наших силах. Когда мы находимся в резидентуре и участвуем в оперативном мероприятии, не возникает вопроса, для кого мы это делаем. Мы это делаем для резидентуры».

Рой объяснил, что офицеры-техники занимаются не только специальными средствами шпионажа. «Обычно мы как исполнители участвуем в операции вместе с офицером-агентуристом или агентом. Мы обучаем агентов, устанавливаем оборудование, проверяем системы и восстанавливаем поврежденную технику. Мы так же рискуем, как и оперативные сотрудники. Мы испытываем те же чувства, что и они, если задание выполнено или провалено. В течение своей карьеры сотрудник OTS привлекается к большему числу операций и встречается с бóльшим количеством агентов, чем многие оперативные офицеры».

Рой описал мне пять основных подразделений OTS, или групп, как они тогда назывались. Самой большой была группа COVCOM (Covert Communication), которая разрабатывала для агентов и офицеров разведки системы скрытой и безопасной связи. Тайнопись, ближняя агентурная связь, микрофотокамеры, специальные фотопленки, высокочастотные радиопередачи, спутниковая связь и микроточки – все это было в COVCOM. Вторая группа OTS создавала и устанавливала технику подслушивания, оборудование для перехвата телефонной связи и системы видеонаблюдения. Нередко сотрудники этого подразделения тратили на дорогу до 50 % своего времени, путешествуя из одной страны в другую, – туда, где в резидентурах требовалась их помощь. Третье подразделение было создано для специального обеспечения военизированных операций, включая совместное использование технических и научно-прикладных средств. Специалисты этого подразделения создавали датчики, системы слежения и системы специального назначения, учили особым приемам применения оружия, анализировали иностранное шпионское оборудование, выполняли оперативно-психологическую оценку. Рой пришел из четвертого подразделения, которое занималось «оперативным прикрытием» – изготовлением и подделкой документов. История подразделения уводит нас далеко в прошлое, ко временам Управления стратегических служб (УСС), предшественника ЦРУ. OTS, в свою очередь, окружали лаборатории по изготовлению электроники и камуфляжа, такие как, например, «Станция III», а также оперативные региональные базы ЦРУ в Южной Америке, Европе и Азии{2}.

Рассказ Роя расширил мои представления об OTS, полученные во время работы в оперативном, а потом в административном подразделениях ЦРУ. В течение двух лет, в начале 1990-х гг., я служил заместителем руководителя Программы неофициальных прикрытий (Non Official Cover – NOC). Мне приходилось взаимодействовать с офицерами OTS, которые в программе NOC обеспечивали оперативных сотрудников документами, техникой COVCOM, маскировкой, оперативными установками (особый вид деятельности спецслужб. – Прим. пер.) и камуфляжем. Это делалось для того, чтобы сотрудников программы NOC нельзя было идентифицировать как американских государственных чиновников. В этой программе OTS обеспечивала разведчиков оборудованием и документами, которые позволяли участникам NOC, тайно работавшим на ЦРУ, жить «обычной» жизнью бизнесменов, фотографов, ученых или торговцев рисом.

Ранее, работая в Административной службе ЦРУ, я сталкивался с OTS в период сокращения бюджета{3}. Начиная с 1991 г., после распада СССР, Административная служба решала непростую задачу распределения сокращенного бюджета ЦРУ. Это было время, когда оперативные офицеры пытались создать новую, лучшую и быстро реагирующую разведку, которая могла бы эффективно бороться с терроризмом и распространением наркотиков. В OTS, как и в других подразделениях ЦРУ, изо всех сил пытались компенсировать сокращение бюджета, не снижая требований к спецтехнике шпионажа.

В течение следующих трех лет как заместитель и затем временно исполняющий обязанности директора OTS я сталкивался с негативными последствиями сокращений бюджета 1990-х гг., отразившихся на системах контрнаблюдения, на современных источниках энергии, на технических возможностях контрразведки и новых видах оружия, а также на процессе обучения{4}. Начиная с 1999 г., когда появились новые финансовые ресурсы, я, получив возможность руководить OTS, смог восстановить прежний потенциал OTS и направить его развитие согласно возросшим в XXI веке потребностям разведки.

С момента создания в 1951 г. OTS занималась разработкой устройств и систем для эффективной оперативной деятельности ЦРУ и надежного управления агентурными сетями. OTS старалась быстро реагировать на появление новых оперативных задач, для решения которых зачастую были необходимы предварительные исследования, разработка моделей, конструирование и производство новой специальной техники, ее внедрение, обучение персонала разведки и агентов. Несколько сотен специалистов OTS уникальными способностями дали американской разведке решающее техническое преимущество в период холодной войны, а затем и во всемирном сражении против терроризма, которое продолжается и сегодня.

Все рассказы об OTS, из которых складывается история организации, показывают, насколько важными по сравнению с личным благополучием и признанием их собственных заслуг были для американских офицеров верность долгу, преданность делу и стране. Лучшие сотрудники OTS всегда были примером для следующих поколений офицеров разведки, которые применяли технику в агентурной работе. Я не могу представить себе более достойного дела или большей чести, чем работа с этими замечательными специалистами, преемниками Уильяма Донована, создавшего УСС в годы Второй мировой войны, и технического гения, Стэнли Ловелла, химика из Новой Англии.

Идея книги «Искусство шпионажа. Тайная история спецтехники ЦРУ» возникла в феврале 1999 г., во время моей встречи в Сан-Антонио с Джоном Алто, отставным оперативным офицером ЦРУ. Я занимал должность директора OTS всего три месяца, а Джон был принят в ЦРУ в 1950 г. и проработал 50 лет на советском направлении.

Джон внимательно отнесся к моему недавнему назначению и неожиданно серьезно спросил: «А вы имеете представление, что сделали OTS и его предшественник TSD (Technical Services Division) для оперативной работы ЦРУ?»

Не дожидаясь ответа, Джон продолжил: «Ваши технические сотрудники и специалисты сделали все возможное, чтобы разведка в конечном счете смогла противостоять КГБ в Москве. И, насколько я знаю, никто так и не сохранил эту историю, не написал об этом».

Следующие три часа Джон рассказывал мне о замечательном арсенале TSD – приборах, технических устройствах, изобретениях, приспособлениях и разных хитростях, которые он, как и другие офицеры, использовал в Москве, а также в странах социалистического блока в течение 40 лет холодной войны. Он поделился со мной удивительными историями о бывшем руководителе отдела, докторе Сиднее Готлибе и талантливых инженерах TSD, рассказал об изобретательности техников, действовавших в резидентурах, о совместной работе TSD и советского отдела, позволившей вырываться нашим агентам из тисков КГБ во время оперативных мероприятий ЦРУ в Москве.

«Вы должны что-нибудь сделать, – убеждал меня Джон, – чтобы сохранить эту историю, прежде чем мы, ее участники, уйдем в мир иной, а неизбежные организационные перетряски в ЦРУ покроют мраком наше прошлое».

Двумя годами ранее я встретил Кита Мелтона, «вечного студента», изучающего историю разведок всего мира, и частного коллекционера техники и систем шпионажа. В 1997 г. Мелтон предоставил сотни экспонатов своей коллекции для выставки специально на период празднования 50-летия ЦРУ. Впоследствии я помогал Мелтону в оформлении его экспозиции на временной выставке «Холодная война» в историческом здании ЦРУ. 7 сентября 2001 г. OTS праздновала свой 50-летний юбилей, и Мелтон на одном из мероприятий сделал блестящую презентацию об истории технической разведки и специальной технике разных стран мира.

Вскоре после того как я уволился, мы встретились в Вашингтоне. Мелтон спросил меня, делал ли я какие-либо записи во время работы директором OTS. Я ответил отрицательно, но его вопрос напомнил мне о беседе с Джоном Алто и навел на мысль о создании истории OTS на основе записей и воспоминаний отставных офицеров-техников. Это была бы настоящая история шпионажа, которая благодаря обширным знаниям Мелтона об эволюции специальной техники могла стать ценным дополнением к литературе о разведке. Мелтон согласился, и так родилась эта книга.

Мы помнили об обязательствах, данных мною в период работы в ЦРУ, требовавших предварительной оценки всего того, что мы напишем о разведке. Эта мера была призвана не допустить публикации секретной информации. Вначале я не ожидал каких-либо трудностей. На первом этапе проекта я встретился с Наблюдательным советом по публикациям ЦРУ (далее Совет), показал им план будущей книги и получил одобрение, необходимое для дальнейшей работы. В июле 2004 г. Совет одобрил детальную схему предложенного мною проекта под названием «Популярное описание истории OTS и ее вклада в американскую разведку». Полагаясь на ранее полученное согласие ЦРУ, в конце 2005 г. мы заключили контракт с фирмой Dutton, отделением издательства Penguin USA, на публикацию нашей рукописи полным тиражом. Затем 6 сентября 2005 г. мы представили на рассмотрение Совета полную рукопись на 774 страницах под названием «Необычная служба». В инструкциях ЦРУ указывался срок рассмотрения рукописей не более тридцати дней.

Однако через шесть месяцев, 13 марта 2006 г. мы получили от Совета письмо, в котором, в частности, говорилось: «Кроме глав с 1 по 3, ваша рукопись не подлежит раскрытию перед широкой аудиторией читателей». Таким образом, Совет одобрил только первые 34 страницы, которые рассказывали о специальной технике времен Второй мировой войны. Остальные 740 «несоответствующих» страниц входили в уже предварительно одобренную Советом детальную схему книги и намеченные нами главы. Никаких конкретных секретов Совет не обнаружил. Скорее всего, в ЦРУ применили уже дискредитировавшую себя «мозаичную схему» редактирования, согласно которой несекретная информация становится секретной, если о ней написал кто-нибудь из старших офицеров ЦРУ моего уровня. В письме Совета утверждалось, что «рукопись содержит много информации, представляющей огромную ценность для наших противников». Нам показалось, что авторы этого ответа не понимают, что наши противники прекрасно умеют читать по-английски, работать с Интернетом и Google, которые мы и использовали при подготовке книги.

За предыдущие семь лет работы в OTS я просматривал некоторые книги и статьи в ходе их проверки до передачи в издательство. В подготовке этой рукописи я, как госчиновник, добросовестно подошел к оценке потенциально секретной информации. Мартовское письмо Совета было попыткой воспрепятствовать авторам в издании книги «Специальная техника шпионажа»; это письмо показало очевидное нежелание ЦРУ делать различие между допустимым описанием работы разведки и противозаконной утечкой секретной информации.

Спустя две недели с помощью адвоката Марка Зэйда мы подали апелляцию. Согласно инструкциям ЦРУ, такие апелляции должен рассмотреть исполнительный директор в течение 30 дней после получения.

Однако в течение последующих восьми месяцев мы так и не дождались ответа. Чиновники-бюрократы среднего уровня не предпринимали никаких действий, что выглядело как попытка задержать публикацию. Мы были готовы искать помощи в федеральном суде, столкнувшись с нежеланием ЦРУ провести оценку согласно его же политике допечатной проверки рукописей. По мнению нашего юрисконсульта, отказ ЦРУ соблюдать свои собственные инструкции, а также произвольное удаление несекретного материала из рукописи, являлись нарушениями первой поправки к Конституции США.

В декабре 2006 г. перед официальным обращением в суд, мы направили личный запрос заместителю директора ЦРУ. 8 февраля 2007 г. нам сообщали, что в результате дополнительного анализа число страниц, вызывающих возражения, сократилось до 50. Затем Совет предложил пересмотреть оставшуюся часть, если авторы докажут, что это не секретный материал. Хотя мы и полагали, что ни один из обсуждаемых материалов не содержит секретов, мы пересмотрели отдельные части рукописи и удалили некоторые термины, которые, по мнению ЦРУ, могли повредить оперативной деятельности. И, наконец, 18 июля 2007 г. мы получили одобрение на издание фактически всего оригинала рукописи.

Лучшее, что мы извлекли из нашего опыта утверждения книги – это то, что ЦРУ в конечном счете признало необходимость изменить политику допечатной проверки рукописи. Ирония состояла в том, что другой автор, Уильям Худ, столкнулся с подобным упорством бюрократии в 1981 г., при написании книги «Крот» (Mole) о событиях 1950 гг. вокруг советского шпиона Петра Попова{5}. «Ни одно слово из этой рукописи не подлежит огласке», – было сказано в предварительной оценке ЦРУ. 25 лет спустя книга «Крот» была признана классикой литературы о шпионаже{6}.

Первые пять частей книги показывают замечательные примеры изобретательности, искусства и храбрости сотрудников OTS, продемонстрированные за 50 лет его истории. В части VI Кит Мелтон, историк техники шпионажа, представляет основы применения специальной техники при подготовке и проведении оперативных мероприятий разведки. Отдельная глава посвящена революционным изменениям в разведывательной деятельности, которые внесли цифровые технологии.

С самого начала мы задумались, как и когда дать читателю необходимые пояснения основ оперативной деятельности, которые предположительно должны были следовать после частей, посвященных техническим вопросам. Нам также показалось неудобным повторять расшифровки терминов каждый раз, когда затрагивалась новая техническая тема. Мы решили, что длинные сноски будут отвлекать внимание читателя, а не просвещать его.

И поэтому появилась часть VI, рассказывающая о главных задачах оперативных мероприятий, которые решают все разведчики мира независимо от национальности или культуры. В этих главах используются материалы лекций Мелтона, его публикаций и выставок, где излагаются основные принципы технического обеспечения оперативных мероприятий. Эти принципы использует каждая спецслужба, и они понятны как профессионалам разведки, так и простым читателям. Мы надеемся, что отдельные главы помогут в понимании основ оперативной оценки, техники прикрытия и камуфлирования, тайников и контейнеров, технологий наблюдения и скрытой связи в деятельности специальных служб. В главах с 1 по 19 читатели окунутся в историю OTS и процесс развития техники шпионажа ЦРУ, а в главах с 20 по 25 познакомятся с терминологией и принципами работы разведки.

Наша книга объединяет опыт и знания технических специалистов разведки, основанные на личных беседах, переписке с сотней инженеров и офицеров оперативных и оперативно-технических служб. Мы проверили описания специфических деталей на основе общедоступных материалов и множества первоисточников. Имена части людей, на которых ссылаются авторы в книге, изменены в целях безопасности и соблюдения требований секретности. В приложении Д имеется список псевдонимов и сведения о профессиональной принадлежности людей, которые под ними скрывались. Кроме этих случаев, мы используем подлинные имена.

Мы не искали доступа к секретным файлам. Местами, в силу несовершенства человеческой памяти, могут иметь место неточности в описании событий давно минувших лет. В нескольких случаях мы намеренно не раскрыли некоторые факты, чтобы защитить оперативную информацию, или по тем же причинам опустили некоторые щепетильные моменты. Например, указаны только регионы проведения оперативных мероприятий, за исключением тех, которые были в Москве, в Советском Союзе и его странах-партнерах. По требованию Совета не использовались некоторые оперативные термины и жаргон ЦРУ, которые ранее появились в работах других авторов, не связанных обязательствами сохранения государственной тайны.

Почему нужно изучать историю? Две тысячи лет назад Цицерон писал: «Не знать, что было до того, как ты родился, значит навсегда остаться ребенком». Уже в XX столетии Честертон сказал: «Не зная прошлого, мы не поймем настоящего. История – отличный наблюдательный пункт для того, чтобы видеть эпоху, в которой мы живем». Ричард Хелмс, который руководил мероприятиями ЦРУ в начале холодной войны и был директором с 1967 по 1973 г., так объяснил цель создания своей исторической книги «Взгляд назад» (A Look Over My Shoulder): «Важно, чтобы американцы понимали, почему тайная разведка – существенный элемент нашей национальной обороны»{7}. И мы надеемся, что книга «Искусство шпионажа. Тайная история спецтехники ЦРУ» станет частью этого наследия.

Роберт Уоллес, бывший директор оперативно-технической службы ЦРУ


Официальное сообщение ЦРУ

ЦРУ предложило авторам включить эту шифровку в книгу. Мы хотим, чтобы читатели реально погрузились в хитросплетения агентурной связи. Авторы публикуют это сообщение, используя страницу шифрблокнота, которым ЦРУ снабдило своего агента Александра Огородника (псевдоним TRIGON) в 1977 г. В главе 8 показана вся история этого агента.

Уважаемые читатели, используйте инструкцию и методику из приложения Е, чтобы расшифровать это сообщение:



Часть I
В начале


Глава 1
У меня волосы встали дыбом

В идеальном мире нет места для секретного оружия.

Сэр Уильям Стивенсон. Человек по прозвищу Неустрашимый (A Man Called Intrepid)

Тихим осенним вечером 1942 г., когда Вторая мировая война уже бушевала в Европе и Азии, двое мужчин сидели в одном из самых роскошных домов на окраине Вашингтона и обсуждали военные действия. Однако говорили они вовсе не об атаках бомбардировщиков и тактике наступления пехоты. Хозяину, полковнику Уильяму Доновану, известному в США как «Дикий Билл», во время Первой мировой войны, когда он служил офицером, было уже около 60 лет. Герой, чья доблесть принесла ему Почетную медаль США, Донован снова надел военную форму{8}. Он оставил успешную юридическую практику на Уолл-стрит, чтобы стать директором Управления стратегических служб (УСС) и американским шпионом № 1{9}.

Гость Донована (именно для него предназначалось бутылка шерри-бренди на столе), Стэнли Ловелл, в свои 50 лет был воплощением американского успеха{10}. Осиротев в раннем возрасте, он начал свой трудовой путь в Корнельском университете, намереваясь в будущем стать бизнесменом, и уже тогда проявлял страсть к изобретательству. Затем, как президент Lovell Chemical Company, он был владельцем более 70 патентов, хотя сам себя называл не иначе, как химик-одиночка.

Как профессиональный военный Донован понимал, что для борьбы с фашистским блоком требовалась активная и эффективная разведка, способная по-новому вести тайную деятельность. Важным моментом в работе разведки были такие люди, как Стэнли Ловелл – личности, особо ценимые Донованом, которые могли бы участвовать в секретных операциях. «Мне необходимы специальные устройства и хитроумные методы, которые наши люди могли бы использовать против немцев и японцев, особенно в подполье в оккупированных странах, – сказал полковник Ловеллу несколькими днями ранее. – И вы должны будете изобрести все это»{11}.

Химику с манерами джентльмена предлагалась в новой разведке УСС возглавить Отделение научных исследований и разработок, стать чем-то вроде профессора-злодея Мориарти из рассказов Конан-Дойля о сыщике Шерлоке Холмсе{12}. Ловелл хотя и был вначале заинтригован предложением, но теперь засомневался. И потому он прибыл в Джорджтаун, в дом Донована, чтобы поделиться некоторыми соображениями{13}. Ловелл находился на государственной службе с весны 1942 г. и работал в гражданском Национальном комитете исследований и разработок (NRDC). Комитет был создан президентом Рузвельтом по настоянию группы известных ученых и инженеров. Этому коллективу была поставлена задача изучения новых видов вооружений перед неизбежным вступлением Америки в войну. Ловелл подключился к работе этого комитета, чтобы координировать работу военных, ученых и бизнесменов{14}. Однако Донован сделал ему совершенно другое предложение.

Для Ловелла мантия профессора Мориарти была сомнительным приобретением. Бесспорный гений, придуманный Конан-Дойлем, Мориарти пользовался уважением Шерлока Холмса, и с жестокой изобретательностью тайно управлял обширной преступной лондонской криминальной империей. И вот в этой должности «профессора Мориарти» Ловелл должен был руководить созданием тайного шпионского арсенала УСС, который включал бы все – от сумок с тайниками для доставки секретных документов и сверхминиатюрных шпионских фотокамер до специальных видов вооружений и взрывчатых веществ. К тому же весь этот арсенал должен был использоваться не американскими военнослужащими, а участниками подпольных движений сопротивлений, шпионами и диверсантами!

Шпионаж и диверсии были загадкой для Стэнли Ловелла, как и Америки в целом. Сам Ловелл сделал свое состояние на химических предприятиях для обувной промышленности и производства одежды. Ловелл полагал, что философия Америки несовместима со шпионажем или диверсиями. Когда Соединенные Штаты смотрели в зеркало собственной мифологии, то шпионов, прячущихся в глухих и темных переулках, в нем видно не было, скорее в нем отражались люди, подобные Доновану, которые встречают врага лицом к лицу на передовой.

«Американцы – нация экстравертов. Мы говорим то, что думаем, и этим гордимся, – объяснил Ловелл Доновану. – Образ профессора Мориарти далек от идеалов американцев, и у нас его ремесло весьма непопулярно. Я, конечно, польщен таким назначением, но подобные грязные трюки не вписываются в представления американцев о нравственности»{15}.

Донован, как позже напишет Ловелл, ответил лаконично: «Не будьте столь наивны, Ловелл. Американская публика может думать что угодно, но есть одна вещь, которую они ждут от своих лидеров – мы должны быть умными». Он поучал: «Не будьте ребенком, Ловелл. Финеас Барнум, известный фокусник и мистификатор, был героем Америки, хотя и одурачил кучу людей. Американцы будут приветствовать того, кто одурачит нацистов и японцев… За пределами традиционных представлений о войне есть огромная сфера интриг, секретного оружия и тайных планов. И никто из тех, кто знает Америку, не ждет от нее таких разработок, ведь это не по-американски. Однако когда это будет сделано, рядовой американец разделит славу нашей победы. Это предстоит сделать вам, Ловелл, но если вы думаете, что Америка не будет приветствовать то, что якобы делается не по-американски, то вам со мной не по пути»{16}.

И Ловелл взялся за работу. Донован знал, чего хочет, но что еще важнее, он знал, что необходимо{17}. Он посетил секретные лаборатории Великобритании, в которых создавали специальные устройства для диверсий и шпионажа. Он также поддерживал прямые контакты с английским секретным разведывательным подразделением в Северной Америке, через которое в США поступало оружие в качестве военной помощи. Даже упоминание о Мориарти – безжалостном преступном противнике Шерлока Холмса, – возможно, не было случайным намеком. Двумя годами ранее, в 1940 г., британский премьер-министр Уинстон Черчилль утвердил создание Подразделения специальных операций (Special Operations Executive – SOE) с девизом «Пора выходить и поджигать Европу!»{18}. Главной задачей SOE была поставка военного снаряжения силам сопротивления для партизанской войны против Германии. Лондонский штаб SOE находился в неприметном офисе на той же Бейкер-стрит, где жил литературный герой, Шерлок Холмс.

Хотя Донован и убедил Ловелла работать в УСС, изначальные представления химика о неприязненном отношении американцев к шпионажу имели под собой основания. Один из американских сенаторов заявил: «Господин Донован теперь будет руководить гестапо в Соединенных Штатах»{19}. В лучших бюрократических традициях, Рут Шипли, возглавлявшая Паспортный отдел Государственного департамента, настаивала на штампе «УСС» в удостоверениях личности сотрудников Донована, отправлявшихся за границу, делая их, возможно, единственными секретными агентами в истории шпионажа, занятие которых открыто указывалось в их документах. Чтобы исправить ситуацию, которая уже зашла в тупик, сам Рузвельт, президент США, должен был встать на защиту молодой разведки от упрямой госпожи Шипли{20}.

Средства массовой информации относились тогда к УСС весьма пренебрежительно. Журналист Дрю Персон называл новоявленную разведывательную службу «одной из самых причудливых групп дипломатов-дилетантов, банкиров с Уолл-стрит и детективов-любителей, когда-либо виданных в Вашингтоне»{21}. Столичный газетный комментатор Остин Кассини взахлеб расписывал:

«Если бы вам случилось блуждать по лабиринтам коридоров УСС, вы увидели бы игроков в поло-пони, миллионеров, русских князей, разбитных мальчиков, ученых и детективов-дилетантов. Все они теперь в УСС и обычно курсируют между Нью-Йорком, пляжами Палм-Бич и Лонг-Айленда, Ньюпортом и другими местами, часто посещаемыми элитой. А девочки! Самые симпатичные, благородные, самые сообразительные девочки, которые скуки ради получили образование; теперь они склоняют над столами свои светлые и темные локоны и свои красивые шляпки, работая в УСС, в этой супер-ультра-разведывательной-контрразведывательной группе, которой руководит блестящий «Дикий Билл» Донован»{22}.

То, что писал Кассини, звучало не более чем забавно. Оплот избалованной элиты, УСС казался не опаснее кадрили в сельском клубе. Но в то время, когда сыновья и мужья из менее привилегированных американских семей боролись и умирали на юге Тихого океана и в Северной Африке, легкомысленные «разбитные мальчики» и «детективы-дилетанты» у многих вызывали явное раздражение. Не удивительно, что акроним организации УСС (OSS) кадровые офицеры вооруженных сил и призывники Америки стали далеко не лестно трактовать как «Ах, какие общительные!» (Oh, So Social). А тот факт, что вначале центр обучения УСС базировался в шикарном Загородном клубе Конгресса недалеко от Вашингтона, лишь усугублял представление о привилегированности и элитности УСС{23}.

УСС неспроста казалось оплотом аристократов и банкиров. До УСС, перед началом Второй мировой войны, Уильям Донован работал на Уолл-стрит. В 1941 г. Донован набирал к себе на фирму специалистов из юридических, деловых и финансовых кругов Нью-Йорка, с которыми он был хорошо знаком, и тех, кто окончил самые престижные в стране университеты. Более того, вскоре образовался «Клуб любителей шпионажа». До Второй мировой войны возможности путешествия за границу и изучения иностранных языков были доступны лишь привилегированной части Америки. В результате многие из завербованных агентов уже по прошлым поездкам имели представление о европейских городах и столицах, в частности о Франции, Германии, Италии. Другие будущие сотрудники УСС перед войной занимались в Европе коммерцией и могли восстановить старые контакты.

Менее заметными, чем элита УСС, были беженцы, недавние иммигранты и американцы в первом поколении (а многие из них были уже профессорами), которые также пополнили ряды УСС. В отличие от банкиров с Уолл-стрит и игроков в поло-пони, эти «новобранцы» привносили современные знания об иностранных культурах, одежде, документах, удостоверениях личности, а также владели языками{24}.

Организация, возглавляемая Донованом, стремительно расширялась, несмотря на то, что стала объектом насмешек газетчиков{25}. Если США собирались вступить в «большую игру» международного шпионажа, Доновану следовало действовать быстро. В условиях войны требовалось разделить с союзниками сферы ответственности разведок. В 1942 и 1943 гг. были подписаны Лондонские соглашения{26} о тайном сотрудничестве между УСС и SOE, определившие роль каждой стороны прежде всего в разработке вооружений и финансовых обязательствах. Регионы проведения секретных операций были также разделены между США и Великобританией. Американское УСС отвечало за Китай, Маньчжурию, Корею, Австралию, Атлантические Острова и Финляндию. А британская SOE занималась Индией, Восточной Африкой, Балканами и Ближним Востоком. Западная Европа оставалась британской сферой, но с американским представительством{27}.

Как «младший партнер» этого военного объединения, Донован должен был создать не только первое агентство шпионажа Америки, но и вести глобальную разведывательную войну. Это была совсем непростая задача. Наследие шпионажа, оставшееся от предыдущих войн, было в значительной степени устаревшим или забытым. И Донован должен был создать свою организацию с нуля и, конечно, рассчитывал на помощь британцев. США, например, могли бы сами обеспечить себя специальной техникой, в то время как Великобритания предоставила бы свой оперативный опыт и консультантов для обучения американцев разведывательному ремеслу.

Элита, которую журналисты походя окрестили плейбоями и избалованными спортсменами, стала быстро набираться знаний у британских наставников.

«Ох уж эти первые приезды сотрудников УСС в Лондон! – писал Малкольм Маггеридж, ветеран британской разведки. – Я хорошо помню, как они появились, свежие и невинные, словно красны девицы, чтобы начать работу в нашем старом затхлом борделе. А затем очень быстро эти молодые люди были испорчены, развращены и уже не отличались от других профи, кто занимался шпионажем в течение четверти века или более того»{28}.

Первое поколение подготовленных в Англии сотрудников УСС собиралось с американской изобретательностью совершенствовать шпионаж. Новый Отдел научных исследований и опытно-конструкторских разработок Стэнли Ловелла был официально учрежден 17 октября 1942 г. Приказ № 9 от 1943 г. описывал такие его функции, как проектирование, создание и тестирование в лабораторных условиях «всех секретных и специальных устройств, материалов и оборудования для специальных операций». Четыре его подразделения занимались, соответственно, техническими вопросами, документацией, специальным обеспечением и камуфляжем. Каждое их них тесно сотрудничало с Отделом 19 (настоящее кодовое название Sandman Club Службы научных исследований и разработок), который поддерживал контакты с частными поставщиками. Отдел 19 имел собственную испытательную лабораторию в Maryland Research Laboratory (MRL), располагавшейся на территории Загородного клуба Конгресса.

В то время как Донован и Ловелл потягивали шерри в Джорджтауне, еще молодое УСС уже проявляло американский характер и отличия от своего британского кузена. Британцы держали SOE отдельно от традиционной разведки своей страны, Секретной разведывательной службы (Secret Intelligence Service – SIS). УСС же объединило шпионаж и нетрадиционную войну под одним крылом. Кроме того, британская SIS была гражданским агентством, а УСС стало военной организацией, функционирующей относительно независимо, под руководством Объединенного комитета начальников штабов американской армии{29}.

Новое американское шпионское ведомство отличалось от британского и по способу разработки и приобретения специальной техники. Великобритания создавала по всей стране государственные лаборатории для научно-технических работ в сфере шпионажа. Эти засекреченные «станции», как их называли, действовали в основном независимо, выполняя самостоятельные функции. «Станция-VIIа», например, отвечала за специальное радиооборудование и располагалась в Бонтекс Ниттинг Миллс, Уэмбли. «Станция-ХVa» занималась изготовлением камуфляжа для спецтехники и размещалась в Музее естествознания в Лондоне{30}. Лучшие научные и технические умы Англии были привлечены для работы в этих сверхсекретных лабораториях и распоряжались любыми, в том числе ограниченными военным временем ресурсами, которые им удавалось получать.

Ловелл же, вместо того чтобы нанимать на государственную службу инженеров, ученых и строить лаборатории, искал частные компании с техническими и производственными возможностями, пригодными для создания необходимых устройств по оригинальным проектам или для переделки обычных предметов в технику для секретной работы. Как правило, талантливые умельцы изготавливали специальное изделие для каждого мероприятия. Под руководством Стэнли Ловелла предстояло разработать новое поколение шпионской техники с помощью современных промышленных технологий США.

Американская промышленность и кандидатура Ловелла прекрасно подходили для осуществления этой миссии. В условиях Первой мировой войны достижения науки и инженерного искусства в США стали основой национальной производственно-технической инфраструктуры; сам же Ловелл предлагал УСС гораздо больше, чем просто управленческие и технические знания. Он приступил к задаче, имея за спиной огромный опыт работы в бизнесе и собственные связи с исследователями. Для УСС его личные отношения с руководителями и учеными оказались бесценными.

В процессе создания специальных устройств для шпионажа и диверсий потребовались идеи проектировщиков и заинтересованность производителей. Здесь все обстояло не так, как в других отраслях промышленности военного времени. Работа над техникой шпионажа была секретной, специализированной, а стоимость готовых партий изделий в долларах была относительна невысока. По сравнению с контрактами Министерства обороны на миллионы военных столовых или армейских ботинок, УСС могло заказать всего нескольких сотен специальных радиосистем или немногим более тысячи взрывных устройств. Привлекая подрядчиков и одаренных технических специалистов, Ловелл рассчитывал скорее на их патриотизм, чем на корысть.

Через несколько месяцев после встречи с Донованом, Ловелл и его Отдел исследований и разработок изготовили свой арсенал специального оружия и взрывных устройств{31}. Таймеры для взрывных устройств (ВУ) были необходимы для того, чтобы агенты или диверсанты могли благополучно покинуть место до момента взрыва. Взяв за основу разработки британской SOE, инженеры Ловелла сконструировали таймер «Карандаш» (Pencil). Он представлял собой медную трубку, содержащую стеклянную ампулу с едкой жидкостью, и медный провод, связанный с подпружиненным ударником, который можно было использовать для того, чтобы запалить зажигательное устройство. Маленькие и надежные «Карандаши» были закодированы цветом, указывающим различные интервалы времени{32}. Карманный цилиндрик «Светлячок» (Firefly), разработанный командой Ловелла, соединялся с малогабаритным зажигательным устройством, имевшим отдельный плавкий замедлитель; «Светлячок» изготовили для диверсантов, которые устанавливали его в топливный бак автомобиля{33}.

Другое ВУ, названное «Прилипала» (Limpet – по названию моллюска, который цепляется за камни), было разработано специально для установки на корпусах судов ниже ватерлинии. Взрыв «Прилипалы» пробивал отверстие в стальном листе размерами около 2,5 кв. м{34}. У «Прилипалы» имелся детонатор с многочасовой и многодневной задержкой, который можно было настраивать на многократные взрывы, когда первый взрыв вызывал одновременную детонацию других ВУ{35}.

Таймер-замедлитель «Прилипалы» содержал ацетон, который разъедал диск из целлулоида и вызывал взрыв. Поскольку время взрыва менялось в зависимости от температуры воды, очень часто для диверсий применялась схема одного из британских ВУ, в котором использовались анисовые леденцы – традиционные британские конфеты, растворяемые в воде, в качестве замедлителя взрывателя{36}.

Несколько устройств, созданных по идеям Ловелла, использовали окружающую среду или естественную функцию прибора, чтобы активировать взрыв. Небольшое ВУ с барометром внутри было создано для подрыва самолета, когда он достигал высоты 500 м{37}. Другая диверсионная система, предназначенная для поездов и ласково названная «Родинкой» (Mole), представляла собой одну из первых моделей фотоэлемента и реагировала на внезапное пропадание света{38}. «Родинка» крепилась на колесную тележку вагона поезда и при движении не реагировала на постепенные и небольшие изменения света. Но в темных тоннелях «Родинка» взрывалась, пуская поезд под откос. Трудоемкий разбор завалов внутри тоннеля после взрыва поезда был главным результатом такой диверсии.

Взрывчатые вещества (ВВ) маскировали, например, под кусок угля, чтобы разрушить топку локомотива или электростанции. Там, где враг часто оставлял незащищенными запасы угля, диверсанты просто бросали замаскированные под уголь ВВ в угольную кучу{39}.

В качестве примера необычного камуфляжа можно привести замаскированное под муку высокоэффективное ВВ, разработанное командой Ловелла в начале ноября 1942 г. Фирма DuPont произвела в общей сложности 15 тонн этого гранулированного ВВ под названием «Тетя Джемима» (Aunt Jemima), которое УСС применяло в Китае. Разработанная с учетом серого цвета китайской пшеничной муки, «Тетя Джемима» прекрасно подходила для выпекания блинов или бисквитов. От настоящей муки она не отличалась ни по виду, ни по вкусу, разве что была несколько грубее по текстуре{40}. При наличии соответствующего детонатора, бисквит из такой муки, однако, содержал достаточно ВВ, чтобы превратиться в бомбу.



Другие спецустройства, созданные Ловеллом и его командой, были более простыми. Например, одноразовый пистолет «Либерейтор» (Libereitor) стрелял единственной пулей калибра 45. Концерн General Motors на своем заводе в Guide Lamp запустил массовое производство из металлического листа этого недорого боевого оружия{41}. Были организованы воздушные поставки таких пистолетов бойцам подпольных движений сопротивления. Упаковка пистолета «Либерейтор» включала десять комплектов боеприпасов, инструкцию по стрельбе с картинками и приспособление для выталкивания патронов из ствола после стрельбы{42}. Прицельная дальность стрельбы этого пистолета была всего 20 м, и точностью попадания это оружие не отличалось. «Либерейтор» был создан для «галочки». Из-за дешевизны и скромного вида вскоре его стали нелестно называть «пистолетом из универмага»{43}.

Более серьезным оружием был автоматический пистолет калибра 22, имевший глушитель и специальные пули; он был создан командой Ловелла путем модификации пистолета военного образца. Глушитель на 90 % снижал звук выстрела, который к тому же «закрывался» уличными шумами, хлопающими дверями и другим повседневным звуковым фоном. Этот новый пистолет считался идеальным для использования в закрытых местах или для устранения часовых{44}.

Третий тип оружия, «Стингер» (Stinger), был маленьким одноразовым пистолетом калибра 22, размером с сигарету и предназначался для ближнего боя. Недорогой в производстве «Стингер» можно было легко спрятать в ладонь и при необходимости выстрелить в человека{45}.



Во время войны Стэнли Ловелл изготавливал также специальные устройства и технику для традиционного шпионажа. Из-за невозможности изготовить лучшую по тем временам миниатюрную фотокамеру «Минокс» (Minox) в достаточном количестве, УСС совместно с фирмой Kodak запустили разработку первой американской шпионcкой фотокамеры. Новая «Камера Х» размером со спичечный коробок снаряжалась 16-мм фотопленкой длиной 60 см для съемки 34 кадров. Оптическая система нового фотоаппарата позволяла агентам фиксировать важные элементы вражеских объектов и сооружений. Однако для съемки документов могли потребоваться специальные насадки. Новую фотокамеру можно было легко спрятать, она управлялась одной рукой и могла быть замаскирована с помощью различного камуфляжа, например с помощью спичечных коробков, в том числе шведского или японского образца{46}.



Печатное оборудование УСС позволяло делать фальшивую валюту и воспроизводить удостоверения личности с «официальными» печатями и поддельными подписями{47}. Начиная с 1943 г. были изготовлены сотни фактически идеальных немецких печатей, чековых книжек, удостоверений личности, продуктовых карточек и даже приказов гестапо{48}. А в это время портные УСС создавали такую безупречную одежду, которая ничем не отличалась от подлинных изделий{49}.

Ни одна идея не казалась Доновану нереализуемой, его девиз был «идти вперед и не сдаваться». В лаборатории Отдела исследований и разработок изготовили капсулу из мягкого металла с винтовой крышкой, выпускающую тонкую струю химической жидкости с отталкивающим и трудно удаляемым запахом в качестве психологически изматывающего средства. Когда такая жидкость попадала на тело человека или его одежду, от них шел стойкий запах фекалий. Это напоминало действия детей в оккупированных китайских городах, которые пачкали зловонной жидкостью японских чиновников. И Ловелл повторно применил этот способ{50}.

После атаки японцев на Перл-Харбор один американский стоматолог предложил президенту Рузвельту идею прикрепить к миллиону летучих мышей крошечные зажигательные устройства для атаки на Японию, чтобы устроить большие пожары в домах, построенных практически полностью из дерева и бумаги. Были проведены эксперименты, ставшие известными, как проект BАТ или X-Ray{51}. Летучие мыши были тайно собраны в Карлсбадских пещерах штата Нью-Мексико и доставлены на испытательный полигон. Разработчики изготовили для них контейнер с парашютом, который сбрасывался с самолета. Одновременно были сконструированы крошечные запальные устройства весом 15 г{52}. Первоначальные испытания на авиабазе в Карлсбаде показали как сильные, так и слабые стороны этого проекта. «Вооруженные» летучие мыши действовали весьма успешно, но случайно сожгли дотла недавно построенный ангар, забравшись под его крышу{53}.

Некоторое время этот план, казалось, имел хорошие возможности для реализации. Изготовленные в большом количестве запальные устройства с замедлителями стоили всего четыре цента за штуку, а летучих мышей в период зимней спячки можно было достать вообще бесплатно. Отдельные элементы, необходимые для этого проекта, были подготовлены и проверены на месте, но военные стратеги не одобрили операцию с летучими мышами, объяснив это отсутствием практики использования таких вооружений и возможными проблемами с транспортировкой самолетом миллиона летучих мышей. Проект был отменен в марте 1944 г.{54}

Были проведены дополнительные эксперименты с другими животными, например норвежскими крысами, которые могли нести больше полезной нагрузки, чем крошечные летучие мыши. Испытания показали, что крыса могла доставить до 75 г ВВ, привязанных к хвосту. Предполагалось, что крысы, обычно живущие в подвалах зданий, фабрик и складов, могли бы пронести взрывчатку в охраняемые сооружения{55}, но подобно предыдущему, этот проект так и остался в планах военных стратегов.

Другим необычным проектом, который потерпел неудачу, хотя и был поддержан председателем Комитета сената по ассигнованиям, был «Кот с бомбой». В его основе была идея прикрепить к коту бомбу так, чтобы это не мешало его движению к цели. Теоретически кот вместе с бомбой мог достаточно просто попасть на палубу военного корабля. Но первые же испытания показали, что коты неэффективны, и эта идея также быстро умерла{56}. Другая неудачная идея – отравить Гитлера женскими гормонами, внедряя их в его вегетарианские блюда{57}.

Некоторые программы, весьма сомнительные с моральной точки зрения, воспринимались как цена победы над Германией и Японией. Проводились эксперименты с ботулизмом и токсинами, микробами и нервными газами, хотя такие проекты никогда не были приоритетными в УСС.

Также велись эксперименты с психотропными препаратами и гипнозом, но они никогда не имели успешного развития, хотя идея с так называемой «сывороткой правды» уже существовала{58}. Спецслужбы искали такой волшебный эликсир много лет, но результаты оставляли желать лучшего. Тем не менее Ловелл ассигновал скромные $5000 для этого проекта. «Как и ожидалось, такой проект реалисты считали фантастическим, моралисты неэтичным, а врачи откровенно называли смехотворным», – писал Ловелл в своих отчетах{59}.

Через год после начала работы в УСС, в мае 1943 г. Стэнли Ловелл посетил Дэвида Брюса, руководителя представительства УСС в Лондоне. Через день после этой встречи Брюс написал Доновану: «Стэнли Ловелл приехал ко мне, и мы долго разговаривали за ланчем. У меня волосы встали дыбом после его рассказов о новых научных проектах, над которыми работали он и его команда». Взбудораженный идеями Ловелла, Брюс немедленно связался со своими людьми в SOE, которые занимались подобными проектами{60}.

Одним из многочисленных необычных проектов, реализованных командой Ловелла, была небольшая лодка с дистанционным управлением, начиненная четырьмя тоннами взрывчатки. С помощью видеокамеры с радиопередатчиком на носу лодки изображение передавалось на самолет, удаленный на 80 км, откуда оператор с помощью монитора вел лодку к цели, чтобы затем по радиокоманде произвести взрыв. Несмотря на успешные испытания, проект был закрыт{61}. Ловелл писал впоследствии, что ВМФ США не воспользовался этой идеей, поскольку взрывчатка была слишком опасным грузом, чтобы доставлять ее на корабле или подводной лодке{62}.

К лету 1944 г. УСС выпустило каталог приспособлений для шпионажа и диверсий, который начинался с оглавления по разделам. Каждое специальное устройство имело описание и рисунок{63}. Руководители резидентур могли просмотреть каталог и выбрать любое спецустройство, которое им требовалось. В конце войны, в 1945 г., менее чем через три года после создания, УСС разработало и произвело более 25 специальных видов оружия и множество диверсионных устройств, а также большое количество камуфляжа и контейнеров, систем радиосвязи и средств для подготовки побегов и ухода от погони{64}.

Это было замечательное достижение, которое также отражало нарастающие темпы американского производства продукции военного времени – кораблей, солдатских походных столовых, ботинок и бомб. Начав свою деятельность под руководством британцев, уже через два года УСС смогло перейти от предложения небольшого количества основных инструментов шпионажа к проектированию, изготовлению и распределению удивительного множества разнообразных специальных устройств. Штат офицеров УСС лихорадочно расширялся, создавались разведывательные сети в Европе, на Ближнем Востоке и в Азии. Но, несмотря на это, осенью 1945 г. плоды деятельности Америки в сфере международного шпионажа были практически забыты из-за быстрой военной демобилизации в США.


Глава 2
Мы должны быть безжалостными

Мы не можем позволить себе методы менее безжалостные, чем те, что используются нашими противниками.

Джон Ле Карре. Шпион, пришедший с холода (The Spy Who Came in from the Cold)

Война приближалась к концу, и Донован вспомнил уроки Перл-Харбора, а потом и результаты разведки в оккупированной Европе и на других театрах военных действий. По заданию президента Рузвельта он подготовил детальный меморандум о создании после войны агентства, которое бы действовало как центральная разведка США. В мемуарах 1944 г. Донован приводит выдержку из своего секретного письма: «Когда наши враги будут побеждены, спрос на информацию будет таким же, поскольку она потребуется для решения проблем мира»{65}.

Однако вашингтонская политика последних дней Второй мировой войны разрушала влияние Донована вместе с его мечтой о формировании гражданской центральной разведывательной службы. Многие в правительстве считали УСС временным военным агентством, ненужным в мирное время, по сравнению, например, с Управлением по регулированию цен, которое контролировало распределение сахара и автомобильных шин. Министры считали шпионаж вынужденной необходимостью военного времени, подобно купонам на бензин и производству военных двигателей. Они были неспособны увидеть будущие проблемы национальной безопасности и полагали, что участие Америки в шпионаже должно закончиться вместе с войной.

Записка Донована, предназначенная для личного рассмотрения президентом США и Объединенным комитетом начальников штабов, стала достоянием прессы. Комментатор Уолтер Трохан, выступая против постоянной разведки, писал в феврале 1945 г., в The Chicago Tribune и The New York Daily News: «В рамках нового курса серьезно рассматривается вопрос о создании всесильной разведывательной службы, которая бы шпионила за послевоенным миром и совала бы нос в приватную жизнь граждан. Предполагается, что эта служба должна иметь независимый бюджет и, возможно, секретные фонды для подкупа и роскошной жизни агентов, как это показано в романах Эдварда Оппенхейма»{66}.

Это был явный выпад в адрес Донована и его оперативных офицеров «голубых кровей», в том числе упоминание Оппенхейма. Популярный в то время плодовитый британский автор шпионских романов, Оппенхейм задавал тон в жанре, впоследствии получившем известность как международный триллер. Он не упускал возможности показать своих героев в обстановке экстравагантной роскоши. Тон сообщений прессы был ясен: шпионаж – занятие элитарное, сомнительное и неамериканское.

После того как конфиденциальное сообщение Донована не произвело впечатления на Рузвельта, второе письмо было уже на пути к Трумэну. Полковник Ричард Парк, помощник Рузвельта, сделал разгромный обзор деятельности УСС, а заодно и предлагаемой Донованом разведки для мирного времени{67}. Трумэн не стал попусту тратить время и согласился с позицией полковника Парка. 20 сентября 1945 г. президент подписал закон о расформировании УСС к 1 октября 1945 г.{68} Отведенные 10 дней для роспуска не оставили Доновану и его сторонникам в УСС{69} времени для политического контрнаступления.

За два дня до официального расформирования сотрудники УСС собрались в Вашингтоне недалеко от того места, где сейчас находится Центр исполнительских искусств им. Кеннеди, чтобы проститься друг с другом. Обращаясь к собравшимся, Донован сказал: «Мы довели до конца необычный эксперимент. Он должен был определить, сможет ли группа американцев, представляющая все разнообразие расовых корней, способностей, темпераментов и талантов, рискнуть соревноваться с хорошо обученными профессиональными вражескими организациями»{70}.

Прекращение деятельности УСС, однако, не помешало использовать его потенциал. Некоторые подразделения УСС влились в другие правительственные ведомства. Группа исследований и анализа была передана в Государственный департамент, а другие вошли в Военное ведомство (позже Министерство обороны) под названием Подразделение стратегических служб. Также были оставлены заграничные резидентуры УСС и часть подразделения оперативно-технического обеспечения, состоявшего из нескольких экспертов по радиокоммуникациям, агентурным документам и тайнописи{71}. Однако большинство инженеров УСС, ученых и специалистов, призванных ранее на военную службу, возвратились в частный сектор, унося с собой опыт создания специальной техники для оперативных мероприятий разведки.

Америка не могла долгое время оставаться без работающей центральной разведки. В январе 1946 г., за два месяца до того, как Уинстон Черчилль предупредил об опасности советской угрозы в знаменитой «Речи о железном занавесе» в Фултоне, президент Трумэн подписал указ о создании Центральной группы разведки (ЦГР). Это событие стало веселой церемонией, где посетителям раздавали черные плащи и шляпы и деревянные кинжалы{72}.

Двумя главными функциями ЦГР были стратегический анализ и координация секретной деятельности за границей. Заграничный аппарат нового агентства, поглотивший предыдущую структуру вместе с ее офицерами, агентами, архивами, заграничными резидентурами и неподотчетными фондами, назвали Управлением по спецоперациям (Office of Special Operations – OSO) и наделили ответственностью за зарубежную разведку и контрразведку, специальные операции и техническое оснащение. Однако такая разведка не смогла эффективно действовать без независимых фондов, и потому в течение полутора лет сменила трех директоров{73}.

Под влиянием усиления холодной войны и недостаточной эффективной работы ЦГР, правительственные круги признали, что, не имея независимого статуса и узаконенных полномочий, эта структура не могла выполнять возложенные на нее задачи. В ответ в 1947 г. Конгресс принял Акт о национальной безопасности и создании ЦРУ. Подобно ЦГР, задачами нового Управления были раннее предупреждение и подготовка к советскому вторжению в Западную Европу. Для этого создавались тайники с оружием, в восточно-европейские страны внедрялись агенты, организовывались группы сопротивления и разрабатывались планы противодействия советским оккупационным войскам.

OSO со своими традиционными задачами шпионажа целиком вошел в состав ЦРУ. Располагая более чем третью бывших офицеров УСС, OSO оказался эффективным подразделением, однако его техническое обеспечение не соответствовало оперативным требованиям. В результате в сентябре 1949 г. в OSO был создан Отдел оперативного обеспечения, укомплектованный офицерами, имевшими опыт работы в Группе документации и прикрытий УСС. Отдел оперативного обеспечения состоял из направлений, занимавшихся изготовлением документов и удостоверений личности, тайнописью, фотографией и подслушиванием{74}.

Годом раньше, в сентябре 1948 г., была сформирована отдельная организация, известная как Управление координации политики (Office of Policy Coordination – OPC), для проведения наступательных военизированных и психологических операций против Советского Союза и Восточной Европы. В период 1948–1952 гг. численность служащих OPС выросла от 30 до более чем 2800 сотрудников, не считая офицеров 40 заграничных резидентур{75}. ОРС имело свой собственный технический арсенал с офицерами-техниками, ранее работавшими в УСС, которые выполняли исследования по химии, прикладной физике и механике.

Эти два подразделения работали независимо друг от друга и конкурировали за ограниченные ресурсы, необходимые для производства специальной техники, требовавшейся и агентам, и оперативным офицерам. Небольшая испытательная база и отсутствие скоординированной научно-исследовательской программы привели к тому, что первые образцы спецтехники ЦРУ выпускались в ограниченном количестве и с большим разбросом параметров.



В октябре 1950 г. президент Трумэн, неудовлетворенный действиями разведки после вторжения в Северную и Южную Кореи, назначил генерала Уолтера Смита директором ЦРУ. В свою очередь Смит в 1951 г. сделал Аллена Даллеса руководителем оперативной деятельности разведки, назначив его заместителем директора по планированию. В январе 1952 г. все элементы оперативной деятельности ЦРУ были под контролем заместителя директора по планированию{76}. Даллес на собственном опыте оценил важность специальной техники для оперативной сферы. Как офицер-агентурист УСС, он использовал специальные устройства, поставляемые подразделением Стэнли Ловелла. Даллес также понимал, что ЦРУ столкнулось с проблемой применения новых послевоенных технологий, чтобы улучшить техническое оснащение разведки и снабдить специальными системами действующих оперативных сотрудников.



В начале 1951 г. Даллес обратился за советом к Ловеллу, который уже вернулся в частный бизнес. «Профессор Мориарти из УСС» предложил создать в ЦРУ централизованное подразделение исследований и разработок, подобно такой же структуре в УСС. Это техническое подразделение, работая под руководством Директората планирования ЦРУ, могло бы разрабатывать спецтехнику для оперативной деятельности, а также проводить исследования новых технических возможностей разведки по добыванию информации. Инженеры этого подразделения знали бы потенциал новой техники, а также особенности ее применения в оперативных мероприятиях.

«Война отныне не рыцарство, а подрывная деятельность, – писал Ловелл человеку, которому предстояло руководить американской разведкой следующие 10 лет. – Подрывная деятельность имеет свой собственный специальный арсенал инструментов и оружия. И создан он может быть только в ходе научно-исследовательские работ»{77}. Кроме того, Ловелл советовал включить в центральный аппарат технического подразделения ЦРУ как минимум сотню инженеров и ученых{78}.

Эти рекомендации дошли до чуткого уха Даллеса, и он поручил своему специальному помощнику, Ричарду Хелмсу, изучить проблемы технической оснащенности разведки. Хелмс, в свою очередь, дал задание полковнику Джеймсу Драму подготовить отчет с рекомендациями для решения этой задачи. Четыре месяца спустя Драм, выпускник Военной академии Вест-Пойнт, оставивший военную службу в звании полковника, чтобы присоединиться к ЦРУ, подготовил объемный отчет, в котором формулировался новый подход к оперативно-техническому обеспечению деятельности разведки.

Известный как «Библия Драма», этот отчет рекомендовал объединить все элементы, ответственные за техническое обеспечение оперативной деятельности, в отдельную организацию под непосредственным руководством Директората планирования ЦРУ. В августе 1951 г. Драм написал Даллесу, что предлагаемое им новое подразделение «обеспечит специальной техникой операции секретной службы»{79}. Как рекомендовал Ловелл несколькими месяцами ранее, Драм также предложил новую организацию с двумя главными функциями – централизованного снабжения разведки техникой, необходимой для деятельности в резидентурах, и научных исследований для развития технических возможностей разведки.

Даллес утвердил эти рекомендации и создал техническую службу TSS (Technical Services Staff) с полномочиями и правами, эквивалентными аналогичным службам других оперативных подразделений ЦРУ{80}. 7 сентября 1951 г. Директорат планирования формально объявил о создании TSS, небольшого подразделения, насчитывающего около 50 офицеров во главе с Джеймсом Драмом. В течение последующих двух лет спрос на изделия и услуги TSS возрос настолько, что его штат расширили более чем в пять раз. TSS существовал до июля 1960 г., а затем была переименован в TSD (Technical Services Division).

Потребовалось почти десятилетие, чтобы новая техническая служба разведки была формально признана как подразделение Директората планирования. Ранее такая номенклатура наименований закреплялась исключительно за подразделениями, работающими в определенных географических районах. Однако, прежде чем TSD отпраздновал свою вторую годовщину, он столкнулся с печальным фактом – возможности контрразведки КГБ далеко превзошли способности американской разведки надежно управлять агентами в СССР. События, которые будут преподносить такие жестокие уроки, начались в 1961 г. с потока захватывающих разведывательных сообщений от старшего офицера военной разведки СССР полковника Олега Пеньковского.


Часть II
Время захватов


Глава 3
Эра Пеньковского

Каждый человек здесь одинок.

Олег Пеньковский. Записки из тайника[1]

Плохие новости, как и любые другие секретные сообщения из Москвы, поступали в штаб-квартиру ЦРУ в зашифрованном виде. Новости, полученные утром 2 ноября 1962 г. – когда Карибский кризис начал постепенно затихать, – были особенно плохими. Полковник Олег Владимирович Пеньковский, кадровый офицер советской военной разведки и наиболее успешный шпион ЦРУ, был, по всей вероятности, потерян для США. Пеньковский занимал высокую должность в Главном разведывательном управлении (ГРУ) и тайно снабжал американскую и британскую разведки секретной информацией. Теперь же он, выражаясь языком шпионов, «сгорел».

В новом комплексе ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, еще краска не высохла на стенах, а Центр коммуникаций на первом этаже, обеспечивающий безопасную связь с московской резидентурой, уже получил сверхсекретное сообщение. Телеграмма с пометкой «срочно» – длинная, узкая полоска ленты, вылезшая из громоздкой конструкции, напоминающей биржевой телеграфный аппарат, – была похожа на старинный биржевой билет. Закодированное сообщение представляло собой причудливо перфорированную бумажную ленту. Когда передача закончилась, связист оторвал ленту и пропустил ее через принтер, который на стандартном листе бумаги напечатал столбцы случайных на первый взгляд чисел. Для преобразования сообщения в обычный текст требовался второй уровень декодирования. Эта стадия дешифровки была защитной мерой против отказов системы безопасности коммуникаций, которые осуществлялись как по радиосвязи, так и по кабельным линиям. Подобно тому как маленький, но важный сейф для пущей сохранности помещают в большой сейф, этот последний этап декодирования выполнял только специально назначенный офицер советского отдела ЦРУ{81}.

Хотя Директорат планирования ЦРУ производил впечатление чисто бюрократической структуры, за ним скрывалось самое секретное подразделение в Лэнгли. Именно оно несло ответственность за работу «рыцарей плаща и кинжала». В составе Директората планирования советский отдел был более всего окутан «плащом».

Когда сотрудника советского отдела спрашивали о его работе соседи или друзья, он повторял тщательно отрепетированную фразу о должности в каком-либо ведомстве США, но ни словом не упоминал о ЦРУ. Оперативные офицеры разведки нередко оставались под прикрытием после отставки и вплоть до кончины. Даже допуск «совершенно секретно», обязательный для сотрудников ЦРУ, не позволял кому-либо знать элементарные детали относительно советского отдела или его персонала. Если бы коллеги из ЦРУ спросили кадрового офицера советского отдела о его работе, они получили бы только ответы общего характера, хотя именно эти сотрудники знали больше всего и лучше всех разбирались в деталях. Внутри ЦРУ существовали правила секретности, предписанные официальной политикой управления, что воспринималось всеми как часть профессионального этикета.

За исключением персонала советского отдела, фактически никто не имел доступа в его помещения. Секретарь немедленно преградил бы дорогу любому посетителю, который попытался бы открыть всегда закрытые двери без табличек, за которыми находились кабинеты этого подразделения и куда не заглядывали даже друзья офицеров этого отдела, чтобы спланировать уикенд или рассказать очередную сплетню. Когда офицеры советского отдела покидали его помещения даже на короткое время, выполнялась процедура безопасности – столы надлежало очистить от бумаг и убрать их в черные стальные сейфы повышенной надежности весом более 200 кг.

В советском отделе информация также строго разделялась согласно спискам под кодовым названием BIGOT, ограничивающим доступ к сведениям, которые многие сочли бы обычной информацией, поступающей из Советского Союза. Внутри этого подразделения сведения хранились в виде разрозненных, напоминающих головоломку частей. Только немногие сотрудники видели полную картину операции. Те же, кто находился вне советского отдела, могли только предполагать ее проведение. В молчаливой среде ЦРУ, связанной с безопасностью, дополнительный покров секретности, которым был окутан советский отдел, создавал атмосферу таинственности, которая многим казалась чрезмерной.

Термин «список BIGOT» возник еще во время Второй мировой войны, когда печать на предписаниях сотрудников разведки, отправляющихся из Англии в Африку, имела надпись TOGIB и означала «к Гибралтару». Чтобы попасть в Африку во время войны, большинство сотрудников УСС совершало опасную морскую поездку, чреватую встречей с немецкими подводными лодками. Однако избранным были доступны дорогие места на авиарейсы до Гибралтара. Эти сотрудники имели другие печати на своих предписаниях. По прихоти неизвестного чиновника печать была перевернута и читалась точно наоборот – BIGOT. В результате этот термин приобрел особый смысл в кругах разведки. Он был свидетельством не только исключительности, но также безопасности передвижения и важности миссии сотрудника.

Были и другие правила безопасности. Сверхсекретный допуск TS (top secret) не обеспечивал автоматического доступа к специальным операциям или программам. Допуск TS, требовавшийся для всех служащих ЦРУ, давал право доступа к отдельным программам. Допуск BIGOT предоставлялся на основании функциональных обязанностей и индивидуальных оперативных потребностей сотрудника, чтобы он мог знать о каких-либо операциях, и для этого подписывались соответствующие распоряжения.

Политика безопасности советского отдела распространялась и на бумажный документооборот в пределах штаб-квартиры ЦРУ. Советский отдел не полагался на обычную для ЦРУ внутреннюю почту, доставляемую курьерами. При этом офицерам советского отдела не разрешали использовать и пневматическую почту, практикуемую с 1960-х гг. для доставки конфиденциальных документов к любому закоулку огромного здания ЦРУ{82}. Все, что относилось к действиям советского отдела, доставлялось вручную из одного кабинета в другой специальными офицерами отдела или кадровыми сотрудницами, известными как «секретари разведки».

Для офицера-связиста это была стандартная процедура, во время которой он вкладывал зашифрованное сообщение в плотный конверт из манильской бумаги, надежно запечатывал его и сообщал в советский отдел, что получена телеграмма из Москвы. Утром 2 ноября молодой офицер советского отдела, который прибыл к хранилищу документов связи, получил запечатанный конверт и, не открывая его, повторил свой трехминутный маршрут в обратном направлении, в маленький кабинет младших офицеров. Он, возможно, не знал, какую роль сыграет в одном из самых скандальных событий в истории шпионажа.

Сев за стол, офицер открыл конверт, вытащил единственный лист бумаги и с особой осторожностью, вручную, начал расшифровывать сообщение. Он использовал одноразовый шифрблокнот, колонки чисел и букв которого точно соответствовали тем, что применял сотрудник, подготовивший это короткое сообщение в Москве. После того как сообщение было расшифровано, страницу одноразового блокнота уничтожили. В период Второй мировой войны Советский Союз заплатил дорогую цену, многократно используя страницы одноразового шифрблокнота для поддержания связи с агентами в различных частях света. Безобидная на первый взгляд ошибка дала возможность американским специалистам декодировать многие советские зашифрованные сообщения, перехваченные в Вашингтоне и Нью-Йорке. Эта операция получила известность как «Венона» и до их пор остается одним из самых известных достижений Агентства национальной безопасности США (АНБ){83}.

В полученной из Москвы телеграмме не упоминалось имя Пеньковского. В ней сообщалось о задержании в Москве офицера ЦРУ Ричарда Джейкоба во время изъятия им содержимого тайника. В сообщении говорилось, что после нервного, но относительно короткого допроса, Джейкоб был освобожден советскими властями под поручительство американского посла и возвратился в американское посольство. Как дипломату Джейкобу нельзя было предъявить обвинение в преступлении. Он был объявлен советскими властями персоной нон-грата и покинул СССР{84}.

В течение первых последующих за этим событием часов арест Пеньковского сотрудниками КГБ не был подтвержден, но было ясно, что особых надежд питать не стоит. Как всегда в подобных случаях, было больше неопределенности, чем фактов, но тем немногим офицерам, кто знал об этой операции, не требовалось развитого воображения, чтобы понять, что Пеньковский либо уже мертв, либо скоро умрет.

Офицер доставил расшифрованное сообщение руководителю отдела. Тот доложил плохие новости заместителю директора ЦРУ по планированию, который в свою очередь информировал Джона Маккоуна, директора ЦРУ. В течение 24 часов Маккоун должен был лично доложить о ситуации президенту Кеннеди. До сих пор недооценено огромное воздействие ареста Пеньковского на национальную безопасность Америки. Отчасти это связано с чрезвычайной секретностью операций в Москве, длившихся почти 18 месяцев, а также особой осторожностью при обработке уникальных разведывательных материалов, которыми Пеньковский снабжал Запад{85}.

Основанная на сообщениях Пеньковского, эта информация была специально структурирована таким образом, чтобы создавалось впечатление, будто она получена из различных источников. Чтобы усилить это заблуждение, информация от Пеньковского направлялись под двумя кодовыми именами: IRONBARK – для научных материалов или оценки и CHICKADEE – для его личных наблюдений{86}. Человека, не входившего в группу избранных, знавших правду, обилие разведывательных сведений, прибывающих из Советского Союза, заставляло подозревать наличие огромной шпионской сети, выкачивающей секретные сведения из СССР с помощью передовых технологий шпионажа. Меньше всего это напоминало результаты работы единственного шпиона.

Действиями Пеньковского управляла небольшая команда опытных офицеров ЦРУ и британской разведки, которых называли кураторами. Американские кураторы присвоили Пеньковскому псевдоним «Герой», а британцы – «Йога»{87}. Офицер ЦРУ Джейкоб был выбран для обслуживания тайника Пеньковского. Он недавно прибыл в московскую резидентуру и имел надежное прикрытие в виде традиционно неопасной административной должности низкого уровня. И потому было маловероятно, что он сразу будет заподозрен в работе на ЦРУ и что КГБ установит за ним слежку.

Согласно более поздним отчетам, Джейкоб зашел в темный подъезд жилого дома № 5/6 по улице Пушкинской и забрал обычную спичечную коробку, обернутую короткой проволокой, согнутой в виде крючка, на котором держалась коробка-контейнер, подвешенная позади радиатора отопления. Как только Джейкоб начал прятать спичечную коробку в свой карман, сотрудники КГБ подскочили к нему. Началась драка. Американец сумел через разрез в кармане плаща сбросить на пол спичечную коробку, чтобы избавиться от улики, а заодно от юридических и дипломатических проблем, которые могли возникнуть из-за его причастности к секретной информации Советского государства. Однако эта техническая деталь уже не имела значения для КГБ, так как было совершенно очевидно, для чего американец заходил в здание. Джейкоба затолкали в ожидавший неподалеку автомобиль и повезли к ближайшему отделению милиции{88}.

Заключительный акт драмы Пеньковского начался тем же утром с двух телефонных звонков – с молчанием в трубке – на номер, по которому отвечает американское должностное лицо. Это был сигнал к осуществлению плана связи, придуманного для Пеньковского его кураторами во время встреч вне Советского Союза. Возможно, план безопасной связи для таких агентов, как Пеньковский, с точными инструкциями по контактам и графикам, причем как для обычных, так и для чрезвычайных обстоятельств, был самой уязвимой частью любой операции.

Поскольку ЦРУ предполагало, что КГБ контролировал все телефонные звонки американским должностным лицам, как входящие, так и исходящие, идея с безмолвным звонком казалась хорошей, так как позволяла сделать сообщение даже в условиях прослушки. Пеньковский должен был зайти в обычный телефон-автомат, расположенный в относительно безлюдном месте, и набрать определенный номер телефона. Когда по телефону отвечали, он молчал десять секунд, прежде чем повесить трубку. Звонок на определенный номер, а также время молчания до момента завершения звонка и были сигналом, после которого офицер ЦРУ должен был отправиться к телефонной будке, чтобы проверить, поставлена ли на нем агентом метка в виде написанной мелом буквы Х{89}. Такая простая метка показывала, что Пеньковский заложил тайник в доме по улице Пушкинской.

Эти стандартные мероприятия оперативной связи – звонок с молчанием, сигнал в виде метки «X» и тайник – были частью плана под кодовым названием DISTANT, разработанного специально для Пеньковского и призванного обеспечить раннее предупреждение возможного советского нападения на Запад{90}. Маленькая спичечная коробка, прикрепленная проволокой позади радиатора, которую нашел Джейкоб, могла содержать информацию о начале Третьей мировой войны.

С помощью телефонного звонка с молчанием Пеньковский, о котором с начала сентября ничего не было слышно, очевидно, просто дал о себе знать{91}. Возможно, ничего серьезного не произошло. Если это была ловушка – провокация со стороны КГБ, то, возможно, оставался бы какой-то шанс. «Мы волновались о нем, когда он на какое-то время затих, – рассказывал оперативный офицер, который расшифровывал сообщение. Его воспоминания о событиях более чем сорокалетней давности все еще были точными. – Но потом он вышел на связь. И мне казалось, что у нас нет ни предупреждений, ни информации, которые указывали бы на то, что они его поймали».

Теперь же, после ареста Джейкоба, уже независимо от того, что произошло, надежд на восстановление связи с Пеньковским практически не оставалось. Возможно, у какого-то случайного свидетеля манипуляции Пеньковского с радиатором в подъезде вызвали подозрение, и он сообщил об этом властям. Была вероятность, что прикрытие Джейкоба не смогло обмануть КГБ, и на его маршруте к тайнику было организовано конспиративное наблюдение{92}. У кураторов были разные версии произошедшего с Пеньковским, но в любом случае офицеры ЦРУ очень волновались за его жизнь.

Кураторов Пеньковского беспокоили также недавние события вокруг агента. Пеньковский исчез из поля зрения московской резидентуры за несколько недель до сигнального телефонного звонка, а его начальство в ГРУ неожиданно отменило намеченную поездку Пеньковского в Сиэтл осенью 1962 г.{93} Кроме того, тот объем разведывательной информации, который он обеспечивал ЦРУ с помощью фотоаппарата «Минокс», предполагал невероятный риск разоблачения. В первой половине 1962 г. результативность Пеньковского возросла настолько, что его кураторы решили временно не давать ему новые задания по сбору информации.

В отношении Пеньковского ЦРУ планировало уделять больше внимания поддержке его работы в ГРУ, помогая в подготовке технических статей для издания под его именем. Для этого предполагалось снабжать агента безобидными разведывательными сведениями, которые он мог забирать в Москву во время поездок на Запад. Это было необходимо для завоевания большего доверия руководителей Пеньковского и для создания его репутации выше всяких подозрений, что помогло бы ему внедряться в круги, имеющие доступ к советским секретам.

В течение трех месяцев, между октябрем 1961 г. и январем 1962 г., Пеньковский 11 раз выходил на оперативный контакт в Москве с Джанет Чизхолм, молодой женой офицера британской разведки MИ-6 Родерика Чизхолма. Во время этих коротких встреч она получила 35 фотокассет, содержащих сотни сверхсекретных советских документов{94}. В январе Пеньковский сообщил о возможном наружном наблюдении за госпожой Чизхолм, но не высказал тревоги. Вернее, он предложил вместо контактов на улице использовать тайники{95}. Казалось, прежние успехи придавали Пеньковскому уверенности, но по мнению его кураторов, уровень активности агента вызывал у них не только удовлетворение, но и беспокойство.

Стал ли Пеньковский небрежным в соблюдении мер безопасности, когда постоянная угроза разоблачения превратилась для него в рутину? Возможно. Вырос ли он в собственных глазах, стал чувствовать себя неуязвимым и выше всяких подозрений? Наверное, присутствовали и такие моменты. Только значительно позднее стало известно, что Джордж Блэйк, офицер разведки МИ-6, работавший на СССР, проинформировал КГБ о Джанет Чизхолм, которая активно помогала своему мужу в работе на британскую разведку. Следовательно, когда эта пара прибыла для работы в Москву, служба наружного наблюдения КГБ уже ждала их.

Худшие опасения подтвердились спустя несколько часов после первого сообщения. Пришло известие об аресте Гревилла Винна, британского бизнесмена, приехавшего в Венгрию. Винн, который периодически осуществлял контакты между Пеньковским и его кураторами, 2 ноября был арестован группой КГБ в Будапеште и доставлен в Москву.

Заключительный аккорд этой драмы прозвучал через месяц. 12 декабря появилась статья в газете «Правда», сообщавшая об аресте Пеньковского в конце октября, то есть более чем за неделю до того, как у Джейкоба возникли подозрения. Через шесть месяцев, 7 мая 1963 г., Пеньковский уже стоял в большом зале перед тем же судьей, который председательствовал на процессе по делу Фрэнсиса Гарри Пауэрса, американского пилота самолета-шпиона U-2, сбитого в мае 1960 г. над Свердловском.

Суд продолжался четыре дня. Пеньковский в попытке спасти жизнь признался, что передавал секреты американцам и британцам. Среди причин его измены обвинение называло «моральную деградацию», а один из свидетелей подтвердил это, сказав, что видел, как Пеньковский потягивал вино из женской туфли во время ночной попойки{96}.

17 мая появилось официальное сообщение, что Пеньковский казнен, и поползли слухи о подробностях его смерти. Советская пресса объявила, что приговор приведен в исполнение путем расстрела, но, по слухам, Пеньковский был заживо сожжен в крематории, а устрашающий эпизод засняли на пленку, как предупреждение офицерам ГРУ, которые могли когда-нибудь в будущем строить планы сотрудничества с Западом{97}.

Гревилл Винн на суде также признал себя виновным и был приговорен к восьми годам тюрьмы. В 1964 г. его обменяли на Гордона Лонсдэйла, советского разведчика, осужденного в Великобритании.

Подобно бесшумному взрыву, захват, суд и казнь Пеньковского вызвали в кругах американской, британской и советской разведок волну шока, неуверенности, взаимных обвинений и мести. В то время как в СССР реформировали ГРУ, британцы и американцы, одолеваемые сомнениями, пытались найти ответ на вопрос: когда и как Пеньковский попал под разработку КГБ{98}. Если Пеньковский был под контролем КГБ в декабре 1961 г. или январе 1962 г., означало ли это, что КГБ уже контролировал информацию, которую поставлял Пеньковский? Если это так, то когда он начал давать информацию, переработанную КГБ, чтобы ввести в заблуждение американских и британских аналитиков? И если на то пошло, можно ли было вообще доверять тому, что он тогда сообщал?



Материал, длительное время изучаемый политическими аналитиками, был восстановлен и тщательно исследован повторно. В окончательном заключении говорилось, что СССР не использовал Пеньковского в игре против американцев и британцев. Однако остался без ответа вопрос, почему КГБ продолжал сохранять его доступ к секретам, если Пеньковский попал под подозрение уже в декабре 1961 г.

В последующие несколько лет дело Пеньковского превратилось внутри ЦРУ в целое расследование, где каждый оперативный аспект был проанализирован в попытке определить, что же пошло не так, как надо.

Деятельность Пеньковского принесла огромное количество информации. В течение полутора лет он передал более ста фотокассет «Минокс» по 50 снимков в каждой. Более чем 140 часов записи его бесед в Лондоне и в Париже легли в основу приблизительно 1200 страниц расшифровок стенограмм и стопок рукописных страниц.

Пеньковский помог установить по фотографиям сотни офицеров – сотрудников ГРУ и КГБ, а также обеспечил руководителям западных разведок представление о руководстве СССР постсталинской эпохи самого высокого уровня. Фактически он снабдил ЦРУ и МИ-6 таким количеством информации, что пришлось создать специальные подразделения для обработки этих сведений, чьи отчеты насчитывали порядка 10 000 страниц{99}.

ЦРУ и MИ-6 находились под большим впечатлением от осведомленности Пеньковского и огромного количества материалов на фотокассетах. Он появился в опасный период, когда напряженность в отношениях и угроза ядерной войны между Советским Союзом и Западом были наивысшими. К этому добавлялось отсутствие уверенности каждой из сторон в намерениях и возможностях другой.

Была все еще свежа в памяти неудавшаяся попытка СССР изолировать в течение 1948–1949 гг. британский, французский и американские секторы Берлина путем блокирования транспортных путей. В это время Соединенные Штаты были застигнуты врасплох советскими техническими, военными и политическими достижениями, пик которых пришелся на конец 1950-х. В 1957 г. СССР запустил спутник, 1 мая 1960 г. сбил американский разведывательный самолет, а в 1961 г. была построена Берлинская стена. Доступ американской разведки к планам и намерениям Кремля был столь ограниченным, что текст известной речи Никиты Хрущева, осудившего Сталина на ХХ съезде КПСС в 1956 г., попал в ЦРУ через третьи руки – от израильского источника, работавшего за «железным занавесом»{100}.

К концу 1950-х «зацикленность» Хрущева на Соединенных Штатах достигла опасной точки. Впервые его настороженность по поводу планов США подогрел доклад КГБ в 1960 г., ложно приписывающий Пентагону намерение «как можно скорее начать войну против Советского Союза». Причем сообщение это появилось на фоне неудавшейся попытки свергнуть Кастро в 1961 г. Потом, в 1962 г., два не соответствующих действительности сообщения ГРУ предупреждали советское руководство о неизбежности первого ядерного удара по СССР со стороны США{101}.

«У нас ракеты делают, как сосиски, ракета за ракетой сходят с конвейера», – хвастался Хрущев{102}.

Назначение Пеньковского в Госкомитет по координации научно-исследовательских работ дало ему доступ к высшим военным кругам. Он, в свою очередь, обеспечил Запад наглядным представлением как о мощи Советского Союза, так и о воинственной позиции Хрущева. «Хрущев размахивает дубинкой, чтобы увидеть реакцию. Если реакция негативная, он это прекращает», – говорил Пеньковский своим кураторам в парижском гостиничном номере в 1961 г.{103}

Сообщения Пеньковского демонстрировали администрации Кеннеди лживость и хвастовство советского лидера. Разведывательные данные Пеньковского вместе с другими сведениями разведки повлияли на пересмотр потенциала советского ракетного производства, представленного в США в отчете «Оценки национальной разведки»{104}.

Пеньковский показал также реальные опасности дипломатии, которая ведется без независимой и своевременной разведки. Поскольку назревал кубинский ракетный кризис, советский посол Анатолий Добрынин использовал как обратную связь генерального прокурора Роберта Кеннеди, а также Эдлая Стивенсона и других представителей Белого дома. Добрынин стремился убедить президента Кеннеди только в оборонительных целях размещения советских ракет на Кубе, которые имели ограниченный радиус действия и не являлись наступательными{105}. Подобные фальшивые заверения шли также через Роберта Кеннеди по обратным каналам от полковника советской разведки Георгия Большакова, работавшего под прикрытием ТАСС{106}.

Однако подготовленные Пеньковским технические описания советской ракеты среднего радиуса действия СС-4 дали аналитикам ЦРУ возможность идентифицировать и сопоставить эти описания с фотографиями, сделанными самолетом U-2 над Сан-Кристобаль на Кубе. Оказалось, что и эти ракеты не были оборонительным оружием ограниченного радиуса действия. Советские ракеты были оснащены ядерными боеголовками и легко могли долететь до Вашингтона и Нью-Йорка{107}.

Наконец, с помощью информации Пеньковского США убедились в неподготовленности СССР к войне, что позволило президенту Кеннеди противостоять Хрущеву в ходе кризиса. Оценки, полученные агентом при личном общении с кремлевскими лидерами, подкрепили представления о технических возможностях СССР и показали, что советская военная угроза переоценивалась, если вообще существовала. Американский президент теперь действовал более уверенно и резко возражал против советской ракетно-ядерной базы в Западном полушарии. В этот короткий и опасный отрезок истории был вовремя задействован материал, который предоставил Олег Пеньковский.

Вслед за делом Пеньковского ЦРУ предприняло беспрецедентные шаги, опубликовав в 1965 г. книгу «Записки из тайника». Вместе с журналистом Франком Джибни и издательством Doubledy&Company ЦРУ показало в книге многие аспекты деятельности ГРУ, раскрытые Пеньковским. Сразу ставшая бестселлером, книга впервые дала представление большинству американцев о действиях советской разведки на Западе.

В «Записках из тайника» можно найти интересные детали советских разведывательных методов. В частности, там описаны привычки американцев, то, как они ухаживают за собой и ведут себя в обществе («Многие американцы любят держать руки в карманах и жевать резинку»), способы ухода от слежки, методы обработки тайников и др. Например, в книге предупреждается об опасности, которую представляют белки, ворующие маленькие пакеты-тайники в Центральном парке Нью-Йорка.

Книга подтвердила справедливость подозрений американских читателей об активности и успешности советских разведчиков в Соединенных Штатах. Логично было предположить, что и американская разведка работала в СССР так же агрессивно и результативно. Однако это было не так. Те немногие, кто понимал, как зависима американская разведка от материалов, получаемых от Пеньковского, знали, что пришло время менять технологии шпионажа. Дело Пеньковского обнажило серьезные пробелы в работе с «долгосрочными» агентами в Советском Союзе. Ключевыми моментами в новой оперативной стратегии разведки должны были стать американская спецтехника и оперативно-техническая служба ЦРУ.


Глава 4
После Пеньковского

Советская разведка очень уверена в себе, является слишком сложной и явно переоцененной.

Аллен Даллес. Искусство разведки[2]

Во многих отношениях дело Пеньковского было классическим агентурным мероприятием. В его основе лежал профессионализм агента и его кураторов, а не использование специальной техники. Пеньковский использовал средства, лишь немногим отличавшиеся от тех, что применялись во Вторую мировую войну, а некоторые методы агентурной связи, такие как сигнальная связь, упоминались еще в Ветхом Завете{108}. Встречи с Пеньковским проходили в гостиничных номерах Лондона и Парижа. Это были задушевные беседы, которые продолжались часами в комнатах за сигаретами и вином. В Москве Пеньковский для доставки своих донесений использовал тайники и передачу материалов «из рук в руки» («моментальная передача» на жаргоне спецслужб. – Прим. пер.), а однажды во время дипломатического приема в посольстве тайником служил сливной бачок в туалете{109}.

Хорошо разработанные и должным образом проведенные операции по обмену информацией посредством тайников представляют собой наиболее безопасные средства связи с агентом. Моментальные передачи, хотя и менее безопасны, но все-таки достаточно надежны. Пеньковский провел слишком большое количество личных обменов материалами в период с октября 1961 г. по январь 1962 г., и все – с Джанет Чизхолм. 11 самых важных операций проходили в многолюдных местах, некоторые были заметны для наружного наблюдения{110}. Офицеры наружного наблюдения Седьмого управления КГБ (НН) позже писали в мемуарах, что при слежке за Чизхолм и ее детьми в парке на Цветном бульваре в 1961 г. они заметили, что мужчина средних лет приблизился к детям и подарил им маленькую коробку конфет. Девочка отдала подарок матери, которая, не открывая коробку, положила ее в детскую коляску{111}. Сотрудникам КГБ эти действия показались подозрительными, и позже они установили, что мужчиной с конфетами был Олег Пеньковский.

Подобные недостатки в какой-то степени были оправданны. В то время у ЦРУ просто не было подходящих спецустройств для такого рода операций. Например, в конце 1962 г. ЦРУ еще только предстояло разработать малогабаритную и надежную фотокамеру для копирования документов. Пеньковский же работал с имеющейся в открытой продаже третьей моделью аппарата «Минокс»{112} (рис. 4-1). Достаточно маленькая фотокамера помещалась в мужском кулаке; она отличалась превосходным объективом и позволяла фотографировать письма, записки и страницы из книг. Однако «Минокс» нельзя было использовать конспиративно. Для взвода затвора и перемотки пленки требовались две руки, что делало невозможным скрытое фотографирование в кабинете или в архиве в присутствии посторонних. Хорошие снимки требовали равномерного освещения, соответствующего фиксирования камеры и уединения.

Единственное из того, что использовал Пеньковский и что можно было назвать современной аппаратурой, был радиоприемник для односторонней голосовой связи. Кодируемые голосовые сообщения, известные как OWVL, передавались в диапазоне коротких волн в определенные часы со стационарного передатчика ЦРУ в Западной Европе. Пеньковский слушал по своему радиоприемнику Panasonic последовательность цифр, читаемых бесстрастным голосом, и затем их расшифровывал с помощью одноразового шифрблокнота. Хотя иностранная бытовая техника типа радиоприемника Panasoniс и была редкостью в Советском Союзе, Пеньковский мог свободно использовать его в своей квартире, так как наличие иностранного аппарата у человека, часто бывающего за границей, не вызывало никаких вопросов. Однако такая оперативно-техническая система позволяла только получать сообщения и не могла послать ответ.

Пеньковский прятал использованные листы своего одноразового шифрблокнота, кассеты от фотокамеры «Минокс», а также схемы тайников и мест для сигналов в хитроумном самодельном тайнике в деревянном столе его кабинета. Все это в результате было продемонстрировано на открытом суде как доказательство его шпионских действий.

С технологиями шпионажа Пеньковского резко контрастировала сложная техническая система наблюдения КГБ, которая окружала его после того, как он попал под подозрение. КГБ установил три ключевых пункта наблюдения, чтобы контролировать действия агента дома. Первая система размещалась этажом выше, точно над его квартирой, откуда КГБ вело прослушивание. Через крошечное отверстие в потолке работающего за столом Пеньковского снимала специальная 35-мм фотокамера.



Вторая фотокамера была установлена на балконе, который нависал над окном его квартиры. Камера была скрыта в основании балкона и через дистанционно открываемый люк снимала Пеньковского в моменты фотографирования документов на подоконнике. У Пеньковского получались отличные снимки благодаря равномерному освещению через открытое окно, выходящее на Москва-реку, и он даже не догадывался, что кто-то следит за его действиями.

Третий пост наблюдения КГБ организовал на другом берегу реки в жилом доме на набережной Максима Горького, 36, в квартире 59, напротив дома Пеньковского. Оттуда специальные фотокамеры с мощными телеобъективами делали высококачественные снимки действий Пеньковского с «Миноксом» и даже зафиксировали агента за его столом, когда он слушал радиошифровки и записывал передаваемые цифры (последний снимок сделан уже во время следственного эксперимента 16 ноября 1962 г. – Прим. пер.).

ЦРУ в оценках своих оперативных мероприятий после ареста и суда над Пеньковским обращает внимание на отсутствие эффективной спецтехники, особенно для связи с агентом. В Москве его общение с его кураторами было ограничено тайниками и короткими личными контактами. Звонки по телефону с молчанием в трубку были не более чем заранее оговоренными сигналами опасности.

Техника не способствовала ни результативности работы Пеньковского, ни его безопасности. Он стал успешным агентом не благодаря технике, а вопреки ее отсутствию. Официальное положение Пеньковского позволяло ему периодически выезжать за пределы СССР и общаться с кураторами. Без этих личных встреч деятельность Пеньковского не была бы такой успешной.

Уже было понятно, что ЦРУ в 1960-е гг. не имело оперативной методологии, специальной аппаратуры и персонала, чтобы обеспечивать безопасность действий агента в СССР. Отсутствие надежной, скрытой агентурной связи в Москве вынудило и агента, и его кураторов идти на риск, что сыграло на руку КГБ. Вербовка агентов в Советском Союзе не давала бы результатов, если бы КГБ мог быстро их идентифицировать или если бы агенты не могли надежно пересылать агентурные сообщения с важной информацией, к которой имели доступ.

ЦРУ необходимы были средства обнаружения и противодействия наружному наблюдению КГБ, чтобы начинать операции с агентами, которыми, как предполагалось, офицеры разведки будут конспиративно руководить, проводить безопасные сеансы связи, надежно передавать и получать от агента разведывательные материалы.

Это была непростая задача. Фактически потребовались десятилетия, чтобы инженеры технической службы ЦРУ сделали специальные устройства, способные надежно обеспечивать оперативные мероприятия в СССР. Однако захват Пеньковского ознаменовал начало пятнадцатилетнего периода, в течение которого техническое преимущество постепенно переходило к ЦРУ.

Когда Пеньковский предложил себя западным спецслужбам, ЦРУ испытывало в Москве нехватку способов связи с ним. В противоположность этому, советские посольства, консульства, торговые организации и представительства, миссии при ООН, международные организации и пресс-центры по всему миру были заполнены офицерами и осведомителями КГБ и ГРУ, что раздражало «чистых» дипломатов.

Для немногих американских офицеров разведки, которые смогли попасть в Советский Союз, оперативный успех был практически невозможен. Если не удавалось точно установить каждого американского разведчика, КГБ исходил из предположения, что все американцы работали на ЦРУ, пока не было доказано обратное.

Второе главное управление КГБ открывало дело на каждого американца, куда заносился его возраст, род занятий, должностные обязанности, виды деятельности и возможная роль в разведке{113}.

КГБ также вносил в картотеку «ожидаемые виды деятельности» наряду с общими данными об американском гражданине, в том числе ежедневные вероятные маршруты на работу и обратно. Отмечались даже места, где совершают покупки жены американцев, и места, которые они посещают. В дело вносились информация о служебных и личных поездках на спортивные и культурные мероприятия, об осмотре достопримечательностей, а также о занятиях вне работы. В КГБ знали, что отклонение американцев от обычных маршрутов могло означать, что они следуют на встречу с агентом, ищут места для тайника или обрабатывают тайник.

Американцы быстро поняли, что пытаться уйти от слежки, как в шпионских романах и кинофильмах про Джеймса Бонда, не стоит. Любое действия по отрыву от слежки вызывали подозрение сотрудников Седьмого управления Комитета госбезопасности (службы наружного наблюдения – далее НН. – Прим. пер.).

КГБ наказывал своих офицеров службы НН за небрежность, которая приводила к потере объекта во время «плотной» слежки. А провокации, противодействие или намеренное создание трудностей в работе НН могли закончиться для американцев собачьими экскрементами на ручках автомобиля или разбитым ветровым стеклом. Особенно нервировал американских водителей прием, называемый «замок на бампер», когда автомобиль НН следовал буквально в сантиметрах от заднего бампера объекта.

Широко использовались и провокации. Советские граждане, изображавшие из себя разочарованных или жадных чиновников, предлагали информацию, чтобы заинтересовать ЦРУ. Такие личности, в просторечии – «подставы», создавали трудности и отнимали много времени, которое уходило на проверку подлинности этих потенциальных агентов. К счастью для Запада, некоторые из самых эффективных агентов оказались фантастически упорными в своих попытках установить контакт после того, как от их предложений несколько раз отказывались.

Осторожное отношение к добровольцам было понятным, поскольку излишняя доверчивость могла привести к провалу. В 1963 г. бывший офицер Второго главного управления КГБ Александр Черепанов вручил пакет паре американских туристов, посещавших Советский Союз{114}. Мнения сотрудников ЦРУ разделились, был ли материал подлинный или это часть провокации. В то время просто не было никакой возможности сказать об этом факте что-то определенное.

В пакете содержались детали методов наблюдения КГБ. Все материалы были сфотографированы и в конечном счете возвращены советским властям через дипломатические каналы. Черепанов же, уличенный в предательстве, сбежал из Москвы, но был схвачен, тайно осужден и казнен в 1964 г.{115}

«Невозможно понять, почему американцы предали Черепанова, – такова была оценка КГБ. – То ли они подозревали, что его поступок был провокацией КГБ, то ли хотели загрузить КГБ продолжительными поисками человека, который послал пакет в посольство»{116}.

Американцы были под наблюдением даже в их собственном посольстве на улице Чайковского. Это было десятиэтажное здание, построенное в 1950-е гг. как жилой многоквартирный дом в псевдорусском стиле, распространенном в Советском Союзе. А интерьер в виде лабиринта узких залов и маленьких комнат был типичен для советских зданий того времени.

Американские дипломаты переехали в этот дом в 1952 г., когда Сталин приказал перевести посольство подальше от Кремля. Если бы американцы затянули свой переезд, как это сделали британские дипломаты, он, вероятно, и вовсе бы не случился, поскольку Сталин вскоре умер.

Американцы частично реконструировали здание посольства, поскольку, например, электропроводка в нем была проведена еще 1920-х гг. и совсем не подходила для современных электроприборов.

Работавшие в посольстве советские граждане имели доступ почти во все его уголки. Занимая невысокие административно-хозяйственные должности, они сообщали в КГБ информацию относительно личных привычек американцев, а также сплетни. В 1960-е и 1970-е гг. число русских сотрудников превзошло количество американских граждан, работавших в московском посольстве{117}. В советском же посольстве в Вашингтоне, наоборот, не было ни одного американца.

Среди такого количества советских граждан, разумеется, находились информаторы, с которыми иногда случались и курьезы. В течение 20 лет энергичная женщина Валентина руководила парикмахерской и салоном красоты в цокольном этаже посольства. Никто не сомневался, что она сотрудничала с КГБ, и при расследовании одной из операций КГБ следы привели к ней. Валентина была мгновенно уволена и потом появилась в посольстве лишь один раз, когда группа ее американских клиентов устроила прощальный вечер{118}.

В дополнение к вездесущим информаторам, за персоналом посольства велось техническое наблюдение, которое было обнаружено в 1963 г. Перебежчик сообщил ЦРУ, что посольство опутано подслушивающими устройствами, и это подтвердила техническая команда, посланная на поиски «жучков». Большинство американских дипломатов были под контролем и дома, и на своем рабочем месте. Никакие тайны, личные и профессиональные, нельзя было скрыть от КГБ.

После работы команды поисковиков, закончившейся безрезультатно, прибыли специалисты ВМФ США для демонтажа конструкций здания. Стены, этажи и потолки были разобраны, и вначале специалисты не нашли каких-либо следов подслушивания. Только после демонтажа пары чугунных радиаторов, которые стояли на полу в углу комнаты, и разборки стены позади них было обнаружено первое подслушивающее устройство. В этот момент техник-поисковик указал на выступающую на 2 см часть деревянной конструкции и спросил: «Как вы думаете, что это?»



Хитроумно скрытое позади радиатора, подслушивающее устройство состояло из полого деревянного шпунта, совмещенного с центром крошечного отверстия в облицовке стены. Тридцатисантиметровый шпунт работал как звукопровод для микрофона, скрытого в кирпиче внешней стены здания. Провода от микрофона не проходили через внутренние стены, где они могли быть легко обнаружены, а уходили в штукатурку внешнего фасада здания и далее через фундамент в сторону контрольного поста КГБ.

Сотрудники поисковой команды были поражены такой изобретательностью. Деревянные звукопроводы не обнаруживались западными металлоискателями, а металлические микрофоны располагались вне их досягаемости. Размещение микрофона вглубине, позади радиатора, не только снижало возможность его обнаружения, но и уменьшало риск того, что его могут закрыть краской или обоями.

В таких условиях в 1960-е и 1970-е гг. психологическое давление на сотрудников ЦРУ и их семьи было особенно интенсивным. Временами доходило до абсурда. «Мы просто заведомо исходили из того, что ваша квартира прослушивается, – рассказывала жена технического специалиста OTS. – КГБ, словно заботливая нянька, сам предлагал нам квартиру». Для секретных переговоров члены семей могли пойти в «пузырь» – специальную прозрачную кабину площадью 3 x 3 м и высотой около 2 м в изолированной и защищенной зоне посольства, куда советским людям вход был запрещен. «Пузырь» обеспечивал конфиденциальность и служил напоминанием о необходимости чрезвычайных мер защиты от подслушивающей техники КГБ.

Спецтехника КГБ позволяла вскрывать сейфы иностранных посольств. Секретные группы КГБ использовали портативные рентгеновские аппараты, расположенные над сейфами, чтобы видеть, как набирается шифр. Это хитроумное устройство имело один существенный недостаток – высокий уровень радиации, которая медленно отравляла пользователей. В КГБ сотрудники этих команд были известны как «беззубые».

Особо опасной была операция середины 1960-х гг. с участием иностранного дипломата, завербованного ЦРУ: он должен был заложить агентурный тайник в Москве. В качестве тайникового контейнера инженеры TSD изготовили металлический штырь длиной около 10 см, внутри которого размещались одноразовый шифрблокнот и схема работы с тайником, предназначенные для агента. Цилиндрический тайниковый контейнер был приспособлен для быстрой установки. Надавив на него ногой, его вгоняли в землю заостренной частью вниз, а затем сверху камуфлировали землей.

Однако агент-дипломат оказался ненадежным. Мало того, что он не заложил тайник, вдобавок он игнорировал инструкции безопасности. «Мы сказали ему, чтобы он держал тайник только в специально указанном месте, поскольку имели достоверную информацию о том, что сотрудники КГБ контролировали содержимое многих сейфов московских посольств, в том числе и этот, – рассказал оперативный офицер, куратор этого агента. – Но люди не верили нам. Они думали, что такое бывает только в кино. Так что наш агент хранил контейнер в сейфе посольства до того, как возвратить устройство своему американскому контакту».

Когда этот контейнер-штырь, содержащий одноразовый шифрблокнот и инструкции по связи, прибыл в Лэнгли, офицер ЦРУ спрятал его в свой сейф. Прошло несколько месяцев прежде, чем этот контейнер вернулся обратно в TSD. Его разместили на полке, а неподалеку находился счетчик Гейгера, который вдруг начал издавать сигналы тревоги. Контейнер-штырь имел повышенный радиоактивный фон.



Расследование показало, что сотрудники КГБ проникли в сейф дипломата, извлекли контейнер и его содержимое, а затем обработали одноразовый шифрблокнот радиоактивным препаратом «кобальт-60». По оценке специалистов, шифрблокнот содержал достаточно высокий уровень радиации, если стандартный счетчик Гейгера смог зарегистрировать ее через кирпичную стену. «Этот случай показывает истинные методы контрразведки, – рассказал офицер, в сейфе которого хранился штырь. – Когда внезапно вы осознаете, что сидели в полуметре от радиоактивного устройства в течение многих месяцев, вы понимаете, на что способен КГБ. Потом еще десять лет я был под наблюдением медицинской службы ЦРУ»{119}.

В следующее десятилетие после смерти Пеньковского агрессивные методы работы КГБ в Москве и расследования, проведанные подразделением внутренней контрразведки ЦРУ, вынудили прервать активную работу с агентурой в Советском Союзе. Штаб-квартира ЦРУ ввела серьезные ограничения на вербовку агентов в СССР. Оперативные офицеры не могли разрабатывать или принимать участие в каком-либо мероприятии без предварительного одобрения Лэнгли. Когда оперативники высказывали некое мнение, например: «Нам не нравится тайник в этом месте, потому что…», – окончательное решение принимал только Центр.

С учетом таких ограничений приоритетом стала вербовка агентов в странах, имеющих границы с Советским Союзом, но такие возможности предоставлялись настолько редко, что каждая из них заслуживала особого внимания. В 1968 г. оперативный офицер, владеющий русским языком, получил из Лэнгли неожиданное распоряжение о поездке в Хельсинки – появился шанс встретиться там с советским гражданином. Но офицер прождал целый месяц и возвратился домой ни с чем. Другого выбора не было. С такими весьма скромными перспективами к любым потенциальным возможностям установить контакт с советским гражданином относились с огромным вниманием.

Таким образом, важными разведывательными источниками информации становились эмигранты, невозвращенцы и туристы, которые посещали СССР. Но эти люди обычно были слишком далеки от политических и военных центров или научно-исследовательских институтов. Только шпион, близкий к органам власти и способный безопасно связываться с кураторами, мог стать надежным источником качественной разведывательной информации.

Особая секретность работы элитного советского отдела и сотрудников контрразведки ЦРУ были причиной того, что ни Соединенные Штаты, ни их союзники не могли с уверенностью вербовать и безопасно общаться с советскими агентами, не имеющими возможности свободно выезжать за пределы СССР. Офицеры после увольнения из ЦРУ еще долго помнили о том, в каких суровых условиях им приходилось работать в Москве. «Я был в Москве в течение двух лет в середине 1960-х после потери Пеньковского, и к моему удивлению, мы обработали только один тайник в течение всего этого периода, – рассказывал один ветеран. – За два года я не имел официальных приглашений на обед и не получил ни одного частного приглашения от советского гражданина. Я хорошо говорил по-русски, но меня никогда не звали в гости. Я путешествовал по всей стране, и если какой-то человек вдруг начинал со мной общаться, то, узнав, что имеет дело с американцем, он в ту же минуту уходил».

Руководство Лэнгли разделяло опасения офицеров ЦРУ, работавших в Москве. «Наши действия критиковали и те, кто думал, что мы слишком доверчивы, и те, кто думал, что мы слишком осторожны, – вспоминал офицер-агентурист московской резидентуры. – Другие полагали, что агентурная работа не стоит высоких рисков, потому что самолеты U-2 и спутники-шпионы могли получать такие же разведывательные сведения».

«Советская разведка излишне уверена в себе, слишком сложна и явно переоценена», – писал Аллен Даллес в 1963 г. в своей книге «ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа»[3]. Это утверждение, опубликованное через год после ареста Пеньковского, было скорее бравадой, чем фактом, поскольку Даллес, без сомнения, имел полное представление о ситуации в СССР в то время{120}.

Даллес, однако, не был ослеплен возможностями техники. Зимой 1954 г. один двадцатисемилетний офицер TSS получил странное предложение от своего руководителя, Уиллиса Гиббонса. «Он спросил меня, не хотел бы я заняться весьма необычной работой. Я попросил подробнее описать ее и, конечно, не добился внятного ответа», – вспоминал офицер.

Оказалось, что речь шла о должности технического консультанта Даллеса, который в феврале 1953 г. распоряжением президента Эйзенхауэра был назначен директором ЦРУ. Молодой техник был знаком с Даллесом. Они встречались прошлой осенью, когда офицер занимался техническим оснащением кабинета директора ЦРУ. В новом помещении техник установил несколько скрытых аудиосистем с микрофонами в потолке, подключенных к магнитофонам в кабинете службы безопасности. Он также оборудовал секретную кнопку на столе директора ЦРУ, чтобы вызывать секретаря в случае, если нужно выпроводить назойливого посетителя{121}.

Офицер разведки старой школы, где использовались простые и понятые устройства типа тайников и контейнеров, Даллес понимал, что он теперь работает в технически более сложном мире. Окружая себя инженерами, в число которых входил и его заместитель генерал ВВС Чарльз Кейбел, Даллес стремился поддерживать свои знания на современном уровне. Казалось, он чувствовал, что технический прогресс будет влиять на разведывательную деятельность периода холодной войны.

«Вероятно, Кейбел сообщал Даллесу о каждой технической новинке, поскольку тот хотел "быть в курсе", – вспоминал один офицер. – Директор стремился быть технически образованным. Но вообще-то он слабовато владел профессиональной терминологией и побаивался технических новшеств».

Как и многие сотрудники его поколения, Даллес плохо разбирался и с трудом справлялся даже с простой техникой, включая телефон и систему селекторной связи. Рожденный в 1893 г., он принадлежал к поколению рубежа XIX и XX столетий и был свидетелем нашествия технических чудес современного мира. Его поколение первым начало пользоваться в повседневной жизни бытовой техникой, созданной на основе научных принципов, которые нельзя было понять с ходу, интуитивно, не имея определенных знаний.

Назначенный консультантом Даллеса, молодой инженер всего три года назад закончил колледж, имел ученую степень по физике и электромеханическим системам. Чтобы добраться до кабинета Даллеса на втором этаже Южного (старого) здания ЦРУ, ему требовалось пройти около 3 км от конспиративных помещений технической службы, расположенных недалеко от Министерства земледелия. Возведенное на небольшой возвышенности под названием Медицинский холм, здание было передано американскому ВМФ. С годами появилось несколько других зданий на небольшой огороженной территории, где находился штаб УСС{122}. Сначала в здании располагалась Военно-морская обсерватория, потом в нем находился Музей гигиены ВМФ и Медицинская школа ВМФ США, обслуживающая больницы для офицерского состава. Теперь, в середине 1950-х гг., комплекс опять использовался «шпионским агентством», хотя по современным стандартам безопасность зданий была на удивление слабой.

«Во время визита к Даллесу я хорошо запомнил женщин, которые с ним работали. Они походили на старых наседок, но на самом деле это были самые проницательные создания, каких только можно встретить, – вспоминал технический консультант. – Они производили впечатление почтенных матрон, и казалось, что они на 35–40 лет старше меня. Мне было 27, и я думал, что это пожилые леди. Но однажды в кабинет зашел сбежавший пациент Вашингтонской психиатрической больницы. Я наблюдал, как они разоружили парня, у которого был пистолет. Они разговаривали с ним очень спокойно, вежливо, и тут внезапно сзади возник громадный детина из службы безопасности, и все быстро закончилось».

Техник нашел Даллеса во внутренних помещениях сидящим за внушительным столом. Седой, в очках, в пиджаке из шотландского твида, он походил на директора солидной школы или адвоката престижной фирмы с Уолл-стрит (где он действительно когда-то работал). «Я вошел и представился, – вспоминал сотрудник TSS. – Я спросил его, что он хочет знать, и он сказал: "Понятия не имею. Начните с общих вопросов". И мы заговорили о химии и физике».

В последующие девять месяцев директор и его консультант провели около 20 занятий. Даллес, настоящий шпион, с пристрастием расспрашивал молодого инженера. От чистой науки они скоро перешли к конкретным вопросам, что уже требовало изучения специальной техники, типа Доплеровского радара или сонара. «Теперь я знаю, что в то время у него были разногласия с ВВС США относительно проекта самолета U-2. Я не сомневаюсь, что его заместитель, генерал Кейбел, отстаивал позицию ВВС, а не ученого и изобретателя Эдвина Лэнда, который упорно боролся за U-2. Возможно, Даллес чувствовал, что его оттесняют».

Лэнд, основатель компании Polaroid, возглавлял в разведке коллектив выдающихся ученых, занятых разработкой ракет дальнего действия. Вместе с Джеймсом Киллианом, президентом Массачусетского технологического института, он видел ЦРУ в роли активного инноватора, в то время как ВВС защищали более консервативный подход. В конце концов президент Эйзенхауэр одобрил план создания более совершенного самолета под кодовым названием U-2, за который боролись и Лэнд, и Киллиан. Работы начались под контролем ЦРУ, и самолет был спроектирован легендарным Кларенсом Джонсоном[4] в лаборатории компании Lockheed около Лос-Анджелеса, штат Калифорния.

Даллес инициировал научный рывок, создав в 1953 г. научный совет при ЦРУ. Он состоял из видных ученых и лидеров бизнеса, его членами были Лэнд, вице-адмирал в отставке С. Болстер из General Tire and Rubber Company, и назначенный председателем вице-адмирал ВМФ Луис Де Флорес. «Они приходили на целый день, и Даллес развлекал их в клубе "Алиби", – рассказывал секретарь совета. – Многие встречи были неформальными – Даллес любил непринужденную обстановку. Однажды мы ели устриц, их принесли целую гору, возле стола поставили корзину для мусора, и мы налегли на устриц, запивая их огромным количеством пива».

Нетрудно представить себе вероятную методику Даллеса. Как офицер-агентурист, Даллес собирал и систематизировал информацию, полученную от промышленных гигантов и технологов передовых аэрокосмической и электронной отраслей.

Даллес не был одиночкой. Другие ведущие эксперты по национальной безопасности также понимали, какие перспективы сулит новая техника. В 1955 г. генерал ВВС и герой Второй мировой войны Джеймс Х. Дулитл, работавший по заданию президента Эйзенхауэра, возглавил небольшую группу по подготовке конфиденциального отчета об американских разведывательных возможностях{123}.

Потребовалось всего восемь недель на подготовку 62 страниц отчета, в заключении которого звучала тревога:

«Годная к использованию разведывательная информация, которую мы получаем, все еще далека от наших потребностей… [Поэтому] США должны [использовать] каждое возможное научно-техническое средство для решения задач разведкиМы должны создать эффективный шпионаж со своей контрразведкой и должны учиться ниспровергать, срывать и уничтожить наших врагов более умными, более искушенными и более эффективными методами, чем те, которые используются против нас».

Трудно сказать, самостоятельно или с помощью выдающихся ученых Дулитл осознал, что будущее разведки – за техникой и что именно она способна преобразить агентурный шпионаж. Стратегия развития разведки отныне была связана с развертыванием масштабных технических программ. В 1950-е гг. появились спутниковая фотография, самолеты-шпионы, радиоперехват, и в последующие десятилетия именно в развитие этих направлений разведка вкладывала огромные средства. Началось все с программы «Корона», в рамках которой была создана серия разведывательных спутников и которая являлась частью еще более масштабной программы «Глобальные технологии» (Big Technology). Это была долгосрочная программа с огромным бюджетом{124}.

Первый фотоспутник «Корона», созданный в рамках программы и задуманный в 1946 г. корпорацией Rand, был запущен 28 февраля 1959 г. Первый полет потерпел неудачу, как и последующие одиннадцать попыток. Успешным стал тринадцатый испытательный запуск низкоорбитального спутника с полезным грузом. Затем 18 августа 1960 г. четырнадцатый испытательный запуск «Короны» позволил сфотографировать из космоса различные территории СССР, а на следующий день над Тихим океаном был успешно сброшен контейнер с фотопленками, который подобрал самолет{125}.

В этом контейнере было 1000 метров отснятых пленок, на которых было запечатлено более 2,5 млн квадратных километров территории Советского Союза, что обеспечило сотрудникам разведки первое знакомство с обширными удаленными областями СССР. Без сомнений, американская разведка резко изменилась еще в августе 1949 г., когда СССР впервые испытал ядерное оружие. Тогда аналитики разведки, как инженеры-горняки, рылись в президентском архиве Герберта Гувера в Стэнфордском университете, разыскивая карту Уральского горного хребта, где произошел взрыв{126}. Теперь же, со спутниковыми изображениями, аналитики имели реальные картины интересующих их мест.

Как и программа «Глобальные технологии» с ее огромными бюджетами, выделенными на разработку спутников и самолетов, классический шпионаж также активно развивался. Программа «Глобальные технологии» привлекала ученых, вдохновляя их на творческий поиск, и подталкивала инженеров к достижению новых высот. Спутники рассматривались как системы, менее непредсказуемые и подверженные опасности, чем традиционные средства слежения. Кроме того, такой технический арсенал не затрагивал этические, моральные и дипломатические правила, связанные с агентурным шпионажем.

Спутник невозможно было арестовать в подъезде жилого дома, он не мог стать поводом для международного инцидента. Спутники не могли совершить предательство, не требовали гарантий и лести. Более того, если спутники делали фотографии, стоившие миллиарды долларов, то за них не нужно было платить каким-то жадным иностранцам. Да, спутники могли сломаться, но они не прекращали свою работу из-за страха или депрессии. Они не нарушали территориальную целостность Советского Союза, тогда как фотографирование охраняемых объектов человеком могло привести к его гибели. Пока спутники с заряженными фотокассетами и новыми батареями кружили в безоблачном небе, они давали недостижимый другими средствами результат – информацию, которая не приводила к политическим конфликтам.

Однако и здесь были ограничения. Спутник мог сфотографировать ракеты, базирующиеся в отдаленных областях, но мощные фотообъективы не могли предугадать намерения советского руководства. Такие же картины видели в свои перископы американские субмарины в Северодвинской морской базе, но они не могли проникнуть в государственные лаборатории в Москве и Ленинграде, чтобы сделать фотографии будущих систем вооружений, появлявшихся в черновиках и рисунках конструкторов. И при этом невозможно было заглянуть в умы членов Политбюро или увидеть сложную междоусобную борьбу за кремлевское лидерство. Только агент в Кремле мог это сделать.

Как ни раскладывай фотографии, они не показывают полной картины. После первых успехов разведывательных спутников американское руководство крайне нуждалось в информации о планах советских лидеров. Особенно актуально это было в 1960 г. в период выборов американского президента.

Кандидат от демократов Джон Кеннеди обвинил республиканцев в недостаточном внимании к национальной безопасности. Демократы спрашивали, как могла республиканская администрация допустить отставание США в этой важнейшей сфере? В свете неточных прогнозов Пентагона и жестких заявлений советского лидера Никиты Хрущева эта проблема беспокоила американских избирателей. Эйзенхауэр строил свою умеренную политику в отношении Советского Союза в том числе и на основе информации, полученной с помощью самолетов-шпионов U-2. Но, к сожалению, эта секретная информация не могла стать достоянием широкой общественности. Фотографии могли бы опровергнуть утверждения о слабости республиканцев в обеспечении национальной безопасности, но без доказательств их позиция была очень уязвимой. Национальный разведывательный отчет о советских ракетах показал, что технически и количественно Америка отстает от СССР{127}, и в национальном словаре появился термин «ракетное отставание».

Американская же общественность слышала хвастливые заявления Хрущева и аргументы Кеннеди против республиканцев. Два года спустя разведка с помощью Пеньковского сопоставила его информацию с фотографиями, полученными от спутников, и официальная оценка советской военной мощи была пересмотрена в течение президентского срока Кеннеди{128}.

Намерения и планы СССР узнать было крайне затруднительно. Тоталитарное государство централизованно контролировало СМИ и своих граждан. Внутри Советского Союза даже дорожные карты и железнодорожные расписания обычно содержали неточности. И наоборот, в любом издании The New York Times, The Washington Post или The Wall Street Journal СССР находил больше подтверждений своим предположениям о действиях американского руководства, чем американская разведка – о событиях в Советском Союзе. Это были отчеты о деятельности сельскохозяйственной отрасли, курсы акций, экономическая статистика и множество других данных, широко доступных в Соединенных Штатах, аналоги которых в СССР считались государственной тайной или преднамеренно искажались.

«Железный занавес» был прозрачным только с одной стороны. Советское руководство могло смотреть сквозь него, но американские лидеры, отчаянно нуждавшиеся в информации об СССР, оставались в неведении. В разгар холодной войны планы кремлевских лидеров были неизвестны Америке. Советские чиновники на Мавзолее Ленина на Красной площади в первомайский праздник в сочетании с плохого качества фотоснимками, сделанными военными атташе, которым удавалось присутствовать на советском параде военной техники, становились объектами глубокого анализа западных разведок. Последние не считали подобные фотоснимки слишком тривиальными для исследования. Практики-профессионалы, которые изучали их, назывались «кремленологами».

Однако в стенах ЦРУ постепенно росла прежде немногочисленная плеяда офицеров, утверждавших, что шпионаж нового типа, основанный на современной оперативной технике, можно применять на улицах Москвы так же, как и в космосе. Эти офицеры, по собственному опыту знавшие советскую тактику контрразведки внутри «железного занавеса», могли бы использовать свои знания для противодействия неуязвимому КГБ{129}. Они считали, что если новые методы шпионажа объединить со всеми существующими к тому моменту техническими наработками, то можно эффективно бороться со слежкой в Москве. Это новое поколение офицеров-агентуристов нашло союзника в энергичном Сеймуре Расселе, руководителе TSD с его инженерами и учеными{130}.


Глава 5
Дело за инженерами

Война больше не рыцарский подвиг, а подрывная деятельность, и эта деятельность имеет свой собственный, специальный арсенал инструментов и оружия. Только [Директорат] исследований и развития способен создать такой арсенал…

Из письма Стэнли Ловелла Аллену Даллесу, 1951 г.

Когда Сеймур Рассел взялся за руководство TSD летом 1962 г., никто не сомневался, что он будет разочарован своим новым назначением. Для Рассела, честолюбивого и успешного оперативного офицера, назначение вне сферы региональных отделов разведки означало шаг назад в его стремительной карьере. После нескольких успешных лет в качестве оперативного офицера и резидента Рассел имел все основания ожидать, что его назначат руководителем оперативного подразделения, ответственного за работу, например, в Западной Европе или Азии, или даже заместителем директора ЦРУ по планированию.

«Сеймур Рассел жил операциями, – заметил офицер TSD, который стал одним из его первых заместителей. – Он не скрывал своего нежелания работать в TSD. Он метил на высокую должность в руководстве разведки». А TSD был только одним из вспомогательных подразделений, не входивших в шесть главных региональных направлений, таких как страны Дальнего Востока, Африки или Советский Союз.

Рассела представили руководящему составу TSD его заместитель, доктор Сидней Готлиб, и Ричард Кругер, возглавлявший Директорат исследований и развития. Химик по образованию, Готлиб руководил в ЦРУ одним из наиболее закрытых исследований в рамках программы MKULTRA. Готлиб пришел в Лэнгли окольным путем. В 1944 г. он поступил на государственную службу в Департамент сельского хозяйства, после этого работал в Управлении по контролю за качеством пищевых продуктов и лекарственных препаратов, а затем получил место в Университете штата Мэриленд до перехода в 1951 г. в ЦРУ. После шестилетней работы в маленьком химическом отделе с дюжиной сотрудников внутри TSS в середине 1950-х гг., он был направлен в двухгодичную командировку в Германию, чтобы затем возвратиться в Вашингтон в 1959 г. и возглавить в TSS программу исследований и развития.

Кругер в молодости занимался тем, что устанавливал скрытые микрофоны и аппаратуру записи в офисе Даллеса и был в то время его техническим наставником. Затем он перешел в программу, связанную с радарами и самолетами-шпионами U-2. Теперь же, погруженный в программу «Глобальные технологии», он возвратился к основам шпионских методов.

Только за последнее десятилетие TSD расширился от 50 сотрудников в 1951 г. до подразделения в несколько сотен инженеров, мастеров, ученых, психологов, художников, резчиков печатей и технических специалистов. После 1962 г., когда в ЦРУ был создан отдельный Директорат исследований, TSD работал исключительно для обеспечения оперативной деятельности, а также для поддержки 20 % своих сотрудников, работавших на зарубежных базах ЦРУ. За исключением специальных направлений типа СССР и Китая, эти разбросанные по всему миру техники могли прибыть в любое место для технического обеспечения оперативных офицеров ЦРУ. Если в операции требовалось установить скрытую камеру, микрофон или организовать контроль телефона, техник мог это сделать. Если что-то не работало, техник мог это «что-то» починить. Кроме того, если оборудование не работало и после ремонта, техник мог заменить его на другую подходящую систему.

Среди молодых оперативных офицеров сотрудники TSD ценились за изобретательность и оперативно-технические навыки. Но были и серьезные проблемы. Многие офицеры, не имевшие тяги к технике, не могли освоить специальные устройства. Мероприятия проводились на основе личного опыта сотрудников, полученного в ходе Второй мировой войны. Когда специалистов TSD привлекали для консультаций или для работы со спецтехникой, их помощь часто рассматривалась как второстепенная по сравнению с ежедневными мероприятиями с агентурой или деятельностью оперативного офицера. «Как здорово иметь возможность, когда нужно, задействовать офицеров-техников, но даже если у нас не было спецсредств, мы проводили мероприятия», – рассказывал офицер-агентурист, работавший в начале 1960-х гг. Компоненты, необходимые для миниатюризации оперативной техники с малым энергопотреблением и высокой надежностью, еще только начинали разрабатывать. А научный прогресс 1960-х гг., как и указания Рассела и доктора Готлиба, требовали, чтобы спецтехника и оперативные мероприятия эффективно дополняли друг друга.

Рассел был также одним из небольшой группы старших офицеров своего поколения, которые уже понимали, что технический потенциал давал преимущества в мероприятиях разведки. «Когда вы приезжали в одну из резидентур Рассела за границей, то видели, как удачно технические методы сочетаются с оперативной работой. Он действительно вникал в сухие термины офицеров-техников, чтобы разобраться в сути их работы, – рассказывал ветеран TSD. – Многие руководители резидентур ЦРУ не хотели вникать в то, что может сделать офицер-техник, многие, не не Рассел».

Более четырех лет команда Рассела – Готлиба – Кругера работала с вдохновением. Такая необычная комбинация далекого от науки офицера-агентуриста, ученого с небольшим опытом оперативной работы и инженера, погруженного в программы «Глобальных технологий», преобразовала TSD. В конечном счете это новое подразделение будет играть важную роль практически во всех крупных мероприятиях ЦРУ конца ХХ века.

Рассел не тратил попусту время на создание себе авторитета в TSD. Он заставил своих подчиненных все время чувствовать себя на передовой, создав у них ощущение срочности любого задания – за это отвечал офицер-агентурист в период вербовки и последующего управления агентом. Со своей стороны технический прогресс начинал влиять на представления Рассела об оперативной деятельности.

Однако Рассел и TSD столкнулись с проблемой, не связанной с техникой, которая серьезно повлияла на деятельность ЦРУ. Несмотря на то, что техническая служба была «всеобщим» подразделением, его офицеры были редко посвящены в детали или цели оперативных мероприятий, которые они технически обеспечивали. Правила конспирации запрещали посвящать в основные детали мероприятия тех, кто не имел в них необходимости. Такое ограничение не имело серьезных последствий, если речь шла о секретном фотографировании документов или подготовке контейнера для тайника. Однако с появлением более сложных и гибких систем ситуация изменилась: чем больше знали офицеры-техники, тем эффективнее были действия TSD и тем совершеннее становилась спецтехника для оперативных мероприятий.

«Это было место, где конспирация и необходимость достижения цели противоречили друг другу, – рассказывал один офицер-агентурист. – Чтобы полностью выполнить задачу, офицер-техник должен знать все. Но в нашем мире техникам этого не позволяли. И потому конспирация была необходимым фактором жизни сотрудника разведки».

Вместе с этим было и другое отличие офицера-техника от оперативного сотрудника – культура. В Оперативном директорате офицер-агентурист был ключевым игроком. Культура ЦРУ брала начало от своего предшественника – УСС. И многие офицеры привнесли в ЦРУ культ элитарности и интеллектуальности, царивший в УСС. Директор ЦРУ Аллен Даллес был интеллектуалом – до прихода в ЦРУ он работал в известной нью-йоркской юридической фирме Sullivan&Cromwell. Ричард Хелмс, следующий директор ЦРУ, до поступления в Уильямс-колледж учился в закрытых школах за границей, в том числе в престижной швейцарской школе LeRosey. Глава УСС Уильям Донован хоть и был выходцем из небогатого семейства, но учился в Колумбийском университете. Директор ЦРУ Уильям Колби, сын военного офицера, закончил Принстон и Юридическую школу Колумбийского университета. Директор ЦРУ Билл Кейси окончил Университет Фордхэма, Католическую школу социальных работ и Бруклинскую юридическую школу.

Президент Линдон Джонсон, возможно, дал исторически верную характеристику типичного оперативного офицера ЦРУ. Он сказал, что ЦРУ состоит из молодых людей, семьи которых послали их в Принстон, но не позволили им заниматься семейным бизнесом{131}.

В TSS и позднее – в TSD, наоборот, было совсем немного известных фамилий или выпускников университетов из членов «Лиги Плюща», за исключением Корнелиуса Рузвельта, внука президента Теодора Рузвельта, который был директором TSS/TSD с 1959 по 1962 г. Причина была весьма простой. После войны, в 1945 г. инженерный и технический состав УСС в большинстве своем возвратился после войны в свои фирмы или в университетские лаборатории. В 1951 г. Аллен Даллес распорядился сформировать техническое подразделение разведки, и ЦРУ для первого набора офицеров-техников обратилось к университетам, техническим колледжам и к институтам, где преобладали инженерные специальности{132}.

Как правило, эти техники-новички демонстрировали интерес к технике с детства, это дало им большой инженерный и научный потенциал. Они были часто первыми или единственными детьми в семьях, многие из них были выходцами из сельских общин Среднего и Южного запада США. Движимые любовью к технике и жаждой приключений, они попали в ЦРУ.

Вскоре эти новые инженеры-умники получили прозвище у оперативных сотрудников – «офицеры-гуманитарии». Для инженеров это прозвище было, мягко говоря, нелестным.

В свою очередь, офицеры-агентуристы имели свои собственные традиции. Теоретически, отбор агентов происходит медленно и скрупулезно и включает оценку, развитие отношений, вербовку и обучение. Обычно агента «вел» один сотрудник-профессионал. Во время пребывания в Швейцарии в период Второй мировой войны Аллен Даллес встречался с агентами в своем хорошо обставленном кабинете{133}. Встречи с Пеньковским проводились в дорогих гостиничных номерах и происходили «с глазу на глаз», и это было всеобщей практикой. Агентов информировали, опрашивали и давали задания в безопасных помещениях или в ресторанах во время неторопливых обедов.

В основе этих встреч лежали взаимное доверие и личных отношения, которые часто походили на дружбу. Несмотря на манипулирование, обман и вероятность гибели агента, он и его куратор работали как одна команда. Лучшие офицеры-агентуристы выступали как психологи, приятели, банкиры, доверенные лица и даже близкие друзья агента в зависимости от его потребностей.

Эта технология шпионажа хорошо работала до 1960-х гг., поскольку после войны большинство контрразведок мира имело ограниченные возможности. Высоко ценимые в ЦРУ шпионы, такие как Петр Попов и Олег Пеньковский, могли использовать обычные фотокамеры, закладывать фотопленки в тайники для своих кураторов, получать шифрованные сообщения на обычный коротковолновый радиоприемник и расшифровывать их одноразовыми шифрами подобно тому, как действовало французское или польское подполье в оккупированной немцами Европе.

Офицеры-агентуристы в основном были равнодушны к оперативной технике. «Мы не понимали, что давала техника, и относились к ней со скепсисом. Мы часто говорили, что успех операции зависит от профессионализма сотрудника, а не от техники», – вспоминал офицер-агентурист.

Оперативные сотрудники, плохо разбирающиеся в спецтехнике, не могли представить ее потенциал, в то время как офицеры-техники боялись, что технику будут неправильно использовать и опасались задействовать ее особые возможности. Пропасть между оперативными мероприятиями и специальной техникой стала причиной того, что TSD не получил место в новом здании ЦРУ в Лэнгли, где разместились все оперативные службы. Шесть миль отделяли центр города, где располагался TSD, от Лэнгли, и это расстояние сокращалось лишь во время встреч и бесед сотрудников за завтраком в кафетерии или во время обмена сплетнями в подразделениях.

Рассел и Готлиб с их оперативным опытом понимали это разделение и поставили себе задачу «навести мосты». «Все дело было в различии культур. Это очевидно. Когда Сид Готлиб вернулся из Германии в 1959 г., чтобы возглавить в TSD научную и проектную работы, его подход был таков: "Да, есть такое разделение, но его не должно быть в резидентурах. И TSD должен это соединить, поскольку Оперативный директорат делать этого не будет", – объяснял инженер TSD. – Готлиб был прав в своей оценке». В конечном счете Оперативный директорат управлял операциями, деньгами и людьми, в то время как TSD получал финансы и задачи, которые надо было успешно решать, и это должно было стать частью оперативной деятельности.

Одним из первых шагов Готлиба была попытка приблизить научные исследования и разработки к деятельности офицеров-техников, непосредственно участвующих в операциях{134}. Менее очевидным в то время был смысл создания в 1962 г. Директората исследований{135}. Однако благодаря новому подразделению этапы НИОКР для космических и спутниковых программ «Глобальных технологий» теперь проводились независимо от оперативной деятельности. И TSD оставался в Оперативном директорате с единственной целью – обеспечивать резидентуры, оперативников и агентов специальной техникой{136}.

Готлиб и Рассел стремились к тому, чтобы TSD организовывала операции с новыми специальными устройствами и методами. Программа «Глобальные технологии», в рамках которой были созданы спутники-фоторазведчики, доказала возможность успеха в относительно предсказуемых условиях. Теперь TSD предстояло доказать, что сложная, менее масштабная техника могла быть очень эффективной в непредсказуемых условиях уличных операций.

Однако эта амбициозная стратегия вначале столкнулась с неприглядными реалиями. Большая часть оборудования TSD была крайне устаревшей, а кроме того, не хватало квалифицированных инженеров.

Еще в 1960 г. большинство электронных устройств, используемых в разведке, были слишком громоздкими, ненадежными, сложными и энергоемкими. Как сказал один научный специалист, это оборудование было просто «мусором».

В то время TSD мог обеспечить разведку превосходно подделанными документами, качественной тайнописью и хорошим камуфляжем. Но это не соответствовало потребностям разведки при проведении секретных операций против Советского Союза.

«Руководителям TSD нужно было решить две проблемы, – рассказывал сотрудник TSD того времени. – Во-первых, это плохая техника. Например, тайнопись – мы пользовались методами, которые применял еще Юлий Цезарь. Мы применяли системы, которые были разработаны в Первую мировую войну. Мы не задействовали достижения послевоенной химии, а наш противник, СССР, конечно, имел возможность обнаружить наши существующие технологии тайнописи. Итак, нам нужна была более совершенная и современная техника. Также мы должны были убедить действующих офицеров-агентуристов, что наши разработки могут принести им пользу. Но на тот момент техника отсутствовала, так что мы должны были развивать новые возможности и создавать новое оборудование по всем направлениям».

Так, в распоряжении Готлиба, например, были несколько дипломированных химиков, занимающихся разработкой тайнописи, которые получали образование еще до Второй мировой войны. Другие химики TSD и техники, обеспечивающие мероприятия с тайнописью, ранее были военными санитарами и не имели профессионального образования{137}.

Для решения этой проблемы и специально для НИОКР Готлиб и Рассел начали набор не техников, а выпускников высших учебных заведений, ученых и инженеров. Они стремились сотрудничать с университетами, исследовательскими центрами и быстро внедрять жизнеспособные специальные системы.

Рассел перестал привлекать кадровое подразделение ЦРУ, традиционный источник новобранцев для TSD, и начал посылать старших офицеров разведки в университеты для бесед с инженерами и привлечения молодых дипломированных специалистов. Была начата программа, в рамках которой второкурсники колледжей и молодежь в летнее время принималась на работу в лабораторию TSD. Программа давала возможность познакомиться с новейшими исследованиями университетов и позволила TSD оценить потенциального сотрудника перед подписанием долгосрочного контракта. За счет этого маневра подразделению удавалось привлекать инженеров с двухлетним контрактом. Эти служащие, не считавшиеся постоянными сотрудниками ЦРУ, находились вне кадровых лимитов. Такие контракты могли возобновляться каждые два года, если позволял бюджет, но для этого TSD всегда находил деньги.

«Я был принят в подразделение в рамках программы сразу после окончания школы. Я помню, как сидел на первом занятии по тайнописи. Некоторые из недавно принятых на работу химиков усмехались, слушая о технологиях тайнописи 1930-х гг., которую нам преподавал инструктор, – рассказывал офицер-химик. – Мы задали инструктору вопрос с подвохом: "А этот д-орбитальный…?" Инструктор, конечно, не знал этого термина, связанного с внутриатомными свойствами некоторых веществ, типа кристаллов и металлов. Я рассказал только об одном эпизоде тех лет, но это хорошо показывает уровень, на котором находилась специальная химия».

Новые сотрудники оказали большое влияние на спецтехнику TSD. Молодые химики улучшили процессы тайнописи, которые до этого оставались неизменными в течение многих десятилетий. Специалисты по тайнописи называли себя «соковыжималки» в подтверждение одного из старейших тайнописных компонентов – лимонного сока.

«Агентурные сообщения времен Второй мировой войны писались деревянной палочкой специальными чернилами на водной основе, – объяснял специалист по тайнописи. – Агент растворял в воде специальные химические чернила, размешивал состав, затем обматывал конец деревянной палочки маленьким кусочком ваты и опускал его в приготовленные чернила. Он должен был предварительно подержать бумагу над водяным паром (пропарить бумагу), затем написать секретное сообщение, пропарить бумагу вторично и положить затем ее под пресс. Наконец, он должен был написать открытое (легальное) письмо поверх секретного сообщения».

Это многошаговый и трудоемкий процесс был неэффективным и очень затратным по времени. Кроме того, он требовал конспиративных квартир в странах с «железным занавесом». «Я начал работать, и через некоторое время мы поняли, что русские и британцы делали все это немного по-другому и более надежно. Когда руководство наконец-то реализовало мое предложение, мы увидели, как отставали в сфере тайнописи, – рассказывал офицер-химик. – Почему мы используем жидкие компоненты? Почему мы не можем сделать их сухими?»

Оперативные офицеры ЦРУ узнали об изменениях не сразу, и на то были свои причины. TSD не перевели в новое здание ЦРУ в Лэнгли в 1961 г., где расположились другие оперативные подразделения. В 1965 г. TSD разместил несколько своих подразделений в трех зданиях, Центральном, Восточном и Южном, в старом комплексе ЦРУ в Вашингтоне, недалеко от Госдепартамента. Руководитель TSD и его заместитель заняли офисы, прежде использовавшиеся Алленом Даллесом и другими директорами ЦРУ. Это улучшило взаимодействие офицеров-техников, правда, теперь техникам нужно было ехать 10 км в Лэнгли, чтобы встретиться с офицерами-агентуристами.

В конце 1960-х гг. усилия Готлиба по привлечению инженеров и ученых, а также финансирование из Оперативного директората и новейшая техника преобразовали TSD. Был достигнут прогресс в технике подслушивания и тайнописи в мероприятиях в Африке, Латинской Америке, Ближнем Востоке и большой части Азии. Исключениями были Китай, Советский Союз, страны советского блока и Куба – страны, где прямой доступ к целям ЦРУ был практически невозможен. Однако именно эти страны были приоритетными для американской разведки. Поэтому важнейшей задачей было создание техники, которая работала бы в сложных контрразведывательных условиях.

С Советским Союзом был связан особый набор оперативных задач. КГБ под руководством Юрия Андропова создал одну из самых мощных контрразведок. КГБ относился с глубоким подозрением к своим гражданам, иностранцам и новой технике.

Для КГБ даже простая техника в руках народа была потенциальной угрозой государственной безопасности. Фактически каждая пишущая машинка, проданная в Советском Союзе, например, опробовалась на листе бумаги для определения шрифта, затем регистрировалась для того, чтобы в случае чего проследить происхождение подозрительного документа. Доступ к копированию текстов был далеко не у всех и осуществлялся в правительственных учреждениях, требовал подписанных руководством разрешений, а количество копий обязательно регистрировалось{138}. Даже потребительские товары, доступные на Западе, типа дешевых фотокамер Kodak и транзисторных радиоприемников на батарейках, невозможно было купить в СССР. И если такие изделия появлялись у советских граждан, это сразу привлекало внимание КГБ.

Таким образом, TSD должен был бы создать ряд специальных фотокамер, технику связи, камуфляж и устройства противодействия слежке для агентов, которые могли бы работать в этой среде, пронизанной глубокой подозрительностью к любой западной технике.


Глава 6
Новые времена – новая техника

Игра так велика, что одним взглядом можно окинуть только маленький ее участок.

Редьярд Кипплинг. Ким

Рассел понимал, какую важную роль играет и будет играть новая специальная техника для улучшения агентурной связи. Для шпиона опаснее всего было не добыть секреты, а передать их своему куратору. Система скрытой связи была главной в планировании агентурных операций. Без способа надежной передачи информации между агентом и куратором шпионаж не может существовать. Самой безопасной системой скрытой связи был безличный обмен, который отделял агента и офицера-куратора расстоянием, временем, местом или комбинацией этих трех компонентов.

Словарь шпионажа изобилует красочными фразами для безличного обмена информацией. Самый известный и наиболее широко используемый называется в ЦРУ – dead drop, в СССР – тайник, а в Великобритании – dead letter box.

Другой личный обмен информацией, который в СССР называли «моментальная передача», а в ЦРУ brush pass, происходил в толпе прохожих: агент и куратор проходили достаточно близко друг от друга и быстро и осторожно передавали записку или пакет. Контейнер для информации клали в хозяйственную сумку или заворачивали в газету. Иногда пакет бросали в открытое окно медленно движущегося автомобиля.

Все эти способы были призваны максимально уменьшить время, которое куратор и агент находятся в одном месте, в непосредственной близости. Некоторые методы, такие как моментальная передача, уменьшают время контакта до доли секунды. Однако даже половина секунды успешной моментальной передачи требует нахождения агента и куратора в одном месте и в одно время. В опасных регионах вроде Москвы простое нахождение рядом двух людей может вызвать подозрение. Насколько вероятно, что в многомиллионной Москве американец в трамвае случайно столкнется с ведущим советским ученым? Сотрудники КГБ не поверили бы в случайность такой встречи. Как хорошо сказал легендарный бейсболист Йоги Бэрра: «Это слишком частое совпадение, чтобы быть совпадением».

Тайник, наиболее предпочтительное средство безличной связи в опасных регионах, отделяет агента и куратора по времени, опасен тем, что пакет остается без присмотра в непредсказуемых условиях. Пакет может найти случайный прохожий, он может пострадать от каких-нибудь климатических катаклизмов типа внезапного снегопада. Закладка тайника тоже может вызвать подозрения, как и выемка из него контейнера{139}.

Рассел, оперативный офицер, окруженный теперь инженерами, предложил идею улучшения агентурной связи, которая была изобретательна и технически изящна. Инженер TSD, специализировавшийся по системам подслушивания, вспомнил неожиданный звонок шефа. «Однажды в начале 1963 г. Рассел позвонил мне и сказал: "Вчера вечером я подумал, а что если вы сообщите агенту, где спрятан микрофон; он сможет говорить около него, и таким образом вы обретете одностороннюю систему агентурной связи"».

Техники сразу начали предлагать офицерам-кураторам акустические устройства или радиозакладки, которые ранее использовались исключительно для подслушивания, теперь же в качестве односторонней системы связи, если агент знал, что его можно слушать через скрытый микрофон и передатчик{140}. Результат стал известен как звуковой тайник. В одном западноевропейском городе техники TSD установили микрофон в дереве прямо в парке. Чтобы связаться с куратором, агент «говорил в дерево». «Как-то мы установили закладку снаружи здания, и наш агент мог остановиться на этом углу, проговорить свое сообщение и продолжить прогулку, – вспоминал сотрудник TSD. – Мы действительно это использовали. Звуковые тайники стали популярными, как только мы их запустили, и это все началось с Расселом».

Представьте, что почтенный дипломат что-то бормочет в ствол дерева. Смешно, не так ли? Тем не менее этот способ был шагом вперед по сравнению с отметками мелом в качестве сигнала закладки или выемки тайника, применяемыми в свое время Пеньковским. Однако даже с таким умным звуковым тайником двухсторонняя безличная агентурная связь в Советском Союзе оставалась наградой и необходимым оружием для противостояния огромному аппарату Второго (контрразведка) и Седьмого (наружное наблюдение) управлений КГБ.

TSD плотно занялся изучением методов, используемых почтовой цензурой в СССР для контроля и исследований внутренней и международной почты. Дело в том, что одним из основных классических методов скрытой связи было обычное письмо с бытовым текстом, которое содержало тайнопись. Смешанные с миллионами почтовых отправлений, письма-прикрытия с описаниями каникул и семейных новостей практически не могли быть обнаружены. Со времен Второй мировой войны агенты, работавшие на американскую разведку, обычно писали и получали сотни тайных сообщений из большинства стран мира. Но Советский Союз отличался от этого большинства.

КГБ тщательно следил за исходящей и входящей в СССР почтой, как и за письмами, отправляемыми за границу. Советские почтовые цензоры хорошо знали о методах тайнописи, и КГБ просматривал как почту иностранцев, так и своих граждан. Но поскольку КГБ не мог открывать, читать и проверять каждое письмо, сотрудники TSD предположили, что советская цензура должна иметь свои правила. И чтобы их обойти, сотрудники TSD решили понять систему отсева, по которой изымались и отмечались подозрительные письма.

«Мы всегда задавали себе вопрос, как на Главпочтамте в Москве выглядит процесс принятия решения о направлении подозрительного письма офицеру-химику КГБ? Как только письмо отмечали как подозрительное, а ваш парень был или отправителем или получателем, начинались неприятности, – рассказывал сотрудник TSD. – Было что-то, какая-то деталь, которую сотрудник почтовой цензуры чувствовал или видел. Почему он откладывал письмо в сторону? Почему это письмо было послано эксперту-химику?»

Сотрудники TSD направили по почте сотни писем-тестов, в СССР и из него, с бесконечными вариациями дат и времени отправки, районов, страны предназначения, типа письма или открытки. Также варьировались печатные и рукописные письма. Исследования продолжались в течение нескольких лет с письмами на разных языках, разных размеров и стилей. Письма посылали из США на восточноевропейские и российские адреса. Письма посылались из СССР в Европу и в США, на специальные адреса, которым ЦРУ присвоило маркировку «АА»{141}. Многие адреса «АА» принадлежали обычным гражданам, завербованным ЦРУ с единственной целью – получать почту от неизвестного им отправителя. После прибытия почты получатель звонил по номеру, это было сигналом для ЦРУ о доставке письма.

Эти письма привозили в TSD для экспертизы и анализа. Конверты рассматривались на ярком экране в поиске маркировок, отпечатков пальцев и определении методов вскрытий, так же как и следов химикатов, которые, возможно, использовались КГБ, чтобы проверить письмо на наличие тайнописи. Маленькие детали, такие как расположение отпечатков пальца по периметру бумаги давали сведения об тщательности исследования письма.

«Я ездил в Ленинград, а затем в Прагу, только чтобы проследить за временем почтового транзита. Открытку, например, получили через два дня; запечатанные посылки шли около двух недель, – рассказывал сотрудник группы зондирования TSD. – Мы начали понимать, как различные страны осуществляют цензуру. Проект дал нам информацию, которую мы направили в советский отдел ЦРУ вместе с рекомендациями: "Используйте этот метод для отправки сообщений из этих городов". У нас были реальные данные, которые офицер-агентурист мог использовать».

Установление сроков доставки писем и открыток может показаться чем-то слишком прозаическим для разведки, однако именно таким способом TSD начал «откалывать кусочки» от массивного аппарата КГБ.

Потребуются годы усилий инженеров, чтобы в техническом оснащении разведки проявился прогресс. Джордж Сакс уже имел ученую степень, когда поступил на работу в ЦРУ после окончания колледжа в 1951 г. Как и у большинства новых офицеров ЦРУ того времени, его приход в разведку не был запланированным, но история его вступления в мир шпионажа остается его любимым воспоминанием.

Студент технического факультета с юго-запада США, Джордж Сакс планировал сделать карьеру в крупной компании типа Westinghouse или General Electric. И вот как-то Джордж заметил объявление на доске объявлений в кампусе. Повернувшись к своему другу, он спросил: «А что ты думаешь о ЦРУ?»

К тому время ЦРУ существовало уже четыре года, но за пределами Вашингтона об этом мало кто слышал. Джордж, не имея на горизонте лучших перспектив будущей работы, записался на беседу. Когда Джордж пришел, он не мог себе представить, что человек, сидевший за столом напротив него, начнет разговор с того, что назовет свой псевдоним, а потом скажет, что его пригласили работать в ЦРУ вовсе не за его технические навыки.

«У этого парня на всем лице были шрамы. А я разложил бумаги с моими учеными степенями и курсами, которые закончил; я уже был готов начать разговор о том, что изучал в течение последних четырех лет, – вспоминал Джордж. – Но первый вопрос был о моем участии в команде по стрелковому спорту». Джордж был капитаном команды и регулярно показывал высокий результат.

«Следующий вопрос был о том, имел ли я когда-либо дело с лодкой. И об этом спрашивали молодого инженера, думающего о своей будущей карьере! – рассказывал Джордж со смехом. – Потом он посмотрел на меня пристально и спросил: "А что вы думаете о прыжке с парашютом?"»

Сказать по правде, Джордж не задумывался над этими вопросами, но ответил отрицательно. Вскоре собеседник пригласил Джорджа в гостиницу университетского городка для продолжения беседы. «Когда мы туда добрались, первое, что он сделал – достал бутылку бурбона. Такое вот начало. И все это совсем не походило на собеседование в фирме Westinghouse».

Дело в том, что собеседование с Саксом проводилось вовсе не для того, чтобы привлечь его к технической работе. Интерес ЦРУ к Джорджу был связан с тайным противостоянием разведки потенциальному советскому вторжению в Западную Европу. Напряженные советско-американские отношения еще не зашли в сорокалетний тупик холодной войны, и все виды военных действий казались возможными, если не вероятными.

«В начале 1950-х гг. Объединенный комитет начальников штабов и люди из Агентства национальной безопасности – каждый, кто думал, что знает что-нибудь о стратегической ситуации в мире, верили, что Советская армия собирается пересекать Рейн, – рассказывал Джордж. – Так что моя первая командировка была в Германию и не имела никакого отношения к вербовкам шпионов и всему тому, что делало ЦРУ в Советском Союзе. Я создавал тайники с оружием и средствами разрушения для тайных действий против вторжения СССР, подобно участникам французского сопротивления времен Второй мировой войны. Через год я должен был заполнить анкету с вопросом, где бы я хотел работать. Мой приятель-рыбак сказал, что было бы неплохо побывать в штате Аляска. И мы получили то, что хотели. В то время на Аляске советский отдел ЦРУ не действовал».

Назначенный на Аляску вместе со своим приятелем-рыбаком, Джордж стал самым контролируемым сотрудником ЦРУ. Как единственный офицер-агентурист в Анкоридже, он подчинялся и руководителю местной резидентуры ЦРУ, и его заместителю. Там работали все трое, поскольку Аляска, подобно Германии, была еще одной точкой на карте, где Советский Союз мог начать военные действия. Недалеко от Берингова пролива находилась советская военная база, и советские летчики регулярно появлялись в зоне американского радара раннего предупреждения и других средств ПВО, защищавших западные и северные границы США. Однако год спустя, когда сокращение бюджета затронуло и эту крошечную резидентуру, Джорджу приказали возвратиться в Вашингтон, где в начале ноября 1962 г. он расшифровал сообщение о захвате Пеньковского.

Следующие два года Джордж провел в советском отделе, выполняя несколько второстепенных операций и осваивая трудный русский язык перед своим назначением в Москву, где он затем два года работал в напряженной, но оперативно «гладкой» обстановке. Вернувшись из резидентуры в штаб-квартиру ЦРУ в середине 1960-х гг., Сакс обнаружил, что в советском отделе произошли некоторые изменения. Несмотря на паралич, который охватил американскую разведку в СССР, у части сотрудников советского отдела зрели смелые намерения бросить вызов КГБ на его собственной территории. Планировалось реализовать нескольких рискованных, но тщательно просчитанных шагов, которые в случае удачи могли бы привести к результативным операциям.

Вскоре после ареста Пеньковского, когда все московские операции ЦРУ «выдохлись», один советский инженер пришел в американское посольство вне СССР и предложил свои услуги. В качестве подтверждения своих намерений он принес фотографии чертежей с детальными описаниями советской ракеты. Руководствуясь указанием не делать никаких ошибок, резидентура обеспечила добровольца планом скрытой связи, который включал инструкции приема кодированных коротковолновых сообщений на радиоприемник; при этом исключались любые последующие контакты с ним.

Пока Джордж изучал это дело, контакт «заморозили». Однако сохранялось ощущение, что работу можно продолжить, и вскоре Сакс получил указание начать операцию. Шансов на успех было немного, а проволочки только усложнили и без того непростую ситуацию. Даже если приход добровольца не был провокацией, даже если с ним можно было бы войти в контакт, у московской резидентуры было слишком мало возможностей для поддержания с ним связи.

Однако доброволец дал понять, что может представить подробную техническую информацию, интересную разведке, в частности чертежи. Внутри СССР было довольно трудно передавать печатные или рукописные документы, что уж говорить о чертежах. Содержание чертежа невозможно пересказать словами или скопировать вручную; их нельзя надолго изымать из места их хранения, не вызывая тревогу советских служб безопасности.

Разработанный Джорджем план заметно отличался от оперативных традиций ЦРУ. Во-первых, план предполагал, что руководство операцией будет осуществляться не из московской резидентуры, а из советского отдела в Лэнгли. Во-вторых, он исключал какие-либо личные встречи, а то и вовсе любое общение агента с американцами.

Джордж хотел, чтобы связь в ходе операции была исключительно безличной. Это бы снизило политические риски и сделало бы мероприятия более безопасными. «Что случилось бы, окажись история с добровольцем провокацией? Мы могли потерять одного из наших немногих офицеров в Москве. И что потом? Это пошло бы наверх, к госсекретарю США, который вызвал бы к себе посла, – объяснял Джордж. – А что сделал бы посол? Он устроил бы нам настоящий ад. Он кричал бы на резидента: "Вы, ковбои из ЦРУ, ломаете советско-американские отношения! У нас достаточно неприятностей с Советами и без ваших ослов"».

Кроме снижения рисков дипломатического конфликта, необходимо было обеспечить и безопасность самого агента. Материал был столь специфический, что в случае его перехвата КГБ агент был бы сразу установлен в качестве источника утечки.

Джордж хоть и был офицером-агентуристом, в душе оставался инженером. Он придумал необычный план. «В течение двух лет я тщательно изучал все сведения об агенте-добровольце и работал с техниками TSD, – вспоминал Джордж. – Агент имел доступ в лабораторию, где разрабатывались чертежи ракет, и он мог бы делать снимки чертежей на обычную 35-мм фотопленку».

План, который в конечном счете был создан специалистами TSD и Джорджем, был сложным, но гарантировал безопасность агента.

Исследование силами TSD советской почтовой системы показало, что аполитичное, безобидное сообщение от американского туриста на открытке, отправленной в США, привлекло бы внимание всего лишь советских цензоров. А открытка или письмо от советского гражданина, отправленное за границу, гарантированно бы вызвало подозрения у КГБ. Была достигнута договоренность с американскими чиновниками, работающими в Европе, о том, что во время визитов в Союз они всякий раз будут покупать черно-белые открытки с достопримечательностями – с видами, например, Эрмитажа, Кремля и Красной площади. Затем открытки посылали в Лэнгли, где сотрудники ЦРУ заполняли их стандартными текстами путешествующих по Советскому Союзу туристов. Открытки затем возвращались в СССР и закладывались в тайник агенту для использования в соответствии с новым планом агентурной связи.

Открытки посылались на западные адреса, где получатель, когда прибывала открытка, связывался с ЦРУ, используя «чистый» телефонный номер.

В тайнике для агента также находился рулон специальной фотопленки, которую инженеры TSD называли «удаляемый слой». Первоначально созданная для спутниковой программы и впоследствии забракованная, эта пленка имела высокое разрешение, а ее тонкий, светочувствительный слой эмульсии легко снимался с толстой пластмассовой основы. Отделенная от основы, фотопленка напоминала прозрачный целлофан. Эта специальная фотопленка оказалась настоящим оперативным сокровищем для TSD.

Чтобы создавать на такой пленке изображение, агент должен был сфотографировать чертежи большого формата обычной 35-мм фотокамерой, а затем перенести изображение на специальную пленку с помощью контактной фотопечати. Для этого 35-мм негативы с чертежами ракеты клали на специальную фотопленку и освещали на короткое время лампой. После проявления фотопленки агент применял «отбеливание изображения» с помощью химикатов, что делало фотопленку полностью прозрачной. Если точно следовать инструкции, то на фотопленке размером с почтовую открытку можно было разместить девять фотоснимков чертежей. На последнем этапе агент приклеивал тонкий прозрачный лист специальной пленки на открытку с изображением достопримечательностей СССР. Готовое изделие напоминало обычную открытку и не привлекало особого внимания почтовых цензоров из КГБ. Однако все эти этапы процесса агент должен был тщательно изучить, а потом повторить в своей крошечной советской квартире, в которой для такой работы было совсем мало места и не было никакой конспирации.

Этот процесс начинался с контактной фотопечати и представлял, по мнению Джорджа, довольно сложную процедуру. Две недели Джордж сам осваивал этот процесс и переводил на русский язык инструкцию к нему{142}. Он консультировался со специалистами по русскому языку относительно каждого слова инструкции, чтобы быть уверенным в том, что она будет абсолютно понятной для агента. Закончив с инструкцией, Джордж сосредоточился на односторонних голосовых радиосообщениях. Короткое радиопослание уведомило агента, что для него в тайник заложен пакет. В этом пакете агент нашел следующие инструкции{143}:


В этот пакет мы поместили рулон специальной фотопленки «Удаляемый слой» шириной приблизительно 90 мм. Открывайте пакет только в темном месте, используя ненаправленный слабый свет. С помощью фотопленки надо сделать контактные копии ваших 35-мм негативов, которые вы хотите послать в США.

Отрежьте часть фотопленки – немного большего размера, чем фотооткрытка. Разместите максимально возможное число ваших негативов на этой части фотопленки (фоточувствительный слой к фоточувствительному слою и сверху 35-мм негативы). Убедитесь, что 35-мм негативы не выступают за пределы пленки.

Направьте лампочку мощностью 100 ватт на 35-мм негативы, разместив ее на расстоянии одного метра от них и осветив их поверхность на несколько секунд. Мы обеспечили вас дополнительной фотопленкой, чтобы вы могли экспериментальным путем определить оптимальное время освещения для получения хороших копий.

Проявите отрезок специальной фотопленки любым доступным хорошим фотопроявителем. После проявления отфиксируйте и промойте фотопленку. Нужно обработать фотопленку до полного отбеливания (удаления) изображения, чтобы она снова стала полностью прозрачной, и на ней не было бы никаких признаков скрытых 35-мм изображений.

Потренируйтесь на чистой открытке (не из тех, которые уже имеют текст и которыми мы обеспечили вас), пока вы не освоите процесс полностью и будете довольны полученными пленками.

Тщательно увлажните водой сторону открытки с изображением, чтобы смягчить фоточувствительный слой; старайтесь, чтобы влага не попала на противоположную сторону открытки, где написано сообщение. Пока часть специальной фотопленки все еще влажная, мягко отделите фоточувствительный слой от подложки. Теперь, когда «удаляемый слой» изготовлен, убедитесь, что на нем нет повреждений. Разместите «удаляемый слой» так, чтобы он находился в контакте с фоточувствительным слоем открытки. Начиная от центра открытки и затем к краям, аккуратно выдавите воздушные пузыри и влагу, чтобы обеспечить полный контакт. Разместите открытку на гладкой, устойчивой, сухой поверхности, затем положите чистые листы промокательной бумаги по центру открытки, а сверху – книгу или что-то подобное, чтобы дать открытке высохнуть под давлением.

Когда открытка полностью высохнет, аккуратно обрежьте лишний фоточувствительный слой по краям открытки и тщательно осмотрите ее, чтобы убедиться, что открытка имеет нормальный вид и что фоточувствительный слой не отделяется от открытки.

Когда вы подготовили одну из заранее написанных открыток, приклейте соответствующую марку, опустите в почтовый ящик в том месте, которое часто посещают иностранные туристы.

После получения одной из ваших открыток мы восстановим ваши 35-мм изображения, используя другую процедуру.


Каждый элемент оперативного плана и подготовки мероприятия требовал времени и внимания к деталям, но дело того стоило. Изображения сверхсекретных чертежей советских ракет начали прибывать в американские почтовые ящики в больших городах и сельских местностях. Получатели, которые согласились помогать ЦРУ, возможно, и не подозревали, что самые большие тайны Москвы проходили через их руки.

В Лэнгли обесцвеченные изображения чертежей восстанавливали с использованием специализированного оборудования TSD. Первая партия чертежей убедила и контрразведчиков ЦРУ, и аналитиков отдела советских вооружений в том, что агент действительно имеет доступ к секретам, и поскольку чертежи продолжали поступать, эта операция расценивалась, как большой успех разведки.

Поток информации о конструкции советской ракеты поступал именно в тот момент холодной войны, когда данные о ракетном потенциале были предметом основного интереса разведок. Но даже самые серьезные операции не обходятся без курьезов. Однажды Джордж сидел в зале заседаний с десятью аналитиками, изучающими копию чертежа ракеты. «Я помню, что мы могли прочесть не все цифры. Аналитики искали последовательность серийных номеров и частей на однотипных деталях. Как они ни старались, они не были уверены относительно каждой буквы и цифры. Наконец один из них в сердцах произнес: "Мне крайне неприятно критиковать вас и ваших парней там, во время операций, но пойдите и купите, Христа ради, вашему агенту камеру получше!"»

Джордж вспоминал: «Аналитик думал, что мы вручили этому парню дешевую камеру. А я вспомнил все, что мы прошли, чтобы получить эти чертежи, и сколько усилий приложили техники TSD, чтобы продумать все технические и оперативные моменты. Представьте также себе, насколько тяжело пришлось агенту и какой стресс он испытывал во время выполнения операции. Так, я лишь горько усмехнулся, когда аналитик предложил решение проблемы: "Потратьте триста долларов и получите чуть более четкое изображение"».

Позже, когда операция продолжилась, агент сообщил, что вскоре посетит полигон для испытаний и предложил попробовать вынести часть ракеты. Советские военные изделия были настоящим сокровищем для Министерства обороны и для аналитиков ЦРУ по вооружениям, поскольку комплектация образца может дать недоступные разведке данные о возможностях вооружений, их конструкции и производственных процессах.

Агент сообщал, что сотрудникам его уровня, отправляющимся в командировки для выполнений государственных заданий, разрешали покупать товары в местах, куда их командировали. Стало обычной практикой для инженеров ездить в командировки с большими пустыми чемоданами, чтобы потом их заполнить местными товарами, такими как мясо, сыры, рыба, овощи и др. В регионе, где проводились испытания ракеты, как сообщил агент, продавалась знаменитая селедка, которую обожало его семейство. С тех пор он брал с собой две большие сумки для селедки. В сумках достаточно места для маленькой части от ракеты.

Получение фрагмента от действующей ракеты было столь важной задачей, что Лэнгли одобрил рискованное мероприятие «бросок в автомобиль» на одной из улиц Москвы. Согласно плану и инструкции, агент должен был ждать в переулке, который пересекал главную улицу. В переулке не было фонарей, и встреча была намечена на безлунную ночь. Агент должен был нести хозяйственную сумку, в которой была спрятана часть ракеты. При этом он должен был находиться в выбранном месте не более пяти минут.

В назначенный день американец, обычный распорядок дня которого предусматривал вечерние покупки продуктов и напитков в одной из гостиниц, обслуживающих западных бизнесменов, выехал из дома. Как обычно, машина с наблюдателями из КГБ следовала за его автомобилем на приличном расстоянии.

В течение более трех часов американец выполнял свои обычные дела, а наблюдение все это время за ним велось. Под занавес, выпив легкий вечерний коктейль, американец отправился домой, двигаясь на автомобиле с небольшой скоростью. Наблюдатели следовали за ним на расстоянии 50 м, и американец решил, что этого расстояния вполне достаточно для проведения операции. В следующие пять минут на пути должен был появиться поворот, полный обзор которого для машины КГБ был невозможен. Оба автомобиля двигались на небольшой скорости, и американец увидел, что автомашина наружного наблюдения находится достаточно далеко. Это был тот самый момент, которого он ждал. Если бы он ошибся, то подписал бы смертный приговор агенту.

Во время крутого поворота направо в переулок, который сокращал дорогу домой, автомобиль американца был закрыт трехэтажными зданиями с обеих сторон в течение нескольких секунд. Сотрудники спецслужб могли видеть, что тормозные сигналы не мигают в последующие секунды движения автомобиля в затемненном переулке. Когда автомашина КГБ повернула за угол, американец двигался немного медленнее из-за сужения дороги и через несколько минут припарковал автомобиль у своего дома.

Сводка сотрудников наружного наблюдения включала все детали предыдущего вечера. За исключением упоминания о стремительной тени, которая появилась из дверного проема в то самое мгновение, когда автомобиль американца повернул за угол, и что старая хозяйственная сумка была передана через открытое со стороны пассажира окно автомобиля.

В это же утро Джордж улыбнулся, когда расшифровывал телеграмму, сообщавшую, что курьер отбыл из Москвы в тот же день в Вашингтон со специальной упаковкой. Его пакет весил несколько больше, чем нормальный ручной багаж, и немного попахивал рыбой.

Результатом участия Джорджа в разработке и создании сложной схемы агентурной связи стало получение ценных чертежей ракеты. За это достижения Джордж был назначен в 1967 г. специальным помощником руководителя операций ЦРУ в СССР. Этот новый пост позволил Джорджу в полной мере использовать свой оперативный и технический опыт, который способствовал началу активных мероприятий в СССР.

Сид Готлиб, возглавлявший в тот момент TSD, сумел разглядеть в Джордже оперативного сотрудника с важной для TSD склонностью к оперативной технике. Джордж был одним из немногих офицеров советского отдела ЦРУ, кто тратил время на участие в разработке техники для связи с агентом. В то время как большинство его коллег планировали свою карьеру с помощью вербовок агентуры, Джордж не стремился стать большим начальником. Он искренне любил техников и ценил их вклад в оперативную работу.

На расстоянии 10 км от Лэнгли, на пересечении с рекой Потомак, находился штаб TSD, где Джордж старался показать инженерам особенности оперативной работы в районах со сложной контрразведывательной обстановкой. Инженеры-разработчики TSD в основном имели весьма скромный опыт оперативной работы. Проблема была в том, чтобы раскрыть им некоторую информацию об операциях, не нарушая принципы конспирации. Даже небольшие подробности об агенте, такие как его военное звание или национальность, могли в дальнейшем негативно повлиять на его безопасность.

Но без этих оперативных деталей техники TSD не могли представить, какую фотокамеру предложить агенту. Фотоаппарат за $1200 в руках агента в 1970-е гг. в СССР, конечно, привлек бы нежелательное внимание. Подозрения могли бы также возникнуть, если бы агент, который не был за границей, внезапно приобрел фотооборудование, недоступное на московском рынке. Это были маленькие, но существенные подробности для TSD, которые надо было понимать. Техники должны были знать, что аппаратура типа фотокамер или радиоприемников должна соответствовать заработку и статусу агента и могла быть достаточно просто куплена в его стране. И наоборот, с точки зрения оперативного офицера, высококачественные фотографии требовали лучшей камеры, но только информированный технический сотрудник мог найти требуемый баланс между уровнем техники и безопасностью агента. Сотрудники советского отдела должны были многое рассказать о своих мероприятиях техникам TSD, которые, в свою очередь, должны были строго соблюдать принципы конспирации.

Было совсем непросто соблюдать оперативные требования при разработке спецтехники для операций за «железным занавесом». Оперативным офицерам казалось, что техники используют принципы проектирования специзделий, которые противоречат требованиям камуфлирования. Индустрия проектирования и создания бытовых, потребительских изделий требовала от инженеров, чтобы форма соответствовала функциям. Штопор и ключ со звуковым брелоком в мастерской выглядели как вещи, область применения которых абсолютно понятна, потому что инженеры выбирали для них самое логичное решение при проектировании. Работа агента переворачивала эти представления. В секретной оперативной технике ее функция должна быть приспособлена к формам, которые маскируют истинное назначение устройства. Инженерам TSD приходилось проектировать штопор, который выглядел как ботинок, или как ваза, или как тюбик зубной пасты, и все эти вещи должны были быть сделаны так, чтобы не исчезла ни одна функция, а надежность при этом сохранилась.

В 1967 г. из советского отдела в TSD поступило задание по камуфлированию. Планировалась операция с использованием тайникового контейнера для передачи денег агенту. Сотрудники московской резидентуры собрали куски кирпичей в районе расположения тайника, чтобы контейнер-кирпич соответствовал цвету и структуре местного стройматериала. Даже поиск кирпичей требовал обстоятельной и хорошо отработанной легенды, поскольку американец в СССР не мог просто так остановить автомобиль, выйти из машины, положить в карман несколько камней с ближайшей стройки и не вызвать интерес КГБ.

В то время, когда московская резидентура ЦРУ занималась поиском фрагментов кирпичей, другой офицер ЦРУ был послан в Швейцарию, чтобы достать «незасвеченные» советские рубли в мелких купюрах. Техническая лаборатория TSD изготовила полый кирпич для размещения внутри плотной пачки денег.

Когда работа была закончена, Джорджа пригласили в лабораторию TSD для осмотра контейнера-кирпича. То, что он увидел, соответствовало цвету, структуре и размерам кирпичных фрагментов. Контейнер был легким и сделан из пенопласта. Каждая деталь контейнера казалась превосходной, пока Джордж сам не попытался его собрать.

«Этот контейнер не подходит. Верните его в лабораторию и сравните его вес с весом реального кирпича. Ваш контейнер-кирпич должен полностью соответствовать оригиналу или быть максимально близким к нему, – сказал Джордж в штабе TSD. – Меня не волнует, как вы увеличите вес или переделаете его. Я знаю, что вы должны сделать контейнер для большой пачки рублей, и что бумага легче, чем кирпич, но если кто-то поднимет контейнер, он должен быть уверен, что держит кирпич».

Таким образом, всего-навсего требовалось, чтобы контейнер-кирпич по всем параметрам «вписался» в место расположения тайника. Недостаточно, чтобы контейнер просто напоминал кирпич. Любой, кто случайно натолкнется на него, должен быть уверен в том, что это кирпич и есть. Вопрос ставился так: «Если вы оставите контейнер на детской площадке, десятилетний мальчик подойдет, подберет его и скажет: "Вот это да! Такой легкий кирпич!" Вряд ли ребенок выбросил бы такую находку. А если бы его нашел рабочий на стройке, он бы весь день рассказывал всем о странном кирпиче». Все должно было соответствовать уровню безопасности, который требовался для связи с агентами в СССР, в том числе качество изделий, изготавливаемых в TSD.




Получение агентами денег в районах повышенной опасности было связано с еще одной проблемой. Крупные рублевые купюры могли вызвать подозрения в магазинах или барах, сотрудники которых могли сообщить об этом в КГБ. С другой стороны, контейнер должен иметь такой размер, чтобы оставаться незаметным среди других подобных предметов. Джордж добыл для TSD двадцатипятирублевые купюры, чтобы выяснить, как можно разместить советскую валюту в небольшом пространстве. В лаборатории TSD инженеры изобрели способ вакуумной упаковки, которая сжимала сотни купюр в рулон, твердый как камень. В итоге именно этим способом в дальнейшем пользовались офицеры советского отдела для передачи огромных сумм агентам в небольших контейнерах.

Несколько месяцев спустя высокопоставленный советский ученый подошел к мачте высоковольтной линии электропередач в одном из мест Подмосковья. Он собирался взять кирпич, как это было сказано в инструкции, в определенном месте, которое соответствовало описанию тайника. «Что-то здесь не так», – решил агент, потому что вокруг строителями, которые установили мачту, были разбросаны другие кирпичи. Отказавшись от дальнейших действий, агент сел в автобус и поехал домой, мучаясь в дороге сомнениями.

Его офицер-куратор провел несколько беспокойных дней, ожидая подтверждения того, что агент благополучно забрал контейнер. Было получено сообщение, что агент действительно был у тайника, но никакого «специального» кирпича не заметил. С помощью радиоприемника ему были переданы новые инструкции с гарантиями того, что обычный кирпич, который агент не взял, в действительности был специальным контейнером. Это был скромный, но важный успех.

«Парни из TSD технически были всегда на высоте, но находились вне реалий оперативной обстановки, – вспоминал Джордж. – Все мы, кто разрабатывал оперативные мероприятия для московской резидентуры, были в советском отделе самой секретной и наиболее консервативной частью ЦРУ. Я имею в виду, что она была жесткой, и TSD никогда не получал особой пользы от работающего в Москве офицера-техника или от его тесного сотрудничества с офицерами-агентуристами. Они не понимали, что мы так же думали и беспокоились обо всех, даже малейших деталям операций».

Новый способ оценки оперативной обстановки и применения спецтехники в опасных регионах был необходим как офицеру-агентуристу, так и инженеру. Для офицеров-кураторов это означало, что спецтехника, успешно использованная в спутниках-шпионах, могла быть приспособлена и для оперативного применения на улицах Москвы или Ленинграда. Для инженеров TSD это означало испытание на себе реалий оперативной деятельности в опасных регионах и применение этих знаний в разработке специальной техники. Для успеха нужно было лишь разрушить традиционные барьеры между лабораториями и оперативными подразделениями.


Часть III
Тень в переулке


Глава 7
Прыжок через пропасть

Беда – хороший учитель.

Русская поговорка

В начале 1960-х гг. новые впечатляющие результаты использования самолетов-шпионов U-2 и спутников серии «Корона» на время затмили постепенное развитие спецтехники ЦРУ. Тогдашний руководитель TSD Сид Готлиб (Рассел пришел ему на смену в 1966 г.), твердо верил, что оперативная техника станет необходимым элементом работы с агентурой. В последующие четыре года эти два руководителя стали настоящими друзьями. Они верили, что с помощью техники можно пробить брешь в мощной обороне КГБ. Но остальные руководители ЦРУ не разделяли веру в спецустройства 1960-х гг.

Готлиб по-прежнему рассчитывал на Джорджа Сакса в деле внедрения в оперативную деятельность спецтехники. Как только офицеры-агентуристы в резидентурах стали использовать расширяющийся арсенал спецоборудования, появились и другие проблемы. Во-первых, взаимоотношения между офицерами-агентуристами и офицерами-техниками были сложными. У прагматичных инженеров TSD и офицеров Оперативного директората было различие не только в социальных корнях и образовании, но и в языке.

Люди, работающие со спецтехникой, использовали термины, которые не всегда были понятны другим сотрудникам. Путаница усугублялась активным применением шпионского жаргона. Например, однажды офицер-агентурист заказал в TSD систему для телефонной записи с функцией определения номеров. Но в TSD, услышав слова «телефонная запись», изготовили систему скрытой записи телефонных переговоров, но без фиксации номеров.

Неверное толкование технических терминов, недостатки в изложении оперативных требований и чрезмерная конспирация – все это приводило к оперативным просчетам. Готлиб понимал, что конспирация необходима, но тем не менее технические инструкции и требования относительно оборудования, которое поручали разрабатывать TSD, должны были быть четкими и понятными. Джордж Сакс как раз и отвечал за то, чтобы потребности в спецтехнике советского отдела были бы четко определены и правильно переданы инженерам TSD.

Для решения проблемы Готлиб сделал верный шаг – он пригласил Джорджа как представителя советского отдела ЦРУ на ежегодную техническую конференцию TSD. Она проводилась на острове неподалеку от восточного побережья США, где располагался объект ЦРУ для секретных испытаний и тренировок, и давала возможность ведущим ученым, инженерам и мастерам TSD свободно обмениваться мнениями. Присутствие на мероприятии Джорджа вызвало волнение: «Повсюду звучали фразы: "Он будет говорить что-то вроде: "Эта группа, которая не обеспечила мне помощь, когда я должен был сделать свою работу". Или: "У нас есть новая идея с поставщиком, для чего требуется $50 000, но эти деньги нельзя получить", – вспоминал Джордж. – Итак, когда я появился, парни указывали на меня и говорили: "Кто его впустил?" – Но Готлиб тут же объяснил: "Мы должны больше доверять опыту оперативных офицеров в работе, которую мы технически обеспечиваем". Это была попытка умного руководителя TSD сломать барьер и улучшить обмен информацией. Это была революция».

Готлибу назначили заместителей, двух старших офицеров Оперативного директората, Эверета О'Нила и Квентина Джонсона, что также послужило основой для наведения мостов между технической и оперативной службами разведки. Джонсон как никто другой понимал все риски, связанные с операциями в опасных регионах, так как был одним из старших офицеров-агентуристов ЦРУ, работавших с Пеньковским.

Как руководитель TSD Готлиб решил «встряхнуть» свое подразделение. Он ввел в практику ежедневные оперативные совещания в конференц-зале, который стал известен, как «оперативная комната». «Каждый день, около 16 часов, руководители должны были идти в "оперативную комнату", – вспоминал офицер– химик. – На стене висела огромная карта мира, отмеченная булавками в тех местах, где офицеры-техники участвовали в оперативной работе. Но на таких совещаниях руководители направлений TSD были вынуждены обсуждать проблемы подразделений друг друга – ведь тот, кто отвечал за тайнопись, обычно не разбирался в подслушивании».

Сид Готлиб не терпел ссор и конкуренции в своем отделе. Когда напряженность между двумя начальниками в TSD длилась слишком долго, Готлиб сажал их в один кабинет. «Они работали в маленьком кабинете, голова к голове, – вспоминал сотрудник TSD. – Сид говорил: "Они могут не говорить друг с другом, но клянусь Богом, они будут там сидеть и смотреть друг на друга целый день"». Внимание Готлиба к сотрудникам TSD, их семьям стало легендой. Он звонил начальникам и офицерам в дни рождений, помнил о хобби и юбилеях их близких. «Готлиб был одним из немногих, кто чувствовал такие вещи. Это подкупало – казалось, что босс хорошо знает каждого из нас», – рассказывал химик из TSD.

В то время как TSD и советский отдел начинали сотрудничать, в недрах ЦРУ, среди высокопоставленных чиновников, бушевали бюрократические войны. С самого начала TSD был частью Оперативного директората, но после создания Директората исследований в 1962 г. организационная принадлежность TSD стала вопросом больших дебатов{144}. Директор ЦРУ Джон Маккоун полагал, что все технические разработки ЦРУ должны быть централизованы. И наоборот, Ричард Хелмс, в то время заместитель директора по планированию, выступал против перемещения TSD в новый директорат и уверенно аргументировал это тем, что для оперативной деятельности технический компонент нужен как правая рука. Затем Хелмс стал директором ЦРУ, и следующее десятилетие TSD оставался в Оперативном директорате.

Президент Никсон решил заменить Хелмса и в декабре 1972 г. выдвинул Джеймса Шлезингера в качестве его приемника. Шлезингер стал директором в феврале 1973 г. и сразу начал большую реорганизацию. TSD перевели из Оперативного директората в Директорат науки и техники{145} и дали новое название – Оперативно-техническая служба (Office of Technical Service – OTS). Новым руководителем OTS стал Джон Макмагон, оперативный офицер из Директората науки и техники. А Готлиб уволился в мае 1973 г.{146}

К этим внутренним баталиям скоро добавились схватки на Капитолийском холме. Когда ветеран УСС Уильям Колби вслед за Шлезингером был назначен директором ЦРУ, разразился информационный скандал, связанный с деятельностью ЦРУ в 1950-е и 1960-е гг.{147} В декабре 1974 г. Сэймур Херш, журналист из The New York Times, обнаружил информацию о проектах ЦРУ, таких как MHCHAOS и MKULTRA, и описал ряд мероприятий ЦРУ на территории США{148}. Одним из самых скандальных открытий была причастность ЦРУ вместе с ФБР к вскрытию личной почты американских граждан{149}. В результате и Конгресс, и администрация президента Форда провели расследования. Комитет, возглавляемый сенатором Черчем в Сенате, Комиссия под руководством сенатора Пайка в Палате представителей и назначенная президентом Комиссия Рокфеллера также провели свои расследования мероприятий ЦРУ и посчитали их незаконными, неправильными или ошибочными{150}.

Желая внести ясность в ситуацию, Колби решил обнародовать весьма щекотливые, ранее засекреченные детали деятельности ЦРУ в документе под названием «Фамильные драгоценности»{151}. Этот документ был подготовлен еще в 1973 г. при Шлезингере, по запросу, сделанному во время Уотергейтского скандала. Колби представил этот секретный материал Комитету Сената под руководством Френка Черча. Затем 16 сентября 1975 г. Колби также продемонстрировал микробиопистолет – секретное оружие ЦРУ. Этот импровизированный маневр директора ЦРУ был призван показать Комитету Черча открытость разведки, однако эффект был обратным. Пресса принялась муссировать эту историю. На самом же деле пистолет был даже не разработкой ЦРУ, а результатом научно-исследовательской программы Лаборатории вооружений в Форт Детрике. Пистолет наряду с другой техникой, созданной военными, был направлен в Лэнгли и в другие ведомства для оценки{152}. Колби, взяв пистолет на встречу с комитетом, предполагал, что это вызовет простое человеческое любопытство. Но он серьезно просчитался, и деятельность ЦРУ стали постоянно связывать с этим оружием{153}.

Информация о мероприятиях ЦРУ из сообщений Комитета Черча и Комиссии Рокфеллера обеспечила более полную, чем когда-либо, картину деятельности разведки в период после Второй мировой войны. Несколько офицеров OTS были допрошены или вызваны в суд для расследования их участия в проектах по тестированию психотропных средств на людях, планировании убийств, вскрытии почты или в Уотергейтском скандале. В итоге все действия OTS были расценены как часть санкционированных операций, и ни один офицер OTS не был признан виновным в каком-либо проступке.

В то время как Вашингтон сотрясали политические скандалы, техника стремительно развивалась. Символом прогресса стали персональные компьютеры. Однажды компьютерщики-любители и крупные компании, использующие пяти– и восьмидюймовые флоппи-диски, указали миру путь к цифровому будущему. Американские научно-исследовательские лаборатории и ученые создавали цифровую основу для «мира, объединенного проводами». Компьютерная сеть ARPANET Министерства обороны США постепенно расширялась, превращаясь в систему связи, которая затем в течение двух десятилетий преобразуется в Интернет.

Перед OTS возникла задача как можно быстро создать жизнеспособную и надежную спецтехнику со встроенной новой технологией. Подобно коллегам из Отдела НИОКР разведки УСС, инженеры OTS понимали, что техника, разработанная частными компаниями, может не соответствовать требованиям разведки. Казалась, что техника для шпионажа – плод фантазий сценаристов фильмов, подобных «Миссия невыполнима» и др. Однако голливудские «ручка-коммуникатор» или запись на пленку, которая затем самостоятельно ликвидируется, были вполне востребованными в реальной оперативной практике разработками. На смену транзистору, изобретение которого десятилетием ранее кардинально изменило технику подслушивания, вытеснив электровакуумную лампу, теперь пришел микрочип. Надежная и доступная копировальная машина Xerox положила конец трудоемкой работе офицеров-техников, которые фотографировали, проявляли и печатали копии важных документов, передаваемых офицерам-агентуристам. У OTS возникал вопрос: какой же техникой заниматься?

В начале 1975 г. ученого из OTS пригласили в инженерную лабораторию другого подразделения ЦРУ. «У меня есть новинка, и ваши парни должны обязательно взглянуть на нее», – объяснил инженер. В лаборатории ученый OTS увидел компактную экспериментальную установку, которая могла хранить и передавать довольно большой объем цифровой информации. Метко названное «пузырьком памяти», это устройство хранения информации могло использоваться для создания системы связи с агентом на короткие дистанции – SRAC (Short Range Agent Communication, или, на жаргоне советских спецслужб, – «Ближняя агентурная радиосвязь». – Прим. пер.).

В то время системы SRAC могли хранить и передавать только ограниченное количество букв. А с помощью «пузырька памяти» теперь возможно было записывать в память и передавать целые страницы. Ученый OTS предложил этот проект для практического решения проблемы связи с агентами. Несколько дней спустя он составил смету на $50 000, необходимых для создания макета модуля памяти для нового устройства SRAC. Ему оперативно ответили, что это слишком большие деньги, и проект был отклонен. 18 месяцев спустя деньги появились, но было поздно заниматься «пузырьком памяти», который уже выпускался коммерческой фирмой, как недорогое и легко адаптируемое устройство типа ROM. Техника действительно развивалась быстрее, чем процесс финансирования разведки правительством.

Появилось и другое устройство на основе приборов с зарядовой связью (CCD), созданных в лабораториях компании Bell в конце 1960-х гг. Оно было задумано, как устройство памяти, и каждый его элемент был составлен из множества светочувствительных конденсаторов, которые подобно фотопленке «помнили» свое состояние, создавая изображение. Вместо серебряного зерна на фотопленке мельчайшие детали изображения определялись множеством конденсаторов или пикселей. В 1974 г. OTS начала конструировать первый цифровой блок формирования изображений. Появилась идея использовать для копирования документов не пленочные фотокамеры, а множество электронных датчиков изображений. С весьма скромными инвестициями, на базе секретного контракта инженеры OTS совместно с командой ученых из ведущей американской компании электроники разрабатывали фотоаппарат для агента, способный работать как цифровые камеры спутника-шпиона KH-11{154}.

Потребуется больше десяти лет, чтобы на свет появилась замечательная коробочка, названная «беспленочной камерой», которая фотографировала и хранила изображения в цифровом виде. И что более важно для оперативной работы, эта коробочка имела возможность передачи цифровых электронных изображений, превращая камеру в двустороннее устройство агентурной связи. К 1989 г. в OTS уже был прибор, который работал подобно цифровой фотокамере сотового телефона.

Технический прогресс радикально уменьшил размеры и расширил возможности спецтехники. Малые размеры хорошо подходили для камуфлирования, потребляли меньше энергии, их было удобно хранить в тайнике и проще использовать. Теперь инженерам OTS все чаще стали задавать вопросы типа «Разве мы не можем это уменьшить?» и «Почему эта штука такая огромная?».


Глава 8
Авторучка опаснее, чем щит и меч

Вопрос: Что такое советское трио?

Ответ: Квартет, возвращающийся из заграничного турне.

Советский подпольный юмор 1970-х гг.

В 1973 г. советский дипломат, аккредитованный в Колумбии, вошел в сауну отеля «Хилтон» в Боготе. Несколько минут спустя другой человек спокойно подошел к нему и заговорил по-испански. Советским дипломатом был Александр Огородник, сотрудник Министерства иностранных дел, другим был офицер-агентурист ЦРУ. Их случайная, как могло показаться, встреча на самом деле была этапом тщательно скоординированного плана вербовки Огородника.

Огородник – экономист, специализирующийся на Латинской Америке, – имел доступ к информации о советской политике благодаря дипломатическому статусу и своей должности. Это был шанс для Соединенных Штатов узнать, о чем думали советские лидеры и каковы были их внешнеполитические планы в отношении латиноамериканских стран. В случае успеха эта операция могла бы обеспечить надежную и детальную разведывательную информацию о советских планах и намерениях, недоступную американским спутникам-шпионам.

Вступить в контакт с советскими чиновниками за пределами СССР было легко, гораздо сложнее было их завербовать. Для обеспечения безопасности советских дипломатов СССР предпринимал беспрецедентные меры. Работающие за границей советские чиновники находились под пристальным наблюдением посольской службы безопасности, офицеры которой находились в постоянной готовности. Они собирали сведения о малейших намеках на политические проступки, обращая внимание даже на такие безобидные вещи, как посещение иностранного кинотеатра. Внутри советских представительств были информаторы, или стукачи, которые выслуживались перед начальством, сообщая о любом, самом безобидном проступке. Советские дипломаты были обязаны сообщать офицеру посольской резидентуры КГБ о любом разговоре с американцем. Большинство дипломатов соблюдали подобные ограничения, поскольку это гарантировало роскошное по сравнению с условиями Москвы заграничное проживание. Жизнь этих дипломатов процветала под бдительным оком советского режима, и сами сотрудники ревниво охраняли свой особый статус.

Тем не менее, когда офицер-агентурист в тот день зашел в сауну, он уже имел основания полагать, что советский экономист может быть завербован. Согласно оценкам ЦРУ, Огородник отличался от остальных представителей советского дипломатического сообщества, он был известен как любитель хорошей жизни и наслаждался всеми возможностями, которые давал Запад. У него были хороший автомобиль и даже любимый пудель.

У Огородника имелись также три проблемы, которые делали его вербовку возможной. Во-первых, офицер КГБ в посольстве уже пробовал вербовать его в качестве информатора. Это уже говорило о том, что Огородник более или менее лоялен к советским спецслужбам. Вторая проблема была в том, что женатый дипломат Огородник имел колумбийскую любовницу, которая к тому же была от него беременна. Отсюда появлялась и третья проблема. После окончания командировки он должен был возвратиться в Москву. Огородник оказался в трудной ситуации, попав в ловушку дипломатической «мыльной оперы», в которой были замешаны неудачный брак, беременная любовница, карьерные амбиции и КГБ.

Как только контакт с дипломатом был установлен, для офицера ЦРУ стало очевидным, что Огородник имел сильную мотивацию и подходящий характер для шпионажа. Он не любил советскую систему и был готов работать против нее, хотя был неглуп. Он потребовал компенсаций и защиты. В обмен на обязательства Огородника работать на США, ЦРУ должно было перевести деньги для его любовницы и ребенка в ближайшее время. В долгосрочной перспективе ЦРУ должно было помочь ему бежать на Запад. Огороднику было присвоено кодовое имя TRIGON[5] (треугольник) и даны строгие наставления относительно безопасности и конфиденциальности. Однако для эффективной работы в Советском Союзе TRIGON должен был пройти интенсивный курс обучения перед возвращением в Москву.

Джордж Сакс получил задание и точные инструкции – ему предлагалось закрыть все другие дела и сконцентрировать все усилия на агенте TRIGON. Он не мог обсуждать с кем-либо свое новое задание по обучению агента, а также по созданию системы связи для передачи ЦРУ фотографий документов из Москвы.

Хотя обучение и проводилось в Колумбии, конспирация была необходима. КГБ имел сильные позиции в этой стране и поддерживал близкие отношения с местными полицией, журналистами и правительственными чиновниками. Западный образ жизни выделял Огородника из местного дипломатического сообщества, и посольские офицеры КГБ следили за дипломатом в рамках собственной операции по его вербовке в качестве информатора.

Джорджу понадобился месяц на обучение и подготовку плана связи с агентом. С тех пор как Джордж начал свободно говорить и писать по-русски, он сам проводил обучение непосредственно в Колумбии, в контакте с офицером-техником OTS, находившимся рядом для технической консультации и помощи. В отличие от Пеньковского, Огородник не был офицером разведки. Ему нужно было изучить основы конспирации и освоить методы оперативной работы, включая использование тайников и контейнеров, постановку сигналов, моментальные передачи, автомобильные броски и отправку писем «до востребования». После этого новому агенту нужно было изучить современную спецтехнику и способы ее применения, такие как фотографирование документов, прием коротковолновых радиопередач, работа с одноразовыми шифрблокнотами, а также овладеть навыками тайнописи и чтения микроточек[6].

Даже у профессионалов такая всесторонняя оперативно-техническая подготовка занимает месяцы, а затем требуются годы для ее совершенствования. Но сейчас, в номере отеля «Хилтон» в Боготе, перед Джорджем стояла задача за несколько недель подготовить шпиона, который будет работать в самой жесткой контрразведывательной обстановке.

Среди спецтехники, подготовленной для агента, была новая сверхминиатюрная фотокамера, созданная OTS. Работы над ее созданием развернулись еще в начале 1970-х гг. – предполагалось, что эту камеру будут использовать в мероприятиях с Пеньковским. Офицер Квентин Джонсон в период своей работы в TSD настаивал на разработке фотокамеры для фотографирования документов в особо охраняемых местах, в том числе внутри резидентур КГБ. Первоначально казалось, что выполнить такие технические требования невозможно. В дополнение к высокому фоторазрешению, для четкого копирования изображения всей страницы документа фотокамера не должна была давать искажений на краях кадра. Еще она должна была делать снимки без вспышки, вмещать не менее сотни кадров, а также работать бесшумно. К этому надо добавить требование того, чтобы фотокамера имела минимальные размеры, чтобы можно было спрятать ее внутри предметов, которые человек имеет право вносить в охраняемые помещения и зоны безопасности.

По этим техническим требованиям в OTS был разработан новый сверхминиатюрный фотоаппарат T-100{155}. Он был в шесть раз меньше всемирно известного аппарата «Минокс», который использовал Пеньковский 10 лет назад. Т-100 имел цилиндрическую форму, что в сочетании с малыми размерами позволяло использовать различные бытовые предметы, такие как ручки, часы, зажигалки или брелоки для ключей в качестве камуфляжа.



Объектив новой фотокамеры диаметром 4 мм был собран из восьми элементов с ювелирным искусством и точностью часового механизма. Некоторые элементы объектива были не намного больше булавочной головки. Все эти детали были тщательно собраны в единое целое – микрообъектив для получения четкого негатива при фотографировании стандартной страницы документа.

«Мастерство и оборудование, которые использовались при создании и сборке объектива, были сами по себе уникальны», – рассказывал Джордж Сакс спустя три десятка лет после опробования нового фотоаппарата.

В Т-100 объектив и механизм затвора были собраны в алюминиевом корпусе размерами 3,8 см в длину и 1 см в диаметре. Во время фотографирования фотопленка автоматически подавалась из одного крошечного отсека кассеты в другой. При максимальной длине пленки 38 см можно было сделать до 100 кадров.

Новая фотокамера была создана частной оптической фирмой в обстановке секретности и предназначалась специально для копирования документов. Агент мог бесшумно фотографировать, спрятав камеру в кулаке, на расстоянии около 28 см от плоскости документа, и со стороны казалось, что агент просто изучает описания, чертежи или политические материалы. Несмотря на весьма малые размеры, объектив Т-100 имел достаточную глубину резкости, чтобы пользователь не беспокоился о точном расстоянии до документа. Фотографирование могло проводиться людьми разной комплекции, которые, расставив локти на ширину плеч на столе, как бы создавали треногу для фиксирования камеры.

Агенты могли закрепить аппарат и с помощью штатива, что повышало качественно фотоснимков. В отличие от обычных фотокамер, Т-100 не имел автофокуса и видоискателя, и потому агенту надо было располагать объектив фотоаппарата по центру документа{156}.

Необычная конструкция Т-100 требовала специальной сверхтонкой фотопленки с высоким разрешением. Инженеры OTS нашли выход, используя запасы фотопленки Kodak-1414, созданной для спутникового фотографирования. Эта пленка была покрыта сверхтонкой фотоэмульсией и разработана для спутников-шпионов с учетом жестких требований по весу и габаритам. Специалисты OTS разрезали рулоны Коdak-1414 на полосы шириной 5 мм и длиной 380 мм для установки в кассету Т-100. Итак, спутниковая программа «Глобальные технологии» еще раз помогла в разработке агентурной спецтехники.

Установка фотопленки в миниатюрную кассету требовала больших навыков, доступных далеко не всем специалистам OTS. Небольшой отрезок пленки вставлялся в кассету вручную в полной темноте или с помощью прибора ночного видения. При этом после установки фотопленки в кассету, как правило, оставались сомнения в том, что эта процедура была проведена правильно. «Это напоминало испытание одноразовых фотовспышек. Единственный способ проверить надежность и правильность работы фотоаппарата, это сделать несколько снимков, разобрать кассету, проявить пленку и проверить полученное изображение на негативе. И если негативы были требуемого качества, вы докладывали, что все хорошо, но затем должны были зарядить другую кассету. Было отобрано несколько специалистов по фотографии, о которых руководство точно знало, что именно они установят фотопленку в кассету так, как нужно. У тех сотрудников OTS, кто постоянно занимался снаряжением кассет, установка пленки занимала около 15 минут. Но каждую кассету нельзя было проверить, и потому оставалось только аккуратно завернуть ее в пакет для отправки в резидентуру», – рассказывал техник OTS.

Для установки фотокамеры в камуфляж и снаряжения кассеты фотопленкой требовались тщательность и точность, и потому эта работа выполнялась только техниками OTS. Попытки инструктировать агентов относительно того, как извлекать фотокамеру из камуфляжа и вставлять туда другую, оказались чрезвычайно неудачными. Из-за этого в OTS обычно присылали отдельные детали от камуфляжей и самой фотокамеры, в которой к тому же были «сбиты» все настройки. После нескольких попыток в OTS начали не только самостоятельно снаряжать кассеты фотопленкой, но и устанавливать новую фотокамеру в камуфляж. Это устранило все механические отказы, однако в процессе фотографирования плохое освещение и тени, падающие на документ, а также ошибки фокусировки по-прежнему влияли на качество снимков.

Джорджу для обучения агента TRIGON была передана фотокамера второго поколения T-50. Она имела те же параметры, что и T-100, но позволяла делать только 50 снимков. Это было компромиссом, предложенным конструкторами для улучшения надежности фотокамеры. Практический опыт работы с T-100 показал, что крошечный механизм транспортировки фотопленки был сложным и подвержен отказам. Изменив муфту сцепления и сделав другой зубчатый механизм подачи фотопленки, конструкторы устранили проблему отказов, пожертвовав количеством кадров на одной кассете.

В качестве камуфляжа для фотокамеры Огородника была выбрана известная марка авторучки. Такой дорогостоящий предмет был вполне уместен в кармане дипломата, и это соответствовало любви агента к хорошим вещам. Авторучка была создана одной из самых престижных фирм-изготовителей Америки, заключившей секретный контракт с OTS. Авторучка была достаточно толстой и работала так же, как и обычный аналог, но имела уменьшенный контейнер для чернил, а также более короткую основу для пера, что создавало внутреннюю полость для шпионской фотокамеры{157}.

Джордж, прежде чем начать обучение агента, сам освоил практическую работу с T-50, потратив часы на секретное фотографирование в окрестностях Лэнгли и в местной библиотеке. Он носил авторучку в кармане, выбирал книгу или журнал, садился за стол лицом к другому человеку и делал тайные фотоснимки. Джордж многократно менял положение локтей на столе, пытаясь определить лучшее положение для съемки. Дома, с линейкой, он использовал различные позы, чтобы почувствовать оптимальное расстояние в 28 см от объектива до плоскости документа. Казалось, что никто не замечал его упражнений. После фотографирования нескольких кассет, Джордж передавал их в OTS, где снимки проявлялись и критически оценивались.

После интенсивной месячной практики Джордж наконец-то обрел уверенность в собственных навыках работы с фотокамерой. Прилетев в Боготу и зарегистрировавшись в отеле «Хилтон» под прикрытием, Джордж свел к минимуму все контакты с другими американцами и намеренно избегал посещений посольств и правительственных чиновников. Специально выделенный офицер ЦРУ проводил конспиративные встречи с Джорджем для координации всех действий и передачи поступающих инструкций. Однако атмосфера операции была весьма напряженной. Джордж знал, насколько важным для советского отдела ЦРУ является TRIGON, а также чувствовал, что руководитель подразделения ЦРУ по Латинской Америке пристально следит за ходом операции. Предыдущий оперативный офицер ЦРУ сделал свою работу, завербовав Огородника. Теперь все зависело от результатов обучения навыкам использования фотокамеры и оперативным методам.

Первое, что Джордж должен был определить, это способности агента к конспиративному фотографированию фотокамерой T-50. «Это сильный парень», – таково было первое впечатление Джорджа от встречи с Огородником. Обучение проходило на русском языке, и Джордж, понимая, что русский для него не родной язык, тщательно следил за тем, чтобы инструкции были понятными агенту.



Обучение началось с обычной 35-мм фотокамеры, чтобы познакомить агента с основами фотографии, оборудованием и фотопленкой. Была подобрана фотокамера Pentax OM-1 за $200, которую советский дипломат вполне мог приобрести в загранкомандировке. TRIGON быстро схватывал все инструкции, и фотографии, которые он делал, были практически идеальными.

Затем Джордж показал модифицированную авторучку, подчеркнув особую важность тщательного подбора положения рук и локтей при фотографировании, которое должно проводиться конспиративно, без опасности обнаружения фотокамеры. Вспоминая собственное обучение, Джордж отдавал себе отчет, насколько трудно постоянно удерживать внимание при работе с фотокамерой Т-50. Оценка окружающей обстановки при выполнении тайного действия была ключевым фактором, от которого зависела жизнь агента.

Джордж цитировал впечатления Огородника: «Для меня самой трудной была фотосъемка внутри посольства. Внезапно я ловил себя на том, что сосредоточен только на фотокамере и не уделяю никакого внимания тому, что происходит вокруг меня. Трудно постоянно концентрировать внимание сразу на двух вещах».

Обучение длилось несколько недель, проходило урывками, которые не нарушали ритм жизни агента и не привлекали внимания посольского КГБ. Однажды TRIGON так составил свой маршрут в Культурный центр Боготы, чтобы оставалось время на посещение отеля «Хилтон». В другой раз, после переговоров в Торговой палате Боготы о советской помощи Латинской Америке, он зашел в отель перед возвращением в посольство.

Эти незапланированные «уроки» занимали от 15 минут до двух часов, и Джордж никогда не знал заранее, когда прибудет его ученик. Джордж постоянно сидел в номере и боролся со скукой, ожидая прибытия агента, который внезапно появлялся со словами: «У меня есть 15 минут» или «У меня час».

TRIGON был способным учеником, однако Джордж понимал, что одно дело работать в безопасности вместе с инструктором, и совсем другое дело – пользоваться шпионской техникой в одиночку, безо всякой поддержки. Однако Джордж оценил смелость агента, когда после одного из уроков Джордж собрался отдохнуть, но пришел TRIGON и неожиданно озадачил его: «В посольство только что поступил новый документ весьма ограниченного доступа, касающийся советской политики в отношении Китая, и я должен с ним ознакомиться».

Джордж не одобрил фотографирование документа, поскольку обучение агента еще не было закончено, а важный документ был пока недоступен даже для дипломатов. TRIGON уже имел допуск к секретной информации посольства, однако документ тщательно охранялся. Эти бумаги постоянно находились в шифровальном отделе посольства, и необходимо было получить их под расписку у шифровальщика для прочтения, во время которого охрана просматривала кабинет через маленькое окно в двери.

Тренировки агента продолжались, и после трех успешных практических занятий TRIGON ушел из отеля, забрав авторучку с заряженной пленкой со словами: «Теперь я смогу это сделать».

Дважды он возвращался в отель к Джорджу, описывая систему безопасности посольства и свои риски. «Когда я был в ознакомительной комнате референтуры, охранник начал прохаживаться позади меня, и я не мог воспользоваться камерой. Вы же знаете, что могло случиться, если бы я ошибся», – сказал он.

Джордж разделял беспокойство агента. «Конечно, мы бы хотели получить эти фотокопии, – ответил он. – Я уверен, что и вы хотели бы это сделать, но это не стоит вашей жизни. Продолжайте обдумывать мероприятие. Ведь это хорошая практика перед вашим возвращением в Москву, хотя там будет не так трудно, поскольку у вас будет возможность брать документы и работать с ними в собственном кабинете».

Несколько дней спустя TRIGON вновь появился в дверях гостиничного номера с улыбкой на лице и произнес: «Я думаю, что сделал это».

Когда TRIGON ушел, довольный Джордж воспользовался телефоном вне гостиницы для вызова оперативно-технического сотрудника, который находился в другой части города, и назвал ему условную фразу для срочной встречи. Затем Джордж вышел из отеля, спрятав авторучку с отснятой фотопленкой в поясном кошельке. Напуганный участившимися грабежами в такси, он шел пешком более часа, чтобы передать авторучку офицеру-технику, который должен был попасть на ближайший самолет до Вашингтона с этим сокровищем в руках.

Сообщение, которое получил Джордж из Лэнгли, приятно удивило его. После обработки фотопленки оказалось, что только два кадра из 50 были нечитаемыми. Было снято все важное содержание политического документа. За более чем 20-летний опыт работы с советским направлением это был первый случай, когда особо секретные документы фотографировались агентом ЦРУ в референтуре советского посольства. TRIGON убедительно доказал, что может использовать фотокамеру T-50 в своей агентурной работе.

В сообщении также говорилось, что информация ушла на «седьмой этаж в Лэнгли», откуда директор ЦРУ собственноручно доставил ее госсекретарю Генри Киссинджеру, оценившему документ, как «самую важную разведывательную информацию, которую он когда-либо читал, будучи главой госдепартамента»{158}.

В конце очередного этапа обучения TRIGON вновь удивил Джорджа, неожиданно попросив: «Кстати, достаньте мне, пожалуйста, что-нибудь для самоубийства на случай, если меня поймают».

В отличие от шпионских романов, отравляющие препараты, так называемые Л-таблетки, были редкостью в ЦРУ, и потому их не было на складе OTS. Только в случаях, когда агента нельзя было отговорить и после того, как подобное спецсредство было непосредственно одобрено агентом, готовилась Л-таблетка.

Джордж сообщил о просьбе агента оперативному офицеру резидентуры ЦРУ, который телеграфировал об этом в Центр. Просьбу агента TRIGON должны были обдумать руководитель советского отдела и заместитель директора ЦРУ по оперативной работе. Их ответ был: «Ни в коем случае».

Когда Джордж сообщил Огороднику, что его просьба отклонена и Л-таблетки он не получит, тот ответил: «Отлично, я больше не буду на вас работать».

Последовал разъяренный обмен телеграммами между Лэнгли и резидентурой. В Центре спрашивали, не обманывает ли агент своего куратора. Оперативный офицер резидентуры, который ранее встречался с агентом, попросил Джорджа помочь составить подробный ответ. Еще до вербовки Огородник и его куратор провели вместе много времени в Боготе. Огородник не говорил по-английски, однако офицер ЦРУ свободно говорил и по-русски, и по-испански. Он использовал оба языка, чтобы построить доверительные отношения и соблюсти конспирацию. Они общались вечерами, во время неофициальных встреч. Часто поздно вечером, выпивая, агент и куратор говорили о политике, философии и личных взглядах. Офицер-куратор был уверен, что разобрался в Огороднике как в человеке. Кроме того, сам Джордж только что несколько недель интенсивно обучал советского дипломата основам шпионажа. Два офицера согласились, что их ответ в Лэнгли должен быть таким: «Или агент получает Л-таблетку, или мы не сможем продолжить операцию»{159}.



После этого OTS получила указание изготовить Л-таблетку и спрятать ее в корпусе точно такой же авторучки, как та, в которой находилась фотокамера.

В 1975 г., после завершения своей командировки в Колумбии, TRIGON возвратился в Москву. По мнению ЦРУ, новое назначение агента в Москве было не самым лучшим. Но его должность в американском отделе Министерства иностранных дел СССР давала ему возможность читать и фотографировать сообщения советских послов со всего мира{160}.

Советские чиновники после возвращения из-за границы тщательно проверялись КГБ, и потому ЦРУ не практиковало личные контакты с агентом. После нескольких месяцев бездействия TRIGON изъял из тайника новые шифрблокноты, схему агентурной связи и фотокамеру T-50. После этого от агента была получена серия документальных материалов, раскрывающих детали советской внешней политики. Это подтвердило эффективность как обучения Огородника, так и применяемой им спецтехники.

Для обеспечения максимальной безопасности агента офицеры московской резидентуры ЦРУ ни разу не встречались с Огородником, за исключением, правда, одного случая. С агентом поддерживалась безличная связь с помощью односторонних коротковолновых радиопередач и письменных инструкций, которые он получал через тайники. TRIGON также никогда не встречался с офицером-агентуристом, который обслуживал его тайники. Если бы такая встреча произошла, TRIGON, наверное, был бы потрясен, узнав, кто это.

Марта Петерсон появилась в Москве в 1975 г. Как обычный сотрудник она проводила в посольстве США восьмичасовой рабочий день, работая под прикрытием. Марта совершенствовала русский язык и вела себя очень сдержанно. КГБ редко устанавливал за ней наружное наблюдение. Только в утренние часы и ночью она занималась оперативной работой с агентом, с которым никогда не встречалась и который был наиболее ценным источником ЦРУ в Москве.

Молодая женщина, одетая по последней моде и работавшая на административной должности в посольстве, Марта не соответствовала сложившимся в КГБ представлениям о сотрудниках ЦРУ. Она была совсем не похожа на офицеров московской резидентуры и поэтому не привлекала к себе внимания КГБ. Она получила это престижное назначение из-за настойчивости руководителя резидентуры, который был впечатлен ее оперативными достижениями на предыдущей должности.

С момента своей вербовки в Колумбии TRIGON доказал, что является результативным агентом. Однако весной 1977 г. в мероприятиях с ним начались проблемы. Первым тревожным сигналом стало нарушение графика связи между агентом и резидентурой ЦРУ. В конце концов агенту было отправлено радиосообщение с предписанием выставить стандартный сигнал своим автомобилем, который должен быть припаркован в определенном месте и в определенное время. Вместо традиционно быстрой реакции агента его автомобиль не появился в условленном месте. Однако на второй запрос о дополнительном сигнале красной губной помадой на предупреждающем дорожном знаке «Осторожно, дети» агент дал ответ – красная метка была на знаке уже на следующий день. Этот сигнал обозначал, что TRIGON должен забрать пакет из тайника в оговоренное время, а также указывалось место расположения тайника.

15 июля Марта Петерсон покинула рабочее место в обычное время. В течение следующих четырех часов она шла пешком, ехала на общественном транспорте, снова шла пешком, тщательно проверяя наличие слежки. Единственной оперативной задачей для нее той ночью была закладка тайника для агента. В предыдущие 18 месяцев она провела уже более десятка подобных операций. Ранее она не сталкивалась с признаками того, что за ней велась слежка.




Тайник представлял собой щель в проеме одной из арок на пешеходной дорожке Краснолужского моста через Москву-реку. Петерсон несла в хозяйственной сумке изготовленный OTS контейнер, напоминавший кусок асфальта. Этот плоский, размерами примерно 15 х 20 х 10 см кусок черного камня, половинки которого скреплялись винтами, был испачкан землей так, чтобы придать ему обычный грязный вид. Внутри находилась пачка рублей мелкими купюрами, перетянутая резинкой, дополнительный запас из шести кассет для фотокамеры T-50, несколько ювелирных изделий, авторучка-камуфляж, новые графики связи, одноразовые шифрблокноты, контактные линзы и персональные рекомендации агенту относительно фотопленки Kalvar{161}.

Внутри также был лист – предостережение, напечатанное по-русски:

«Товарищ! Вы проникли в чужую тайну. Возьмите деньги и ценности, остальное бросьте в реку. И забудьте обо всем этом. Вы были предупреждены»{162}.

Если бы кто-то случайно нашел пакет и открыл контейнер, это угрожающее предостережение смогло бы подвигнуть нашедшего на то, чтобы избавиться от находки и не сообщать КГБ.

Свой проверочный маршрут Петерсон завершила уже в сумерках. Уверенная в отсутствии слежки, в 22:30 она поместила пакет с контейнером в тайник, протолкнув его насколько можно глубже в щель. Затем она прошла несколько шагов к длинной лестнице, чтобы спуститься с моста. Вдруг к ней быстро подошли трое мужчин и схватили за руки. Из-под моста тут же выехал фургон, и появилась еще дюжина офицеров КГБ. Чувствуя, что задержание женщины было неожиданностью для КГБ, Марта попыталась использовать это мгновенное замешательство в своих интересах и закричала: «Провокация!» Если бы в этом районе был TRIGON, крики и шум могли бы его предупредить. Завязалась короткая борьба, и Марта – обладательница зеленого пояса по таэквондо – нанесла одному из сотрудников КГБ болезненный удар в пах прежде, чем ее нейтрализовали.

Сотрудники КГБ забрали контейнер из тайника. Затем Петерсон обыскали и обнаружили прикрепленный «липучкой» к бюстгальтеру специальный радиосканер OTS для прослушивания частот КГБ. Ожерелье на шее Петерсон работало как передающая индукционная антенна для крохотного приемника-наушника, вставленного в ее ухо. Предполагая, что сканер является устройством связи, офицеры КГБ пытались говорить в него в попытке получить ответ. Во время обыска маленький приемник в ухе Петерсон так и остался необнаруженным.

Затем Петерсон отвезли на Лубянку, в штаб Второго главного управления КГБ, где начался допрос. Вскоре были сделаны телефонные звонки в американское посольство с неприятной новостью об аресте американской гражданки.

Представитель Государственного департамента США, прибыв на Лубянку и увидев задержанную Петерсон, был удивлен не менее, чем офицеры КГБ на мосту в момент ее задержания. В два часа ночи Марта была освобождена. На следующий день советское правительство объявляло ее персоной нон грата, и Петерсон была выслана из страны. Она покинула Москву первым же самолетом, чтобы больше никогда не возвратиться в свою московскую квартиру.

ЦРУ позже узнало о том, что по крайней мере за месяц до ареста Петерсон TRIGON был уже мертв. Его выдала семья шпионов Кочеров, Карл и его супруга Хана. Кочеры были чешскими подданными, прибывшими в 1965 г. в США по заданию чешской разведки. Они изображали из себя ярых антикоммунистов, заявляя, что сбежали в Америку в поисках свободы. Карл получил ученую степень в Колумбийском университете, и затем его приняли на работу в ЦРУ в качестве переводчика. Чехословацкая разведка передавала КГБ сообщения от своих агентов. Информация Кочера о советском дипломате, работающем на ЦРУ в Колумбии, послужила поводом для начала расследования, что в конечном счете позволило вычислить Огородника.

Точные обстоятельства смерти агента TRIGON остаются невыясненными, но его настойчивость в получении Л-таблетки была свидетельством того, что он обладал даром предвидения. Подтверждение этого есть в книге «Агентурная кличка – TRIGON», вышедшей в 2000 г.[7] Автор, отставной офицер КГБ Игорь Перетрухин вел это расследование и утверждал, что TRIGON, сидя за столом в своей квартире и окруженный офицерами, в два часа ночи попросил бумагу и ручку, чтобы написать заявление председателю КГБ. Он попросил свою авторучку, которая лежала на столе и которую офицер КГБ уже осмотрел. Ручку проверили более тщательно еще раз, прежде чем дать агенту. Во время работы над заявлением TRIGON несколько раз прерывался и играл с авторучкой. Когда около стола никого не было, TRIGON сумел быстро вытащить из авторучки Л-таблетку и положить себе в рот. Внезапно он задрожал, откинулся на спинку стула и начал хрипеть. Офицеры КГБ бросились к нему и попробовали металлической линейкой открыть его твердо сжатые челюсти, чтобы извлечь ампулу с ядом. Изо рта агента начала выходить пенящаяся кровь, и он уже не приходил в сознание{163}.

Карл Кочер был арестован в Нью-Йорке 27 ноября 1984 г. и обвинен в шпионаже. Он отсидел в тюрьме менее двух лет, после чего его обменяли на советского заключенного, диссидента Анатолия Шаранского. Выйдя на свободу, Карл и его жена вернулись в Чехословакию{164}.


Глава 9
Сражение в условиях Арктики

И вы узнаете истину, и истина сделает вас свободными.

Надпись у входа в главное здание штаб-квартиры ЦРУ

Смерть агента TRIGON и арест Марты Петерсон были для КГБ сомнительной победой. TRIGON вел активную агентурную деятельность более четырех лет, и ранее советские руководители, возможно, о ней не знали. Они, однако, понимали значение информации, которую передавал этот агент. По советским меркам TRIGON занимал не такой уж высокий пост, но имел доступ к документам, содержащим жизненно важные секреты СССР.

В отличие от Пеньковского, здесь не было никакого открытого суда с представителями общественности, на котором бы любимый пудель агента и его южноамериканская любовница были бы представлены в качестве доказательства моральной деградации и индивидуализма шпиона. Для КГБ самоубийство Огородника стало настоящим ударом – оно сделало невозможным какие-либо допросы и оценку значимости информации, которую он передал или, возможно, не успел передать американцам[8]. КГБ готовился к худшему. Во время работы в Москве TRIGON имел доступ к самой актуальной политической информации и к планам МИДа, касающимся, в частности, позиции СССР на переговорах по ограничению стратегических вооружений{165}.

TRIGON снабжал ЦРУ жизненно важной разведывательной информацией, которую непосредственно использовали дипломаты в реальной политической игре, а также для оценки военной угрозы в наиболее сложные периоды противостояния в холодной войне. Это были данные разведки, которые нельзя было получить со спутников, из открытых советских источников, таких как средства массовой информации или свидетельства невозвращенцев. Это была «скоропортящаяся» информация – особый вид разведывательных сведений, которые непрерывно требовались для отслеживания изменений в динамике международных отношений. Такую информацию мог дать только реальный агент, снабженный спецтехникой для копирования документов или для записи бесед.

КГБ не сообщил точных деталей расследования советским печатным изданиям, таким как газета «Правда» и другие государственные СМИ. Однако самый главный вывод, который сделала контрразведка КГБ, заключался в том, что теперь американская разведка способна работать с активным агентом в особо опасных для ЦРУ регионах, в том числе в Москве. КГБ напоминало банкира, полностью уверенного в своей мощнейшей системе безопасности и вооруженной охране, который вдруг обнаружил, что в его броне имеется брешь.

Не оставалось сомнений в том, что тайны Москвы, а также всего советского блока были теперь уязвимы для американской разведки, и спецтехника играла при этом существенную роль. Коллекция спецтехники, захваченной при арестах Огородника и Петерсон, состоящая из микрокамеры и радиоприемника для контроля переговоров наружного наблюдения, подтверждала новый потенциал технических возможностей, доступных в мероприятиях американских агентов и оперативных офицеров ЦРУ.

Ранее КГБ уже имел возможность убедиться в высоком техническом уровне американской разведки после обнаружения в 1974 г. специального датчика. Закамуфлированное под пенек в лесу, около базы советских ВВС, это насыщенное до предела электроникой спецустройство было способно перехватывать радиосигналы с летного поля и передавать их сотрудникам ЦРУ{166}. Захват Огородника подтвердил, что в руках агентов появилась более совершенная спецтехника. Тайники, сигнальные метки и одноразовые шифрблокноты все еще использовались американцами, однако оперативные возможности ЦРУ постоянно развивались. Было очевидно, что вскоре в арсенале ЦРУ появятся спецсредства, которые полностью вытеснят старую оперативную технику, позволят убрать агентурную связь с улиц и перенести ее в радиоэфир.

Дело Петерсон показало еще одну проблему для офицеров Второго главного управления КГБ. По стандартам КГБ Марта Петерсон не вписывалась в образ офицера разведки – ее оперативное прикрытие полностью соответствовало образу жизни обычных иностранных специалистов, работающих в Москве. Почти два года огромный аппарат советской госбезопасности, вероятно, не уделял ей должного внимания. «Я думаю, что когда они поймали Марту Петерсон, у них на многое открылись глаза», – вспоминал оперативный офицер ЦРУ, один из активных участников этих мероприятий.

КГБ приложил все усилия, чтобы создать для агентурной работы ЦРУ в Москве тяжелейшие условия, как в Арктике. При этом КГБ пришлось расстаться с иллюзиями относительно возможностей своей службы наружного наблюдения. Тем не менее инструкции нового председателя КГБ руководителям подразделений в начале 1973 г. звучали так: «Ступайте и перетряхните там все».

Руководитель OTS Сид Готлиб направил подобное предписание и своим офицерам-техникам. «Вы там не заигрывайтесь с техническими устройствами. Я посылаю вас туда, чтобы спецтехника стала частью оперативных мероприятий, и вы должны использовать наши специзделия везде, где ждут от них помощи». В последующие два года сочетание новых методов и современной спецтехники должно было изменить оперативную обстановку в Москве. Так началось сражение в «советской Арктике».

Согласно требованиям Оперативного директората новые офицеры ЦРУ проходили интенсивный шестимесячный курс оперативно-технической подготовки. Она включала в себя обучение фотографированию с помощью обычной 35-мм фотоаппаратуры, работу с «Миноксом» и другими типами миниатюрных фотокамер. Проводись тренировки в области обработки фотопленки, приемов открывания замков, создания эскизов мест оперативных мероприятий; изучались тайнопись, изготовление простых видов контейнеров и упаковка микроточек. Цель курса заключалась в том, чтобы показать оперативному составу разнообразную спецтехнику OTS и объяснить ее возможности{167}.

Сотрудников OTS, которых готовили в Лэнгли для участия в операциях за рубежом, называли в переписке «офицеры ТОО» (Technical Operative Officer). Они обучались по всем направлениям OTS, включая изготовление документов, оперативный макияж, технику подслушивания и тайнопись. Только после приобретения необходимой практики в каждом из направлений их признавали готовыми к решению главных задач OTS. В начале 1970-х гг. в работе ЦРУ в Москве приоритетным стало обеспечение оперативных мероприятий специальной фототехникой.

В зависимости от обстоятельств, офицеры московской резидентуры ЦРУ могли использовать обычные 35-мм фотокамеры или специальные миниатюрные фотоаппараты для съемки людей, а также мест для закладки тайников и постановки сигнальных меток. Самой любимой у них была малогабаритная швейцарская фотокамера «Тессина», позволявшая снимать 72 кадра на стандартную 35-мм фотопленку вместо 36 кадров, как у обычных фотокамер. Небольшие размеры и вес «Тессины», а также наличие пружинного механизма перемотки пленки и взвода затвора делали ее очень удобной для качественного фотографирования одной рукой и быстрого сокрытия в камуфляж. Сотрудники OTS иногда делали сами прикрытия-камуфляж для этих фотокамер – кошельки, небольшие кожаные сумки и книги.

Возвращавшиеся после оперативной фотосъемки офицеры (их называли «бегущими камерами») передавали фотоаппарат офицеру-технику, который проявлял и печатал фотографии, а затем возвращал оперативному сотруднику камеру в камуфляже и с новой фотопленкой.

В московской резидентуре ЦРУ также могли изготовить небольшие контейнеры для тайников из ткани, кожи, дерева или обрезков водопроводных труб. В ход шли грязные рабочие рукавицы, куски пластиковых шлангов и даже картонные коробки из-под молока или сока. В тех случаях, когда офицер-техник не мог придумать и изготовить специзделие с помощью имевшихся в его распоряжении инструментов, он выступал в качестве опытного консультанта – показывал все возможности спецтехники, такие, например, как параметры радиозакладок, хранившихся на больших базах OTS за пределами «железного занавеса» или в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли. В районах повышенной активности контрразведки офицеры-техники подвергались таким же испытаниям, как и оперативный состав, в том числе слежке во время посещения ими рынков и магазинов, или когда они отвозили детей в московскую школу для семей дипкорпуса.

КГБ, возможно, не был в курсе всех возможностей американцев в перехвате и контроле радиопередач службы наружного наблюдения (далее – НН) во время ареста Марты Петерсон. Скорее всего, они не знали о маленьком приемнике размером не более двух пачек сигарет, который был спрятал у нее под одеждой{168}.

Разработка этого радиоприемника с кодовым названием SRR-100 началась в первой половине 1970-х гг. после того, как офицер-техник ЦРУ в Москве перехватил радиопередачи КГБ на ранее выявленных частотах и сопоставил радиопереговоры с перемещениями американского персонала. Как и в 1960-е гг., когда OTS исследовала почту стран советского блока для определения особенностей почтовой цензуры, резидентура ЦРУ организовала серию выездов своих оперативников (их называли «бегущие кролики») по заранее спланированным маршрутам, чтобы расшифровать радиопереговоры НН КГБ. Настраивая свои радиоприемники, сотрудникам ЦРУ удалось идентифицировать сигналы и сделать записи радиопередач, а затем отпечатать на стареньком струйном принтере картину размещения частот КГБ.

Упаковки с радиоприемниками SRR-100 были достаточно маленькими, чтобы можно было спрятать их под верхней одеждой. Офицер мог фиксировать время в случае необходимости, нажимая особую кнопку, когда он выходил на улицу, затем пять минут спустя и когда поворачивал за угол. Анализ временных меток и местоположений офицеров был сопоставлен с радиопереговорами НН КГБ, чтобы определить, когда за «кроликом» была слежка и какая частота при этом использовалась. Через некоторое время была составлена картина интенсивности и типа слежки, с которой сталкивались американцы, а также представление о том, как КГБ координировал свои усилия. Так появилась модель определения стандартной оперативной процедуры КГБ, и был проведен детальный анализ типов поведения американцев, которые привлекают к себе внимание КГБ.

Перехват показал, что в радиопереговорах КГБ было совсем немного комбинаций терминов и чисел. Например, произносимое в эфир число «двадцать один» означало, что «объект в моем поле зрения», в то время как другие кодовые выражения обозначали определенных людей или их действия. Короткие радиопереговоры и даже отдельные слова могли указывать на слежку, в то время как продолжительная тишина в эфире являлась надежным признаком ее отсутствия.

ЦРУ обнаружило, что служба НН может следовать за объектом, разбившись на несколько бригад. Одна бригада вела наблюдение открыто и даже демонстративно, в то время как вторая действовала противоположным образом. Иногда сотрудники службы НН использовали переодевание, чтобы избежать расшифровки. Иногда меняли цвет и модели автомобилей. Наблюдение могло быть организовано со стационарных мест, расположенных в жилых домах и офисах. Существовали «теплые комнаты», обогреваемые в зимние месяцы, где свободные от слежки сотрудники НН могли переодеться и где находилась резервная группа офицеров.

Это означало, что НН могло появиться или исчезнуть практически в любое время. Главным моментом для проведения оперативного мероприятия ЦРУ было уверенное определение того, кто и когда был свободен от слежки хотя бы на короткий период. Теперь для того, чтобы использовать результаты радиоперехвата, OTS необходимо было сконструировать закамуфлированное скрытое устройство радиоконтроля. Обдумав со всех сторон эту задачу, инженеры отдела связи OTS спроектировали радиоприемник SRR-100, который позволял его владельцу прослушивать радиоперехваты службы НН КГБ.

Первые модели SRR-100 могли контролировать только одну частоту. Затем появился двухканальный кварцевый приемник, а вслед за этим OTS сконструировала многоканальное устройство радиоперехвата, чтобы держать под контролем все известные частоты радиосвязи КГБ{169}.

Второй задачей было конструирование сканера, который был бы удобным в использовании и который можно было бы носить скрыто. Сканирующий радиоприемник должен был быть достаточно маленьким, чтобы, будучи размещенным под одеждой агента, не привлекать внимания на улице ни зимой, ни летом. В то время транзисторы уже позволяли сделать карманный радиоприемник, однако оставался открытым вопрос, как оперативный сотрудник мог конспиративно прослушивать радиопередачи.

Сегодня, спустя 30 лет после появления сканера SRR-100, привычно видеть на улицах городов людей с большими или маленькими наушниками, подключенными к устройствам типа iPod и к сотовым телефонам. Однако в Москве 1973 г. маленький наушник в ухе или наушники, используемые американцем, конечно же, привлекли бы внимание и вызвали подозрение. Какой-либо намек на провод, тянущийся от уха до кармана рубашки иностранца, независимо от того, как хитро он был замаскирован, был бы замечен на улицах Москвы, и о нем тут же бы узнали в КГБ.

В результате эта проблема была решена за счет использования техниками OTS уже существующей технологии, известной как «индукционная петля». Основанная на электрическом явлении взаимоиндукции, известном уже с середины XIX века, «индукционная петля» излучает электромагнитное поле, которое может восприниматься расположенным рядом с ней проводом. Электромагнитная индукция подобна камертону, который заставляет вибрировать другой камертон.

Инженеры сконструировали металлическую петлю-антенну, которая размещалась вокруг шеи под одеждой и соединялась с радиоприемником, висевшим на плечевом ремне под мышкой. Женщины такое устройство могли класть в специальный кошелек с лямкой, внутри которой также была спрятана индукционная петля. Петля выполняла двойную функцию – с одной стороны, служила антенной для приемника перехвата радиоканалов НН, а с другой стороны, работала как передающая антенна крохотного приемника-наушника, напоминающего слуховой аппарат и размещавшегося в ухе. Такое устройство было изготовлено известной швейцарской компанией – производителем слуховых аппаратов Phonak.

Хотя наушник и был маленьким, но все же мог привлечь к себе внимание. «Наушник имел очевидную проблему. Вы не могли носить кусочек пластмассы в ухе так, чтобы не привлечь внимания», – рассказывал один сотрудник OTS, участвовавший в этом проекте. Для маскировки наушника было использовано «голливудское решение». На основе фотографий ушей оперативных сотрудников изготавливались силиконовые уши, соответствующие наушнику-приемнику Phonak. Затем наушник был окрашен таким образом, чтобы сливаться с ушным каналом. Каждый оперативный сотрудник получал четыре наушника, два для правого уха и два для левого. Оперативники сами вставляли в ушной канал этот приемник, а затем специальную заглушку-камуфляж, чтобы скрыть наушник в ухе.

В дополнение к маскировке наушника заглушка-камуфляж ушного канала выполняла и другую важную функцию. Точная форма заглушки не только, как пробка, удерживала наушник в ухе без помощи пластыря, но и заглушала уличные шумы, позволяя четко понимать команды по радиосвязи на русском языке.

Через некоторое время в OTS продолжили эксперименты с другими способами контроля радиопереговоров НН КГБ. В проекте «Зубная фея» индукционная петля уменьшенных размеров была вмонтирована в курительную трубку. Оперативный сотрудник мог держать эту трубку в зубах и ощущать через зубную кость колебания, передаваемые через челюсть в ушной канал. В другом проекте изделие фирмы Phonak поместили в зубной мост оперативного офицера, который прослушивал радиоэфир благодаря вибропроводимости зубной кости.

Спецтехника для радиоперехвата ЦРУ в течение двух лет прошла путь от простого контроля частот КГБ до возможности идентифицировать местоположение и действия бригад НН. Теперь оперативный сотрудник мог, двигаясь по улице, контролировать радиопереговоры и точно знать, действительно ли он под наблюдением. «Когда я слышал в радиопередаче свое имя, то понимал, что в этот день по какой-то причине ко мне проявляют интерес, – рассказывал офицер-техник о своей работе в Москве. – Я, правда, не знал, являлся ли этот сигнал прямым указанием бригаде НН начать слежку за мной. Но я точно знал, что, если передачи продолжались, то они наблюдали за мной. А если прекращались, это означало, что сегодня я свободен от слежки. Ну а если радиопередачи возобновлялись позже, я понимал, что КГБ снова занес меня в свой список».

Накопленный оперативный опыт ЦРУ в сочетании с использованием спецтехники OTS показал, что система слежки КГБ была не такой уж совершенной и поддавалась «укрощению». Сотрудникам резидентуры пришлось вооружиться терпением, чтобы изучать обстановку неделями и даже месяцами, подготавливая основу для планирования и проведения мероприятия.

Со временем оперативные сотрудники ЦРУ обнаружили, что, даже находясь под наблюдением, они могли иногда исчезать ненадолго, и это не вызывало беспокойства у «наружников». Например, оперативник, одетый как типичный советский гражданин, мог без труда смешаться с толпой на пару минут, достаточных для проведения запланированной операции, а затем снова появиться в поле зрения НН. Московские оперативники из ЦРУ называли этот прием «оперативный зазор». Для таких опасных маневров, конечно, оперативный сотрудник должен был двигаться по хорошо отработанному маршруту так, чтобы короткое исчезновение служба НН сочла собственным недосмотром.

К началу 1980-х гг., после нескольких результативных и особо секретных операций, скепсис относительно возможности оперативной работы ЦРУ в Москве несколько ослаб. Так, в мае 1980 г. Виктор Шеймов, талантливый инженер Восьмого главного управления КГБ (шифрование и дешифровка) был тайно вывезен из СССР вместе со своей женой и дочерью{170}. Агент ЦРУ Толкачев на оперативных встречах в Москве регулярно сообщал о последних достижениях советской авиации{171}. Несмотря на потерю агента TRIGON в 1977 г., c ним, как и с другим агентом, генералом ГРУ под кодовым именем AEBEEP, проводилась успешная оперативная работа внутри СССР с помощью новых специальных технических систем. Итак, новая техника разведки помогла расплавить часть «железного занавеса».


Глава 10
Диссидент в душе

Я избрал путь, который не позволяет мне вернуться назад, и я не намерен сворачивать с этого пути.

Из письма А. Г. Толкачева

В 1970-е гг. число оперативных мероприятий ЦРУ в Советском Союзе уверенно росло – одновременно с доверием к новой шпионской технике. Эти операции, которых в целом было немного, стали проводиться чаще и давали такие результаты, о которых невозможно было даже мечтать во времена Пеньковского. Оперативные сотрудники, занимавшиеся агентурной работой, ранее опирались на традиционные инструменты, такие как тайнопись, сигнальные метки и тайники. Теперь же они вооружились достижениями технической революции и могли эффективно противостоять контрразведке КГБ. Новое поколение спецтехники создавалось и для самых важных агентурных мероприятий, таких как копирование документов, агентурная связь и противодействие слежке.

До 1970 г. агентурная связь осуществлялась с помощью небольшого числа проверенных временем методов, в первую очередь с помощью тайнописи, микроточки, радиосвязи и тайников. Теперь же новые материалы, достижения электроники и химии, а также миниатюризация устройств преобразили агентурную работу. Спецтехника стала составной частью планирования и проведения оперативных мероприятий.

Все новые специзделия – будь то электронный сканер SRR-100 или миниатюрная фотокамера T-100, – получаемые из OTS, опробовались в районах с наиболее сложной контрразведывательной обстановкой, а затем с успехом там использовались. Новая волна развития шпионской техники была довольно неожиданной, и чем дольше специзделие находилось в использовании, тем выше была вероятность, что оно вместе с агентом-дезертиром могло попасть в руки контрразведки и вызвать ответные технические меры.

Москва должна была стать испытательным полигоном современного шпионажа, и результаты оперативных мероприятий ЦРУ уже в значительной степени зависели от новых специальных технических устройств. Высокотехнологические изделия для шпионажа были в новинку и для агентов. И в связи с этим возникало много вопросов, требующих разрешения. Например, как воспримет агент безличную радиосвязь? Как агенту будут доставлять спецоборудование? Как провести обучение агента? Можно ли доверить агенту работу с изделиями стоимостью в миллионы долларов? Сможет ли агент надежно использовать новую технику? Если спецустройство начнет работать со сбоями, как его отремонтировать? Где агент сможет прятать свою спецтехнику?

В среде офицеров-агентуристов также произошли изменения. Почти весь состав московской резидентуры был еще «зеленый», поскольку совсем недавно пришел в ЦРУ из американских колледжей. 30 лет спустя фотографии той эпохи удивляли даже тех, кто запечатлен на них. Выцветшие снимки показывают широко улыбающихся молодых людей, одетых как обычные американцы. Внешний облик этих представителей поколения 1960-х гг. путал КГБ – трудно было распознать в них офицеров разведки.

Молодые кадры были необходимы разведке, поскольку КГБ контролировал всех американцев в Москве. Как только американец идентифицировался как сотрудник ЦРУ, его брали на заметку вплоть до выхода на пенсию. При этом активное наружное наблюдение указывало на то, что американец установлен как офицер разведки.

В связи с этим оперативные офицеры начинали вживаться в свои должности-прикрытия за месяцы, а иногда за годы до отъезда к месту назначения. Они изучали соответствующие официальные процедуры другой страны, профессиональный жаргон и правила поведения. По прибытии в Советский Союз они были фактически неотличимы от коллег, не связанных с ЦРУ. Через несколько лет после возвращения домой, в пригород Вашингтона, офицер OTS вспоминал с некоторой гордостью, как бывший коллега спросил, а не его ли жена была шпионкой.

У молодых офицеров разведки были и другие преимущества. Они в отличие от предыдущего поколения офицеров разбирались в технических новинках. Эти молодые люди выросли в окружении бытовых приборов, которые быстро устаревали и заменялись на другие, более совершенные. Каждое новое устройство становилось все более миниатюрным, более надежным и менее дорогим. Если транзистор был лучше вакуумной лампы, то печатная плата превосходила транзистор и т. д. И неудивительно, что тенденция к непрерывному техническому совершенствованию коснулась и приборов для шпионажа.

Ученые, поступившие в 1960-е гг. в специальные лаборатории OTS, начали отставать от новинок, которые появлялись в исследовательских центрах частных компаний. И потому новые офицеры Оперативного директората в 1970-х гг. сталкивались с тем, что действительность опережала их фантазии о спецтехнике будущего. Телесериалы о шпионах 1960-х гг. типа «Напряги извилины» вместе с кинофильмами о Джеймсе Бонде существенно изменили представления о технике для оперативной работы. Офицеры разведки начали понимать, что шпионские приемы в кино вполне способны стать реальностью{172}. Старшие офицеры OTS после просмотра новой серии очередного шпионского сериала звонили своим техническим специалистам с вопросом: «А сможет ли OTS это сделать?»

Оперативникам не нужно было знать суть процессов, которые использовались, например, для высадки астронавта Нейла Армстронга и его команды на Луну. Им было достаточно знать, что подобное возможно и произошло. То же самое можно было представить и в отношении новой тайнописной копирки или электробатарейки, которая способна работать в подслушивающем устройстве 20 лет. Имело значение лишь то, что это работало, было надежным, помогало решать оперативные задачи и находилось под рукой.

Параллельно с развитием техники ученые ЦРУ начали разрабатывать масштабные и весьма сложные технические системы. Нередко их идеи были настолько своеобразны, что вступали в конфликт с реалиями оперативной работы. Перспективные, технически выполнимые с точки зрения лаборатории в Лэнгли операции могли оказаться неоправданно рискованными для оперативных офицеров, попавших под наблюдение в Москве. Возникала и другая проблема, когда сложное спецоборудование, безупречно работавшее в лаборатории, оказывалось непригодным для оперативного мероприятия.

Разрешать подобные конфликты должны были офицеры ТОО[9], которые стали бы посредниками между учеными из Лэнгли и оперативным составом резидентуры в Москве. Роль офицера-техника заключалась в переводе требований оперативных сотрудников на технический язык инженеров, необходимый для формирования технических параметров новых образцов. Оперативный состав должен был понимать возможности спецтехники и новых предлагаемых OTS технических систем. В свою очередь, инженеры-проектировщики должны были знать, как именно используется спецтехника в регионах со сложной контрразведывательной обстановкой.

«В конце 1970-х и в начале 1980-х гг. Оперативный директорат и OTS регулярно получали предложения об оперативно-технических мероприятиях в регионах со сложной обстановкой, – вспоминал офицер-техник, работавший в Москве. – В описании мероприятия могло быть что угодно, например, агенту предлагалось прогуляться далеко за город, прихватив с собой оборудование весом более 30 кг, забраться на стометровое дерево вместе со всем комплектом техники, установить и направить антенны с точностью 1–2 градуса. Все это, конечно, должно было происходить при полном отсутствии наружного наблюдения. Да, в качестве оперативной задачи или сценария операции это выглядело впечатляюще, но реализовать это было практически невозможно».

Складывавшиеся годами основы работы Оперативного директората добавили еще один барьер для оперативно-технических мероприятий. Крупномасштабные технические комплексы изменили традиционные роли между оперативниками и техниками. Классические методы шпионажа с использованием спецтехники, такие как тайнопись, фотографирование документов и агентурная связь, исторически служили Оперативному директорату как помощь в работе с агентурой. Однако новые оперативно-технические мероприятия в странах со сложной контрразведывательной обстановкой воспринимались уже по-другому. Когда спецтехника стала основным средством получения разведывательной информации, роль Оперативного директората сводилась к тому, чтобы помогать выполнению операции, а не управлять ею, как это было раньше.

Некоторые офицеры Оперативного директората очень рисковали, действуя в опасных регионах, в то время как все успехи могли быть приписаны спецтехнике. А риски были весьма высоки. Подобно действиям агента, которого в любой момент могут разоблачить, исполнитель-оперативник при выполнении оперативно-технического мероприятия мог быть арестован. Это могло раскрыть как методы сбора информации, так и их результат, что привело бы к международному инциденту, а также подвергнуть опасности другие проводившиеся в это время мероприятия разведки, не связанные друг с другом{173}.

Дмитрий Федорович Поляков, кадровый офицер советской военной разведки, получивший звание генерал-лейтенанта во время службы в ГРУ, начал работать на США почти в то же самое время, что и Пеньковский – в 1961 г. Поляков продолжил работать на ЦРУ в 1970-е гг.{174} и стал пионером в переходе ЦРУ от традиционных методов к инновационному высокотехнологичному шпионажу.

Поляков был завербован ФБР в Нью-Йорке в 1961 г. как источник контрразведки. Он выдал агентов-нелегалов, работавших в США на советскую разведку, а также назвал имена нескольких агентов, которые были советским проникновением в правительство США{175}. В 1966 г. Поляков был передан ЦРУ и составлял для этого ведомства отчеты, работая в Бирме, Индии и на Филиппинах. За годы своей карьеры в ГРУ он получил от ЦРУ целый список псевдонимов, включая GTBEEP, TOPHAT И BURBON.

TOPHAT не требовал от своих кураторов астрономических сумм, принимая лишь небольшие подарки, например инструменты для работы по дереву и несколько охотничьих ружей. Мотивируя свои действия ненавистью к Советам, он гордился Россией, а не советской системой. Один офицер-агентурист, который хорошо знал Полякова, описывал его как человека, способного «одновременно гордиться советскими вооруженными силами и презирать систему, которой они служат».

Поляков был настоящим профессионалом. Во время операций в Индии в конце 1970-х гг., когда куратор ЦРУ перед отъездом в США познакомил Полякова со своим преемником, Поляков заметил аккуратно подстриженную бородку нового оперативника. «Мы в ГРУ не носим бороды», – заметил Поляков. На следующей встрече, когда два сотрудника ЦРУ встретились в гостиничном номере, снятым для тайных контактов с агентом, старший офицер спросил «новичка», почему тот не сбрил бороду.

– А почему я должен ее сбрить? – спросил молодой сотрудник.

– Потому что наш друг попросил вас об этом, – объяснил старший офицер и добавил, что генералу ГРУ неудобно встречаться с человеком, который носит бороду. Это может вызвать подозрения.

Молодой офицер пошел в ванную и побрился. Вскоре после этого прибыл Поляков и немедленно похвалил нового куратора за проявленную аккуратность. Оперативные контакты прошли гладко, хотя жена нового куратора очень удивилась внезапному исчезновению бороды мужа.

Понятно, что и ЦРУ, и ФБР дорожили таким источником контрразведывательных сведений, чье поле деятельности за эти годы невероятно расширилось. В числе прочего Поляков сообщал данные о Советской армии и ее вооружениях, в том числе о программах создания биологического и химического оружия. Поляков был просто бесценным. Его информация шла в ЦРУ, затем в Пентагон, Белый дом и в Государственный департамент США.

По оценке офицеров-кураторов, которые с ним работали, Поляков был практически совершенным шпионом. Мало того, что он занимал высокий пост в военной структуре, он обладал обширными знаниями, был дисциплинированным и опытным офицером разведки.

Понимая тактику работы контрразведки КГБ, Поляков оказался чрезвычайно осторожным агентом. Методы агентурной связи часто менялись, чтобы минимизировать риски. Первоначально он делал свои сообщения с помощью тайнописных рецептов, разработанных для него OTS, а также использовал тайники. За пределами СССР он практиковал моментальные передачи и получение сигналов через частные объявления в газете The New York Times, подписанные Donald F{176}.

Для таких методов требовалось много времени и тщательное планирование, но они существенно снижали риск. Поляков ни разу не менял время личных контактов и никогда не опаздывал на встречу с куратором даже в особо опасных случаях.

«У нас был агент, обеспечивавший нас важной контрразведывательной информацией, особо ценными военно-политическими и техническими сведениями относительно советских вооружений, а также о проникновениях шпионов в правительство США. Это была неоценимая информация. Но независимо от объемов информации, все сведения должны были быть сжаты в короткие сообщения из нескольких сотен слов, аккуратно записанных и закодированных с помощью одноразовых шифрблокнотов, – рассказывал один оперативник. – Поскольку Поляков не имел отдельной частной квартиры для своей работы, все это делалось в туалете. Ни жена, ни теща, ни дети ни о чем не подозревали. Он должен был работать с этими миниатюрными одноразовыми блокнотами, а также зашифровывать всю информацию перед отправкой ее к нам, а затем расшифровывать то, что мы ему посылали. Кроме этого, Поляков должен был выходить на прогулки, чтобы заложить тайник в общедоступном месте в надежде, что его не заметят и что куратор найдет тайник прежде, чем кто-то случайно наткнется на него». Для операции требовалось устройство, позволяющее ЦРУ быстро и надежно общаться с агентом с минимальным риском его расшифровки.

Проблема безопасности связи с Поляковым была решена во время его командировки в Индию (1973–1976). В это время ЦРУ снабдило его первой электронной системой агентурной связи на короткие дистанции для использования в опасных регионах. Новое спецустройство из разряда оперативной техники SRAC работало как быстродействующий передатчик, получивший кодовое наименование BUSTER. Устройство размерами около 15 х 7 х 2,5 см и весом не более 230 г было достаточно маленьким, чтобы легко спрятать его в кармане пальто. BUSTER имел крошечный дисплей для показа одной цифры или буквы русского алфавита и клавиатуру не более чем 4 кв. см. Чтобы загрузить в передатчик сообщение, Поляков сначала преобразовывал текст в шифр, используя одноразовый шифрблокнот, затем набирал зашифрованный текст на клавиатуре по одному символу с учетом того, что BUSTER мог хранить в памяти до 1500 знаков. После того как данные были загружены, Поляков выходил на прогулку с передатчиком в кармане и, находясь в пределах 300 метров от места приемника, нажимал кнопку «Передача».

Приемник имел размеры около 22 х 28 х 13 см и обычно находился на одном из подоконников в квартирах, где жили сотрудники ЦРУ или внутри их припаркованных автомобилей. Поскольку местоположение приемника можно было многократно менять, Поляков изменял места передачи, что делало его маршрут внутри большого города практически недоступным для наблюдения КГБ. Радиосигнал от устройства BUSTER был кратковременным и таким образом не позволял КГБ зафиксировать радиопередачу и точно определить ее источник.

Когда Поляков возвратился в Москву, он выходил на связь во время поездки на автомобиле или велосипеде, из трамвая или автобуса, а также во время пешей прогулки. Он просто нажимал кнопку на устройстве в его кармане в течение нескольких секунд, если он был в пределах дальности работы системы. Он мог теперь посылать электронные сообщения, выбирая время и место по своему усмотрению. Кроме того, радиосвязь была еще и двухсторонней. Как только приемная станция получала сообщение, сразу же передавался сигнал подтверждения на комплект агента. Число таких сигналов подтверждения было, конечно, ограничено. И все это происходило менее чем за 5 секунд.

«Поляков загружал в передатчик свое сообщение, затем выходил на прогулку или по делам. Он знал ориентировочно район приема своего сообщения, но не знал точного местоположения основной приемной станции. Попадая в этот район, он просто нажимал кнопку, – объяснял офицер-куратор. – Его сообщение попадало в приемник, расположенный в автомобиле оперативного сотрудника. После получения информации станция автоматически отсылала свою передачу и сигнал «подтверждение». Поляков видел на устройстве BUSTER красный сигнал, который указывал, что передача успешно прошла. Затем он возвращался домой и читал наше сообщение». BUSTER, возможно, представлял собой первый в мире прибор для автоматического обмена текстовыми радиосообщениями.

BUSTER стал техническим прорывом и негласным победителем в тайном соревновании с методом агентурной связи по телефону городской телефонной сети. Расстояние защищало передатчик и приемник от идентификации, в то время как малое время радиопередачи и шифрование защищали непосредственно связь. Главным недостатком было наличие устройства SRAC, которое, конечно же, могло точно указать на владельца – шпиона.

Стоимость разработки аппаратуры BUSTER превышала бюджет всей OTS. Чтобы вынести тяжелое финансовое бремя таких проектов, OTS объединилась с другими подразделениями Директората науки и техники, с Отделом исследований и разработок, а также с Отделом научных исследований. Многие ведущие ученые ЦРУ, принимавшие участие в исследовательских проектах OTS, теперь сосредоточились на долгосрочных программах создания техники.

OTS уже выступала консультантом в работе с другими научно-техническими подразделениями. За несколько лет до этого Джордж Сакс выполнял такую задачу, формулируя оперативные требования относительно спецтехники инженерам OTS. Теперь инженеры OTS получали оперативные задания, чтобы передать их ученым ведущих научно-исследовательских подразделений ЦРУ, и это делало новую технику соответствующей сложнейшим условиям работы в опасных регионах.

Как и традиционные тайники и контейнеры, замаскированные, например, под кирпич, новые разработки по внешнему виду, качествам и весу должны были быть удобными и подходящими для агента, жизнью которого нельзя было рисковать. Спецтехника должна быть легкой в обращении и несложной для понимания, чтобы агент был в состоянии использовать ее даже в условиях огромного нервного напряжения.

Эти требования были и очевидны, и не очень. Например, передатчик устройства BUSTER должен быть достаточно маленьким, чтобы использовать его скрытно во время сеанса передачи. Две кнопки для отправки сообщения – уже было слишком много, устройство агент должен был активизировать одной рукой в кармане пальто. Его небольшой диапазон действия и возможность передачи исключительно в пределах прямой видимости должны были напоминать шепот, а не крик, поскольку, чем слабее радиосигнал, тем труднее его обнаружить.

С электропитанием устройства появились непредвиденные проблемы. Поскольку коммерческие (бытовые) батарейки доставлялись в Москву небольшими партиями, батареи для передатчика BUSTER нужно было либо перезаряжать, либо заменять на новые, поступающие через тайники. Было решено использовать аккумуляторы, поскольку закладывать и вынимать тайники только с обычными батарейками было неоправданным риском. Однако в случае с аккумуляторами агенту требовалось зарядное устройство, которое необходимо было прятать как часть шпионского оборудования дома или в офисе.

OTS изготовила камуфляж для устройства BUSTER в стереоприемнике Полякова, который он купил и отправил домой перед возвращением в Москву в 1977 г. Когда агент находился вне стран советского блока, были изготовлены и другие камуфляжи-прикрытия вместе с запасными передатчиками. Чтобы не привлекать излишнего внимания, эти камуфляжи старались делать в том стиле, которому соответствовало окружение и личные вещи агента.

В Москве решались и другие оперативные проблемы. Например, откуда агент мог вести радиопередачу, не привлекая внимания? Чтобы определить это, офицер ТОО посылал кодированные сигналы из различных мест, пытаясь выявить места в городе, подходящие для передачи и находящиеся неподалеку от оперативных квартир сотрудников ЦРУ. Чтобы не привлекать внимания КГБ к этой работе, она была разделена среди всего персонала резидентуры. Проводилось скрытое фотографирование улиц в районе квартир с целью подбора подходящих для устойчивой радиосвязи мест.

Офицер TОО проявлял фотографии улиц и районов, а затем сравнивал их со спутниковой картой, присланной из штаб-квартиры ЦРУ. Рассчитывались расстояния, углы и учитывались мешающие радиосвязи строения, расположенные между приемными станциями и позициями агента. После этого была подготовлена окончательная карта с отмеченными пригодными для сеансов радиосвязи местами. Когда карта была полностью готова, ее с инструкциями передали агенту через тайник.

По сравнению с достижениями XXI века BUSTER был довольно примитивной техникой. Однако по сравнению с техникой шпионажа, доступной Пеньковскому, это было чудо прогресса. Мало того, что с его помощью агент и офицер-куратор связывались в режиме реального времени, прибор обеспечивал анонимность и безопасность агента. За десять лет после ареста Пеньковского техника для агентурной связи невероятно продвинулась вперед – от спичечной коробки, свисающей позади радиатора, до электронной записки, которую фактически невозможно было обнаружить{177}.

BUSTER предназначался не только для Полякова, но и для новых проектов. «По моему мнению, Поляков как бы "запустил" новую технику, – рассказывал один из его кураторов. – Всем своим видом он как бы мягко намекал: "Вы думаете, что облегчаете мне работу, предлагая нечто громоздкое?" Иногда мне казалось, что он забавлялся, давая понять своему куратору, что он с ним более чем на равных. Не каждый добивается звания генерала ГРУ, и Поляков знал себе цену. Плюс к этому он многое сделал и для нас за годы своей двойной жизни».

Вклад Полякова в деятельность ЦРУ оказался неоценимым, несмотря на все его колкости. Он понимал возможности советской контрразведки и в Союзе, и за границей, так же как последствия, с которыми он должен столкнуться, если его спецустройства или факт их использования будут обнаружены. Когда, наконец, Поляков получил законченную версию передатчика BUSTER, он сказал своему куратору: «Передайте вашим техникам, что это здорово, я люблю такое оборудование…» В 1980 г. Поляков уволился, чтобы отдаться своей страсти – рыбалке, охоте и работе по дереву. На этом история должна была закончиться, и он «со спокойной совестью» тихо прожил бы оставшиеся годы.

КГБ в конечном счете выявил Полякова, но, как и в деле агента TRIGON, причиной было не обнаружение технического оборудования или раскрытие методов работы. Оба агента были выданы американцами, работавшими на советскую разведку{178}. Два американца раскрыли агента TOPHAT. Первым был специальный агент ФБР Роберт Ханссен, который познакомился с делом офицера ГРУ Полякова в 1979 г. во время службы в нью-йоркском подразделении контрразведки. В ГРУ известие о связи Полякова с американской разведкой было поставлено под сомнение, в то время все это казалось невероятным{179}. Поляков был уважаемым высокопоставленным офицером. Несколько робких попыток начать полное расследование были «спущены на тормозах»{180}. В советской военной разведке считали, что, бросая тень подозрения на генерал-лейтенанта, можно погубить и собственную карьеру, если обвинения окажутся ложными, и совсем немногие в ГРУ были готовы рисковать.

Но в мае 1985 г. офицер ЦРУ Олдридж Эймс сообщил о Полякове в КГБ, который уже начал разрабатывать генерала как агента ЦРУ. В конце расследования КГБ выманил Полякова подальше от его скромной дачи под Москвой и затем арестовал. После допросов его казнили в 1986 г.{181}

Надежные источники сообщили, что во время допросов он в деталях рассказал обо всем, что он передал своим американским контактам, и отказался от возможности переговоров об обмене. В 1990 г. газета «Правда» рассказала об истории Полякова как о советском гражданине, который шпионил для американцев под псевдонимом Дональд. Это имя было одним из кодовых имен Полякова, используемых в частных объявлениях несколькими годами раннее в газете The New York Times, и эта деталь указывала на степень его откровенности на допросах{182}.

Предавая эту историю гласности, СССР хотел послать сообщение ЦРУ и ФБР, а также сотрудникам советских разведок, которые могли бы подумать свернуть на путь Полякова. С другой стороны, советский источник подтвердил высокий уровень Полякова как агента, который, по словам его куратора, «был самым совершенным агентом, которого можно было бы представить».


На заснеженной московской улице в январе 1977 г. Толкачев ждал кого-то около бензоколонки. На эту заправку часто приезжали иностранцы, и когда остановилась иномарка, Толкачев спросил водителя по-английски, не из Штатов ли он. Когда водитель ответил, что так и есть, Толкачев спокойно бросил свернутый лист бумаги через открытое окно на автомобильное сиденье.

Сейчас трудно предположить, кто из них, американец или русский, был бы более потрясен, если бы они узнали правду друг о друге. Первый, Толкачев, неприметный советский обыватель средних лет, ведущий советский инженер оборонной промышленности, решил работать в качестве шпиона. Другой, молодой, небрежно одетый американец в автомобиле, был руководителем резидентуры ЦРУ{183}. Оба обладали собственными секретами и оба опасались слежки КГБ.

Толкачев считал себя диссидентом в душе и работал инженером в научно-исследовательском институте. Вдохновленный произведениями Солженицына и статьями Сахарова, он постоянно испытывал внутренние мучения. В одном письме он так описал свое решение стать шпионом:

«Меня начал мучить какой-то червь внутри; я должен был что-то сделать. И я начал писать короткие послания, которые собирался отослать. Но позже, поразмыслив, я понял, что это бесполезное дело. Идея установить контакт с диссидентскими кругами, которые общаются с иностранными журналистами, показалась мне бессмысленной из-за характера моей работы. (У меня имелся допуск к сверхсекретным материалам.) И потому малейшее подозрение в мой адрес – и я буду полностью изолирован или даже уничтожен. Таким образом родился план, по которому я стал действовать»{184}.

Шокированный этой короткой встречей, резидент ЦРУ прочитал послание, в котором была просьба к соответствующему американскому должностному лицу о конфиденциальном разговоре. Также предлагалось несколько удобных мест для встречи, возможно, в автомобиле американца или при входе на станцию метро. Толкачев просил подтвердить встречу сигналом, припарковав в определенном месте автомобиль. В конверте были точные эскизы мест для встреч, а также диаграмма, показывающая, каким образом следует припарковать автомобиль, чтобы дать правильный ответный сигнал.

Толкачев выбрал наихудшее время для контакта. Несмотря на агентурные мероприятия, подобные операциям с агентом TRIGON, которые проводились в пределах Москвы, в отношении любого советского добровольца у ЦРУ возникали большие подозрения, особенно в Москве. Неожиданная встреча резидента лицом к лицу с Толкачевым только усилила недоверие к нему. Можно ли было представить, чтобы настоящий доброволец передал свои предложения американскому офицеру разведки высшего ранга в Москве? И тот факт, что контакт с Толкачевым должен был произойти как раз перед намеченным дипломатическим визитом госсекретаря Сайруса Вэнса, прибывающего в Москву в качестве представителя недавно избранного президента Джимми Картера, лишь усиливал подозрения.

Однако многие из наиболее важных агентов ЦРУ, включая Пеньковского, предложили свои услуги именно в подобной манере. Пеньковский, например, послал несколько сообщений в 1960 г. двум американским студентам, затем британскому и канадскому бизнесменам, чтобы установить канал связи, который затем сделали для него британцы{185}.

Если Толкачев был подставным агентом КГБ, сотрудничество с ним помогло бы контрразведке точно определить состав московской резидентуры ЦРУ и методы агентурной работы. Это помогло бы пресечь текущие оперативные мероприятия американской разведки и бросить тень на недавно избранного президента США{186}. К этому надо добавить и тот факт, что в послании Толкачева не было достаточно информации о нем лично, чтобы установить его, понять его как человека, оценить его возможности доступа к информации и, в конечном счете, оценить риски личного контакта с ним. Из Лэнгли поступило предписание офицерам московской резидентуры – не отвечать Толкачеву.

Месяц спустя Толкачев появился снова. На этот раз он проскользнул в припаркованный автомобиль резидента. Произошла короткая беседа, и Толкачев оставил новое послание. Из Вашингтона снова поступило указание не давать никакого ответа. Две недели спустя Толкачев появился уже в третий раз, оставив сообщение, которое содержало дополнительную личную и профессиональную информацию. В Лэнгли рассмотрели его предложение снова, но решили, что из-за активности контрразведки организовывать такую встречу слишком опасно. В мае Толкачев сделал четвертый подход, встав на пути американского автомобиля, чтобы обратить на себя внимание водителя. И эта попытка была проигнорирована, а летом резидент ЦРУ покинул Москву.

Прошло шесть месяцев, и в декабре 1977 г. в гастрономе к итальянцу, который работал на американцев, подошел неизвестный ему советский гражданин и вручил пакет. В этом сообщении Толкачев предлагал себя в качестве агента и приложил две страницы технических параметров электронной системы советского самолета, чтобы подтвердить наличие у себя доступа к важной информации.

В Лэнгли вновь запретили контакт, и тому были важные причины. Несколькими месяцами ранее, в августе 1977 г., спустя всего месяц после ареста Марты Петерсон и потери Огородника, в посольстве США случился большой пожар, причины которого вызывали массу подозрений. Он разрушил три верхних этажа здания и крышу. Той осенью были и другие оперативные мероприятия с негативным результатом.

Пожар стал настоящим бедствием для большей части посольства. Рон Дункан, офицер ТОО, сидел за вечерним коктейлем в баре, когда услышал первые сообщения о дыме в посольстве. Морские пехотинцы из охраны посольства обнаружили на верхних этажах здания огонь, который уже вышел из-под контроля. Рон помчался на свой пост, узнав, что сделан официальный запрос в пожарную службу Москвы. Среди огня и воды, которая уже лилась с потолка, Рон всю ночь охранял документы, чтобы русские пожарные не завладели ими.

«Российские пожарники были великолепны, – рассказывал Рон. – Русские прибыли с большим количеством пожарных машин. Они заливали огонь с десяти часов вечера в пятницу до восьми утра субботы. И я клянусь, это была эффективная работа, поскольку ни одна капля не пролилась на тротуар. Все было сконцентрировано на пожаре в здании. Однако огонь, вода и дым буквально «вычистили» кабинеты. Почти все было разрушено».

Пожар оставил после себя огромное число проблем, связанных с безопасностью. Поврежденные документы и фотографии нельзя было отправить в общий мусор, который, вероятнее всего, будет осмотрен КГБ. По этим же причинам поврежденная мебель и офисное оборудование нельзя было вывозить на московскую свалку. По соображениям безопасности стулья, столы, пишущие машинки и другое оборудование не российского производства должны были быть возвращены в Соединенные Штаты. Даже такая простая вещь, как число поломанных стульев, могла дать контрразведке КГБ представление о составе резидентуры ЦРУ.

Рон уже знал, что будет генеральная реконструкция здания, и что практически весь интерьер должен быть демонтирован для отправки в Штаты. А затем были восстановительные работы, которые велись более полугода, каждый день и без выходных. В связи с этим у Рона появилась третья работа. Ему пришлось заниматься разбором и очисткой разрушенных помещений, а также участвовать в упаковке и отправке оборудования. Тем временем шла реконструкция здания, и Рон был вынужден работать и по прикрытию, а также выполнять обязанности офицера TОО по подготовке и обслуживанию спецтехники. «По крайней мере, я чему-то научился, – вспоминал Рон. – Пригодились мои технические навыки, знания электромонтажа, практика малярных и столярных работ».

А в это время Толкачев, не представляя кризисную ситуацию в посольстве из-за пожара, продолжал свои попытки встретиться с кем-нибудь из ЦРУ. Только в феврале 1978 г. в Лэнгли наконец-то одобрили контакт с решительно настроенным добровольцем. Информация относительно советского самолета, которую он ранее передал, была высоко оценена аналитиками ЦРУ и стоила того, чтобы рискнуть.

В своем предыдущем письме Толкачев сообщил часть своего телефонного номера, скрыв две цифры. Он предупредил американских разведчиков, что будет стоять на автобусной остановке в определенное время, держа в руках два куска картона, на каждом из которых будут недостающие цифры его телефона. Кто-нибудь из офицеров ЦРУ должен проехать мимо этой автобусной остановки и записать цифры. Но и этот план не сработал. Попытка набрать теперь уже известный телефонный номер оказалась неудачной. Однако резидентура напрасно думала, что Толкачев в конце концов бросит свои попытки. Этот потенциальный агент был на редкость упрямым.

Как-то в марте резидент ЦРУ шел с женой, и тут Толкачев неожиданно приблизился к ним и быстро передал пакет, в котором оказалось 11 рукописных страниц описания самолетного оборудования. В пакете также были подробные сведения относительно самого Толкачева, его семейства, адрес, телефонный номер и другая личная информация. После этого оперативный сотрудник ЦРУ смог связаться с ним по телефону, и контакт состоялся. Если Толкачев не был подставным, то он брал на себя огромный риск, сообщая сведения о себе и своей семье вместе с секретной информацией военного назначения. И если бы пакет попал в руки КГБ, то последствия были бы трагическими.

Спустя пять месяцев после первого контакта по телефону Толкачеву сообщили о тайнике, заложенном в одном из районов Москвы недалеко от его дома. Рон, офицер ТОО, изготовил контейнер из обычной советской строительной рукавицы. И без того грязную и затасканную рукавицу изорвали и испачкали так, что она стала неотличима от мусора. Сам тайник размещался около телефона-автомата, недалеко от квартиры будущего шпиона. В складках рукавицы были материалы для начала тайного сотрудничества с ЦРУ.



В этом контейнере-рукавице находилась специальная копирка для тайнописи, три письма с адресом «до востребования» с уже написанным текстом для последующего нанесения тайнописи, одноразовый шифрблокнот, а также инструкции к нему, перечень вопросов разведывательного характера и описание предстоящих операций по связи{187}.

Месяц спустя три письма достигли своих зарубежных адресатов. Тщательный визуальный и химический анализы, проведенные в лаборатории OTS, показали, что все три письма вскрывались. При этом, однако, не было никаких следов обнаружения тайнописи{188}. В тайнописных сообщениях, чтобы заинтересовать ЦРУ, Толкачев сообщал о том, что уже приготовил рукопись на 91 листе с описанием нового советского бортового радара и системы разведки, а также сведения о вооружении нового советского самолета. В Лэнгли специалисты по СССР сразу отметили большую важность этой информации и, несмотря на провал Огородника, санкционировали продолжение работы с Толкачевым.

Первая встреча и беседа с новым шпионом была запланирована на новогодние праздники 1979 г. В СССР это был самый популярный праздник, во время которого ЦРУ фиксировало снижение активности наружного наблюдения КГБ. Перед встречей оперативный сотрудник московской резидентуры, проверив, что сегодня за ним не следят, сделал звонок Толкачеву, означавший готовность к встрече по заранее известному плану. Встретившись, они прошлись по морозной Москве, беседуя почти час. За это время Толкачев передал около сотни листов авиационных проектов, включая диаграммы, перечни электронных компонентов и копии официальных документов. Взамен оперативник передал ему список вопросов, интересующих разведку, и «честно заработанные деньги». В отчете о встрече куратор отметил спокойствие Толкачева и неторопливый характер его ответов, а также что Толкачев был одним из немногих русских, кому удалось в главный праздничный день года сохранить трезвость.

В Вашингтоне аналитики Пентагона и ЦРУ были приятно удивлены информацией, полученной на первой встрече. Сообщения Толкачева дополнялись другой, уже проверенной информацией о советской авиационной технике и существенно расширяли представление о проектах советских систем вооружений{189}.

Предыдущие рукописные сообщения Толкачева, сделанные им за семь месяцев до первой встречи, были изучены графологом OTS. Этот специалист, конечно, не имел никакой предварительной информации о личности Толкачева, его окружении, и подготовил отчет, в котором говорилось следующее:

«Автор – интеллигентный, целеустремленный и в целом самоуверенный человек. Он дисциплинирован, но не излишне жесток к себе. Его интеллектуальный уровень значительно выше среднего, он обладает хорошими организаторскими способностями. Наблюдательный, аккуратный, уделяет много внимания деталям. Он достаточно самоуверенный и может совершить действия, которые окажутся неблагоразумными или непродуманными. Он интеллектуально и психологически высокоразвитая личность, и представляется, что он может стать полезным и разносторонним источником».

Год спустя Толкачев так описывал свои чувства:

«Я избрал путь, который не позволяет мне вернуться назад, и я не намерен сворачивать с этого пути. Мои действия в будущем зависят от моего здоровья и изменений в характере моей работы. Касаясь вознаграждения, то я не стал бы устанавливать контакт ни за какие деньги, к примеру, с китайским посольством. Но что же касается Америки… Может быть, она околдовала меня и я, с ума сошедши, люблю ее? Я не видел вашу страну своими собственными глазами и не полюбил ее заочно. У меня нет достаточной фантазии или романтизма. Как бы там ни было, основываясь на некоторых фактах, у меня сложилось впечатление, что я предпочел жить бы в Америке. Это одна из главных причин, почему я предложил вам свое сотрудничество. Но я не альтруист-одиночка. Вознаграждение для меня есть не только деньги. Это, что даже значительно больше, оценка значения и важности моей работы».

В 1954 г. Толкачев окончил Харьковский политехнический институт и проходил практику по специальности «оптико-механические радары». Он работал ведущим проектировщиком систем в НИИ, в большой лаборатории, где трудились 24 специалиста. На зарплату 250 рублей в месяц плюс 40 % надбавки за секретность Толкачев со своей женой и сыном жил в девятиэтажке, в квартире из двух комнат, плюс кухня, ванная комната и туалет. Хотя его уровень жизни превышал средний по стране, теснота в квартире впоследствии усложняла его тайную работу.

После первой встречи в январе 1979 г. в ЦРУ начали понимать, что Толкачев, в отличие от Полякова и Пеньковского, ничего не знал о методах разведывательной работы, таких как, например, тайники или контрнаблюдение. Его работа и положение не давали возможности провести какой-либо безопасный курс обучения, подобный тому, который прошел, например, TRIGON. С учетом этих обстоятельств было решено продолжить личные встречи с ним в Москве.

В течение последующих 18 месяцев Толкачев благополучно встречался с куратором каждые два-три месяца. Он передавал информацию, а сотрудник резидентуры старался приспособить сложную систему связи, чтобы агент мог использовать ее дома или на работе. Каждые три месяца Толкачеву предоставлялась возможность передавать материалы своему куратору через тайники. Когда они были готовы, получатель должен был «считать» сигнал, оставленный в запланированном месте в одном из обычных районов города. Сигналом служила метка, сделанная помадой на телефонной будке, или цветная кнопка на деревянном указателе. Сигнал ставился так, чтобы случайный прохожий не мог его увидеть. На следующий день после получения пакета от агента куратор ставил сигнал, подтверждающий, что тайник изъят.

Толкачев мог сам закладывать тайник каждый понедельник и сообщать об этом сигналом, установленным в определенном месте. Куратор сообщал, что готов «очистить» тайник в среду, с помощью сигнала «припаркованный автомобиль»{190}. В свою очередь Толкачев в ночь этого же дня недели «считывал» сигнал и закладывал тайник.

Хотя тайниковые операции были наиболее безопасными, Толкачев предпочитал личные встречи, полагая, что они не более опасны, чем тайники, поскольку куратор должен быть уверен в отсутствии слежки, направляясь на встречу или закладывая тайник{191}. Его кураторы были с ним частично согласны, поскольку новая техника OTS значительно улучшила обнаружение слежки.

Толкачев имел доступ к огромному числу технических документов, но испытывал трудности в их копировании{192}. Фотокамера, которую легко закамуфлировать, была бы лучшим решением этой проблемы. За 20 лет до этого фотокамера «Минокс» третьей модели хорошо поработала на Пеньковского, но с ее помощью можно было копировать документы только в абсолютно безопасных условиях{193}. Несмотря на свои малые размеры, эти коммерческие миниатюрные камеры не предназначались для скрытого использования. С их шумными затворами, без автоматической подачи пленки после съемки кадра и слабыми возможностями для фотографирования документов, эти доступные изделия не были подходящими для проведения агентом секретного фотографирования в условиях повышенного риска{194}.

Толкачеву нужна была специальная фотокамера, которую он мог бы скрыто использовать во время работы, например, за столом, как это делал TRIGON. К сожалению, ЦРУ не хотело рисковать специальной фототехникой, передавая ее непроверенному и необученному агенту. Однако OTS нашла выход, изготовив маленькую закамуфлированную фотокамеру и экспонометр, которыми снабдили агента, заложив их тайник в феврале 1979 г.{195}

В лаборатории OTS эта фотокамера работала превосходно, однако Толкачев делал множество ошибок. Относительно низкая чувствительность фотопленки, которая хоть и была выше, чем у «Минокса», требовала дополнительного освещения при съемке документов. Небольшое щелканье затвора, которое могло привлечь внимание, также заставляло агента волноваться. В дополнение к этому он решил, что слишком сложно фиксировать фотокамеру во время съемки. И потому более чем на дюжине кассет, которые Толкачев передал своим кураторам в апреле и июне 1979 г., большая часть снимков не читалась.

Толкачев попросил другую камеру, и ему передали Pentax МЕ 35 mm SLR с обычным штативом, который можно было прикрепить к спинке стула, чтобы зафиксировать фотокамеру. Теперь снимки получались превосходные, но фотографировать агент мог только дома и в одиночестве{196}. Однако все эти ограничения не сказались на его энтузиазме и не снизили темпы копирования документов. В октябре и декабре 1979 г. он передал 150 кассет стандартной 35-мм фотопленки, которые содержали высококачественные снимки, полученные с помощью камеры Pentax.

Через год работы с Толкачевым ЦРУ решило, что ему можно доверить более современную спецтехнику. В октябре 1979 г. OTS направила ему две свои лучшие миниатюрные фотокамеры с объективом 4 мм и еще четыре – в декабре. Эти фотокамеры могли делать до 50 снимков на одну кассету и могли быть закамуфлированы под бытовые предметы, такие как авторучка, зажигалка или губная помада.

Новые проблемы возникли в декабре 1979 г., когда институт Толкачева ввел новые нормативы секретности. Из-за этого агент уже больше не мог брать неограниченное число закрытых документов из библиотеки института. Ранее Толкачев в библиотеке обещал вернуть документы к концу рабочего дня и спешил домой, чтобы их сфотографировать. По новым нормативам секретные документы могли выдаваться, но только если получивший их сотрудник оставлял свой пропуск в архиве. Это означало, что фотографировать документы дома больше не получится.

Однако Толкачев смог начать фотографировать документы в туалете на работе. В феврале у него было уже более 200 кадров на четырех кассетах, но агент все равно был недоволен маленькой фотокамерой, жалуясь на необходимость дополнительного освещения, трудности фиксирования камеры, которая иногда работала со сбоями.

Толкачев сообразил, как можно снова снимать документы у себя дома, и предложил ЦРУ изготовить точную копию своего пропуска, чтобы оставлять его в архиве, а с помощью другого выходить из института. Агент сделал цветную фотографию своего пропуска и описал все процедуры прохода в здание. Однако неожиданно для всех были отменены новые ограничения в целях безопасности, поскольку персонал архива оказался не готов к новым правилам.

Отмена ограничений позволила Толкачеву снова фотографировать документы дома фотоаппаратом Pentax. Но тут возникла другая проблема – время года. Зимой Толкачев носил гораздо больше документов под одеждой, чем летом. Работа продолжалась, и в июне 1980 г. Толкачев на встрече с резидентом передал более 200 кассет 35-мм фотопленки, и это был его рекорд.

Несмотря на снятые в НИИ ограничения, художники OTS работали над изготовлением дубликата пропуска. В октябре 1980 г. Толкачев попросил ЦРУ изготовить еще одну копию – карточку с перечнем документов, которые агент брал из «секретного» архива. Толкачева беспокоило возможное расследование, во время которого могли обратить внимание на его библиотечную карту. Чистая карточка помогла бы ему избежать ненужных вопросов и не ставила бы под угрозу весь процесс копирования.

Осенью 1980 г. для Толкачева была изготовлена новая система радиосвязи SRAC, которую до него использовал Поляков. Это спецустройство второго поколения могло передавать полную машинописную страницу текста, снижало, таким образом, количество личных встреч и повышало безопасность работы с агентом. Система агентурной связи Толкачева, названная DISCUS, состояла из двух одинаковых комплектов, один находился у куратора и другой у агента. Размер одного комплекта соответствовал двум пачкам сигарет. В комплект входили: малогабаритная съемная антенна, зарядное устройство с дополнительным блоком аккумуляторов, русская или английская клавиатура и инструкция. Перед началом радиообмена агент и куратор готовили сообщения, набирая его текст по одной букве на клавиатуре. Во время набора сообщения DISCUS сам шифровал и затем сохранял информацию в своей памяти. Для сеанса радиосвязи требовалось не более трех секунд. Система связи DISCUS использовала более низкий радиодиапазон, чем BUSTER. Полученное на DISCUS сообщение автоматически расшифровывалось для чтения на маленьком экране, встроенном в лицевую панель.

Толкачев получил DISCUS в марте 1981 г., однако из-за поломки и замены на новый комплект смог успешно воспользоваться им только через несколько месяцев.

Применение новой спецтехники повлекло за собой изменение всех элементов агентурной работы, которую специально разработали для мероприятий в Москве. Согласно плану связи, Толкачев перед сеансом радиообмена сообщениями ставил сигнал белым мелом на заранее выбранной телефонной будке на маршруте, который обычно использовали сотрудники ЦРУ. Как только сигнал был установлен и считан, агент и куратор должны были попасть в зону радиообмена. Такую систему радиосвязи в ЦРУ назвали «электронный тайник»{197}.

Тем временем OTS изготовила дубликаты пропуска и библиотечной карточки Толкачева, которые были переданы Толкачеву в марте 1981 г. Агент, не раздумывая, быстро подменил в библиотеке свой лист перечня на новый, будучи уверенным, что теперь он в безопасности, по крайней мере, в течение ближайшего времени. Пропуск пришлось возвратить, так как его цвет немного отличался от оригинала. К счастью, дубликат пропуска пока не требовался, поскольку агент все еще имел возможность фотографировать документы у себя в квартире.

Для гарантированных контактов с агентом в критических ситуациях Толкачеву также передали бытовой коротковолновый радиоприемник, демодулятор к нему (сделанный в OTS) и два одноразовых шифрблокнота. Эта система односторонней радиосвязи, названная в ЦРУ IOWL (Interim One Way Link), была более совершенной, чем та, которую использовал Пеньковский 20 лет назад{198}. Однако из-за тесной квартиры и проблем со временем для радиопередач эта система была не вполне удобной для Толкачева.

В ноябре 1981 г. в институте опять ввели ограничения на выдачу секретных документов, и для выхода на улицу вновь потребовался пропуск, который нужно было сдавать в архив. В OTS уже изготовили новый дубликат пропуска, но Толкачев опять его вернул из-за разницы в цвете. Понимая технические трудности, с которыми столкнулись художники OTS, пытавшиеся воспроизвести точный цвет пропуска, который они видели только на фотографии, Толкачев предложил ЦРУ передать свой пропуск на два месяца, на время отпуска в январе – феврале 1982 г. Однако куратор посчитал это слишком рискованным. Безопасность Толкачева была важнее.

В марте 1982 г. Толкачев пошел на внеплановый контакт с ЦРУ, во время которого передал куратору часть внешнего покрытия своего пропуска, чтобы OTS смогла сделать дубликат нужного цвета.

Новые сложности в процедуре выдачи секретных документов в институте теперь уже не давали возможности копировать документы в квартире, и производительность Толкачева значительно уменьшилась. Во время одной из встреч куратор назвал опасным фотографирование документов на работе, на что Толкачев засмеялся и ответил, что все опасно.

Толкачев предпочитал передавать материалы своему куратору и получать новые инструкции на личных встречах. Десять таких тайных контактов имели место в октябре и ноябре 1983 г. Каждая встреча зависела от безопасности офицера ЦРУ, его способности уйти от наружного наблюдения. При этом в случаях сомнений в отсутствии слежки встреча отменялась.

Чтобы противостоять слежке КГБ, технической службе ЦРУ пришлось проявить творческий подход. Радиоприемник SRR-100 для контроля радиосвязи НН был модернизирован после захвата Марты Петерсон. Но и КГБ также изменил свою технику наблюдения, и потому нельзя было надеяться на один только SRR-100. Сотрудникам резидентуры, встречавшимся с Толкачевым, требовались и другие средства ухода от слежки.

В связи с увеличением числа личных автомобилей в Москве у ЦРУ появилось одно возможное решение. Офицеры, ответственные за мероприятия, проанализировали тактику ведения НН и пришли к выводу: во время слежки бывают моменты, когда автомобиль выходит из поля зрения бригады НН, и пассажир может ненадолго выйти. И если его силуэт в окне машины останется неизменным, бригада наблюдения ничего не заметит. За это время оперативный офицер ЦРУ мог бы уйти от слежки.

Метод «выброски» из автомобиля был одной из основ шпионажа, и для решения этой проблемы OTS нужно было создать муляж-двойник пассажира автомобиля, находящегося под наблюдением. И здесь OTS вновь помогли потребительские товары.

Два молодых инженера OTS получили задание посетить магазин интимных товаров на Четырнадцатой улице в Вашингтоне. Там инженеры осмотрели товары для сексуальных развлечений и нашли то, что нужно: три надувные секс-куклы. Они имели много анатомических деталей, но главное – были надувными, что и было необходимо для создания муляжа пассажира.

Основным требованием для нового специзделия было то, чтобы куклы надувались быстро и сидели прямо. Такой фиктивный пассажир должен был появиться за доли секунды после того, как оперативник покинет автомобиль, например, при повороте автомобиля за угол. Техники OTS решили, что для быстрого надувания манекена потребуется что-то вроде контейнера со сжатым воздухом. Первое тестирование показало, что манекены рвутся при быстром надувании – швы расходились от сильного давления воздуха.

Когда молодые офицеры вернулись в магазин для покупки новой партии резиновых кукол, владелец шутливым тоном стал задавать нескромные вопросы об их личной жизни. Не зная, что ответить, молодые сотрудники в конце концов сказали: «Видите ли, мы работаем на ЦРУ, и…»

Куклы продолжали рваться даже с укрепленными швами, изготовленные из других материалов и с меньшим давлением воздуха. Надутые манекены сидели криво и были не похожи на живого пассажира. Когда манекен наконец удалось усадить так, как нужно, за счет медленного поддува, начал шипеть клапан. Последующий контроль качества кукол от разных изготовителей показал, что все манекены не выдерживали быстрого надува.

После серии неудач разработчики OTS стали искать более изящное решение. Так ли было необходимо создавать манекен, который был бы как живой? Обычно бригада НН следовала сзади или впереди. Редко когда слежка велась «бампер в бампер». Может быть, трехмерный манекен и не требовался? А что, если обойтись двумерным туловищем с трехмерной головой? И сразу появилась идея альтернативной фигуры из дерева, металла или пластмассы, которая должна быстро «выскакивать» на месте пассажира. В OTS был сделан макет, который позволил обойтись без резиновых кукол, воздушных насосов и постоянных поездок в секс-шоп.

Эта новая спецтехника получила название «Черт из табакерки» (Jack-in-the-Box), или IBL. В окончательном варианте JBL помещался в портфеле среднего размера на пассажирском месте. Никакой предварительной установки не требовалось. Водитель одной рукой открывал портфель, и JBL немедленно занимал свое место. Когда пассажир должен был обратно вернуться в автомобиль, JBL одной рукой убирался в портфель, который кидали на пол.

В мае 1982 г. личные встречи с Толкачевым были временно прекращены из-за возросшей активности НН. Резидентура ЦРУ отменила несколько запланированных встреч. Теперь, используя JBL, куратор смог восстановить прямой контакт. И Толкачев продолжил активную работу, используя дубликат своего пропуска для обхода ограничений секретности и по-прежнему фотографировал дома.

Неожиданно в институте ввели новые пропуска, и, таким образом, фальшивый пропуск, который только что начал работать, был теперь непригоден. Проблема была в новых правилах секретности, введенных в институте, которые, однако, не распространялись на нескольких высокопоставленных чиновников. Теперь покинуть здание в рабочее время можно было только с письменного разрешения. Это правило не касалось только обеденного перерыва. Таким образом, осталась единственная возможность – фотографировать документы в институте.

В ЦРУ расценили новые правила как свидетельство того, что у КГБ возникли подозрения в утечке информации из института, и он пытался определить ее источник. Толкачева убеждали снизить активность, но стойкий агент не хотел останавливаться.

Толкачев сфотографировал свой новый пропуск и передал фотопленку вместе с кусочком его покрытия OTS. Он сообщил, что три раза конспиративно использовал 35-мм аппарат для фотографирования документов на своем рабочем столе, и передал более десятка отснятых кассет в марте и столько же в апреле 1983 г. В итоге ему были переданы модернизированные миниатюрные фотокамеры для использования в институте и дано указание прекратить носить документы домой.

Новая угроза безопасности Толкачева возникла в апреле, после того как он передал сведения о новой системе целеуказания самолета-истребителя. Отдел безопасности института запросил список сотрудников, имеющих доступ к этой информации. Толкачев, уверенный, что расследование утечки могло бы привести к нему, уничтожил весь свой шпионский арсенал и другое потенциально компрометирующее имущество. Устройство безличной радиосвязи SRAC, фотокамера Pentax и остатки сожженных документов были выброшены Толкачевым из автомобиля на обочину во время возвращения с дачи{199}.

Осенью 1983 г. были отменены пять личных встреч из-за высокой активности НН и проблем с планами Толкачева. Когда в середине ноября встреча наконец-то произошла, у него не было ни одной отснятой фотокассеты, но зато он принес 16 страниц рукописных заметок. Офицер-куратор передал ему две недавно разработанные фотокамеры для копирования документов, экспонометр и новый график встреч.

Причиной изменения графика связи была ситуация в семье Толкачева. Ранее перед проведением операций офицеры ЦРУ использовали телефоны-автоматы, расположенные повсюду вокруг его дома, для подачи сигнала о незапланированной встрече. Эта система хорошо работала, пока сын Толкачева, в комнате которого находился телефон, был маленьким. Теперь, как и большинство подростков, при первом же телефонном звонке он кидался к телефону. Эта система связи, с помощью которой удавалось обходить слежку в течение четырех лет, дала сбой.

Еще с первых шагов сотрудничества с агентом ЦРУ начало планировать варианты побега Толкачева и его семьи из Москвы. Конечно, хотелось бы, чтобы Толкачеву ничего не угрожало как можно дольше, но всегда существовала вероятность чрезвычайной ситуации, требующей экстренного побега. Толкачев представлял себе, к чему приведет его поимка. Спустя четыре месяца после первой встречи он спросил у своего куратора о таблетке с ядом. Он заявил: «Я бы не хотел беседовать с КГБ». В Лэнгли отказали, но он упорствовал и, в конце концов, написал личное письмо директору ЦРУ. При этом Толкачев ссылался на задания ЦРУ, которые требовали от него копирования весьма важных документов, а это большой риск. Поэтому ЦРУ должно предоставить ему таблетку с ядом, тем более что только так он может гарантированно обеспечить свое молчание на допросах.

Толкачев думал, что его возможный арест начнется с вызова в кабинет начальника института, где его и схватят. Теперь же, когда ощущение опасности в институте возросло, его могли в любое время вызвать «на ковер». В этом случае он собирался немедленно проглотить таблетку, спрятанную под языком. Учитывая эти чрезвычайные обстоятельства, Толкачев отложил на время фотографирование документов, но продолжал делать заметки по темам, интересующим разведку. Московский куратор Толкачева писал в Лэнгли: «Мы имеем дело с человеком, который считает необходимым идти до конца, даже если его ждет смерть».

В начале 1983 г. Толкачев понял, что власти заподозрили утечку информации в институте. В связи с этим вопрос об организации его побега стал первостепенным для ЦРУ. Куратор Толкачева рассмотрел возможности для побега и сделал вывод, что «Ленинградский вариант» будет наилучшим. Этот план предусматривал переезд всей семьи Толкачева в Ленинград, чтобы оттуда конспиративно вывезти их из СССР в специально оборудованном OTS тайнике внутри автомобиля{200}. На случай, если семье не удастся прибыть в Ленинград, имелся резервный план укрытия семьи в Подмосковье, где они будут находиться до момента вывоза из страны другими средствами.

В апреле Толкачеву был предложен детальный план побега, но он не согласился с ним «из-за ситуации в семье». Жена и сын были знакомы с людьми, уехавшими в Израиль, которые позже написали, они сожалеют об этом. А планы побега, разработанные ЦРУ, не учитывали чувств жены и сына Толкачева. Позже Толкачев дал понять ЦРУ, что не думает о побеге, потому что не может оставить семью.

В Лэнгли проанализировали последнюю информацию Толкачева о советских авиационных новинках – с марта по июнь 1983 г. И предположили, что утечка информации не была причиной активности КГБ в апреле. Однако ЦРУ решило ограничить будущие встречи с Толкачевым до двух раз в год и подготовило новое устройство SRAC взамен сломанного. Толкачеву дали указания быть предельно осторожным, использовать только рукописи, а также фотографировать документы спецфотокамерой только тогда, когда он почувствует себя в безопасности.

В апреле 1984 г. Толкачев передал ЦРУ две полностью использованные фотокамеры и 39 страниц своих рукописей, из которых 26 содержали ответы на вопросы разведки. Качество фотоснимков оказалось великолепным. Взамен он получил два новых фотоаппарата, графики связи и 100 000 рублей. На встрече Толкачев снова отказался от побега. Казалось, что настроение у него отличное. От него не было никаких сообщений о проблемах с безопасностью. Толкачев извинился за уничтожение 35-мм фотокамеры Pentax и попросил замену. Куратор сделал вывод, что в перспективе операции с Толкачевым возвращаются «в нормальное русло».

Однако в Лэнгли оценили ситуацию с Толкачевым совсем иначе. Ему не дали 35-мм камеру, так как кураторы не хотели рисковать агентом, который выносит документы из института. На встрече в октябре Толкачев передал 22 страницы рукописей и потребовал у куратора послать запрос о фотокамере Pentax, поскольку он был готов вернуться к прежней работе. Московская резидентура высказала опасение, что, если Толкачеву не дать другую 35-мм фотокамеру, то он может сам купить такую же. В качестве альтернативы Толкачеву дали дополнительные микрофотокамеры для копирования документов.

В январе 1985 г. Толкачев вернул три микрокамеры с отснятыми пленками и передал 16 листов рукописей. Взамен ему передали 5 новых фотокамер, новые разведывательные задания и 100 000 рублей. Он объяснил, что сможет делать фотоснимки лучше, так как в его распоряжении есть туалетная кабина с окном. Это дает больше света, и отлучиться с рабочего места на 20–25 минут он вполне может себе позволить. К сожалению, присланные фотоснимки не читались из-за пасмурного дня.

На встрече в январе Толкачев вел себя как обычно. По сравнению с предыдущими сведениями, в этот раз информация была изложена последовательно в описаниях и терминах, и куратор не обнаружил изменений в активности НН до или после встречи. Ничто не указывало на то, что Толкачев был разоблачен или работал под контролем КГБ.

Согласно его заметкам, нечитаемые фотографии, переданные на январской встрече, содержали данные о проекте советского фронтового истребителя, который в 1990-х гг. должен поступить на вооружение. Эти сведения были столь важными, что ЦРУ решилось начать подготовку внеплановой встречи в марте. Куратор дал сигнал об экстренной встрече, но сигнала-ответа от Толкачева (открытая форточка одного из окон между 12:15 и 14:30) не поступало. Однако форточка соседнего окна оказалась открытой, что расценили как сигнал опасности. Не получив положительного ответа от Толкачева, в резидентуре решили отложить попытку до июня.

В первую неделю июня Толкачев дал сигнал о готовности встретиться, открыв в определенное время нужную форточку в окне своей квартиры. Но офицер-куратор был вынужден прекратить операцию, поскольку обнаружил плотное наружное наблюдение. 13 июня сигнал «готов встретиться» был снова замечен в окне Толкачева. На этот раз куратор не обнаружил слежки, но как только он приблизился к месту встречи, более дюжины сотрудников КГБ в камуфляжной форме бросились к нему из кустов. Куратора связали и на автомобиле доставили на Лубянку, в штаб Второго главного управления КГБ для допроса.

В течение допроса офицер-куратор был обвинен в шпионаже, ему показали пакет, который он собирался передать Толкачеву. Внутри были пять камуфлированных фотокамер, книги и фломастеры для сына Толкачева, лекарства, книга-прикрытие, содержащая 250 страниц газетных и журнальных статей, о которых просил Толкачев, и конверт с тысячами рублей. В сопроводительной записке Толкачева благодарили «за очень важную письменную информацию», которую он передал на последней встрече, и было описание новой фотопленки для съемки при низкой освещенности. Об аресте офицера-куратора сообщила пресса, но без упоминаний о Толкачеве. Судьба его была неизвестна, и только 22 октября 1986 г. советская печать сообщила, что Толкачев казнен.

Разоблачение Толкачева было вызвано не расшифровкой методов агентурной работы, а изменой двух офицеров ЦРУ, Эдварда Ли Ховарда, а затем Олдриджа Эймса. Ховард, недовольный своей карьерой в ЦРУ, был уволен в апреле 1983 г., но в начале 1983 г. уже знал о Толкачеве. Вероятнее всего, Ховард предал бесценного агента, сообщив о нем КГБ в сентябре 1984 г. на встрече в Австрии. Эймс подтвердил информацию Ховарда, когда передал КГБ в мае и июне 1985 г. имена других активных агентов ЦРУ, включая Полякова.

В феврале 1990 г. газета «Советская Россия» рассказала о Толкачеве в статье, которая была явно подготовлена сотрудниками КГБ. Она содержала множество комментариев, в том числе сдержанную похвалу профессионализму ЦРУ:

«ЦРУ снабдило Толкачева весьма грамотно составленным и полным расписанием встреч. При этом инструкторы ЦРУ не упустили ни одной, даже мелкой детали… миниатюрная фотокамера имела детальную инструкцию и экспонометр… Все это позволяет отдать должное специалистам ЦРУ – они работали действительно в трудных условиях, выбирая для встреч с Толкачевым плохо освещенные и пустынные места в Москве… Незнакомому с уловками ЦРУ человеку не пришло бы и в голову, что свет в зашторенном окне американского посольства означает закодированное сообщение для шпиона… В Лэнгли побеспокоились о здоровье своего агента, когда ему потребовались лекарства… В каждой инструкции были ясно изложенные задания для агента, вопросы о его здоровье и выражения сочувствия, чтобы подчеркнуть, насколько они ценят его и как заботятся о его благополучии».

Для оценки возможностей ЦРУ тех лет ниже представлен список оперативной техники OTS, которая активно использовалась в шпионских операциях:

• набор для тайнописи;

• камуфляжи;

• одноразовые шифрблокноты;

• различные модели миниатюрных фотокамер;

• фотоэкспонометры;

• оперативный макияж;

• радиоприемники для обнаружения слежки;

• бытовые фотокамеры;

• струбцины для крепления фотокамер;

• дубликаты пропусков в закрытый институт;

• дубликаты листа учета выданных документов из секретной библиотеки;

• контейнеры-тайники;

• системы ближней агентурной радиосвязи;

• бытовой коротковолновый радиоприемник с блоком демодулятора;

• таблетка с ядом;

• JBL-система быстрой установкой манекена в автомобиле;

• специальная фотопленка для фотографирования при слабой освещенности.


В течение пяти лет оперативные офицеры ЦРУ провели более 20 встреч с Толкачевым. Ранее никогда не удавалось проводить столько встреч с агентурой в Советском Союзе. В течение пяти лет активных операций с Толкачевым сочетание искусства шпионажа и специальной техники доказали, что наглухо «закрытых» регионов для агентурной работы теперь не существует.

В марте 1979 г. в отчете, представленном директору ЦРУ, особо подчеркивалось значение разведывательных сведений, которые начали поступать от Толкачева, поскольку они были по-настоящему бесценными.

Сообщение Толкачева о советском самолете было исключительно качественным и детальным, что подтверждали фотоснимки, содержащие технические параметры самолета. Особенно важным для ЦРУ был сделанный Толкачевым прогноз о перспективах советских систем вооружений, что было недоступно для технической разведки США. Толкачев показал американским военным аналитикам перспективы советских возможностей в будущем десятилетии. Одна эта информация сэкономила миллиарды долларов американской государственной программе военных исследований и разработок{201}. Информация, полученная от Толкачева, была настолько важной, что использовалась специальной группой планирования заданий разведки вплоть до 1990 г.

После детального изучения дела Толкачева старший оперативный офицер ЦРУ охарактеризовал этого агента как «достойного преемника Пеньковского»{202}.


Глава 11
Операция под кодовым названием CKTAW

Разведка – занятие не для слабонервных.

Ричард Хелмс. Взгляд назад (Look over My Shoulders)

Комплексное оперативно-техническое мероприятие ЦРУ под кодовым названием CKTAW проходило одновременно с агентурными операциями по Толкачеву и было одним из особо охраняемых секретов Америки{203}. Бесценные разведывательные сведения о советских ядерных исследованиях и разработках лазерного оружия были получены не путем тайного фотокопирования секретных оригиналов и не из тайников. Не были задействованы также разведывательные спутники с их мощными телеобъективами. Однако, прежде чем операция CKTAW закончилась, в этой большой шпионской игре был использован весь спектр технических систем разведки – от орбитальных спутников до секретных оперативно-технических мероприятий, отработанных в ходе десятилетий результативных агентурных операций ЦРУ в Москве.

Операция CKTAW имела своей целью контроль подземных коммуникаций, которые соединяли Министерство обороны СССР с научно-исследовательским институтом ядерных вооружений «Красная Пахра», расположенным в закрытом городке Троицке недалеко от Москвы{204}. Сведения, передаваемые по телефону, телефаксу и телетайпу между этими двумя организациями, записывались во время их прохождения через безопасную, как полагали советские специалисты, часть подземного кабеля, расположенного около шоссе в пригороде Москвы.

Тоннели и прослушивание каналов связи ранее уже использовались в сражении против Советского Союза. В период 1955–1956 гг. операция «Берлинский тоннель», названная в планах ЦРУ GOLD{205}, была спланирована в те далекие времена, когда советские коммуникации с подземными телефонными и телеграфными кабелями в большинстве своем не защищались шифрацией.

Однако затем, в 1960-е гг., незащищенные кабельные коммуникации вышли из-под контроля американской разведки, когда правительство и военные ведомства СССР стали использовать микроволновую радиорелейную связь. Направленные радиосигналы, передаваемые в пределах прямой видимости с помощью релейной связи, обеспечивали определенную безопасность. Хотя радиорелейные антенны-тарелки большей частью были видны издалека, их узконаправленные радиопередачи было трудно перехватить. И только если шпионская антенна находилась на линии между антеннами, в Москве был бы возможен радиоперехват техническими разведками западных стран.

В середине 1970-х гг. сотрудники ЦРУ, контролирующие каналы радиосвязи в Москве, обнаружили таинственные микроволновые сигналы неясного происхождения. В конце концов выяснилось, что эти сигналы передавались по линии радиосвязи Министерства обороны СССР в закрытую лабораторию по созданию вооружений в «Красной Пахре»{206}. Эти радиосигналы неожиданно появлялись в радиоэфире во время сильного дождя и исчезали, когда дождь заканчивался{207}. Инженеры ЦРУ, изучавшие это явление, пришли к выводу, что такие периодические радиосигналы были вызваны атмосферной аномалией, связанной с одной уникальной архитектурной особенностью Москвы. Оказалось, что дождь создавал дифракцию передаваемых микроволновых радиосигналов, которые отражались от цинковых покрытий крыш московских зданий. Комбинация дождя и старых крыш превращала узконаправленную радиорелейную передачу в подобие обычной радиосвязи с круговой направленностью, вполне доступной для радиоперехвата. Дождь и точная настройка на выявленные частоты помогали радиоразведке США прослушивать особо охраняемые тайны, касающиеся вооружений в Советском Союзе.

Однако все когда-нибудь кончается. Когда в СССР узнали, что их микроволновые радиорелейные передачи стали уязвимыми для перехвата спутниковыми и наземными станциями разведки, радиосигналы уменьшились и в конце концов полностью исчезли.

Аналитики ЦРУ были уверены, что был создан другой, более безопасный канал связи, но никто не знал, где он располагался. В конце концов, анализ фотографий нового спутника-шпиона KH-11 показал, что советские военные проложили кабели в траншее, ведущей из Москвы в Троицк{208}. Запущенный в декабре 1976 г. спутник KH-11 на своем борту впервые имел аппаратуру, изготовленную по самым передовым цифровым технологиям, для передачи изображений практически в реальном времени. Это был настоящий «разведывательный глаз» в небе над Москвой, который открывался всякий раз, когда спутник находился в интересном для ЦРУ месте, а облака не закрывали нужные участки Земли{209}. Затем фотографии анализировались, и офицеры-техники при участии оперативников в Москве использовали все возможные агентурные и технические источники информации, чтобы подтвердить предположение о траншее с новым каналом связи с объектом «Красная Пахра».

Визуальная разведка выявила несколько люков вдоль предполагаемой линии прохождения подземного кабеля, предназначавшихся для ремонта и проверок системы безопасности. Если бы ЦРУ получило доступ к одному из люков, ведущих в небольшой подземный технический бункер, новый важный канал секретной связи, возможно, удалось бы прослушивать.

Определение наилучшей точки доступа было возложено на оперативников ЦРУ, которые изучили более дюжины люков вдоль Варшавского шоссе[10], около его наиболее загруженной части, рядом с Московской кольцевой автодорогой. Однако, как и все операции разведки в Москве, мероприятие по изучению люков требовало детального и четкого плана. Надо было ответить на вопросы: как часто американцы смогут добираться до своих конечных целей без риска попасть под наружное наблюдение? Можно ли использовать технику скрытого фотографирования? Как близко можно подобраться к люку для обследования бункера под ним и при этом не привлечь никакого внимания?

На заключительной стадии обследования люков работали только опытные оперативники, а также те, кто специально был подготовлен для этого мероприятия. Каждая поездка к люкам проводилась согласно детальному плану, требовала дисциплины и оперативного мастерства, и, что самое важное, требовала точного расчета времени на мероприятия, чтобы быть вне подозрений. Американец, который передвигается по Москве один и вне своих обычных маршрутов – из дома в офис и обратно, – обязательно попадется на глаза вездесущим наблюдателям из КГБ, которые легко определят место, заинтересовавшее ЦРУ. В связи с этим старшие офицеры ЦРУ, отвечавшие за мероприятие CKTAW, потребовали от всех его участников разработать новые маршруты передвижений по Москве. В результате на то, чтобы завершить подготовительную часть операции, потребовалось целых два года.

Наиболее ценные оперативные фотографии были получены с помощью швейцарской фотокамеры «Тессина», специально закамуфлированной специалистами OTS. Московская резидентура ЦРУ обработала спутниковые изображения, затем свои оперативные фотографии и эскизы для того, чтобы сделать трехмерную модель всего участка операции, включая крупные планы особенностей местности. Важная для ЦРУ сторона постоянно загруженного шоссе имела уклон и сужение, что в конце концов стало причиной для отказа от всех люков одного за другим. В итоге был, наконец-то, выбран люк для входа, который был в плохом с оперативной точки зрения месте, однако все предыдущие люки были еще хуже.



Узкая часть зеленых насаждений вдоль шоссе стала одной из наиболее тщательно проверенных и изученных мест в мире. Детали люка, расположенного рядом с шоссе, были внимательно исследованы. Среди основных проблем для ЦРУ были 500 кв. м открытого пространства напротив нужного места и подозрительное учреждение на холме на расстоянии двух километров, принадлежащее, вероятнее всего, Второму главному управлению КГБ[11]. Был, однако, и положительный момент – участок зеленых насаждений, который проходил параллельно шоссе. Хотя ширина этой полосы была всего 15 м, листва создавала хорошее прикрытие для того, чтобы приблизиться к люку в период с мая по октябрь.

Несколько месяцев офицеры ЦРУ тайно исследовали люк, фотографировали его и даже ненадолго забирались в него. Все это позволило им оценить трудности, связанные со вскрытием люка, измерить подземный бункер под ним и глубину воды, которой был залит пол, а также убедиться в том, что кабели коммуникаций находятся в пределах доступности. Советские специалисты не только экранировали кабели, но и установили датчики сигнализации для обнаружения любого вторжения. Теперь требовалось, не касаясь проводников, выявить кабель, по которому передавалась информация, и при этом не повредить целостность всех слоев изоляции проводов.

Выявление кабеля было серьезным испытанием. Учитывая важность секретов, передаваемых по кабелю, ЦРУ в 1977 г. организовало беспрецедентную техническую, очень рискованную и дорогостоящую программу проведения этого мероприятия.

Техническая экспертиза показала, что потребуется координации действий инженеров различных специальностей для проектирования и создания оборудования и датчиков. Затем следует укомплектовать группу офицеров-техников и оперативных офицеров ЦРУ, которые должны будут установить и обслуживать эту системы перехвата в Москве. Впоследствии в эту группу вошли офицеры Директората науки и техники, офицеры Оперативного директората, а также сотрудники Агентства национальной безопасности США. Руководство технической стороной операции осуществлял Отдел разработок и проектирования Директората науки и техники ЦРУ, который был ответственным за программу спутников и высокочувствительных датчиков. Команда конструкторов включала несколько инженеров OTS, которые ранее были задействованы в подразделении радиоперехвата, а также сотрудников Национального фотографического центра исследований и оперативных подразделений советского и восточно-европейского направлений ЦРУ.

Ключевым компонентом новой системы перехвата была сенсорная муфта, которая должна была охватывать экранированный кабель для контроля сигналов и записи их на магнитофон. Перехваченные сигналы должны были переписываться и отсылаться в Лэнгли, где с помощью современного дешифровального оборудования планировалось проводить их анализ и расшифровку.

Пока шла разработка специальной системы перехвата, тайная деятельность вокруг люка продолжалась. Лэнгли и резидентура в Москве обменивались записками, телеграммами, толстыми пачками оперативных фотографий и спутниковых снимков, а также предложениями оперативников вместе со сводками о работе НН. Особо важные документы передавались с дипкурьерами. Оценка всех оперативных деталей потребовала многочасовых обсуждений в Лэнгли и среди оперативных офицеров московской резидентуры{210}.

Сотрудники московской резидентуры периодически посещали люк и бункер под ним для подготовки к установке сенсорной муфты и устройства регистрации (магнитофона). Несколько офицеров ЦРУ прошли обучение в полноразмерной точной копии подземного бункера, созданного на «Ферме» – секретном учебном объекте ЦРУ в США. Во время этих тренировок офицеры были ознакомлены с основными оперативными задачами и овладевали практическими навыками их выполнения. Подтвердить свою квалификацию им предстояло уже в Москве во время осуществления необычной и рискованной миссии{211}.

Кен Сикраст был одним из оперативно-технических офицеров OTS ЦРУ, отобранных для работы в подземном бункере. Он должен был провести измерения и оценку кабелей, чтобы определить канал с наиболее ценной информацией. Эта важнейшая фаза операции требовала, чтобы Кен оставался один в люке почти два часа{212}.

Проникнуть в люк Кен должен был, добравшись до него пешком, на автомобиле и на городском транспорте. Были собраны и тщательно изучены графики работы и маршруты московского метро, троллейбусов и электричек, местами имевшие неточности и ошибки, которые корректировались созданными в ЦРУ картами Московской области. Было точно измерено расстояние между зданием, где работал Кен, и местом расположения бункера. Было также тщательно подсчитано, сколько времени понадобится Кену, чтобы добраться в район расположения люка в течение различных периодов дня.

Чтобы не вызывать подозрений во время нахождения в районе бункера, Кен должен был маскироваться под обычного жителя Москвы. Однако покупка американцами соответствующей одежды могла привлечь внимание КГБ, а приобретение поношенных вещей еще более насторожило бы НН. В связи с этим восточно-европейская одежда была куплена на блошином рынке и в недорогих магазинах Вены, Восточной Германии и Варшавы и отправлена в Лэнгли. Там она была тщательно осмотрена, переписана и упакована перед отправкой в Москву, где хранилась в безопасном месте, исключающем возможные попытки КГБ установить на ней метки или отследить ее перемещение{213}.

Кен прибыл в СССР летом 1979 г. после завершения шестимесячного ускоренного курса изучения русского языка{214}. Среди его товарищей-стажеров был старший офицер, который должен был стать резидентом ЦРУ в Москве. В рамках своего прикрытия Кен сразу начал интересоваться культурной жизнью Москвы, никогда не упуская возможности посмотреть город, и проводил все свободное время со своей семьей вне дома. В его ежедневном графике были посещения достопримечательностей и пешие прогулки. Короче говоря, он был совсем не похож на шпиона из кинофильма. Он не был загадочным мачо, не окружал себя прекрасными женщинами, не произносил тосты в небольшой американской диаспоре Москвы, не имел смокинга, как у Джеймса Бонда. Его скромный Volkswagen совсем не походил на роскошный Aston Martin агента 007. Кен редко задействовал недавно выученный русский язык, поскольку русскоговорящие американцы сразу попадали под пристальное внимание КГБ. Казалось, Кен – человек, полностью посвятивший себя семье, интересующийся искусством и любящий проводить время на воздухе. Днем он часто играл в брумбол[12], а вечерами – в дартс. На самом деле все эти увлечения служили одной цели – создать образ спокойного, предсказуемого человека, который не может доставить властям никаких проблем. Работа Кена, его интересы и хобби, все элементы, составлявшие его жизнь, были тщательно разработанным планом действий, к реализации которого он приступил сразу после того, как вышел из самолета в аэропорту Шереметьево.

Как и все другие американцы в Москве, Кен должен был стать объектом наблюдения и оценки КГБ. Его начали тщательно изучать во время первой недели пребывания в Москве на предмет его полного соответствия своим посольским обязанностям. Поэтому любое его действие, отличное от стандартного поведения иностранного специалиста в Москве, заставило бы КГБ подозревать Кена в сотрудничестве с разведкой, что нанесло бы колоссальный ущерб операции.

Через несколько недель Кен понял: КГБ взял его на заметку, но не в большей степени, чем любого американца. Это означало, что за ним периодически, хотя и не часто, будут следить. Кен заключил, что такое положение дел не препятствует реализации его миссии в Москве.

Важным элементом оперативной работы Кена были постоянные семейные пикники, призванные отвлечь внимание НН от этих маршрутов{215}. Как только появлялась возможность, Кен вместе со своей женой и двумя маленькими детьми отправлялся в какой-нибудь московский парк, где можно было на время укрыться от большого и пыльного города. Ничего странного в том, что человеку с семьей нравится проводить там свой досуг.

Кен и его жена Шэрон проводили много времени в парках вместе со своими детьми, четырех и семи лет. Кен носил рюкзак, с которым почти не расставался. В рюкзаке была еда, напитки, игрушки и одеяла – все, что нужно для пикника. Это увлечение объясняло частые выезды Кена в ближнее Подмосковье, а также позволяло ему знакомиться с дорогами, географией и способами передвижения для определения контрольных точек его проверочных маршрутов, разрабатывать запасные схемы ухода с проверочного маршрута и определять места для наблюдения и оценки. Все это делалось для того, чтобы четко спланировать главный будущий маршрут{216}. В те дни, когда Кен и его семья были под наблюдением НН, он с помощью Шэрон практиковался в определении автомобилей КГБ, учился запоминать их номера, тактику наблюдения и сотрудников, участвующих в слежке.

Весенним утром 1981 г., после пяти лет оперативного планирования, анализа места проведения операции и его спутниковых фотографий, оценки сигналов радиоразведки, этапа разработки и создания оперативной спецтехники, наступила завершающая стадия одного из наиболее продуманных и дорогостоящих семейных пикников в мировой истории. Покинув свой дом в семейном микроавтобусе Volkswagen, Кен начал свое путешествие длиной в 35 км, которое, казалось бы, ничем не отличалась от его обычных выездов на природу. Но в этот раз каждая улица, каждый поворот и каждая остановка были предназначены для обнаружения и подтверждения наличия НН.

В ушах Кена и его жены были маленькие наушники приемников радиоперехвата, изготовленные специалистами OTS. Приемники были спрятаны в специальные чехлы под мышками и настроены на 103,25 МГц, главную частоту радиосвязи НН. Кен также использовал второй, сканирующий радиоприемник на шесть каналов, который мог уловить «в ближней зоне» радиопереговоры подразделений милиции и сотрудников вездесущего Седьмого управления КГБ{217}.

Индуктивные антенны, сделанные в виде петли вокруг шеи и зашитые в мягкую ткань, скрытую под одеждой, передавали сигналы от радиоприемников к наушникам. Эти покрытые латексом крохотные наушники, сделанные специалистами OTS, повторяли естественные контуры ушей, и по цвету соответствовали оттенкам кожи Кена и Шэрон.

Каждый старался услышать важные слова «двадцать один», которые на языке радиопереговоров НН КГБ означали: «Объект находится под моим наблюдением». Если же никаких радиопереговоров или щелчков микрофонов, которые могли также принадлежать сотрудникам НН{218}, слышно не было, то Кен с некоторой долей вероятности мог сделать вывод, что в этот день наблюдение его проигнорировало{219}.

По дороге к парку супруги не могли обсуждать планы и наличие слежки. Кен вспоминал: «Мы мало говорили, двигаясь по проверочным маршрутам, особенно, когда наши дети были с нами, потому что никогда не знаешь, что твои дети могут повторить за тобой или кого из родителей они начнут копировать». И потому Кен и Шэрон должны были принять происходящее как данность.

Кен совершил несколько автомобильных маневров, специально разработанных для обнаружения слежки. В отличие от приключенческих кинофильмов, где герой убегает от наблюдения с помощью захватывающих трюков, настоящий уход от слежки был и более сложным, и более прозаическим. Он не разворачивался через двойную сплошную и не делал опасных, неожиданных поворотов, чтобы уйти от преследования. Его манера вести машину должна была строго соответствовать статусу главы семейства, который везет семью на пикник. Любая бригада НН, которая конспиративно наблюдала бы за ними, увидела бы, что Кен движется более или менее по прямому маршруту к парку с обычной скоростью.

Один раз Кен все-таки резко остановился на дороге, выхватил ребенка с заднего сидения и помчался в кусты «по нужде». Затем Кен «по ошибке» пропустил нужный поворот, развернулся и поехал назад, чтобы свернуть на другую дорогу. Он как бы заблудился. Если бы бригада НН следовала за ними, Кен и Шэрон, выполняя эти, казалось бы, обычные маневры, наверняка бы заметили ее.

В ЦРУ хорошо изучили особенности работы Седьмого управления КГБ. Было известно, что для слежки использовалась советская «Волга», напоминавшая европейский Volvo средних размеров, а также более компактные «жигули» – советская версия итальянского Fiat-24. Поскольку только в КГБ имелись автоматические мойки, их автомобили, как правило, были чистыми по сравнению с другими транспортными средствами на московских улицах. Кроме этого, автомашины КГБ могли похвастаться роскошными дворниками на ветровом стекле, столь редкими среди автомобилей обычных москвичей, у которых часто крали дворники, если автомобили были припаркованы и оставлены без присмотра.

Проверочный маршрут продолжался более часа, и за это время Кен, используя разнообразные остановки и повороты, убедился, что за ним не наблюдают.

Наконец-то уверенный в отсутствии слежки, Кен повернул на стоянку около большого парка, уже давно выбранного для пикника. Кен сознательно избегал мест, популярных среди американцев, где НН уже могло наблюдать за другим объектом. Если он все-таки не был сегодня под наблюдением, то попадать под слежку из-за другого соотечественника ему совсем не хотелось. Семейство углубилось в парк на пару сотен метров, где на краю рощи Шэрон расстелила одеяла. Кен и Шэрон осматривались и слушали радиоэфир для выявления наблюдения, потом Кен заглянул в прилегающий к месту пикника лес. Все его перемещения были спланированы так, чтобы вынудить любых наблюдателей выдать свое присутствие.

Следующие полчаса семья наслаждалась завтраком и наблюдала за происходящим вокруг. Затем Кен надел свой любимый рюкзак, кивнул Шэрон и скользнул в лес. Этот жест сказал ей, что, если он не вернется к определенному сроку, то она должна усадить детей в автомобиль и отправиться домой. А дома, используя заранее условленный сигнал, Шэрон должна была известить резидента о том, что Кен не вернулся к намеченному сроку и, вероятно, у него неприятности. Резидент немедленно принял бы меры, чтобы минимизировать последствия для других оперативных мероприятий и подготовить американского посла к неизбежному дипломатическому протесту со стороны советских властей по поводу «очередного американского шпиона, который пытался разрушить мирные отношения между Америкой и Советским Союзом».

Покинув свое семейство, Кен продолжил выявлять слежку. Ему была необходима полная уверенность в том, что все «чисто», перед переодеванием в обычного москвича{220}. Кен хорошо знал, что Седьмое управление КГБ не всегда задерживало или арестовывало подозрительных офицеров разведки ЦРУ во время операций, а часто продолжало наблюдение за ними в надежде на то, что слежка приведет к агенту или к тайнику. Даже в таких случаях НН давало возможность объекту спокойно продолжать движение, как будто ничего и не произошло{221}.

Именно так случилось с Пеньковским в конце 1961 г. Сотрудники Седьмого управления КГБ вначале определили мужчину, подозреваемого в получении материалов внутри подъезда на одной из оживленных улиц Москвы. Это было во время посещения московских магазинов Джанет Чизхолм, жены офицера британской разведки MИ-6 Родерика Чизхолма. Вместо того, чтобы ее арестовать, КГБ активизировал наблюдение и несколько дней спустя в сквере снова зафиксировал того же мужчину во время обмена информацией. За этим объектом было организовано тщательное наблюдение, и позже было установлено, что это полковник ГРУ Олег Пеньковский.

Именно шпионы или агенты, а вовсе не штатные сотрудники разведки, как правило, были конечной целью слежки{222}. Однако, как только контрразведка КГБ устанавливала агента, мог последовать арест иностранного офицера разведки во время операции. Когда КГБ арестовал американку Марту Петерсон на Краснолужском мосту в 1977 г., агент TRIGON, для которого она закладывала тайник, был уже мертв, и ее задержание повлекло за собой негативную международную реакцию в отношении Соединенных Штатов и, конечно же, расстроило планы работы ЦРУ в СССР.

Кен шел по парку и раздумывал, отправляться к люку или нет – вокруг было слишком много людей. Советские граждане любили московские парки, и в этот весенний день, когда на земле еще лежал снег, но было уже тепло, в парке было много посетителей. Кен знал, что толпу можно было использовать в своих интересах, смешавшись с ней, но среди множества посетителей также могли работать наблюдатели и осведомители КГБ.

Также опасно было слишком близко приближаться к людям, которые проходили мимо Кена. Сотрудники НН старались подражать обычным москвичам, и потому обычных посетителей парка можно было легко принять за сотрудников КГБ. Старик в полотняной шляпе, медленно бредущий, опираясь на палку, молодая пара, гулявшая, взявшись за руки, мать с детьми, вышедшая на несколько часов из своей маленькой квартиры, или тучная женщина средних лет с традиционными полиэтиленовыми пакетами в руках – любой из них мог оказаться сотрудником Седьмого управления{223}. Но в это время дня они могли быть только теми, кем они казались – москвичами, наслаждающимися весенним днем на открытом воздухе.

Кен хорошо знал об особом неврозе оперативника. Офицеры разведки называли этот психологический эффект «видимые призраки повсюду», и он был одной из неприятных сторон оперативной деятельности, связанной с постоянной опасностью. Что больше всего досаждало, так это постоянная неуверенность в том, угрожает ли опасность в тот или иной конкретный момент. Наличие деталей, указывающих на наблюдение, или передачи по радиоприемнику дало бы гораздо больше уверенности для дальнейших действий, но если не видно и не слышно никаких признаков наблюдения, ты не можешь чувствовать себя спокойно. Ведь это может означать и то, что наблюдения действительно нет, и то, что Кен просто не может его обнаружить. Существовала и вероятность реализации худшего сценария из возможных: КГБ уже знает о конечной цели офицера ЦРУ, сидит и ждет его в засаде.

Кен подбадривал себя тем, что часть этой особо секретной операции уже была успешна проведена с использованием методов, которые он собирался применить сейчас. В конце концов, у него уже были свой опыт и знания, которые можно было сейчас задействовать, даже без радиоперехвата слежки. Когда все маневры и проверочные маршруты, которые заранее составлены, изучены, а затем строго выполнены на этапах операции, НН рано или поздно удастся обнаружить. Но в конечном счете Кен все же действовал сообразно своим чувствам и отработанным оперативным приемам. Даже если его автомобильный и пеший проверочные маршруты не выявили слежки, Кен, как и любой другой оперативный офицер, мог прервать операцию, следуя своему «шестому чувству».

«Вы абсолютно уверены в надежности схем проверки. Но в то же самое время вы должны развивать интуицию и уметь определять, что же было и чего не было. Через некоторое время у вас появляется чутье на такие вещи. И тем не менее вы не застрахованы от ошибки», – объяснял Кен{224}.

Несмотря на все планы и подготовку, окончательное решение идти или не идти к люку должен был принять только Кен. Он остановился, несколько раз глубоко вдохнул холодный весенний воздух и сказал себе: «Пора». Войдя в глухую часть леса, он быстро снял плащ, достал из рюкзака «московскую» одежду и переоделся.



В этой одежде он вполне походил на обычного советского гражданина. В 1981 г. стиль одежды в СССР мало отличался от западного. Кен достал из рюкзака потертую серо-коричневую фетровую шляпу с широкими полями, недорогие советские ботинки, пальто до колен и грубоватые, простого покроя брюки. Однако Кен не должен был выглядеть как персонаж фильмов о беженцах Второй мировой войны.

На одном его плече небрежно висел рюкзак с необычными запасами для «пикника». В рюкзаке находилась новейшая аппаратура весом более 30 кг и стоимостью около $20 млн – специальное измерительное и записывающее оборудование, разработанное для перехвата и записи сигналов с кабелей. Если бы КГБ все это обнаружил, то раскрыта была бы не только сама эта операция, но и другие мероприятия, которые проводились в разных частях света.

Пробравшись через березовую рощу к границе парка, Кен выбрал окольный маршрут к остановке общественного транспорта, влившись в общий поток москвичей. Пересаживаясь из одного автобуса в другой, Кен практически затерялся среди обычных пассажиров. Вагоны и автобусы, в которых он ехал, пробивались через интенсивное московское движение, унося его далеко от люка на Варшавском шоссе, чтобы затем возвратиться на расстояние «пешей прогулки» до конечной цели.

При остановке каждого очередного автобуса или вагона метро Кен старался выйти последним, чтобы увидеть того, кто собирается выскочить за ним через закрывающиеся двери. Используя сканирующий приемник, Кен продолжал контролировать каналы НН, пытаясь слушать радиопереговоры. Проверочный маршрут Кена был специально разработан для того, чтобы заставить сотрудников КГБ действовать нестандартно и вынудить их сделать очевидные ошибки. Но внимание Кена привлекали другие моменты. Вот в автобус вошла молодая пара, которую он вроде бы видел в парке. Но это уже было далеко от того места, где он сначала их заметил! Действительно ли это была та же самая девочка, только одетая теперь в другое пальто и шляпу? Автомобиль, который следовал за автобусом, он как будто уже видел полчаса назад?

Кен следовал по своему проверочному маршруту согласно графику. Теперь ему нужно было принять второе важное решение – забираться в люк сегодня или нет? Это его решение означало начало операции, которое открывало дверь к потенциальной кладовой разведывательных сведений. Но его решение посетить бункер могло закончиться арестом, установкой его как офицера ЦРУ, высылкой из СССР и крахом многомиллионного мероприятия, которое бы вызвало негативное мнение у самых высокопоставленных членов американского правительства.

Выйдя из автобуса на своей остановке, Кен прошел пешком еще три километра к цели. Ранее он никогда не подбирался так близко к люку, хотя карты, фотографии и спутниковые снимки, которые он изучал в течение многих месяцев, помогали ему теперь ориентироваться. В описаниях этот участок был назван оперативно опасным. Он был частично закрыт узкой полосой кустарников, а молодая весенняя листва как бы покрывала его. Любопытный взгляд водителя работающего поблизости трактора, брошенный в сторону Кена, или неожиданное появление советского гражданина, который блуждал поблизости – и тысячи других непредвиденных и обычных действий могли стать причиной неудачи, которая свела бы на нет назад годы планирования и подготовки.

Лесная полоса, тянущаяся вдоль шоссе, позволила Кену укрыться от любопытных глаз, когда он доставал из рюкзака специально изготовленное фомку для вскрытия люка. Прием был несложный и многократно отработанный. Верхняя тяжелая металлическая плита люка должна быть быстро удалена с помощью инструмента, специально разработанного OTS. Фомка была сделана из алюминиевого сплава, изогнутого под разными углами; она была компактной, легкой, но достаточно прочной, чтобы зацепить отверстия в люке и вытащить тяжелую плиту из чугунного основания.

Забравшись внутрь, Кен задвинул и поставил люк на место. Кен спустился вниз, в сырой мрак бункера. «Это было довольно легко», – подумал он и решил поблагодарить создателей фомки для открывания люка, когда вернется в лабораторию OTS в Вашингтоне.

Спустившись по лестнице, Кен оказался в холодной воде. Ранее он уже заглядывал вниз через открытый люк и видел только отражение в воде кусочка серого неба и верхушек деревьев. Бункер имел высоту около 2,5 м, а его площадь составляла 1,2 на 1,8 м. На одной стене бункера была плита с отверстиями, из которой выходили кабели, покрытые резиновой изоляцией; они уходили в трубы на противоположной стене бункера. В кабелях с резиновой изоляцией и находились линии телефонной связи.

Стоя по колено в холодной воде, Кен приступил к техническому этапу операции. Задача была получить и записать образцы сигналов информации, передававшейся через множество проводов, которые находились в каждом из вложенных в трубы кабелей. Хотя в ЦРУ и были уверены, что объект «Красная Пахра» использовал для своей связи один или несколько кабелей, именно Кен должен был провести первичную идентификацию линий связи, протестировав сигналы от каждой дюжины кабелей.

Для оценки и точного выбора кабеля надо было использовать специальный прибор, который Кен принес в рюкзаке. Разработанная для ЦРУ частной фирмой, эта электронная система идентификации помещалась в 11-килограммовом пакете и была похожа на прямоугольный радиоприемник со множеством индикаторов на верхней панели и набором проводов с боковой стороны – для подключения и проведения нескольких измерений одновременно. Перехваченные с кабелей сигналы записывались на кассету, похожую на стандартную, но имевшую возможность многодорожечной записи с высоким качеством.

Кен вытащил все необходимые приспособления из рюкзака и приготовился к обследованию первого кабеля. В электронной системе идентификации единственным сигналом для Кена было движение ленты в кассете и загорание индикатора. Если бы индикатор ничего не показывал и лента в кассете не двигалась, Кен не смог бы выяснить причины этого или как-то подстроить систему. В этом случае нужно было прекратить все дальнейшие плановые действия и покинуть бункер.

Кен начал размещать датчик-сенсор – одну его половину положил сверху кабеля и другую снизу. Он стянул половинки сенсора на кабеле с помощью ремешка из белой ткани. Затем закрепил ремешок специальным замком, чтобы прочно зафиксировать сенсор на кабеле. В соответствии с планом операции в комплекте у Кена было 12 ремешков белого цвета.

Если бы Кен уронил один из них, то белый ремешок можно было легко найти в плохо освещенном бункере. Число 12 было также выбрано заранее, чтобы Кену было легко его запомнить, ведь перед выходом из бункера ему нужно было проверить все свое снаряжение. Нельзя было оставлять никаких свидетельств несанкционированного проникновения в бункер.

В бункер выходило более дюжины подземных кабелей, но внимание Кена было сосредоточено на коммуникациях, имевших надежные защитные оболочки и помещенных в газонаполненные трубы, что указывало на их важное назначение{225}. Поскольку поток информации через разные кабели был неодинаковым, Кен должен был зафиксировать принесенную с собой систему идентификации на каждом кабеле достаточно надолго, чтобы получить максимально полный фрагмент записи информации.




Шум от дороги и свист ветра сверху, доносившиеся через приоткрытый люк, постоянно напоминали Кену о возможной опасности – любой любознательный советский гражданин, заглянувший в люк, мог столкнуться лицом к лицу с офицером ЦРУ, стоящим в воде среди рядов толстых кабелей.

Это была утомительная работа. Положение каждой трубы и кабеля должно быть идентифицировано точным и логичным способом. Работая с контрольным списком, Кен делал образцы записей, которые соответствовали его пометкам, и затем передвигался дальше к следующей группе кабелей. Маленькая ошибка в учете кабелей и труб при последующей идентификации нужного кабеля могла бы создать большие трудности. Методично работая, Кен сознавал, что каждая лишняя минута пребывания в бункере увеличивала вероятность расшифровки операции, но в то же время поспешность могла привести к непоправимым ошибкам.

Впоследствии Кен сделал второй заход в бункер. Во время фиксирования и записи передач, проходивших через кабели, Кен сфотографировал расположение труб и кабелей 35-мм фотокамерой с инфракрасной вспышкой{226}. Такое фотодокументирование позволяло подготовить полный отчет о работе в подземном бункере с учетом всех деталей, которые могли бы помочь на заключительных этапах операции, когда на выбранный кабель будет установлен постоянный датчик-сенсор.

Удовлетворенный наконец-то своей работой, Кен внимательно просмотрел все свои отметки, собрал инструменты и оборудование, упаковал их в рюкзак, поднялся вверх и отодвинул головой крышку люка. Когда Кен появился из-под земли, вокруг никого не было. Он быстро задвинул тяжелую крышку на место и углубился в лес.

Кен отошел довольно далеко от своего семейства, но запланированный маршрут возвращения к месту пикника был уже более прямым и коротким, чем тот, которым он воспользовался ранее для движения к своей цели. Проходя через парк, он не встретил ничего подозрительного и нашел другое укромное место для переодевания. После этого возвратился к жене и детям, которые как ни в чем не бывало отдыхали на природе, хотя прошло уже 5 часов.

Шэрон, взглянув мужа, поняла, что операция еще не завершилась. И если за семьей следили и заметили отсутствие Кена, то у сотрудников НН наверняка возникли бы вопросы. Ведь американские мужчины обычно не оставляют свои семейства в парке на несколько часов.

Не тратя попусту время, они собрали детей, все снаряжение для пикника и загрузились в свой автомобиль. Ни Кен, ни Шэрон не могли расслабиться по дороге домой, поскольку они везли пленки с бесценными записями и специальное оборудование, которое могло расшифровать их владельцев. Они двигались, продолжая фиксировать транспорт позади и впереди своего автомобиля, поскольку американец в Москве не мог иметь никаких гарантий от случайных или специально организованных ДТП, которые могли закончиться расспросами или расследованием.

Никакой торжественной встречи в резидентуре Кену не организовали, хотя руководитель с тревогой ожидал результатов операции. Поскольку резидент не получил никаких сигналов опасности от Шэрон, он пошел в резидентуру, открыл дверь, включил свет и увидел лист, оторванный из посольской записной книжки, приклеенный к стене. На листе была небрежно написанная карандашом цифра 1. Такой условный сигнал Кена говорил об успешном завершении опаснейшего этапа одного из самых важных оперативно-технических мероприятий ЦРУ в СССР.

В Лэнгли проанализировали полученные Кеном записи и провели первичную установку требуемого кабеля для последующей оценки сигналов с помощью уже продолжительной записи. В течение нескольких лет CKTAW успешно регистрировала канал связи между «Красной Пахрой» и Министерством обороны СССР. Только весной 1985 г. что-то пошло не так, как надо. Оперативный офицер, посланный для изъятия из устройства регистрации записанной пленки, вынужден был прервать свои действия, когда в ответ на дистанционный радиозапрос, посланный им в бункер, был получен ответный сигнал о посещении бункера посторонним{227}. Записанную пленку удалось получить во время второго посещения бункера, предпринятого через несколько недель. Оценка записи показала, что система контроля перестала функционировать, и все оперативные действия были прекращены{228}.

Что же произошло на самом деле? В течение многих лет американская система контроля секретных советских коммуникаций, фактически работавшая без каких-либо сбоев, внезапно перестала функционировать без признаков ее обнаружения. Офицеры контрразведки ЦРУ полагали, что причина прекращения операции CKTAW была более серьезной, чем простая техническая поломка{229}. Возможно, КГБ обнаружил утечку секретной информации из-за профессиональной ошибки оперативного офицера ЦРУ на проверочном маршруте при выявлении слежки во время поездки для замены пленок? Был ли у КГБ свой шпион, посвященный в секретное мероприятие ЦРУ? Как и в ситуациях с агентурной работой, отказ устройства контроля коммуникаций оставил много вопросов, но контрразведка ЦРУ довольно быстро получила на них ответы.


1 августа 1985 г. полковник Виталий Сергеевич Юрченко{230}, заместитель начальника отдела Первого главного управления КГБ (разведка), позвонил в посольство США в Риме и попросил убежища{231}.

В этот же день Юрченко сообщил Алану Вольфу, резиденту ЦРУ, о вероятных агентурных источниках информации: одном – в Агентстве национальной безопасности США и втором – под кодовым названием ROBERT – непосредственно в самом ЦРУ{232}.

Юрченко утверждал, что не знал настоящего имени ROBERT, но предложил два важных свидетельства: ROBERT продал КГБ секретную информацию во время встречи в Вене в конце 1984 г. и прошел подготовку для работы в резидентуре ЦРУ в Москве, но его командировка в СССР была отменена буквально накануне отлета в Москву{233}. Через два дня после получения информации от Юрченко Служба безопасности ЦРУ сообщила ФБР, что под псевдонимом ROBERT скорее всего скрывается бывший офицер ЦРУ Эдвард Ли Ховард{234}.

Ховард поступил на службу в ЦРУ в 1981 г.{235}, и в 1982 г. был отобран для работы в качестве оперативного сотрудника резидентуры в Москве. Поскольку он, работая в ЦРУ, все время находился под прикрытием и никогда не командировался за границу, его считали «чистым», не заподозренным в принадлежности к американской разведке{236}. В процессе подготовки к назначению в Москву Ховард и его жена Мэри прошли интенсивный шестинедельный курс спецподготовки в секретном учебном центре для обучения действиям против контрразведки КГБ на территории СССР{237}. Они овладели методами обнаружения и ухода от слежки, которые особенно тщательно отрабатывались в реальных условиях и были организованы с участием бригады наружного наблюдения ФБР{238}. Перед отъездом в Москву была проведена проверка Ховарда на детекторе лжи, в ходе которой он признался в употреблении наркотиков и пристрастии к алкоголю, а также в мелком воровстве и обманах во время обучения{239}. После этого ЦРУ уволило Ховарда в начале мая 1983 г.{240}

Обозленный Ховард переехал в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, где получил работу аналитика-экономиста в госструктуре штата. Но его проблемы с алкоголем и долгами продолжались{241}. Ховард совершил несколько странных телефонных звонков, включая один совершенно безумный – в американское посольство в Москве, после чего 24 сентября 1984 г. его бывший начальник и специалист-психолог были посланы к нему домой для беседы{242}. Ховард вновь попал в поле зрения в октябре 1983 г., когда бродил около советского консульства в Вашингтоне. Это наводило на мысли о его намерении предложить свои услуги СССР{243}.

Опираясь на информацию, полученную 3 августа 1985 г., ЦРУ предположило, что Ховард и есть агент ROBERT, и ФБР начало следить за ним, но в конце месяца Ховард обнаружил слежку, ведь как-никак он был профессиональным разведчиком{244}. В начале сентября ФБР начало прослушивать его телефонные переговоры{245}. В результате Ховард оказался под круглосуточным наблюдением{246}.

Примерно через две недели, 19 сентября, ФБР вызвало Ховарда на допрос для идентификации его как советского агента{247}. Чтобы защитить Юрченко, ФБР распространило сведения о том, будто предъявленная Ховардом информация касается невозвращенца, бывшего сотрудника КГБ Олега Гордиевского{248}. Во время беседы с ФБР Ховард ни в чем не признался и отказался от испытания на детекторе лжи{249}. На следующий день во время допроса Ховард заявил, что намерен в конце недели нанять адвоката, и после этого согласился на следующую встречу в понедельник. Однако приезжать на нее он не собирался.

Во время обучения в ЦРУ приемам ухода от слежки, Ховард научился использовать манекен-двойник, а также тайно выбираться из двигающегося автомобиля, медленно поворачивающего за угол{250}. Не имея возможности использовать настоящий манекен, Ховард изготовил свой вариант из шапочки для душа, вешалки и пиджака. Голова куклы была сделана из полистирола и украшена париком, купленным в магазине. Последнему приему он также научился во время секретного обучения на объекте ЦРУ «Ферма»{251}.

Ховард и его жена поехали пообедать в местный ресторан в Санта-Фе в субботу вечером. Возвращаясь домой, они медленно свернули с Гарсия-стрит на Корал Камино, где Ховард выпрыгнул из автомобиля в кусты{252}. Его жена Мэри расположила манекен на месте пассажира, закрепив его пряжкой ремня, и минуту спустя команда НН ФБР ясно разглядела двух «человек» в автомобиле, когда он заезжал в гараж{253}.

Проведя ночь в гостинице аэропорта, наутро Ховард первым рейсом добрался из Альбукерка до Тусона, откуда направился в Москву{254}. А ФБР обнаружило его исчезновение только через 25 часов{255}.

Предательство Ховарда имело катастрофические последствия для мероприятий ЦРУ в Москве. Он показал КГБ систему противодействий советской контрразведке, отработанные методы работы ЦРУ, американскую секретную спецтехнику, эффективные приемы агентурной работы в Советском Союзе и, конечно же, раскрыл операцию CKTAW{256}. Ховард был участником небольшой группы оперативных офицеров ЦРУ, допущенных к проведению операции CKTAW. Во время испытания на детекторе лжи, которое послужило основной причиной его увольнения, Ховард признался в обмане во время тренировок внутри макета бункера, когда он заменил тяжелые предметы в рюкзаке на более легкие из картона, чтобы без труда приникнуть в узкое отверстие люка бункера{257}.

Почти через год, 7 августа 1986 г. ТАСС объявило, что Ховарду предоставлено политическое убежище в СССР{258}. По имеющимся сведениям, Ховард продолжил пить и умер в 50 лет, в июле 2002 г. Российские СМИ сообщили, что причиной смерти было падение с лестницы, в результате которого Ховард сломал себе шею. Однако ни российские, ни американские разведывательные службы не оплакивали его{259}.

Американские технологии шпионажа, выявленные КГБ в бункере и в расположенном рядом тайнике, не остались незамеченными советскими лидерами. В 1990 г. появилась статья с осуждением американского технического шпионажа против Советского Союза, в которой автор, генерал-лейтенант Николай Брусницын, заместитель председателя Государственной технической комиссии СССР, жаловался, что системы сбора информации, подобной той, что была задействована в CKTAW, тормозили совместные программы по контролю над вооружениями и усилия по сокращению вооружений{260}. В заключение Брусницын признался в обеспокоенности, связанной с развитием американских систем сбора разведывательной информации и технологий шпионажа{261}.

Десять лет спустя, в 1999 г. отставной офицер контрразведки КГБ Рэм Красильников, автор книги «Призраки с улицы Чайковского»[13], изложил советскую версию операции CKTAW, которой КГБ присвоил кодовое наименование «Бильярдный шар»{262}. Красильников описал индуктивный датчик-сенсор в бункере, соединенный с металлическим, закопанным в землю контейнером, в котором специалисты КГБ обнаружили магнитофон с электронным управлением, который включался во время переговоров или передачи информации по линии связи, приемопередатчик и блок автономного электропитания, способного обеспечивать энергией все американские устройства в бункере до 4–6 месяцев{263}. Согласно Красильникову, контейнер находился на глубине около полуметра недалеко от места входа в бункер. По версии КГБ, контейнер был окрашен в ярко-красный цвет, имел надпись на русском языке «Опасно! Высокое напряжение», был обеспечен надежной защитой от грызунов и был соединен со скрытой рядом с контейнером антенной диапазона УКВ.

Красильников, цитируя технический отчет КГБ, сообщил, что на приемопередатчик можно было послать радиозапрос с расстояния до 2,5 км. В ответ можно было получить кодированное сообщение, в котором говорилось о работоспособности всей системы, необходимости замены пленки в магнитофоне или источника электропитания{264}. По оценке специалистов КГБ, такие замены требовались для ЦРУ каждые 4–6 месяцев.

Расшифровка операции CKTAW не уменьшила ее значение и результаты. Эта операция показала, что сочетание оперативного мастерства с новыми техническими возможностями способно творить чудеса, а также помогла выявить слабые места в советской системе безопасности связи. Идея, реализованная в этой операции, технический талант специалистов, разработавших и создавших систему перехвата, и ее оперативное исполнение создали, в конечном счете, новое направление технической разведки США. В следующие десятилетия специальная техника, получившая развитие во время операции CKTAW, неоднократно применялись и на других объектах работы ЦРУ.


Часть IV
Стены тоже имеют уши



Глава 12
Холодное пиво, дешевые гостиницы и вольтметр

Если есть звук, это уже не барахло!

Неофициальный девиз офицеров-акустиков ЦРУ

Этих офицеров оперативно-технической службы ЦРУ называли «акустиками», и более двух десятилетий, с 1960-х по 1980-е гг. они были элитой OTS. Их было около сотни – тех, кто отвечал за многочисленные операции подслушивания по всему миру, на главных фронтах холодной войны. Акустики работали везде – от фешенебельных европейских столиц до самых отдаленных уголков земного шара, – везде, где резидентуры ЦРУ находили возможности для подслушивания.

Внутри «трудных объектов», таких как СССР, Китай, Куба, Северная Корея и Северный Вьетнам, акустические операции ЦРУ ограничивались из-за жесткой работы органов госбезопасности. Однако в Европе и странах третьего мира обстановка была совсем другой – в этих регионах мероприятия по сбору акустической информации могли проводиться в резиденциях, официальных зданиях и посольских комплексах «главного противника». Особенно актуально это было в странах третьего мира, где государственная безопасность обеспечивалась не так строго, как в большинстве европейских городов.

Как только где-то возникала необходимость в «прослушке», акустики брали билет на ближайший самолет до Парижа, Рима, Западного Берлина или столицы страны третьего мира – одного из городов, которые в круговороте политических потрясений чередовали свои названия, а портреты лидеров на банкнотах национальных валют менялись как перчатки. Акустики работали под видом бизнесменов, военного персонала или ищущих приключений бездельников, что позволяло им смешаться с другими путешественниками и обеспечивало наиболее эффективную конспирацию. Акустик мог выйти из самолета в южноазиатской стране, за неделю установить «жучок», а затем улететь домой на выходные, получить в ЦРУ новые документы прикрытия и уже к вечеру понедельника оказаться в Африке.

По сложности и опасности их работа могла соперничать с операциями офицеров-агентуристов. Акустики OTS пробирались в подвалы и коллекторы, чтобы уточнить место прокладки телефонного провода или канала связи. Они тихо крались по крышам, заползая в узкие окна чердаков, чтобы под покровом ночи измерить толщину стен фешенебельных вилл. Их посылали в дипломатические комплексы, офисы компаний, в резиденции, номера отелей, в лимузины, самолеты и теплоходы для установки техники подслушивания. Подробные и украшенные деталями отчеты об этих мероприятиях со временем превращались в легенды, которые демонстрировали как успехи, так и провалы сотрудников OTS независимо от их секретной специализации. Из многих профессиональных и личных качеств акустиков наиболее характерной чертой, по мнению их коллег, была неистребимая любовь к дешевым гостиницам и холодному пиву{265}.

Подобная непритязательность этих «вечных странников», которые ежегодно преодолевали по воздуху до 200 000 км и проводили вне дома около 150 дней в году, имела свои причины. Американским служащим во время официальных командировок было запрещено «копить часы» авиаполетов, поскольку чиновникам США, в том числе и сотрудникам ЦРУ, полагались вполне приличные деньги на еду и жилье{266}. Однако находчивые офицеры-акустики обнаружили, что могут дополнить свои скромные командировочные, останавливаясь в дешевых гостиницах, известных всему оперативному составу ЦРУ, как «отели для технарей».

В отличие от офицеров-агентуристов, которые, выезжая за границу, должны были полностью соответствовать своей легенде-прикрытию, технари-акустики могли себе позволить жить в недорогих гостиницах и посещать дешевые бары{267}. Чаще всего акустикам приходилось работать безо всяких графиков, и днем, и ночью, в любую погоду, без выходных и отпусков. Главное, чтобы был доступ к месту установки спецтехники. Если проникнуть тайком в консульство или посольство можно было лишь после того, как здание запиралось в конце дня, то рабочий день акустиков начинался в сумерках и заканчивался на рассвете.

В роскошных гостиницах богатым туристам персонал уделял слишком много внимания, а значит, американского бизнесмена или туриста, покидающего отель поздно вечером и возвращающегося на рассвете с кусками изоленты на пыльных ботинках, а иногда и с пятнами краски на волосах, обязательно бы заметили. Персонал же «отелей для технарей» не обращал никакого внимания на суету своих гостей. В таких гостиницах привыкли к тому, что американцы уходили вечером, возвращались на рассвете и сразу требовали горячую ванну.

Как-то раз офицер-акустик понял, как он здорово переборщил, спрашивая самый дешевый номер в гостинице, когда клерк с иронией уточнил: «Вы имеете в виду комнату на всю ночь, я полагаю?» Другой акустик пришел к выводу, что собственное жлобство пора обуздать. А то дошло до того, что ему и его напарнику предложили двуспальную кровать на ночь за $3,5. «А знаете, если мы согласимся спать в одной кровати, вы могли бы вполовину сократить нам стоимость проживания», – настаивал скупердяй-акустик.

Что касается любви акустиков к пиву, то – да, пиво – великолепный напиток. Главная его сила в том, что оно делает любые неудобства не такими уж важными. В странах, где питьевой водой можно отравиться, пиво используют не только для утоления жажды, но и для чистки зубов. Как-то во время операции команда из шести акустиков работала в одном здании несколько дней подряд. Один из технарей, ответственный за продукты, приобрел огромное количество консервированного тунца и пива. И больше ничего. В душном номере гостиницы стоял густой запах тунца и пива. И запах был настолько сильным, что впредь этому парню уже не доверяли покупать еду. Никогда.

Несмотря на суровые условия, акустики творили чудеса. Их сложные системы «подключались к тайнам», скрытым за высокими заборами и плотно закрытыми дверями. Специальное оборудование в сочетании с мастерством позволяло записывать частные беседы людей, к которым у ЦРУ не было доступа. Настроения, мысли и желания потенциальных кандидатов для вербовки записывались на кассеты, что давало оперативникам уникальную возможность заглянуть в профессиональную и личную жизнь будущих агентов. А записи обсуждений официальных политических и дипломатических стратегий обеспечивали аналитиков ЦРУ и руководство США сведениями из достоверных источников. Кроме такой стратегической информации, были сведения и тактического назначения, помогавшие планировать и корректировать операции контрразведки США.

От акустиков ничего не ускользало – ни напряженность беседы, ни важность для разведки тех или иных сведений. Если есть звук, это уже не барахло! – Именно так звучал неофициальный девиз акустиков, который гордо красовался над столом начальника акустического направления OTS в 1970-е гг. Акустики были «тяжелой артиллерией» OTS, и в этом никто не сомневался. Однако все сложнейшие технологии офицеров-акустиков явились результатом многолетней работы. Чтобы стать эффективным, спецоборудование, подобно любой другой технике, развивалось более чем два десятилетия. Сами специальные устройства, как и методы их использования, были созданы в ЦРУ практически с нуля.

Штабу технического обеспечения (TSS), предшественнику OTS ЦРУ, был всего год, когда в 1952 г. в Вашингтоне получили тревожную информацию о том, что в Москве КГБ организовал «прослушку». Во время многократных проверок помещений американской миссии команда поисковиков наконец-то обнаружила устройство, спрятанное в деревянной копии государственного герба США. Герб висел на стене позади стола американского посла Джорджа Кеннана в его апартаментах в километре от Кремля, на Старопесковской площади, дом 10{268}. Герб появился в кабинете посла семь лет назад, после того как 9 февраля 1945 г. в Крыму советские пионеры преподнесли этот герб как символ дружбы тогдашнему американскому послу Авереллу Гарриману. Подаренный улыбающимися детьми в пионерской форме, красивый сувенир скрывал в себе новейшее устройство подслушивания, испортившее настроения в ЦРУ на несколько лет. «Англичане умрут от зависти», – именно так Валентин Бережков, личный переводчик Сталина, прошептал американскому послу Гарриману во время церемонии вручения герба{269}.

То, что советские спецслужбы прослушивали резиденцию американского посла, ни для кого не было секретом. Когда американские дипломаты впервые прибыли в Москву в 1934 г., они обнаружили микрофоны в кабинетах и квартирах, и это считалось нормой в Советском Союзе{270}. Льюэллин Томпсон, бывший послом в Москве с 1957 по 1962 г., а затем с 1966 по 1969 г. вынужден был вести личные беседы, прогуливаясь по Красной площади{271}. Другой молодой американский дипломат, Джордж Кеннан в 1930-е гг. любил поиграть в частного детектива в своей резиденции и, затаившись в бильярдной, всю ночь поджидал советских техников, надеясь поймать их за установкой «жучков»{272}.

СССР использовал устройства подслушивания уже во время Второй мировой войны. Так, поздней осенью 1941 г., когда немецкие войска приблизились к Москве, советское правительство предложило иностранным дипломатам переехать в относительно безопасный город Куйбышев (ныне Самара). И здания иностранных посольств в Москве оказались пустыми.

И тогда НКВД (предшественник КГБ) оборудовал кабелями и микрофонами фактически каждое западное посольство в Москве. После того как немецкая армия в начале 1942 г. была остановлена всего в 25 км от Москвы, дипломатам разрешили возвратиться в столицу, в начиненные «жучками» посольства{273}.

НКВД также прослушивал места встреч и беседы президента Рузвельта и британского премьер-министра Черчилля во время Тегеранской и Ялтинской встреч на высшем уровне{274}. В Тегеране, в 1943 г., Сталин уговорил американского президента остановиться в советской резиденции из-за опасений немецкого заговора и терактов. На Ялтинской конференции в 1945 г. техники НКВД использовали одну из первых моделей направленного микрофона, чтобы фиксировать на расстоянии 50–100 м частные беседы Рузвельта во время его прогулок{275}. Когда Сара, дочь Черчилля, сделала довольно бесцеремонный комментарий о лимонах, которые подаются только к икре (по другой версии, Сара демонстративно предложила лимоны к чаю), лимонное дерево неожиданно появилось в саду на следующий вечер.

Просматривая стенограммы «подслушивания» своих встреч с западными лидерами, Сталин велел НКВД более внимательно относиться к анализу представленной в них информации, настаивая на том, чтобы в расшифровках записей были отметки о тембре голосов. Во время каждого завтрака Сталин изучал распечатки «прослушки», а на переговорах, как правило, молчал и даже выглядел скучающим{276}.



Однако устройство, которое висело над столом американского посла в 1952 г., было настоящей революцией в технике подслушивания. Оно было внедрено в середину деревянного герба, в специально вырезанную нишу, имевшую тщательно скрытое акустическое отверстие, выходившее в ноздри орла, расположенного на лицевой поверхности американского герба. Это новейшее устройство, которое долго не могли обнаружить, вызывало особую тревогу, поскольку использовалось против американцев более пяти лет. И действительно, четыре американских посла – Аверелл Гарриман, Уолтер Смит, Алан Кирк и Джордж Кеннан вели свои секретные беседы рядом с техникой подслушивания.

Это устройство существенно отличалось как принципами работы, так и конструкцией от всех известных к тому времени специальных систем съема информации. Оно имело прецизионную стальную конструкцию и дополнялось длинной, тоньше карандаша, антенной с тонким круглым основанием. Инженеры ЦРУ долго не могли понять, как оно действует. Очевидно, что для работы устройства не требовалось электробатарей или каких-либо других источников питания. Оно не имело никаких проводов, микрофонов и вообще ничего такого, что выдавало бы спецоборудование. Если эта металлическая антенна странной формы передавала беседы, то каким образом?

Неизвестная система подслушивания (которую назвали «Вещь» – The Thing) была скопирована лабораториями ЦРУ, ФБР, а также частными американскими фирмами для оценки и изготовления прототипа. Никто из специалистов не смог разобраться в том, как же «Вещь» работает. Возможно, что устройство было повреждено во время транспортировки из одной лаборатории в другую{277}.

В конце концов устройство отправили Питеру Райту, ученому и главному техническому специалисту британской контрразведки MИ-5. Райт потратил более двух месяцев, чтобы заставить его работать. Он назвал его «объемный пассивный резонатор»{278}. Английский специалист определил принцип работы, основанный на эффекте отражения радиоволн, которые затем фиксировались специальным радиоприемником.

Чтобы включить это устройство, секретный пост НКВД, расположенный в соседнем с резиденцией здании, направлял на деревянный герб постоянный радиосигнал частотой 800 МГц{279}. Тонкая пленочная мембрана устройства (которую впоследствии после поломки восстановил Питер Райт) вибрировала как микрофон под воздействием человеческого голоса. И далее эти колебания модулировали внешний сигнал и передавались на радиоантенну другого, уже приемного поста НКВД{280}. «Вещь» не требовала электропитания и действовала так же, как зеркало при отражении света. Радиопередатчик и радиоприемник этой системы под кодовым названием «Лось» (Loss) были настоящим чудом с точки зрения обработки радиосигнала с помощью доступной в то время техники.

Как писал в своих дневниках Питер Райт, после того как ему удалось понять принцип действия и обеспечить работоспособность нового устройства, в течение следующих 18 месяцев он изготовил подобную систему подслушивания и для британской разведки. Названное «Сатир» (Satyr), устройство Райта имело антенны для передатчика и приемника, закамуфлированные в обычные британские зонтики{281}. «Сатир» был настоящим успехом, и Питер Райт назвал его создание «черной магией»{282}. Райт вспоминал, что американцы заказали ему 12 новых устройств, потом быстро сделали копии с чертежей и смастерили еще 20 комплектов{283}. Американскую версию устройства, по словам Райта, назвали «Удобное кресло» (Easy Chair), а затем оно в ЦРУ носило название «Марк-2» и «Марк-3»{284}.

Концепция устройства представляла собой замечательный рывок вперед в технике подслушивания. Для ЦРУ появление «Вещи» в сфере контроля акустической информации было равнозначно запуску первого советского спутника. Таким образом, как и в космической сфере, ЦРУ надо было ликвидировать отставание в спецтехнике.

По иронии судьбы, в ЦРУ не предполагали, что многим ученым, которые безуспешно работали над раскрытием секрета «Вещи», возможно, был известен автор этого устройства, Лев Сергеевич Термен{285}. Одаренный музыкант и физик, он родился в царской России в конце XXI века и превосходил своими способностями многих талантливых людей, учившихся с ним в престижных университетах. Даже советская власть признавала его гениальность. Он жил в Нью-Йорке в 1920–1930-е гг., где и создал свой необычный электромузыкальный инструмент терменвокс[14]. Лев Термен играл на нем, не касаясь руками. В 1930-е гг. этот инструмент захватил воображение джазовых авангардистов, однако впоследствии его использовали преимущественно для озвучивания фильмов ужасов и научно-фантастических фильмов.

Зрители, заполнявшие концертные залы, чтобы услышать терменвокс, или встречавшие Термена в высшем общества Манхэттена, не подозревали, что «русский гений» работал и на советскую разведку. Незадолго до вступления СССР во Вторую мировую войну Сталин отозвал Термена обратно в Москву, где вскоре его арестовали и отправили в лагерь, в Сибирь. Позже он был переведен в «шарашку», одну из секретных лабораторий КГБ, для работы по созданию шпионской техники. После разработки «Вещи» Термен был награжден одной из самых высоких наград Советского Союза – Сталинской премией I степени, а также получил сумму, равную $20 000 – целое состояние для советского человека, – но пожелал остаться работать в тюремной лаборатории спецтехники{286}.

В составе TSS на момент его создания в сентябре 1951 г. работали всего 50 сотрудников. Инженеры и ученые размещались во временной лаборатории в Индиан-Хед, штат Мэриленд, в 50 км к югу от Вашингтона, округ Колумбия. Этот объект располагался на берегу реки Потомак и ранее использовался ВМФ США для артиллерийских испытаний.

«ЦРУ как-то пыталось получить на время или просто захватить это место, но тамошние условия были ужасными. Требовался ремонт. Мы жаловались, но пришлось делать все своими силами, – вспоминал Курт Бек, инженер, работавший в этой первой лаборатории. – Когда мы начинали, у нас было всего около десяти человек, и лишь шесть-восемь из них – акустики».

«Вещь» поступила в лабораторию TSS в 1952 г., но у инженеров не было аналогов таких устройств, которые помогли бы понять, как она работает. Данных о секретных системах и передатчиках подслушивания, сопоставимых с исследованиями военной техники или частного сектора, в тот период просто не существовало. Систематизация параметров спецтехники была новой концепцией для американской разведки, и технология советского пассивного резонатора была абсолютно недоступна TSS.

Однако, как и все «находки» (обнаруженные специальные устройства), «Вещь» позволила определить ключевые возможности, которые она предоставляла своему владельцу{287}. Начать нужно было с понимания заложенной в устройство идеи. Выяснилось, что советская разведка обладала опытом, не сравнимым с опытом ЦРУ. Конструкция устройства также показала, что советские инженеры ориентировались на подход, в рамках которого для каждой операции создавалось специальное одноразовое изделие. Устройство не было серийным изделием в 50 или 100 штук со сменными компонентами. Для инженеров TSS «Вещь» была профессионально созданной и собранной целиком вручную.

Существование «Вещи» подчеркнуло техническое отставание США от СССР, и это на фоне отсутствия в стране Советов инноваций в производстве предметов массового потребления. В СССР не было частных фирм, которые могли бы частично компенсировать затраты на создание лабораторий и производственных объектов, и потому Советское государство полностью брало на себя все расходы по разработке специальной техники. Это резко отличалось от традиций УСС, которое сотрудничало с коммерческими предприятиями для оснащения разведки. Следовало также учитывать, что «Вещь» появилась в результате длительного исторического процесса, в то время как развитие американского шпионажа, особенно в техническом аспекте, все еще находилось в зачаточном состоянии.

Инженеры TSS в Индиан-Хед признавали этот огромный пробел и ставили перед собой вопрос, требующий немедленного ответа: в каком направлении следует двигаться, чтобы создавать спецтехнику с лучшими параметрами?

В 1950-х гг. состояние техники ЦРУ было таково, что все операции в сфере акустики ограничивались прокладыванием кабелей с микрофонами или подключением к телефонной линии. Даже среди арсенала военного времени было немного ценной техники. Технический персонал УСС концентрировал свои усилия на создании специального оружия и взрывчатых устройств для оснащения партизанских отрядов и оперативников в тылу врага. Мало что из ресурсов военного времени годилось для агентурной работы, и еще меньше – для создания систем подслушивания{288}. Подразделение связи Армии США производило комплекты подслушивания, но это было более 10 лет назад, и теперь эта техника была устаревшей.

На коммерческом рынке в то время имелось оборудование типа микрофонов и усилителей, но эти устройства были слишком громоздкими и не подходили для тайного использования. ЦРУ применяло оставшиеся на военных складах устаревшие устройства и технику телефонных компаний, а также промышленную аппаратуру для звукозаписи.

К проблеме оснащения добавлялся сравнительно небольшой опыт работы сотрудников TSS. Большинство инженеров, таких как Курт, недавно окончили колледж, однако в свои 20 с небольшим лет уже прошли суровую школу войны. Старшее поколение инженеров TSS имело богатый опыт работы с радарами, сонарами, а вовсе не с техникой «негласного слухового контроля» (советский термин. – Прим. пер.). Этой техникой занимались молодые инженеры, которые методом проб и ошибок осваивали технологии скрытого съема информации. А в это время мир был уже на пороге технической революции, которая вскоре направила их усилия в нужное русло.

В 1947 г. ученые компании Bell Labs представили германиевый транзистор и в следующем году его запатентовали. К 1952 г. транзисторы уже использовались в специальных устройствах типа слуховых аппаратов, а также в военных системах. Два года спустя компания Texas Instruments совместно с небольшой фирмой I. D. E. A. из Индианополиса представила первый карманный транзисторный радиоприемник. Названный Regency TR-1, он стоил $50 и появился на прилавках магазинов в канун Рождества{289}. Так началась эра транзисторов.

И тут бытовая электроника стала преподносить всякие чудеса, делая технику все меньше, снижая ее энергопотребление и делая более надежной. Появление транзисторов оказало большое влияние и на специальную технику. Технология Solid State, которая позволяла подросткам слушать Элвиса Пресли на пляжах, обеспечила техническую основу и для новых разработок техники слухового контроля. Однако появление транзистора решило только половину проблем ЦРУ. TSS все еще испытывал потребность в собственных специальных лабораториях и в экспертах, чтобы организовать разработку спецтехники нового поколения, и, конечно, найти деньги для финансирования этого процесса. TSS воспользовался предыдущим опытом формирования партнерских отношений с промышленными и научными кругами для разработки техники, которая поставлялась по контрактам, заключенным для конструирования и производства специальных систем.

Послевоенный экономический бум обострил конкуренцию, и компании начали быстро увеличивать число своих инженеров для НИОКР в попытке удовлетворить потребности рынка в промышленных и потребительских новинках. Решение использовать секретные контракты с частными компаниями казалось весьма практичным способом получить максимальную отдачу от финансирования, а для оперативной деятельности – способом создавать малогабаритные, эффективные устройства акустического контроля. Для реализации актуальных оперативных задач TSS старался задействовать как новые коммерческие изобретения, так и дополнительные ресурсы от больших государственных программ.

Поскольку главным был показатель надежности, TSS выбирал из всей массы выпускаемых радиоприемников, микрофонов и магнитофонов такие образцы и производственные процессы, которые хорошо зарекомендовали себя на потребительском рынке и которые можно было приспособить к секретному использованию{290}.

Компании, сотрудники которых ранее пополняли ряды УСС, получали теперь запросы от TSS о доступе к их собственным исследованиям и к лучшим специалистам. Время от времени это сотрудничество приводило к весьма неоднозначным с этической точки зрения результатам, как в небезызвестной истории со Стэнли Ловеллом[15]. Заказы для TSS не были столь выгодными, как, например, спутники, радары, ракеты, подводные лодки и самолеты. Разработки спецтехники были ничем по сравнению с многомиллиардными военными и космическими программами США. Для ЦРУ не требовалось 10 000 или 50 000 комплектов специальных устройств, а только 50 или даже 100 маленьких, надежных устройств, и этого было вполне достаточно для разведки. К тому же частные фирмы не могли открыто рекламировать эту продукцию или продвигать ее на рынок. Для больших компаний такие контракты с их ограниченным производством давали весьма невысокие прибыли, при этом финансирование оставляло желать лучшего.

В первые годы бюджетные проблемы серьезно ограничивали проекты оснащения ЦРУ акустической спецтехникой. Офицер-техник вспоминает, что весь бюджет акустического спецоборудования для резидентур в 1956 г. составлял менее $200 000. Этого хватало на несколько магнитофонов, микрофонов и другое подобное оборудование. Но этого было мало для разработки эффективных новинок и для проведения оперативно-технических мероприятий. Много новых опытных устройств, созданных частными фирмами и исследовательскими лабораториями, никогда не поступало в ЦРУ, поскольку у TSS не было денег даже на небольшие заказы.

В 1957 г. в докладе главного инспектора ЦРУ рассматривался вопрос о месте техники акустического контроля в задачах разведки и основных методах сбора разведывательной информации. В докладе руководству Оперативного директората и TSS настоятельно рекомендовалось сделать направление акустических операций приоритетным, что привело к существенному увеличению бюджета TSS{291}.

Том Грант, инженер послевоенного поколения, работавший в то время в подразделении акустического контроля, вспоминал, как однажды его неожиданно посетил старший офицер ЦРУ. Во время беседы Грант рассказал о трудностях и важных деталях своей работы. Так, он объяснил, что когда ломалось лабораторное оборудование, он не мог заказать новое или более совершенное, поскольку ограниченное финансирование покрывало расходы только на проведение оперативно-технических мероприятий.

Старший офицер внимательно выслушал инженера, а затем отрывисто произнес: «Мы готовы увеличить ваш текущий бюджет в 10 раз». Грант сразу назвал про себя высокого гостя «штабным денежным мешком».

Дополнительные финансовые средства для новой программы EARWORT появились одновременно с началом ее разработки{292}. Офицерам-техникам казалось, что широкие финансовые шлюзы наконец-то открылись. Теперь работа Гранта не зависела от дешевой техники, появилась возможность обсуждать с инженерами-проектировщиками новые механические и электронные спецустройства для оперативных мероприятий. Также можно было думать и о самых многообещающих заказах. Следует отметить, что не каждое новое изделие оказалось эффективным в оперативной работе, но в результате TSS достиг прогресса в подготовке и реализации операций подслушивания.

Когда в ЦРУ появилось новое эффективное спецоборудование, возникла насущная потребность в квалифицированных инженерах, которые должны были разворачивать новые системы в резидентурах по всему миру, а также грамотно их обслуживать. До 1958 г. было немного оперативно-технических сотрудников, способных установить технику съема информации и организовать контрольный пост, где проводилась ее первичная обработка{293}. Технические приспособления, фотокамеры, микрофоны и магнитофоны выдавались оперативным офицерам резидентур, как правило, так же, как и тайниковые контейнеры и одноразовые шифрблокноты. Резидентуры направляли в TSS заявку на спецтехнику, которая затем присылалась оперативным офицерам вместе с инструкциями по использованию.

Однако новые спецустройства имели более сложную настройку и нуждались в квалифицированном обслуживании. Например, первые ламповые радиопередатчики и ламповые усилители для микрофонов требовали особой осторожности в обращении. Такая обычная вещь, как поездка по плохой дороге со спецтехникой в багажнике автомобиля, могла стать причиной отказа техники или «самовозбуждения» электронного блока (усилитель начинал работать как генератор. – Прим. пер.) из-за тряски корпуса прибора. А бывало и хуже: оперативник открывал коробку с большим катушечным магнитофоном и видел, что техника не работает, и потому все отправлялось назад, в Лэнгли, или передавалось офицеру-технику, присланному в резидентуру для расследования причин отказа.

Ранее не существовало никаких пособий, инструкций, руководств или протоколов испытаний техники, созданной внутри ЦРУ или совместно с подрядчиками. В TSS отсутствовали процедуры документирования или тестирования специальной техники. Так что опыт приобретался исключительно методом проб и ошибок, успехов и неудач. Печальнее всего было то, что нередко во время испытаний спецтехника работала великолепно, а в ходе оперативного мероприятия отказывала.

В одном из таких неудачных случаев использовались модернизированные катушечные магнитофоны для записи телефонных переговоров. Магнитофоны прекращали запись, когда разговор по телефонной линии заканчивался. Это экономило пленку, делая запись более короткой и удобной для последующего прослушивания. Во время испытаний эта система полностью соответствовала техническим требованиям. Серьезные проблемы возникли уже во время оперативного использования. Ни изготовитель, ни ЦРУ не сталкивались с проблемой длительного ожидания вызова. Дело в том, что когда разговор заканчивался, магнитофон выключался, и запись останавливалась. Однако блок магнитных головок не отводился от ленты. Как потом было установлено, магнитные головки нагревались и во время длительного периода ожидания расплавляли магнитную ленту.

Инженер мог легко устранить эту проблему отверткой и быстрой заменой реле для отвода магнитных головок от пленки. Однако «нетехнический» оперативник ЦРУ, работающий в Южной Америке, принял решение вызывать офицера-техника для замены реле в каждом магнитофоне во всех резидентурах региона.

Нередко необходимость установки подслушивающих устройств ставила в тупик оперативника ЦРУ, которому раньше не требовались особые навыки, чтобы объяснить агенту, как пользоваться одноразовыми шифрблокнотами или коротковолновым приемником. Однако простой микрофон, который надо было скрытно установить, и микрофонный кабель, который следовало проложить до контрольного пункта, а также просверлить и закамуфлировать микрофонное отверстие – все это было вне сферы навыков большинства оперативных сотрудников резидентур.

Оперативные офицеры легко разрабатывали нетехнические элементы своих мероприятий, однако с трудом понимали инструкции, необходимые для успешной установки спецтехники. Среди технарей бытовала шутка: «Оперативник просит коллегу: "Назови самую наглую ложь технарей". Ответ: "Это время, которое необходимо оперативнику, чтобы добраться из дома до резидентуры, а также время, за которое офицеру-агентуристу "разжевывают" инструкции на спецтехнику"».

Труднее всего давалось понимание возможностей и пределов применения техники. Оперативники, не имевшие технического образования, увидев новую технику, появившуюся в 1950-е и 1960-е гг., были склонны либо недооценивать, либо переоценивать ее возможности. Их наиболее причудливые предложения относительно использования новинок офицеры-техники дипломатично называли «слишком рискованными». Так, например, один отважный оперативник предложил операцию подслушивания, в которой вертолет должен был опустить сотрудника на балкон квартиры объекта разработки в одном из центральных европейских городов. Такой эффектный ход был бы хорош для кинофильма, однако в реальности под угрозой могло оказаться главное оперативное требование – конспиративность. Вертолет, парящий, например, над центром Мадрида с оперативником на веревочной лестнице, вряд ли остался бы незамеченным.

Постепенно все начали понимать, что новые технические устройства имеют огромный потенциал для получения разведывательной информации, а значит, нужно разработать новые модели взаимодействия офицера-техника и оперативника. Оперативники из-за отсутствия квалификации не могли должным образом использовать спецтехнику на соответствующих этапах мероприятий, однако при этом и инженеры из лабораторий ЦРУ были так же далеки от оперативной практики, не имели опыта и не знали методов оперативной работы, что, конечно же, требовалось во время работы в резидентурах. У инженеров отсутствовали знания об оперативной деятельности, не было опыта планирования проверочных маршрутов для обнаружения наружного наблюдения или для подбора мест, пригодных для закладки тайников.

В 1960-е гг. стало проводиться все больше мероприятий акустического контроля, и потому оперативники и техники-акустики все больше зависели от навыков друг друга. Технику подслушивания начали активно устанавливать скрытно в квартирах в разных регионах мира. Акустикам приходилось работать быстро и в чрезвычайно напряженной обстановке, в условиях постоянной угрозы расшифровки мероприятия. Ошибки и просчеты могли стоить дорого, поскольку вторая возможность проникновения в помещение могла и не представиться. К тому же нельзя было оставлять никаких следов пребывания посторонних в помещении.

Внедрение техники акустического контроля часто было сопряжено с незапланированными ситуациями, когда приходилось быстро принимать решения, если оборудование вдруг отказывало{294}. Быстрый поиск неисправностей с помощью тестера в два часа ночи в подвале иностранного консульства или попытка починить спецтехнику, имея ограниченный набор запасных частей, требовали от офицеров-техников особых способностей. ЦРУ нуждалось в сотруднике нового типа, который сочетал бы в себе качества решительного, готового действовать нестандартно, но при этом технически подкованного уличного «бойца» и холодного прагматика, любящего приключения.

TSS организовал набор кадров среди сотрудников телефонных компаний, военных баз, технических колледжей, на коммерческих радиостанциях и телевидении. В популярных технических, научных изданиях и журналах размещались объявления о вакансиях без указания конечного нанимателя{295}. Первые новички, возможно, не знали, как собрать систему акустического контроля из набора компонентов, но они умели «читать» электронные схемы и были знакомы с паяльником. Это были настоящие умельцы, которые могли разобрать радиоприемник или автомобиль, а потом собрать заново. Они напоминали детей, играющих с конструктором, и любили такие журналы, как The Popular Electronics. Некоторые были радиолюбителями и даже радиооператорами, знали основы радиосвязи, разбирались в антеннах и частотах.

Поступление Тома Гранта на работу в сферу шпионажа было типичным для этой первой группы новичков. В 1952 г. он окончил технический колледж в Канзас-Сити и нашел хорошую работу видеоинженера на Новоорлеанской телевизионной станции WDSU. Спустя несколько дней ему позвонил вербовщик ЦРУ. Ранее Грант уже отказался от сотрудничества, но теперь ответил согласием, был принят на работу и прослужил в TSS, TSD и OTS более 30 лет.



Однако руководству ЦРУ был совершенно непонятен вклад в разведку офицеров-техников, таких как Грант, – тех, кто успешно устанавливал спецустройства и экспериментировал с электроникой. Доктор Герберт Сковилл, заместитель директора ЦРУ по исследованиям в 1962–1963 гг., в своем отчете о встрече с персоналом TSD обозвал их «сборищем радиолюбителей». Это прозвище, в котором звучал оттенок высокомерия, получило широкое распространение в TSD и укрепило мнение о принадлежности техников к Директорату планирования, а не к новому Директорату исследований{296}.

Фактически техники и инженеры TSD получали или начальную оперативную подготовку, или вообще не получали никакой. Если у них и был какой-то опыт, то он приобретался в процессе работы. Многие офицеры-техники обладали хорошей интуицией и успешно модернизировали бытовые электронные схемы для оперативной работы.

Так, например, в начале 1960-х гг. недавно направленный в резидентуру офицер-техник реализовал подслушивание на базе системы трансляции, которую обычно устанавливают стационарно в стены и потолки школьных помещений, в офисы и гостиницы. За несколько часов техник сделал специальный электронный переключатель, который превратил в микрофоны установленные в комнатах динамики, чтобы контролировать и записывать беседы{297}. Это новшество имело преимущество в безопасности мероприятия и высокую техническую эффективность при использовании динамиков в качестве микрофонов. В те годы, как, впрочем, и в настоящее время, системы офисного оповещения использовались для объявлений, для сигналов пожарной тревоги и других целей; они были частью обычного интерьера офисов, и, как правило, беседующие люди не обращали на них внимание.

Настенные динамики не были единственным типом оперативных возможностей, которые можно было полностью изменить и приспособить. Телевизоры и настольные радиоприемники также могли быть модернизированы, чтобы их динамики превращались в микрофоны. Техники ЦРУ могли использовать телевизоры и радиоприемники как камуфляжи для крохотных микрофонов, скрытых тканью или сеточкой на передней панели динамика. Радиопередатчик маскировался внутри схемы радиоприемника и получал электропитание, когда радиоприемник был включен в электрическую розетку.

Когда офицер-техник получал задание установить микрофон в помещении, куда невозможно было проникнуть, где нельзя было просверлить стену или перекрытие, чтобы создать звукопровод, использовался «контактный микрофон». Принцип работы заключался в улавливании колебаний любой твердой поверхности стены или пола квартиры, смежной с целевым помещением. Конструкция такого микрофона была похожа на мембрану классического граммофона с удаленной иголкой. Техник мог выдолбить небольшое углубление в полу квартиры над целевым помещением, установить туда контактный микрофон и закрыть это место шпатлевкой для уменьшения воздействия посторонних шумов и вибраций.

«Техники-акустики должны иметь навыки уголовников при вскрытии замков и копировании ключей, при подключении к телефонам для тайного проникновения и получения доступа к нужным местам. А мы разве делали что-то противозаконное?» – вспоминал Том Грант.

В 1958 г. техник-акустик прибыл в Южную Америку для подготовки системы акустического контроля торгового офиса одной из стран Восточного блока. Эти государственные торговые представительства действовали вне пределов дипломатического сообщества, маскируясь под коммерческую компанию западного типа, и обеспечивали удобное прикрытие для офицеров восточных разведок.

СССР, например, использовал торговую организацию «Амторг» или представительства своей авиакомпании «Аэрофлот» как прикрытие для офицеров советской разведки. Из помещений Амторга СССР осуществлял как политический, так и технический шпионаж. Во время холодной войны Советский Союз искал передовые американские технологии, а также подходящих людей в частных компаниях. Только за один год нью-йоркская резидентура советской разведки получила более 180 000 страниц секретных и несекретных документов наряду с образцами современной техники.

Это был эффективный способ разведывательной работы на Западе. Во-первых, обеспечивалось бизнес-прикрытие в виде «содействия мирной торговле и коммерции», что давало доступ к новейшим образцам производственного оборудования и техническим описаниям. Также существовал доступ к ученым и инженерам, которые могли быть завербованы. В развивающихся странах, где бизнес и политика часто переплетались, эти торговые представительства создавали идеальные каналы, через которые западные экономические и научные секреты уходили в Москву{298}.

И потому не удивительно, что эти торговые представительства были приоритетными объектами для операций подслушивания ЦРУ. Установка микрофонов, контроль телефонных линий или подключение к каналу телекса могли дать ценные сведения о действиях разведки, ее источниках и завербованных агентах. Торговые представительства были более привлекательными для «прослушки» еще и потому, что не имели такой защиты, как дипломатические комплексы. Чтобы поддерживать имидж компаний западного типа, восточные торговые представительства арендовали для своих офисов помещения в бизнес-центрах стран третьего мира, где уровень безопасности обычно соответствовал местным стандартам. В некоторых случаях офицеры ЦРУ арендовали помещения этажом выше, ниже или рядом с кабинетами советских торгпредств, давая возможность акустикам подобраться к общей стенке.

В одной южноамериканской стране торгпредство располагалось в шестиэтажном офисном здании в центре столицы. Возведенное перед Второй мировой войной на главной улице города, это здание было не особенно примечательным. Местная резидентура ЦРУ арендовала маленький офис в этом же здании, чтобы начать подготовительную работу{299}. Офицер-техник, маскируясь под служащего компании, начал технический осмотр здания, его архитектурных особенностей и мест расположения входов для подготовки к установке спецтехники.

Техник только что обнаружил дверь на лестницу, ведущей на крышу и чердак, как вдруг появился швейцар. На своем корявом испанском, широко улыбаясь, техник сказал: «Эй, можно я постою там, на чердаке, откуда виден весь город? Я заметил, как много красивых церквей есть в вашем городе, это замечательное место, чтобы сделать фотоснимки. Как я могу лучше сфотографировать ваши церкви?»

Швейцар загадочно взглянул на техника и жестом показал, чтобы тот следовал за ним. С таким спутником техник вдруг получил возможность найти быстрый выход на крышу. Он стал благодарить швейцара, который хвастался зданием, его лестницами, входами и офисами. Когда они, наконец, достигли верхнего этажа, техник обнаружил, что чердак ничем не застроен, там было много неиспользованных мест, частично закрытых полом, что давало прямой доступ к потолку нужного помещения. Короче говоря, этот свободный чердак был идеальным местом для установки спецтехники точно над нужным помещением, а также имелся весьма простой путь для прокладывания и камуфлирования кабеля к месту контрольного поста в арендованном ЦРУ офисе несколькими этажами ниже. Техник сделал пару снимков из чердачного окна, поблагодарил швейцара и ушел.

Возвратившись на следующий день с высококачественными фотографиями церкви, техник подарил их швейцару вместе с маленьким вознаграждением. Швейцар был настолько рад, что пригласил техника поснимать еще. Так у техника неожиданно появился способ для свободного проникновения на чердак и правдоподобная легенда для пребывания в других частях здания довольно значительное время. На третий день техник появился уже со своей сумкой, полной инструментов, микрофонов и проводов, со сложной фототехникой и c треногой.

Разместившись на чердаке непосредственно над потолком нужной комнаты, техник поставил треногу, укрепил на ней фотокамеру, и направил ее из окна в направлении церкви. На полу лежал один из микрофонов, который техник закамуфлировал так, чтобы он был похож на педаль управления камерой. Как только техник собрался сверлить пол для установки микрофона, он услышал шаги на лестнице. Быстро спрятав спецоборудование, техник оказался лицом к лицу со швейцаром, который в сопровождении всей своей семьи пришел посмотреть, как американец снимает церкви.

Щелкая камерой, техник объяснил, что сегодня он будет делать фотографию с большой выдержкой, на что потребуется несколько часов. После вежливого наблюдения за работой с фотокамерой и за техником семье швейцара стало скучно и они ушли. Оставшись один, техник наконец-то установил микрофон над потолком нужной комнаты и проложил кабели от микрофона через систему труб отопления здания к контрольному посту, где должны будут находиться магнитофоны. «Камуфляж микрофона выглядел как настил на полу чердака, и кто знает, может быть, микрофон и кабели все еще там находятся», – гордо вспоминал техник спустя десять лет.

До 1960 г. мероприятия подслушивания были в основном работой с микрофонами и проводами, во время которой техники соединяли кабелями внедренные микрофоны с контрольным постом (КП). В тех случаях, когда кабель нельзя было вывести за пределы целевого объекта, устанавливался закамуфлированный магнитофон, и ленты регулярно менялись группой сопровождения операции, например, завербованным секретарем или сторожем, который имел доступ на объект. То, что нужно было ЦРУ, так это надежные радиопередатчики от места установки микрофона до контрольного поста.

Каждая система подслушивания имела свои преимущества. Скрытый радиопередатчик не требовал кабелей, но не мог долго работать без замены батарей электропитания и, кроме того, радиосигнал мог быть обнаружен поисковой бригадой. Найти микрофон и кабели гораздо труднее, так как они не излучали радиосигналов, но провода требовали больше времени для установки и могли быть обнаружены во время вскрытий в период физического осмотра и поиска службой безопасности объекта.

В 1963 г. резидент ЦРУ организовал мероприятие для доступа техников в жилые помещения советского комплекса в то время, когда интересующий ЦРУ дипломат уехал из города. Оперативный план предусматривал установку микрофонов в конкретную стену дома, но когда техники начали ее сверлить, обнаружилось, что их сверла не подходят для такой задачи и к тому же создают сильный шум в ночное время. Техники решили смазать сверла и на следующий день послали помогавшего им оперативника на американский военный склад, чтобы купить несколько галлонов кулинарного жира.

Когда стемнело, техники вновь принялись за работу, периодически опуская сверла в жир. Офицеры были довольны низким уровнем шума, но по мере сверления горячий металл стал нагревать жир. И скоро в плохо проветриваемом доме стало пахнуть жареной едой, что могло полностью раскрыть мероприятие.

В то время как одни техники возились со стеной, двое других прокладывали микрофонные кабели через великолепный сад дипломата и лужайку перед домом. Работая в темноте, под лунным светом, техники вручную ножами отрыли неглубокую траншею. Это была довольно утомительная работа. Мало того, что они должны были работать на открытой со всех сторон широкой лужайке и среди клумб в темноте, они также должны были тщательно убирать любую грязь на траве и заменить каждую часть дерна или любой цветок, поврежденные прокладкой кабеля. Двигаясь, как черепахи, техники провели несколько ночей, убирая все следы работы на лужайке.

«Там был очень добросовестный садовник, который занимался озеленением. Мы установили наблюдательный пост, откуда могли круглосуточно наблюдать за домом, на случай, если дипломат возвратился бы раньше, чем предполагалось, или вдруг появились бы посетители. И тут мы начали замечать, что каждое утро, когда садовник приезжал на работу, он направлялся к клумбе, где мы работали, смотрел на нее и качал головой», – вспоминал один из техников.

Возникла паника, которая передалась и руководителю операции. «А вдруг садовник заметил траншею и ждет, когда дипломат возвратится, чтобы сообщить ему об этом?» Восстановленный техниками газон выглядел безупречно, но, возможно, профессиональный глаз садовника отметил что-то или увидел следы узкой траншеи, которую они вырыли для кабеля. Каждый день садовник встревожено осматривал свои клумбы. В конце концов, оперативник решил, что единственный способ – это попытаться привлечь садовника на свою сторону, так как он явно что-то заметил.

План сработал. После того как садовник согласился на тайное сотрудничество с ЦРУ, он сам вздохнул с облегчением. Оказалось, что каждое утро в течение недели он приезжал на работу и видел, что красный цветок был на месте желтого, а вокруг вдруг появились синие цветы. Все стало ясно – из-за темноты техники не разглядели цвета растений, которые они повторно сажали после рытья траншеи, и неосторожно поменяли их местами. Уверенный теперь, что он не свихнулся, садовник сохранил тайну, и операция по установке успешно завершилась.


Глава 13
На пути в Новый век

Как сообщили несколько радиостанций, вчера в лаборатории фирмы Bell Telephone было впервые представлено радиоустройство, где вместо обычной электровакуумной лампы использовался транзистор.

The New York Times, июль 1948 г.

Новый акустический радиопередатчик – результат сотрудничества TSS с частным поставщиком – появился в конце 1950-х гг. Новое устройство было специально разработано для мероприятий подслушивания и получило название SRT (Surveillance Radio Transmitter){300}. В основу SRT-1 были положены микровакуумные лампы и недавно появившиеся транзисторы. Устройство было далеко от совершенства, но тем не менее это был крупный шаг к технике нового поколения.

Для оперативных целей был необходим закамуфлированный, надежный передатчик, который позволил бы отказаться от проводных микрофонов и прокладки кабеля. В случае с SRT-1 уже не нужно было соединять отдельной линией микрофон с магнитофоном, однако новое устройство было размером с обувную коробку и требовало столько энергии от батарей, что использовать его в большинстве оперативных ситуаций было просто невозможно. Создавая модель с батарейным электропитанием, техники ЦРУ попытались изменить часть схемы и добавили конвертор, чтобы уменьшить потребление постоянного тока за счет преобразования его в переменный. Однако это оказались абсолютно неэффективным. В результате пришлось подключать SRT-1 к отдельной линии электропитания, чтобы устройство работало длительное время.

Существенным в SRT-1 было и то, что многие его характеристики не подходили для некоторых видов специального оснащения. Его размеры, например, оказались слишком велики для простого камуфлирования, а «открытый» радиосигнал позволял любому настроиться на его частоту. К тому же новый передатчик не имел дистанционного управления и передавал радиосигнал в эфир непрерывно, питаясь от батарей, а значит, поисковая бригада могла легко его обнаружить{301}.

Однако, несмотря на недостатки SRT-1, вместе с ним у оперативников появилась возможность акустического контроля объекта на определенном удалении от КП. Когда в 1969 г. первые модели SRT были заменены на полностью транзисторные, количество мероприятий по акустическому контролю в резидентурах ЦРУ увеличилось, и стал накапливаться опыт их проведения.

Независимо от того, проводился ли акустический контроль с помощью микрофонной кабельной системы или с помощью радиопередатчика, каждое оперативно-техническое мероприятие требовало детально спланированного проникновения на объект и ухода с него, а также тщательно подобранных инструментов. Также важно было обеспечить безопасность места установки на весь период монтажа спецтехники, включая прокладку и камуфлирование кабелей, установку антенны, проверку работоспособности всей системы, а также быстрое восстановление мест вскрытий. Эти этапы мероприятия не могли быть выполнены быстро. Часто работа велась ночью или в сумерках. Шум инструментов мог привлечь внимание и привести к провалу всей операции. Также нельзя было оставлять после себя мусор или инструменты. Необходимо было спрятать провода, проходящие через открытые и легкодоступные места. Прокладка кабелей была похожа на монтаж современного оборудования для кабельного телевидения, но без присутствия жильцов.

Чтобы ускорить установку спецтехники, офицеры TSD изготовили портативный инструмент с острым, как бритва, специальным раздвоенным ножом для подрезания обоев, с помощью которого можно было быстро установить в место разреза специальные проводники толщиной с человеческий волос и затем легко восстановить прежний вид места вскрытия. Этим инструментом можно было работать даже одной рукой. Кроме того, в комплект входило устройство для установки проводов в секции открытых стен, которые невозможно было закамуфлировать традиционными способами{302}.

Офицеры-техники обычно прятали провода за деревянные плинтусы или под лепные украшения стен, где было сложно их обнаружить, что не создавало проблем для восстановления места установки. С этой целью техники изготовили легкую алюминиевую фомку длиной около 30 см. Она как рычаг давала возможность расширять щели между деревянными лепными украшениями на стене или между плинтусом и стеной, чтобы засунуть тонкие микрофонные провода, не повредив их и не оставляя следов на стене и плинтусе.

В начале 1960-х гг. акустики ЦРУ стали чаще проводить операции подслушивания, которые становились более сложными и смелыми с оперативной точки зрения. Работа велась в странах третьего мира, где постоянно менялась власть, особенно в Африке, где колониальные державы передали власть местным вождям, что делало секретные мероприятия ЦРУ очень рискованными. Местные власти с подозрением относились к иностранцам, в том числе и к техникам ЦРУ, которые прибывали в страну вместе с другими американскими гражданами. Власти полагали, что американцы были в союзе с колонизаторами.



Одна из операций подслушивания была предметом личного внимания президента Эйзенхауэра в период международного скандала, когда самолет-шпион U-2 с пилотом-контрактником ЦРУ Гарри Пауэрсом был сбит советской системой ПВО под Свердловском 1 мая 1960 г. Перед этим инцидентом акустики ЦРУ запланировали подслушивание советских чиновников, которые должны были сопровождать советского лидера Никиту Хрущева на запланированную 16 мая европейскую встречу с президентом Эйзенхауэром. Акустики ЦРУ оборудовали спецтехникой несколько гостиничных номеров, используя проводные микрофонные системы. Когда же встреча на высшем уровне была сорвана после публичного обвинения Хрущевым американского президента в шпионаже, акустики получили указание прослушать свои магнитофонные записи и сделать на их основе доклад президенту.

Эйзенхауэру требовалась информация о советских журналистах ТАСС, которые могли заранее знать об отмене встречи. Было важно установить время, когда им сообщили об этом. Эти сведения нужны были президенту США для того, чтобы на следующее утро провести встречу со своими советниками по безопасности.

Самой важной среди помещений, оборудованных спецтехникой, была комната главного корреспондента ТАСС. Записи разговоров, сделанные в этой комнате, показали, что корреспондент позвонил в Москву после отмены встречи, чтобы повторно передать материал о переговорах, который он подготовил накануне отбытия из Москвы. Запись убедила техников ЦРУ в том, что сотрудник ТАСС ничего не знал об отмене Хрущевым встречи на высшем уровне.

Но часто у техников не было обратной связи в отношении информации, полученной с помощью их спецустройств. Строгие требования конспирации и правила разделения информации принимались как инженерами, так и оперативно-техническими сотрудниками резидентур безоговорочно.

Как раз тогда, когда главы супердержав собирались отменить встречу на высшем уровне, в мае 1960 г. руководитель TSD зашел в лабораторию, где трудился инженер. «Над чем вы работаете?» – спросил руководитель. «Создаем новое закамуфлированное устройство». «А для каких целей?» – продолжил руководитель. «Боюсь, что я не смогу ответить на ваш вопрос. Я и сам не знаю. Есть оперативное задание, и я стараюсь сделать то, что им нужно», – ответил инженер.

Другой техник, работавший в ЦРУ в то же самое время, с этим согласился: «У нас была определенная оперативная этика: мы знали только то, что требуется изготовить, а не само задание, для которого предназначены устройства, его цели и результаты оставались для нас тайной».

Количество отказов в первых мероприятиях по акустическому контролю иногда достигало 50 %. Это происходило по двум причинам. Во-первых, на заключительной стадии изготовления спецтехники не было никаких протоколов для тестирования и подтверждения работоспособности всех компонентов. Считалось, что изготовитель сам завершает все работы, и это автоматически означает, что новое оборудование готово к использованию. Однако условия использования спецтехники на местах значительно отличались друг от друга, и в первую очередь это касалось температуры, влажности, если мероприятие проводилось в пустыне или около арктических территорий и особенно в тропиках. Все это отрицательно влияло на электронные компоненты.

Проверка спецустройств была особой задачей в первые годы деятельности TSS. Спецтехника изготавливалась как неофициально, так и по официальным заданиям. Инженеры в лабораториях и частные компании выполняли заказы и проверяли готовую спецпродукцию так, как они считали нужным, а затем отправляли новые устройства офицерам ТОО в резидентуры. Они как бы говорили: «Ты пока никому не сообщай, но вначале попробуй все сам. Если будет работать, то можно всем сказать "ОК", а если нет, то знать об этом должен только я», – вспоминал один из инженеров.

Как правило, оперативно-технические сотрудники резидентур (офицеры ТОО) получали из Лэнгли батарейки, радиопередатчики, микрофоны и магнитофоны, чтобы затем конспиративно их собрать в системы подслушивания для размещения в самых разных местах, от подсобного помещения правительственного учреждения до гостиничного номера или офиса над залом заседаний. Нередко все компоненты соединяли в единую систему только на месте внедрения. И слишком часто техники обнаруживали, что система не работает.

Подразделения TSD были реорганизованы, чтобы обеспечить надежную работу как спроектированного оборудования, так и собранных в систему компонентов в самых разнообразных внешних условиях. Тем не менее в каждой резидентуре были свои условия. Инженеры в лабораториях должны были в своей работе ориентироваться на место проведения мероприятия, где могло быть очень жарко или холодно, дождливо или сухо, пыльно или влажно. Также надо было учесть, что на спецтехнику может попасть краска или клей, ее могут сверлить, бить по ней молотком – и все это для того, чтобы разместить ее в нужном месте.

Сотрудник TSD Курт, который затем стал ведущим инженером, вспоминал: «Отказ оборудования в резидентурах заканчивался отправкой техники назад для устранения неисправности или для дополнительной проверки в лаборатории. Мы должны были научиться проверять наше оборудование. Никаких инструкций не было. Никто из сотрудников госучреждений США никогда не создавал радиозакладки. И потому мы сами должны были продумать все необходимые процедуры. Потребовалось несколько лет, чтобы отработать методы тестирования и оценки работоспособности, после чего мы могли бы ставить на оборудование что-то вроде штампа "проверено и одобрено". Одно дело, когда спецтехника была в руках инженера в лаборатории, который после проверки утверждал, что все работает. Другое дело, когда ею пытались воспользоваться, например, в Уагадугу».

Сами испытательные протоколы не были проблемой. Например, во время одной операции в Африке офицеру ТОО нужны были источники электропитания для магнитофонов на КП во время мероприятия подслушивания в одном из посольств. Оперативно-технический сотрудник резидентуры заказал и получил шесть батарей из Лэнгли, каждая размером с автомобильный аккумулятор и весом 18 кг. По расчетам, емкости этих батарей было достаточно, чтобы обеспечить работоспособность контрольного поста в течение нескольких лет. Офицер ТОО, получив батареи, подключил первую из них, но ничего не произошло. То же самое – со второй, третьей, четвертой и пятой батареями. Шестая, как уже предположил техник, была также разряженной. Операцию пришлось отложить.

Неделю спустя недовольный офицер ТОО прибыл в Вашингтон и сразу помчался на склад TSD, чтобы разобраться в причинах отказа батарей. Почему они все были разряжены? Как и оказалось, работник склада также был сбит с толку. Он отдельно записал процедуру проверки каждой батареи и сделал об этом отметку, что «в момент проверки все батареи выдержали максимальную нагрузку и длительное время держали напряжение во время всего цикла испытаний». Удостоверившись в их работоспособности, сотрудник склада отправил батареи в резидентуру, не понимая, что они полностью разряжены.

Из-за частых сбоев в работе оборудования сотрудники резидентур все чаще пытались ремонтировать его самостоятельно. Техники, которые разбирались в электронике, могли осмотреть печатные платы и понять, что можно подправить или слегка изменить. Однажды в Мехико офицер ТОО обнаружил в журнале популярной электроники микросхему и сделал в домашних условиях на ее основе новый радиопередатчик. «Это была настоящая шпионская техника», – хвастался он, вернувшись в свое подразделение в Вашингтоне.

Тогда же появились проблемы с использованием для мероприятий подслушивания профессионального акустического оборудования, такого как концертные микрофоны. Первоклассные угольные микрофоны для звезд американской индустрии звукозаписи были настолько чувствительны, что, как было установлено, они фиксировали любой звук по всей комнате. Однако когда микрофон долго находился внутри стены или в другом секретном месте, угольные гранулы внутри спрессовывались, уменьшая его чувствительность. В студии звукозаписи или в концертном зале таких проблем не было. Но характеристики микрофона, который был спрятан в стене, ухудшались через месяцы и годы.

Чтобы решить эти проблемы, TSD в 1964 г. создает специальное подразделение тестирования техники, чтобы проводить независимые экспертизы ее качеств. Новое подразделение проводило тесты и проверяло все оборудование независимо от того, было ли оно создано в лабораториях ЦРУ, изготовлено внешними подрядчиками или приобретено у коммерческих фирм. Вся техника, предназначенная для резидентур, проверялась при высоких температурах, в холодных, влажных и сухих условиях наряду со множеством других испытаний, где ее деформировали, роняли и подвергали вибрациям. Офицеры ТОО приветствовали тестирование, шутя при этом, что проверки нужны, чтобы доказать надежность спецтехники и оперативнику, и агенту. Следующим этапом должно было стать реальное применение спецтехники в самых сложных оперативных мероприятиях. Даже директор ЦРУ Ричард Хелмс заметил, что руководители операций должны учиться не кидать спецтехнику на заднее сиденье автомобиля, а нежно класть ее, поскольку она этого заслуживает{303}.

К концу 1960-х гг. акустическое оборудование стало на 95 % надежнее, чем прежде. Стандарты тестирования устраняли большинство проблем до того, как оборудование попадало в резидентуры. Однако некоторые условия использования все-таки влияли на качественное и полностью проверенное оборудование. Так, например, после того как один офицер ТОО успешно установил радиозакладку в одном европейском городе, прием сигнала на КП от радиопередатчика оказался неустойчивым. Технари были озадачены тем, что даже в два часа ночи, когда все должно работать отлично, радиосигнал периодически пропадал. Поиск неисправностей не дал никаких результатов. Только когда офицер ТОО стал наблюдать через окно за улицей во время работы радиозакладки, он заметил мотоциклистов. Следующий сбой в работе произошел, когда он вновь увидел мотоцикл, проносящийся между передатчиком в контролируемом здании и радиоприемником на КП, и понял, что именно он создает помехи. Сигнал от радиозакладки «забивался» радиопомехами от системы зажигания мотоциклетных моторов.

Был получен и другой урок, связанный с адаптацией спецтехники к реальным условиям. Обычно бытовую технику старались более-менее естественно вписать в существующий интерьер комнаты. В 1960-е гг., если новая стереофоническая система не соответствовала нише в шкафу, то покупали новый шкаф с более широкими полками, что и решало проблему. Позднее, уже в 2008 г., стало традицией полностью обновлять интерьер, чтобы приспособить его, например, к установке большого плазменного телевизора.

Однако в процессе оперативно-технических мероприятий техника должна устанавливаться тайно – без видимых изменений интерьера комнаты.

Обстановка на объекте внедрения была для оперативников величиной постоянной. И если какие-либо физические особенности объекта требовалось изменить, это должно быть сделано своевременно, чтобы затем все тщательно восстановить.

Царапины, вмятины, осколки, отверстия, запахи, мусор, опилки, краска другого цвета, влажный лак, перестановка мебели, приоткрытые двери кабинета, следы обуви на ковре или оставленные инструменты – любая из этих вещей ставила под угрозу всю операцию.

Техники OTS использовали специальные наборы быстросохнущих красок и лаков без запаха, чтобы никто не смог увидеть изменений или почувствовать запах материалов, с помощью которых восстановили стену. Они старательно запоминали и даже записывали количество инструментов и приспособлений своего установочного комплекта, чтобы проверить каждый пункт списка, прежде чем покинуть помещение и само здание. Во время работы инструменты раскладывались на куске ткани или на резиновом коврике, чтобы избежать следов масла или краски на полу или на коврах и чтобы весь комплект находился в одном месте, если вдруг понадобится быстро покинуть помещение.

Больше всего возможностей для поиска нестандартных путей устранения технических проблем было в Африке. Во время мероприятия подслушивания в столице одной западноафриканской страны сотруднику пришлось тайно проникнуть ночью в пустое здание и долго сверлить стены, чтобы установить микрофоны и проложить провода. Нужно было придумать, как уменьшить риск, связанный с громкими звуками в пустом здании, раздающимися ночью. Очевидно, что их могли услышать соседи. Требовалось как-то замаскировать шум на час и даже более.

«Как насчет больших лягушек?» – спросил резидент. Технари смутились. Какое отношение могли иметь такие лягушки к предстоящей операции? «А я думаю, что это сработает, – продолжил резидент. – Где-то здесь недалеко этих лягушек до черта, и все квакают ночью. Мы соберем их несколько мешков и выпустим рядом со зданием, а пока вы будете работать, они немного пошумят».

В 1961 г. появилось новое поколение передатчиков SRT-3, и это был технический рывок. Удалось устранить недостатки старой модели SRT-1 и его редко используемой модификации SRT-2{304}. Первая модель SRT-1 была слишком большой, с нестабильными параметрами и непомерным энергопотреблением, что было следствием объединения в одном устройстве транзисторов и электровакуумных ламп{305}.

Теперь появилась третья модель. Новый передатчик имел размеры, как пачка сигарет, был полностью на транзисторах, излучал трудно обнаруживаемый высокочастотный радиосигнал выше диапазона телевизионных станций и был способен передавать сигнал на несколько сотен метров в открытом пространстве по направлению к КП.

Один оперативно-технический сотрудник, прибывший в Лэнгли из резидентуры в 1961 г., заметил небольшую черную коробочку на столе одного из работников подразделения акустического контроля. Из любопытства он спросил женщину, работавшую поблизости, что это такое. Она с удивлением ответила: «Вы используете радиозакладки и не знаете об этом изделии?» Техник признался, что не знает, и целый час расспрашивал сотрудницу-акустика об SRT-3 – первом в TSD полностью транзисторном передатчике с батареей, обеспечивающей мощность радиосигнала 5 милливатт «в антенну». Для офицера-техника с «передовой» новый SRT-3 стал любовью с первого взгляда.

SRT-3, однако, был не идеальным. У него существовали свои ограничения, такие как количество потребляемой энергии и размер отсека для батарей, что снижало продолжительность операции подслушивания. Кроме того, радиопередатчик, однажды включив, нельзя было выключить, и он давал непрерывный сигнал до тех пор, пока не садились батареи. Тем не менее появление высоконадежного SRT-3 значительно повлияло на программу ЦРУ по акустическому контролю. Для техников же создание радиозакладок с SRT-3 стало настоящим праздником. У SRT-3 был простой черный металлический корпус, у которого открывались верхняя и нижняя крышки для доступа к схеме, а также имелись разъемы для микрофона, дополнительных батарей и внешней антенны.

Новый SRT-3 существенно расширял возможности внедрения спецтехники подслушивания благодаря малым размерам, собственному электропитанию и беспроводной передаче информации. Офицеры ТОО были в восторге от поступления в резидентуры SRT-3. ЦРУ никогда прежде не использовало в оперативной деятельности радиозакладку с автономным электропитанием и достаточно малыми размерами для внедрения в любую стену, в потолок или дверь, а также для продолжительных операций.

Как и водители, которые стремятся испытать все возможности нового автомобиля, техники стали устанавливать SRT-3 туда, куда системы подслушивания никогда ранее не внедрялись. Новое устройство лучше всего работало в межстенных проемах или в деревянных полах. SRT-3 обеспечивал высококачественный звук на весь период заряда батарей при установке в половицы или в полость за деревянной стеной, с микрофоном, закрепленным напротив крохотного отверстия или естественной щели.

Первые модели SRT-3 не имели герметичных корпусов и были восприимчивы к повышенной влажности, высокой температуре и к другим внешним воздействиям. Потому технари сами старались повысить надежность SRT-3, устанавливая их в пластмассовые корпуса или обертывая изолентой, что, однако, не всегда помогало. Нередко техники и оперативные офицеры были крайне расстроены, когда после удачного захода в помещение и грамотной установки спецтехники радиосигнал от передатчика оказывался неустойчивым. Единственным способом исправить положение были повторное проникновение в помещение для изъятия микрофона с передатчиком и замена их на другой комплект. А неисправное оборудование отсылалась в лабораторию для экспертизы. Постепенно, шаг за шагом, удалось выяснить причину отказов – повышенная влажность внутри стен. Здания с центральной системой кондиционирования были еще редки в регионах активной работы техников TSD. Проблема надежности работы спецтехники в резидентурах сохранялась до тех пор, пока инженеры не разработали герметичные корпуса со стандартными герметичными разъемами заводского изготовления.

В азиатском регионе, например, техники ЦРУ однажды получили хороший урок, связанный с химией и технологиями строительства. Планировалась операция внедрения техники подслушивания на этапе строительства посольства одной восточноевропейской страны. Изучая предложения техников, Сеймур Рассел, руководитель TSD, вдруг почувствовал, что операция может провалиться. Его старший технический советник, однако, убедил его, что оперативники и офицеры ТОО вполне способны успешно внедрить специальное оборудование на этапе строительства. Скрепя сердце Рассел согласился с доводами советника и одобрил план мероприятия, хотя сомнения его не покидали.

С самого начала и до конца операция внедрения проходила гладко, без всяких проблем. Оперативник ЦРУ в течение нескольких месяцев вербовал строителей, которые установили более дюжины радиозакладок во влажный цемент на всех ключевых местах по всему зданию. Микрофоны были размещены напротив крошечных отверстий звуковых каналов. Радиозакладки перед установкой были проверены и встроены в стены без каких-либо опасений относительно того, что операция может быть раскрыта. И когда строительство посольства завершалось, настало время для включения техники подслушивания. Но ни одна радиозакладка не заработала!

Плохо знакомый с поведением электроники во влажном бетоне, офицер ТОО не предполагал, что цемент сохнет не так, как глина или грязь. Влага не испаряется из бетона. Когда в раствор добавляется вода, бетон подвергается сложным молекулярным изменениям, называемым гидратацией. В это время происходит изотермическая реакция, которая заканчивается во время затвердевания бетона. Другими словами, при высыхании бетон становится горячим. Например, для обычного тротуара толщиной 5–7 см температура при засыхании может возрасти до 55 градусов. В стене же толщиной 30 и более сантиметров температура может быть еще более высокой. Сам того не зная, технарь установил радиозакладки фактически в «духовку».

«Удивительно, насколько нагревается бетон, по сравнению этим духота в багажнике автомобиля – ничто. Наши устройства в то время не могли противостоять высокой температуре», – рассказывал офицер ТОО. После этой истории корпуса устройств слухового контроля стали предметом пристального внимания TSD: теперь при планировании операции обязательно учитывались климатические условия, такие как высокая температура и влажность.

«Операция заканчивается, когда умирает батарейка» – это изречение стало аксиомой в OTS. Транзисторы стали существенным шагом вперед, однако технологии изготовления батарей по-прежнему оставляли желать лучшего, и проблема электропитания оставалась слабым звеном в акустическом контроле. «Моя жена часто говорила, что я бормочу что-то во сне. Правда, обычно ничего нельзя было разобрать, кроме одной ночи, когда я вскочил и закричал: "Эти чертовы батарейки!"» – вспоминал офицер-техник.

Нехватка малогабаритных и энергоемких батарей ограничивала оперативные возможности передатчиков. Зачем разрабатывать и проводить сложную операцию подслушивания кабинета, если радиозакладка способна работать всего несколько дней?! А в большинстве случаев замена батарей была или невозможна, или требовала значительных рисков, чреватых раскрытием операции.

«Электроника и технологии Solid State быстро обгоняли возможности химических источников электропитания. До появления транзисторов большая часть энергии уходила в нити накаливания электровакуумных ламп. Это был огромный расход батарей! Когда же появились первые транзисторные радиоприемники, даже паршивые батарейки позволили продлить время работы техники для потребителя», – рассказывал офицер-химик.

Но технологии, приемлемые для обычного потребителя, не вполне подходили для специальных операций. Стандартные американские бытовые батарейки были слишком большими, они работали нестабильно, имели малый, а то и вовсе непредсказуемый срок службы. Для продолжительной работы в течение нескольких месяцев и более требовалось большое количество батарей, что увеличивало вес и объем устройств и, соответственно, требовало большего пространства для их установки.

Бытовые батарейки образца 1960-х гг. совсем не походили на те, которые появились спустя полстолетия. Американский обыватель, заходя в местную лавку, мог выбрать источник электропитания из небольшого количества образцов. В продаже имелись батареи типа D для мощных ручных прожекторов и девятивольтовые прямоугольные батарейки для транзисторных радиоприемников. Предлагались также большие цилиндрические сухие батареи – их продавали в хозяйственных магазинах для специального осветительного оборудования, предназначенного для кемпингов.

По сравнению с транзисторами и интегральными схемами, батареи обладали меньшей привлекательностью для изготовителей. Все усилия частных компаний, производящих батареи, были направлены на снижение производственных затрат в ущерб научным изысканиям. Публикуемые изготовителями параметры батарей, такие как выходная мощность, часто были неточными. Производители инвестировали только малую часть средств в улучшение параметров и срока службы своих батарей, поскольку на такие долговечные устройства просто не было массового спроса. Бытовые батарейки были дешевыми, доступными и легко заменяемыми.

Тем не менее техники ЦРУ придумали, как справиться с недолговечностью и нестабильностью работы бытовых батарей. Они оценивали доступное пространство, чтобы скрыть радиозакладку с максимально возможным числом батарей. Параллельное соединение батарей, в отличие от последовательного, не изменяло напряжение, необходимое для радиозакладки, но значительно увеличивало продолжительность работы спецтехники.

«Работая с бытовыми батареями, мы никогда не знали наверняка, какова их реальная емкость, – объяснял Курт. – Например, офицеру-оперативнику я мог сообщить в лучшем случае о результатах работы бытовых батарей в течение многих часов. На основании моих слов он бы принял решение, устанавливать технику подслушивания или нет. Иногда, в случае удачи, батареи работали на 15 % дольше, чем мы прогнозировали. Но иногда срок их работы был на 15 % меньше, и возникали проблемы. Если акустическая информация была ценной и нужно было продолжить операцию, офицерам ТОО приходилось во время повторного захода, рискуя, менять батареи. Мы должны были учиться управлять ожиданиями оперативников. Мы вынуждены были лукавить, когда подозревали, что какая-то часть оборудования сработает плохо или отключится раньше времени».

Такая проблемная ситуация заставила небольшую группу ученых TSD сосредоточиться на ртутной технологии изготовления батарей, которая обеспечивала их наибольший потенциал, длительный срок службы и небольшие размеры. В середине 1960-х гг. TSD начал обширную программу испытания батарей, и в результате были получены более точные и полные данные, которых не было в государственных структурах и в промышленности. В результате тестирования в TSD обратили внимание на ртутно-цинковый элемент RM-1 фирмы R. R. Mallory, а затем занялись созданием специального устройства для оценки бытовых батарей и разработкой малогабаритных и энергоемких источников питания для секретного применения{306}.

Фирма Mallory завоевала репутацию лидера во время Второй мировой войны благодаря своей ртутной батарейке, созданной Сэмюэлем Рубеном, одним из учредителей компании. Ртутная батарейка имела большую емкость при меньшем объеме, чем другие химические источники питания, используемые во время войны, и хорошо работала при высоких температурах и влажности. Но после войны этот проект Mallory потерял актуальность. Батарейки все еще производились, но только для узкого круга потребителей и для некоторого промышленного оборудования. «Элементы питания RM-1 использовались в медицинских целях, а также как тест-источник, чтобы проверить напряжение на другом оборудовании», – объяснял Том Линн, который возглавлял программу разработки источников электропитания в ЦРУ.

Тем не менее ртутные элементы посчитали наиболее пригодными для целей разведки, и TSD использовало их достаточно долго. Несмотря на подходящее напряжение и размеры, ртутная батарея тем не менее не была приспособлена для применения в спецтехнике в течение нескольких месяцев и тем более лет. Постоянный и устойчивый ток при напряжении 1,5 вольт, требуемый для SRT-3, вызывал кристаллизацию внутри батареи и выводил ее из строя.

В TSD изучили процессы отказов RM-1, провели лабораторную модернизацию, затем – повторное тестирование и дальнейшую коррекцию процессов. В результате появилась серия батарей с гарантией. Это уже был сертификат, подтверждающий возможность их использования для различных оперативных мероприятий ЦРУ.

Позже, когда в 1970-е гг. началось производство батарей для кардиостимуляторов, их изготовители применили технологии, полученные ЦРУ в процессе создания батарей для TSD. «Справедливости ради стоит отметить, что в кардиостимуляторах использовались ртутные батарейки, которые разработал TSD», – рассказывал Линн.

Требования для батарей, применяемых в кардиостимуляторах и в технике подслушивания, были на удивление идентичны – источник энергии должен иметь стабильное напряжение, надежный и предсказуемый уровень выходной мощности, увеличенное время работы и малые размеры.

Раньше электропитание для SRT-3 формировалось путем параллельного соединения батарей типа D. Все это изменилось, когда OTS начала изготавливать блоки электропитания и контейнеры для батарей. Не все контейнеры были из металла, использовались и другие материалы, когда нужно было изготовить нестандартную форму для радиозакладки в сложный вид прикрытия, например, когда спецтехника устанавливалась в одежду или обувь. Так, создавались тонкие, плоские, гибкие, удлиненные и изогнутые формы металлических и неметаллических контейнеров для различных химических элементов питания; их проверяли, чтобы расширить варианты прикрытий для спецтехники и увеличить продолжительность их оперативного использования{307}.

Химики TSD также исследовали возможности самых разнообразных веществ с целью изготовить нечто вроде супербатарейки. «Мы пытались найти все известные химические материалы, способные давать электроэнергию. Мы получили несколько замечательных результатов. Но когда мы оценили токсичность некоторых материалов, оказалось, что опасно находиться не только в одной комнате с такой "супербатарейкой", но и в районе, где расположено здание», – рассказывал Стен Паркер, исследователь OTS, всю жизнь посвятивший созданию новых источников электропитания.

Стало ясно, что есть множество экзотических элементов, которые увеличили бы срок службы элементов питания. Но законы физики неумолимы. «Возможности химиков бесконечны, но природа-мать ограничивает вас», – говорит Стен Паркер.

Химики-исследователи TSD столкнулись с одним из законов электролиза Фарадея, который утверждал: количество энергии в любом веществе пропорционально массе вещества. Даже умнейшие ученые OTS, как ни старались, не могли найти лазейки в законе Фарадея. Чтобы получить вдвое больше энергии, необходимо было вдвое больше вещества. Они могли уменьшить количество вещества наполовину, но это давало вдвое меньше энергии.

Инженер, специализировавшийся на источниках питания, так объяснял свою науку руководителям операции, у которых не было технического образования: «Вы не представляете, как электроника уменьшает размеры передатчика. Мы сможем сделать передатчик даже в виде таблички, которую придется наклеить на батарейку типа D».

Разработчики техники акустического контроля, столкнувшись с законом Фарадея, стали искать способы сократить энергопотребление. Вместо того чтобы попытаться упаковать больше батарей в меньшее пространство, инженеры начали минимизировать расход энергии в технике подслушивания и в аппаратуре для агентурной связи. Достичь этого можно было, сократив время работы. Если требовалась, например, пятилетняя эксплуатация спецтехники, нужно было «выкачивать» всю возможную энергию из каждой батарейки.

Решить эту проблему удалось за счет создания дистанционного управления (далее – ДУ), которое позволяло включать и выключать радиозакладку, расположенную на удалении от КП. Это был оперативный шаг вперед, позволивший выключать технику подслушивания, если в контролируемой комнате было тихо. ДУ повышало эффективную жизнь спецтехники, ограничивая радиопередачу периодами, когда велись беседы. «Сотрудник на КП мог нажать кнопку включения ДУ, активизировать радиозакладку и прослушать комнату. Если было кое-что интересное, контроль помещения продолжался, начинал работать магнитофон, и беседа записывалась. Но если было тихо, радиозакладка выключалась».

ДУ давало и другое преимущество. Чтобы обезопасить систему, передатчик можно было выключить во время работы службы безопасности здания с поисковым радиоприемником. Поисковые бригады образца 1960-х гг. при «зачистке» помещений использовали приборы для обнаружения в стенах металлических предметов, а также радиоустройства для фиксирования неизвестных радиочастот. Часть сотрудников службы безопасности проводила обследование стен в поисках металлических корпусов микрофонов или радиозакладок, другие переключали ручки настройки поискового радиоприемника, который автоматически перестраивался вверх и вниз по радиодиапазонам для обнаружения неизвестных радиочастот.

Блок ДУ сам по себе не требовал большого количества энергии, и это давало существенную экономию. Еще одну блестящую идею подала одна из фирм-подрядчиков, с которыми сотрудничало ЦРУ. Она предложила таймер с малым потреблением энергии, который мог включать и выключать приемник ДУ радиозакладки в течение от 1 до 20 секунд. Если в это время не поступал сигнал включения радиозакладки, таймер выключал приемник ДУ. Экономия энергии оказалась огромной. Раньше блок ДУ радиозакладки работал 24 часа, или 1440 минут в сутки, теперь же он потреблял на 90 % меньше энергии. Позднее, при массовом появлении на потребительском рынке портативных электронных устройств с батарейным питанием, такой таймер для экономии электропитания использовался в пейджерах и сотовых телефонах.

Неожиданную проблему преподнесли контейнеры и отсеки для батарей. В некоторых случаях газы и коррозийные химикаты из батареи могли просачиваться наружу. В прожекторах или фотокамерах текущие батарейки создавали некоторое неудобство для потребителей, но химические реакции могли оказаться пагубными для секретных операций ЦРУ. Мало того что система подслушивания прекращала свою работу, газовые или жидкие компоненты, появляясь из батарей вокруг места установки спецтехники, могли привести к ее обнаружению и поставить под угрозу всю операцию.

«Ртутная батарейка может выделять водород и кислород, и необходимо предусмотреть утечку электролита батарейки наружу. Электролит приводит к коррозии и может изменить цвет краски на стене. Мы должны упаковать каждую батарейку таким образом, чтобы она не пропускала жидкости или не испускала газ», – рассказывал химик Линн.

Количество оперативно-технических вариантов подслушивания было, по-видимому, бесконечным. Например, как долго устройство подслушивания должно работать? Если в течение нескольких часов в гостиничном номере, то вполне можно было задействовать батарейки типа D. Но если целью был зал заседаний иностранного посольства, который нужно было прослушивать в течение пяти лет, требовалась совершенно другая техника. Каков должен быть размер предназначенного для этой цели спецустройства вместе с антенной? Это был сложный вопрос, поскольку нередко антенну для максимально эффективной работы приходилось устанавливать горизонтально, а не привычным вертикальным образом. Как выбрать наиболее удобный момент для проведения операции? Если все нужно было сделать за пять дней, офицеры ТОО использовали любое доступное в резидентуре оборудование. А если на подготовку операции выделялось полгода или даже год, инженеры TSD могли полностью разработать, изготовить или адаптировать оборудование и компоненты спецтехники.

«Мне звонили и просили прийти в три часа для обсуждения идеи мероприятия. Я спрашивал, о чем пойдет речь. Я брал с собой информацию о технике, которой мы располагаем. И через три часа мы садились, смотрели на параметры техники и пытались представить себе, как она будет работать. Некоторые оперативные офицеры в резидентурах были прекрасными техническими специалистами, но многие не понимали разницы между транзистором и лампой. И потому приходилось ориентироваться на пользователей с самым разным уровнем подготовленности. С большинством оперативников вы предпочли бы не работать, будь у вас выбор. Но у парней без какого-либо технического образования часто имелись прекрасная оперативная подготовка и большой опыт, которым они делились в ходе таких совещаний. И я всегда говорил, что у нас достаточно различных проблем, которые надо решить перед подготовкой мероприятия, и если кто-то приходил с готовым предложением, мы должны оставить свою профессиональную гордость за дверью и сказать в ответ "спасибо"», – вспоминал Паркер.


Глава 14
И наступила эра Джеймса Бонда

Дайте мне объект, и я сделаю там прослушку!

Девиз акустиков OTS, 1970-е гг.

1970-е гг. стали временем активной работы как для акустиков в резидентурах, так и для сотрудников исследовательских лабораторий Лэнгли. Задания, получаемые акустиками – оперативно-техническими сотрудниками резидентур, действующими во всех уголках мира, включали в себя необходимость внедрения техники c новыми интегральными схемами. С появлением миниатюрных компонентов нового поколения, способных передавать сигналы на большие расстояния и продолжительное время, разработки новых видов радиозакладок, казалось, ограничивало только воображение техников. Установка техники акустического контроля в стены или в деревянные блоки теперь называлась «пассивным оперативным камуфлированием». Техники, однако, понимали, что миниатюризация и микроэлектронные компоненты открывают большие перспективы в методиках установки специальных акустических или видеосистем съема информации в портативные устройства, которые при этом продолжали бы нормально работать. Спецтехника была уже достаточно миниатюрной для того, чтобы внедрять ее в электронный камуфляж – часы, калькуляторы или радиоприемники. Опыт мастеров OTS в изготовлении тайников был теперь использован для создания прикрытий и камуфляжей для спецтехники акустического контроля. Часы и зажигалки были первыми кандидатами на «активное камуфлирование». С таким камуфляжем можно было осуществлять акустический контроль практически на любых объектах.

Устройства акустического контроля устанавливались в мебель, книги, тюбики для крема, в одежду, а в одном случае – даже в каску рабочего-строителя. Горничные или посетители могли внести радиозакладки в любые помещения, например, оставив интересующему разведку постояльцу подарок или незаметно, заменив настольную лампу на переделанный дубликат. Перебежчик ЦРУ Филипп Эйджи демонстрировал снимок своей пишущей машинки с 60 встроенными батарейками. Он утверждал, что это было частью операции ЦРУ, во время которой его прослушивали в периоды путешествий по разным странам{308}.

Камуфлирование стало приоритетным направлением деятельности лабораторий OTS. Как-то раз, во время своего первого посещения лаборатории, недавно назначенный руководитель подразделения обратил внимание на различные деревянные образцы, которые были на складе. Специалист OTS показал на деревянную заготовку и спросил: «Как вы думаете, а что перед вами?» «Это – орех для офисной мебели», – ответил директор, гордясь своими познаниями. «Нет, сэр, – поправил его специалист по камуфлированию, – это сделано из слоев целлюлозы специально под радиозакладку. Таким образом, мы можем поместить спецтехнику в различные пустоты, обертывая ее целлюлозой до нужных объемов и размеров».

Однажды техникам удалось закамуфлировать радиозакладку, состоявшую из микрофона, передатчика, приемника, батарей и антенны в объем менее 100 см³. Деревянный блок стал основой для быстрой установки спецтехники акустического контроля. Из радиопрозрачного дерева можно было сделать блоки любой конфигурации с помощью обычных инструментов и затем разместить их в нужном месте. Маленькие деревянные блоки могли быть сделаны так, чтобы гармонировать с мебелью, лепными украшениями в офисе или рамой картины, соответствуя типу дерева, его структуре и обработке поверхности.

В течение 20 лет после начала эксплуатации серии SRT-3 каждая следующая модификация имела уменьшенный передатчик, была более функциональной и лучше защищенной от обнаружения{309}. В передатчиках середины 1960-х гг. уже была предусмотрена функция маскировки радиосигнала, что уменьшало риск его обнаружения радиоконтрразведкой. Без такой маскировки специальная поисковая бригада могла во время радиопоиска и обследования бытового электронного оборудования оценить спектр радиочастот и обнаружить подозрительное радиоизлучение, определить его местонахождение и найти радиозакладку. Маскировка делала спецтехнику менее уязвимой.

Один такой прием – «закрытие» радиосигнала поднесущей частотой – использовался как в США, так и в СССР. Радиопередатчики могли работать на двух частотах, как в стереорадиовещании. Первый радиосигнал, напоминавший «белый шум», мог быть обнаружен кем-то, кто прослушивал радиоэфир. Немного выше или ниже по частоте находился информационный радиоканал от радиозакладки. Только настраиваясь правильно на информационный канал и убирая «белый шум», можно было услышать передачу радиозакладки. В принципе, использование поднесущей частоты работало как стеклянная пластинка в стакане чистой воды. Пластинка остается невидимой, пока в стакане есть вода.

Такой же метод поднесущей частоты применялся в электросетях для передачи радиосигнала закладки на КП, где он демодулировался и преобразовывался для прослушивания. В этом случае информационный радиосигнал также можно было зашифровать, замаскировать или использовать эти оба метода.

Как и всегда в шпионаже, прогресс, достигнутый одной стороной, наталкивался на энергичные контрмеры. Со временем поисковые бригады КГБ начали исследовать «белый шум» в поисках поднесущей частоты. OTS не отставала и разрабатывала технику с более высоким уровнем защиты. «Прикрытие информационных радиосигналов было той областью, где я чувствовал себя весьма уверенно, – рассказывал менеджер OTS, который руководил этой программой. – Я придумывал каждый год новые схемы модуляции, по крайней мере, четыре или пять совершенно новых видов, которые бы скрывали наши радиопередачи. Какое-то время мы были недосягаемы в маскировке радиосигнала, однако, к сожалению, русские знали, что искать в наших "радиоприкрытиях"».

В результате стали использоваться совершенно особые виды модуляции – с «прыгающими частотами», когда за короткий промежуток времени передатчик использует быстрые и случайные скачки частоты вверх или вниз по диапазону. Без специального приемника, синхронизированного с такой радиопередачей, эти скачки частоты было особенно трудно обнаружить и перехватить.

Возможности техники скрытого акустического контроля теперь казались безграничными. Однако установка спецтехники всегда была персональным риском для техника, чреватым его обнаружением и даже арестом во время прибытия или ухода с места установки или во время работы на самом месте. Создание надежных миниатюрных компонентов для специальных систем, которые могут выдержать экстремальные условия, потребовало лучшего инженерного осмысления. Подготовка спецтехники для установки в скрытую полость требовала тонкой работы и дизайна, но наличие мастерства и инженерной квалификации не имело смысла без доступа, а многие целевые объекты были практически недоступны для ЦРУ.

Проблема доступа заставила TSD и коллег из подразделения научных исследований и разработок ЦРУ провести эксперименты со множеством экзотических систем акустического контроля{310}. В начале 1960-х гг. советские дипломаты в столице одной центральноамериканской страны были вынуждены часто собираться во внутреннем дворике посольства, так как они не решались обсуждать важные дела внутри здания из-за опасности подслушивания. Внутренний дворик, окруженный забором, не охранялся, и сотрудники ЦРУ заметили одну скамейку, которая особенно полюбилась советским дипломатам. Рядом со скамейкой было большое тенистое дерево. У резидентуры ЦРУ не было доступа к этой скамейке, и потому Директорат планирования ЦРУ обратился в TSD с заданием на разработку средства подслушивания бесед, которое можно было бы расположить рядом со скамейкой. Решетчатое ограждение натолкнуло на мысль о специальной пуле с микрофоном и радиопередатчиком. Планировалось, что этой пулей выстрелят и она попадет в дерево – чуть выше места, где обычно собирались дипломаты.

Для радиомикрофона в пуле OTS нужно было создать специальное акустическое устройство, которое помещалось бы в пулю, а также радиоэлектронные компоненты, способные сохранить работоспособность после того, как пуля с микрофоном будет загнана выстрелом в дерево.

Инженер ЦРУ связался с президентом и руководителем научно-исследовательского сектора ведущей американской компании – производителя слуховых аппаратов, чтобы заказать микрофон, достаточно маленький, чтобы поместиться в пуле калибра 45 и, конечно, надежный, чтобы функционировать после удара о дерево. Проблема создания микрофона небольшого размера оказалась вполне разрешимой, но никто в компании не представлял последствия удара. По мере обсуждения всех аспектов этого необычного проекта проблемы, которые надо было решить, начинали разрастаться. В какой-то момент показалось, что у этой идеи нет никакого будущего, пока сам президент не решил: «Хорошо, для нас это действительно настоящий вызов, и мы попробуем это сделать». Была сформирована команда инженеров, чтобы создать единственный в своем роде микрофон без производственных маркировок и фирменных надписей.

После подтверждения заказа от частной компании, специализирующейся на изготовлении микропередатчиков, OTS начала проводить свои анализы и оценки. Через три месяца был получен радиопередатчик на 400 МГц с батарейкой и микрофоном, достаточно маленькими, чтобы поместиться в пуле калибром чуть более 45. Правда, аккумулятор нужного размера работал менее одного дня.

Антенной служил простой провод, который находился с тыльной стороны пули. Однако провод создавал вибрацию пули в полете, что могло увеличить площадь попадания и, соответственно, снижало возможности точного прицела. Со временем офицеры-техники ЦРУ определили, что, регулируя длину антенны, можно управлять полетом пули, в том числе и задавая угол попадания и не снижая дальность радиосвязи с КП.

Испытательным оружием послужила старинная винтовка времен Первой мировой войны. Винтовку долго отлаживали, чтобы добиться достаточной точности и скорости. Испытания проводили на фанерных мишенях толщиной 7 см, скрепленных вместе, в заброшенной каменоломне около Балтимора, штат Мэриленд.

В целях безопасности, поскольку использовалось старое оружие и нетрадиционные боеприпасы, техники прикрепили винтовку к столу, защищенному мешками с песком, а для стрельбы приспособили шнур к спусковому механизму. После нескольких испытательных выстрелов винтовка не развалилась, и наиболее храбрый техник решился стрелять с плеча. Повторные выстрелы дали возможность подсчитать правильное количество пороха, что должно было ограничить проникновение пули не более чем на 5 см – максимальная глубина, на которой могли работать микрофон и радиопередатчик.

Техники подобрали глушитель для снижения шума – специальный 190-литровый стальной барабан, заполненный акустическими перегородками для снижения звука выстрела. Оба конца барабана были срезаны; центр барабана был освобожден для наведения оружия на цель. К концу испытаний шум выстрела удалось уменьшить до глухого басовитого удара. Однако эта система была все еще слишком шумной для оперативных применений, но тут пришла идея задействовать два мотоцикла, которые будут заводить в точно назначенное время, маскируя тем самым звук выстрела.

После первого тестирования все компоненты передатчика и батареи подтвердили свою надежность и сохранили рабочие параметры. Для микрофонов потребовалось несколько регулировок, поскольку они не были приспособлены для ударов и могли противостоять лишь незначительным механическим воздействиям, гораздо более слабым, чем удар пули. В итоге и микрофоны, и другие компоненты системы могли выдерживать скорость пули около 800 км/ч на расстоянии до 45 м. Тестируемые микрофоны фиксировали звуки портативного радиоприемника, установленного рядом с фанерной мишенью, и передавали качественный радиосигнал на расстояние до 75 м.

На следующих этапах испытаний «звуковые пули» были запущены уже в настоящие деревья – в соответствии с оперативным сценарием. После того как пуля попала в дерево, два человека поблизости начинали разговаривать обычными голосами – не слишком тихо, но и не слишком громко. Однако качество передачи речи в этом случае оставляло желать лучшего. Анализ не показал дефектов электроники, но живое дерево отличалось от фанеры. Волокна дерева после повреждения пулей превращались в конусы наподобие «безэховой камеры», поглощавшей все звуки.

Дополнительный анализ показал, что усилить звук можно, увеличив корпус радиопередатчика. В свою очередь, это привело бы к большему уровню шума выстрела, потребовало бы увеличения размера пули и в конечном счете модернизации самого ружья. Оказалось также, что отверстие в дереве будет более заметным. В конце концов руководство ЦРУ подсчитало, что потенциальная ценность информации не оправдывает затраченных времени и денег, и «радиопуля» так и не была реализована.

Однако вскоре стали появляться сверхминиатюрные микрофоны высокой надежности. OTS также создала ряд очень маленьких микрофонов, которые могли противостоять механическим воздействиям и нагреванию. Их можно было устанавливать практически в любой влажной или сухой среде, они имели крайне низкие показатели отказов независимо от мест размещения. Усилиями коммерческих фирм были созданы противоударные микрофоны, которые были не больше слуховых аппаратов, но имели улучшенные акустические характеристики, могли работать при различных температурах и высокой влажности.

У OTS были и необычные проекты, например с участием животных. Во время частных встреч руководства ЦРУ с одним азиатским лидером и его помощниками оперативные сотрудники обратили внимание на бродящих вокруг кошек. Полудиких кошек в этой стране было очень много, и на них не обращали внимания. В ЦРУ уже никто не помнит, кому пришла в голову идея «акустического котенка». Но сама идея стала основой научно-исследовательской работы, которая была потом предметом насмешек и обвинений в прессе{311}.

Проект «акустический котенок» отличался жестокостью, но главное – содержал попытку создания особых существ, как в фильмах ужасов{312}. С самого начала этого проекта OTS, проводившегося совместно с Департаментом научных исследований и разработок, техники почувствовали, что это шаг в довольно рискованную сферу. В то время имплантация электроники внутрь живых существ не была такой обычной процедурой, как сегодня.

Проект внедрения должен быть реализован так, чтобы не повредить никаких естественных функций и движений кошки; при этом кошка не должна была чувствовать присутствие спецустройств. Такая система акустического контроля включала источник электропитания, радиопередатчик, микрофон и антенну.

Работая с главным поставщиком акустического оборудования, техники OTS создали три радиопередатчика диаметром 2 см для установки в основание черепа кошки, где имеется свободная складка кожи – своего рода естественный карман. Внедрение радиопередатчика оказалось удачным, поскольку устройство было упаковано в специальный контейнер для защиты от температуры, жидкостей, химии и влажности тела. Размещение микрофона оказалось более трудной задачей, и в итоге он был установлен в ушной канал. Антенна из тончайшего провода была зашита в длинный мех кошки и присоединена к передатчику. Размер животного позволял размещать только небольшие батарейки, что ограничивало количество часов работы радиопередатчика.

Для определения работоспособности всех отдельных компонентов и поиска лучших мест размещения исследования проводились сначала на макетах, а затем и на живой кошке. Фиксирование и документирование реакций кошек на инородные тела позволили создать интегрированную акустическую систему, подходящую для «генеральной репетиции». Чиновники ЦРУ уделяли внимание гуманитарным аспектам работы с животными и понимали потенциальную опасность огласки. После того как все «за» и «против» были взвешены и соотнесены с ожидаемым оперативным результатом, техники получили разрешение двигаться дальше.

Небольшая группа зрителей окружала хирурга-ветеринара, который провел многочасовую операцию на взрослой серо-белой кошке в чистой, в ярко освещенной операционной больнице для животных. Главный инженер-акустик OTS, увидав первый надрез и следы крови, попросил стул, чтобы присесть. Других осложнений не возникло, и когда кошка очнулась после наркоза, ее поместили в реанимацию для дальнейшего тестирования. Акустическая радиосистема работала и давала устойчивый радиосигнал. Однако движения кошки, несмотря на предварительную дрессировку, оказались настолько непоследовательными, что ее оперативная полезность стала сомнительной. В последующие недели с «акустическим котенком» провели несколько оперативных тренировок.



Проект «Акустический котенок» показал, что радиозакладка может быть внедрена в животных безо всяких повреждения и дискомфорта. Однако вне экспериментальной лаборатории поведением животного невозможно было управлять, а значит, внедрение его в иностранную среду было бы опасно и непрактично. Таким образом, проект был закрыт{313}.

Экзотические проекты показали, что самым эффективным подходом в работе OTS в резидентурах было использование спецтехники, проверенной оперативной практикой. Нужно было четко сформулировать оперативные требования, выбрать место установки спецтехники, изучить его со всех сторон, собрать необходимые для мероприятия компоненты, найти место и оборудовать КП, организовать заход на место установки, внедрить спецтехнику, проверить работоспособность системы, удалить следы вашей работы и покинуть место установки до того, как вас обнаружили.

Как-то во время одного оперативно-технического мероприятия техники ЦРУ использовали специальную установку для сверления горизонтального отверстия длиной более 30 м, от помещения контрольного поста до противоположной стороны здания. «В этот раз мы установили микрофоны в каждую комнату здания, а затем планировали протащить микрофонный кабель вниз, в подвал, – вспоминал офицер-техник, руководивший этой операцией. – Я внимательно изучил место в подвале, куда собирался вывести кабель, а потом принялся сверлить отверстие под углом, предварительно определив положение этого помещения по отношению к подвалу. Однако сверло вышло на 30 см в стороне от нужного места. Присутствующий при этом офицер-оперативник заметил: «А вы промахнулись!» Я ответил: «Черта с два удастся идеально просверлить в подвале канал длиной 35 м, да еще и в чужом городе. Я думаю, что у меня получилось совсем неплохо», – и тут мы быстро нашли способ скомпенсировать отклонение отверстия.

Некоторые особо ловкие и опытные офицеры-акустики для решения возникавших технических проблем использовали свои собственные разработки. В некоторых мероприятиях применялись специально созданные инструменты и приспособления для установки спецтехники. Так, «тихий молоток» использовался для восстановления мест вскрытий, таких как плинтусы и лепные украшения комнат. Это устройство представляло собой полую трубку с массивным, тяжелым плунжером, двигающимся внутри. «Тихий молоток» позволял почти бесшумно поставить гвозди обратно на место, не оставляя на них следов инструментов{314}.

Как-то один изобретатель OTS сделал новый внешний кожух-чехол для микрофона подслушивания. Изобретатель гордился своим усовершенствованием, которое, однако, приобрело несколько неоднозначную репутацию у его коллег-акустиков. Дело в том, что офицеры-техники постоянно сталкивались с трудностями во время монтирования микрофона в предварительно изготовленное отверстие, которое часто сверлилось практически до стены помещения, предполагавшегося к прослушиванию. После установки в просверленный канал напротив крошечного выходного отверстия в стене микрофон по разным причинам мог сдвинуться в сторону. И если микрофон располагался неправильно, качество звука ухудшалось. Решение было найдено: для микрофона придумали специальный кожух из латекса, который позволял точно зафиксировать микрофон напротив выходного отверстия в стене.

По мере получения ценной разведывательной информации с помощью подслушивания у техников росла уверенность в приобретаемых навыках и опыте. Среди установщиков спецтехники и их руководителей утвердилась мысль: «Если можно получить доступ, то любая цель нам под силу». В определенном смысле это напоминало развитие по спирали. Сложные для установки спецтехники объекты требовали больших навыков и опыта, что затем использовалось уже для работы на других, еще более сложных объектах.

Увеличение количества необычных оперативно-технических мероприятий потребовало более совершенного установочного инструмента и оборудования. Сверление микрофонных отверстий стало обязательным навыком для офицеров-акустиков. Такие отверстия для микрофонов и радиозакладок сверлились вертикально, от потолка вниз, или наоборот, из подвала вверх, ну и, конечно, горизонтально, внутри стен. Когда техники не могли проникнуть внутрь комнаты, чтобы установить спецтехнику, они сверлили смежную с этим помещением стену. Подобная операция была довольно опасным делом, поскольку техники буквально «вслепую» сверлили стену, не зная ее толщины и не представляя, что их ждет по ту сторону.

Кроме вероятности просверлить стенку насквозь, установка микрофона таила в себе и другую опасность – шум. Электродрель считалась быстрым, но крайне шумным инструментом. Ее нельзя было использовать ночью или для сверления стены, за которой кто-то мог находиться. Ручная же дрель работала медленно и не годилась для работы с твердыми строительными материалами. Для уверенного и безопасного сверления необходимо время, иногда несколько дней, особенно, если планируется установка нескольких комплектов спецтехники.

В типичной операции по установке микрофона техники начинали сверление отверстия размерами около 10 мм, что немного больше диаметра микрофона, и далее продолжали сверление практически до поверхности стены помещения, которое предполагалось прослушивать. В этой части стены изготавливалось крошечное отверстие, около 1 мм, которое было трудно заметить на поверхности. Такое отверстие создавало хороший звуковой канал для уверенного контроля человеческого голоса.

Оборудуя сквозное отверстие для микрофона, техники часто не могли точно определить, как близко сверло находится от противоположной поверхности стены. Даже самые опытные техники старались действовать крайне аккуратно, руководствуясь интуицией, чтобы не просверлить стену насквозь. Если бы такое произошло, то ситуация могла развиться самым непредсказуемым образом. На полу в другой комнате могли оказаться куски штукатурки и другой строительный мусор. «Если мы не знали толщину стены, то во время сверления отверстия не было уверенности в том, насколько близко сверло подошло к поверхности, – вспоминал один техник-акустик. – Медленно продвигаясь сквозь стену, мы больше всего боялись, что кто-то нас заметит. Иногда мы шутили, что наша операция подслушивания могла превратиться в мероприятие по визуальному контролю, если наше большое сверло прошло бы насквозь и в стене образовалось довольно большая дыра, в которую можно было смотреть».

Был случай, когда техники неосторожно просверлили отверстие насквозь и, заглянув, увидели чей-то глаз, который смотрел на них с любопытством. В другой раз техники просверлили отверстие в квартиру советского сотрудника. И через несколько минут советский дипломат ворвался в квартиру и начал неистово вопить, что соседям нужно быть поаккуратнее, если они решили повесить на стену картину. Хозяин квартиры, оперативный офицер ЦРУ, принес свои извинения и уверил дипломата, что его рабочие в будущем будут более осторожными.

Такие ошибки в работе техников могли привести и к провалу всей операции. Как-то раз акустик сверлил отверстие для микрофона, и неожиданно образовалась большая дыра в стене помещения советского торгового представительства. Не было никакой возможности исправить эту ошибку, и не оставалось ничего другого, как доложить руководителю резидентуры о возникшей проблеме.

Бригадир акустиков рассказал резиденту: «У нас есть отличное отверстие в стене для акустического контроля». Резидент ответил, что это замечательно. Но техник объяснил, что отверстие слишком отличается от всех просверленных ранее, и в первую очередь – своим размером.

Резидент заорал: «Немедленно убирайтесь из страны, и чтобы я вас больше здесь никогда не видел!» Он кричал так громко, чтобы его услышали все сотрудники бригады, и никто не посмел даже думать о каких-то аргументах в свое оправдание. Один из стоявших за дверью техников прошептал: «Просто у кого-то нет чувства юмора».

Когда через неделю резидент успокоился, его посетил офицер OTS, который предложил повторить попытку, учитывая оперативную важность этого советского объекта. На этот раз резидент потребовал гарантий от ошибок и, получив их, разрешил провести еще одну операцию. Мероприятие было проведено безо всяких проблем.

Через несколько дней техники вдруг услышали через отверстие в стене разговор двух советских сотрудников. Было не совсем ясно, кто эти сотрудники – офицеры поисковой бригады КГБ или персонал торгового представительства. Когда они тщательно осматривали стенку с дырой, техники ЦРУ, затаив дыхание, ожидали, что же произойдет дальше.

«Посмотрите-ка на это, – сказал один из сотрудников торгпредства. – Черт возьми, откуда здесь такая дыра?» «Ее не должно быть в этом месте, – ответил другой. – Хорошо, давай поскорее заделаем дыру, и дело с концом». Техники с облегчением услышали, как бригада строителей заделала дыру, не заметив выше другое, крохотное отверстие на расстоянии всего пары сантиметров. На этот раз был удивлен даже сам резидент ЦРУ.

Чтобы избежать излишнего шума и пролома стены, техники часто сверлили микрофонное отверстие с помощью дрели с малой скоростью. Дрель удерживалась большим и указательным пальцами, чтобы чувствовать давление сверла и сразу определить, когда сверло будет достаточно близко к поверхности, чтобы вовремя остановиться.

Проблема измерения толщины стены во время сверления была частично решена с помощью одного из самых «умных» инструментов OTS{315}. Принцип его работы не был новинкой, однако в оперативных целях он применялся впервые. Основой прибора был счетчик Гейгера, который подсчитывал количество заряженных частиц, отраженных от стены. Крошечный радиоактивный источник испускал устойчивые гамма-импульсы, часть которых отскакивала от стены и фиксировалась приемником. Техники измеряли счетчиком число импульсов, которое было пропорционально толщине стены. Более тонкая часть стены отражала меньшее число импульсов и наоборот. Был сделан шаблон, по которому можно было оценить приблизительную толщину оставшейся части стены. Более сложная версия этого прибора позже применялась подразделениями безопасности в аэропортах для просмотра багажа и людей.

Когда OTS приспособила эту новинку для своих мероприятий в 1970-х гг., приборы, основанные на явлении обратного рассеивания, уже широко использовалось в промышленности, в первую очередь для контроля качества. «Этот метод применялся в производстве бумаги, чтобы контролировать ее толщину, – объяснял Мартин Ламберт, инженер, который помог спроектировать эту систему. – При использовании техники обратного рассеяния толщина могла измеряться непрерывно. Пока вторичная радиация оставалась на том же уровне, выпускаемый продукт был хорош. Если же показатель счетчика Гейгера изменялся, то приходилось останавливать производство. Мы хотели использовать тот же самый принцип, чтобы измерить расстояние до поверхности стены, которую мы не могли видеть».

По заданию OTS инженеры разработали измерительную систему, которая устанавливалась напротив микрофонного отверстия в стене. Техники сверлили стену на определенную глубину и затем производили измерения. В процессе работы электромеханический самописец делал отметки толщины стены, и так продолжалось до момента, когда толщина стены становилась минимальной. Со временем некоторые техники настолько освоили новый процесс измерений, что могли судить о глубине сверления исключительно по щелчкам прибора. Чем быстрее или медленнее были щелчки, тем толще или тоньше была стена. Такие тренировки проводились и в темноте, когда по соображениям конспирации требовалось уменьшить или убрать освещение.

«Я только прислушивался к щелчкам, сверля стену. Счетчик располагался на полу с подключенным кабелем, – рассказывал Мартин, опытный офицер-техник. – Через некоторое время щелчки становились реже, и я понимал, что надо быть осторожнее». Такие измерения помогали избегать пролома стены при сверлении. Методика была принята с энтузиазмом многими техниками, работавшими в самых разных уголках мира.

Вторым новшеством, позаимствованным из промышленности, была «Пескоструйка». Гладкое покрытие стены после нанесения штукатурки представляло собой особую проблему для акустиков. Оказалось, что почти каждый дипломат, который был объектом операции по слуховому контролю, работал в офисе или снимал квартиру с оштукатуренными стенами. Чтобы сделать отверстие в штукатурке, требовалось крайне осторожное давление при сверлении, но часто, независимо от того, как аккуратно работал техник, давление сверла приводило к появлению осколков с другой стороны стены. Маленькие кусочки отвалившейся штукатурки были самой очевидной уликой для любого сотрудника службы безопасности при осмотре помещений.

Для решения этой проблемы OTS подготовила и направила инженера под коммерческим прикрытием, чтобы не расшифровать участие ЦРУ. В качестве образцов были взяты кирпичи, куски бетона, керамической плитки и другие материалы; все было аккуратно упаковано в пластиковые контейнеры, с которыми инженер ЦРУ колесил по стране в поисках наилучшего способа их сверления.

Он посетил большое количество крупных и мелких компаний, где консультировался с каждым, кто что-то знал о сверлении особо твердых материалов. На вопросы, для чего это нужно, инженер отвечал, что его компания ищет технологию изготовления точных отверстий размерами до одного миллиметра в строительных конструкциях.

Инженер OTS побывал в компаниях, где делали отверстия в монтажных электронных платах, а также навестил ученых в лабораториях, работающих с микроволновой техникой. В глубинке штата Нью-Йорк ему попалась компания, которая работала с бетоном и могла бы ему помочь. Один из инженеров сказал, что фирма использовала небольшие устройства управляемого взрыва. Эта технология была новинкой, но идея использовать взрывчатые вещества не подходила для тайных дел OTS.

В конце концов инженер нашел частную научно-исследовательскую лабораторию на юге США, где его познакомили с ученым с репутацией необыкновенного изобретателя. Его существующие наработки не могли быть практически применены OTS, но ученый хотел двигаться вперед и попросил оставить ему образцы строительных материалов. Поскольку дальше ехать было некуда, инженер ЦРУ охотно оставил ученому свой тяжелый багаж. Возвратившись в Лэнгли, инженер сообщил, что есть некоторое продвижение в поиске нового способа сверления.

Неожиданно через несколько недель ученый сообщил, что нашел решение, и инженер ближайшим же рейсом вылетел к нему.

В своей лаборатории ученый восстановил старую установку, которую ранее использовали стоматологи. В установке применялось особо тонкое сопло, через которое под большим давлением воздуха подавался поток крохотных частиц окиси алюминия – с их помощью дантисты делали отверстия в эмали зубов. Такая технология устраняла дискомфорт, возникающий от сверления классическими стоматологическими сверлами, но после жалоб пациентов на вкус алюминия во рту эта разработка не получила развития, и о ней забыли.

Инженер и ученый начали эксперименты. Они проделали отверстия в стакане, в бетоне, в штукатурке и даже в керамической плитке. Ни один из строительных материалов не остался без тестирования, и в результате были получены идеальные и точные отверстия в каждом образце. Ученый и инженер были в восторге от полученных результатов. «Получилось! Была решена проблема ошметков штукатурки. Но это не все, что нам нужно», – сказал инженер ошеломленному ученому.

Потом инженер подробно рассказал о том, что точные и чистые отверстия сами по себе еще не решают проблему, поскольку во время сверления брызги алюминиевых частиц и штукатурки могут попадать через отверстие в другую комнату. Получалось, что после создания превосходного отверстия в стене, в соседнем помещении все покроется слоем пыли – пол, ковры, мебель и документы, и это сразу заметят сотрудники офиса или жильцы квартиры.

Ученый внимательно слушал и задавал вопросы уже по существу оперативно-технических мероприятий и специальных инструментов, которые для них требовались. Наконец он спросил: «Я могу продолжать работу в этом направлении?»

Инженер с готовностью согласился. Он подумал, что ученый уже зарекомендовал себя настоящим исследователем и продемонстрировал свой потенциал изобретателя. К тому же он был практически завербован, поскольку имел ясное представление о технологии секретных оперативно-технических мероприятий. И если бы инженер был руководителем всего проекта, процесс вербовки можно было оформить на месте.

Несколько дней спустя секретарь OTS получил довольно загадочное телефонное сообщение от ученого: «Передайте моему другу – пусть приезжает и посмотрит, как можно двигаться дальше». На следующий же день инженер наблюдал, как ученый приспособил дополнительный шланг к устройству, которое было установлено в предварительно сделанное отверстие для последующего сверления крохотной сквозной дыры в стене. Все пространство вокруг отверстия и за его пределами окружал пластиковый кожух. С другой стороны кожуха торчал дополнительный шланг, который соединялся с фильтром пылесоса. Частицы после столкновения со стеной уносились обратно в фильтр пылесоса. После фильтрования не было никакой пыли! В трубе находился выключатель типа шарика от настольного тенниса с фотоэлементом напротив. «Это приспособление работает как выключатель, – объяснил ученый. – Итак, как только газ поступает в сопло для сверления отверстия, он создает давление в трубе и приподнимает шарик. Во время сверления газовый поток постоянно поступает в сопло, и шарик находится в верхнем положении. Как только во время сверления сопло выходит наружу стены, давление в трубе понижается, шарик опускается, срабатывает фотоэлемент, который выключает всю систему».

Проблема пыли во время мероприятия была решена вместе с созданием точного и крошечного отверстия в слое штукатурки. Инженеры OTS повторно собрали это новое устройство уже в переносном варианте и назвали его «Пескоструйка». Гелий заменили сжатым воздухом и увеличили выходную скорость струи. Вся установка с принадлежностями уместилась в стандартном атташе-кейсе.

Как только «Пескоструйка» получила сертификат, инженеру дали задание продемонстрировать эту систему сотрудникам OTS в резидентурах. Скептически настроенные техники уже не раз собирались для демонстрации «последней новинки из Лэнгли». Многое из того, что ранее присылали из Центра, приобрело репутацию красивых, но бесполезных игрушек.

В начале своего выступления инженер подробно описал новую систему и объяснил, как она работает. Затем настроил ее и показал в действии. Он начал сверлить крошечные отверстия в материалах, которые чаще всего дают осыпание покрытия стен при сверлении обычными инструментами. Каждое полученное крошечное отверстие было точным и чистым, без трещин и сколов. Но прежде чем демонстрация закончилась, руководитель подразделения акустических операций прервал показ и сказал: «Я достаточно увидел, и завтра мы используем эту штуку в мероприятии. Готовьте систему – поедете со мной». Инженер был ошеломлен. Мало того, что он никогда не участвовал в секретных мероприятиях, его «Пескоструйка» ранее никогда не применялась в оперативной работе.

Три последующих дня оказались самыми напряженными для инженера. Однако операция с его участием прошла гладко. Теперь, когда его презентация была дополнена настоящим боевым испытанием новой системы, инженера направили в другой регион для демонстрации разработки техникам и всем заинтересованным офицерам ЦРУ. Но самым главным результатом операции были те острые ощущения, которые испытал инженер. Как и его друг-ученый, инженер был во власти сильных эмоций от участия в тайных операциях. Вернувшись в США, инженер провел еще несколько показов, а затем перешел работать из лаборатории OTS в подразделение установщиков техники акустического контроля.

Тем временем системы подслушивания совершенствовались, число типов радиопередатчиков, источников электропитания, микрофонов и монтажных инструментов увеличивалось, и техникам уже потребовалось дополнительное обучение для сборки, настройки и проверки нового оборудования. Эпоха самоучек и радиолюбителей закончилась. Освоение техники акустического контроля «по ходу дела» уступило место более строгому и формализованному следованию инструкциям.

«Если бы мы уйдем из разведки, то будем грабить банки», – сказал Антонио («Тони») Мендес, один из трех сотрудников OTS, которых наградили в ЦРУ в 1997 г. званием «Новатор»{316}. Никакие другие этапы операции по установке техники акустического контроля не давали более сильного прилива адреналина, чем тайное проникновение в охраняемое помещение. Это называлось «тихий заход»