Виктория Борисовна Дьякова - «Тигр» охотится ночью

«Тигр» охотится ночью 1180K, 228 с.   (скачать) - Виктория Борисовна Дьякова

Виктория Дьякова
«Тигр» охотится ночью

© Дьякова В.Б., 2012

© ООО «Издательство «Вече», 2012


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)


1

Гуков[1] выбили с высоты, когда уже начало темнеть. Густой трехъярусный тропический лес покрывал местность, на которой только что кипело сражение. Мокрые от дождя деревья возвышались до самых небес и были окутаны легким туманом.

– Много убитых? – Наталья повернулась к санинструктору Гэри Ломбертсу, подошедшему сзади.

– Хватает, док, – кисло скривился тот.

– Из каких частей?

– В основном из пятьсот второго сто первой воздушно-десантной. Их больше всех потрепали…

– Ясно, – кивнула Наталья. – Раненые?

– Раненых немного, с десяток примерно. Тяжелых – шесть. Том сказал, что ночевать будем здесь, – передал Ломбертс приказ командира роты. – А утром, как рассветет, двинемся к посадочной зоне, вырубленной среди деревьев ниже по склону. Это порядка пятидесяти метров от вершины холма, но сейчас идти туда опасно.

– Я поняла. Раненых сейчас осмотрю. А всех погибших, Гэри, надо снести в одно место… Думаю, вон туда, – Наталья указала на два росших неподалеку молодых деревца. – И прикройте их плащ-палатками, чтобы не мокли.

– Да им теперь все равно…

– Выполняйте, – строго прервала она его возражения. – И поторопитесь: скоро совсем стемнеет.

– Есть, док.

Под ногами что-то зашуршало. Наталья опустила голову и замерла: из-под корней поваленного рядом дерева выскользнула небольшая зеленая змея и, скрутив тело кольцами, встала в стойку прямо напротив нее.

– Не шевелитесь, – прошептал санинструктор. – Может, сейчас уползет. Побеспокоили мы ее, видно…

– Ядовитая? – еле выдавила из себя Наталья, ощутив, что даже горло пересохло от страха. «Надо же, только что гуки вокруг палили, и – ничего, – мелькнула неожиданно смешливая мысль, – а тут всего лишь змея какая-то, однако я словно к земле приклеилась».

– Они тут все ядовитые, – все так же негромко ответил Гэри. – А это – бамбуковая гадюка. Один укус – и поминай, как звали. Проклятие!..

– Чего уставились?! Ломбертс, обделался, что ли?! – Вовремя подоспевший капитан Роджерс подхватил с травы брошенную кем-то лопату и быстрым движением разрубил змею пополам, вогнав лезвие орудия глубоко в землю. – Ты ждал, чтобы она дока укусила?! – вновь набросился он на санинструктора. – Сколько раз всем говорил: встретил змею – убивай немедля! Иначе рано или поздно она подкараулит в другом месте.

– Благодарю, кэп. – Наталья оцепенело и неотрывно смотрела, как извивается и дергается разрубленное надвое змеиное тело, как пасть гадюки распахнулась в агонии, извергая брызги яда.

– Здесь водятся тридцать три вида змей, док, – приблизился к ней капитан Том Роджерс, – и тридцать один из них – смертельно ядовиты. Поэтому приходится проявлять некоторую предвзятость – бить всех без разбору.

– Да, да, я понимаю… – Наталья почувствовала, как по спине покатились струйки горячего пота.

Отбросив лопату, Роджерс поправил шляпу с тигровой нашивкой. Намокнув от дождя, эмблема сто первой дивизии ВДВ съежилась, тогда как надписи над ней – «Сила Тигра» и «recon» (то есть «разведывательный»), – напротив, растянулись и неестественно скособочились.

– Идемте, док, – кэп крепко взял Наталью за локоть, – а то у меня там второго уоррента здорово покалечили – всю интимную сферу вдрызг разнесли. – Он криво усмехнулся: – Крови много потерял, пребывает в шоке и никому не дается. Может, хоть вам удастся его угомонить.

– Да, да, идемте, конечно, – с трудом оторвав взор от издыхавшей гадюки, Наталья кивнула и поспешила за капитаном.

– Я слышал, мэм, вы из России? – спросил Роджерс, помогая ей перебраться через поваленную корягу. – Давно?

– Да уж пятнадцать лет как, – слабо улыбнулась она в ответ.

– Не жалеете?

– О чем? Что меня там не повесили? Или не поставили к стенке? – Наталья пожала плечами: – Кто ж о таком пожалеет? Я ведь из так называемых «бывших». Классовый враг, словом.

– То есть просто выбора не было?

– В каком смысле?

– Ну, раз здесь оказались…

– А меня, кэп, никто сюда насильно не отправлял, я здесь по собственному желанию нахожусь. Параллельно, параллельно кладите! – крикнула она на ходу санитарам, переносящим тела погибших, и снова повернулась к Роджерсу, как бы в ожидании следующего вопроса.

– Не страшно? – Во взгляде покрасневших от усталости серых глаз капитана читался неподдельный интерес.

– Страшно, – призналась Наталья, опустив голову. – Но мне не привыкать. Я с юных лет на войне.

– В Европе воевали? – высказал он догадку.

– Да. От Сталинграда до самого Берлина дошла.

– А я воевал добровольцем в Арденнах, мэм…

Раненый уоррент лежал на земле. Подле него, пытаясь хоть чем-то помочь, суетились несколько солдат и два санинструктора. Парень был сплошь в крови, штаны напрочь разодраны. Два солдата держали его за руки. Один санинструктор, стоя на коленях у головы раненого, держал его за мочки ушей. Еще несколько солдат стояли в отдалении, настороженно оглядывая окрестности: обеспечивали таким образом прикрытие. На всякий случай.

– Ну что? Морфий ввели? – спросил капитан санинструктора.

– Нет, сэр, – хмуро отрапортовал тот. – Не дается…

– Ну, вот сейчас док вам поможет, – Роджерс кивнул на Наталью.

– Почему до сих пор не остановили кровь и не ввели лекарства?! – Наталья строго взглянула на санинструкторов.

– А вы попробуйте сами, док, – огрызнулся один из них.

– Не подходите, не подходите ко мне… Я хочу умереть… – беспрерывно шептал раненый. – Все равно мне теперь не жить…

– Прекратить истерику! – нарочито грубо прикрикнула на него Наталья, после чего присела рядом на корточки и склонилась над раной.

– Сейчас взбрыкнет, – обреченно вздохнул ближний санинструктор, – и вы, док, как пушинка улетите…

– Отставить разговоры! – резко оборвала Наталья болтуна.

К всеобщему удивлению, десантник действительно успокоился и теперь лежал неподвижно, лишь напряженно наблюдая за каждым движением доктора.

– Что же это вы, уоррент, не позволяете медикам оказать вам помощь? – перешла на нейтральный тон Наталья. – Совсем спятили? Это же форменный саботаж. Предательство, если хотите… Ведь ваше сопротивление врагам лишь на руку. Они же и хотят как можно больше наших солдат уничтожить, а вы им помогаете…

– Так чего ж зазря мучиться, док? – негромко ответил раненый, проглотив слюну и облизнув потрескавшиеся, пересохшие губы. – Все равно ведь мне конец. Не сегодня, так завтра…

– Какой еще конец? Опять что-то напридумывали? – В голосе женщины прозвучал упрек, смешанный с возмущением. – Вот если будете продолжать себя так вести, тогда точно конец наступит… – Она наклонилась ниже и приказала санинструктору: – Посветите мне! – После непродолжительной паузы мягко проговорила: – А я, кстати, ничего особо страшного и не вижу. Да, пах разворочен, но осколок, судя по всему, прошел по касательной, так что яички лишь слегка пострадали. Вы из-за этого переживаете? – Наталья бодро взглянула на парня. – Не беспокойтесь: в госпитале все ваше хозяйство пришьем на место, и оно срастется как миленькое! Если, конечно, ерундой не будете страдать да собственную психику надрывать.

– У него невеста в Массачусетсе, боится ей признаться, – поведал один из санинструкторов.

– Так, может, и признаваться-то ни в чем не придется, – улыбнулась Наталья. И, подмигнув раненому, спросила: – Ну так что: делаем уколы или продолжаем и дальше хныкать?

– Уговорили, док, – устало прикрыл тот глаза, – лечите…

– Принесите мне, чем можно руки обработать, – распорядилась Наталья, повернувшись к санинструктору, – я сама сделаю перевязку.

– Док, а правда, что у меня все заживет? – снова подал голос уоррент.

– Правда, – решительно заверила его женщина. И тотчас нахмурилась: – Если только заражения крови сейчас не получим из-за вашей глупой паники. Гэри, – обратилась она к помощнику, – срочно введите ему морфий.

– Есть, док.

– Свет опустите ниже. Вот так… – Аккуратно собрав ткани мошонки воедино, Наталья обернула их перевязочным материалом, наложила повязку и, отерев рукавом выступившую на лбу испарину, поднялась и распрямила затекшие плечи. – Всё. Теперь кладите его на носилки, – приказала она санинструкторам, – и несите в госпитальную палатку. Инъекции антибиотика – через каждые четыре часа, обезболивающего – через шесть. Заполните бирку, и завтра – первым рейсом в эвакуацию! Да, и давайте ему пить как можно чаще.

– Смотрите-ка, он улыбается! – удивленно воскликнул Ломбертс. – А ведь только что выл белугой!

– Так, может, Боб, ты теперь и в Массачусетс не поедешь, а? – подмигнул раненому Роджерс. – С доком останешься? Тем более она все твои причиндалы уже видела. Да и врач к тому же, всё надежнее…

– Я подумаю, сэр, – в тон ему ответил тот.

– Погибшие перенесены? – слабо улыбнувшись в ответ на разговор мужчин, осведомилась Наталья у Ломбертса.

– Так точно, док.

– Идемте, я посмотрю.

Дождь лил все обильнее и пуще. Меж двух деревьев возвышался штабель из мертвых тел: в пять рядов высотой, в каждом ряду по десять трупов. От такого числа погибших у Натальи больно защемило сердце. Нет, привыкнуть к смерти невозможно, сколько с ней ни сталкивайся!..

Гэри машинально поправил концы брезента, прикрывавшего «штабель» от дождя.

– Нормально, – вздохнула Наталья. – Завтра их заберут.

– Вы промокли и замерзли, док, – вынырнул из дождевой завесы Роджерс. – Думаю, до утра погода не изменится. Приглашаю вас в мою палатку. У меня есть горячий шоколад.

– Благодарю.

Кап-кап-кап… Звук монотонно капающей жидкости перебивал шум дождя за тонкими стенками палатки.

– Это кровь. – Наталья взяла из рук Роджерса стаканчик с горячим шоколадом и присела на складной стул, обтянутый брезентом.

– Да, – кивнул он.

Кровь вытекала из ран еще не успевших окоченеть мертвых тел, просачивалась сквозь укрывавшие их плащ-палатки и скапливалась на пончо, подстеленное под «штабель». Сверху она капала на тех, кто находился ниже, и постепенно опускалась до земли, где, смешавшись с дождевой влагой, собиралась в лужицы, из которых вытекали небольшие ручейки, бежавшие сейчас мимо приподнятого полога палатки. Даже ночью было видно, что это ручейки именно крови. Дождь усиливался. Кровавые ручьи грозили превратиться со временем в поток.

– Надо бы поспать, док, – капитан присел на вещмешок рядом. – Денек сегодня выдался трудный, да и завтрашний вряд ли окажется легче…

– Я не смогу уснуть, – глухо проговорила Наталья, наблюдая, как на земле булькает и пенится кровь.

– Дома вас кто-нибудь ждет? – Блеснул огонек зажигалки, кэп закурил сигарету и протянул пачку «Кэмел» собеседнице.

– Нет, спасибо, – Наталья отрицательно мотнула головой, – я не курю. И дома никто не ждет, – призналась она после короткой паузы, криво усмехнувшись. – Кому нужно ждать такую женщину, как я? С опасной работой да тяжелым характером?..

– Могли бы найти работу попроще. – Он сунул пачку сигарет в карман.

– Не получилось. Да и не хотелось, если честно.

– Неужели у вас даже родных нет?

– Есть. Сестра. Но в отличие от меня она вернулась домой, в Россию. А других родственников у меня и впрямь нет. Родители умерли давно, еще до той войны. Я тогда была совсем маленькой.

– Я тоже один остался. – Роджерс затянулся сигаретой, опустил глаза. – С женой развелись недавно, три месяца лишь прошло. Загуляла она, пить крепко стала. И утром пьяная, и вечером лыка не вяжет… Детей у нас не было. Жена не хотела. Говорила: тебя убьют, как я с ними одна, мол? Все мечтала найти такого, чтобы всегда дома, при ней был. Теперь, может, и найдет, если не сопьется окончательно… А родители мои тоже умерли, когда я маленьким был. Бабушка вырастила. Но и она умерла пять лет назад. Рак. – Он наклонился, достал откуда-то флягу и две железные кружки, показал Наталье. – Бурбон, док?

– О’кей, – кивнула она.

Кэп плеснул в кружку коричневатую, слегка отдающую табаком жидкость, протянул ей. Потом налил себе.

– Не так, не так! – схватил он женщину за руку, увидев, что та вознамерилась выпить содержимое кружки одним залпом. – Это же бурбон! Его сперва в руках погреть надо как бренди, как коньяк, потом встряхнуть и лишь после этого пить маленькими глотками. Торопиться не нужно, док. Иначе просто напьешься и не получишь никакого удовольствия.

– А если медленно, то напьюсь с удовольствием? – скептически усмехнулась Наталья. Танцующий в печке красноватый огонек отражался в ее кружке, рябясь на поверхности напитка.

– За то, чтобы остаться в живых, док! – стукнулся с ней своей кружкой Роджерс.

– За то, чтобы вы остались в живых, кэп, – поправила его Наталья. – Мне-то легче: я у вас бываю наездами, а вы постоянно здесь.

– Когда мне сказали, что вы к нам больше не приедете, я не поверил. – Роджерс сделал крохотный глоток бурбона. – Признаться, я ждал вас, док. Вы словно добрая весточка из другой жизни – мирной, спокойной. Той, что была раньше. Которой теперь, к сожалениию, нет, и неизвестно, наступит ли она когда-нибудь снова.

– Я тоже хотела скорее вернуться сюда. – Наталья быстро взглянула на кэпа и отвернулась.

Перевитый двумя змеями черный жезл Меркурия с серой буквой «S» посередине, знак военной медицинской службы США, в свете тусклого огня казался на рукаве темно-зеленой униформы размыто-бордовым. Она, старший лейтенант Красной армии, переводчица генерала Шумилова, а ныне – капитан американского медицинского корпуса, оказалась в кишащих змеями джунглях Индокитая и находится сейчас близ местечка Плейми, расположенного рядом с долиной Иадранг. Надо же, название какое мудреное! Почти как Секешвехервар. Подумать только: а ведь в сорок пятом… Впрочем, может, все к тому и шло?

– Правда, док? – Роджерс положил руку Наталье на плечо.

И она, почувствовав тепло его пальцев, замерла, боясь невзначай шевельнуться. Из согретой руками кружки с бурбоном исходил дивный аромат ванили, смешанный с тонким древесным запахом, который невольно напомнил Наталье хвойный бор вокруг дачи под Лугой, где прошло ее детство. Она закрыла глаза…


2

То утро в Париже было холодным и серым. Наталья не решилась явиться в Версаль без предупреждения, хотя и отчетливо помнила адрес, который назвала ей фрау Ким во время их короткой встречи в 1945 году на Балатоне. Поэтому для начала нашла нужный номер в телефонном справочнике и позвонила по нему. Не повезло: домоправительница Женевьева ответила, что мадам де Монморанси уже уехала в клинику.

– Что передать мадам? Как ваше имя? – допытывалась Женевьева в трубку.

– Благодарю, ничего передавать не нужно. – Наталья не отважилась спросить телефон клиники, резонно понадеявшись все на тот же справочник.

– Хорошо. До свидания. – Из телефонной трубки понеслись короткие гудки.

В гостиничном номере, выходившем окнами на Эйфелеву башню, Наталья снова зашелестела страницами, одновременно вращая телефонный диск. Найдя с третьей попытки то, что ей было нужно, она, набросив пальто, выскочила из номера и поспешила к метро.

Два коротких перегона под землей до площади Этуаль, и вот она – улица маршала Ланна! Мечта, доселе казавшаяся несбыточной, приблизилась вдруг настолько, что буквально захватило дух. То, о чем мечталось во время войны и долгие годы после нее, то, ради чего была оставлена Родина, неожиданно начало обретать осязаемые очертания. Всего десять минут ходьбы от метро, и вот Наталья уже стоит перед ажурной оградой клиники. Сейчас она снова увидит фрау Ким! Фрау Ким хотела, чтобы Наталья называла ее «мамой». Фрау Ким называла Наталью «дочкой». Фрау Ким была для Натальи едва ли не единственным в мире близким и родным человеком. Она выжила там, в Берлине, и от предвкушения скорой встречи с фрау Ким сердце захлебывалось от радости.

Наталья шагнула в вестибюль клиники, едва дежурная медсестра успела распахнуть перед ней широкие стеклянные двери. Быстро прошла к регистрационной стойке. Юная мадемуазель в белоснежной шапочке с эмблемой клиники, кокетливо приколотой к пышным каштановым волосам чуть наискось, посмотрела на раннюю посетительницу с плохо скрытым изумлением: та показалась ей бедно и старомодно одетой, бледной и чересчур взволнованной.

– Доброе утро. Чем могу служить, мадам? – тем не менее вежливо осведомилась она у несколько странной, на ее взгляд, визитерши.

– Я хотела бы видеть мадам де Монморанси, – облизнув пересохшие от волнения губы, негромко, но твердо произнесла Наталья.

Тщательно выщипанные, точно выписанные искусным мастером коричневые брови медицинской сестры медленно всползли на лоб, в ясных голубых глазах отразилось недоумение.

– Мадам де Монморанси? – недоверчиво переспросила она. – Но это, увы, невозможно! – В груди у Натальи похолодело: неужели ошиблась? А медсестра между тем продолжила: – Мадам де Монморанси больше не принимает пациентов. – («Она приняла меня за больную», – мысленно улыбнулась Наталья, испытав радостное облегчение.) – Но в нашей клинике есть много других врачей-специалистов! Вы можете записаться к любому, и вас обязательно примут. А мадам де Монморанси занимается теперь научной и общественной деятельностью и лично оперирует только в самых крайних случаях…

«Еще немного, и она спросит меня, на что я жалуюсь», – мелькнула у Натальи мысль, и она прервала монолог медсестры:

– Я здорова, и с мадам де Монморанси мне необходимо встретиться по личному вопросу. Я звонила ей домой, но мне сказали, что она уже выехала в клинику. Как мне пройти к ней? Или вы сами доложите о моем визите?..

– Я бы с удовольствием проводила вас к мадам де Монморанси, – медсестра смущенно поправила шапочку, – но она еще не приехала. И хотя всегда появляется ровно в десять, сегодня почему-то задерживается. Возможно, внеплановые визиты по пути на работу. Подождите здесь, – девушка указала Наталье на кожаный белый диван у окна, – думаю, мадам скоро приедет. Если бы ей предстояло задержаться где-то надолго, она непременно предупредила бы.

– Благодарю.

Расстегнув пальто, Наталья отошла от регистрационной стойки и присела на краешек дивана. Заметив, что медсестра рассматривает ее из-за стекла с явным любопытством, грустно подумала: «Ну да, чего ж не попялиться на сирую и убогую? Я ведь, чай, не по парижской моде одета: все тряпки в Питере на Невском куплены. В чем из дома ушла, когда машина НКВД подкатила, в том сюда и приехала…»

По серому мраморному полу гулко распространился стук каблучков. Это к стойке прошествовала еще одна медсестра – в идеально отглаженной белоснежной униформе и с папкой документов в холеных руках. Проходя мимо Натальи, она бросила на нее надменно-любопытный взгляд, а потом вполголоса заговорила о чем-то с «регистраторшей».

До Натальи донеслись приглушенные обрывки фраз:

– …ждет мадам де Монморанси… странная она какая-то…

– …так сюда и обращаются в основном странные… а то и вовсе сумасшедшие…

Снова застучали каблучки: сменив принесенные документы на те, что вручила ей юная мадемаузель за стойкой, вторая медсестра бодро поднялась по лестнице на второй этаж. Наступила относительная тишина: наверху слышались невнятные голоса, но вниз никто больше не спускался.

Часы в холле клиники пробили половину одиннадцатого утра. Едва бой стих, с улицы послышался шум тормозящей машины, и Наталья посмотрела в окно: на территорию клиники въехал красный «пежо». Медсестра за стойкой тотчас вытянулась в струнку, но даже и без этой ее реакции Наталья догадалась: прибыла фрау Ким. Или – мадам де Монморанси, как ее теперь называют.

Подъехав прямо к крыльцу, автомобиль остановился. Из боковой комнаты вестибюля клиники тотчас выскочил служащий и, стремглав спустившись по ступеням вниз, предупредительно распахнул нужную дверцу. Наталья, поднявшись с дивана, подошла к стеклянным входным дверям. Сердце замерло…

Из машины вышла женщина в черном норковом манто. Темно-каштановые волосы собраны в узел на затылке. Добро улыбнувшись, она поздоровалась со служащим.

Наталья прижала руки к стеклу, словно хотела уцепиться за него, чтобы не упасть, не потерять сознание. Ибо волна разномастных чувств – радости, отчаяния от всего уже пережитого и, как ни странно, невольного страха перед будущим – захлестнула ее с головой. По щекам покатились непослушные слезы. Наталья попыталась улыбнуться, но губы тоже не слушались – лишь нервно подергивались.

Меж тем Маренн в сопровождении служащего уже поднялась по ступеням, и Наталья сделала шаг назад, отступив в призрачную тень дверного простенка. Она растерянно прижала руки к груди, не зная, какое слово ей произнести первым.

Служащий распахнул дверь, и Маренн вошла внутрь клиники.

– Доброе утро, Клодин, – приветливо поздоровалась она с дежурной медсестрой. – Как обстоят у нас дела?

…На мгновение Наталья перенеслась в холодную промозглую ночь, когда во время сражения на Балатоне вбежала в крестьянскую избу, где находились немецкий штандартенфюрер и его солдаты, и услышала возглас фрау Ким: «Это моя дочка, не трогайте ее!».

Надо же, голос фрау Ким ничуть не изменился. Наталья часто слышала его даже во сне. Только вот не надеялась услышать еще хотя бы раз в жизни…

– Всё в порядке, мадам, доброе утро, – ответила медсестра. – Только…

– Что? – Маренн задержалась у стойки.

– Вот эта… дама, – медсестра повела подбородком в сторону Натальи, – говорит, что ждет вас по личному вопросу.

– По личному?! – Маренн обернулась.

На Наталью взглянули зеленоватые глаза женщины с обожженной фотографии, которую июльской ночью сорок третьего года она забрала у мертвого немецкого танкиста, ее сына. За минувшие почти десять лет эти глаза нисколько не изменились. Наталья вздрогнула и закрыла ладонями лицо. Она знала, что Маренн тоже узнает ее. Не может не узнать. Но она продолжала недвижно стоять на фоне широкого окна, за которым шел мелкий мокрый снег, не отнимая ладоней от лица. Боялась поднять голову и снова взглянуть в эти родные до боли глаза. Боялась не выдержать и расплакаться, хотя слезы и помимо ее воли уже катились градом. Просто Наталья не замечала их.

– Натали… ты?! – негромко спросила Маренн дрогнувшим голосом.

– Здравствуйте, мадам… фрау… – Наталья запнулась, не зная, как правильно назвать стоявшую перед ней женщину. – Да, я приехала. Я наконец-то нашла вас.

– Натали, Натали… – Маренн быстро подошла к ней и, не обращая внимания на сестру за стойкой, обняла, крепко прижав к себе. – Неужели это ты? Я так часто о тебе думала! – Наталья разрыдалась, уткнувшись лицом в теплый, мягкий мех шубы. – Идем, идем со мной, успокойся, дорогая! – Маренн чуть отстранила ее, достала платок и заботливо вытерла слезы с лица, но Наталья увидела, что у нее самой тоже дрожат веки. – Идем в мой кабинет…

Маренн взяла Натали за руку, и они, поднявшись по лестнице, пошли по длинному коридору. Навстречу из палат и кабинетов то и дело выходили врачи и медсестры. Маренн дружески всем кивала, но вежливо отказывала каждому, кто пытался ее остановить: «Прошу, господа, не сейчас. Чуть позже, пожалуйста».

– Входи, – она раскрыла перед Натальей двери приемной.

Из-за стола тотчас поднялась девушка-секретарь:

– Доброе утро, мадам. Звонили…

– Благодарю, Ивонн, но к делам я приступлю чуть позже. А сейчас принесите нам, пожалуйста, кофе и что-нибудь перекусить, – попросила Маренн. – И ни с кем меня пока не соединяйте. Считайте, что меня нет. Ни для кого.

Маренн провела Наталью в свой кабинет. Скинув манто, помогла снять пальто и гостье, потом усадила ее в кресло, ласково обняв за плечи.

– Успокойся, Натали. – Наклонившись, она поцеловала Наталью в лоб. – Теперь мы снова вместе, и все наладится. Где ты остановилась?

– В отеле «Лорд», что у Эйфелевой башни.

– Я знаю, где это.

– Господи! – Наталья прижалась лбом к руке Маренн. – Я думала, мы никогда уже не увидимся! Всякий раз, вспоминая то наше прощание на Балатоне, я ругала себя, что не поехала с вами. Потом я долго боялась даже думать, что могло случиться с вами и Джилл, когда наши вошли в Берлин! Поэтому как только мы оказались в Берлине, я сразу подумала о вас и о Джилл. Сначала ждала, когда дойдем до центра, но потом не утерпела: взяла нашего старика Полянкина… Помните его? – Маренн кивнула. – …Митьку-связиста, еще двух солдат, и вместе мы побежали в Шарите. Я всю дорогу думала: мало ли, вдруг вам помощь нужна? Иванцов кричал, спрашивал, куда мы направляемся, но я ему не отвечала. В итоге свою часть мы обогнали, к каким-то другим нашим прибились. Там, правда, нас тоже все по матери посылали: куда, мол, лезете, не ваше тут место! Но до Шарите мы все-таки добрались. Я вбежала и обомлела: наши там уже! Я чуть сознание не потеряла. – Наталья всхлипнула, вспомнив пережитое. – Потом один переводчик, который больных Красному Кресту передавал, сказал мне, что была здесь какая-то немецкая докторша, красивая такая, но ночью она куда-то исчезла, ушла к своим, видимо. Я поняла, что вы живы, мне стало чуть легче, и вместе с солдатами я отправилась к вам в Грюневальд. Надеялась, что вы там спрятались, и хотела помочь выбраться из города. Правда, и сама не знала – как. Просто думала, что дед Харламыч, увидев вас, все поймет и никому не выдаст. А если потребуется, соврет что-нибудь. Он умеет… И я помнила, как на Балатоне вы мне сказали: Грюневальд, 59. Пришли мы по этому адресу, а там – полный разгром. Все стены наружу выворочены – явно тоже наши уже побывали. И вокруг – никого. Пусто. Я долго по руинам ваших комнат бродила, все представляла, как вы там жили… И как бы мы все вместе могли там жить… Я помню, как штандартенфюрер Йохен сказал мне тогда, при прощании: мы все вас там ждать будем, фрейляйн… Кстати, он жив, Йохен?

– Жив, насколько я знаю. – Маренн отвернулась к окну. – Пока жив. Просто он сейчас в плену, и удастся ли ему выйти на свободу – большой вопрос.

– Я понимаю, – горько вздохнула Наталья. Потом раскрыла сумочку. – Фрау Ким, – она все-таки решилась назвать немку так, как называла во время войны, – там, в Грюневальде, вся зеленая обивка в вашей спальне была срезана, вся мебель разбита… Но на полу я нашла фото Штефана… – Натали протянула собеседнице фотографию в рамке. – Я сразу узнала его. И забрала фото с собой. Стекло, правда, потрескалось, но я не стала менять – сохранила как память. И теперь привезла, чтобы отдать вам… Хотя и сомневалась, что встречусь с вами хоть когда-нибудь…

– Но встретились же! – Маренн ласково провела рукой по волосам гостьи. – Пусть не в Грюневальде, а во Франции, но все-таки встретились. И я очень рада этому. – Она взяла фотографию, вгляделась в изображение под разбитым стеклом и тихо произнесла: – Да, это фото Штефана. Оно стояло у меня в спальне на комоде. – Скулы на лице женщины предательски дрогнули. Видно было, что Маренн всеми силами старается сдержать чувства. – Я уж и не мечтала, что когда-нибудь снова буду держать этот портрет в руках. Спасибо тебе, девочка моя! – Она порывисто смахнула все-таки выступившие на глазах слезы и прижала голову Натальи к своему плечу. – У меня ведь не осталось ни одной его «взрослой» фотографии, только детские. Те, что удалось сохранить здесь, в Версале, нашей домоправительнице Женевьеве. – Женщина крепко прижала фотографию к груди. – Кстати, Натали, тот верный человек, о котором я говорила тебе на Балатоне, находится здесь на награждении вместе со всем экипажем. Если помнишь, в сорок втором, недалеко от Харькова… Ах, я уже и забыла, как называлось то местечко…

– Он говорил – Балаклея, – напомнила Наталья.

– Да, да, точно, – взволнованно кивнула Маренн. – Очень трудное название…

Дверь открылась, и Маренн положила фотографию на свой рабочий стол. Вошедшая в кабинет девушка-секретарь молча поставила на столик у растопленного камина горячий кофе в маленьких черных чашках и легкий завтрак – тонко нарезанный сыр, конфитюр, сливки. Опустошив поднос, так же молча направилась к выходу.

– Благодарю, Ивонн, – сказала ей вслед Маренн и, взяв Наталью под руку, подвела к столику. – Садись, – указала она на кресло рядом с камином. – Тебе обязательно надо поесть, подкрепиться. Силы еще потребуются.

– Вы говорите точно так же, как тогда на Балатоне, – улыбнулась Наталья.

– Я рада, что ты все помнишь. – Маренн расположилась напротив. – Признаться, я очень надеялась, Натали, что твоя жизнь в России все же наладится. Ты приехала сюда одна? Я помню, ты рассказывала мне о сестре. Она жива? Она тоже здесь, в Париже?

– Да, Лиза жива, слава богу, – кивнула Наталья. – Мы бежали все вместе: я, Лиза и наша гувернантка-француженка, жившая в России с дореволюционных времен. Просто они обе остались в Лионе, у родственников Франциски. Лиза не захотела поехать со мной в Париж. Мне кажется, у нее какие-то другие планы, – вздохнула она. – Впрочем, я ведь, кажется, уже говорила вам, что мы с сестрой давно отдалились друг от друга. Живем как чужие люди…

– Да, да, я помню, – сочувственно покачала головой Маренн. – Однако давай не будем о грустном… Лучше я попрошу сейчас шофера отвезти тебя ко мне домой, в Версаль. А Ивонн позвонит в «Лорд» и отменит твой заказ. У тебя в номере остались какие-нибудь вещи?

– Нет, фрау Ким, все мои вещи при мне.

– Ну и отлично. Прости, я пока не смогу поехать с тобой: мне надо хоть немного побыть в клинике. Но я позвоню Женевьеве, и она непременно встретит тебя и поможет разместиться. До моего возвращения ты успеешь и отдохнуть, и даже выспаться. А вечером приедет Джилл, и я познакомлю вас. Думаю, вы подружитесь.

– А вдруг мое присутствие в вашем доме не понравится мадемуазель Джилл? – забеспокоилась Наталья. – Может, мне все же лучше остаться в отеле?

– Выбрось эти глупости из головы, дорогая. – Маренн успокаивающе погладила Наталью по руке. – Джилл редко противится моим решениям. Мы с ней живем почти в полном согласии. Правда, живем вдвоем, увы. Наши мужчины или убиты, или находятся очень далеко от нас. Так что перестань волноваться, все будет хорошо.

– Вы так же говорили и на Балатоне…

– Я рада, что могу сказать тебе это снова.


3

– Мама, я ничего не поняла! – Джилл ворвалась в кабинет Маренн, на ходу стягивая с себя манто. – Я даже не смогла усидеть в министерстве: еле дождалась обеденного перерыва и сразу помчалась к тебе!

– Позвольте, я повешу ваше манто на вешалку, мадемуазель, – предложила свои услуги вошедшая следом секретарша.

– Да, да, конечно, благодарю. – Джилл тряхнула пышными, чуть подернутыми сединой волосами.

– Я перезвоню вам чуть позже, месье Каброль. Да, и обязательно ознакомлюсь с вашим заключением. Всего доброго. – Маренн положила телефонную трубку. – Чем ты так взволнована, Джилл? – Она внимательно посмотрела на дочь.

– Твоим звонком, мама! – выпалила Джилл, дождавшись ухода девушки-секретаря и плюхнувшись в кресло напротив матери. – Насчет женщины, посетившей тебя сегодня. Признаться, я ничего не поняла из телефонного разговора с тобой. Кто она, эта женщина?! Почему ты назвала ее женой Штефана? У него же не было жены!

– Однако в случае с Натали, я думаю, не будет преувеличением назвать ее именно женой Штефана. – Маренн вздохнула, достала сигарету, чиркнула зажигалкой, закурила.

– Но откуда она взялась? Да вдобавок еще русская, как ты сказала. Это же просто бред какой-то!

– Да, она русская, – кивнула Маренн, – но не большевичка. К тому же Натали действительно любила Штефана, и он любил ее.

– Не может быть, – упрямо возразила Джилл и тоже взяла сигарету. Маренн наклонилась вперед, позволив ей прикурить от своей зажигалки. – Ведь ни ты, ни я ничего не знали об этом! Если бы в жизни Штефана действительно произошло столь важное событие, если бы он и впрямь встретил женщину, с которой решил соединить свою судьбу, разве он стал бы скрывать это от нас? Нет, мама, я уверена, что к тебе приходила какая-то самозванка. Или сумасшедшая.

– Штефан просто не успел сообщить нам об этом, – мягко поправила дочь Маренн. – Он встретил Натали летом сорок второго, а уже через год его… не стало. И за это время, если помнишь, он ни разу не приезжал в Берлин. А в письмах, посуди сама, он просто не мог написать о подобном…

– Но… как эта женщина нашла тебя? – Джилл пристально взглянула на мать. – Или ты все же была знакома с ней раньше?

– Да, – кивнула Маренн, – во время войны наши пути с Натали пересекались, причем дважды: под Кёнигсбергом и на Балатоне. После отступления красных из Сталинграда ее призвали в армию, она служила переводчицей. И, кстати, это именно благодаря Натали нам с Ральфом удалось вырваться из русского тыла под Кёнигсбергом. А спустя год уже мне довелось помочь и самой Натали, и раненым солдатам, оказавшимся вместе с ней в окружении. Так что никакая она не самозванка и тем более не сумасшедшая. Вот, посмотри, – мать протянула дочери рамку с фотографией Штефана под разбитым стеклом. – Узнаешь?

– О боже! – взяв фотографию, Джилл прижала ее к губам. – Это же… это же наш… – Голос ее дрогнул.

– Да, это фото из нашего дома в Грюневальде. Натали побывала там уже после того как мы с тобой покинули Берлин. Когда-то, еще на Балатоне, я сообщила ей наш домашний адрес, вот она и поспешила туда, чтобы в случае необходимости оказать нам помощь… Помнишь, сколько раз мы гадали с тобой, какая участь постигла Грюневальд?

– Все разграблено? – тихо спросила Джилл.

– Да. Когда Натали прибыла туда, там все было разграблено, разбито, изодрано… Ничего удивительного: победители обеспечивали себя трофеями. А фотография Штефана валялась на полу, и Натали взяла ее. Теперь подумай, как она, будучи офицером Красной армии, при этом рисковала! Малейшая оплошность, и портрет Штефана мог стоить ей жизни. Тем более что она и без того была «на заметке» у НКВД. Вот и посуди: взяла бы Натали это фото, если бы Штефан ничего для нее не значил? К тому же только она знает, где он похоронен. Поскольку похоронила его собственными руками…

– Где-то под Белгородом? – Джилл подняла голову, в ее глазах стояли слезы.

– Да, под Белгородом. В ночь на тринадцатое июля сорок третьего года…

– Я хочу познакомиться с ней! – порывисто воскликнула Джилл, не сводя глаз с фотографии Штефана.

– Мы сейчас вместе поедем домой, Джилл. Натали уже там. Я предложила ей немного погостить у нас.

– Разве она не останется у нас жить? – Джилл недоуменно взглянула на мать.

– Натали поселилась пока в одном из местных отелей, но я тоже хочу, чтобы она жила с нами. Просто я не могла принять такое решение без тебя. Тем не менее считаю, что мы должны позволить ей жить в комнате Штефана. Даже если Натали не захочет стеснять нас и в будущем станет снимать отдельное жилье – а судя по ее характеру, так, думаю, и произойдет, – с нашей стороны было бы справедливо предложить ей навещать нас как можно чаще. Как ты считаешь?

– Я нисколько не возражаю, мама! – Джилл пожала плечами. – Только не понимаю, зачем ей снимать жилье? Разве у нас мало места?

– Мы непременно поговорим с Натали об этом. И еще я почему-то уверена, что когда вы познакомитесь ближе, то обязательно подружитесь. Натали прекрасно говорит и по-французски, и по-немецки. Так что у тебя будет еще одна подруга, Джилл, – Маренн ласково коснулась пальцами руки дочери. – Причем, заметь, настоящая подруга! Ведь с Анной ты не можешь поделиться всем, что тебя волнует, не так ли? Например, не можешь поговорить о Ральфе. Ты ведь здесь ни с кем не можешь поговорить о нем, только со мной.

– Да, это так, – вздохнула Джилл.

– А вот с Натали – сможешь. Она тебя поймет. И когда я уйду… навсегда, из этой жизни… ты не останешься совсем одинокой.

– Что ты такое говоришь, мама?! – Джилл бросила на мать испуганный взгляд.

– Но ведь когда-нибудь это все равно случится, дочка, – грустно улыбнулась в ответ Маренн. – Впрочем, нам пора ехать домой: Натали, наверное, уже заждалась нас.

– Я всегда на твоей стороне, мама, ты же знаешь. Так что не волнуйся: если эта девушка всерьез любила Штефана и до сих пор помнит его и если ты хочешь, чтобы она жила с нами, я приму ее с радостью. Даже не сомневайся!

– Спасибо, моя дорогая, – Маренн ласково коснулась пальцем кончика носа дочери. – Я всегда знала, что мы отлично ладим друг с другом.

– Мы любим друг друга, мама!

– Безусловно.


4

– Устала, док? – Шероховатый палец Роджерса коснулся щеки Натальи. – Ложись, поспи, время еще есть. Я специально притащил сюда раскладушку. Спальные мешки опасны: в них часто заползают змеи, чтобы погреться. У меня уже двоих покусали.

– Насмерть?

– Разумеется. Ведь те противоядия, что нам выдали, помогают от укусов этих зеленых змеек как подсолнечное масло от раковой опухоли. В общем, на раскладушке безопаснее, но на всякий случай проверю. – Кэп подошел к лежанке, перевернул мешковину, взбил плоскую походную подушку. – Ложись. Не бойся. Приставать не буду. Покараулю.

– В прошлый раз тоже говорил, что не будешь, – слабо улыбнулась Наталья.

– Ты красивая, – он посмотрел ей прямо в глаза, – удержаться трудно. Но если не хочешь, не буду. Вспоминала хоть?

– Вспоминала. Иначе не вернулась бы. Выбрала бы другое место, куда податься.

– Ложись… – Роджерс притянул ее к себе, и она почувствовала терпкий аромат одеколона, смешанный с запахом влажной кожи и давно толком не просыхавшего обмундирования. – Проверено, змей нет.

– Бр-р-р! – Наталья дернула плечом, но без всякого кокетства. Дождь все так же печально стучал по брезенту, кровавые ручьи пенились, затекая уже в палатку. – К этому нельзя привыкнуть. Я видела в Плейми, как один крестьянин, которого укусила змея, просто сел на землю и умер, не издав ни звука. А все остальные продолжали работать как ни в чем не бывало. Никто даже не пошевелился, чтобы ему помочь.

– Просто они знали, что это бесполезно. И он сам знал, что умрет. Опасная работа, док. Помнишь?

– Помню, кэп.

– Том.

– Или кэп?..

Он поцеловал ее в висок.

– Том…


5

– Ты была прямо под огнем? Там?! – Джилл смотрела на новую знакомую широко распахнутыми от потрясения голубыми глазами.

– Да, я была под Сталинградом, – подтвердила Натали, не отведя взгляда. – Когда дивизия Штефана выдвинулась на передний край, пришли каратели. Мне и еще нескольким девчонкам удалось убежать и прибиться к попавшей в окружение нашей части. С нею и прорвались к Волге. Там я сначала работала в госпитале, который располагался под землей, в канализационном канале, а потом, когда выяснилось, что я хорошо знаю немецкий, меня определили в переводчицы.

– Я тоже, когда мы жили в Берлине, работала переводчицей. Но лишь в апреле сорок пятого узнала, что такое война. Однажды во время бомбежки на меня упала балка, – Джилл откинула седую прядь, обнажив небольшую вмятину на левом виске, – и я потеряла память. Очень долго вообще ничего не могла вспомнить. А теперь постепенно, день за днем, вспоминаю все пережитое, и мне становится страшно. Недавно вот вспомнила лицо и взгляд Ральфа перед тем, как он был раздавлен плитой…

Девушки переглянулись и, не сговариваясь, крепко обнялись и заплакали. Будучи примерно одного возраста, они поняли друг друга как никто, ибо пережили почти одинаковое горе. Сзади подошла Маренн, обняла обеих, прижала к себе. Сказала негромко:

– Теперь мы всегда будем вместе. Мы выжили, чтобы помнить. Наших мужчин, которые ушли. Штефан и Ральф погибли, недавно умер Вальтер… Но раз мы остались живы, то должны продолжать жить. И помнить. Каждая – о своем…

– Нас не трое, мама, – напомнила Джилл, улыбнувшись сквозь слезы, – есть еще Клаус и Айстофель. – И обратилась к Натали: – Клаус скоро приедет из школы и обязательно присоединится к нам. А когда Айстофель изволит проснуться, то и он представится.

– С Айстофелем я уже знакома, – улыбнулась в ответ Наталья.

…Когда такси доставило ее в Версаль, к большому как дворец старинному дому, ворота немедленно распахнулись. Мягко шурша шинами по мокрому от выпавшего снега гравию, авто проследовало по главной аллее и остановилось перед широким мраморным крыльцом. Из высоких резных дверей тут же вышла домоправительница, следом выскочила серо-черная овчарка. Шофер распахнул дверцу. Наталья вышла из салона, с трудом преодолевая стеснение. Собака сразу подбежала к ней и принялась обнюхивать.

– Айстофель, на место! – приказала Женевьева по-немецки, и Наталья поняла, что собака – еще из той жизни хозяйки дома, когда ее называли фрау Ким Сэтерлэнд.

Пес навострил уши, внимательно осмотрел Наталью продолговатыми шоколадно-красными, похожими на волчьи глазами и, махнув хвостом, отошел, усевшись рядом с домоправительницей.

– Добрый день, мадемазуазель Натали! – Седовласая статная домоправительница в хорошо выглаженном накрахмаленном белом переднике, повязанном поверх строгого темного платья с такими же ослепительно-белыми манжетами и воротником, степенно спустилась по ступеням.

– Меня зовут Женевьева, – представилась она. – Мадам Мари позвонила из клиники и предупредила, что как только освободится, приедет вместе с мадемуазель Джилл. По распоряжению мадам я уже приготовила для вас ванну и постель. Вам необходимо отдохнуть. Идемте в дом. – Она сделала приглашающий жест, и Наталья робко последовала за ней. – Прошу сюда! – Войдя в просторный холл, домоправительница распахнула двери, ведущие в гостиную. – Не стесняйтесь.

Собака резво пробежала вперед, Наталья вошла следом. Оказавшись в зале, первым делом увидела широкий камин, в котором горел огонь. Над камином висел легендарный портрет Серта «Марианна Первой мировой», и Наталья, забыв на мгновение о Женевьеве, машинально к нему приблизилась и стала рассматривать. Разумеется, ей не требовались объяснения насчет этого портрета – он был ей хорошо знаком. Вдоволь насладившись искусством художника, Наталья опустила глаза и увидела на каминной полке несколько фотографий в рамках. На одной из них она сразу узнала Маренн, совсем еще юную. Рядом с ней стояли мальчик и девочка, почти однолетки, и Натали догадалась, что это – Штефан и Джилл. Видимо, снимок был сделан еще до отъезда Маренн с детьми в Берлин. «Никогда бы не смогла представить себе Штефана белокурым мальчуганом в шортах и спущенных гольфах, – подумала Наталья. – Таким, как на этой фотографии…»

– Он жил в этом доме? – тихо спросила она Женевьеву.

– Кто? – подошла та ближе.

– Штефан, сын мадам Маренн, – Наталья кивнула на фотографию.

– Да, жил, – подтвердила домоправительница. – Именно в том возрасте, в котором запечатлен на снимке. К сожалению, потом мадам с детьми уехала от нас, а во время войны… – Женевьева сделала паузу, – месье Штефан погиб. – И добавила со скорбью в голосе: – Мадам до сих пор очень переживает.

– Я знаю. Я знаю о нем все, – откликнулась Наталья, глядя на фотографию. – Вернее, мне казалось, что всё, а теперь вот выяснилось, что не всё…

– Давайте поднимемся наверх, – мягко предложила Женевьева, отвлекая гостью от грустной темы, – я покажу вам вашу комнату. Мадам сказала, что вы позавтракали с ней в клинике и не голодны, но если желаете – у меня все горячее.

– Нет, нет, спасибо, – благодарно улыбнулась Наталья и послушно двинулась за домоправительницей. – Вы мне только покажите, пожалуйста, комнату, где жил месье Штефан, – несмело попросила она. – Мне хотя бы одним глазком глянуть…

– Отчего же только глянуть? – с недоумением во взоре обернулась к ней Женевьева. – Я вас как раз и веду в бывшую комнату месье Штефана, ибо мадам распорядилась, чтобы вы остановились именно в ней. Если вам понравится, конечно. Если же нет…

– Ну что вы?! Мне обязательно понравится! – Наталья даже споткнулась от неожиданности. – Просто я и мечтать не могла о такой милости!..

– Раньше в комнате месье Штефана жил месье Клаус, – сообщила Женевьева, – но с некоторых пор он перебрался во флигель, поскольку оттуда ему ближе бегать к своим зверушкам. Наш месье Клаус развел в парке целый зоопарк, представляете?!

– Месье Клаус? – удивленно спросила Наталья.

– Это приемный сын мадам, сын ее умершего друга, – коротко пояснила Женевьева. – Остальное мадам сама вам расскажет, если сочтет нужным.

– Да, да, конечно…

– Вот, пожалуйста, прошу, входите. – Домоправительница остановилась перед украшенной золотой резьбой дверью в конце коридора. – Это бывшая детская. Между прочим, в ней провела свое детство и сама мадам, а позднее здесь же жил и месье Штефан. Напротив – комната мадемуазель Джилл. Она и сейчас в ней живет. – Женевьева раскрыла дверь, пропуская гостью вперед.

Наталья с замиранием сердца переступила порог и осмотрелась. Высокий расписной плафон, окаймленный лепкой. Обитые на австрийский манер гобеленами стены. Резные рамы в высоких стрельчатых оконных проемах. Мебель старинная, массивная, украшенная позолотой. На одной из стен в овальных рамах, как в медальонах, висят три больших портрета. Наталья подошла ближе: двое мужчин и женщина. Оба мужчины – совсем еще молодые офицеры в мундирах начала века, а между ними – дама с царственными чертами лица в украшенном бриллиантами венце на голове.

– Это родители мадам, – поведала Женевьева, неслышно подойдя сзади и указав рукой на два крайних правых портрета. – Ее высочество эрцгерцогиня Австрийская и герцог де Монморанси. А на левом портрете – приемный отец мадам, маршал Фердинанд Фош. Он заменил мадам Мари семью, когда ее родители умерли. Впрочем, вы, наверное, уже знаете об этом. – Наталья кивнула. – А это – отец Штефана, лейтенант Мэгон, – женщина указала на большой фотографический портрет молодого мужчины, стоявший на комоде. – Он был художником, умер в восемнадцатом году. В столовой вы сможете увидеть его картины. Правда, только копии, поскольку все оригиналы мадам подарила родине мужа, Англии, и теперь они вывешены в галерее Тейт. Творчество сэра Мэгона отличалось особенным, совершенно уникальным стилем, и чуть позже вы сами в том убедитесь.

– Лейтенант Мэгон, отец Штефана, – зачарованно повторила Наталья. – Надо же, как Штефан был похож на отца, – добавила она, проглотив подступивший к горлу ком. – Почти одно лицо, те же глаза…

– И почти та же судьба, – тихо добавила домоправительница. И продолжила еще тише: – Не знаю, насколько уместно с моей стороны задавать вам вопросы, мадемуазель, но мадам говорила мне, что вы… были знакомы с месье Штефаном?

– Да. И не просто знакомы, а очень близки, – быстро ответила Наталья, предупреждая лишние расспросы.

– А работы самого месье Штефана вы видели? – тотчас сменила тему домоправительница, явно слегка смутившись.

– К сожалению, только наброски, – грустно покачала головой Наталья. – Штефан говорил мне, что рисует, но во время войны какие могут быть художества?

– Тогда подойдите сюда, – Женевьева подвела ее к противоположной стене, – здесь сохранилось несколько его работ. Разумеется, это самые ранние работы месье Штефана, пробы пера, так сказать, но, поверьте, у него были прекрасные задатки, доставшиеся от отца. Думаю, останься месье Штефан жив, он стал бы известным мастером уровня самого Матисса. Вот, смотрите, мадемаузель, эта картина выполнена в стиле импрессионистов, называется «Нарциссы». А вот – «Триумфальная арка». Когда вы сравните работы сына и отца, то непременно заметите, сколь точно месье Штефан уловил отцовскую технику…

Наталья слушала Женевьеву и смотрела на картины Штефана, а перед глазами всплывала другая картина.

…Раскинувшись на траве на берегу реки, Штефан протягивает к ней руки, приглашая в свои объятия. Ворот мундира расстегнут, выгоревшие светлые волосы взлохмачены ветром, на загорелом лице сверкает белозубая улыбка, красиво очерченные брови чуть сомкнуты над переносицей. Помнится, в тот момент он показался ей небожителем, пришельцем из какой-то другой, прекрасной и яркой, но совершенно недоступной и непонятной ей жизни, которая манит и пугает одновременно…

Теперь вот выяснилось, что он выходец из той жизни, которая окружает сейчас ее саму. Разве могла она подумать тогда, летом сорок второго года, что когда-нибудь окажется здесь – в доме, где Штефан родился и вырос? Она ведь мечтала попасть в его берлинский дом, а попала – во французский. Но и здесь каждая вещь до сих пор помнит о нем: на этом ковре он играл, будучи ребенком, на этой кровати спал, эти стены слышали его детский смех…

«Сколько же лет прошло, Штефан? – Наталья даже не заметила, что по щекам давно уже катятся слезы. – Помню, я все стремилась, стремилась к тебе… А мне мешали то война, то Советы, то Сталин… А я все боролась, все шла вперед… И вот теперь стою в твоем родном доме, где сам ты последний раз был почти двадцать лет назад. И уже больше десяти лет тебя нет в живых. Но я все помню. И по-прежнему иду к тебе. Все тянусь и тянусь за тобой, надеясь догнать, прикоснуться снова… И я до сих пор люблю тебя. И все еще о тебе тоскую. И даже сильнее, чем прежде… Здесь, в этом доме, мои любовь, боль и тоска стали еще острее, чем вдали от него. Как счастливо мы могли бы жить здесь с тобой, если бы ты остался жив! У тебя очень красивая и добрая мама, самая лучшая мама на свете. Сейчас я рассматриваю твои картины и вспоминаю, как легко, одним взмахом карандаша, точно играючи, ты писал мои портреты на обрывках старых советских газет. Да, ты все время что-то рисовал и всегда возил с собой целый альбом рисунков, а теперь домоправительница Женевьева, которая воспитывала тебя в детстве, рассказывает мне о твоей одаренности, о твоем уникальном стиле творчества. И мне почему-то кажется, что под сводами этого дома я слышу твои шаги, слышу твой голос, слышу, как ты приветствуешь меня… По-французски? Нет, мы никогда не говорили с тобой по-французски – только по-немецки. Отчетливо помню твой вечно распахнутый черный воротник с блестящими буквами “SS” и нашивками, твои большие, светлые, всегда чуть прищуренные глаза, унаследованные, оказывается, от отца. “Доброе утро, фрейляйн. Хорошо ли вам спалось? “ – спрашиваешь ты меня. О, Штефан! Пока я даже не могу себе представить, как буду жить в твоей комнате, но я постараюсь, я очень постараюсь, чтобы мы никогда, никогда больше не расстались с тобой! Хотя бы в этом доме, в твоей комнате, в моем сердце…»

– Мне уйти, мадемуазель? – негромко осведомилась Женевьева, заметив, что гостья плачет. – Желаете побыть одна?

– Нет, нет, простите меня, – виновато улыбнулась Наталья и вытерла рукой слезы. Потом спросила: – А вы можете показать мне фотографии месье Штефана?

– Увы, – огорченно развела та руками. – Мадам Мари хранит их в ящике стола в своем кабинете, а ключ от кабинета имеется только у нее. Но я уверена, что когда мадам вернется с работы, она вам их непременно покажет.

– Благодарю, – понимающе кивнула Наталья.

– Вот здесь, – Женевьева открыла дверь в смежную комнату, – для вас уже приготовлена ванна. Там же найдете свежую смену белья.

– Спасибо, – в очередной раз поблагодарила Наталья домоправительницу и устало опустилась в кресло. – Я разберусь.

Айстофель лег рядом на ковер, пристроив морду между передними лапами и внимательно глядя на Наталью.

– Ты тоже знал месье Штефана? – спросила она его, с трудом заставив себя улыбнуться.

– Да, Айстофель знал месье Штефана, – ответила за собаку Женевьева, и Наталья поняла, что ее догадка оказалась верной: пес прибыл сюда вместе с Маренн и Джилл из Берлина. – Вы пока располагайтесь, а я, если желаете, принесу кофе.

Наталья согласно кивнула, и домоправительница направилась к двери. Однако у порога остановилась и с укоризной взглянула на собаку.

– Идем со мной, Айстофель, ты будешь мешать мадемуазель.

Пес и ухом не повел.

– Ничего, пусть останется. – Наталья наклонилась и погладила Айстофеля между ушами.

Он поднял голову и признательно лизнул ей руку.


6

– Как мадемуазель Натали? – спросила Маренн у Женевьевы, едва переступив порог дома. – Вы познакомились?

– Да, мадам, – кивнула экономка. – Очень милая девушка. Меня только одно смущает… – Она понизила голос: – Вы сказали, что наша гостья – подруга месье Штефана, но ведь она явно иностранка!

– Да, она русская, – подтвердила Маренн, передавая экономке манто.

– Я и сама до сих пор удивляюсь этому факту, Женевьева, – добавила Джилл.

– Тем не менее я прошу вас обеих ни о чем пока Натали не расспрашивать, – объявила о своем желании Маренн, направляясь в гостиную. – И никому о ней ничего пока не говорить, особенно о ее… дружбе с месье Штефаном. Знаю, что моя просьба наверяка излишня, вы и так всё понимаете, но, как говорится, на всякий случай…

– Хорошо, мама, конечно.

– Да, мадам.

– Ты сейчас пойдешь к себе? – повернулась Маренн к Джилл.

– Да, мама, мне надо переодеться.

– Прикажете подавать обед?

– Да, думаю, пора, Женевьева. И не забудьте приплюсовать еще одну персону, – улыбнулась Маренн домоправительнице.

– Я помню, мадам. Кстати, я отнесла мадемуазель кофе, но она к нему так и не притронулась.

– Возможно, это и к лучшему. И еще, Женевьева, возьмите вот это, – Маренн достала из сумочки и протянула домоправительнице рамку с фотографией Штефана, которую ей передала в клинике Наталья. – Поменяйте стекло и поставьте на комод в моей спальне.

– Все будет исполнено, мадам. – Взяв фотографию, Женевьева несколько мгновений молча смотрела на нее, а потом тихо всхлипнула и вышла.

Мать с дочерью поднялись по лестнице на второй этаж. Джилл сразу прошла к себе, а Маренн остановилась у дверей бывшей комнаты Штефана и прислушалась: внутри царила тишина. Она постучала, но ответа не последовало. Тогда Маренн тихонько толкнула дверь, и та приоткрылась. Айстофель тотчас вскочил и приветственно замахал хвостом. «Тс-с!» – Маренн прижала палец к губам, и собака снова улеглась на ковер.

Наталья спала на диване, сжимая в руках рамку с детской фотографией Штефана. На столе, в золоченой чашке на подносе, стоял остывший кофе.

Маренн бесшумно приблизилась и осторожно присела на край дивана. Айстофель снова поднялся и подошел к ней. Женщина потрепала его по жесткой шерсти на загривке и, наклонившись к уху, шепнула: «Не шуми». Собака послушно уселась у ног хозяйки, с любопытством склонив голову набок.

«Ты его таким не знала, Натали, – грустно подумала Маренн, глядя на детскую фотографию Штефана. – Ты знала его только таким, каким он изображен на том фото, что ты вернула мне сегодня. Это я его помню разным: и ребенком, и подростком, и юношей… Ох, Штефан, сколько раз я представляла себе, как ты, приведя Натали в наш дом, спросил бы меня смущенно: “Как она тебе, мама?”. И я бы тебе обязательно ответила: “Она мне очень нравится, Штефан! Мы подружимся, не сомневайся”. Так оно и вышло: мы действительно с ней подружились. И теперь мы вместе, только тебя с нами, к сожалению, нет. Но знай, мы помним о тебе! И я, твоя мама, и Натали, твоя невеста».

Наталья всхлипнула во сне, и Маренн, чуть подавшись вперед, прикоснулась ладонью к ее щеке.

– Не бойся, моя девочка, я здесь, рядом.

Наталья действительно успокоилась и даже, как показалось Маренн, улыбнулась во сне. «Интересно, что ей снится? – подумала Маренн. – Впрочем, нетрудно догадаться: наверняка что-то, связанное со Штефаном».

Мадам не ошиблась: Наталье и в самом деле снился Штефан. Жаркое лето, ясный солнечный день у реки… Бросив черную пилотку в траву, он обнимал ее, и металлические буквы на воротнике мундира слегка холодили обнаженные плечи девушки. Потом, откинувшись на траве на спину, Штефан цитировал английского поэта, которого, как он сказал, любил его отец. Потом рассказывал о картинах, которые отец писал всю жизнь и которые считаются теперь национальным достоянием. Так они провели весь день. А рано утром пришел приказ о выступлении, и Штефан, спрыгнув с сеновала, убежал к своей машине. Поцеловал на прощание, пообещал: «Я тебя найду». Но нашел не он, нашла его она. Спустя год после разлуки. На поле танковой битвы под Прохоровкой. Нашла то, что осталось от Штефана – обожженный труп, пепел… Пепел… Штефан…

Вздрогнув, Наталья испуганно открыла глаза.

– Успокойся, я рядом, – Маренн взяла руку девушки и с нежностью прижала к своей груди. – Все будет хорошо, моя дорогая. – Приподнявшись, Наталья обняла женщину за шею и тихо заплакала. Маренн взяла из ее рук фото сына и, вздохнув, положила его на подушку. – Идем обедать, – ласково предложила она. – Женевьева наверняка уже накрыла стол. Я познакомлю тебя с Джилл, мы приехали вместе с ней. Кстати, ты уже думала, Натали, чем хотела бы заниматься здесь?

– Я вам говорила еще на Балатоне, что хочу, как и вы, стать доктором, – ответила Наталья, встав с дивана и подойдя к зеркалу, чтобы поправить волосы.

– Для этого надо учиться.

– Меня не пугают трудности. Я готова.

– Это хорошо, – улыбнулась Маренн. – Тем более что учиться никогда не поздно. К тому же в таком случае мне будет кому оставить свою клинику.

– Но я не знаю, с чего мне начать.

– Для начала надо поступить в Университет. Я помогу тебе подготовиться к экзаменам. А пока будешь работать у меня в клинике сестрой.

– Я не боюсь никакой работы! Даже самой трудной.

– Я знаю.

Взяв с диванной подушки фотографию Штефана, Наталья поставила ее на прежнее место и слегка дрогнувшим голосом негромко произнесла:

– Я буду помнить его всегда. И никогда больше не выйду замуж.

– Жизнь покажет, – мягко остановила ее Маренн. – Нам не суждено знать, что произойдет с нами завтра. Так что идем лучше обедать. Я слышала, Джилл уже спустилась вниз, а она очень хочет с тобой познакомиться.

– Я тоже хочу познакомиться с ней. Штефан часто рассказывал мне о Джилл.

– Наверное, о том, как они объедались пастилой в Чикаго? Или о том, как без моего разрешения убегали в зоопарк на соседней улице, чтобы поглазеть на фламинго?

– И об этом тоже, – улыбнулась Наталья.

– Они оба выросли с тех пор. Только Штефан останется теперь молодым навсегда… А Джилл долго болела после войны, но, по счастью, мне удалось ее вылечить. И лет ей сейчас уже больше, чем было Штефану, когда он погиб. Теперь она – старшая сестра… – Маренн смахнула слезу, выступившую на глазах. – Идем, Айстофель!

Лизнув ей руку, собака побежала вперед.

За обедом Наталья рассказала, как, чудом избежав ареста НКВД, сбежала с сестрой и гувернанткой из Ленинграда прямо по льду Финского залива, как потом они втроем нашли приют у бывшей фрейлины русской императрицы и как чуть позже прибыли наконец во Францию, в Лион. Поведала и о том, как, не поставив в известность ни сестру Лизу, ни бывшую гувернантку, заменившую когда-то им обеим мать, однажды утром она собралась и уехала из Лиона в Париж, чтобы найти фрау Ким…


7

– Док, подъем! – Капитан Роджерс тронул Наталью за плечо. – Выступаем!

Она нехотя открыла глаза. Перед мысленным взором все еще колыхались белые ромашки в руках Штефана, сорванные им на берегу реки, очень далекой от долины Иадранг…

– Что? – приподняла Наталья голову. – Утро? Гуки?

– Утро – да, а гуков пока нет, слава богу. – Роджерс наклонился и поцеловал ее в висок. – Вставай. Пора выдвигаться к посадочной зоне. Я уже отправил одно отделение вперед. Они пошли налегке, чтобы подготовить место для посадки вертолетов. Мы идем следом, отрываться надолго нельзя. Если вчера что-то было не так, прости…

– Что не так? – вяло улыбнулась Наталья. – Все так. Я же не ребенок. Где Ломбертс?

Опираясь на руку капитана, она опустила с лежанки одну ногу, и та тут же по щиколотку провалилась в сильно размокшую от дождя землю. Посмотрев вниз, Наталья в блеклом свете свечи увидела вокруг своей ноги бурую пену – за ночь земляной пол в палатке обильно пропитался кровью. По телу пробежал неприятный озноб.

– Гэри там, где ему и положено быть. – Роджерс помог Наталье подняться, земля отвратительно захлюпала под ногами. – Занимается ранеными. Двинемся как обычно периметром. Раненые – в центре.

– Поняла, кэп.

Вдвоем вышли из палатки. Небосвод уже посерел, предвещая скорый рассвет.

По приказу капитана группа солдат численностью примерно с взвод собралась в центре боевого периметра: им надлежало нести носилки с ранеными, которых санитары уже доставили из госпитальной палатки.

– Раненых, способных идти самостоятельно, – тоже в центр, – приказала Наталья Ломбертсу.

– Есть, мэм.

Сама же подошла к носилкам, начала осматривать раненых.

– Капельницу не снимать, – повернулась она к солдату, которому предстояло сопровождать носилки с тяжелораненым десантником. – Так и несите с капельницей. Держать строго вертикально. Пойдете последними. Смотрите под ноги. Если уроните или споткнетесь, в кровь может попасть воздух, и тогда случится тромб. Ясно?

– Да, мэм.

– Я пойду впереди группы. Гэри, вы – замыкающий. Следите, чтобы никто не отставал.

– Да, мэм.

– Дорога пойдет вниз, причем она довольно узкая. Так что всем соблюдать предельную осторожность, – объявил Роджерс.

То, что он назвал «дорогой», на деле оказалось проторенной лесной тропой, спускавшейся к подножию высоты вдоль лежавшего на земле длинного и огромного дерева. Макушка его была обращена вверх, к склону, а вырванные из земли корни вздымались массивным плотно переплетенным клубком, торча концами в разные стороны. Вывороченный вместе с корнями пласт земли образовывал некое подобие холма. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Наталья, цепляясь за торчащие корни, вскарабкалась на этот холм и прыгнула с него на ствол поваленного дерева. Оказавшись на своеобразном возвышении, смогла разглядеть, что дерево под ней было очень большим и могучим. В том месте, где верхняя часть дерева исчезала в густых джунглях, диаметр ствола наверняка превышал полтора метра, а у самого основания его толщина достигала и всех трех. Ничего подобного Наталья прежде никогда не видела.

– Док, а ну вниз, живо! – строго прикрикнул на нее Роджерс. Потом подошел ближе и, протянув руку, помог спуститься. – Что это еще за баловство? Гуки наверняка следят за нами. Один выстрел – и прощай, жизнь! Бегом в центр периметра, и больше ни шагу в сторону! – Он слегка подтолкнул ее в спину.

Дальше шли в полном молчании: напряженно и настороженно. Внезапно наступила полная тишина: и щебет птиц прекратился, и даже доселе роившиеся вокруг насекомые куда-то исчезли. Наталья на мгновение остановилась, и тут же прямо у нее из-под ног с громким противным писком вспорхнула ярко окрашенная птица, похожая на курицу. Наталья, вскрикнув от неожиданности, сделала шаг назад, а птица, хлопая крыльями, пустилась наутек.

– Где-то рядом гуки? – Присев на корточки, Наталья повернула голову к Роджерсу.

– Ага. Не останавливайся. – Он подтянул ее к себе, ухватив под локоть. – Ты задерживаешь остальных.

Весь отряд растянулся по тропе метров на девяносто. Вдруг впереди послышался резкий свист, вслед за которым ухнула граната и застучали автоматы Калашникова.

– Ложись! – крикнул Роджерс.

Наталья упала на землю, больно ударившись коленом о сук дерева.

В ответ на выпад неприятеля послышался стук М-16, и через несколько секунд обоюдный огонь из стрелкового оружия перерос в шквальный.

– Сюда! Сюда! – крикнул Роджерс, махнув рукой в сторону мощной корневой системы поваленного дерева, и Наталья стала отползать в указанном направлении.

Ураганный огонь стих так же внезапно, как и начался. Схватив винтовку попавшегося на пути убитого солдата, Наталья высунулась из земляного укрытия и прицелилась в промежуток между деревьями, откуда только что стреляли гуки. На противоположной стороне лесной прогалины мелькнули несколько вспышек подряд: видимо, то была последняя автоматная очередь, выпущенная по кустам кем-то из вьетконговцев. Больше выстрелов не последовало: со стороны гуков слышался теперь только хруст ломаемого кустарника.

– Уходят?

– Уходят, – кивнул Роджерс. И повернулся к отряду: – Чего замолчали? Огонь! Огонь! Мы здесь не на прогулке!..

Снова застучали М-16, но безответно: похоже, их выстрелы лишь заставили гуков ретироваться еще быстрее.

– В головном дозоре есть раненые, – не оборачиваясь, сказал Наталье Роджерс.

– Ясно, кэп. Я пошла.

– Только осторожнее! Гуки хоть и уходят, но мало ли что…

Пригнувшись, Наталья побежала вперед и почти сразу наткнулась на убитого сержанта Моргана, который шел в головном дозоре первым. Сержант лежал на спине, застыв в той позе, в которой его застала смерть. Мертвые руки зажимали рваную рану на горле, представлявшем сейчас собой кровавое месиво. Наталье показалось, что остановившимися выпученными глазами сержант Морган смотрит прямо на нее.

Следом за сержантом, на той же лесной прогалине вдоль всей длины гигантского поваленного дерева, лежали безжизненные тела еще нескольких солдат. Видимо, гуки прятались за стволами деревьев, растущих буквально шагах в пятнадцати от тропинки, поэтому расстрелять тех, кто шел впереди, им не составило никакого труда.

– Эй, это я! – громко крикнула Наталья, предупреждая таким образом тех, кто находился сейчас у другого конца огромного ствола и не видел ее, а значит, мог открыть по ней огонь.

– Действуйте, док! – донеслось в ответ.

– О’кей!

Наталья стала переползать от тела к телу, определяя, кто из солдат ранен, а кто уже мертв. Среди погибших она обнаружила многих из тех, кто был ранен накануне и кого сегодня должны были эвакуировать. Также были раненые и убитые из числа тех, кто нес носилки с ранеными и кто помогал им. У самого основания гигантского дерева Наталья увидела солдата, раненного днем раньше: он был прижат к земле трупом того, кто нес его носилки. Наталья оттащила погибшего, раненый парень оказался жив.

– В меня снова угодила пуля, посмотрите мою ногу, док, – испуганно проговорил он.

– Сейчас перебинтую, сделаю укол, так что ничего страшного. – Наталья раскрыла сумку, ввела бедняге морфий и сыворотку и двинулась дальше.

И очень скоро наткнулась на Ломбертса. Только мертвого. Наталья присела на корточки, перевернула тело. Да, шансов у Ломбертса не было: справа на затылке зияла огромная дыра. Наталья вернула тело бывшего санинструктора в первоначальное положение. Спереди не оказалось ни одного повреждения. Ломбертс лежал с закрытыми глазами, лицо его хранило абсолютное спокойствие. Наталье даже показалось на миг, что она ошиблась: что Гэри спит и вот-вот проснется…

Оглядевшись, она увидела неподалеку хвостовую часть от гранатометного выстрела В-40. Наталья взглянула вверх: в стволе соседнего дерева отчетливо виднелась выемка.

– Да, док, граната ударила именно сюда, прямо рядом с головой Гэри, – сказал ей один из лежавших поблизости раненых. – Он упал и больше ни разу даже не шевельнулся.

Наталья опустилась на колени рядом с Ломбертсом, с трудом сдерживая слезы. Но этого допустить нельзя. «Никогда не показывай своих эмоций раненым, – учила ее фрау Ким. – Им и так тяжело. Поэтому в тебе они должны черпать уверенность и надежду». Нет, она не вправе раскисать, когда в ее помощи нуждаются не менее десятка солдат и сержантов! Сжав зубы, Наталья поднялась, подошла к очередному раненому, привычно принялась за дело. Перевязав его, продолжила путь по тропинке к дальнему концу лежавшего на земле дерева, туда, где лес снова становился густым, смыкаясь в плотную непроходимую стену.

– Док, этих грузить на вертолеты? – окликнул ее сзади один из уцелевших санинструкторов.

– Да, Стив. Заполните бирки и несите.

– Жалко Гэри. – Он остановился рядом с погибшим товарищем.

– Жалко. – Наталья опустила голову.

Подошел Роджерс. Посмотрел на Гэри, отдал честь, вздохнул.

– Как думаете, кэп, – обратился к нему санинструктор, – гуки совсем ушли или просто затаились?

– Ты когда-нибудь видел, чтобы они уходили насовсем? – криво усмехнулся Роджерс. – Наверняка продолжают наблюдать за нами. Просто мы их тоже крепко помяли, вот они пока и зализывают раны. Так что не тратим зря время и идем к посадочной зоне! – приказал он. – Но всем быть начеку. Док, готовы? – наклонившись, спросил кэп Наталью. И почти шепотом добавил: – Не плачь. Пожалуйста.

– Да, сэр, – так же громко ответила она и так же тихо сказала ему одному: – Я не плачу, кэп. Держусь.

– Молодец.

Отряд снова двинулся по лесной тропе, стволы выставленных в стороны винтовок раскачивались в такт шагам.

– Тигры! – раздался крик от основания огромного дерева. Это был их позывной. – Вы в порядке?

– Змеи! – откликнулся Роджерс. – Идем к вам!

– Ждем!

Группа, пришедшая со стороны посадочной зоны, поджидала их на небольшой поляне. К Наталье тут же присоединился еще один врач, капитан Ладуха.

– Помощь нужна? – с ходу поинтересовался он.

– Да, кэп, – кивнула Наталья. – Здравствуйте. Приглядите пока за теми, кто уже готов к эвакуации, а мне еще надо подготовить остальных.

– О’кей, мэм. Со мной прибыла бригада санитаров. Отправить их с вами?

– Благодарю, кэп, не помешало бы.

– А где Ломбертс? Что-то я не вижу его.

Наталья, опустив голову, промолчала. Ладуха догадался без слов.

– Жаль, – сказал он глухо. – Я как раз собирался сообщить ему, что его назначили старшим санинструктором. Он был бы рад. Но теперь не узнает…

– Не узнает, кэп.

– А ведь ему оставалось служить всего около месяца. И все, домой…


8

Два санитарных вертолета приземлились, чтобы забрать раненых. Десантники Роджерса заняли позиции по периметру поляны для обеспечения охраны. Пока раненых грузили на борт, пилот одного из вертолетов выскочил из кабины проверить сливной клапан. Потом взобрался на крышу по скрытым между дверями пилотской и грузовой кабин ступенькам. Вертолет был марки «Хьюи», крышу имел плоскую, и по ней можно было спокойно ходить и при желании даже танцевать.

– Посмотри, нет ли трещин в лопастях, – крикнули ему из кабины, – из-за того чертова сука, за который мы зацепились! Как бы лопасть не оторвалась при взлете!

– Ага, гляну!

Над поляной кружили еще порядка двух десятков вертолетов, в том числе четыре «ганшипа». Они ждали окончания погрузки раненых, чтобы потом забрать десантников.

– Готово, док, – доложил санинструктор. – Залезайте.

Наталья поднялась в кабину, в глаза ударило утреннее солнце. От его лучей по плексигласовой внутренней обивке разбегались в разные стороны белые полосы. Борттехник помог Наталье пристегнуться. Под лучами солнца ей сразу стало жарко.

– Придвиньтесь ближе к броне, док, – посоветовал борттехник, – мало ли что…

– Нет, док полетит с нами! – услышала Наталья голос капитана Роджерса. Он подбежал к вертолету и протянул ей руку: – Спускайся!

– Как угодно, кэп, – кивнул борттехник.

Наталья отстегнула ремень и спрыгнула вниз.

– Стартуйте.

– Есть, кэп.

– Скорее. Не то снесет. – Роджерс потянул Наталью за собой в укрытие.

Санинструктор захлопнул двери. Завыли стартеры, лопасти вертолетов крутанулись сперва медленно, а затем заработали все мощнее, сливаясь постепенно в один сплошной диск, и слоновая трава высотой с человеческий рост, росшая на поляне, пригнулась до самых корней. Санитарные вертолеты взмыли вверх один за другим. Едва они достигли нужной высоты, к поляне начали снижаться «слики». Двери у всех были раскрыты и прикреплены к бортам шпильками, чтобы не сорвало. По приказу Роджерса десантники сгрудились на небольшой площадке и теперь ждали, когда вертолеты снизятся настолько, что можно будет запрыгнуть внутрь.

– Сапоги готовы! – донеслось с борта одного из «сликов».

– Почему они называют вас «сапогами»? – удивленно спросила Наталья у Роджерса.

– Кавалерия, значит, – усмехнулся он. – Пилоты очень высокого мнения о себе. Считают, что по сравнению с ними у нас интеллект как у сапожников, вот и издеваются. – И громко скомандовал: – Приготовиться!

Когда первый вертолет опустился до приемлемой высоты, десантники один за другим принялись запрыгивать в его салон. Сделать это было непросто, поскольку они несли на себе все свое снаряжение – винтовки М—16, гранатометы М—79, гранаты, патроны, фляги… В каждый вертолет помещалось не более десяти человек, но брали по двенадцать, не взирая на риск перегруза машины.

– Наш вертолет последний, – предупредил Роджерс Наталью, взяв ее за руку.

Пятнадцать «сликов» загрузились довольно быстро. В последний набилось аж четырнадцать человек, так как двоим не хватило места, а оставлять их было нельзя. Машина с тяжелым гулом стала набирать высоту.

Наталья сидела на одной скамье с пилотами, ее сильно зажали с обеих сторон, дышать было трудно. Вертолет с трудом поднялся над деревьями, потом сбавил скорость, занимая место в общем строю и замыкая левый клин. «Ганшипы» прикрывали вереницу вертолетов с флангов.

Машину качнуло – это весь клин начал медленно разворачиваться в сторону перевала Анкхе. Солнце нещадно било в глаза, слезы туманили взгляд. Преодолев перевал, достигли долины, и тут с земли послышались выстрелы. Наталья глянула вниз и увидела большую группу крестьян.

– Похоже, у них пикник, – крикнул борттехник, обернувшись.

Капитан Роджерс отрицательно мотнул головой:

– Не думаю.

Выстрелы участились. Из передовых вертолетов стали поступать сообщения о попаданиях. Меж тем стоявшие внизу люди вроде бы ничего не делали: просто стояли и, прикрыв ладонями глаза от солнца, смотрели вверх – на вертолеты, летящие низко и медленно. Сколько Наталья ни вглядывалась, ни одного вооруженного человека так и не увидела – только толпу женщин, детей и мужчин, глазевших на небо. Прицельные огневые попадания в вертолеты тем не менее продолжались.

– Я ничего не понимаю, – повернулась она к Роджерсу. – Кто и откуда стреляет?

– Снайпер, – коротко пояснил он. – С очень удобной огневой позиции.

– Где это?

– Всмотрись в самую середину толпы.

Наталья пригляделась. Действительно: из центра группы людей, якобы собравшихся невинно отдохнуть среди кокосовых и банановых пальм, поднимался дымок. А вскоре увидела и самого стрелка, управлявшего пулеметом. Невдалеке виднелась еще одна группа людей, и из ее середины тоже взмывали вверх вспышки. Получается, мирные жители прикрывали засевших среди них снайперов собственными телами. Причем стояли совершенно неподвижно, точно смирившись с уготованной им судьбой.

– Значит, чтобы уничтожить снайперов, надо убить всех мирных жителей?! – ужаснулась Наталья.

– Опасная работа, док, ты сама говорила. – Роджерс крепко сжал ее пальцы. – Потом как-нибудь все тебе расскажу. Сейчас не время.

– Вижу пулемет, сэр! – доложил бортовой стрелок.

Командир вертолета повернулся к Роджерсу:

– Всех?

– Стреляй сначала в землю, – крикнул в ответ кэп, – попробуй напугать. Может, разбегутся.

– Есть, сэр.

С вертолета открыли огонь. Пулемет теперь стучал так близко, что Наталье казалось, будто с каждым выстрелом кто-то бьет ее ладонями по ушам. Она зажмурилась.

Люди по-прежнему стояли не шелохнувшись, хотя пули «с неба» уже взбивали фонтанчики грязной воды на рисовом поле и быстро приближались к ним. Засевший среди них стрелок сосредоточился, видимо, на другом вертолете и пока не видел подкрадывающейся к нему смертоносной очереди.

Усилием воли Наталья заставила себя открыть глаза и снова посмотреть вниз. Нет, ее надежды не оправдались: черные пижамы и конические шляпы крестьян не сдвинулись с места ни на шаг.

– Они что, связаны? Прикованы? – спросила она Роджерса.

– Я думаю, просто запуганы, – хмуро ответил тот.

Когда пулеметная очередь с вертолета приблизилась к мирным жителям на расстояние пятидесяти футов, стало ясно, что никуда они не побегут. Получая «свою» пулю, каждый лишь вскидывал руки и, словно кружась на месте, плавно опускался на землю… А огонь с вертолета все продолжался, и Наталье показалось, что до того момента, как снайпер был наконец «открыт», прошло очень много времени.

– Есть! – крикнул бортстрелок.

Наталья снова посмотрела в окно: пулеметный ствол свесился вниз, снайпер-пулеметчик недвижно распластался на земле, окруженный мертвыми телами мирных жителей числом не менее дюжины.

Наталья скорбно опустила голову. Она молчала. Впрочем, молчали и все остальные – говорить никому не хотелось. Но потом снизу снова раздались выстрелы. Причем на сей раз уже не одиночные, а залпово-шквальные.

«Слики» сбросили скорость – это означало, что пришел черед действовать «ганшипам». «Ганшипами» называли те же вертолеты «Хьюи» модели В, просто они летали чуть медленнее, имели более надежную защиту и, кроме того, были оснащены тяжелым вооружением. Мелькнули белые вспышки ракет, за ними заструились такие же белые полосы дыма. Заработали тяжелые пулеметы. От взрывов снарядов вверх взметнулись крупные комья земли. Со «сликов» открыли дополнительный огонь – из бортовых пулеметов.

Спустя мгновение снова загрохотал пулемет и в их вертолете. Десантники стреляли из винтовок просто через открытую дверь. Трассеры чертили воздух. Снизу доносились стоны и крики: вьетконговцы сгоняли на верную смерть очередную толпу мирных жителей – на этот раз босоногих чумазых ребятишек, бежавших за ручку с мамами. Больше Наталья уже не смогла заставить себя смотреть вниз. Она знала, что после работы «ганшипов» в живых, скорее всего, не останется никого…

– Они поступают так всегда! – прокричал ей в ухо Роджерс. – Сгонят целую деревню женщин и детей и заставляют их стоять, а сами прячутся за ними. И тогда выбора у нас два: либо крошить ребятишек, либо позволить вьетконговцам подбить все наши вертолеты…

Миновав долину, начали долгий заход на посадку. Деревень в поле зрения уже не было. Растительность виднелась скупая – трава, редкие деревья да сухие рисовые поля.

– Герцоги, начинай боевой! – услышала Наталья голос пилота.

Вперед снова выдвинулись «ганшипы». С помощью пулеметов и ракет они стали «зачищать» окрестности, готовя таким образом зону для высадки и избавляясь от возможной засады. Снова вокруг замельтешили белые дымовые полосы.

Наконец первое звено долетело до дальнего конца выбранной для посадки площадки, и треск пулеметов, бивших по окружавшим ее кустам, несколько ослабел. Когда «зачистка» была полностью завершена, вертолеты один за другим начали опускаться на траву.

– Они в перелеске! – крикнул вдруг Роджерс.

Наталья посмотрела вниз, но не увидела ни одного вьетконговца – за окном мелькали лишь вспышки от выстрелов.

Едва вертолеты коснулись полозьями земли, десантники один за другим выскочили из машин и побежали к краю площадки. Началась яростная перестрелка с засевшим в перелеске противником. Потом разом все стихло.

– Ушли, – устало сообщил Роджерс Наталье, вернувшись. – Хотя и близко подобрались…

Подвели итоги: за время перелета к лагерю двенадцать машин было повреждено и три – сбито. Погибли два пилота и два стрелка.

Лагерь располагался в зоне Лима. За несколько месяцев пребывания здесь это место – усеянная сухими рисовыми полями большая равнина и проходившая неподалеку от нее дорога – стало Наталье уже хорошо знакомым.

Как только раненых выгрузили из вертолетов, «ганшипы», для порядка покружив над полем, улетели. Видимо, «поддерживать» другую группу.

Где-то за перевалом начинались влажные рисовые поля, тянувшиеся на протяжении нескольких миль на восток. Наблюдая, как вынесенных из вертолетов раненых транспортируют в джип для последующей доставки в госпиталь, Наталья заметила шедшего по дороге старика. Перед ним медленно и лениво тянулась цепочка буйволов, на которых восседали ребятишки. Видимо, возвращались с работы. Увидев вертолеты, старик остановился. Потом приблизился к Наталье и сказал:

– Бонжур, мадам. – На его изрезанном морщинами лице обозначилось некое подобие улыбки.

– Бонжур, – ответила Наталья, быстро оглядев его.

Ничего особенного: узловатые руки, покрытые язвами босые ступни, черная рубашка, набедренная повязка… Обычный старик.

– Я рад, что вы вернулись, – улыбнулся он как можно шире.

Наталья поняла, что старик принял их за французов, которые десять лет назад проиграли вьетконговцам в этих же местах крупное сражение.

– Вы воевали? – спросила она его.

– Я был в ваших частях, – кивнул он. (Наталья знала, что на стороне французов выступило тогда много местных жителей, поэтому не удивилась его ответу.) Старик меж тем тоже задал вопрос: – Вы разобьете северных коммунистов?

– Постараемся.

– Хо Ши Мин…

– В чем дело? – подошел капитан Роджерс. – Ну-ка живо убирайся отсюда! – прикрикнул он на деда.

– Зачем ты так, Том? – укоризненно взглянула на него Наталья. – Он сказал, что сражался на стороне французов.

– Вы слишком добры и наивны, док, – Том больно сжал ее локоть. – Здесь никому нельзя верить. Никому! Вьетконговцы далеко не такие безобидные, какими кажутся на первый взгляд. Этот дед запросто может оказаться разведчиком ВК.

Наталья оглянулась: старик уже снова брел по пыльной дороге, устало подгоняя буйволов.

– Тебе виднее, кэп. – Наталья высвободила руку и расстегнула воротник. – Уф, душно!.. Я и впрямь мало что понимаю в этой странной войне.

– А кто понимает? – угрюмо усмехнулся Роджерс. – Думаю, никто. Даже наши генералы ни черта не понимают, только делают умный вид. Но мы уже так увязли, что неизвестно, как выбираться будем… Ты отвезешь раненых и назад, я надеюсь? – Он посмотрел ей в глаза. – Я распоряжусь, чтобы для тебя оставили обед.

– Лучше ужин, – вздохнула Наталья. – Я же их не просто отвезу, мне их еще и прооперировать придется. Так что вернусь к вечеру, не раньше.

– Хорошо. Ужин так ужин. В любом случае я буду тебя ждать.

– Ты что-то хотел рассказать мне.

– Вечером расскажу. Сейчас не до разговоров, сама видишь. Кстати, док, на ужин у нас то же самое, что и на обед. Пайки и кофе. Еще и сигареты, правда, но ты не куришь.

– Меня устраивает, – она поцеловала его в колючую от щетины щеку.

– К тому времени, как ты вернешься, я побреюсь, – пообещал он.

– Меня устраивает, – повторила Наталья и улыбнулась.


9

– Представляешь, док, я узнал, что раньше на этом месте было старое вьетнамское кладбище. – Роджерс наклонился, покопался в ящике с пайка́ми, извлек пачку галет, протянул Наталье. Иронично усмехнулся: – Но ты не думай, это еще не все. Мы богатые.

– Спасибо, кэп. Ужин в лагере, а лагерь на месте кладбища. Очень романтично.

Солнце уже спряталось, но воздух был душным, парны́м.

– Ага, вот, – он вынул очередной паек. – Кажется, здесь пакет с кофе не вытащили, а то именно таких пакетов вечно не хватает. Все любят кофе, понимаете, док?

– Понимаю. Что, воруют прямо из ящиков?

– Ну да, умудряются как-то… – Роджерс достал банку с печеньем, взял консервный нож, поддел им крышку, заглянул внутрь, присвистнул: – Ничего себе, аж три штуки! Да еще и с мармеладом! Но печенье мы отложим на потом. Сначала нужно найти что-нибудь посущественней. Хотя баночка нам, впрочем, пригодится…

– Зачем ты это делаешь? – удивленно спросила Наталья, увидев, что Том выкладывает печенье из банки.

– Сейчас поймешь. – Он выдул из жестяной банки крошки, нагнулся, поскреб ею по земле, набил до половины песком, встряхнул, выравнивая верхний слой. – Подожди. – Легко поднявшись, направился к ближайшему вертолету, подставил банку под его брюхо в том месте, где находился сливной клапан.

Через раскрытый полог палатки Наталья с изумлением наблюдала за действиями кэпа. Когда же топливо закапало в банку, сообразила, что он мастерит примитивную «печку».

Вернувшись, Роджерс снова залез в ящик, достал еще одну банку печенья и вскрыл ее несколькими быстрыми движениями консервного ножа.

– Догадалась? – бросил он быстрый взгляд на Наталью. Она кивнула, и он довольно улыбнулся. Потом пробил у верхнего края «печки» несколько треугольных дырок, чтобы пламя могло свободно гореть, когда на ней будет стоять банка с едой. Наконец установил банку-печку на ровном месте и поджег. Из самодельного устройства вырвался темно-оранжевый, коптящий язык пламени. – О, кей, – произнес кэп удовлетворенно и извлек все из того же ящика пластиковую посуду и еще несколько банок.

– Что это? – поинтересовалась Наталья.

Солнце уже уходило за перевал. Его последние лучи слабо золотили влажную листву.

– Увы, док, деликатесов не предвидится. Все как всегда, строго по списку. Итак, что изволите заказать на ужин, док? – Том игриво взглянул на нее и принялся перечислять: – Говядина с лапшой, тушеная говядина, спагетти с фрикадельками, цыплята, омлет…

– Цыплята, – остановила она его.

– Правильно, – одобрил ее выбор кэп.

С помощью сложенной пополам крышки от печенья он взял банку с водой и, чтобы дать огню выход сбоку, специально поставил ее на «печку» чуть неровно. С той стороны, где плясали язычки пламени, на воде почти сразу стали появляться пузырьки.

Последние лучи солнца погасли за перевалом. В воздухе начали собираться тучи москитов.

– Опусти рукава, – посоветовал Том, перекладывая разогретого цыпленка в тарелку. – Зажрут.

– Вкусно пахнет.

– Тогда приятного аппетита, док, – протянул он тарелку Наталье. – А я пока займусь кипятком для кофе.

В очередную пустую банку из-под печенья Роджерс налил из фляги воды и тоже поставил на чудо-печку. Когда вода закипела, снял банку с огня, предварительно обернув ее обрывком картона, чтобы не обжечься. Осторожно перелил кипяток в пластиковую кружку, надорвал верх бумажного пакетика с кофе и высыпал гранулы в воду. Те тотчас растворились, распространив по палатке приятный аромат. Добавив в кофе сахар и сухое молоко, Том протянул кружку Наталье.

– Спасибо, кэп.

– Сегодня снова быть дождю, – обронил Роджерс, закурив сигарету и снова склонившись над ящиком. Достал для себя банку с говядиной, открыл, разогрел на огне, вытряхнул мясо на тарелку и уселся напротив. – Тарелку после еды надо смять, док, помнишь?

– Помню, сэр, – улыбнулась она. Потом добавила уже серьезно: – У меня из головы никак не выходят те люди внизу, я и в госпитале о них думала. Почему никто из крестьян даже не пригнулся от пуль?

– Снайпер заставил их стоять неподвижно.

– Но разве можно заставить людей стоять под пулеметным огнем?

– Если б они побежали, он застрелил бы их.

– Но их ведь все равно расстреляли! Только с вертолетов. А вот если бы они побежали одновременно, разом, ему не удалось бы убить их всех. Тем более что он был занят нашими вертолетами.

– Видимо, они боялись его больше, чем нас. Нам не понять устройства их мозгов, док.

Расправившись с говядиной, Роджерс еще раз вскипятил воду для кофе, взял с железной крышки, служившей ему пепельницей, недокуренную сигарету. В сгустившихся сумерках Наталья видела теперь лишь огонек сигареты да мужской силуэт – высокую фигуру, широкие плечи.

Где-то вдали трещали выстрелы.

– И все-таки эта страшная картина до сих пор стоит у меня перед глазами, не дает мне покоя. Я даже четко запомнила отдельные лица! Помню, одна старуха невозмутимо что-то жевала, и когда в нее угодила пуля, она лишь обреченно мотнула головой, словно так и должно было быть. А один ребенок пытался убежать, но мать прикрикнула на него, и они погибли вместе. Нет, подобная покорность не укладывается в моей голове!

– Кажется, я обещал тебе кое о чем рассказать… – Роджерс стряхнул пепел на траву. – Так вот, перед отправкой сюда мне и всем остальным новобранцам задавали один и тот же вопрос. Причем задавали твои коллеги, только психологи. Вот, говорят, допустим, вы на большой скорости ведете грузовик с солдатами на борту по скользкой дороге. С обеих сторон – крутые обрывы. И вдруг на вашем пути оказывается маленький ребенок. Как вы, мол, поступите: постараетесь объехать его и рухнете с обрыва, обеспечив верную смерть себе и товарищам, или продолжите ехать прямо и убьете ребенка? Ответ, казалось бы, очевиден: надо пожертвовать ребенком, убить его. Но разве язык повернется сказать такое?!

– И все же… что ты ответил? – Наталья внимательно воззрилась на собеседника.

– Сначала сказал, что остановлю грузовик, но меня тут же поправили: вы, дескать, этого сделать не сможете, поскольку мчитесь на большой скорости, а дорога скользкая и идет под уклон. Хитрецы. Я им, конечно, попробовал возразить, что по столь опасной дороге вряд ли буду ехать быстро, но тут старший в комиссии мне и говорит: вы что, мол, не понимаете, лефт, – а я тогда еще первым лейтенантом был, – что должны дать только один из двух ответов: убить либо ребенка, либо своих товарищей. Зачем, спрашивается, задавать такие вопросы, если для всех ответ очевиден? Но нет! Эти монстры-психологи хотят именно услышать, как ты сам произнесешь это вслух! В общем, я сказал им так: раз у меня нет выбора, я еду дальше и сбиваю ребенка, но тест ваш – дрянь. А они мне: не ваше дело, лефт, счастливого пути. Словом, только здесь я понял, для чего нам задавали такие вопросы, – криво усмехнулся Том. – Подумаешь, грузовик сбил ребенка! Только и всего-то… Так что работа у нас не только опасная, но и плохая, док. Неправильная у нас работа…

Начал моросить дождь.

– От всего пережитого за сегодняшний день я, наверное, ночью не смогу сомкнуть глаз, – потерянно произнесла Наталья. – В глазах до сих пор стоит картинка, как они снизу смотрят на меня и даже, кажется, улыбаются мне. А потом кружатся, падают и умирают…

– Это от усталости, док. – Роджерс обнял ее за плечи и притянул к себе. – Я постараюсь помочь тебе уснуть.


10

Серые волны шуршали о мокрый песок, над морем висел сырой густой туман. Натали медленно гуляла по берегу, зябко кутаясь в меховую накидку. Спустившись по ступенчатой аллее к морю, Маренн подошла к Наталье и с нежностью положила руку ей на плечо.

– Ты уже давно гуляешь, замерзла, наверное. К нам Франц приехал, Женевьева накрыла стол. Идем в дом.

Наталья повернулась лицом к Маренн, в ее глазах стояли слезы.

– Я хочу вернуться в Петербург, – негромко произнесла она. – Я соскучилась по своему дому. Мне стали часто сниться кони на Аничковом мосту…

– Я понимаю тебя, – вздохнула Маренн. – Очень хорошо понимаю. Я тоже видела во сне свой дом, вот этот самый, – она кивнула в сторону за́мка, – много раз на протяжении многих лет. И уже не чаяла когда-нибудь сюда вернуться. Родная Франция казалась мне потерянной навсегда, я долго не могла ее простить. Многое должно было со мной произойти и многое мне нужно было пережить, чтобы я все-таки вернулась. И ты вернешься, – мадам успокаивающе провела рукой по волосам Натальи. – Власть Советов не вечна, ибо власть Зла не бывает вечной. Просто надо набраться терпения и ждать. Однако жизнь между тем должна идти своим чередом и ни в коем случае не стоять на месте. Тогда ты и сама не заметишь, как быстро все изменится к лучшему. Кстати, я думала, что ты встретишь Франца с радостью, а ты к нему даже не подошла. Почему? Он тебя чем-то обидел? – Маренн внимательно всмотрелась в лицо Натальи.

– Нет, ничем не обидел, – отрицательно мотнула та головой. – Просто мне лучше, когда я одна.

– Что за глупые мысли?! – укоризненно воскликнула Маренн. – Нет, так дело не пойдет, девочка моя. Я, конечно, знаю, что человек быстро привыкает к одиночеству, однако не считаю это лучшим способом существования. Так что идем в дом, дорогая, тебя все ждут, – она энергично потянула Натали за собой.

– Я еще немного погуляю и приду, – осторожно высвободилась из ее рук Натали.

– Ну хорошо, только не задерживайся, – сдалась, тяжко вздохнув, Маренн и удалилась.

Поднимаясь по ступеням на террасу, она услышала доносившийся из столовой бодрый голос Шлетта:

– Вот как выстрелит такой снайпер, так сразу смотровую щель и залепит…

Затем раздался смех Йохена и послышался вопрос явно озадаченной Джилл:

– Я не понимаю, над чем вы смеетесь. Чем залепил? О чем вы вообще говорите?

– Не обращай внимания, Джилл, Франц просто фантазирует, – сказала Маренн, входя в столовую. – А тебя, Франц, прошу прекратить смущать мою дочь. – Она обошла вокруг стола и села рядом с Йохеном, который тотчас взял ее за руку.

Шлетт между тем недоуменно пожал плечами, чиркнул зажигалкой, закурил сигарету и с деланым равнодушием осведомился:

– А девушка что, до сих пор не в курсе?

– Девушка в курсе всего, что интересно и полезно ей самой, оберштурмбаннфюрер, – парировала Маренн. – И разным скабрезным шуточкам предпочитает изящную словесность. К тому же ты, Франц, увы, не оригинален. Когда-то, еще в Берлине, мою дочь уже пытался воспитывать в подобном духе Науйокс, но я ему этого не позволила.

– Ах, ну раз речь идет об изящной словесности, тогда извиняюсь, – Шлетт шутливо покаянно склонил перед дамами голову. – Помнится, один из наших фюреров, Гиммлер, тоже был приверженцем изящной словесности. И даже создал ради этого весьма разветвленный аппарат. А уж сколь горазд был наш рейхсфюрер на выдумки! Помнишь, – он повернулся к Йохену, – одно из его изобретений? Да, да, тот самый специальный гель в трубочке, который рейхсфюрер рекомендовал всем наносить на пенис, чтобы не реагировать на славянок. Фрау Ким, – осклабился Франц в широкой улыбке, – уж не в вашей ли клинике в Шарите сей препарат разработали? Не сам ли профессор де Кринис – автор столь мудреного состава?

– Ну что ты, Франц?! – наградила его аналогичной улыбкой Маренн. – Куда уж французским профессорам до немецких изобретений!

– У профессора были слишком чистые белые манжеты, чтобы заниматься такого рода делами, – хохотнул Йохен. – Он бы просто побоялся испачкать их. Случайно. Этим самым гелем. Вдруг бы его жена Фредерика что-то не то о нем подумала.

– Налить тебе еще кофе? – Маренн повернулась к притихшей Джилл.

– Да, мама, спасибо.

– Неужели рейхсфюрер сам состав геля придумал? – не унимался развеселившийся Шлетт.

– А ты на себе-то его, кстати, испытывал? – полюбопытствовал Йохен с неприкрытой иронией.

– Нет, что ты, – замахал руками Франц, – меня и Тося устраивала! Один раз посмотрел, правда, но он зеленый оказался, какого-то ядовитого цвета, и мне себя сразу жалко стало. А к гелю этому, между прочим, еще и грелка прилагалась. Ну это вообще что-то из области фантастики! Сам-то ты, ясное дело, этими изобретениями Гиммлера не пользовался, – он подмигнул Йохену, красноречиво кивнув в сторону Маренн. – Пусть с перерывами, но у тебя женщина всегда под боком была. А остальным каково? Вот и приходилось довольствоваться Тосей.

– А я-то все гадал: зачем Франц столько шоколада набирает? Оказывается, для Тоси! – расхохотался Йохен.

– Без шоколада не давала, это точно. Но ты хоть потише говори, – Франц бросил взгляд на террасу, – чтобы фрейляйн Натали не услышала. Ей, помню, еще и там, на Балатоне разговоры про Тосю не нравились, а уж теперь, думаю, и подавно не по душе придутся. Фрейляйн Натали – это тебе не фрау Ким, она никакой Тоси мне не спустит.

– Фрау Ким тоже не спустит, – Йохен с улыбкой взглянул на Маренн. – Это она только с виду мягко стелет, а попробуй поперек пойди – вмиг в пантеру превратится! Загорится быстрее, чем ты зажигалкой чиркнешь. Никакой Тоси мне не спустила бы.

– Я не понимаю, мама, о каком геле вы говорите? – Джилл уже чуть не плакала. – Что за грелка? Для чего все это?..

– Не бери в голову, дочь. Мужчины просто развлекают друг друга солдатскими анекдотами, – заверила девушку Маренн. И строго, хотя и едва сдерживая улыбку, посмотрела на Шлетта: – Франц, я вынуждена повторить свою просьбу относительно разговоров в присутствии моей дочери.

– Фрау Ким, но вы же доктор! – нарочито обескураженно всплеснул тот руками.

– Смею вам напомнить, Франц, что в моем доме живут не только доктора.

– Я уже заметил, что фрейляйн Джилл – ну просто нежный цветок в вазе! – Шлетт дурашливо прижал руки к груди. – Вот фрейляйн Натали, – он снова оглянулся на море, – ничем не смутишь и не испугаешь. Правда, увы, ничем и не возьмешь. Ни с гелем, ни без геля. Она вообще ледяная. А вот фрейляйн Джилл, – он галантно поклонился девушке, – само очарование!

– Благодарю, – Джилл, запунцовев от смущения, опустила глаза.

– Но это не повод отпускать сальные штучки, чтобы получать удовольствие от того, как фрейляйн Джилл краснеет, – строго и на сей раз без намека на улыбку отчитала Шлетта Маренн.

– Ты с Ханнелорой на подобные темы беседуешь? – спросил Йохен Франца, решив занять сторону хозяйки дома.

– Нет, конечно, – округлил Шлетт глаза.

– Вот и здесь помалкивай.

– Понял и замолчал. А что, – он снова кивнул в сторону моря, – фрейляйн Натали вообще не собирается возвращаться с прогулки? Или она просто не хочет видеть меня?

– Я могу сходить за ней, – сказала Джилл, вставая из-за стола.

– Не сто́ит, – Маренн жестом усадила дочь на место. – Я недавно ходила, Натали обещала скоро прийти. Кстати, Франц, что между вами произошло? – она внимательно посмотрела на Шлетта. – Признавайся, здесь все свои. Я должна знать, ведь Натали мне не чужая. К тому же в отличие от моей Джилл, – мать ласково поправила выбившиеся из прически волосы дочери, – она на твои шуточки не реагирует, ибо много чего наслушалась и насмотрелась на родине. Так в чем же дело, какая кошка меж вами пробежала?

– Если хотите, мы с фрейляйн Джилл сходим покормить зверушек Клауса, – деликатно предложил Йохен.

– Останьтесь, – по-хозяйски распорядилась Маренн. – Какие у нас могут быть друг от друга секреты? К тому же я не думаю, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Или я ошибаюсь? – она снова пристально посмотрела на Шлетта.

– Отнюдь, – пожал тот плечами. – Вы правы: ничего особенного не случилось. Я, во всяком случае, именно так и думаю. А уж как там думает фрейляйн Натали, мне неведомо. Просто недавно я побывал в ее квартире на Монмартре: проводил после ресторана, и она сама пригласила меня на чашечку кофе. Возможно, надеялась, что я откажусь, но я согласился: в гостях все лучше, чем скучать в одиночестве в номере отеля. Так вот, пока фрейляйн Натали варила кофе, я заметил у нее на комоде ворох бумаг и, разумеется, заглянул в них. Оказалось, банальные счета за квартиру, но почему-то все не оплаченные. Я удивился, поскольку знаю, что она работает у тебя в клинике, Ким, и заработок, значит, имеет приличный. Однако за кофе не удержался и спросил ее об этих счетах напрямую. И тут фрейляйн Натали словно подменили! Она страшно на меня разозлилась и велела не совать нос в чужие дела. А уж когда начала жаловаться на разыгравшуюся у нее якобы головную боль, я понял: хочет, чтобы я ушел. Одним словом, романтический вечер не состоялся. Но квартирные счета у нее не оплачены, Ким, и это факт. Причину я так и не выяснил, поэтому выясняй сама. А фрейляйн Натали наверняка догадывается, что я тебе все расскажу, вот и не спешит примкнуть к нашей компании.

– Неоплаченные счета?! – Маренн обеспокоенно взглянула на Джилл: – Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Нет, мама, впервые слышу, – недоуменно пожала плечами дочь. – К тому же ты и сама знаешь, что за все те годы, что Натали снимает квартиру на Монмартре, я ни разу не была у нее в гостях. Она почему-то не приглашает меня к себе. И старательно избегает моих расспросов о том, как она там живет.

– И сколько она задолжала? – Маренн вновь повернулась к Францу.

Тот удивленно вскинул бровь.

– Я не считал. Хотя и задал ей тот же вопрос. Даже предложил свою помощь в оплате, чтобы тебя лишний раз не беспокоить. Но она разозлилась еще пуще. Сказала, что ей от меня ничего не надо. Так что сумма ее долга мне тоже неизвестна, прости, Ким.

– Разве в Советском Союзе не принято платить за квартиру? – вновь встряла в разговор Джилл, пытаясь докопаться до истины. – Или у коммунистов все общее и бесплатное?

– Не говори глупостей, Джилл, – поморщилась Маренн. – За любые услуги, в том числе коммунальные, платят во всем мире, и в Советском Союзе тоже. Не с неба же у них там горячая вода льется! Если, конечно, русские вообще знают, что это такое. К тому же Натали приехала во Францию не вчера, так что успела уже ознакомиться с правилами здешней жизни. Но я все равно ничего не понимаю! Спасибо, что ты обо всем рассказал мне, Франц. При случае я всенепременно поговорю с ней. Но сейчас, когда она придет с прогулки и присоединится к нам, прошу всех, – Маренн многозначительно посмотрела на Джилл, – обойтись даже без намеков. Ни слова!

– Я поняла, мама.


11

Голубой круг – отсвет чуть покачивающейся на ветру лампы – медленно передвигался по лаковой поверхности круглого белого столика, украшенного ажурной резьбой. С едва слышимым шорохом шевелились прозрачные шторы, закрывавшие выходящее на море окно. Балконная дверь была приоткрыта, и с моря тянуло зимней холодной сыростью. Наталья молча смотрела в стол прямо перед собой.

– И все-таки я позволю себе задать тебе волнующий меня вопрос, Натали, – Маренн опустилась в накрытое леопардовым мехом кресло напротив. – У тебя возникли затруднения с деньгами?

– Франц доложил? – ответила вопросом на вопрос Наталья, так и не подняв головы.

– Да, Франц, – не стала лукавить Маренн. – Но почему я узнаю о твоих проблемах от него, а не от тебя?! Ты же знаешь: я всегда готова помочь тебе! И могу помочь. Ты только объясни, отчего вдруг возникли трудности с деньгами?

– Хозяйка повысила арендную плату почти вдвое, – призналась Наталья чуть ли не со стоном, – и денег стало не хватать. Ведь мне же надо оплачивать еще и учебу! Пока квартирная хозяйка считала меня просто русской эмигранткой, она относилась ко мне с сочувствием. Но когда увидела у меня в гостях Франца и услышала, что я говорю с ним по-немецки, ее точно подменили! На следующий же день повысила стоимость квартплаты задним числом, и теперь мне от долгов никуда не деться…

– Почему же ты молчала, девочка моя?! – Маренн инстинктивно подалась вперед. – Вдвоем мы давно бы уже решили эту проблему. Итак, слушай меня! В ближайшее же время ты снимешь другую квартиру. Такую, где хозяева не слишком негативно относятся к бошам. Хотя нет! Ты просто переедешь ко мне, чтобы не тратить деньги на твою ерунду вроде так называемой «независимости», а тратить их только на учебу!

– Но хозяйка меня не отпустит! – Наталья в отчаянии обхватила голову руками. – Она уже пригрозила мне, что в случае чего обратится в полицию.

– Ты забыла о Клаусе, дорогая? – вкрадчиво произнесла Маренн, поднявшись с кресла и подойдя к Наталье. – Он ведь у нас уже почти стопроцентный юрист, и, смею заметить, весьма неплохой юрист. Вот мы и отправим Клауса к твоей квартирной хозяйке. Думаю, он ей быстро растолкует правила соблюдения договора. У тебя ведь есть договор на аренду помещения?

– Есть, – растерянно кивнула Наталья.

– Вот и отдашь Клаусу этот документ. А после его беседы с твоей алчной хозяйкой еще неизвестно, у кого из вас возникнут неприятности: у тебя или у нее. Полагаю, Клаус взыщет с нее еще и моральную компенсацию за твои слезы и унижение, так что платить придется не тебе, а ей, девочка моя. Она ведь наверняка думает, что ты оказалась в чужой стране одна и потому беззащитна. Но мы докажем ей, что это не так. Главное, – Маренн взяла Наталью за подбородок, подняла ее лицо к себе и посмотрела прямо в глаза, – чтобы ты сама относилась к нам с доверием. К нам ко всем. Ко мне, к Джилл, даже к Францу. Мы все на твоей стороне, даже не сомневайся в этом. Мы не оставим тебя в беде. Никогда!

Снизу послышалась музыка: это Йохен заиграл на рояле «Опавшие листья» Армстронга. Потом что-то сказал Франц. Потом засмеялась Джилл.

– Мама, мама! – раздался ее веселый голос. – Иди сюда! Ты только послушай!

– Извини, Натали, я должна спуститься к ним, – сокрушенно покачала головой Маренн. – Но я скоро вернусь. Дождись меня.

– Хорошо… мама.

Черный шелковый материал платья мадам зашуршал по ступеням лестницы.


12

– Ну и что я должна послушать?

– Мама, это невероятно! – Джилл возбужденно отпила из бокала глоток шампанского. – Я узнаю от них о войне такое, о чем раньше даже не подозревала!

– Например? – Маренн бросила настороженный взгляд на Йохена, но тот лишь невинно улыбнулся в ответ. – Они тебе сейчас понарасскажут – только слушай! Просто нашли в твоем лице неопытную и благодарную слушательницу, Джилл, вот и усердствуют. Мне-то небось ничего нового не расскажут, поскольку я своими глазами войну видела.

– Мама, ты хочешь сказать, что они рассказывают мне небылицы? – округлила глаза Джилл. И тут же бросилась доказывать обратное: – Йохен, напомни, пожалуйста, как назывался тот город?!

– Мариуполь.

– Да, точно, спасибо, Йохен. Мама, послушай! Оказывается, во время наступления наших войск Йохен, Франц и их товарищи встретили у этого самого Мариуполя группу красных большевиков. Те, не обращая абсолютно никакого внимания на наши танки, тащили мешки с деньгами из кассы местного завода. Ну разве не смешно, мама?! Ведь ясно же, что после войны эти деньги обесценятся, превратятся в обыкновенные бумажки! Например, если бы победили мы, то в ходу были бы рейхсмарки. А если русские, как, впрочем, и произошло, то все равно их власти провели бы реформу! Йохен сказал, что на их вопрос, куда и зачем они столько денег тащат, никто из русских ответить так и не смог. Мама, а ты как думаешь – куда и зачем они мешки с деньгами тащили?

– Ну, попробую предположить, – еле сдерживая смех, Маренн с серьезным видом облокотилась на крышку рояля. – Бумажными купюрами можно, например, обклеить стенки туалета. Поскольку туалеты у русских обычно деревянные и расположены на улице, в щели сильно дует. Еще, если я правильно помню, на каждой советской купюре изображен портрет Ленина. Вот и представь, как приятно, когда в самый ответственный момент на тебя со всех сторон взирает вождь. С другой стороны, как его рассмотришь, – она нарочито сконфуженно развела руками, – если в русских туалетах нет электричества?!

Йохен и Франц, опустив головы на руки, уже чуть ли не задыхались от смеха.

– А ты тоже отличная рассказчица, Ким, – отсмеялся первым Йохен.

– Увольте, друзья, – улыбнулась Маренн, – я могу в красках пересказать лишь то, что видела собственными глазами.

– Мама, – Джилл тоже смахнула слезы, выступившие на ее глазах от смеха, – а я сейчас вспомнила рассказ Штефана! Когда в сорок втором – помнишь? – он приезжал в отпуск, то поведал мне такую историю… Попробую воспроизвести наш с ним разговор дословно. В общем, он говорит мне: представь, что бегут четверо. Я спрашиваю: кто бежит и куда? Он отвечает: большевики, разумеется, кто ж еще? И продолжает: а мы с ребятами едем в танке, видим их и ничего не понимаем. Ну почему двое бегут с винтовками, а двое – вообще без оружия? Я Штефану тогда не поверила, но он мне объяснил. Оказывается, у русских расчет такой: когда тех, кто с винтовками, убьют, двое других их винтовки подхватят. Я, помню, спросила тогда Штефана: а что, у русских на всех солдат винтовок не хватает, что ли? Он пожал плечами и сказал: наверное, не хватает. И добавил: хотя, скорее всего, это просто экономия. Человека убьют – не жалко, а винтовки денежных расходов требуют…

– На самом деле, это очень грустная история, Джилл, – сокрушенно покачала головой Маренн. – Ведь она говорит лишь о непростительном цинизме русских командиров, которые заранее просчитали, что половину их соотечественников убьют, и легко смирились с этим. А на сэкономленные от покупки оружия деньги хотели, наверное, закупить в Америке тушенку, чтобы накормить тех, кто выживет…

– Азиаты… – улыбка медленно сползла с лица Джилл. – Я читала о византийцах, у которых русские переняли очень многое, и о татарах, под игом которых они долго находились. Вот и впитали от тех и других изощренную жестокость и истинно азиатское коварство. Нет, все-таки мы, потомки римлян, намного честнее! Мы – вечные солдаты, открыто вступающие в бой. Да и вся наша культура открытая и честная, тогда как у русских всё всегда исподтишка. Всё с подковыркой да длинными окольными путями. А человеческая жизнь для них ничего не стоит. Да и никогда, пожалуй, не стоила. Страна большевиков построена на костях…

На лестнице послышались шаги, и Маренн предупредупреждающе приложила палец к губам: к ним спускалась Наталья.

– В итоге мы с Натали разобрались с этими пресловутыми квартирными счетами, – сказала она при ее появлении, словно продолжая давно начатый разговор. И повернулась к Джилл: – Как только Клаус позвонит, обязательно передай ему, что он мне нужен. Срочно.

– Хорошо, мама. Передам.

– А сколько, кстати, в этих счетах накопилось? – поинтересовался Йохен, стряхивая в пепельницу сигаретный пепел. – Наш Франц, похоже, разучился и читать, и считать. Хотя число большевистких танков, как мне помнится, он подсчитывал быстрее всех и вроде даже ни разу не ошибся. Впрочем, вру: у него и тогда случались трудности с математикой. Правда ведь, Франц? – Шлетт лишь нервно дернул плечом, уткнувшись в вовремя схваченную со стола газету. – Франц, ты меня слышишь? – не отставал Йохен. – Помнишь свой доклад под Курском, когда русские двинулись на Прохоровку? «Йохен, я вижу пятнадцать… нет, тридцать… нет, сорок танков! Черт, похоже, я сбился со счета!..» – Мастерски скопировал он голос Шлетта.

– Это не оттого, что я считать не умею, – буркнул, вынужденно оторвавшись от газеты, Франц. И простодушно признался: – Просто тогда меня страшно удивило, зачем русские лезут со своими сорока танками на собственный противотанковый ров, который мы у них только что отбили?! Ну сами посудите: раз они его копали, значит, знают, что он там есть! Так нет, они еще и пехотинцев на броню понасажали!.. Вот мы их и покрошили своей артиллерией, пока они в этом рву ковырялись. На том, кстати, их атака и закончилась. Просто мне никогда не понять подобной стратегии. Только людей зазря положили…

Понимая, что хотя Натали и не меньше других осознает тупость большевисткого руководства, но что такие разговоры ей вряд ли придутся по душе, Маренн поспешила сменить тему и вернула разговор в прежнее русло:

– Квартирная хозяйка нашей Натали повысила арендную плату за жилье без предупреждения, да еще и задним числом. Я хочу попросить Клауса досконально изучить договор и выставить ей претензию. А Натали пока поживет с нами. Согласна? – она взглянула на Натали.

– Да, – кивнула та и опустилась в кресло (как заметила Маренн, подальше от Шлетта).

– Да как же она посмела так поступить? – возмущенно всплеснула руками Джилл. – И почему ты молчала, Натали? Я бы давно уже посоветовалась с юристом в нашем министерстве!

– Вот видишь, моя дорогая, – Маренн подошла к Натали, – нашелся еще один выход. Я же говорю: ты здесь не одна! Мы все хотим, чтобы тебе было хорошо с нами.

– Спасибо, я очень ценю это, мама, – Натали взяла руку Маренн и прислонилась к ней щекой. – Ближе вас с Джилл у меня никого нет.

– Женевьева наверняка уже приготовила кофе, – сказала Маренн, внимательно поглядев на Натали. – Пожалуй, я принесу его сама. Поможешь мне, Натали?

– Да, конечно, – охотно поднялась с кресла та.

– Можно и мне с вами, мама? – спросила Джилл.

– Нет, нет, дочка, ты останься здесь, – улыбнулась Маренн. – Иначе наши мужчины быстро заскучают. Мы скоро вернемся. Идем, Натали.

…На кухне Женевьева расставляла на подносе изящные чашки розового фарфора, красиво отделанные золотом.

– Позволь, я закончу здесь сама, Женевьева, – попросила Маренн. – А ты пока отдохни.

– Благодарю, мадам, – домоправительница исполнила реверанс и удалилась.

– Я хотела поговорить с тобой о Франце, – Маренн поставила перед Натали соковыжималку, а сама, взяв нож, принялась очищать от кожуры апельсины. – Мне показалось, ты сторонишься его. Может, дело не только в неоплаченных счетах? Он был с тобой груб? Чем-то тебя обидел? Доверься мне, дочка, возможно, я смогу помочь тебе хотя бы советом.

– Мне трудно с ним, мама, – призналась Наталья. Взяв у Маренн очищенный апельсин, она отправила его в соковыжималку и нажала кнопку. Кухонный агрегат чуть слышно заурчал, и колба стала наполняться ярко-оранжевым соком. – Мы с Францем совершенно разные люди. Мы не понимаем друг друга. Те, кто во время минувшей войны были на поле боя врагами, не могут стать близкими друзьями и тем более любовниками. Я так думаю. Тебе, возможно, это не совсем понятно, мама, ведь вы с Йохеном, как и Пауль с Джилл, находились в одной команде. А я? Как старший лейтенант Красной армии я воевала на другой стороне, и от этого никуда не деться. Мы с Францем по-прежнему остаемся врагами, хотим того или нет.

– Врагами?! Это еще что за фантазии? – от неожиданности Маренн даже отложила недочищенный апельсин в сторону. – Я вижу, ты чего-то не договариваешь, дитя мое.

– На днях к Францу приезжал бывший командир дивизии «Гитлерюгенд»…

– Мейер? Он сказал тебе что-то обидное? – насторожилась Маренн. – Просто я знаю, сколь остер он на язык.

– Сначала они обсуждали дела этой своей организации бывших эсэсовцев, а потом Франц сказал Мейеру, что я – бывший офицер Красной армии. И тот… Ну вы ведь и сами знаете, что они говорят обычно в таких случаях… – Наталья низко опустила голову. – Я для них чужая, мама! Впрочем, как и они для меня…

– Зато ты своя для нас с Джилл, и этого пока достаточно, – Маренн обняла Наталью за плечи, привлекла к себе. – А быть своей для всех остальных совсем не обязательно. Особенно для Мейера. У него есть жена Кэти и четыре дочки, вот пусть с ними и занимается. Кстати, тот факт, что он не пропускает ни одной красивой женщины, известен не только мне, но и самой Кэти. Так что не стоит воспринимать слова Мейера буквально, Натали! Да и вообще не жди от этих мужчин слишком многого, ведь они всего лишь обычные солдаты. Не графы и не князья. С юных лет оказались на войне, воспитывались в сугубо мужской среде и мнением именно этой среды, своего так называемого «товарищества» дорожат до сих пор больше всего. Но поскольку зов природы никто не отменял, женщина в такой среде – очень сильный раздражитель. Отсюда и ревность, и конкуренция, и соперничество. Каждому обязательно надо показать себя со всех сторон, распустить перья, а распустить им есть что: все они – герои, почти все получили на войне те или иные ранения и вполне заслуженно награждены крестами. Конечно же, любой женщине будет с ними трудно. Если бы, живя в рейхе и служа главным хирургом рейхсфюрера, я слушала все, что обо мне там говорят, то давно бы с ума сошла. Представляешь, сколько раз обсудили мои фигуру и внешность во всех сорока дивизиях СС?! Но волею судеб я тоже оказалась на войне с юных лет, поэтому успела ко многому привыкнуть и закалиться. У меня разговор простой и короткий: осмотрела – следующий! В случае необходимости – на операцию. Я не слушаю, что обо мне вокруг говорят, не переживаю, если кому-то нравлюсь, а кому-то нет. Для меня главное – их рентгеновские снимки и анализы. Да еще кому какой наркоз дать. И я знаю наверняка, что первое агрессивное отторжение женщины, желание показать свое мужское превосходство – это все пена. Она быстро сходит, так что лучше вообще не обращать на нее внимание. А вот при втором и третьем общении все, как правило, бывает уже по-другому. Надеюсь, Франц сообщил Мейеру, что ты не большевичка? Что ты сама от большевиков пострадала? Антикоммунизм в среде наших мужчин развит очень сильно, поэтому Мейера следует просветить обязательно! Поскольку если он и проявил к тебе чувство враждебности, то исключительно из-за незнания полноты ситуации. А все остальное – от Адама и Евы. Мужская агрессия по отношению к женщине – всего лишь доказательство того, что она ему нравится. Тех, которые не нравятся, мужчины просто не замечают, как бы ни было обидно последним. Так что ты, напротив, можешь смело считать, что у тебя появился еще один поклонник. И он еще вернется, Натали, вот увидишь! – Маренн дочистила апельсин, сама положила его в соковыжималку и нажала кнопку. – А то, что он отпустил в твой адрес какую-то шпильку, это для него вроде спорта. Все равно как бросать под ноги солдатам своего отряда лимонки, чтобы те бежали быстрее и первыми захватили высоту. Чтобы отличиться и выделиться, словом. К тому же Мейер – бригадефюрер, для восемнадцатилетних мальчишек в «Гитлерюгенде» он был идолом, они смотрели на него как на бога. И он привык к подобному отношению. Впрочем, они все привыкли: и Франц, и Йохен… Рейхсфюрер научил их чувствовать себя господами, хозяевами жизни, научил командовать и руководить другими, но при этом не щадить и себя. Ни плен, ни суды не сломили их, вот только проявить себя стало уже негде. В нынешней жизни их боевые качества оказались невостребованы. Потому они порой и срываются не по делу. Тем более что здесь, во Франции, вдобавок ко всему подвергаются гонениям либо неприкрытому презрению. Поверь, Натали: очень больно падать с тех заоблачных высот, на которые их вознес когда-то фюрер.

– Но что у них за новая организация, мама? – спросила, несколько успокоившись, Наталья. – Они создали новые СС?

– Тебя это не должно интересовать, моя дорогая, – покачала головой Маренн. – Это их дела, вот пусть они ими и занимаются. Главное, ты живешь здесь, во Франции, со мной и Джилл. Кстати, если у тебя что-то сложится с Францем, я буду настаивать, чтобы вы оба жили здесь с нами. В Германии тебе пока делать нечего, поскольку ты русская. А проблемы мужчин, связанные с созданием новой организации, лично мне понятны. Жизнь наступила хоть и мирная, но она с каждым днем непомерно дорожает. И поскольку многие бывшие солдаты и офицеры не смогли найти себе в ней достойного места, они вынуждены рассчитывать лишь на помощь боевых товарищей, ибо больше им надеяться не на кого. Необходимо добиваться увеличения пенсий для выживших в той войне и пособий для вдов и детей, оставшихся без кормильцев. Добавь сюда же ранения, которые с годами дают о себе знать все чаще и болезненнее, а лечение, как ты знаешь, отнюдь не дешевое. Ну и, конечно, нельзя сбрасывать со счетов сохранившийся в их сердцах и умах боевой дух. Посуди сама: как еще можно спастись от тоски по былым временам, если не собираться всем вместе хотя бы изредка в одной организации? Но тебя, повторяю, все это не должно волновать. Тебе хватает работы и в клинике, а ведь нужно еще и учиться, и набираться опыта, и строить – хочешь ты того или нет – личную жизнь. Даже если Франц и будет время от времени отлучаться на встречи с друзьями и соратниками, ничего от этого не изменится, поверь. Всё, увы, в прошлом: ваффен СС никто уже не вернет, все наши дивизии разгромлены, а наши знамена, как ты знаешь, лежат перед вашим Мавзолеем в Москве. Но надо продолжать жить, постараться приспособиться к новым условиям и законам мирной жизни. Трудно, я знаю, однако никуда от этого не деться. Кстати, – неожиданно резко сменила Маренн тему, – а тебе самой-то этот Мейер понравился?

– Что ты, мама?! – округлила глаза Наталья. – Он противный и… И вообще он воображала!

– Кто, Мейер? – рассмеялась Маренн. – Вот уж никогда не замечала за ним такого греха. Он простой парень, к тому же очень смешливый. Несмотря на напускную строгость, весьма демократичен в общении. Его подчиненные всегда были от него без ума. Однажды, представь, Мейер все свои генеральские нашивки и кресты на солдатский мундир повесил! Ну разве кто-нибудь из ваших генералов такое сделал бы? Нет, нет, Натали, ты не права насчет Мейера. Поверь мне, он намного проще, чем даже Йохен. Которого, кстати, моя подруга Лиза Аккерман, я тебя знакомила с ней в прошлое Рождество, называет не иначе, как «задавакой». Знает, говорит, что красивый, вот и строит из себя принца. Ему, мол, только все самое особенное подавай, а не каких-то там Тось с Дусями. Любит, дескать, воображение окружающих будоражить и зависть к своей персоне вызывать. Впрочем, отчасти тут Лиза права: Йохену действительно нужна такая же «задавака», как он сам. Вроде меня, например. Я ведь тоже очень многим кажусь весьма сложной дамой со скверным характером. А Йохену как раз это и интересно. Мы с ним, как говорится, нашли друг друга. Между прочим, друг Лизы Генрих Мюллер считал меня женщиной довольно самокритичной, и это так и есть. Поэтому повторюсь: Шлетт и Мейер намного проще, чем ты думаешь, Натали. С ними можно ладить.

– Сомневаюсь, – насупилась Наталья. – Этот Мейер сам рассказал мне, что где-то под Херсоном собственноручно расстрелял почти полдеревни жителей. Причем из-за того лишь, что кто-то случайно то ли покалечил, то ли убил его собаку. По-моему, он очень страшный человек, мама! Неужели его рассказ – правда?

– Может, и правда. Я там не присутствовала, поэтому засвидетельствовать не могу, – вздохнула Маренн. – Конечно, ему не следовало сообщать тебе такие подробности о себе, ибо никакого геройства в его поступке, если таковой действительно имел место быть, я не вижу. Поэтому осмелюсь предположить, что он солгал. Просто, как я уже говорила, распустил перья перед красивой женщиной. А с другой стороны, ты и сама была на той войне, и многое видела. К сожалению, понятия «можно-нельзя» и «хорошо-плохо» утрачивают на войне свое истинное значение, приобретают расплывчатые границы. Когда нервы накалены до предела, когда захлестывают эмоции, когда адреналин требует выхода, а вокруг полно оружия и ты чувствуешь себя всесильным и неуязвимым, далеко не каждый способен сохранить самообладание в той или иной ситуации. К тому же, если помнишь, чувства ненависти и жестокости намеренно культивировались пропагандой с обеих воюющих сторон. Поэтому совершенно не обязательно, что человек, совершивший нечто дурное и предосудительное на войне, является отпетым злодеем и в обычной жизни. Война – это вообще злейшее из зол. Только к чему нам сейчас ворошить прошлое? Я ведь тоже могу вспомнить бесчинства русских солдат в Берлине. Впрочем, ты и сама там была в сорок пятом…

– И все помню… – Наталья в ужасе прикрыла глаза ладонями. – Это было отвратительно, мама! А ведь многие наши женщины сами поощряли солдат, чтобы те насиловали немок! Но в том доме, где остановились мы, никого и пальцем не тронули. К нам даже женщины из соседних домов прибегали, прятались в подвале у нашей хозяйки. И тот майор, гауптман, которого ты спасла, очень жестко относился к подобным вещам. Он и на фронте безобразий не позволял, а уж в Берлине тем более. Харламыч опять же хоть пожилой да хлипкий, а тоже запросто по шее мог дать за непотребство. Но таких как они было мало, к сожалению… Между прочим, однажды я даже сама не выдержала: взяла автомат и собралась идти в дом напротив, чтобы разом там весь бедлам прекратить. Но меня Иванцов удержал. Сказал: никто не посмотрит, что ты старший лейтенант, и саму изнасилуют. А виновных, мол, потом ищи-свищи. Сидите, сказал, при мне вместе со снайпером Прохоровой и никуда не рыпайтесь. Так вот и жили – ни шагу без мужского сопровождения. Мне если куда надо было пойти, так Иванцов ко мне Харламыча с автоматом приставлял, иначе никак. Повезло мне, в общем, с майором, заботливый был, – она ностальгически улыбнулась. – Возможно, только благодаря ему я на войне и выжила…

– Давно хотела спросить тебя, Натали, а в каком именно доме в Берлине вы жили?

– На Вильгельмштрассе, на углу. Большой серый дом.

– Помню, – грустно вздохнула Маренн. – Там раньше внизу очень уютное кафе было. Джилл ездила туда обедать с Ральфом. И с подружками своими там же встречалась.

– Мне иногда становится страшно, мама. Я смотрю вокруг и не верю, что все это со мной происходит.

– Но ведь здесь не страшнее, чем было там? – мягко улыбнулась Маренн.

– Нет, не страшнее.

– Просто это твоя судьба, моя дорогая, – Маренн снова привлекла Наталью к себе, поцеловала в лоб. – И не самая худшая, как выясняется. Все могло сложиться гораздо печальнее. Ты знаешь, Натали, когда-то очень давно, – она снова вздохнула, – один священник в соборе Нотр-Дам сказал мне, что если у человека есть Судьба, она никогда не будет легкой. Судьба, по его словам, это состояние постоянной борьбы, когда приходится плыть не по течению, а против него. И жизнь уже доказала мне, что тот священник был прав. В небеса ведет узкая дорога, и твоя судьба, Натали тоже следует по этой дороге. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Когда-то я тоже очень долго шла своей дорогой одна, но накануне краха всего, что меня окружало, оказавшись практически на грани отчаяния, я встретила свое спасение – Йохена. Мы оба выдержали испытание многолетней разлукой. Тебе, девочка моя, предстоит пройти по такой же дороге. Широкие дороги ведут, как правило, к искушениям и, как следствие, к бедам. Только узкие дороги бывают правильными, хотя и заставляют преодолевать много трудностей. Так что верь мне: вот как я встретила человека, вернувшего мне радость жизни и веру в будущее, так и ты рано или поздно встретишь того, кто протянет тебе надежную руку. А может, уже и встретила, только пока не осознаешь этого… Однако мы, кажется, заболтались тут с тобой не на шутку, – встрепенулась вдруг она, – пора возвращаться к честно́й компании. Отнеси пока, пожалуйста, чашки, – Маренн подвинула к Натали поднос, – а я сейчас закончу с соком и принесу кофе.

– Хорошо, мама, – послушно взяла поднос Наталья.

– И прошу тебя, девочка моя, – Маренн ласково убрала волосы с ее лица, – улыбайся почаще! Все, забудь о прошлом! Война закончилась, и надо думать только о будущем! Ты же у меня молодая, красивая, многое умеешь, прекрасно играешь на рояле, у тебя очень приятный мелодичный смех. Не хорони себя заживо!

– Хорошо, мама, – повторила, смутившись, Наталья и быстро вышла из кухни.

…Едва Маренн успела слить сок в хрустальный графин и насыпать кофе в кофеварку, как сзади неслышно подкрался Йохен и положил руки ей на талию.

– А я тут кое-что подслушал, – признался он тоном мальчишки-проказника, развернув ее лицом к себе. – Ты действительно считаешь меня «задавакой», а?

– Если подслушивал, – улыбнулась Маренн, – то должен знать, что «задавакой» тебя считает Лиза Аккерман.

– Ха, много твоя Лиза понимает в мужчинах!

– О, она понимает многое, – Маренн прислонилась лбом к щеке Йохена, – она ведь у нас литератор! Не зря же листовки с текстами Лизы зачитывали, как ты знаешь, во всех наших дивизиях! Геббельс, правда, называл ее иногда тупицей, но, думаю, это он так, для красного словца. Все равно ведь лучше Лизы речи для него никто не писал.

– Ты сказала им о Штефане? – резко сменил тему беседы Йохен, понизив голос.

– Нет еще. Да и когда? Мне, как обычно, и о себе-то слова некогда вымолвить, я ведь только и делаю, что о чьих-то делах думаю. А с наскока такое не сообщишь…

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Не хуже обычного.

– А тебе обязательно ехать на этот Западный берег реки Иордан? – он чуть отстранил ее, чтобы заглянуть прямо в глаза. – Можно подумать, без тебя там не обойдутся! Тем более ты обещала мне никуда больше не ездить. А там опасно. Почти как в Берлине в сорок пятом.

– Прости, Йохен, но после всего того, что сделал для меня Уинстон, я не могу бросить Клемми одну, – виновато вздохнула Маренн. – Кстати, она все знает и очень рада за меня. И, между прочим, тоже уговаривает остаться. Но я-то понимаю, как сложно ей будет найти такого же специалиста, как я! Вместо одной меня Клемми придется везти с собой двух-трех врачей, а это лишние расходы. К тому же, сам понимаешь, не всякий захочет стать волонтером в таком деле. Но ты не волнуйся: мы договорились с ней, что я буду только принимать больных в охраняемом госпитале, а она – ездить вместо меня на джипе по всем закоулкам и барханам. Ничего со мной, я уверена, не случится.

– Если, конечно, израильская ракета «случайно» не угодит в твой госпиталь.

– Там сейчас перемирие…

– До первой провокации, поверь мне… – И снова с надеждой: – Может, все-таки передумаешь и останешься дома?

– Не могу, Йохен, – грустная улыбка в ответ. – Когда-то, давным-давно, еще по молодости, я взвалила на себя слишком много общественных обязанностей и всю жизнь тащила их на своих плечах не за страх, а за совесть. А теперь они тащат меня за собой. Так бывает, увы.

– Ты упрямица.

– Раньше не знал?

– Знал. И не только я. – Йохен сдвинул левый рукав платья Маренн вместе с бретелькой бюстгальтера, обнажив ее плечо, провел пальцами по нежной бархатистой коже, опустил руку ниже, остановился на выступающей из декольте груди. – Пойдем в спальню.

– Мне надо отнести им сок.

Он обнял женщину, прижав к себе.

– Подождут. Франц прекрасно обходился без сока пять лет, сможет обойтись и еще столько же.

Маренн отстранилась, упершись руками в плечи Йохена.

– Иди. Я сейчас приду. – Когда он вышел, выглянула из кухни и позвала: – Женевьева, отнесите, пожалуйста, кофе и сок в столовую.

– Иду, мадам.


13

Длинные темные волосы скользнули вперед. Склонив голову, она прикоснулась губами к его горячему твердому члену. Потом, закрепив руку у основания, обернула ими нижний край головки и почти сразу вскинула голову чуть вверх, выпустив член с характерным влажным хлопком и нежно приласкав его пальцами. Затем негромко засмеялась, стесняясь поднять глаза.

– Ты фантастическая женщина, – он притянул ее к себе, поцеловал в губы. – От твоих прикосновений можно потерять сознание и даже забыть свое имя. Кто научил тебя этому искусству?

Она пожала плечами.

– Никто. Наверное, это во мне от природы. И от моего чувства к тебе. Раньше я за собой такого не замечала.

– Твои девчонки не такие.

– А ты откуда знаешь? – подозрительно прищурилась она. – А?

– Я это вижу. Пробовать не обязательно. Или ты и их научила?

– Еще чего не хватало! – она легонько шлепнула его плечу. – Но ты прав, они действительно не такие. Хотя я и сама не знаю, какие они. И каков был Штефан в любви, тоже не знаю. Я никогда не спрашивала его об отношениях с той Софи, которую однажды он подцепил где-то по пути, когда возвращался из отпуска в дивизию. И у Натали о подобных вещах никогда не спрашивала. Равно как и у Джилл не выпытывала о ее отношениях с Ральфом. Считаю это личным делом каждого. Девочки такие, какие есть, они и не должны быть в точности похожими на меня. У каждой из них свой характер, свой темперамент, и, наверное, свои чувства к мужчинам они выражают так, как им позволяет их природа. И это замечательно. Замечательно, что они другие, что я ни в чем не сломала их, не подмяла под себя, несмотря на мой непростой, а порой даже властный нрав. И со Штефаном, и с Джилл я всегда вела себя крайне деликатно, с детства уважала их самостоятельность и, считаю, поступала верно.

– Не отвлекайся.

– О, прошу прощения.

Она снова завладела его возбужденным органом, трепетно провела по нему рукой вверх, крепко и нежно сжала, накрыв сверху и давая почувствовать влажную поверхность своей ладони. Потом опять обернула пальцы вокруг члена, затем вновь расслабила их, как бы освобождая и позволяя выскользнуть. Но тут же скруглила ладонь, собрав ее в горсть, и провела большим пальцем по отверстию в головке. Услышав счастливый стон, наклонилась, подставив лицо под мощную белую струю.

– Теперь можешь отнести им сок. – Он перевернул ее на спину, уложив рядом, и начал покрывать поцелуями шею и груди.

– За меня это давно уже сделала Женевьева, – тихо рассмеялась она. – Да я и не смогла бы: у меня сейчас так кружится голова, что я наверняка грохнулась бы в обморок прямо посреди столовой…


14

– Мама, представляешь, – после часового отсутствия матери Джилл выглядела еще более возбужденной, – оказывается, по окончании войны рейхсфюрер планировал разрешить офицерам, награжденным Золотым Германским крестом, иметь по две жены! Ты слышала об этом?

– Нет. Но полагаю, вряд ли его планы воплотились бы на практике.

– Мама, а у Ральфа был как раз Золотой крест.

– О, фрейляйн Джилл, вы могли бы стать старшей женой в гареме Ральфа, – пошутил Шлетт. – А что, я бы, между прочим, не отказался. И не только от двух жен, но и от трех. Считаю, надо было разрешить тем, кто награжден Рыцарским крестом с листьями, иметь трех жен, а за каждый очередной меч разрешить добавлять еще по одной. Лично меня подобное положение дел очень бы даже устроило.

– А я считаю это сущим безумием! – пылко запротестовала Джилл.

– Да некоторые и без милостей фюрера имели по две жены, – недвусмысленно подмигнул Шлетт Йохену.

– И что с того? – невозмутимо пожал тот в ответ плечами. – Сначала одна, потом другая. Но ведь не одновременно же две, как ты намекаешь.

– Эх, а я бы и одновременно не отказался, – мечтательно произнес Франц. – Только чтобы одна из жен была непременно офицером Красной армии, – он испытующе взглянул на Натали, и та нахмурилась. – Нет, все-таки рейхсфюрер много чего не успел сделать, – Шлетт с сожалением покачал головой. – Чертовы большевики помешали.

– Мама, – не унималась Джилл, – а ты согласилась бы стать чьей-либо второй женой?

– Ни за что, ты же меня знаешь, – улыбнулась Маренн. – И даже, возможно, помнишь, что когда-то мне уже предлагали подобный эксперимент с фрау Фегеляйн. Нет, дорогая, – она взяла дочь за руку, – если бы такой закон вступил в силу, нам с тобой пришлось бы искать женихов без Германских крестов, поскромнее. Юнцов из «гитлерюгенда», например.

– Еще чего! – изобразил возмущение Йохен.

– А почему бы и нет? – лукаво взглянула на него Маренн. – Несмотря на твой Золотой Германский крест, быть даже первой из двух твоих жен я никогда не согласилась бы.

– Тогда я сам бы отказался от Креста. От всех своих крестов!

– Вот это признание! – восхищенно воскликнула Джилл. – Я даже не ожидала! Мама, такие слова дорогого стоят! Интересно, а вот Ральф отказался бы? – произнесла она с сомнением в голосе.

– Конечно, отказался бы, – заверила ее Маренн. – Тем более что в отличие от меня ты смогла бы еще и вознаградить его за преданность.

– Как?

– Родить ему детей. Столько, сколько он сам пожелал бы.

– Скажешь тоже, мама, – покраснела Джилл. – Я даже не представляю, как с ними управляться…

– Это не беда. С первым бы я тебе помогла, а дальше уж и сама наловчилась бы.

– Странно, но я… Я никогда даже не думала о детях!

– Нет, фрейляйн Джилл, вы не цветок, – улыбнулся Шлетт. – Вы цветочный бутон.

– У Джилл просто не было времени задуматься на эту тему, поскольку их отношения с Ральфом, увы, слишком быстро закончились, – пояснила Маренн. – Тем не менее я уверена, – умело переключила она внимание с Джилл на начатый ранее разговор, – что всем проектам рейхсфюрера суждено было так и остаться в теории. До практики дело точно не дошло бы, ведь тогда ему самому пришлось бы первому показать пример многоженства. А разве фрау Марта позволила бы? Да ни за что! А Магда? Нет, многочисленные увлечения Йозефа – это одно, а вторая законная жена – совсем другое. Первая никогда бы не подвинулась со своего места.


15

– Нагой мужчина, облаченный лишь в свои силу, красоту и божественность, – Наталья с нежностью провела рукой по украшенному татуировкой плечу Тома.

– Это из какого-то романа? – он приподнял голову. – Ты любишь читать книжки?

– Люблю. Только давно не читаю, нет времени. Кроме, разумеется, тех, что по специальности. А тебе я просто привела изречение древних греков, – улыбнулась Наталья. – И еще так говорит о мужчине, в которого влюблена уже много лет, моя приемная мать мадам Мари. Представляешь, он каждый день осыпает ее белыми розами! Они познакомились еще на той войне. Он был штандартенфюрером СС.

– Немец? – поморщился Том. – А я, извини, могу подарить тебе только розовый лотос. Но за ним еще сходить надо.

– Нет, Том, не надо, – Наталья испуганно схватила его за руку. – Эта война совсем другая, она не похожа на ту, прежнюю. Здесь каждый лотос может стоить белому человеку жизни. К тому же сорванный лотос, как я слышала, сразу увядает. Так что если даже ты добудешь его, красоты цветка я все равно не увижу.

– Тогда позволь хоть помечтать об этом. Ведь самому мне, каюсь, такая идея даже в голову не пришла бы. Наверное, мы, американцы, не столь романтичны, как эти бывшие штандартенфюреры. Кстати, на наших «фантомах» летает один немец, тоже из бывших. Крепкий, надо сказать, парень. Да и дело свое получше наших знает.

– А я со своим штандартенфюрером не ужилась, – вздохнула Наталья. – Точнее, с бывшим оберштурмбаннфюрером.

– Если б ты с ним ужилась, мы бы с тобой не встретились, – Том повернул ее лицом к себе. – Бывший союзник всяко лучше бывшего врага, так ведь, док, а?

– Я раньше так не думала, – грустно улыбнулась в ответ Наталья.

Роджерс наклонился и поцеловал ее в губы. На краю кладбища вспыхнула яростная перестрелка, довольно скоро сменившаяся очередным затишьем.

– Просто раньше мы не были знакомы.

– Мне говорили, ты провел четыре дня в Бангкоке.

– Было дело, – откинувшись на спину, не стал отпираться Том. – Нас всех туда возят. По очереди.

– И там на тебя с большой нежностью смотрела девушка в фиолетовом платье по имени Шерон.

– Да кто это, интересно, тебе обо всем докладыает? – приподнялся на локте кэп.

– Гэри. Рассказал, когда еще жив был.

– Вот если бы он не погиб, я б ему сейчас морду набил. – Роджерс снова лег, закурил сигарету. Повернул голову к Наталье: – Ты ревнуешь? К тайваньской проститутке?

– Нет, – пожала она плечами. – Наверное, нет. Я все понимаю, кэп. Я же док. Просто Гэри сказал тогда, что ты тоже смотрел на нее влюбленными глазами. А для удовлетворения естественных потребностей влюбляться не обязательно, я так считаю.

– Гэри, наверно, в хлам пьяным был. – Том затушил сигарету, помолчал. – И ты знала об этом еще там, в джунглях?

– Да, – ровно ответила Наталья. – Но не буду же я выяснять отношения, когда вокруг стреляют гуки. К тому же ты сам ее выбрал.

– Надо же было выбирать кого-то, вот и выбрал. Хотя знаешь, почему именно ее?

– Почему?

– Потому что она точная твоя копия, только на восточный манер. Я ведь все время думал только о тебе. Об этом тебе Гэри не доложил?

– Нет, – улыбнулась Наталья. – Думаю, он вообще о твоих ассоциациях не подозревал.

– Я говорю правду. Твоя копия за десять долларов в день четыре дня подряд. Воображал, что нахожусь рядом с тобой. Тогда как сама ты была в те дни в Париже, со своим немцем. Все справедливо, док.

– Я ушла от него. Снова живу одна. На Монмартре.

– Ты мне об этом не говорила, – Том снова приподнялся на локте, вгляделся в лицо Натальи.

– Вот говорю сейчас. А как там, кстати, вообще в Бангкоке?

– Как и везде, – неопределенно пожал он плечами. – Больше всего запомнилась страшная усталость: вместо того чтобы развлекаться, все время хотелось спать. Ну, показали нам там какие-то местные виды, крокодилов… А крокодилов я насмотрелся и в Майями. Еще ходили в какие-то клубы, ездили на такси. Но воспоминания остались почему-то неяркие, размытые. Как в несфокусированном объективе. С тобой, наверное, я чувствовал бы себя там по-другому. Лучше. Так что в следующий раз поедем вместе, о'кей?

– Встречаться с проститутками? – Наталья уперлась пальцем в плечо Тома.

– Зачем? – Он наклонился, запечатал ей губы долгим поцелуем. – Просто чтобы побыть вдвоем. Без гуков, без чарли, без наших, без фрицев… Только вдвоем.


16

– Док! Док! Вставайте! – Стивен разбудил Наталью, едва рассвело, и первым делом она услышала отдаленную перестрелку.

– Что? Что случилось? – Спросонок глаза слегка покалывало.

– Док, скорее! В пяти километрах отсюда на мине подорвался наш джип! Приказано доставить вас на вертолете.

– А где Том? – Наталья только сейчас заметила, что того нет рядом.

– Я не знаю, мэм. Скорее! – Стивен выбежал из палатки, с улицы донесся гул винтов готового к взлету вертолета.

Быстро одевшись, Наталья последовала за Стивеном. С листьев стекала вода. Оказывается, ночью снова был дождь, а она даже не заметила. Подбежала к вертолету, полозья которого уже приподнялись над землей.

– Скорее, док, скорее! – Стивен протянул ей руку, помог впрыгнуть внутрь.

– В джипе ехали шесть человек, – доложил санинструктор, пока вертолет на скорости в сто двадцать узлов мчался над верхушками деревьев, розовыми в лучах восходящего солнца. – Все шестеро – из артиллерийской бригады. У них есть рация, по ней они и передали, что два человека, сидевшие спереди, живы, а остальные четверо то ли ранены, то ли убиты.

– Какие координаты? – крикнул командир.

– Вот, смотри! – Перегнувшись через спинку командирского кресла, Стивен показал ему свою ладонь с начертанными на ней шариковой ручкой цифрами.

– Понял. Цель вижу. Она уже под нами.

Наталья бросила взгляд в иллюминатор, но увидела только клубы дыма. Вертолет меж тем пошел на снижение и спустя несколько мгновений приземлился аккурат перед джипом. Точнее, перед тем, что от того осталось. Машина была скручена как поломанная детская игрушка, края смятого и разорванного металла еще дымились.

– Нарвались на снаряд гаубицы, вкопанный прямо на дороге, – доложил подскочивший пехотинец с запыленным лицом. – Подорвали дистанционно. Вы уж здесь осторожнее, особо не бегайте, – предупредил он. – Вблизи-то безопасно, мы проверили, но на расстоянии могут быть и другие мины. Нас обстреляли, и мы еще не успели обследовать окрестности… – Парень говорил так, будто оправдывался.

– Ясно, – остановила его Наталья понимающим кивком. – Где раненые?

– Там же до сих пор, в джипе. На переднем сиденье. Двое. – Пехотинец облизнул пересохшие губы, глаза его были широко раскрыты. – А мертвых тоже возьмете?

– Всех заберем, – подтвердила Наталья и спрыгнула с вертолета, прижав санитарную сумку к животу.

За ней последовали Стивен и два санитара. Все трое направились к джипу, возле которого топтались несколько пехотинцев.

– Перенесите тела погибших в вертолет, – бросила им на ходу Наталья.

– Есть, мэм.

Пехотинцы приступили к выполнению ее поручения, а сама она занялась осмотром раненых. Оба были без сознания, изорванные, окровавленные, серые.

– Противостолбнячную сыворотку, морфий и капельницу с физраствором. Быстро! – приказала Наталья Стивену.

– Есть, мэм.

Одному из погибших взрывом оторвало ногу вместе со штаниной, и когда тело несли в вертолет, рядом шагал санитар с оторванной ногой в руках.

Вдруг один из пилотов, спрыгнув с машины, начал щелкать фотоаппаратом.

– Вы с ума сошли?! – вскинулась на него Наталья. – Немедленно прекратите! Это же издевательство над мертвыми, неужели не понимаете? Чтобы больше я вас рядом не видела, иначе доложу о нарушении тайны личности в соответствующие органы!

– Простите, док, – сконфуженно промямлил незадачливый «репортер» и спешно ретировался обратно в кабину.

– Крис Армстронг, чиф-уоррент, – доложил Стивен, заполнив бирку для одного из раненых.

– Капельницу хорошо закрепили? – Наталья осмотрела катетер, подытожила: – Нормально. Тогда несите в вертолет, только осторожно – очень большая кровопотеря. На ладан дышит. Как второй?

– Тоже готов к транспортировке, мэм.

– Несите.

В вертолете было тесно, поэтому раненых положили рядом с покойниками. Труп без ноги лежал в грузовой кабине, разлохмаченный обрубок его конечности торчал из двери. К расщепленному обломку кости прилип ком земли.

– Что это вы тут за выставку устроили? – устроила разгон санитарам Наталья, едва поднялась в салон. – Немедленно прикройте тела погибших простынями! Раненых отодвиньте от мертвых чуть дальше и следите, чтобы никто из них на лету не выпал. – Увидев небрежно заброшенную внутрь грузовой кабины половину ноги в ботинке и окровавленном шерстяном носке, снова вспылила: – Откуда такая безалаберность?! Немедленно уберите ногу под сиденье!..

Внезапно в плексигласовую обшивку салона впилась пуля.

– Надо взлетать, нас окружают! – раздался голос пилота. – Вы готовы, док?

– Да, к взлету готовы, – отрапортовала Наталья. И обратилась к помощнику, указав на заскользившее по полу в луже собственной крови одноногое тело: – Стивен держитесь сами и держите труп.

Санинструктор поставил ногу на тело в области паха, и оно скользить перестало.

Вертолет развернулся и полетел в сторону лагеря, развив максимальную для «хьюи» скорость. Снизу уже вовсю палили вьетконговцы, пехотинцы вступили с ними в перестрелку.

– Капельницы держите ровнее, – наказала Наталья санитарам, а сама наклонилась к пилоту и крикнула, перекрывая шум лопастей: – Радируйте на землю, чтобы нам срочно предоставили место для посадки и заранее приготовили носилки и операционную!

– Есть, мэм. – И спустя минуту-другую отчитался о результатах переговоров с землей: – Мэм, место для посадки свободно, все необходимое приготовлено.

– О'кей, спасибо, – кивнула она, вытирая тыльной стороной ладони выступишую на лбу испарину.

Вертолет приземлился на красный крест, нарисованный прямо на земле в центре походного госпиталя. Рядом с одной из палаток высилась гора трупов американских солдат: их свозили сюда из всех районов, где шли бои. Солнце спряталось, снова заморосил дождь. К вертолету подбежали санитары с носилками.

– Раненых на обработку и в операционную, – распорядилась Наталья, спрыгнув на землю, – а погибших… – Она запнулась и, не поворачиваясь, махнула рукой в сторону «мертвой горы»: – Туда…

Первыми санитары вынесли из вертолета раненых, потом принялись за погибших. Каждому трупу предварительно скрещивали на груди руки, потом, с переворотом, стряхивали его с пола кабины на подставленные к низу двери носилки. Рядом с обезноженным трупом положили его ногу. Когда носилки с ним проносили мимо Натальи, она оцепенело уставилась на безжизненно свесившуюся руку с золотым браслетом на запястье. По циферблату стучали мелкие дождевые капли…

– Док, чиф-уоррент Армстронг готов к операции, – вывел ее из состояния отрешенности подошедший Стивен.

– Да, да, иду. – Наталья вздрогнула, точно очнувшись от страшного, ядовитого сна. Во рту, во всем теле чувствовалась нестерпимая горечь. – Уже иду…


17

«Я хочу быть как вы, фрау Ким», – говорила она на Балатоне. «Я хочу быть как фрау Ким», – мечтала она в советском Ленинграде, стоя на Аничковом мосту и глядя на статуи коней. «Я хочу быть как вы», – сказала она Маренн, приехав к ней в Париж. Но тогда она не знала, как это трудно – быть такой же, как приемная мать. Не знала, как трудно соревноваться со смертью и еще труднее – проигрывать ей. Крис Армстронг умер. Умер у нее на столе. Сдернув хирургическую повязку с лица, Наталья смотрела на его бездыханное тело и не могла поверить в случившееся. Он умер. Она не смогла его спасти.

– Слишком большая кровопотеря, док, – пытался успокоить ее Стивен. – К тому же он принимал антидепрессанты, у него подавленная иммунная система.

– Да, да… – Наталья держалась из последних сил. Бросив повязку на стол, она сняла перчатки и вышла из палатки.

Дождь лил уже сплошной стеной, но Наталья не замечала его. Обхватив голову руками, она опустилась на колени неподалеку от размокшей под дождем горы трупов. Теперь к этой горе добавится еще и Армстронг…

Сквозь застилавшие глаза слезы и плотную завесу дождя Наталья каким-то вторым зрением видела поблескивающий на руке того мертвого солдата, которому оторвало ногу, золотой браслет. Видела и чью-то оторванную голову на самой вершине этой страшной бесформенной груды тел. Казалось, глаза мертвой головы пялятся прямо на нее, а широко открытый окровавленный рот усмехается именно над ней.

Низко опустив голову, Наталья стиснула зубы, чтобы не закричать, но боль разрывала изнутри, и она глухо застонала. За спиной чавкнула грязь, кто-то подошел и положил руки ей на плечи.

– Успокойся, Нэт. – Роджерс осторожно поднял ее, повернул к себе. – Такое бывает, успокойся. Опасная работа, помнишь?

Наталья отстраненно смотрела на его загорелое, обросшее щетиной лицо, на покрасневшие от усталости глаза. Он улыбнулся, поцеловал ее в нос.

– Том, где ты был? – глухо произнесла Наталья, ощутив вдруг невероятную слабость.

– Ночью наши окружили одну из соседних деревень. Позвали нас для подкрепления. Я не стал тебя будить. Но вижу, разбудили и без меня.

– Да. Разбудили.

Мимо них санитары пронесли на носилках накрытое простыней тело Армстронга. Наталья горько вздохнула и положила голову на плечо Тома.

– Да будет тебе убиваться, док, – с нежностью прижал он ее к себе. – Никто из нас не застрахован от смерти, тебе ли не знать. Вон их сколько, – кивнул Том на гору трупов. – Я верю, ты сделала все, что могла. Или у тебя такое в первый раз?

– Не в первый. В первый раз я потеряла пациента в Париже. Плакала потом три дня, не могла успокоиться. Пожалела даже, что решила стать хирургом.

– Неужто пожалела? – Том отстранил ее лицо, заглянул в глаза. – Не верю!

– Ну, самую малость только, – призналась Наталья, и ее остановившийся взгляд чуть потеплел. – Самую, самую малость.

– Вот это уже похоже на правду. – Том убрал со лба Натальи прилипшие мокрые волосы. – Пойдем-ка обедать, док. Я голоден как волк.

Она согласно кивнула и машинально двинулась за ним. На ходу негромко, как бы для самой себя, проговорила:

– У моей приемной мамы, мадам Мари, за всю войну не умер ни один раненый. Мне далеко до нее.

– Насколько я знаю из твоих рассказов, к началу войны у мадам Мари уже был огромный опыт, – напомнил кэп мягко. – А ты попала в самое пекло чуть ли не со студенческой скамьи. И тем не менее неплохо справляешься. Ты обязательно станешь такой, как твоя приемная мать, Нэт! Да ты уже и сейчас мало в чем ей уступаешь. Я видел старшую мэм в Сайгоне. У нее лежал на лечении мой друг, которого все считали потенциальным покойником: страшные ожоги, заражение крови… Но она его вытащила. Говорят, смерть бежит от нее без оглядки. Вроде как смерть ее саму боится, представляешь?! А у тебя точно такой же характер. Пусть сегодня смерть тебя обыграла, но это лишь временный ее успех. И скоро о тебе тоже будут рассказывать, что было и чего не было, и ты тоже станешь легендой. Легендой этой войны.


18

– Я не понимаю, до сих пор не понимаю, что сделала не так, – монотонно повторяла Наталья, сидя на стуле и раскачиваясь из стороны в сторону как маятник. – Он не должен был умереть, не должен был. Я почти уже вытащила его… Почти…

Лунный свет заливал подернутую рябью поверхность воды в канале, искрился на словно покрытых воском листьях пальм и на отполированных дождями стволах сандаловых деревьев, опоясанных лианами цветущих орхидей, на выполненной в буддистском стиле мебели красного дерева. Бликовал на диванах, крытых змеиной кожей так, что отчетливо проступали контуры драконов, на мраморном полу с устроенным в его центре углублением, из которого била струйка фонтана, на резных столах с ножками в виде змей и на треугольных крышах пагоды золотого Будды, расположенной на противоположном берегу реки.

– Ты все делала правильно, – ласково погладила Маренн Наталью по волосам. – Ты рассказала мне о своих действиях уже трижды, и я не увидела в них ни одной ошибки. Уверяю тебя, Натали: на твоем месте я сделала бы в точности то же самое!

– Но у тебя бы он остался жив, а у меня – умер. – В глазах Натальи стояли слезы.

– Девочка моя, скорость и техника тоже имеют большое значение, но им невозможно научиться сразу, с первых же операций, – вздохнула Маренн. – Они приобретаются лишь с годами, с опытом. Ты думаешь, у меня не случалось столь же обидных поражений? Как бы не так! Вспомни хотя бы историю с родной мамой Джилл! Я ведь рассказывала тебе, как вся их семья попала в автомобильную аварию, но готова повторить, лишь бы ты успокоилась. Давно это было, задолго до мировой войны, в Чикаго. Отец Джилл скончался сразу, прямо на месте аварии, а мать была еще жива. Я тогда тоже долго боролась за нее, но спасти так и не смогла. А вот спасти Джилл мне удалось, хотя девочка и пострадала намного сильнее матери. Видимо, так распорядилась судьба.

– Да. Чтобы Джилл осталась с тобой, – Наталья обняла Маренн за талию и прижалась щекой к теплому родному телу. – Я тоже верю, что судьба каждого человека прописана на небесах. И кто-то там, зная наперед, что Штефан погибнет, послал тебе Джилл. Чтобы ты не осталась одна.

– Трудно быть хирургом и полагаться только на решение небес. Ты думаешь, с родной матерью нашей Джилл жилось бы хуже? – грустно улыбнулась Маренн.

– Думаю, теперь она не согласилась бы ни на какую другую жизнь.

– Да-да, Джилл мне то же самое говорит. Но раз ты и сама веришь, что все в мире заранее предопределено, значит, тот чиф-уоррент тоже для чего-то умер. Возможно, для того, чтобы ты узнала, что тебя очень любит какой-то человек. Взгляни-ка вон на тот роскошный букет из розовых лотосов, – Маренн распахнула дверь в соседнюю комнату. – Его сегодня передал для тебя некий офицер, не пожелавший назваться. Сказал только, что служит в сто первой воздушно-десантной, а в Сайгоне находится по причине отпуска.

– Что ты сказала, мама? Лотосы?! – растерянно взглянула на Маренн Наталья. – И они… не завяли?

– Нисколечко! Пойдем, я тебе их покажу, – Маренн взяла ее за руку и повела в смежную комнату, поясняя на ходу: – Розовый лотос считается в этих местах самым счастливым цветком. И редко, между прочим, встречается…


19

На расстоянии продолговатые бледно-розовые лепестки казались вырезанными из камня, а при прикосновении к ним поражали мягкостью и бархатистостью. Сладчайший аромат семи дивных розовых цветков, утвердившихся на тонких зеленых ножках в прозрачной вазе с чуть голубоватой водой, успел уже заполонить всю спальню.

Из глаз Натальи покатились слезы.

– Местные уверяют, что розовый лотос – это цветок верховного божества, самого Будды, – сказала за ее спиной Маренн. – И я им верю.

– Но я же говорила ему, что это опасно, – прошептала Наталья, неотрывно глядя на цветы.

– Кому? Тому, кто прислал этот букет? – Маренн встала рядом. – Я сейчас вспомнила, как однажды в Берлине Йохен прислал мне букет белых роз. Я тогда как раз потеряла нашего с ним ребенка, мне не хотелось жить, рейх находился на грани полного краха, тьма и отчаяние наступали с неимоверной стремительностью. Сил для сопротивления ударам судьбы уже не осталось. И вот только этим букетом белых роз Йохен и смог вернуть меня к жизни. За все последующие долгие годы разлуки я никогда не забывала об этом его подарке, хотя цветы он вручил мне не сам. Их просто привез какой-то офицер и поставил в моем кабинете. Но в букете я нашла крохотную записку, в которой было написано одно-единственное слово – «Люблю». В твоих лотосах записки, кажется, нет, но, по-моему, тут и без слов все понятно. Я не стану выпытывать у тебя, кто он, этот твой новый мужчина, ответь мне только на один вопрос, Натали, – мягко попросила она. – Это из-за него ты ушла от Франца? Мне казалось, ты привыкла к нему…

– Привыкла, мама, – кивнула Наталья. – Но привычки оказалось недостаточно, как видишь. А букет лотосов – от Тома, от капитана Роджерса. Однажды я рассказала ему, что Йохен дарил тебе белые розы даже на войне, и он пообещал сорвать для меня лотос.

– Вот видишь, а сорвал целых семь, – улыбнулась Маренн.

– Но я запретила ему делать это!

– Когда это мужчины слушали нас, женщин? Пора бы тебе уже привыкнуть к их вечному желанию верховодить, дорогая. И все-таки, Натали, ты уверена, что хочешь окончательно порвать с Францем? Просто на днях я получила письмо от Джилл, и она пишет, что он очень переживает. Тебе не жаль его? Как-никак, Франц потерял жену, долго был в плену, а теперь вот еще и размолвка с тобой… Может, прежде чем принять окончательное решение, ты хорошенько все взвесишь и обдумаешь?

– Я для того и уехала к себе на Монмартр, мама, – Наталья извлекла из вазы один лотос, вдохнула его аромат, – чтобы разобраться в собственных чувствах.

– А этот твой капитан Роджерс женат?

– Разведен. Детей не имеет. Я познакомлю тебя с ним, мама, – взволнованно произнесла Наталья.

– Я надеюсь.

– А как там Штефан? – сменила тему Наталья. – По-прежнему хулиганит?

– Хулиганит, – кивнула Маренн. – Я безумно скучаю по нему. Впрочем, я по ним по всем скучаю. Джилл пишет, что Клаус получил отпуск, и они с Эльке взяли Штефана на море. Там они приручают каких-то пауков. Оба ведь любят животных, ты знаешь.

– А как поживает Йохен?

– Он сейчас с Зигурд.

– Ей стало хуже? – Наталья вернула цветок в вазу.

– Увы, – вздохнула Маренн. – И я, как это ни удивительно, чувствую ее боль.

– Мама, но ведь, когда она уйдет, Йохен освободится!

– Ты считаешь, я должна радоваться этому? Не получается. Это горе, Натали, большое горе… – Маренн вздохнула и опустилась на диван.

Наталья подошла, присела рядом. Помолчав, сказала:

– Я тоже скучаю по Штефану. Он действительно очень похож на того, моего Штефана. Движениями, улыбкой, взглядом.

– Ты права, – согласилась Маренн. – Раньше я считала, что Штефан пошел в отца, а потом оказалось, что ошибалась.

– Второй Штефан тоже унаследовал многие твои черты, мама. Мне сейчас вспомнился тот день, когда он родился. – Наталья взволнованно посмотрела на Маренн. – Когда нам сказали, что у тебя остановилось сердце, я вдруг почувствовала жуткую пустоту и дикий страх. Но все время твердила себе: нет, нет, этого не случится, этого никогда не произойдет! Помню, бедная Джилл чуть не потеряла тогда сознание, а на Йохена страшно было смотреть: он побледнел как смерть. Думаю, за те несколько страшных секунд мир для всех нас буквально перевернулся. Франц постоянно держал меня за руку, а я твердила как заведенная: нет, не выйдет, не отдадим…

– И не отдали, – благодарно улыбнулась Маренн. – Все обошлось, слава богу. И Штефану уже пять лет, и он растет здоровым, веселым мальчиком.

– Ты думаешь, что Крис Армстронг умер потому, что я сделала слишком мелкое иссечение? Что надо было резать глубже?

– Я думаю, – укоризненно покачала головой Маренн, – что ты тут вообще ни при чем. Полагаю, виноваты врачи, заполнявшие его карточку. Это они недобросовестно отнеслись к своим обязанностям.

– Что ты имеешь в виду?

– Судя по внезапности реакции, которая, с твоих слов, произошла во время операции, у Армстронга случился анафилактический шок. Ты говоришь, у него резко снизилось артериальное давление и он начал задыхаться? А это может означать только одно: Армстронг страдал аллергией на какой-то лекарственный препарат, но в его карточке это почему-то отмечено не было. Так что он умер не из-за ошибки хирурга, а от этого самого шока, я уверена. Интоксикация организма, вызванная аллергией на один из препаратов, оказалась слишком острой, чтобы твои реанимационные усилия дали положительный результат. Считаю, что виновный в подобной халатности должен понести заслуженное наказание.

– Ты полагаешь, это не моя вина, мама? – Выдернув шпильки из волос, Наталья нервно накручивала концы прядей на запястье.

– Разумеется, не твоя, Натали! Ты же не могла знать о состоянии организма Армстронга до его ранения. К сожалению, в полевых условиях мы не имеем возможности провести подробное исследование крови. Выявить аллергены, например. Все это должно быть произведено медиками еще до отправки человека на войну. И все непременно должно быть отмечено в его карточке, чтобы мы знали, что можно вводить во время лечения либо операции, а что нельзя. И в случае с Армстронгом кто-то явно не доработал. А ты все делала правильно. У него был острый внутрибрюшной абсцесс, который обычно бывает окружен очень толстой оболочкой. Поэтому антибиотики не могут проникнуть через нее и подавить инфекцию. А прополаскивания – ты знаешь, как я к ним отношусь, – это прямой путь к перитониту. Если даже и добьешься с их помощью положительного результата, то полоскать придется недели две, не меньше. Сроки для полевой хирургии совершенно неприемлемые. Нет, я считаю, что метод древних египетских врачей не утратил своей актуальности и в наши дни: где гной – там срочная эвакуация. Так что ты, повторяю, все делала правильно. А вот наркоз, который Армстронгу дали, опираясь, естественно, на данные его медицинской карточки, оказался для парня неподходящим. Сказать, что ему просто не повезло, я не могу – не люблю этого выражения, – нахмурилась Маренн. – Что значит – «не повезло»? Более циничного высказывания, особенно для таких случаев, я и подобрать не смогу. Да у человека попросту украли жизнь! Какие-то тыловые деятели, грешащие безалаберностью и безответственностью. А жизнь парню никто уже не вернет. Нет, я этого так не оставлю, – она решительно хлопнула ладонью по поручню дивана, выполненному в форме драконьей лапы, – я обязательно доложу о случившемся представителям медицинского корпуса. А если потребуется, и до самых верхов дойду. Документы всегда должны заполняться точно и скрупулезно! Впрочем, это же американцы, – улыбнулась она с некоторой долей иронии. – Это ведь не у нас в СС, где за все шесть лет войны ни в одну карточку солдата или офицера не закралось даже малейшей ошибки. Ни в одной дивизии! Все всегда отражалось точно и досконально, все соответствовало действительности. А с американцев какой спрос? Они и имя с фамилией могут забыть написать. А виноват потом хирург. Но ты не расстраивайся, все утрясется, – Маренн обняла Наталью, успокаивая. – Я знаю, к смерти невозможно привыкнуть, но и уверенности в себе мы терять не должны. Иначе начнем совершать ошибки одну за другой.

– Ты, как всегда, права, мама. – Наталья вздохнула и вдруг спросила: – А откуда Джилл знает о Франце? Он что, приезжал к ней?

– Да, приезжал. Спрашивал, когда ты вернешься. А его, я так понимаю, ждет неприятный разговор?

– Я еще ничего не решила, мама…

– Однако каким бы ни оказалось твое решение, помни, дорогая, что я всегда на твоей стороне. И если выберешь Тома, я постараюсь наладить с ним такие же дружеские отношения, как с Францем. Уверена, что Джилл поступит так же. И даже Йохен. Хотя ему конечно же будет сложнее, чем всем нам. Но тебя это не должно заботить. Вопрос с Йохеном я улажу сама. Главное, о чем я прошу тебя, Натали, – Маренн сделала паузу, – прежде чем рубить с плеча, еще раз хорошенько все взвесь. Разбитая чашка, даже если ее потом склеить, целой уже никогда не будет.

– Я понимаю, мама. Оттого мне и так тяжело сейчас.

– Верю.

– Джилл часто пишет? – решила Наталья отвлечься от тягостной для нее темы.

– Да, как обычно. Почти каждый день. Раньше, во время войны, она была ограничена в возможностях связаться со мной, но Шелленберг частенько баловал ее. Как только увидит, что Джилл заскучала, сразу говрит: ладно, мол, сходи, позвони маме, скажешь, я разрешил. А теперь у кого ей просить разрешения? Американское командование далеко, в Вашингтоне. Вот она и перешла на письма. Правда, наладила канал через французский МИД, где работает, так что письма приходят с дипломатической почтой очень быстро. Позволь, я зачитаю тебе последнее. – Маренн встала, подошла к столу, взяла сложенный вчетверо лист бумаги, развернула его и начала читать: «Каждый вечер, когда Пауль приезжает из клиники, а я возвращаюсь из министерства, сразу после ужина мы берем Женевьеву и втроем поднимаемся в твой кабинет, где и сочиняем сообща письмо. Мы очень, очень без тебя и Натали скучаем. Как жаль, что вы обе постоянно заняты и не можете писать нам так же часто, как мы вам. А нам хочется знать обо всем, что у вас там происходит. Нам интересен каждый ваш шаг. Мамочка, я даже и подумать не могла, что мне снова придется ждать тебя с войны… – голос Маренн дрогнул, – …но утешает, что ты теперь там не одна, а с Натали. Я тоже не одна здесь. Со мной Пауль и Женевьева. Втроем ждать не так страшно, как одной. Раньше, когда ты уезжала на фронт, меня успокаивал Ральф. А теперь успокаивает Пауль».

– Они все-таки сблизились, – улыбнулась Наталья. – Молодец Пауль, проявил терпение. Мне кажется, он очень подходит нашей Джилл.

– Пауль был влюблен в Джилл еще в Берлине. Просто тогда там все рушилось, а она встречалась с Ральфом. А потом одна за другой последовали напасти: смерть Ральфа, тяжелое ранение Джилл, ее проклятая опухоль, от которой с трудом удалось избавиться. Но я рада, что Пауль не забыл свою любовь к Джилл. Мне было бы намного тяжелее покидать дом, оставляя ее там одну. – Вздохнув, Маренн вернулась к письму: «Айстофель грызет тюбики с зубной пастой точно так же, как тот Айстофель, который был у нас раньше. Женевьева его ругает, как ругала когда-то Агнесс. Клаус приучил пса понимать только немецкий язык, и теперь тот совсем не слушается Женевьеву, когда она говорит с ним по-французски. Вот сейчас у нас в Версале идет дождь, барабанит по оконному стеклу. А Женевьева взяла зонт и повела Айстофеля на прогулку. Пауль пошел с ними, чтобы помочь в случае чего. Когда вы с Натальей уехали, Айстофель несколько дней тосковал, бродил как неприкаянный…»

Наталья отошла к окну. В лунном свете неподвижно серебрились широкие листья пальм, таинственно поблескивал храм Будды.

– А что Джилл пишет о Франце? – спросила она, не оборачиваясь.

– О Франце, к сожалению, всего один абзац, – ответила Маренн и зачитала: «Вчера приезжал Франц. Спрашивал, когда вернется Натали. Сказал, что на днях заедет снова. Недолго поиграл с Паулем в теннис, но все время был грустен. Мне показалось, что он сильно осунулся и похудел».

– Мне нужно выбрать одного из двух, а я никак не могу на это решиться, – глубоко вздохнула Наталья.

– Если не выберешь сама, – подошла к ней, сложив письмо дочери, Маренн, – за тебя это сделает жизнь. Так всегда бывает. Но выбор ее, к сожалению, не всегда оказывается лучшим. Словно в насмешку над твоей нерешительностью. Правда, осознаешь это не сразу. Так что советую не доверять фатуму, а выбирать самой. Как бы трудно тебе при этом ни было. Я хорошо запомнила уроки жизни: когда слишком долго с чем-то тянула, она жестоко меня за это наказывала.

– На самом деле изначально я хотела всего лишь позлить Франца, – Наталья повернулась лицом к лотосам, – а оно вон как все закрутилось…

– Так всегда и бывает, девочка моя.


20

Покинув базу, отряд двинулся на запад, в сторону долины А-шу. Вокруг поднимался влажный тропический трехъярусный лес. Неожиданно тропинка круто свернула и уткнулась в реку. Та протекала в узком, довольно глубоком ущелье и полностью преграждала путь.

– Черт, придется как-то переправляться, – зло сплюнул капитан Роджерс. – Ширли, Коул, осмотреть объекты! – он указал на несколько стоявших на самом краю обрыва обветшалых тростниковых хижин. – Джонс, ты тоже с ними! – это уже относилось к высокому чернокожему солдату. – Узнайте, есть там кто-нибудь?

– Никак нет, сэр, пусто, – доложил Джонс, вернувшись через несколько минут. – Жилища заброшены и, судя по всему, давно.

– Хорошо… – Не успел Том закончить фразу, как прогремели два взрыва и две хижины взлетели в воздух. – Что еще за шутки? – нахмурился он. И подозвал лейтенанта: – Тоберман! Кто это там развлекается?

– Это наши новенькие, Ширли и Коул. Им не терпелось повоевать, вот они и забросали хижины гранатами, – отчитался тот, пряча глаза.

– Своим баловством они обнаружили всех нас! – не на шутку разозлился капитан. – Ишь, повоевать им захотелось! Немедленно прислать ко мне обоих!

– От взрывов они получили ранения, сэр.

– Этого нам только не хватало, черт бы их подрал! Док! – Роджерс повернулся к Наталье. – Тут два наших чудика на собственных гранатах подорвались, взгляни на них.

В сопровождении Тома она подошла к пострадавшим.

– Ой, мамочки, – стонал один из солдат, держась за явно поврежденную ногу.

Второй тоже поскуливал, но тихо, стиснув зубы.

– А ну, быстро смолкнуть! – прикрикнул на них Роджерс. – Приступай, док.

– Ничего серьезного, – вынесла вердикт Наталья, закончив осмотр. – Поверхностные повреждения, мелкие осколки под кожей. Пустяки, в общем.

– Считаешь, что можно обойтись без вызова вертушки? – спросил Роджерс.

– Какая вертушка, кэп? – улыбнулась Наталья. – Пока я не вижу необходимости даже в срочной перевязке. Осколки, повторяю, очень мелкие и глубоко в ткани не проникли: засели буквально под кожей. Угрозы для жизни нет даже призрачной, и парни вполне могут потерпеть до ночи. А когда встанем на ночлег, обработаю их раны хоть при свете фонаря, хоть при свете луны.

– Что ж, тогда не будем задерживаться, – удовлетворенно кивнул капитан. И скомандовал: – Всем по местам, спускаемся в каньон! – Потом, уже на ходу, повернулся к Наталье и спросил вполголоса: – Ты получила мои цветы?

– Получила, – так же негромко ответила она.

– Понравились?

– Да. Очень. Но мысленно я все равно ругала тебя. Думала уже, что ехать мне придется не сюда, а в госпиталь. Тебя ведь легко могли подстрелить!

– Но не подстрелили же, – довольно ухмыльнулся он. – Тем более что меня прикрывали «ганшипы»: они палили, а я рвал лотосы.

– Это ж надо было до такого додуматься! – всплеснула руками Наталья. – Небось уйму ракет потратили?

– Не жалко.

– С ума вы все сошли, точно.

– Я буду присылать тебе лотосы всякий раз, когда ты будешь уезжать в Сайгон.

– Я запрещаю.

– Да понял я уже, понял, – рассмеялся Том.

У воды чувствовалась приятная прохлада. Роджерс протянул Наталье руку, помог спрыгнуть с камня.

– Сэр, – подбежал взводный сержант Грифитс, в подчинении которого находились оба незадачливых «взрывника», – Ширли и Коул просят, чтобы их отправили в госпиталь.

– Что?! – огрызнулся Роджерс. – По медсестрам соскучились?

– Не слушайте их, сержант, – вмешалась Наталья. – С их несерьезными царапинами в госпитале им делать нечего.

– Они жалуются, что боевые ранцы со снаряжением трутся о раны и причиняют якобы нестерпимую боль.

– Надо же, какие нежные создания, – криво усмехнулся Роджерс. – Забыли, что на войне находятся? – И спросил у Натальи: – Ты залепила их царапины пластырем?

– Разумеется.

– Тогда где им там трет?! – вновь вскинулся Том на сержанта. – В заднице?!

– Но, кэп, они отказываются идти…

– Что значит – отказываются?! – рассвирипел Роджерс. – Тут их нести некому! Короче, передай обоим, что если будут упрямиться, я оставлю их здесь одних – на растерзание ВК! И никакой вертолет за ними я сюда, в каньон, вызывать не буду! Впрочем, – задумчиво проговорил он после секундной паузы, – если они всю дорогу собираются продолжать так ныть, тогда, пожалуй, от них и впрямь лучше избавиться. Но сначала перейдем реку. Доберемся до гребня горы, и там решу, что с ними делать. А пока пусть заткнутся, так и передай им. Все понял?

– Так точно, сэр. – Сержант развернулся и побежал к своему взводу.

– Сейчас нам нужно будет пересечь реку вброд, так что ты, док, иди за мной след в след, – поправив шляпу, сказал Том Наталье. – И ни шагу в сторону, не то течением снесет! Поняла меня?

– Поняла, кэп.

– Умница.

Идти по воде было даже приятно. Добравшись до противоположного берега, еще с сотню метров двигались по ущелью, затем стали подниматься в гору.

– Джонс, проверь, что впереди, – приказал Роджерс. – Ты как, док? – повернулся он к Наталье.

– Нормально, – успокаивающе кивнула она. – Хорошо искупалась.

– Хотел бы я искупаться с тобой в океане, ночью. Чтобы только ты и я, и больше никого. Поедешь со мной во Флориду?

– Я слышала, там водятся акулы, сэр, – ответила Наталья игриво. – И очень любят охотиться за людьми, особенно ночью. Так что лучше уж я в бассейне поплаваю.

– Можно и в бассейне. Но непременно при лунном свете! Кстати, у моей двоюродной сестры в Майями отличный бассейн. Так ты поедешь со мной, когда эта проклятая война закончится?

– Меня ждет работа в Париже, ты же знаешь. Если и смогу поехать, то ненадолго.

– У вашей клиники есть филиал в Чикаго.

– Уже выяснил?

– Конечно. Я перееду в Чикаго, а ты переведешься туда работать. Старшая мэм тебя отпустит?

– А как же океан, сэр?

– Мы будем ездить к Мэгги в гости. Согласна?

– Сэр, противоположный склон довольно крут, – доложил вернувшийся из разведки Джонс, – на обоих скатах – по одной большой воронке от авиабомб. Значительная территория вокруг них расчищена от джунглей.

– Вертолет сможет сесть?

– Вряд ли, сэр. Там с краю ствол сломанного дерева лежит…

– Большой?

– Немаленький. Высотой примерно метров с десять, а в поперечнике – с метр.

– Да уж, деревца здесь гигантские, – присвистнул Роджерс. – Такой обрубок только с помощью взрывчатки сдвинуть можно. Ладно, поднимаемся, – скомандовал он. – Там разберемся. Занять позиции по периметру!

– Есть, сэр.

Отряд приблизился к пустоши.

– Окопаться и приготовить все необходимое для эвакуации раненых, – отдал очередной приказ капитан, осмотрев местность. – КП – в центр периметра, телефонисты – ко мне! Тоберман, – обратился он к лейтенанту, – доставьте сюда нытиков Ширли и Коула.

– Есть, сэр.

– Как думаешь, Том, вьетконговцы сейчас следят за нами? – спросила Наталья, взглянув с обрыва вниз.

– Думаю, не только следят, но и крадутся за нами по пятам, – ответил Роджерс, сверяя местность с картой. – Но пока по какой-то причине не высовываются. У нас не было с ними стычек уже целых пять дней, они позволяют нам делать все что угодно. Это неспроста. Ты вызвала санитарную вертушку?

– Вызвала, но не понимаю, зачем, – пожала плечами Наталья. – Из-за двух прыщей?

– Без их нытья нам будет спокойнее. А потом я доложу об их поведении, куда следует.

– Ну, разве что ради общего спокойствия.

Солдаты заняли надлежащие позиции. Спустя час с юга-востока донесся глухой звук вращающихся лопастей вертолета.

– Летит, – прикрыв глаза от солнца рукой, запрокинула голову Наталья.

«Хьюи» приближался со стороны каньона, где протекала река. Подобные ему медико-эвакуационные вертолеты получили на этой войне прозвище «dust-off», что в переводе означало «собиратели пыли». Подлетев, «хьюи» завис на высоте порядка двадцати пяти метров, и пилот запросил посадку.

– Скажите ему, – обратился Роджерс к телефонистам, – что посадке мешает дерево, которое черта с два сдвинешь. Пусть спускает эвакуатор.

Когда радист передал его слова пилоту, вертушка поднялась чуть выше, готовясь к сбросу троса. Всех, кто стоял внизу, омывало мощным потоком воздуха, исходящим от вращающегося винта. Наталья придерживала руками шляпу, чтобы не унесло, хотя та была закреплена под подбородком. Глаза слезились и болели, долго смотреть вверх было трудно.

Наконец начал опускаться эвакуатор. Трос оказался длинным, его легко хватило бы и на бо́льшую высоту. На конце троса болтался крюк. Все ждали его удара о землю – для снятия статического разряда. Когда это произошло, Наталья, призвав на помощь солдат, начала вместе с ними сгребать вокруг крюка большую кучу листвы – готовить для раненых место, на которое те могли бы сесть.

– Так, – повернулась она вскоре к пострадавшим, – один из вас садится прямо на кучу, второй – на колени к нему. Лицом друг к другу. Ясно?

– Так точно, мэм, – промямлили оба, явно успев струхнуть.

– Выполнять! – рявкнул на них Роджерс. – Устроили тут нам всем мороку.

Раненые торопливо уселись, как им было велено. Наталья обвязала обоих специальным ремнем, пропустив его у них под мышками и надежно зафиксировав металлическим кронштейном. Потом прицепила ремень к крюку и вскинула голову: командир экипажа вертолета уже наполовину высунулся из грузовой кабины и даже поставил правую ногу на посадочное шасси-лыжу. Придерживая шляпу, Наталья подала ему сигнал «вира»: включать лебедку и начинать подъем. Тот понимающе кивнул, и трос медленно пополз вверх. Наталья и чернокожий солдат Джонс придерживали раненых сначала за плечи, потом на уровне пояса, а затем за ноги.

– Отпускайте! – крикнул им, перекрывая шум вертолета, стоявший чуть поодаль Роджерс. – Не свалятся.

Наталья разжала пальцы, выпустив из рук ботинок нижнего солдата. Отступила вместе с Джонсом к Роджерсу и, снова заслонившись ладонью от солнца, посмотрела вверх. Процесс эвакуации шел по всем правилам: командир экипажа неотрывно смотрел на трос, вручную контролируя его подъем. Раненые явно уже успокоились, один из них даже улыбался. Все расслабились, радуясь успешному исходу эвакуации.

И вдруг из недр тропического леса вырвалась мощная струя зеленых трассирующих пуль, которые мгновенно прошили обшивку десантного отделения «хьюи».

– Ложись! Всем в укрытие! – Роджерс упал на землю за ближайшим камнем, не забыв увлечь за собой и Наталью.

Несмотря на усилия кэпа крепко прижать ее к земле, Наталья извернулась и все-таки смогла устремить взгляд кверху.

Привязанные друг к другу солдаты всё еще болтались в воздухе, и следующая трассирующая очередь пронеслась прямо рядом с ними. Оба отчаянно задергались, и по исказившим их лица гримасам Наталья догадалась, что они кричат не столько от боли, сколько от охватившего их ужаса. Между тем еще одна стайка трассеров впилась в винтокрылую машину, и ее пару раз сильно тряхнуло и закачало так, что, казалось, она вот-вот рухнет на землю. А пули начали щелкать уже и по камню, за которым укрылись Том с Натальей.

– Джексон, срочно подавить этих гадов! – Роджерс помчался в один из окопов, находившихся в секторе обстрела. – А ты оставайся здесь и носа не смей высовывать! – крикнул он, на мгновение обернувшись, Наталье.

Оба радиотелефониста истошно кричали что-то в трубки своих радиостанций, но их голоса тонули в грохочущем звуке вертолетного двигателя и шуме лопастей. Вдобавок и стрельба усилилась – ответным огнем с американских позиций. Рядовой Джексон выпустил из гранатомета ракету, и та, пролетев вдоль склона, умчалась в джунгли, из которых выплескивались огоньки зеленых трассеров.

Санитарная вертушка по-прежнему висела над местом эвакуации, но Наталья уловила, что звук движка изменился. Осторожно взглянув вверх, она увидела, что один из членов экипажа яростно жмет боковую кнопку лебедки, подающую электрический импульс на механизм обрубки троса, и поняла: вертолетчики хотят сбросить раненых, чтобы поскорее убраться отсюда. Кнопку, видимо, заело, ибо трос с болтающимися на нем солдатами все еще висел в воздухе.

– Скажи ему, чтобы улетел за хребет, – прокричал Роджерс на ухо радисту, – спрятался там и закончил подъем раненых!

Спустя мгновение вертушка накренилась, уклоняясь от огненных струй, и двинулась в сторону хребта, набирая скорость. Но потом вдруг полетела вдоль склона, постепенно опускаясь вниз.

– Куда вас понесло?! Тупицы! – заорал Роджерс.

Ширли и Коул раскачивались на тросе подобно огромному маятнику. «Чем проситься в госпиталь, лучше бы остались с отрядом, – сокрушенно подумала Наталья. – Искали безопасности, а вместо этого нажили неприятностей на свои головы».

Машина снова набрала высоту, и если раньше солдаты висели всего в каких-то десяти метрах от земли, то теперь их подняли на все сто. Оборвись трос – разобьются вдребезги. Наталья неотрывно наблюдала за ними, нервно покусывая губы. «Хьюи» то поднимался, то опускался, и в итоге завис на высоте гораздо ниже хребта, на котором находился отряд. При этом раненые продолжали раскачиваться взад-вперед, и теперь их жизнь в буквальном смысле висела на волоске. То бишь на тросе.

«Поскольку вертолетчик нажимал на кнопку несколько раз, механизм может сработать в любой момент», – от этой мысли внутри у Натальи все похолодело. И точно: спустя несколько минут трос неожиданно отделился от вертолета, а сама винтокрылая машина завалилась на левый бок. Все, кто находились на плато, подбежали к обрыву, забыв о вьетконговцах.

– Черт, они же сейчас разобьются! – воскликнул Роджерс, присоединившись к Наталье и прикрыв ее своей широкой спиной. – Я им велел лететь за хребет, а они рванули совсем в другую сторону. Кретины!

– Док! Док! – кричали раненые, с угрожающей скоростью падая на глазах у всего отряда вниз, на густые кроны тропических гигантов.

Через мгновение джунгли поглотили их.

– Уайли! – окликнул Роджерс радиста. – Свяжись с вертолетом и передай экипажу мой приказ немедленно вернуться!

Однако санитарный вертолет продолжал удаляться туда, откуда прилетел.

– Сэр, они говорят, что машина повреждена! – передал Уайли ответ вертолетчиков капитану.

– Черт! Тогда свяжись с базой, скажи, чтоб прислали нам огневую поддержку!

Ниже по склону раздался страшный треск. Это, ломая ветви деревьев, стремительно падали вниз два сцепленных ремнем человеческих тела, а за ними, точно хвост, тянулся длинный трос. Сильный удар, раздавшийся мгновением позже, просигнализировал всем, что падение закончилось.

– Джонс, Скрыпник, срочно найти их! Мы вас прикроем!

Два солдата бросились вниз по склону. Наталья, подхватив с земли санитарную сумку, устремилась за ними. «Док, назад!» – донесся до нее гневный окрик Тома, но она даже не оглянулась.

Впереди чернел лес. Со стороны восточного сектора боевого периметра в одном с ними направлении бежали еще несколько человек. Кровь стучала в висках, Наталья задыхалась. Сбежав по склону, она нырнула в джунгли.

– Осторожно, док!

Кто-то схватил Наталью за плечо, она резко остановилась и тотчас увидела выползающую из-за камня змею. Скосила глаза: ее спасителем оказался рядовой Персийн.

Молниеносным движением он оторвал змею от земли и зашвырнул далеко в кусты.

– Надо смотреть под ноги, док, – укорил Персийн Наталью. – Еще немного – и наступили бы.

– Спасибо, – она почувствовала, как по спине заструился горячий пот. – Нашли Ширли с Коулом? Где они?

– Нашли. Вон там они, – рядовой указал на небольшую опушку впереди. – Оба без сознания.

– Идемте, – решительно двинулась вперед Наталья.

Обмотанные тросом и стеблями вьющихся растений, солдаты лежали на земле, переплетясь руками.

– Помогите мне разъединить их, – попросила она Персийна.

Вдвоем они освободили Ширли и Коула от лиан и троса, и Наталья приступила к осмотру. Первым делом заметила, что у одного из солдат почти полностью содран большой палец, а у второго отстрелены сразу два. Видимо, задело трассерами. Помимо этого она обнаружила у обоих множественные переломы и разрывы мягких тканей. Распознать, кто из раненых Коул, а кто – Ширли, не представлялось возможным, поскольку их лица были ободраны и окровавлены до неузнаваемости.

– Ну что, док? – взволнованно спросил Джонс. – Живы?

– Живы и жить будут, – заверила его Наталья. – Но лучше бы они шли с отрядом, а не просились в госпиталь.

– Это точно. Зато полетали. Отдохнули, можно сказать…

– Помогите мне вытянуть им конечности, чтобы я смогла наложить шины и повязки, – попросила она. – И срубите несколько молодых деревьев – нам понадобятся носилки.

Пока Наталья обрабатывала и перевязывала раны пострадавших, примчались еще несколько солдат, отправленные в джунгли капитаном Роджерсом. Дружно и быстро соорудив из срубленных стволов деревьев и плащ-палаток «пончо» носилки, понесли раненых вверх по склону. К тому самому месту, откуда недавно производилась их эвакуация.

– Ну как, дышат? – подбежал Роджерс, едва завидев поднявшуюся на плато процессию.

– Дышат.

– А сама как?

– Меня чуть не укусила змея.

– Так я и знал! Сказал же: не ходи! Ребята и без тебя принесли бы их сюда, а здесь бы ты уж и оказала им помощь. – Том перевел взгляд на носилки: – Судя по их виду, повторная эвакуация неизбежна.

– Это осуществимо? – с надеждой посмотрела на него Наталья.

– Когда взорвем это чертово дерево.

На плато двое саперов, соединив взрывчатку С-4 с минами «Клэмор», уже устанавливали заряд на поваленном мертвом дереве, мешавшем вертолету совершить полную посадку.

– Их надо эвакуировать как можно скорее, – сказала Наталья и снова склонилась над ранеными.

– Ты так и не убедил их вернуться? – повернулся Роджерс к Уайли.

– Никак нет, сэр. Даже слушать не хотят. Говорят, что один из членов экипажа ранен, да и машина у них держится на честном слове – боятся не дотянуть до базы. Вроде даже их командир уже призвал на помощь всех святых и всю нечистую силу, лишь бы заставить машину держаться в воздухе.

– С другими транспортниками связывался?

– Так точно, сэр. Один только что освободился, и его уже заправили топливом. Но экипаж готов вылететь лишь при условии, что мы предоставим место для посадки.

– Скажи, мы сделаем это, пусть вылетают, – распорядился Роджерс. – И заодно пусть захватят с собой несколько «ганшипов». Им тут найдется работка. – Словно подслушав его слова, снова зацокали пули. – Раненых в укрытие! Док! Сюда! Ко мне!

Но Наталья юркнула в оставшуюся от авиабомбы воронку, куда спустили ее подопечных.

Под огнем вьетконговцев саперы закончили установку взрывчатки и соединили ее проводами.

– Положите у самой вершины, – посоветовал Роджерс, – тогда боковой импульс наверняка развалит эту чертову корягу.

Ответный огонь американцев велся по всему боевому периметру, главной целью служила скрытая в джунглях огневая точка противника, из которой исходили зеленые трассирующие очереди.

Оставив раненых в воронке, Наталья подползла к Роджерсу.

– Где он засел? В низине?

– Нет, вон там, – махнул Том рукой, – на склоне соседнего холма, метрах в четырехста от нас. Тоберман! – подозвал он лейтенанта. – Пора кончать с этим парнем, надоел изрядно. Смените позиции: пусть несколько человек поднимутся выше по склону и откроют огонь сверху. Шквальный.

– Есть, сэр.

– Уайли, – переключился капитан на радиста, – передай координаты передовому наблюдателю. Пусть пройдутся беглым огнем из 105 и 155 миллиметровых батарей.

– Слушаюсь, сэр.

– Как раненые? – повернулся Том к Наталье. – Время у нас еще есть?

– В обрез, кэп, – призналась она. – Только один раз пришли в себя, а все остальное время лежат без сознания. Давление неумолимо падает, а поддерживать его в таких условиях нереально. К тому же оба получили черепно-мозговые травмы и…

– …и вдобавок ко всему скоро наступит ночь, – закончил за нее фразу Том. – Я понял тебя, док. Время работает против нас.

Из-за сгустившегося сумрака и непрерывной перестрелки с ВК не сразу расслышали приближавшийся с востока звук множества турбин и вращающихся лопастей.

– Кажется, летят, сэр, – первым вскинул голову рядовой Джонс.

– Точно, – подтвердил Роджерс. – Дождались.

Со стороны каньона к ним летела транспортная вертушка, оба борта которой были оснащены пулеметами М-60. Вертушку сопровождали три вертолета «Кобра ганшип», призванные обеспечить огневую поддержку. Машины летели в боевом порядке: по одному «ганшипу» спереди и по бокам транспортника. В блеклом розоватом свете заходящего солнца три «ганшипа», представлявшие собой несколько видоизмененную модель «Хьюи», то есть имея по два двигателя и очень узкие фюзеляжи, были похожи на черных акул и вылетевших из преисподней гигантских стрекоз одновременно.

Настроение у всех сразу поднялось, отовсюду послышались одобрительные возгласы.

– Взрывайте! – отдал Роджерс команду саперам.

Установленный на дереве заряд сработал, взрыв прогремел, однако возлагавшиеся на него надежды не оправдались: у ствола обломилась только задняя часть.

– Вот сволочь! – выругался Роджерс. – Уайли, свяжись с транспортником, спроси, хватит им места для посадки или нет?

– Говорят, что трудновато придется, но они попробуют, – доложил тот через полминуты.

– Ну, слава богу.

Транспортная вертушка пошла на снижение и опускалась до тех пор, пока расстояние от ее правого посадочного шасси-лыжи до земли не составило порядка двух метров. Наталья поднялась, чтобы дать пилоту знак: мол, все в порядке. В этот момент поблизости чиркнули выстрелы, и на переднем плексигласовом стекле кабины в нескольких местах, одна за другой, появились отметины в виде звездочек.

– Пригнись! – Роджерс сильно дернул Наталью за рукав и буквально уронил ее на землю.

Обосновавшийся на левом борту вертолета пулеметчик начал поливать джунгли огнем из М-60. Его тотчас поддержала артиллерия с «ганшипов». Каждая из «кобр» открыла огонь из «миниганов», которые при стрельбе издавали звук, напоминавший Наталье стрекотание швейной машинки ее гувернантки Фру на даче под Лугой, расположенной очень, очень далеко отсюда. И, кажется, в другой, почти фантастической жизни…

Время от времени, летая по кругу за пределами боевых позиций отряда, «ганшипы» изрыгали огненные залпы еще и из автоматических гранатометов, однако вьетконговцы не сдавались: продолжали обстреливать зелеными трассами зависший в воздухе транспортник и боевые порядки американцев по всему периметру. Пули буравили землю вокруг так, что невозможно было поднять голову. Все звуки слились в один сплошной непрекращающийся гул. От частого мелькания вспышек болели глаза: казалось, неожиданно разразилась гроза, только вместо дождя с неба сыплется град из свинца.

– Док! Док!

Наталья не столько услышала, сколько поняла по движению губ Джонса, что он зовет ее. Все правильно: вертушка опустилась достаточно низко, чтобы начать поднимать раненых на борт. Персийн и Джонс уже взялись за ручки носилок. Наталья рванулась к ним.

– Лежать! – прорычал Роджерс, пытаясь удержать ее. – Они сами справятся!

С трудом, но Наталья все-таки высвободилась и поднялась. В первое мгновение подумала, что сердце сейчас остановится, поскольку оказалась в самом эпицентре разбушевавшейся смертельной стихии. Однако, взяв себя в руки, бросилась к носилкам, поправила слегка сбившиеся повязки Коула. После этого Джонс, привстав на цыпочки и вытянувшись во весь рост, протянул свой конец носилок склонившемуся к нему из двери салона члену экипажа транспортной вертушки. Заранее надев на себя страховочный пояс, тот опустился на шасси-лыжу, готовясь приниять раненых, однако Джонсу не хватало роста, чтобы дотянуться до шасси.

Отыскав глазами лейтенанта Тобермана, Наталья призывно махнула ему рукой и крикнула:

– Сюда! Сюда!

Тоберман подбежал, и его сто восемьдесят семь сантиметров роста помогли решить проблему: перехватив у Джонса передние ручки, он поднял носилки над головой и дотянул их до высоты посадочной лыжи.

– Сейчас! Я помогу! – Радист Уайли, подпрыгнув, проворно вскарабкался на лыжу. Одной рукой он держался за дверной косяк вертолета, а другой помогал согнувшемуся вдвое члену экипажа затаскивать раненого внутрь грузового отсека. – Давай! Давай! Поднажми!

Лейтенант Тоберман подтолкнул носилки вперед, и те вошли наконец в отсек.

Все, кто стоял внизу, быстро попадали на землю, поскольку винтокрылая машина, совершив наклонный маневр, пошла на разворот. Уайли, не успев спрыгнуть с лыжи, уцепился правой рукой за страховочный пояс члена экипажа, а тот всем телом наклонился внутрь грузовой кабины, чтобы их обоих не сдуло потоком воздуха. Развернувшись, вертушка снова пошла на снижение.

– Несите второго раненого! – крикнула Наталья, и процедура повторилась: Джонс и Тоберман подняли носилки с Ширли вверх, а Уайли и член экипажа втащили их внутрь.

– Все, спрыгивай! Скорее! – крикнул лейтенант радисту.

Козырнув вертолетчику, Уайли с высоты трех метров прыгнул вниз. Наталья зажмурилась. «Сейчас получу еще один перелом. Только этого мне не хватало!» Но радист благополучно приземлился на «пятую точку» и даже улыбнулся при этом.

– Док, в укрытие! Уайли, к рации! – приступил к раздаче приказов Роджерс. – Тоберман и Джонс, занять боевые позиции! Все молодцы!

Благополучно развернувшись, вертолеты улетели. Сразу после этого прекратили стрельбу вьетконговцы, стихли и американские позиции. Члены отряда молчали, говорить никому не хотелось. Неожиданно обрушившаяся на плато тишина казалась невероятной. Все сразу почувствовали чудовищную усталость.

Отхлебнув из фляги воды и утерев рукавом пот с лица, первым приятное для ушей безмолвие нарушил Джонс:

– А вот у нас в Оклахоме такой случай был. Переправлялись мы однажды, мальчишками еще, через реку вброд. Побаивались, конечно, но виду не подавали. И только один из нашей компашки постоянно скулил, что ему страшно. Так вот сам на себя беду и накликал. И откуда эта змея водяная вдруг взялась, мы так и не поняли: сроду в нашей речке такой гадости не водилось. А тут стоило только этому трусу в воду войти, как она сразу в ногу ему и впилась! Еле откачали потом. Зато на всю жизнь усвоил, что действовать надо решительно, без промедления. А нюни разводить – только лихо будить.

– Это точно, – согласился капитан Роджерс и, еще раз оглядев окрестности в бинокль, устало опустился на камень. – Думаю, наши Ширли с Коулом тоже на всю жизнь сегодняшний день запомнят. И я их запомню. И даже когда мы, док, переедем с тобой в Чикаго, – улыбнувшись, он подтолкнул Наталью в бок, – я буду вспоминать, как мы дваджды их эвакуировали.

– Осторожнее, кэп, – поморщилась Наталья, – если не хочешь, чтобы я свалилась в каньон. А там наверняка до сих пор вьетконговцы в засаде сидят.

– Угу, тебя дожидаются, – хохотнул Роджерс, весело блеснув глазами. – Еще бы, такая красотка к ним в руки угодит! Они небось и сейчас на тебя пялятся.

– С чего бы? – пожала она плечами. – У них свои представления о красоте. Хо Ши Мин, например…

– Ну уж не скажи! Это до тех пор лишь, пока они ничего другого не видели. Помнишь ту идейную девицу-снайпершу? – повернулся Роджерс к лейтенанту Тоберману. Тот кивнул. – Ох, как она поначалу нам свои коммунистические лозунги на допросах вкручивала! А потом призналась, что вместо того чтобы стрелять, чаще просто подглядывала за нами: как едим, как спим, как ссать ходим. Особенно ей Джонс нравился, – он подмигнул Наталье, – черных-то она отродясь, оказывается, не видела! А чтоб еще и член черный, да к тому же таких размеров, как у него!..

– Кэп, я попрошу…

– Нэт, ты же доктор, все анатомические термины знаешь! Короче, однажды при виде Джонса эта снайперша напрочь про свою винтовку забыла. Видно, сама обоссалась в кустах от счастья. Не заметила даже, как мы ее в плен взяли. – Все рассмеялись, а Том закурил и продолжил: – Я, между прочим, уверен, что она специально в плен сдалась, ради хозяйства Джонса. Все ему потом глазки строила. Но он побрезговал почему-то. Заразы, сказал, испугался. Да оно и верно: у них почти каждая какой-нибудь заразой страдает. Торчи тут потом после них на карантине! Да и домой еще неизвестно с чем приедешь: черви ведь могут всю гордость отгрызть, фу! Лучше уж, сказал Джонс, подожду, когда нас снова к проституткам в Тайбей повезут…

– Зато, похоже, у тебя с этой снайпершей что-то было, раз ты ее так хорошо помнишь, – обронила Наталья как бы между прочим, не глядя на Тома.

– У меня?! – он даже присвистнул от удивления. – Да я ей задаром не нужен! Тут таких, как я, пруд пруди, насмотрелись они уже. То ли дело – Джонс!..

– Так я тебе и поверила, – ущипнула Наталья его за палец. – Ни одну узкоглазую не пропускаешь, мне рассказывали.

– Разве что в Тайбее, где все девушки со справками и медосмотром, – отшутился Том. И тихо добавил, склонившись к ее уху: – Я тебя, док, заразить не хочу.

– Помалкивали бы уж, кэп, – оттолкнула его Наталья, сделав вид, что сердится.

– Ладно, привал окончен! – Роджерс поднялся, поправил шляпу и амуницию. – Скоро совсем стемнеет. До наступления ночи нам надо спуститься к реке и успеть разбить лагерь. Нечего маячить тут на виду у ВК. Что скажешь, лей? – он взглянул на Тобермана.

– Согласен, кэп.

– А ты, док?

– Насчет лагеря я вам не советчик, – гордо вскинула голову Наталья. – Я ведь доктор.

– Тогда – всем подъем! И двигаемся вниз, в ущелье, пока тропинку пусть слабо, но еще видно.


21

Палатки были изготовлены из тяжелого зеленого брезента и натягивались на здоровенные шесты. Днем в таких палатках невозможно было находиться: из-за темного цвета они поглощали столько тепла, что превращались в аналог плавильных печей. Ночью же в них скапливалась невыносимая духота, потому двери таких палаток постоянно скатывались. Впрочем, днем палатки, как правило, пустовали: рассиживать в них было особо некогда.

Над горами висел желтый полукруг луны. В черном небе – ни одной звездочки.

– Не исключено, что ночью снова зарядит дождь. – Рядовой Джонс вытащил из кармана нож и принялся выскабливать им в песке канавку. – Поэтому пусть лучше вода сюда стекает, чтобы нас не залило.

– А если твою канавку облюбует змея? – вскинулся на него Персийн.

– К вам заползла змея?! – встревоженно спросил кто-то из соседней палатки.

– Нет, живите спокойно! – ответил Джонс. И чертыхнулся: – Черт, у всех одни только змеи на уме. Подумали бы лучше о ВК.

– Или о бабах, – ответили ему уже со смехом.

Внизу грохотала по камням река. Время от времени речные брызги долетали даже до палаток. Лейтенант Тоберман при свете фонарика писал письмо жене.

– О чем пишешь? – полюбопытствовал Роджерс, закурив сигарету. – О том, как Джонс показывал убежденной коммунистке-вьетконговке свой черный член?

– Ты шутишь?! – округлил глаза Тоберман. – Да моя Пэтти с ума от таких вещей сойдет!

– Тоже идеалистка? – Том посмотрел на Наталью. Сидя на земле и привалившись к плотному палаточному брезенту, она дремала. Он осторожно присел рядом, положил ее голову себе на плечо. – Как наш док?

– Пэгги у меня тоже док.

– Неужели?!

– Стоматолог.

– Ну, стоматолог – не хирург. Она в рот смотрит, а не между ног, как… – Мягкий влажный ветерок принес в палатку запах фекалий, и Роджерс, мягко вернув Наталью в прежнее положение, поднялся. – Вот уроды! – Он выглянул наружу. – Кто устроил сральню посреди лагеря, да еще прямо у меня под носом?! Велено же было вкопать для таких дел пустой ящик из-под ракет на краю лагеря! Жрите меньше, а то почва ваше дерьмо уже не впитывает!..

– Змея! Змея!

Гневный монолог капитана был прерван истошными воплями, и из соседней палатки выскочили рядовые Коннорс, Скрыпник и Болдовски. Первые два забрались на камень и нервно теперь подпрыгивали, поочередно поджимая ноги, а третий заметался по лагерю как ошпаренный.

– Она ползает по мне, она ползает по мне! – вопил он непрерывно.

– Что случилось? – проснулась от его криков Наталья.

– Боюсь, он сейчас и самого Хо Ши Мина разбудит, – буркнул Роджерс и вышел из палатки. Изловив Болдовски, крепко схватил его за плечи и встряхнул. – Заткнись! Кто по тебе ползает? Показывай!

– Она ползет сейчас по моей икре! – Казалось, глаза Болдовски вот-вот выскочат из орбит от ужаса. – Холодная и мерзкая! Что делать?! Она меня сейчас укусит!

– Была бы змея, давно бы уже укусила. А ну, живо задери штанину!

– Я… я боюсь.

– Задирай, я сказал, твою мать!

Болдовски дрожащими руками вздернул штанину кверху, и из-под нее вылетело большое коричневое насекомое, которое тут же упорхнуло в ночь.

– Эх, ты, вояка! – саркастически рассмеялся Роджерс, а за ним и все остальные.

– Сэр, – подскочил к капитану радист Уайли, – Дракон-2 сообщил, что в сторону нашего лагеря движется крупная группа противника. Достигнет нашего расположения примерно к утру. Приказано устроить засаду и уничтожить ее.

– Скажи, что мы готовы, пусть дают координаты.

– Есть, сэр.

Том вернулся в палатку.

– Что там случилось? – встретила его Наталья покрасневшими от бессонницы глазами. – Кого-то укусила змея? Противоядие у меня есть, если надо…

– В ухо ему надо дать как следует, а не противоядие, – проворчал Роджерс. – Спи. У тебя еще есть время. – Опустился рядом, снова подставил под ее голову свое плечо.

Едва небо порозовело, радист доложил:

– С базы сообщили, что ВК будут у нас примерно через час, сэр.

– Все, тогда труби подъем! Док, вставай, просыпайся, – ласково потряс он Наталью за плечи. – Дома с тобой отоспимся, в Чикаго. Тоберман, готов?

– Так точно, сэр, – отрапортовал лейтенант, натягивая ботинки.

– Смотри сюда, – сказал ему капитан, когда тот подошел и они оба склонились над картой. – Расположимся вот здесь, встанем буквой «L». Боевой порядок – под прямым углом, огневая позиция там же. Вторая огневая точка – слева, вот здесь, на самом верху вертикальной палочки. А мой КП – прямо на стыке прямого угла.

– Ясно, сэр.

– Действуй.

– Есть, сэр.

Должные позиции заняли через двадцать минут, но гуки появились раньше, чем их ждали.

– Черт бы их подрал, – выругался Роджерс. – Не идут, а летят словно.

– Так они же у себя дома, – напомнил Тоберман.

– Тоже мне, открытие сделал! – усмехнулся капитан.

– Они заметили нашу передовую огневую точку, сэр! – сообщил Джонс.

– А вы бы еще подольше там повозились! Ну, сейчас врежут… Всем приготовиться!

Через мгновение на огневую позицию американцев обрушился ураганный огонь. Вьетконговцы перебежками продвигались к КП, ведя стрельбу непрерывными очередями. Послышались стоны первых раненых.

Стоило Наталье высунуться из укрытия, чтобы помчаться на помощь к раненым, как она увидела бегущего прямо на нее вьетконговца. Она тотчас плашмя упала на землю, и это спасло ее от неминуемой смерти: вьетконговец выпустил в нее целый магазин. Наталья чувствовала, как вокруг, впиваясь в землю, ложатся пули. Несколько из них пробили санитарную сумку, одна продырявила ее полевую куртку. Чуть повернув голову, Наталья увидела рядом с собой мертвого сержанта первого класса Николса: пуля угодила ему прямо в лоб. Глаза его остались широко открытыми, в них читалось удивление. Каска сержанта откатилась чуть в сторону, на внутренней ее поверхности виднелись кровь и частички головного мозга. Ни в момент смерти, ни после падения сержант ни разу даже не дернулся.

Затаив дыхание, Наталья искоса взглянула на вьетконговца: у него опустел магазин, и сейчас он вставлял новый. Не медля больше ни секунды, Наталья рывком поднялась на колени, попутно выхватив из кобуры пистолет сорок пятого калибра, и выстрелила вьетконговцу в лицо. Нелепо качнувшись, он замертво упал.

Выбравшись наконец из укрытия, Наталья первым делом увидела, что американцы теснят гуков по всем позициям, планомерно вынуждая отступать. Самое жаркое место обозначилось на пересечении двух линий буквы «L». Оттуда доносились пронзительные крики о помощи, и Наталья побежала на эти призывы. Пули цокали под ногами, но она старалась о них не думать. Равно как и о том, что представляет сейчас собой отличную мишень для ВК.

– Перегруппироваться! Занять позиции справа!

Донесшийся до нее уверенный голос Роджерса придал ей сил. Вокруг по-прежнему свистели пули, однако она уже с головой ушла в работу. Несколько уже перевязанных ею бойцов были ранены повторно, но тут, на ее счастье, подбежали санитары.

Тех, кому первая помощь была уже оказана, выносили с поля боя и переправляли на КП. Временами Наталья чувствовала, как от страха внутри у нее все точно слипается, ведь сегодня ей впервые приходилось оказывать помощь раненым в непосредственной близости от противника. Но всякий раз чувство страха постепенно сменялось странным спокойствием. Тогда дрожь в теле унималась, и проносившиеся мимо огненные струи уже нисколько не пугали. Не обращая на них внимания, она просто как можно быстрее перебегала от одного раненого к другому.

– Они отходят, сэр! – раздался неподалеку крик Тобермана.

– Отлично, парни! – отозвался капитан Роджерс. – Все о’кей, мы их сделали! Сейчас проведем coup de grace, и дело в шляпе!

Приказ «сoup de grace» (завершающий смертельный удар) означал, что надо добить раненых солдат противника. Добивали гуков с бранными ругательствами, даже с каким-то садистским удовольствием. Смотреть на это было неприятно, и Наталья отвернулась, занявшись завершением своей работы.

– Обеспечить надежное прикрытие! Отходим! Раненых – с собой! Нести как можно аккуратнее! – Последнее распоряжение Роджерса раздалось совсем близко. А затем последовал и шепот прямо в ухо: – Ты как, док? Жива?

– Кажется, да, – Наталья с трудом заставила себя улыбнуться.

– Закончила?

– Нет, еще сержант Хаас остался, ранен в плечо.

– Не торопись, мы подождем. – Том присел рядом на корточки, закурил. – А ты молодец, Нэт, не струсила. Я очень боялся за тебя, когда видел, что ты бегаешь прямо под пулями.

– Убитых много? – поспешила она сменить тему, почувствовав смущение от его похвалы.

– Двое. Рядовой Тревино и сержант Николс.

– Николса я видела. Погиб от выстрела в упор. Шансов у него, увы, не было.

– Зато у других благодаря тебе шансы выжить повысились. Знаешь, что говорил мне один бывалый майор в Вест-Пойнте?

– Откуда ж мне знать? – пожала Наталья плечами, заканчивая перевязку.

– Он говорил так: «Делай то, что наиболее подходит для данного момента, но быстрее, чем это делает твой противник. Только тогда ты победишь». Так что, Нэт, потеря нами всего двух человек – это твоя заслуга. Если бы под таким кромешным огнем раненые не дождались твоей помощи и умерли, число погибших в нашем отряде неизмеримо возросло бы. Ты многим сохранила сегодня жизнь, док.

– Я выполняла свою работу, только и всего. К тому же вы меня хорошо прикрывали, я чувствовала это.

– Верно, – улыбнулся Том и с нежностью посмотрел на нее, взмокшую от пота, с головы до ног забрызанную кровью, уставшую и, несмотря на внешнее спокойствие, явно изрядно напуганную. – Кстати, Тоберман тут подкинул мне идею представить тебя к награде. К Серебряной звезде. По-моему, здорово придумал. Я поддерживаю, – заговорщицки подмигнул он Наталье.

– Вы с ума сошли? – устало распрямилась она. – Какая еще Серебряная звезда?

– Это медаль такая, док, – поощрительно улыбнулся Том. – Золотая звездочка подвешена к муаровой ленточке, а в центре звезды – лавровый венок и еще одна звезда, серебряная. Красиво. Тебе пойдет, док. Такую медаль вручают исключительно за отвагу в бою.

– Ты спятил, Том? – повернулась к нему Наталья. – Или вам, кроме меня, наградить некого?

– Конечно же, есть кого. Но и тебя в том числе. – Он взял ее за руку и притянул к себе. – Я люблю тебя, док.

– Я откажусь от награды, так и знай, – уперлась она рукой в его плечо. – Мадам Мари за всю войну ни одной не получила, а я чем лучше?

– Но мадам Мари, насколько я помню, числилась заключенной концлагеря, – мягко возразил кэп, – и награждение ее было бы проблематично для властей. А ты не заключенная. Ты – свободный гражданин. Правда, пока не США, а Франции, но это не имеет значения, ведь наши страны – союзники. К тому же с Серебряной звездой ты будешь еще красивее, док. – Он поцеловал ее в губы.

– Да не дадут мне никакой медали, – отмахнулась Наталья, уже не зная, какой еще довод привести ей в качестве возражения.

– Дадут, куда денутся? Заставим. Но с такой наградой, док… – Том сделал эффектную паузу.

– Что? – бросила она на него быстрый взгляд. – Назначат пенсию?

– Когда-нибудь и пенсию назначат, конечно. Но я имею в виду ближайшее будущее. В общем, с Серебряной звездой тебе придется выполнять помимо своей еще и кое-какую другую работу.

– Например?

– Например, участвовать в патрулировании. А также беспрекословно выполнять распоряжения командира, то есть мои.

– Что?! Какое еще, к черту, патрулирование? – Наталья наклонилась, достала из сумки бутылку физраствора и одноразовую капельницу. – Как говорит мадам Мари, наша с ней задача – резать и зашивать, резать и зашивать… Понял?

– Ладно, не злись, я пошутил.

– Не мешай! Я ставлю катетер и не хочу промахнуться мимо вены.

– И все-таки ты подумай над моим предложением, док, – не унимался Роджерс. – Мы так мастерски научились устраивать засады, что раненых у нас бывает очень мало – один-два бойца, не больше.

– Физраствор держи! И не забывай, что у меня не только ваши раненые, а еще и целый госпиталь в Сайгоне.

– Старшая мэм справится там и одна, – невозмутимо парировал Том. – А ты лучше подумай о себе. Обещаю: рядом со мной твое будущее будет безоблачным. Заодно приобретешь опыт в стрельбе…

– Прекрати издеваться надо мной, кэп. Санитар, ко мне! – крикнула она громко. И снова повернулась к Роджерсу: – Нет, Том, обойдусь я как-нибудь и без вашей звезды. Своих дел по горло, не хватало еще и твои приказания выполнять.

– Ну вот, рассердилась, – скорчил обиженную физиономию Том.

– Я здесь, мэм, – подскочил Стивен.

– Забирайте раненого, – указала Наталья на сержанта Хааса. – Капельницу держать двадцать минут, скорость не менять. И не трясите, чтобы не попал воздух. Несите аккуратно. Когда снимете, катетер закройте. Введите антибиотик и обезболивающее. Далее антибиотик вводить каждые четыре часа. Всё запомнили?

– Так точно, мэм.

Раненого унесли, и Наталья, сняв шляпу, обессиленно опустилась на камень. Размотала собранные узлом на затылке волосы, и те заструились по плечам длинной каштановой волной.

– Когда мы вернемся на базу, Том? – Серо-зеленые глаза Натальи, очерченные по всему контуру едва заметными мелкими морщинками, заслезились, и она протерла их носовым платком.

– Устала? – Роджерс опустился на корточки напротив нее.

– Очень, – кивнула Наталья.

– Я тоже, док. Вот еще одну засаду организуем и – на отдых!

– Как?! Еще одну?! – ужаснулась Наталья. – Ты же говорил, что эта – последняя! Мы и так блуждаем в джунглях уже больше недели, пусть попарится кто-нибудь другой!

– Но ты ведь спокойно могла бы остаться на базе, – погладил он ее по пальцам.

– Ты же знаешь: я хочу быть с тобой.

– Тогда – какие вопросы, док? Придется потерпеть. – Роджерс поднялся, распрямил плечи.

Наталья тоже встала, снова скрутила волосы в узел, надела шляпу. Спросила негромко:

– Когда пришел приказ?

– Насчет очередной засады? Только что передали по рации, – ответил он, наблюдая за копошившимся в зарослях бамбука странным белым зверьком. – Группу гуков, небольшую, около взвода, заметили с вертолетов вон на тех холмах, – выбросил Том руку вперед. – Мы их быстренько сделаем, и – домой. Правда, похож на кролика? – кивнул он на зверька. – Тоже ушастый. Почти такого же кролика я подарил Робби, когда он болел.

– Какому Робби? – непонимающе взглянула на него Наталья.

– Сыну, – сказал он тихо, не глядя на нее.

– Ты же говорил, что у вас с женой не было детей!

– Был. Сын. Но его давно нет. Он умер от рака в пятилетнем возрасте.

– Почему скрывал?

– Сначала просто не знал, что ты за человек, можно ли тебе доверять. А потом не хотел пугать тебя, док. Боялся, что ты плохо обо мне подумаешь, решишь, что у меня наследственность гнилая. Но если у меня и были какие-то нелады с кармой, то все свои долги я уже отдал, так что не волнуйся.

– Да я и не волнуюсь. – Наталья приблизилась, прижалась щекой к его плечу. – К тому же у меня и самой с кармой не все в порядке. Мягко говоря.

– Представляешь, первую опухоль у Робби врачи обнаружили почти сразу после его рождения! – Наталья молчала, понимая, что Тому необходимо выговориться. – Это было как проклятие! Раньше, когда я учился еще в Вест-Пойнте, у меня была подружка, мы с ней знали друг друга с детства. Потом она забеременела, а я заставил ее сделать аборт. Не хотел связывать себя семьей по рукам и ногам, думал: рано еще, успею. Да и карьеру ломать не хотелось. А она не выдержала нашей размолвки и… повесилась. Я потом долго локти кусал, но что толку? А смерть Робби – кара за тот мой давний грех, только я не сразу это понял. Сын поздно начал говорить, поздно начал ходить. Потом оказалось, что это проклятая опухоль тормозит все процессы. Сначала врачи обнаружили у него опухоль на спинном мозге, потом на печени, на легких… Одного до сих пор не могу понять: а Эллис, моя бывшая жена, при чем тут? Ей-то за что такие страдания выпали? Она ведь и запила именно из-за этого… А я, помню, купил сыну кролика, и он с ним таскался по всему дому, когда ему становилось лучше. Пять лет боролись. Конечно, все трудности легли на плечи Эллис, она практически ни на минуту не отходила от Робби. А я… Я тогда служил по контракту, причем напрашивался в самые опасные точки: нужны были деньги на лечение сына. И лишь когда он начал бороться уже буквально за каждый вздох, я взял отпуск. Только Эллис к тому времени уже сломалась. Она не могла смотреть, как Робби уходит… Однажды я долго качал его на руках, и он уснул. Как потом выяснилось, уже навсегда… Помню, я положил тогда его тельце на кровать, подошел к Эллис и обнял ее, но она попросила меня никогда больше к ней не прикасаться. А потом сказала, чтобы я… задушил кролика. Наверное, она уже тогда дошла до последней степени отчаяния. Мне тоже было очень тяжело, но рука на беззащитного зверька не поднялась. Просто отвез его в лес и выпустил. И потом признался в этом Эллис, соврать не смог. Она же не простила мне ни сына, ни кролика. Потом, как ты уже знаешь, дело постепенно дошло до развода. Жить вместе стало невыносимо для нас обоих. Нэт, – Том повернулся к Наталье, в глазах его стояли слезы, – ты родишь мне сына?

– Я? – грустно улыбнулась она в ответ. – Ты забыл, сколько мне лет? Я старше твоей Эллис раза в два, наверное. Я ветеран еще той, Второй мировой войны, я с сорок второго года в окопах. Я еще под Сталинградом из зенитной пушки по эсэсовским танкам стреляла, когда они на наш госпиталь лезли. Так что извини, Том, но для подобных дел я уже слишком древняя. Поищи кого-нибудь помоложе.

– Не хочу никого искать, – он крепко прижал ее к себе. – Мне нужна только ты, и точка. И ты будешь со мной, даже не сомневайся. А не сможешь родить – возьмем малыша из приюта. Будет нашим. Хотя, если честно, мне немного странно, что у тебя никогда не было детей.

– Том, я тридцать лет своей жизни прожила в страхе. Я же из князей, из бывших, а в Стране Советов это равносильно преступлению. Отец убит, мать отравлена, мы с сестрой – под колпаком НКВД, все знакомые – либо в лагерях, либо расстреляны. Я всегда думала только о том, как бы мне выжить, как сохранить свою душу и остаться человеком. А вместо этого стала подозрительной, научилась никому не доверять. Каждый день я ждала удара в спину, подлости, расправы. Какие дети, о чем ты говоришь?! У моих детей там, в Союзе, не было бы никакого будущего! Я бежала из сталинского рая без оглядки, почти босиком, потому что энкавэдэшники, о чем меня, к счастью, предпредили, уже выехали за мной из своей конторы. Потом они с собаками гнались за мной по льду Финского залива, но мне все-таки удалось перебраться в Финляндию. А оттуда – во Францию. Мадам Мари приняла меня, дала мне образование, предоставила возможность работать, получить гражданство. Мне было тогда уже тридцать лет, а жизнь пришлось начинать с нуля.

– Почему мадам Мари так много делала для тебя?

– Когда-то мы с ее сыном очень любили друг друга, – вздохнула Наталья. – Не нервничай, он погиб в сорок третьем. Так что, как видишь, у моей кармы тоже тараканов хватает…

– Ладно, – сказал Роджерс, глянув на часы, – нам пора. – И громко крикнул: – Всем подъем! – Потом подозвал лейтенанта: – Тоберман, отдых закончен, выступаем.

– Есть, сэр.

– Собирайся, док, – Том поцеловал Наталью в лоб и отошел.

Она смотрела, как он раздает приказания подчиненным, иногда оборачиваясь и улыбаясь ей через плечо. Вокруг мельтешат пулеметные ленты, снаряжение, а за мужественным силуэтом Тома открывается залитый солнечным светом тропический пейзаж потрясающей красоты. В нем слились все мыслимые и немыслимые оттенки зеленого и голубого, он словно теряется в нежной, едва уловимой глазом дымке, уходя в бесконечность. И вдруг, заслонив экзотический пейзаж, перед внутренним взором возникли вздыбившиеся кони на Аничковом мосту, удерживаемые под уздцы мифическими атлантами. Коней сменил серо-голубой прозрачный свет в окнах княжеского дома на Фонтанке. Наталья вздохнула: сейчас в их старой квартире живут совсем другие люди, и им наверняка нет никакого дела до мифических коней на Аничковом мосту. Пролетарии, приехали из глубинки, что с них возьмешь? А ведь когда-то ее сестра Лиза, едва проснувшись утром, первым делом подбегала к окну и, распахнув шторы, здоровалась с ними: «Здравствуйте, кони!». Подражая сестре, маленькая Наташа шлепала босыми ногами по паркету, тоже подходила к окну и тоже приветствовала каменных лошадей. А гувернантка Фру, оторвавшись от готовки на кухне яблочных пончиков к завтраку, вбегала в их комнату и пугала обеих простудой, если они будут продолжать бегать по полу босиком.

Нет, тот блеклый питерский свет совсем не похож на этот яркий, ослепительный свет джунглей. Могла ли она представить себе там, в старой ленинградской квартире, что однажды увидит его, свет джунглей во Вьетнаме?! Могла ли предвидеть, что увидит и узнает всех этих людей, что полюбит Тома? Тома, жившего в то время на другом конце света – во Флориде. Нет, представить такое было попросту невозможно. Однако засевшие в памяти клодтовские кони заставляли порой плакать и сожалеть о своем решении. Сожалеть, несмотря на годы жизни за границей, несмотря на работу и чувства. Вот Лиза не выдержала: вернулась-таки в Ленинград. Правда, теперь она живет в другом доме и с конями на Аничковом мосту по утрам уже не здоровается – до них еще надо дойти. Сама же Наталья решила для себя, что не вернется на родину никогда. Пусть даже ради этого придется пожертвовать встречей с сестрой…

Но тогда Наталья еще не знала, сколь сильно память и одиночество иссушают сердце.

– Осторожно, мэм!

Задумавшись, она едва не оступилась, и Джонс поддержал ее под локоть.

– Благодарю, Дик.

…Снова тонкой лесной тропинкой, гуськом, друг за другом, двинулись по джунглям. Вдруг мимо Натальи пробежал взводный сержант Гриффитс. Догнав капитана Роджерса, он доложил:

– Сэр, исчез рядовой Болдовски!

– Как исчез? – Капитан резко остановился и скомандовал: – Всем стоять! – Потом снова повернулся к Гриффитсу: – Когда исчез?

– Он шел последним, мы не заметили, сэр.

В этот момент до слуха членов отряда донесся треск срубаемых мачете ветвей, а затем и крик:

– На помощь! На помощь! Помогите!

– Он сбился с дороги! – первым сообразил Гриффитс. – И заблудился в джунглях.

– Нам еще только его криков здесь не хватало! – сердито нахмурился капитан. – Позиция гуков уже близка, не исключено, что среди них есть и снайперы. Визг этого болвана только поможет им подтвердить свою репутацию отличных стрелков. Немедленно разыщите Болдовски и заткните ему рот! Тоберман!

– Да, сэр.

– Ты знаешь, что делать.

– Так точно, сэр.

Тоберман, Гриффитс и Джонс начали медленно продвигаться в направлении звуков, издаваемых Болдовски. Наталью всегда поражало, сколь быстро американские солдаты научились действовать бесшумно и незаметно, практически сливаться с джунглями. Однажды она сама видела, как вьетнамский патруль, прошагав буквально в метре от затаившихся в дозоре Гриффитса и Джонса, не заметил их и проследовал дальше.

Разведчики обнаружили Болдовски метрах в трехстах от тропы: тот отчаянно рубил лианы своим мачете, не переставая звать на помощь. Гриффитс неслышно скользнул к нему и, словно материлизовавшись из воздуха, перехватил его руку с зажатым в ней мачете. Болдовски мгновенно перестал вопить, но в зарослях уже обозначилось легкое движение.

– Снайпер! Ложись! – крикнул Тоберман, сориентировавшись первым.

Все тотчас упали на землю и буквально вжались в нее. Звука выстрела никто не услышал, однако пуля пронеслась аккурат над головой Джонса и впилась в толстый ствол дерева. Несколько мгновений царила тишина.

– Ушел. Видимо, решил, что раз обнаружил себя, лучше уйти, – изрек Гриффитс и стал подниматься.

– Лежать! – прошипел Тоберман.

Но опоздал. Пуля успела впиться в руку сержанта, и он снова упал, уже без всяких понуканий.

– Вот теперь он точно ушел. Пустил кровь и успокоился, – сказал через какое-то время Тоберман. И тихо скомандовал: – Уходим! – А потом сильно ткнул Болдовски в спину: – Пошевеливайся! Хотя лучше было бы позволить вьетконковцу убить тебя здесь.

Тоберман и Джонс довели Болдовски до колонны, а Гриффитса привели к Наталье.

– Док, поработайте с ним!

Наталья осмотрела раненого: пуля вырвала небольшой кусок мяса из левой руки сержанта, рана сильно кровоточила.

– Ничего, поверхностная, – вздохнула Наталья облегченно. И успокоила Гриффитса: – Считай, просто царапнуло. Сейчас обработаю, перевяжу, и скоро все заживет, затянется.

– Он сможет идти? – спросил, подойдя, Роджерс.

– Разумеется, кэп, – заверила она. – Не волнуйтесь за него.

– Болдовски – в центр колонны! – приказал капитан, смерив виновника происшествия злым взглядом. – Позднее поговорю с тобой наедине, – грозно пообещал он. – Из-за тебя гуки обнаружили нас, и вся секретность операции полетела псу под хвост!

– Сэр, но я…

– Молчать! Потом свой проступок объяснять будешь! – Скомандовал отряду: – Вперед! – И обратился к Тоберману: – Мы должны опередить их, лей. Теперь уже дело времени: кто первым успеет, тот и выиграет.


22

Позиция, на которой предполагалось встретить ВК, представляла собой небольшую поляну на возвышении, усеянную большим количеством воронок от авиабомб. Ее достигли спустя минут двадцать после того, как нашли заблудившегося Болдовски.

– Мой КП – вот в этой воронке, – привычно приступил к отдаче распоряжений капитан Роджерс, помогая себе взмахами руки. – Радисты, раненые и док – при мне. Джонс, Скрыпник, занять позиции слева, на склоне холма. Там ровное пространство, деревьев мало, так что обзор хороший.

– Есть, сэр.

– Тоберман, возьми пять человек и расположись с ними вон там, справа, рядом с грядой. Джексон, ты со своим гранатометом – туда же. Твой первый выстрел послужит сигналом для начала общей атаки.

– Есть, сэр.

– Коэн с пулеметом – в воронку за бруствером. Гриффитс, Коннорс и Персийн – с ним.

– Есть, сэр.

– Сэр, Дракон-2 сообщил, что они приближаются, – доложил радист Уайли.

– Свяжись с базой, сообщи наши координаты и попроси обеспечить нас огневой поддержкой.

– Есть, сэр.

– Док, возьми, – Роджерс протянул Наталье винтовку М-16. – На всякий случай. – Она не стала спрашивать – зачем, и так ясно. – Стрелять-то хоть умеешь? – осведомился он иронически, чтобы несколько разрядить обстановку.

– И не только из винтовки. Могу даже из пушки. Пришлось научиться на той, первой своей войне.

– Ну, если бы там не научилась, мы бы с тобой здесь не встретились, – весело подмигнул он ей. – Однако хотя с винтовкой и надежнее, чем с твоим пистолетом, прошу: будь осторожнее, док!

– Сэр, они уже рядом, – доложил с передового поста Джонс.

– Джексон, огонь! – скомандовал Роджерс.

Граната, выпущенная Джексоном из гранатомета, вонзилась в землю рядом с высоким деревом, растущим на краю поляны. Из нескольких мест, расположенных поблизости, сразу же открыли ответный огонь гуки. Артиллерия, вступив в бой, повела стрельбу на поражение. Приподняв голову над краем воронки, Наталья тоже выпустила несколько очередей по расположенным внизу точкам, благо Тоберман отмечал их для пулеметчика трассирующими выстрелами. Иногда сквозь пальбу прорывались радостные возгласы: это Джонс и его товарищи перекрикивались, ведя устный счет пораженным ими солдатам противника. Стрельба с обеих сторон ожесточилась.

– Похоже, мы разворошили их осиное гнездо! – пронесся над поляной зычный голос Роджерса. – И гуков тут не взвод, а гораздо больше! Уайли, свяжись с базой, сообщи им обстановку.

– Есть, сэр.

Неожиданно что-то взметнулось над землей. Присмотревшись, Наталья поняла, что это шляпа сержанта Гриффитса. Пролетев в воздухе несколько футов, она приземлилась рядом с пулеметчиком Коэном. Увидела Наталья и обилие пуль, впивающихся в землю именно в том месте. Голова Гриффитса была безвольно опущена, повязка на его кисти побагровела от крови. Зажатая в руках винтовка продолжала посылать пули, но почему-то в землю прямо перед ним. От внимания Натальи не ускользнуло также, что трассирующие очереди, долетавшие до Гриффитса и находившихся рядом с ним бойцов, поливают эту точку под более высоким углом, нежели те, которые летели с позиций, расположенных внизу. Она вскинула голову. Действительно: один из гуков забрался выше американцев и, пользуясь этим, ведет теперь огонь с близлежащего холма по навесной траектории, особо даже не прицеливаясь. Можно сказать, палит просто на удачу. И удача ему время от времени улыбается. А вот сержанту Гриффитсу, похоже, нет.

– Док! Сюда! Док! – сдавленно позвал ее пулеметчик Коэн, продолжая стрелять по вражеским позициям.

– Стивен, за мной! – крикнула Наталья.

Быстро, как только могла, Натали выбралась из укрытия, санитар последовал за ней. Ползком добрались до Гриффитса. Приподнявшись, она попыталась вытащить у него из рук винтовку, но те охватывали ее словно тисками, а указательный палец продолжал давить на спусковой крючок.

– Гриффитса убили! Гриффитса убили! – завопил вдруг ни с того ни с сего Болдовски.

– Заткнись и не отвлекайся! – зло одернул его лейтенант Тоберман. – Стреляй, а не то сейчас схлопочешь. Лучше не нарывайся, кретин!

– Стивен, помогите мне, – попросила Наталья.

Вдвоем с санитаром они отсоединили магазин от винтовки, и когда палец Гриффитса в очередной раз надавил на спуск, оружие издало лишь сухой щелчок. Стивен аккуратно высвободил винтовку из рук сержанта, Наталья раскрыла санитарную сумку.

– Итак, что тут у нас? – пробормотала она, склоняясь над раненым.

– Огнестрельное в голову, мэм, – сказал Стивен, осмотрев рану вместе с ней. – Похоже, удар пришелся по касательной, повреждена правая затылочная область.

– Да, так оно и есть, – подтвердила Наталья. – Но поскольку выходного отверстия я не вижу, возможны два варианта. Первый: пуля проскользнула, образовав только дыру, а черепная крышка оказалась лишь немного приподнятой. Это бы нас устроило. Второй вариант: пуля вошла в черепную коробку и застряла в ней. Это намного хуже, ибо смертельно. Хотя возможен еще и третий вариант, – задумчиво произнесла она. – Пуля вышла, например, в области шеи или где-то еще. Но это меня тоже не радует. Впрочем, сейчас нам все равно ничего не выяснить – условия неподходящие. Гриффитса надо срочно эвакуировать!

– Вы правы, мэм.

– Значит, осторожно выбираемся отсюда вместе с раненым и переносим его как можно дальше от этого места. Иначе этот гук на холме рано или поздно пристреляется и угробит нас всех троих. Так что, Стивен, берите сержанта за плечи и потихоньку тяните вверх, а я буду подталкивать снизу, под ноги. Переправим его вон в ту воронку, – указала она рукой нужное направление.

– Слушаюсь, мэм.

– Только осторожно, прошу! Очень плавно. Никаких перекатываний! Особенно следите за головой, чтобы не ударилась обо что-нибудь случайно.

– Хорошо, мэм.

Очереди с противоположного холма участились. Видимо, вьетконговец получил подкрепление. Наталья и Стивен ползком протащили раненого Гриффитса несколько футов, стараясь двигаться как можно медленнее и ровнее, чтобы ни в коем случае не трясти его голову. Вдруг в поле зрения обоих появился Болдовски. Покинув свою позицию, он бежал по направлению к ним и кричал:

– Скорее, скорее! Я вам сейчас помогу!

– Отставить! – строго прикрикнула на него Наталья. – Немедленно вернитесь на место, рядовой Болдовски!

Но тот, словно не слыша ее распоряжений, продолжал двигаться вперед и вскоре оказался рядом с ними. Упал на землю, подполз ближе.

– Не прикасайтесь к раненому! Запрещаю категорически! – встретила его Наталья приказным тоном. – Где лейтенант Тоберман?

– Он там, там, – Болдовски непределенно махнул рукой куда-то в сторону, пряча глаза.

И по его поведению Наталья догадалась, что он не столько заботится о раненом, сколько желает поскорее улизнуть из зоны навесного огня. Она обернулась назад в поисках Роджерса или Тобермана, чтобы призвать их на помощь, но совершила тем самым непростительную ошибку. Воспользовавшись моментом, Болдовски силой вырвал Гриффитса из рук Стивена и, обхватив того за грудь, начал перекатываться с ним по земле по направлению к дальней воронке. Проще говоря, прикрывался раненым от пуль вьетконговцев.

Стивен настолько растерялся от неожиданности, что в первые мгновения даже не попытался его остановить. Придя в себя, отчаянно закричал:

– Док! Док, что он делает?! Нет! Его мозг!..

– Болдовски, немедленно остановитесь! – Наталья бросилась вдогонку за перекатывающимися по полю боя телами, напрочь забыв об обстреле. На ходу оглянулась и крикнула Стивену: – Скорее найдите капитана или лейтенанта, быстро! Они приведут этого урода в чувство!

– Есть, мэм!

Пригибаясь, Стивен побежал на КП Роджерса, а Наталья продолжила преследование Болдовски. Когда же увидела, как из головы Гриффитса вывалился один кусок мозга, а потом еще один, похолодела. Она поняла, что в результате ранения головной мозг сержанта не был поврежден. Несмотря на то что в черепе зияла дыра, пуля лишь слегка зацепила его, и у нее были шансы спасти Гриффитса. Если бы его, как Наталья и планировала, транспортировали осторожно и бережно, мозг бы не вывалился. Теперь же ей стало ясно, что сержанту ничем уже не помочь. Тем более что прямо у нее на глазах Болдовски, не отрываясь от Гриффитса, со всего размаху шмякнулся в воронку, к которой так стремился.

– Ты что, спятил? Зачем приперся? Где док? – услышала она возмущенные возгласы солдат, находившихся в той воронке.

– Я здесь, здесь! – крикнула Наталья и, придерживая сумку, спрыгнула вниз.

Отбросив от себя Гриффитса, Болдовски сидел, прижавшись к земляной стенке, и испуганно таращился на обозленных его несвоевременным вторжением солдат. Обмякшее тело сержанта валялось на самом дне воронки, над ним в тревоге склонились Джонс и Уайли. По отвесной стенке воронки тянулась прерывистая дорожка из частичек мозга Гриффитса.

– Что произошло, док? – растерянно взглянул на нее Джонс.

– А вы вон у него спросите, – Наталья метнула на Болдовски испепеляющий взгляд. – Он струсил, испугался, что его убьют, и решил прикрыться раненым, скотина!

– Док, что-то можно еще поправить? – В воронку спрыгнул капитан Роджерс, за ним скатился Стивен.

– Вряд ли, сэр, – она указала сначала на частички мозга на стенке воронки, а потом на довольно большой кусок того же мозга, прилипший к полевой куртке Болдовски. – Здесь уже не док нужен, а священник. Этот гад все мозги из головы сержанта вытряхнул! Могу лишь запихнуть их обратно. Хотя если уж бороться, то до конца. Стивен, готовьте шприц! Попробуем облегчить Гриффитсу дыхание. – Склонившись над раненым, Наталья осторожно ввела ему внутривенный препарат, обеспечивающий проходимость дыхательных путей. – Рану на голове обработайте и наложите повязку.

– Слушаюсь, мэм. – Санитар схватился за антисептик и бинты.

– Уайли, Джонс, не мешайтесь тут, – глухо приказал Роджерс.

– Есть, сэр.

– А ты, – повернулся Роджерс к Болдовски, когда Уайли с Джонсом покинули воронку, – пойдешь сейчас со мной! – Выражение его лица не предвещало тому ничего хорошего.

– Я… я… сэр… пощадите, сэр… – Болдовски буквально вжался в землю.

– Кажется, все кончено, кэп. – Наталья произнесла эти слова негромко, но капитан услышал их, невзирая даже на шум сражения.

Обернулся.

Гриффитс сделал несколько вдохов и выдохов, но потом изо рта пошла пена, и дыхание остановилось. Стоя на коленях рядом с неподвижным телом сержанта, Наталья взяла его руку, ощутила несколько слабых ударов пульса, однако и те вскоре затихли.

– Все, кэп, сержант Гриффитс скончался, – голос Натальи предательски дрогнул, она еле сдерживала слезы.

– Я с ним служил шесть лет! – Сжав кулаки, Роджерс резко развернулся к Болдовски. – Он был моим другом!

– А-а-а!.. – заверещал тот и, не дожидаясь дальнейших действий капитана, начал судорожно выкарабкиваться из воронки.

– Стой, куда?! – попытался остановить его Стивен.

– Не мешай, – одернул Роджерс санитара. – Пусть бежит. Он сам выбрал свою судьбу. – Подняв Наталью с колен, капитан привлек ее к себе, и она благодарно уткнулась уже залитым слезами лицом в его широкую грудь.

Болдовски меж тем выбрался наружу и, слегка приседая, метнулся сначала в одну, потом в другую сторону. И вдруг застыл, широко взмахнув руками, а затем камнем рухнул на землю.

– Добегался, – сухо констатировал Роджерс.

– Я посмотрю, – собралась выскочить из воронки Наталья.

– Я сам, – твердо отстранил он ее.

Поднявшись наверх, Роджерс подполз к неподвижно лежавшему Болдовски. Встав на цыпочки, Наталья напряженно наблюдала за ним из воронки. Болдовски шевельнулся: значит, был только ранен. Однако капитан достал из кобуры трофейный автоматический пистолет шведского производства и выстрелил ему в висок. Болдовски дернулся и затих. Наталья поняла, что капитан спишет его смерть на вьетконговцев, благо контрабандное оружие у тех встречалось довольно часто.

– Надеюсь, это останется между нами, док? – Роджерс спрыгнул в воронку, глаза его были черными, скулы на испачканном грязью лице вздрагивали от напряжения.

– Я всегда на вашей стороне, сэр, вы же знаете, – ответила она и повернулась к Стивену: – Клайд? А вы?

– Я тоже, док. Я тоже всегда с вами.

– Это было справедливое возмездие, – всхлипнула Наталья, взглянув на мертвого Гриффитса.

– Я тоже так думаю, док. – Том крепко обнял ее, прижав к себе, потом отпустил. – Ладно, пора уходить отсюда. Гриффитса… – он запнулся, – то есть тело сержанта Гриффитса забрать с собой, – приказал кэп Стивену.

– Само собой, сэр. Можно было и не говорить.


23

Уничтожив вьетконкоговцев, отряд оставил поле, вернее, поляну боя и вот уже третий час снова шел по джунглям, неся с собой и раненых, и убитых. Шли молча. Гибель сержанта Гриффитса и смерть Болдовски повергла всех в соеобразный ступор. Каждый член отряда догадывался, что произошло на самом деле, но ни один не смел высказать свое мнение по поводу случившегося.

Вдруг впереди все увидели пересекавшую их тропу просеку и стоявшего на ней северовьетнамца, который упирал кому-то в шею ствол автоматического ружья.

– Всем неслышно рассредоточиться и занять боевую позицию! – негромко приказал Роджерс и, присев на корточки в тени пышного кустарника, направил бинокль в сторону просеки.

– Что там? – спросила Наталья, опустившись рядом. – ВК один?

– Пока не знаю. Больше вроде никого не видно, но не исключено, что это ловушка.

– А кто лежит на земле?

– Кто-то в форме американского сержанта. Хотя, похоже, мертвый. Взгляни сама, – он протянул ей бинокль.

Человек на земле лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Вьетнамец же, приставивший ружье к его голове, выглядел совсем мальчишкой. Впрочем, впечатление запросто могло оказаться обманчивым. За все годы, проведенные на этой войне, Наталья так и не научилась определять возраст местных жителей: все они казались ей на одно лицо и почему-то очень молодыми. Жесткие черные волосы, широкие, без единой морщинки лбы, черные глаза, маленькие, почти безгубые рты, лишенные какого бы то ни было выражения, отчего лица казались всегда совершенно безмятежными.

Неожиданно Наталья заметила, что когда ствол ружья уперся лежавшему на земле человеку в ухо, тот вдруг судорожно дернул головой. Конечно, подобное движение можно было принять за предсмертную агонию, однако в данном случае, скорее всего, имела место ее имитация. Над лицом американца вились огромные слепни, капелька пота стекала со лба. Один из слепней опустился на губу, и та тоже едва заметно дернулась.

– Он жив, – шепнула Наталья Роджерсу, возвращая бинокль. – Просто изображает из себя мертвого.

– Тогда если мы не вмешаемся, этот парень умрет по-настоящему, – резюмировал кэп и вновь приник к окулярам. – Рано или поздно он устанет притворяться и выдаст себя, и тогда этот ублюдок разнесет его череп на куски. Интересно, как парень тут оказался?

– Может быть, вертолетчик? – предположила Наталья.

– Возможно, – кивнул Роджерс и приказал радисту: – Уайли, срочно свяжись с базой, сообщи наши координаты и выясни, не потерпел ли в этих местах крушение какой-нибудь из наших вертолетов.

– Слушаюсь, сэр.

– Кэп, посмотри, – снова завладела Наталья биноклем, – там на краю поляны лежат еще несколько человек, но они точно мертвы. Похоже, и впрямь экипаж вертолета. Вероятно, гуки их сбили, но они смогли добраться до этого места, однако нарвались на засаду. Только вот самой машины почему-то не видно…

– Она могла запросто застрять в ветвях и повиснуть на них. Тут ведь такие деревца, что не только вертолет, но и танк выдержат…

Еще один слепень приземлился на потную щеку сержанта, расправил крылышки и принялся почесывать лапки одна о другую. Наталья оцепенело наблюдала в бинокль за насекомым, совершенно утратив чувство реальности. Наверное, сказалась многодневная усталость.

– Док, ты заснула, что ли? – Роджерс легонько толкнул ее в бок, отнял бинокль. Подозвал лучшего в роте стрелка: – Джонс, сними-ка ты мне уже этого вьетконговца, надоело им любоваться. Только аккуратнее прицелься, в нашего не попади. Лучше сразу в голову гуку стреляй.

– Слушаюсь сэр.

– Тоберман, – окликнул кэп лейтенанта, – передай по цепи: всем приготовиться к бою! Вряд ли этот вьетконговец тут один… Персийн и Скрыпник, приготовьтесь к эвакуации раненого, мы прикроем.

– Есть, сэр.

– Сэр, с базы сообщают, – доложил Уайли, – что в этом квадрате был сбит вертолет, перевозивший медикаменты. Сведений об экипаже у них пока нет.

– Передай, что мы нашли их.

– Слушаюсь, сэр.

Вьетконговец между тем закинул ружье за спину, однако тут же вытащил из кармана нож. Опустившись на колени, вдавил своей щуплой ручонкой голову американца в землю и потянулся ножом к его уху.

– Ишь ты, трофея ему захотелось, – усмехнулся Роджерс. – Джонс, огонь!

Выстрел взорвал тишину. Выронив нож, вьетконговец упал на землю лицом вниз, по желтому виску заструилась алая кровь.

В следующее же мгновение из кустов горохом посыпались выстрелы. Том оказался прав: вьетнамец был тут не один.

– Персийн, Скрыпник, эвакуировать раненого! – приказал Роджерс.

Двое солдат ловко поползли по высокой траве вперед, остальные прикрывали их навесным огнем. Вьетконговцы быстро откатились: видимо, их было немного, и они предпочли не встречаться с превосходящим их по численности противником.

Раненого вертолетчика доставили к отряду. Бедняга никак не мог поверить в свое спасение.

– Чиф-уоррент Ник Филдс, – отрекомендовался он капитану и даже попытался отдать честь, но силы подвели: он зашатался, и Персийн заботливо поддержал его сзади.

– Не сто́ит, – отмахнулся Роджерс от соблюдения формальностей.

– Я бортстрелок, вот мои документы.

Джонс передал его документы капитану.

– Док, осмотри чиф-уоррента, – распорядился Роджерс.

Наталья подошла к раненому, Стивен и второй санитар принесли носилки.

– Дик, помогите ему лечь, – попросила она Джонса.

– Мы летели на двух тысячах футах, – рассказывал Филдс, пока Наталья обрабатывала его раны, – и тут нас достали. Откуда стреляли, я не видел, но когда пули перебили топливопровод рядом с двигателем, наш вертолет начал терять высоту. Командир так и сказал: падаем, мол. Пилоты, правда, еще пытались что-то сделать, чтобы совершить аварийную посадку, но как, если внизу – лес стеной? А у нас на борту – почти тонна медикаментов, да еще прямо перед вылетом уговорили загрузить несколько ящиков пива. В общем, помчались мы вниз с весьма солидной скоростью и, наверное, разбились бы, если б не запутались в кроне огромного дерева и не повисли вертикально: нас через голову перевернуло. Полозья почти на два фута в землю воткнулись. Когда очухались немножко, стали выбираться…

– Повернитесь, – попросила Наталья.

– О’кей, док… Так вот, спрыгнули по очереди в траву, она нам чуть не по пояс оказалась. Кругом тишина, гуков рядом вроде бы нет. По радио дали аварийный сигнал, но координаты сообщить не успели: связь неожиданно вырубилась. Видимо, повредили при посадке. А потом нас внезапно окружили и обстреляли. Наверняка отслеживали, гады, – вздохнул бортстрелок. – Один пулемет у нас был исправен, и я из него стрелял, пока патроны не кончились. Словом, мы им спуску тоже не давали, однако в итоге… Ну да вы ведь и сами всё видели, – кивнул он в сторону просеки. – Всех наших посекли. Я последним в живых оставался, вот и притворился мертвым. Ну и насмотрелся, скажу я вам, на этих психов узкоглазых, пока притворялся! Они как обезьяны в вертолет вцепились, раскачали его и сорвали-таки с ветвей. Потом порубили сиденья в лохмотья, насрали, в прямом смысле слова, на приборы, кабину доверху набили землей, а в выхлопную трубу напихали палок. Зато стырить медикаменты и пиво не побрезговали, первым делом сгрузили. Мы загодя только один ящик вниз сбросили, думали побаловаться пивком в ожидании, пока за нами прилетят. Так когда эти узкоглазые макаки вертолет с дерева скинули, он аккурат на этот наш ящик и рухнул…

– Жалко, – сокрушенно покачал головой Джонс. – Хотя одного ящика на всех сейчас все равно не хватило бы, – успокоил он сам себя.

– Когда гуки, изуродовав вертолет и прихватив из него все ценное, начали сматываться, – продолжил Филдс, – остался только один. Тот, которого вы шлепнули. Он все наиболее подходящую жертву себе высматривал, рассчитывал чьими-нибудь ушами потом перед своими похвастать. Когда в меня своим ружьем начал тыкать, я уж и с жизнью, признаться, попрощался мысленно. Спасибо, вы подоспели… Док, вы еще ноги мои покусанные посмотрите, – попросил он Наталью.

– Кем покусанные? – недоуменно воззрилась на него она.

– Это его вьетнамец покусал, пока он мертвым прикидывался, – хохотнул Джонс.

– Отставить шуточки.

– Да пиявки, мэм, сволочи, – поморщился Филдс. – Когда в прошлый раз, неделю назад, тоже упали, то угодили в реку. А я тогда с другим экипажем был, не со своими, на замену поставили. Так вот мы три часа в воде простояли, и все, что из вертолета вытащить удалось – амуницию, рацию, оружие, – на руках над собой держали. Отойти нельзя: кругом заросли такие, что поисковики пролетят – и не заметят. Вот пиявки и зажрали. Хорошо хоть, что крокодилы не приплыли на нашу кровушку.

– Фартовый ты, я смотрю, парень, – снова загоготал Джонс. – К кому бы тебя ни определили, все с тобой падают.

– Да нет, два раза всего такое было, – смутился Филдс. – Не везет просто.

– Тебе-то как раз везет. Особенно сегодня повезло, так ведь?..

– Филдс, останетесь пока с нами, – озвучил свое решение Роджерс. – Эвакуируем вас потом вместе с нашими ранеными. Уайли, – подозвал он радиста, – сообщите на базу его данные, скажите, что жив. Заодно укажите точное местонахождение вертолета – пусть пришлют «слик», чтобы тела погибших забрать.

– Слушаюсь, сэр.

– Стивен, снимите с раненого ботинки, – попросила Наталья санитара. Осмотрев следы укусов на ногах Филдса, обратилась к нему с вопросом: – К своему врачу обращались?

– Да, мэм. Прописал мазь какую-то в зеленом тюбике, название запамятовал, извините. Сначала вроде как полегчало, а потом опять зачесалось.

– Обоссался от испуга, вот и разъело, – хохотнул на сей раз Персийн.

– Не наболтались еще? – строго посмотрела на него Наталья.

– А когда, док? Стреляли в основном…

– Ваши опрелости я сейчас обработаю, – снова повернулась она к Филдсу. – Та мазь, которой вы пользовались, не очень эффективна. Я пропишу вам другую, быстро все заживет.

– Спасибо, док.


24

– Мама, познакомься, это Том.

Наталье представилась белая столовая в Сайгоне, в том доме, где их с мадам Мари поселили. Бамбуковые стулья и такие же бамбуковые столики со стеклянными крышками. Над головой медленно вращаются вентиляторы с лопастями, похожими на полированные коричневые весла. Белые стены расписаны пальмовыми листьями и зелеными ветками. И бесконечные пальмовые аллеи – их видно в широко распахнутые окна, задернутые прозрачной шторой, чуть колышущейся от слабого ветерка. Вьетнамская прислуга в ослепительно-белых одеждах смахивает метелками пыль с мебели. За перегородкой два повара-вьетнамца в белых передниках режут овощи. За их спинами на плите дымятся какие-то аппетитные блюда к обеду.

Они войдут вместе с Томом. Он – в парадном синем кителе со всеми наградами и с высокой синей фуражкой на согнутой в локте руке. Она… Нет, только не в военной форме! Наносилась и устала уже от нее. Пожалуй, она будет в том гладком черном платье от Шанель с маленькой белой розой на груди, которое на ней, как говорила сама мадемуазель Коко, смотрится лучше, чем на любой модели. А если дадут Серебряную звезду, можно будет прикрепить и ее.

Мадам Мари встретит их с обычной своей приветливой улыбкой, и фарфоровые блики солнца радостно заиграют на ее красивом благородном лице.

– Я рада видеть вас, капитан, – скажет она своим певучим, мелодичным голосом. – Я уже написала о вас Джилл. Она тоже хочет познакомиться с вами. И Пауль…

– О чем задумалась, док? – тронул Наталью за плечо Роджерс. – Ты как будто здесь и одновременно – далеко.

Не отрывая взгляда от пляшущих языков пламени костра, она медленно проговорила:

– Просто представила себе, как мы с тобой приедем в Сайгон и как мадам Мари примет нас…

– Думаешь, хорошо примет? – Том присел рядом и протянул ей банку печенья: – Угощайся, док.

– Не хочу, меня уже воротит от него. Слишком сладкое. – Наталья повернула голову к Тому, в ее светлых глазах отражались сполохи огня. – А примет хорошо, не сомневайся. Как же иначе?

– Нэт, а ты и вправду княжеская дочка? – неожиданно спросил он. – Твой отец был настоящим князем?

– Именно так, Том. Хотя мне и самой теперь это кажется иногда странным. В современной жизни моя родословная давно уже утратила свое изначальное значение, а когда-то была очень важной. Мой отец рос самым младшим в семье, после революции остался в России. Но его арестовали и расстреляли как врага народа. А мама умерла еще раньше. Я долго думала, что от болезни, но потом мне сказали, что ее отравили. Специально. Мы с сестрой Лизой остались на попечении нашей гувернантки Фру, она заменила нам мать. Лиза училась в консерватории, хорошо играла на рояле. А я нигде и поучиться-то толком не успела: только окончила школу – грянула война. Сначала работала санитаркой в госпитале, потом – переводчицей. Фру с детства обучила нас с Лизой немецкому и французскому. Бывало, день говорим только по-немецки, а день – только по-французски. Чередовали, в общем, вот и пригодилось. Так переводчицей и дошла до Берлина. Сестра тоже воевала. У нее звание даже повыше, чем у меня, было, она капитан, как и ты. Несколько раз со спецзаданием в тыл немцев ходила, с партизанами и подпольщиками диверсии устраивала…

Том молчал, внимательно случшая рассказ Натальи и тоже глядя на огонь.

– Какое-то время после взятия Берлина мы с ней оставались с нашими войсками в Германии, а потом вернулись домой. – Наталья грустно усмехнулась: – Надеялись, что на родине учтут наши заслуги, ведь у нас обеих к тому времени и ордена, и грамоты были, надеялись, что отстанут от нас наконец, позволят жить спокойно. Не тут-то было! Все только еще круче закрутилось. Всех Лизиных товарищей по подполью уничтожили, руководителя группы расстреляли, а его заместителя сослали в лагерь. Какая-то крупная партийная шишка настучала, что якобы они не диверсии проводили, а с немцами сотрудничали. Интересно, а кто же тогда диверсии в то же самое время устраивал? Полицаи? Словом, закрутилась карательная машина по новой. Еле ноги унесли. Лизин старый товарищ помог. Он сам из спецслужб был, а его брат в одной с Лизой группе состоял. Погиб, правда… Брат же его помог нам бежать, чтобы было потом кому против коммунистов-преступников свидетельствовать. Так благодаря ему живы и остались. Фру теперь в Лионе живет, у своих родственников, она же француженка родом. Хотя всю сознательную жизнь в России прожила. А Лиза… – Она снова вздохнула. – Три года назад Лиза вернулась в Россию. Не знаю, что с ней там сейчас и как, переживаю. Писем не пишет, а может быть, их просто не пропускают. Жива ли? Ни весточки, ни словечка…

– А зачем вернулась-то? – спросил Том. – Соскучилась, что ли?

– Не думаю. Просто она в Германии какие-то документы нашла, подтверждающие, что ее товарищи были невиновны, вот и поехала, чтобы реабилитировать их. Но вряд ли у нее что-нибудь получится. У коммунистов система такая: они друг за друга горой стоят, своих не сдают. Лучше уж сами потом придушат тихонько, согласно энкавэдэшной этике. Так я и осталась за границей одна, без сестры. Впрочем, Лиза с самого начала со мной у мадам Мари не жила. Она в основном в Германии обитала, всё эти оправдательные документы искала. Нашла. Не знаю вот только, на счастье или на беду себе. И так, наверное, уже и не узнаю никогда. Проклятая страна! Ни увидеться с родственниками, ни письма отправить, каждый шаг под контролем!

– Вот и Вьетконг такой же жизни пожелал, – хмыкнул Роджерс.

– Ну да, – подхватила Наталья, – не понравилось им, видите ли, под французами жить! Можно подумать, без французов им лучше будет. Однажды при мне допрашивали какого-то их военачальника, забыла его имя… Впрочем, ты сам знаешь: у них имена такие, что не только запомнить, но и по буквам-то произнести – язык сломаешь. Так вот этот местный военачальник говорил о простых бойцах и простых людях, которые разделяют их идеи и слепо следуют за ними, с нескрываемым презрением. Его высокомерие невольно напомнило мне тогда разговоры в штабе генерала Шумилова, когда энкавэдшные деятели легко решали, сколько солдат должно погибнуть и скольких еще на смерть отправить. Для них ведь человеческие потери – так, плюнуть да растереть, главное для них – собственное благополучие. Вот и тут то же самое. А по мне, уж лучше французам нужники чистить, зато жить по-человечески: когда тебя попутно и грамоте обучат, и оденут с шиком, и накормят до отвала. И если французы только к физическому труду вьетконговцев привлекали, то большевики всю умственную и жизненную энергию из них высосут. Превратят в безвольных запрограммированных роботов, и из такого рабства им уже не выбраться. Будут жить в нищете и горбатиться на горстку партийных начальников, да при этом еще и восхвалять их. Причем вполне искренне – коммунисты умеют засорять мозги своей пропагандой.

– Но объяснять это вьетконговцам бесполезно. – Том прикурил от костра сигарету. – Ты же видела, они здесь все абсолютно невменяемые. Хотя если постараться… – задумчиво проговорил он. – Да, согласен, головы их уже забиты всякой дребеденью, нас дико боятся, ни одному нашему слову не верят. Но ведь когда поглядят хотя бы на то, что мы едим, как время проводим, как смеемся между собой, может, какой-нибудь винтик у них в мозгах и повернется. И со временем вся советская пропаганда полетит к черту. Настоящих убежденных коммунистов здесь мало, подавляющее большинство – темные и запуганные властью люди. Глядя на них, я иногда думаю: интересно, чем они живут? Любят ли своих близких и друзей или только Хо Ши Мина? Непонятны мне пока эти азиаты. Ты заметила, что они никогда не улыбаются? Вот так, как мы, – широко, спонтанно, иногда вообще без повода…

– Везучий ты, Том. – Наталья положила руку ему на плечо, он повернулся и поцеловал ее. – А мне вот они слишком хорошо понятны. Я сама целых тридцать лет жила точно так же, как они сейчас. И иногда мне становится их жалко. Но когда я вижу, как маленькие черноволосые женщины с кулаками набрасываются на американцев и кричат им в лицо: «Оккупант! Убирайся, оккупант!», то они сразу напоминают мне выпущенных из ада бесенят, одержимых разрушительной энергией зла. Так и хочется сказать им: очнитесь, хватайте детей и бегите на юг, к французам! Или – к американцам. Главное, бегите немедля, прямо сейчас, иначе потом – если мы проиграем эту войну – вас уже не выпустят! Никогда и никуда не выпустят. И вы так и сдохнете на своих рисовых полях в своих рваных старых платьях лет в тридцать, а то и раньше! У французов пусть в прислугах ходить будете, зато лет до семидесяти проживете. Но какое там! Им уже внушили лозунг: «Мы – не рабы, рабы – не мы». Боже, как мне все это знакомо! – от воспоминаний о прошлом Наталья даже вздрогнула. После паузы заговорила о другом: – Всякий раз, когда во время войны я встречалась с мадам Мари, она предлагала мне уехать вместе с ней в Германию. А я не то чтобы боялась… Нет, боялась, конечно, но не Гитлера: по мне, так СС лучше, чем НКВД. Я за сестру боялась. Мы же с ней в разных местах воевали, а встретиться все никак не удавалось. Бежать же надо было только вместе. Иначе, я знала, ее заживо из-за меня сгноят. А в том, что бежать из коммунистического рая нужно, я тогда уже не сомневалась. Поняла в тот самый момент, когда впервые сына мадам Мари увидела, как только первыми фразами с ним обменялась, как только в глаза его заглянула… Он со своей частью вошел в деревню, где я тогда жила, и я, познакомившись с ним, сразу поняла: хочу туда, где живет он. Но… не случилось. – Она опустила голову, голос зазвучал глуше: – Я говорила тебе, он погиб в сорок третьем…

Том обнял ее и поспешил сменить тему:

– Местные вожди, я заметил, не бедствуют, живут на широкую ногу. А бедноте внушают, что живут одинаково со всеми.

– Наши тоже не бедствовали. – Наталья «раскусила» уловку Тома, но виду не подала, поддержала разговор. – Фру рассказывала, что в блокаду ленинградские партийцы не знали, куда еду девать, она у них протухала. И еще они кинофильмы в бункерах смотрели, когда простой народ дох на улицах подобно собакам бродячим. Шел человек, упал без сил, замерз, и его тут же на мясо порезали. Может, живого еще… А теперь они помалкивают обо всем этом: о мародерстве, грабежах да убийствах. Фильмы советские посмотришь – плакать хочется от умиления. А разве так все было? Нет, конечно. Вранье одно кругом. И до сих пор вранье, о какой бы «оттепели» они там ни вещали.

– Нэт, забудь об этом, – притянул ее Том к себе. – Все позади, все прошло, теперь я всегда буду рядом. Ты только…

Договорить он не успел: рядом послышался устрашающий треск сучьев и оглушительный звериный рык.

– Кто там?! – Наталья вскочила и испуганно уставилась на густой кустарник, из которого раздались эти страшные звуки.

– Кажется, я догадываюсь. Похоже, царь местных зверей к нам на огонек пожаловал. – Том схватил винтовку и направил ее ствол на кусты. – Может, догадается уйти подобру-поздорову?

– Это… лев?! – спросила Наталья, перейдя от страха на шепот.

– Тигр. – Мускулы на лице Тома напряглись. Натали казалось, что она слышит даже стук его сердца. – Отойди, – негромко сказал он, не сводя глаз с кустов. – Тихо, но как можно дальше. Спрячься за каким-нибудь деревом. Он может прыгнуть в любой момент…

– Сэр! – Слегка пригибаясь, как под обстрелом, к капитану подбежал рядовой Персийн, тоже с винтовкой в руках.

– В сторону! – крикнул ему Том, не оборачиваясь.

В этот момент снова раздался треск сучьев, и огромная кошка выпрыгнула из кустов, на лету вцепившись когтями в спину Персийна. Тот завопил, неестественно выгнулся и выронил винтовку из рук.

– Том, стреляй! – в ужасе крикнула Наталья.

– Сэр, я сейчас сниму его! – На шум примчался сержант Коэн с пулеметом.

– Отставить! – огрызнулся Роджерс. – Персийна можешь зацепить ненароком.

– А, черт! Верно, – сник тот.

Тигр и Персийн переплелись тем временем столь плотно, что, к отчаянию Коэна, превратились в один сплошной клубок. Огромная кошка ухватила рядового челюстями, попутно опустив одну лапу ему на руку, а другою впившись в его левое плечо. Сопротивляясь изо всех сил, Персийн старался устоять на ногах, но тигр все-таки придавил его к земле и начал терзать прямо у всех на глазах.

– Боже, он же сожрет его заживо! – Наталья в страхе закрыла глаза руками. – Да сделай же что-нибудь, Том!

– Бей его в морду, слышишь?! – крикнул Роджерс Персийну.

Сколь бы невероятным это ни показалось, но в отчаянной борьбе за жизнь солдат услышал его и, сжав свободную руку в кулак, изо всех сил съездил им тигру по морде. Видимо, удар оказался настолько неожиданным и болезненным, что зверь невольно разжал челюсти и метнулся обратно в кусты.

– Огонь! – сразу скомандовал Роджерс.

Несколько прибежавших на помощь солдат и пулеметчик Коэн открыли стрельбу одновременно.

– Не цельтесь в зверя! Стреляйте поверху! – кричал Роджерс. – Просто пугайте!

Грохот выстрелов подействовал: тигр злобно рыкнул на прощание и исчез в темноте.

Все произошло в считанные секунды, но Наталье показалось, что время тянулось нестерпимо долго. Когда пальба стихла, несколько мгновений все молчали, отходя от шока. Персийн лежал на том же месте, где его оставил тигр, стонал и дергал ногами. Наталья опомнилась первой. Схватив медицинскую сумку, подбежала к Персийну, упала подле него на колени, осторожно приподняла его голову.

– Тихо, тихо, не волнуйся, все закончилось, сейчас перевяжу, и боль утихнет, – приговаривала она почти по-матерински.

– Ну, как он? – подошел Роджерс. – Живой?

– Живой. Но насколько серьезны ранения, пока сказать трудно.

– Тоберман! Занять круговую оборону! – приказал Том лейтенанту. – Зверь-то вряд ли вернется, а вот внимание ВК мы своей стрельбой могли привлечь запросто. Сейчас наверняка подтянутся на всю эту катавасию, как шакалы на падаль.

– Слушаюсь, сэр.

– Давай помогу перевернуть его, – Том тоже склонился над раненым.

– Клайд, что вы стоите?! – сердито окликнула Наталья санитара, застывшего как изваяние неподалеку. Видимо, все еще не мог отойти от испуга. – Капитан за вас должен работать?

– Позвольте мне, сэр, – мгновенно придя в себя, подскочил к ним Стивен.

– Ничего, Клайд, мне не впервой, – успокоил его Роджерс.

– Стивен, снимите с Персийна обмундирование и принесите фонарь, – приказала Наталья. – Света костра мне будет маловато.

Когда ее поручения были исполнены, она осмотрела раненого. Картина оказалась ужасающей: разодранная в нескольких местах плоть, глубокие борозды от когтей и почти полностью откушенный бицепс. «Пожалуй, тигр может нанести ущерб здоровью похлеще, чем даже ВК», – подумала Наталья. Вслух же объявила:

– Сильный болевой и психический шок, большая кровопотеря, состояние очень тяжелое. Стивен, приготовьте морфин. Нам надо срочно снять шок, чтобы раненый немого расслабился.

– Готово, мэм!

– Хорошо. – Она сделала Персийну укол. – Теперь нужно перетянуть главную рану, чтобы остановить кровь. Одного перевязочного пакета, боюсь, не хватит, так что давайте сразу два, Стивен.

– Держите, мэм.

– Стивен, дайте мне еще один перевязочный пакет, – попросила Наталья, наложив тугую повязку на место бывшего бицепса, – я забинтую пациенту голову.

– А голову-то зачем?! – воскликнули Стивен и Роджерс почти одновременно.

– Временно зафиксирую ее у здорового плеча. Чтобы не увидел, когда очнется, то, которое сильно пострадало, – терпеливо объяснила она. – Персийн может испугаться, а это, в свою очередь, усугубит его и без того серьезное положение. – И добавила: – Мадам Мари всегда так делала, когда немецкие танкисты получали сильные ожоги. Чтобы они не видели, до какой степени покалечены, чтобы излишний стресс не мешал их выздоровлению. Сейчас у нас почти такой же случай.

– Делай, как знаешь, док, – пожал плечами Том. – Я верю тебе. А мадам Мари тем более.

Стивен подал Наталье третий пакет. Она начала делать перевязку и, не оборачиваясь, попросила:

– Кэп, скажите Уайли, чтобы на утро вызвал медэвакуатор.

– Док, на сегодняшний день у нас приказ не нарушать режим радиомолчания.

– Придется нарушить, кэп, – оторвавшись от раненого, Наталья твердо посмотрела ему в глаза. – Иначе мы потеряем его. Пусть Уайли доложит, что у нас один «волк» (кодовое слово «волк» использовалось для обозначения тяжело раненных бойцов, находящихся в критическом состоянии). И еще. Надо перенести Персийна к костру. У него сейчас упало давление, и может произойти переохлаждение организма. Стивен, я жду!

– Мы с ним вдвоем справимся, док, – отрезал Роджерс. – Негоже тебе мужиков на себе таскать.

– Ты передал мою просьбу Уйали?

– Да, он уже связывается с базой. Они там тоже в шоке. Не ожидали. Приступаем, Стивен!

Роджерс обхватил Персийна за грудную клетку, оторвал от земли и поднял на ноги, а Стивен тотчас подставил под здоровую руку раненого свое плечо. Персийн глухо застонал.

Наталья ждала их у костра, приготовив носилки, застеленные тонким одеялом.

– Кладите аккуратнее, – сказала она. – Чтобы не замерз, накройте его вторым одеялом, а я пока посмотрю, какой у нас остался кровезаменитель. – Покопавшись в сумке, повернулась к Тому: – Если честно, меня очень беспокоит состояние Персийна. Когда обещают прислать вертолет?

– К рассвету.

– Пусть Уайли объяснит им еще раз, что медлить ни в коем случае нельзя! Если эвакуатор где-нибудь застрянет, может начаться необратимый процесс, и хорошо, если Персийн потеряет только руку. Рану я, разумеется, обработала, но этого недостаточно. Нужны стационарные условия. Пусть скажет им, что у нас не тяжело раненный, а очень тяжело раненный. Промедление, как известно, смерти подобно. А я даже не уверена, дотянет ли он до утра. – Устало отвернулась: – Стивен, готовьте физраствор! Из-за большой кровопотери у Персийна началось обезвоживание организма, будем ставить капельницу. Придумайте, куда ее повесить.

– Слушаюсь, мэм.

– Уайли все передал. Обещали явиться без промедления. – Том присел на корточки у изголовья носилок.

Стивен, воткнув глубоко в песок большой сук, устанавливал на нем капельницу. Наталья ставила раненому катетер.

– Готовы, Стивен?

– Так точно, мэм.

– Приступаем.

Пропустив жидкость, чтобы в трубке не осталось воздуха, Наталья осторожно вставила носик капельницы в катетер.

– Сейчас ему немного полегчает. Антибиотик готов?

– Готов, мэм.

– Через десять минут введите прямо в капельницу. Только очень, очень медленно. Помните, Стивен: у него сейчас очень высокая интоксикация, сердце работает на пределе.

– Понял, мэм.

– Потом приготовьте глюкозу. Пятьдесят миллилитров, не больше. Затем начнем вводить кровезаменитель. По сорок капель в минуту.

– Хорошо, мэм.

– Как Персийн? Сильно пострадал? – Сменившись с поста, к костру подошел Дик Джонс.

– Как видишь, – кивнул Роджерс на носилки.

– Я стрельбу слышал, а саму историю с тигром мне ребята только что рассказали. – Джонс подсел к костру, вскрыл банку с говядиной, начал греть ее над огнем. – И сразу вспомнил аналогичную историю. Мне ее один морпех поведал, с которым я в госпитале лежал. А дело у них так было. Сидели однажды, как и мы, в засаде. В кромешной темноте – ни огонька, ни шепотка. Растворились в джунглях, как говорится. Вдруг среди ночи услышали страшные вопли и шум борьбы. А двигаться нельзя – приказ есть приказ. Умри, но не шевелись! Только утром занялись поисками. В результате нашли останки одного из морпехов, но опознать не смогли – по спискам потом личность выяснили. Так вот изуродован тот был – словами не описать! Считай, съеден заживо. Кто напал – неизвестно, но, судя по зубищам, пришли к выводу, что тигр. Кто ж еще?

– Ну и страна нам досталась! – зло сплюнул неслышно подошедший к костру и слышавший рассказ Джонса лейтенант Тоберман. – Днем для вьетконгонцев мишенью служишь, а по ночам на тебя еще и хищники охотятся! Нет, никто нас здесь не любит: ни люди, ни звери, – грустно резюмировал он.

– А я как историю про того морпеха улышал, – продолжил Джонс, – так сразу справки о тиграх стал наводить. Все равно в госпитале заняться больше нечем было. Выяснил, в общем, что взрослый тигр, самец, достигает в длину десяти футов, а весит почти полтонны.

– Ничего себе! – присвистнул Тоберман. – Это бедному Персийну такую махину пришлось на себе держать?!

– Вообще-то на людей только стареющие тигры нападают, – с видом знатока изрек Джонс. – Те, у которых сил уже не хватает антилопу, например, догнать. Или же если из-за войны вся прочая живность с их территории сбежала. Сами-то тигры место жительства редко меняют, как я вычитал. Занял ареал, и все: никуда с него не уходит.

– Лучше бы ты что-нибудь утешительное вычитал, – усмехнулся Том, закуривая очередную сигарету.

– Нет, кэп, наоборот, я из того справочника узнал, что никто из людей после схватки с тигром не выживает. У всех начинается этот… как его… токсический шок, кажется. Док, я правильно диагноз назвал? – спросил Джонс у Натальи.

– Правильно, – подтвердила она, наблюдая за капельницей. – Стивен, глюкоза прошла?

– Так точно, мэм.

– Включайте кровезаменитель.

– Слушаюсь, мэм.

– Если эвакуатор задержится, у нашего Персийна тоже, боюсь, не останется ни одного шанса, – повернулась Наталья к сидевшим у костра мужчинам. – Счет идет на часы.

– А если выкрутится – «Счастливчиком» прозовем, – оптимистично произнес Джонс. – Я, кстати, давно задавался вопросом: почему мы «Тигриной стаей» называемся и изображение тигра на шляпах носим, а самого тигра ни разу в глаза не видели? Зоопарк не в счет, я имею в виду именно эти края, куда нас война занесла…

– Вот и накликал своими вопросами, – укорил его Тоберман. – Посмотрел теперь, что бывает после встречи с вьетнамским тигром?

– Да лучше бы никогда и не видеть.

– То-то и оно…

– Все, хватит тут сидеть и байки травить, – поднялся капитан. – Мешаем доку работать. Лучше давайте займемся поисками места, где вертолет принимать будем.

– После кровезаменителя снова глюкоза, Стивен, – напомнила Наталья санитару. – Еще пятьдесят миллилитров.

– Есть, мэм. Только у нас всего сто осталось.

– Вот пятьдесят и используйте. Не тот случай, чтобы экономить.

– Сэр, – сказал Тоберман капитану, водя фонариком по карте, – недалеко от нашего лагеря есть аэродром, построенный еще французами. – Он передал карту Роджерсу. – Заброшенный, разумеется.

– Вижу. Как только чуть рассветет, надо будет обследовать его.

– Понял, сэр.

Всю ночь состояние раненого оставалось стабильно тяжелым. Едва верхушки деревьев посерели, проступив смутными контурами на фоне желтоватого неба, небольшой отряд во главе с лейтенантом Тоберманом выдвинулся на обследование заброшенной взлетной полосы.

– Что там с вертолетом, Уайли? – спросил Роджерс радиста. – Запросите.

– Слушаюсь, сэр. – Спустя несколько минут радист доложил: – Вылетают, сэр. Будут через полчаса. Максимум через сорок минут.

– Скажите им, что у нас еще вертолетчик Филдс и несколько ребят, которым уже ничем не поможешь. В том числе сержант Гриффитс.

– Уже сказал, сэр. Они недовольны.

– Ничего, потерпят.

Вскоре из разведки вернулась группа Тобермана.

– Аэродром расположен недалеко от реки, сэр, – приступил к докладу лейтенант. – Там рядом раньше была деревня, но теперь от нее осталось только пепелище. Вот как раз между этим пепелищем и нашим лагерем аэродром и находится. Страшно зарос, конечно, кругом пни торчат, деревья вокруг стоят стеной…

– Вертолет сесть сможет? – перебил его словопоток Роджерс.

– Думаю, да.

– Уайли, передайте координаты аэродрома пилотам. Мы тоже выдвигаемся туда. Док, как раненый?

– По-прежнему, кэп. Мы со Стивеном прилагаем все усилия, но интоксикация нарастает. Наших средств недостаточно, требуется более мощная терапия.

– Понятно. Джонс, – подозвал Роджерс чернокожего солдата, – возьмите раненого под охрану. Мало ли что. Гуки, сами знаете, не дремлют.

– Есть, сэр.

– Скрыпник, Коннорс, пойдете впереди, проводниками. Нюхать землю, слушать каждый шорох. Не забывайте, что мы находимся в зоне Птицы – на территории, полностью контролируемой ВК. Враг может таиться на каждом шагу.

– Есть, сэр.

– Основная группа – в шести ярдах за проводниками. Группа с раненым, радисты и док – при мне, в центре колонны. Всем все ясно?

– Так точно, сэр.

– Тогда пять минут на сборы и – выдвигаемся.

– Вертолет вылетел, сэр, – доложил Уайли.

– Отлично.

Две с половиной мили, отделявшие место стоянки от заброшенного аэродрома, преодолевали, как показалось Наталье, целую вечность. Раненого несли санитары. При каждом неровном шаге носилки вздрагивали, и он стонал. В сознание ни разу пока так и не пришел.

Вокруг царила тишина, но напряжение от незримого присутствия гуков не покидало никого ни на секунду. На подходе к месту назначения почувствовали запах сгоревшего дерева, смешанный с вонью паленых волос и мяса. Ветер принес эти «ароматы» с запада, где накануне американской артиллерией была проведена массированная бомбардировка. Наталья закашлялась, ее глаза заслезились. Она споткнулась о торчавшую из земли корягу и чуть не упала.

– Осторожно, мэм, – поддержал ее под руку Джонс.

– Спасибо, Дик. Вы, как всегда, рядом, – грустно улыбнулась она.

– Служба такая, мэм.


25

Наконец показалась река. По берегу были разбросаны большие, футов до шести в диаметре, корзины. Они служили для местных жителей своеобразными лодками, крестьяне обычно использовали их для рыбалки. Теперь же, конечно, они выглядели давно заброшенными. Равно как и медленно вращающееся над рекой гигантское водяное колесо футов двадцати пяти в диаметре и футов в пять шириной, полностью выполненное из бамбука. Вообще, несмотря на мучительное и кровопролитное противостояние, длившееся почти уже десять лет, использование вьетнамцами бамбука в качестве практически единственного и универсального материала вызывало у американцев неподдельное восхищение. Вот и здесь по всему периметру сплошь бамбукового колеса горизонтально располагались длинные, закрытые с одного конца и тоже бамбуковые трубы. Внизу они наполнялись водой, а вверху опорожнялись в желоб, проводящий воду на поле. На то самое поле, которое французы превратили потом в аэродром. Сейчас на этом поле-аэродроме давно уже ничего, кроме травы, не росло, а вода по-прежнему методично выплескивалась в желоб, совершенно безразличная к судьбе отсутствующего урожая, крестьян, всей страны.

– Сэр, осторожно, проволока…

– Что?! Всем стоять!

Колонна замерла.

– Какая еще проволока? – капитан Роджерс приблизился к рядовому Скрыпнику, чтобы лучше разглядеть его находку. – Ясно, мины, – сказал через мгновение, криво усмехнувшись. И позвал лейтенанта: – Тоберман! Вы это видели?

– Никак нет, сэр. Было еще темно и…

– Вы именно здесь ходили туда и обратно?

– Так точно, сэр.

– Тропа заминирована. Вам повезло. Кинлока ко мне, быстро!

– Что случилось? – отлучившись от раненого, Наталья в тревоге подошла к капитану.

– Мины, док, – ответил он. – Судя по всему, и весь аэродром – тоже минное поле. Черт, нашли место для эвакуации!..

– А мины чьи?

– Похоже, наши. «Клеймор». С ними надо быть настороже, они могут взорваться даже от вибрации воздуха.

– Вызывали, сэр? – подбежал сержант Кинлок, возглавлявший саперную группу.

– Да. Благодаря Тоберману, – кэп хмуро покосился на лейтенанта, – мы, кажется, забрели на минное поле. Обследуйте здесь все, Кинлок. Вертолет уже в пути, и времени у нас в обрез.

– Слушаюсь, сэр.

– Всем в укрытие! – скомандовал капитан. – Отойти и рассредоточиться!

Санитары отнесли раненого за ствол могучего дерева, которое не свалить ни одним взрывом. Наталья присела рядом с носилками. Саперы работали на поле, но взрывов пока, к счастью, не раздавалось.

– Сэр, – доложил спустя несколько минут сержант Кинлок, – все поле заминировано. Мины наши, марки «Клеймор», но минировали, судя по всему, французы. Мины ведь – долгожители, они всех переживут. А сведений, что здесь работали именно наши саперы, у меня нет.

– Похоже, ты прав, Кинлок, – кивнул Роджерс. – Потому-то, видно, это поле и не отмечено на картах как заминированное.

– Разминировать можно, сэр, но на это потребуется время.

– А его у нас как раз и нет. Так что отставить разминирование, сержант.

– Слушаюсь, сэр.

– Уайли, срочно свяжитесь с экипажем вертолета! Скажите, что место посадки меняется. Возвращаемся в лагерь!

– Но они уже на подлете, сэр! – воскликнул радист через мгновение. – Говорят, что будут садиться здесь. Места, мол, хватает.

– Они хотят сесть на мины?! – взорвался Роджерс. – Немедленно объясните им ситуацию и дайте новые координаты!

«Мины?! Вы там охренели, что ли? – находясь недалеко от радиста, Наталья услышала брань командира экипажа вертолета. – В игрушки играете или в хлам пьяные? Раньше мины не могли обнаружить?! «Тигриная стая», называется…»

– Дай-ка мне, – выхватил Роджерс микрофон из рук Уайли. – Красный-3? – спросил грозно. – С тобой говорит Тигр-1. Слушай меня внимательно! Ты знаешь, что такое «Клеймор»? Проходил по общему курсу подготовки пехотинца? Так я напомню, коль ты забыл! «Клеймор» – это такой полумесяц из железа, который при взрыве выбрасывает вверх миллион обрезков проволоки, и они рвут тело на куски. Нравится? Хочешь превратиться в изорванную, безжизненную кучу дерьма – садись, где хочешь! А если нет такого желания, то кончай вопить и делай, что я говорю. – Не дожидаясь ответа, он вернул микрофон Уайли: – Повтори ему новые координаты. – И скомандовал отряду: – Всем занять свои места! Выступаем.

…Когда они достигли лагеря, вертолет уже висел над ним. Место их ночной стоянки для его посадки подходило мало: мешали два высоких пня внушительного диаметра. Поэтому вертолет пошел на посадку боком, буквально втискиваясь между ними. А поскольку подъем тяжело раненного человека на эвакуаторе Наталья посчитала делом крайне опасным, пилотам пришлось проявить все свое мастерство. Когда вертолет перешел в фазу висения, застыв в каких-то нескольких дюймах от земли, его затрясло, послышался душераздирающий скрежет, двигатель начал захлебываться от напряжения. Казалось, машина не выдержит столь низкого положения и вот-вот упадет. Однако, повисев и истошно повыв несколько минут, «хьюи» постепенно опустился еще ниже. Стало ясно, что летчики все-таки удержат машину.

– Ваше счастье, – крикнул по рации командир экипажа, – что я знаю свою вертушку как пять пальцев! У какого-нибудь новичка этот вертолетик давно бы уже клюнул носом землю.

Стоило полозьям вертолета коснуться земли, как из джунглей зачиркали первые выстрелы вьетконговцев. Американцы открыли ответный огонь.

– Проснулись, – поморщился Джонс, которому было поручено охранять раненого и санитаров. – Надеялись, мы на собственных минах подорвемся, дурачье косоглазое. Выжидали…

Перестрелка усиливалась. Особенно жарко она разгорелась в западном секторе периметра. Пригибаясь от ветра, поднятого винтами, санитары понесли Персийна к вертолету. Наталья шла рядом с носилками, держа в руках капельницу, которую решила не снимать. Летчики приняли Персийна на борт. Увидев капельницу, начали что-то кричать – ругались, наверное. Но в итоге один из членов экипажа все-таки взял бутылку с физраствором: понял, видимо, что так надо. Он был мокрым от пота, словно его только что прямо в одежде окатили ведром воды. «Опасная работа у вертолетчиков, – мелькнула мысль у Натальи. – Не лучше нашей». Затем пришла очередь Филдса, но он поднялся в вертолет самостоятельно. И даже помог потом затащить внутрь салона мешки с останками погибших. Наконец погрузка закончилась, и дверца вертолета захлопнулась.

Наталья махнула рукой Роджерсу, давая понять, что эвакуация прошла успешно. Вертолет плавно оторвался от земли. Несколько пуль ВК чиркнули по плесигласу, но заметного ущерба обивке не нанесли.

– Все, док, отходим! – Джонс потащил Наталью за собой в укрытие. – Их прикроют.

Через мгновение по приказу Роджерса на ВК и впрямь обрушился ураганный огонь из всех имевшихся в отряде видов оружия. Позиции противника на время замолчали, и это позволило вертолетчикам вывести машину из-под удара. Минутой позже «хьюи» с Персийном на борту благополучно покинул зону обстрела. А где-то уже через час по рации сообщили, что раненый доставлен в госпиталь. Состояние тяжелое, но опасности для жизни уже не представлет.

– С земли спрашивают, – с улыбкой сообщил Уайли, – что тут за док у нас? Говорят, просто колдун какой-то. И интересуются, можно ли очередь к нему на прием занять?

– Скажи, что у нас не колдун, а колдунья. С зелеными глазами, как и положено, – ответил Роджерс, осматривая тела мертвых вьетконговцев. – И что если кому там и впрямь помощь требуется, то сперва должен у меня записаться. А уж я посмотрю и решу, стоит с его недугом время у дока отнимать или само собой рассосется. Верно, док? – он подмигнул Наталье. – Не бойся: как узнают, что запись на прием через меня идет, сразу все разбегутся. Знаю я их болячки.

– Смотри, его приковали! – Наталья указала на лежавшего у пулемета лицом вниз вьетнамца. Одна рука его была прикована к пулемету цепью.

– Ты удивлена? – усмехнулся Роджерс. – А ведь это всего лишь наглядное продолжение нашего с тобой ночного разговора. Видишь, как они любят Хо Ши Мина? Понятно же, что тот просто взял их всех за горло. Коммунисты это умеют, сама говорила.

Американцы обыскивали трупы. У некоторых убитых не хватало голов или конечностей, другие были сильно обожжены, и их лица исказились в болезненном и гротескном, но уже безмолвном крике. Найденное при трупах оружие забирали и складывали в большую кучу, чтобы потом уничтожить.

Солнце поднялось над горизонтом, стало жарко, воздух постепенно насыщался уже знакомой плотной и душной влагой.

К Роджерсу подбежал Уайли.

– В пяти милях к северу от нас только что был сбит «ганшип»! Пилоты на земле, живы, но им требуется медицинская помощь. Они просят мисс…

– Скажи им, мисс готова. Мы тоже. Но вертолеты огневой поддержки и «даст-офф» нам не помешают.

– Уже запросил, сэр. Обещали выслать.

– Фамилии тех, к кому нам сейчас придется нестись сломя голову, известны? – спросил кэп, изучая карту.

– Так точно, сэр. Пейстер и Ричардс.

– Похоже, эти Пейстер и Ричардс – типичные самонадеянные «ганшипники», – недовольно проворчал Роджерс. – Считают, что с их пулеметами и ракетами им все дозволено. И даже под музыку, под вальс цветов из балета «Спящая красавица», например. Лишь бы гуков попугать. Как врубят музыку на полную мощность, так из джунглей антилопы и убегают. И тигры выскакивают. Им, «ганшипникам», только бы на гашетку жать, а нам потом расхлебывай… Как хоть они свалились, Уайли?

– С базы сообщили, что они летели на дозаправку. Вроде как только что из Сайгона вернулись, после трехдневного отпуска, и не успели заправиться.

– Понятно. Натрахались с бабами, вот голова кругом и пошла. Плюс выпивкой усугубили. А зачем им топливо понадобилось?

– Полетели на задание с тем, что оставалось в баках, но их сняли с рейса и отправили на дозаправку. Вот по пути туда они и нарвались на ВК. Конечно, пустили в ход свои пулеметы, но в самый неподходящий момент топливо как раз и закончилось. Их подбили, они сделали вызов по радио. Сейчас ведут сражение на земле. Если еще живы, конечно…

Капитан свернул карту, выпрямился, зычно крикнул:

– Подъем! Поторапливаемся. Тоберман!

– Слушаю, сэр.

– Дозорные – впереди и по периметру. Выступаем!

– Есть, сэр.


26

Прибыв к точке назначения, поразились царившей вокруг тяжелой тишине.

– Что-то я не вижу здесь даже намека на жаркий бой, – обронил Джонс, но реплика его прозвучала невесело.

– Сэр, – подбежал Тоберман, – проводники доложили, что впереди все тихо.

– Я и сам слышу.

– На поляне стоит вертолет. Внутри пусто. Рядом тоже никого нет.

– Кажется, «ганшипы» прилетели, я слышу шум винтов.

– Да, сэр, кружат над поляной, – подтвердил Уайли.

– Это они их разогнали?

– Никак нет. Говорят, не сделали еще ни единого выстрела. И тоже никого не видят. Нас спрашивают: не забрали ли мы уже вертолетчиков?

– Скажите, что не забрали пока. – Роджерс потер лоб. – И попроси их не улетать, пусть повисят еще. Не нравится мне эта тишина. Вполне может оказаться ловушкой. Надо прочесать окрестности.

– Том, смотри! – Наталья дернула капитана за рукав и зажмурилась.

Он обернулся и проследил взглядом за направлением ее указательного пальца. Сквозь широкие листья кустарников просвечивалось какое-то красное месиво.

– Проверьте, что там, – приказал Роджерс Тоберману. – Только осторожно! Если это приманка, то она может быть заминирована. Кинлок, – кликнул он сапера, – сходи с ними на всякий случай.

– Слушаюсь, сэр.

– Я тоже пойду! – Наталья раскрыла санитарную сумку.

– Зачем? – удержал ее Том. – Если это человек, то он все равно уже мертв.

– Сэр, кажется, это один из пилотов, – доложил вернувшийся через несколько минут Тоберман. – На земле валяются обрывки обмундирования. Документы, похоже, гуки сожгли, но мы нашли остатки какого-то письма. Адресовано сержанту Пейстеру.

– Значит, это он. – Лицо капитана помрачнело, заиграло желваками.

– Они сняли с него кожу, сэр.

Наталья ахнула.

– Вот гниды! – выругался Джонс.

– Сэр, я все проверил, взрывчатки там нет, – подбежал Кинлок. – Жалко парня.

– Сэр, прилетел «даст-офф», – доложил Уайли.

– Дайте ему разрешение на посадку, тут есть кого забирать. А «ганшипов» попросите еще немного задержаться. Проклятые гуки, похоже, смылись, но мало ли… Тем более что нам надо найти второго. Если, конечно, они не увели его с собой. Но сначала я должен взглянуть на первого.

От сержанта Пейстера осталась темно-бордовая туша, которую уже вовсю глодали паразиты. Его подвесили к суку дерева за ноги, отрезали кисти рук и ступни. Кожа с тела свисала полосами, закрывая голову. За две войны Наталья насмотрелась многого, но, взглянув на изуродованного сержанта, почувствовала, как от ужаса закружилась голова. Такого зверства она еще не видела.

– Это же дикость, варварство, – прошептала Наталья и ухватилась за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть.

– А ты ждала от них чего-то другого? – усмехнулся капитан. – Они и есть дикари.

– Лейтенант Кайзер, мэм! – К Наталье подбежал медик с «даст-оффа», быстро отдал честь. – Что здесь?

– Сами взгляните, лейтенант, – кивнула она на останки Пейстера. – Труп. Наша помощь ему уже не нужна. Разве что доставить к кладбищу.

– Да уж… – только и смог вымолвить лейтенант, сдернув каску и вытерев пот со лба. Увиденное явно произвело на него, как и на всех, ошеломляющее впечатление.

– Сэр, нашли второго, – доложил Джонс. По его расширенным черным зрачкам и бешено сверкавшим на темно-коричневом лице глазным белкам все сразу поняли, что тот тоже мертв. – С ним они только начали… Похоже, «ганшипы» их спугнули. Он в сотне футов отсюда, в траве. Сразу и не увидишь…

– Идемте.

Ричардс лежал на спине. Обмундирование с него было снято лишь частично. Голову тоже отрезали не до конца. Фиолетовый язык свесился изо рта набок и теперь болтался, как у дохлой собаки.

– Мы с ним в летной школе вместе учились, – сказал один из пилотов «даст-оффа», подошедший вслед за доктором. – Помню, он еще всегда хвастался, что сможет выжить при любых условиях и даже в джунглях. Вроде бы даже специальную школу для этого в Панаме окончил.

– Очень она ему пригодилась, – скорбно вздохнула Наталья. – Вся подготовка насмарку… Лейтенант, – повернулась она к Кайзеру, – забирайте обоих…

– Интересно, куда смылись эти звери? – Том развернул карту. – Вижу поблизости от этого места какие-то деревеньки… А ну-ка, Уайли, свяжитесь-ка с базой. Пусть вышлют сюда «фантомы». Пора подогреть азиатов напалмом.

– Том… – Наталья хотела запротестовать, но, встретившись с взглядом Роджерса, осеклась.

– Не нравится, док? – спросил он жестко. И ткнул на мешки, в которые доктор и пилот с «даст-оффа» уже упаковали изуродованные тела американцев: – А это нравится?

– И это не нравится, – негромко ответила она. – Я уже замолчала, Том.

– Ты когда-нибудь видела местность, обработанную напалмом? Никого и ничего не остается! Только пепел. И запах бензина.

– Будь моя воля, я никогда и не стала бы на это смотреть, сэр.

– Ты можешь вернуться в Париж хоть завтра!

– Этот вопрос я решу уж как-нибудь и без вас, сэр!

– Ладно, не злись, док, – он взял ее за руку. – Прости, нам сейчас всем тяжело.

– Сэр, – доложил Уайли, – самолеты будут над целью через три минуты. Просят укрыться.

– Всем в укрытие! – скомандовал Роджерс. – Погибших – в вертолет. Сейчас эти уроды пожрут у нас риса с крысиным мясом, мы им подогреем их кормежку!..

«Фантомы» с диким воем пронеслись над головами. Наталья зажала уши руками и прижалась лицом к траве. Через мгновение стена леса впереди озарилась красно-желтым пламенем.

Когда все закончилось, Роджерс поднял солдат.

– Отличная работа, спасибо! – прокричал он летчикам по рации. – С нас пиво, до встречи! – И повернулся к отряду: – Идем к месту операции! Посмотрим, оценим. Проверим, не осталось ли кого. А тебе, док, – обратился он к Наталье, – лучше остаться здесь, заняться «даст-оффом».

– Нет, я пойду с вами, – посмотрела она на него потемневшими, потухшими глазами.

– Ну, как хочешь…


27

– Сэр, тут еще живые остались!

Человек двадцать северовьетнамских пленных лежали в ряд. Ноги их были связаны, руки – стянуты за спиной. У начала ряда стоял сержант Коэн, в глазах его бушевали ненависть и ярость. Ближний к нему вьетнамец смотрел на него, не мигая.

Когда Наталья и Том приблизились, сержант направил на пленного пистолет сорок пятого калибра и пнул ногой так, что тот откатился на несколько дюймов.

– Том, останови его!

– Зачем?

– Что значит – зачем?!

Между тем сержант уже выстрелил из своего «сорок пятого» пленному прямо в лицо. Голова северовьетнамца подскочила, точно футбольный мяч, и шлепнулась в какое-то грязное месиво. Наталья даже не сразу сообразила, что в собственные мозги.

– Пытался бежать, – пожал плечами Коэн в ответ на ее ошеломленный взгляд.

– Как он мог пытаться, если связан?! – вскричала она.

– Пошевелился – значит, попытался. – Ответ прозвучал на удивление просто.

Следующий пленный что-то быстро заговорил по-вьетнамски. Сержант пнул его ботинком в лицо, и тот закрыл глаза. Снова щелкнул выстрел, голова в последний раз дернулась, и пленный навсегда затих.

– Том…

– Здесь не место для гуманизма, мэм, – не стал даже слушать ее капитан. – Оставь его для заседаний ООН. Я же тебе советовал остаться у вертолета, зачем ты пошла с нами? Здесь твоя помощь никому не потребуется.

– Вы, мэм, просто не видели, – заметил с мрачной усмешкой Джонс, – как эти твари отрезали нашему сержанту Старку член и им же его и задушили. Мы-то их хоть сразу убиваем, не мучаем и не издеваемся, как они, сволочи. Вот, например, в прошлом рейде, когда вы, мэм, в Париж отлучались, гуки схватили пятерых наших и всю ночь резали их ножами. Те на все джунгли орали и выли. А гуки специально так делали, зная, что нам в ночное время передвигаться запрещено. До утра нервы изводили. Это что, мэм? Правосудие, скажете?

– Я ничего не скажу, Дик, – глухо ответила она, уставившись в землю. – Кроме того, пожалуй, что мы все-таки христиане и не должны опускаться до азиатского варварства.

– Это верно, мэм, – легко согласился тот. – Мы и не опускаемся. Мы только стреляем, и все. Вот нам однажды взвод корейцев в качестве подкрепления прислали, так вот они резали. По сравнению с ними мы – песочница, детский садик. Они как-то в поиск одни пошли, без нас, так столько голов отрезанных потом в лагерь притащили, сколько я отродясь не видел. Разве что в фильмах ужасов. Да еще пожаловались, что прикрывавшие их «ганшипы» им только мешали своим шумом. Восток, мэм. Тихо режут, исподтишка. У них тут свои порядочки.

Коэн двинулся дальше, вдоль всего ряда связанных пленников. Подскочила еще одна голова. Потом следующая… Сержант продолжал планомерно «пресекать попытки к бегству». Наталья не выдержала и отвернулась. Когда остался последний пленный, сержант удовлетворенно прищелкнул языком.

– Подождите, Коэн! – вмешалась, не сдержавшись, Наталья и приблизилась к замыкающему ряд мертвых тел пока еще живому северовьетнамцу.

Он смотрел на нее круглыми черными глазами, и в них наряду с обвинением и затаенным страхом читалось, как ни странно, любопытство. Возможно, впервые видел женщину в зеленом камуфляже и черной офицерской шляпе. Сам он был одет в черную пижамную куртку, традиционную для вьетнамцев, штанов на нем не было. На его бедре Наталья увидела вздувшуюся багровую рану, начавшую уже вонять. Впрочем, при такой жаре это было неудивительно.

– Хочешь полечить, док? – подошел сзади Роджерс.

– Этот прятался за кустами, – доложил Коннорс. – Не сопротивлялся, сдался сам.

– Лечить тут нечего, тут надо резать, – ответила Наталья Тому. – Однозначно. Либо ампутация, либо… смерть.

Вьетнамец по-прежнему неотрывно смотрел только на нее.

– Док, похоже, он на вас кончает, – хохотнул за спиной Натальи кто-то из солдат. – Еще бы небось сроду белых женщин не видел…

Из члена раненого по паху действительно тянулась жидкость, похожая на семенную.

– Это вовсе не то, о чем вы думаете, – строго прервала она шутника. – Просто в его ране скопилось очень много гноя. Да плюс ко всему у него очень высокая температура. Какие уж тут соблазны?

– Ну так что, кэп, при попытке к бегству? – вскинул пистолет сержант Коэн.

– Насколько я понял, док хочет его спасти, – усмехнулся Роджерс. – Что ж, я ей разрешаю. Пусть делает с ним, что хочет. К тому же он сам вроде сдался, так что заслужил право на помилование.

Наталья повернулась к Тому, чтобы поблагодарить его, но он уже отошел к солдатам. Видимо, догадался о ее намерениях и решил избежать прилюдных сантиментов. Поэтому она молча расстегнула сумку, достала коробку со шприцами, лекарства и перевязочный материал.

В глазах вьетнамца блеснули слезы, кончики узких губ задрожали. Она поняла, что он уже и не чаял остаться в живых.

– Все будет хорошо, – успокоила его Наталья по-французски, поскольку французский язык здесь понимали лучше, чем английский. – Вас отправят в госпиталь.

Она не ошиблась: вьетнамец знал французский.

– Я служил поваром в Сайгоне, – прошептал он воспаленными губами по-французски, – в ресторане мадам Росиньоль. Учился в Париже в кулинарном колледже, мадам оплатила мне учебу. А потом пришли эти и заставили меня взять в руки оружие. Они забрали всю мою семью и пригрозили убить, если я откажусь…

– Я понимаю вас, – кивнула Наталья, вводя ему лекарство. – И сочувствую. Впрочем, вы и впредь, если захотите, сможете работать поваром, только ногу придется отнять, – она внимательно посмотрела на него. – Врать не буду: спасти ее уже невозможно, воспалительный процесс слишком запущен.

Лицо вьетнамца скривилось, по щеке скатилась слеза.

– А зачем повару нога? – облизнув губы, заставил он себя улыбнуться. – Для повара главное – руки. А передвигаться можно и на протезе.

– Протез вам сделают, – пообещала Наталья.

– У меня жена француженка, – сказал немного погодя вьетнамец. – Она служила горничной у мадам Росиньоль. Нашей дочурке три года. Они увели обеих, и я не знаю – куда. Они сказали, что пока я буду воевать, их не тронут. Найдите их, мадам, я прошу вас! Мою жену зовут Кло. Кло Нгуен-Хо. Нгуен-Хо – это я. А имя дочки – Мари. Вы запомните, мадам?

– Уже запомнила, – заверила она его, заканчивая перевязку. – Я постараюсь найти их через Красный Крест. И любыми другими возможными способами.

– Спасибо вам, мадам, спасибо, – по лицу Нгуен-Хо покатились крупные слезы.

– Стивен, – подозвала Наталья санитара, – отправьте месье Нгуен-Хо в Сайгон, в госпиталь клиники леди Клементины к мадам Мари. Все подробные инструкции я изложила здесь, – она вырвала из блокнота страницу и вручила ее санитару. – Проследите за его отправкой лично, Стивен.

– Слушаюсь, мэм.

– Скорее всего, его семьи давно уже нет в живых, – сказал Роджерс, когда санитары унесли раненого и Наталья поведала ему его историю. – Наверняка женщину и девочку убили сразу же, а ему все это время просто врали. Неужели ты думаешь, что они станут держать на своем попечении лишние рты? Да ни одного дня, я уверен! Так что искать бесполезно. Разве что в списке мертвых, если, конечно, они такие списки составляют.

– Я знаю, Том, – ответила Наталья, собирая лекарства в сумку. – Я очень хорошо знаю методику коммунистов. Моего отца расстреляли на третий день после ареста, а передачи принимали еще почти два года. Делили между собой. Мы старались переслать ему все самое лучшее из того, что было разрешено, сами не доедали, а они там попросту сжирали это. И ни разу, думаю, не поперхнулись. Но надо же дать человеку надежду, Том! Этот Нгуен-Хо тоже, скорее всего, не выживет, – призналась она с горечью, – слишком уж сильное и запущенное у него заражение. Но пусть хоть умрет, веря, что его родные живы, что их ищут и спасут. Это тоже важно. Как и воспоминания о том, что в последние дни его жизни к нему относились по-человечески. Не знаю, сможет ли вытащить его мама. Если только чудом. Но в записке я очень просила ее сделать это, – голос Натальи дрогнул. – Спасибо, кэп, что позволил мне помочь ему. – Она распрямилась, взглянула Роджерсу в лицо. – Для меня это было очень важно, Том.

– Для меня тоже, – произнес он негромко, не отведя взгляда. – Не хочу, чтобы ты считала меня законченным ублюдком.

– Он оказался не врагом.

– Нам просто повезло, док. А то, бывает, пожалеешь такого, а он бомбу под задницей держит. Ты его – перевязывать, а он тебя вместе с собой взрывает. И такое случается.

– Кэп, гуки устроили в спаленной деревне живой щит из женщин и детей, – доложил Джонс. – Все сгорели.

– Идем, посмотрим, – Роджерс взял Наталью за руку. – Хорошо, что ты не осталась у вертолета. Не будь рядом тебя, я бы, скорее всего, взял на себя в горячке еще один грех, а так одним меньше. Хотя у Господа Бога, я уверен, и так уже оскомина от всех моих дел.

На месте бывшей деревни первой они увидели старуху. Та была еще жива. Рот с черными гнилыми зубами раскрылся, она как будто кричала, но звуков при этом не издавала. Морщинистая рука старухи держала гладкую руку ребенка. Тот, безжизненно повиснув, тянул старуху вниз, и она, скользя по обожженной каменной изгороди, медленно опускалась вслед за ним. Какое-то время старуха еще шевелила губами, но потом окаменела.

Вся земля вокруг была усеяна человеческими телами. Одни лежали неподвижно, другие еще дергались, пытаясь повернуться, привстать… От деревни ничего не осталось. Дышать было трудно: дымилась даже влажная земля. Дым шел также от сгоревших жердей, глинобитных стен, соломы. В эпицентре удара все трупы были обуглены. В нос бил запах сгоревших волос, золы.

– Смотри, Том, колючая проволока! – Наталья остановилась. – Что здесь, интересно, было? Оборонительный рубеж? Лагерь?

– Возможно, лагерь для беженцев, – предположил Том. – Вон, взгляни, – он указал ей на мертвого ребенка, повисшего на проволоке.

– Тогда зачем нужно было вызывать «фантомы»?!

– Всех мирных жителей предупредили. ВВС всегда предупреждают о нанесении напалмового удара и дают время уйти, схорониться. Непредупрежденными остаются только ВК.

– Ты хочешь сказать, что все эти женщины и дети – ВК?! – Наталья посмотрела на него с ужасом. – Я не верю!

– Я же говорю тебе: это – беженцы. Ну, или заложники, как жена и дочь Нгуена, которого ты только что отправила в Сайгон. А ВК сделали из них живую изгородь. Сами же, скорее всего, ушли, оставив здесь человек двадцать своих или чуть больше. Тех самых, которых Коэн отправил сейчас к праотцам…

Наталья его уже не слышала: она увидела маленькую девочку, которую заживо приварило к колючей проволоке, и теперь проволока словно бы вырастала из ее обугленной груди. Девочка была похожа на ангела, пытавшегося убежать из ада, неожиданно обрушившегося с небес. Ей было года два, не больше. Нижняя половина ее тельца порозовела от сильного жара, крохотные пальчики на ногах казались почти живыми. Наталья наклонилась и дотронулась пальцем до ноги девочки. Та тотчас рассыпалась в прах. Как будто ее никогда и не было. Наталья вскрикнула и закрыла лицо руками, но это не помогло: перед внутренним взором застыла страшная картина – висящее на проволоке обугленное тельце маленькой девочки, рассыпавшееся от одного лишь легкого прикосновения.

– Уйдем отсюда, док, – Том развернул Наталью за плечи к себе, прижал к груди. – Я понимаю, как тебе тяжело. Все-таки не надо было тебе с нами идти…

– Мэм, – подбежал Стивен, – я выполнил ваше поручение. Вертолет улетел, его сопровождают «ганшипы». А этот вьетнамец… – он замолчал, чтобы отдышаться после стремительного бега.

– Я слушаю вас, Клайд. – Наталья украдкой вытерла слезы и повернулась к санитару лицом. – Что там с вьетнамцем?

– Ничего. Просто он просил передать вам, что знает, что все равно умрет. И еще сказал, что будет молиться за вас. Даже на том свете.

– Что вы ему ответили?

– Заверил, что обязательно все передам вам, и успокоил, сказав, что раз его везут в клинику мадам Мари, то он непременно выживет.

– Вы правильно поступили, Стивен. Спасибо.

– Сэр, по рации передали, – сдернув наушник, с улыбкой сообщил Уайли, – что по возвращении на базу нас ждет культурная программа.

– Какая именно? Девочки? – живо поинтересовался лейтенант.

– А как же Пэтти? – с иронией напомнил ему о жене Том. – Обещал ведь не изменять небось?

– Обещал конечно же, – слегка смутился тот.

– Почти угадали, лей, – продолжал улыбаться Уайли. – Нас ждет шоу «Звезды плейбоя»! Стриптиз, короче.

– О, посмотреть – не значит изменить, – подмигнул лейтенант Роджерсу. – Постараюсь занять места в первом ряду, кэп.

– Я не пойду.

– Почему?!

– Боюсь, док обидится. – Том взял Натали за руку и потянул за собой. – Пойдем отсюда, Нэт. Хватит себя терзать.

– Я не обижусь, Том, – она снова смахнула слезы, не в силах избавиться от мыслей о сожженной заживо девочке. – Я никого не держу. Занимайте места в первом ряду и смотрите, что хотите. А я лучше сразу пойду в отель и лягу спать. Хотя вряд ли мне это удастся, – покачала головой, тяжело вздохнув, – наверняка придется встать к операционному столу в госпитале.

– Обидишься, я знаю, – сказал Том вполголоса, когда Уайли и Тоберман ушли вперед. – И резанешь кого-нибудь больно-больно.

– У меня высокая квалификация, от настроения не зависит, – сухо произнесла она. – К тому же все операции я провожу под наркозом, пациент ничего не чувствует.

– Нисколько не сомневаюсь. Но спать в отель лучше отправлюсь я. И буду тебя там ждать. Только ты побыстрей заканчивай свои госпитальные дела, дай и другим людей порезать. Не будь жадной.

– Сколько потребуется, столько и буду работать, – ответила Наталья уже мягче.

– Тогда я высплюсь за нас двоих, – улыбнулся он. – Только учти: потом я спать тебе уже не позволю, даже не надейся.

– Да я и не надеюсь, – наконец-то улыбнулась и она. – Меня устраивает, кэп.


28

– Этот ваш рядовой Персийн, выживший после схватки с тигром, – безусловно твой личный успех, Натали. Все здесь только об этом и говорят.

– А как вьетнамец? Я не успела навестить его сегодня.

– Ему ампутировали ногу, и шансы на полное выздоровление увеличились. Я борюсь за него изо всех сил, как ты и просила.

– А леди Клементина уже сделала запрос по поводу его семьи?

– Да, конечно. Но ты же знаешь этот Вьетконг – ответа придется ждать долго. Если он вообще придет. Надо запастись терпением, Натали.

– Спасибо, мама.

– Ты чем-то обеспокоена? Я же вижу.

Бамбуковые стулья и бамбуковые столики в просторной столовой. Вращение лопастей огромного вентилятора над головой. На белых стенах искусно выписаны лианы и расхаживающие по ним диковинные птицы с ярким оперением. Вьетнамские повара в ослепительно-белых одеждах режут овощи. Наталье показалось, что она закрыла на мгновение глаза и чудесным образом перенеслась сюда от костра в джунглях: настолько все здесь выглядело так, как она там себе представляла. Только вместо прозрачных штор на окнах – матерчатые вертикальные жалюзи. И за окном – не пальмовые аллеи, а оживленная улица Сайгона, по которой снуют разноцветные автомобили. Зато она – в том самом узком черном платье от Шанель, с глубоким полукруглым вырезом и маленькой белой розой на груди, с длинным разрезом до бедра, в черных туфлях на высоком каблуке. Пока, правда, без Серебряной звезды. И еще без Тома. Тома рядом нет. Он должен быть, но его нет. И она не знает, почему.

– Ты как всегда проницательна, мама. Да, я обеспокоена отсутствием Тома. – Наталья отошла от окна и опустилась в кресло. – Он звонил мне сегодня утром из отеля. Сказал, что приехал в Сайгон на два дня по каким-то штабным делам и обещал быть у нас к семи.

– Ты не пробовала перезвонить ему в номер? Или навести справки у портье? Возможно, ему пришлось срочно вернуться в дивизию. Или же здесь отправиться на какое-то важное задание. Он ведь военный человек, Натали, и не принадлежит себе. Тебе ли не знать?

– Я знаю, мама, – Наталья нервно постукивала пальцами по стеклянной поверхности стола. – Но почему бы не позвонить? Не предупредить? Я не понимаю!..

– Возможно, у него не было для этого времени.

– Хорошо, тогда я позвоню сейчас в отель сама. – Она встала с кресла и неохотно направилась к телефону.

– Ты подозреваешь его в чем-то? – догадалась Маренн.

– Он мог встретиться с кем-то из своих многочисленных дружков и отправиться с ними в какой-нибудь стриптиз-бар.

– В то время как ты ждешь его здесь, и ему об этом известно? – Маренн с сомнением покачала головой. – Нет, я не верю.

Наталья положила руку аппарат, чтобы снять трубку, но в этот момент телефон зазвонил сам. Она резко поднесла трубку к уху:

– Я слушаю.

– Мисс Голицин? – Голос оказался незнакомым и почему-то испуганным. – Это вы? Мисс Голицин?

– Да, это я. Что случилось? Кто вы? – Сердце Натальи сжалось в предчувствии неприятного известия.

– Слава богу, дозвонился, – на другом конце провода раздался вздох облегчения. – Мисс Голицин, ваш муж, капитан десантников, разнес тут весь бар! Заберите его! Он сам велел позвонить вам и передать, чтобы вы его отсюда забрали. – В трубке что-то с грохотом упало и, судя по звуку, разбилось. – Ой! – вскрикнул телефонный собеседник. – Вы слышали?! Мисс Голицин, приезжайте скорее, а не то он тут нас всех перестреляет! У него оружие!

– Ничего не понимаю, – растерялась Наталья. – Какой еще муж? О ком вы говорите? И кто вы такой вообще? – Она беспомощно оглянулась на Маренн. Та подошла и встала рядом.

– Вы что, издеваетесь?! – взвизгнул мужчина в трубке. – Сначала ваш супруг тиранил нас тут почти три часа, а теперь еще и вы взялись разыгрывать?! Как же вы его не знаете, если он сам дал мне ваш телефон?! Сказал, что пока вы не приедете, он наше заведение не покинет, и держит сейчас официанта на прицеле! Я администратор ресторана в отеле «Шератон». Ваш муж остановился здесь утром, а теперь грозит перестрелять всю ресторанную обслугу! Мисс Голицин, скорее заберите его, я вас умоляю!

– Он что, пьян? – До Натальи начал доходить смысл происходящего.

– Не то слово!

– Он рядом? Передайте ему трубку.

– Он не хочет разговаривать, он хочет, чтобы вы приехали! – закричал еще громче администратор после недолгой паузы. – Ой! – В трубке снова раздался грохот. – Скорее, мисс Голицин, умоляю! Ой! Ой!.. – Далее послышались короткие гудки.

Маренн взяла из рук побледневшей Натали трубку и положила ее на рычаг.

– Мама, – на глазах Натальи выступили слезы, – Том напился до чертиков и, кажется, расстреливает сейчас бар в «Шератоне». Требует, чтобы я приехала и забрала его. Назвал меня своей женой.

– Ну, насчет последнего он не так уж сильно и солгал, – улыбнулась Маренн. – Придется ехать, Натали. Что ты медлишь? Тебя смущает, что он напился? Ну, так ведь командир «Тигриной стаи» – это тебе не мелкий банковский служащий, который каждый вечер сидит дома в мягких тапочках и смотрит телевизор. С таким мужчиной, как Том, спокойной жизни не жди. Все, успокойся и переоденься, а я пока вызову для тебя такси.

Телефон снова зазвонил. Наталья схватила трубку и, с трудом сдерживая истерику, громко крикнула в мембрану:

– Да еду я, еду уже!

– Скорее, мисс! Пожалуйста! Ой!..

Наталья в сердцах швырнула трубку на аппарат.

– Мама, я ухожу в «Шератон».

– В длинном платье?! – попыталась удержать ее Маренн. – Переоденься сначала, Натали, а я тем временем вызову такси!

Но Наталья уже бежала вниз по лестнице, стуча по мрамору каблуками.

– Я поймаю такси на улице!

Маренн с трудом догнала ее и сунула в руку стодолларовую купюру:

– Деньги, деньги-то хоть возьми, глупышка.

– Спасибо, мама! Я как-то не подумала… – Наталья повернулась к Маренн. Лицо ее было залито слезами, губы нервно дрожали. – Это свинство, мама, так обойтись со мной! – прошептала она, едва сдерживая рыдания.

– Подожди, дорогая, выслушай меня, пожалуйста, – Маренн положила руку ей на плечо. – Прошу тебя, Натали, не делай поспешных выводов и не руби с плеча. Сначала выясни, что там случилось. Если Том просит, чтобы ты за ним приехала, значит, что-то произошло. Вряд ли это банальный загул. Ты ему нужна. Он ждет тебя. Именно тебя, слышишь?! Так что возьми себя в руки и успокойся. А то сейчас сгоряча все растопчешь, а потом… А потом он первым спрыгнет с вертолета и его застрелят гуки. Тебе это надо? В общем, сначала выслушай его, а потом решай. Пообещай мне, что именно так и поступишь.

– Хорошо, мама, – Наталья вытерла слезы, – обещаю.

– Позвони мне оттуда.

– Хорошо, позвоню.


29

– Остановите у «Шератона».

Когда машина затормозила у парадного входа отеля, Наталья протянула таксисту стодолларовую купюру и, получив сдачу, открыла дверцу. Навстречу тотчас бросился служащий в белом жилете с золотой вышивкой:

– Мисс Голицин? Наконец-то! Он предупредил нас, что вы будете в длинном черном платье. – («Откуда он узнал?» – чуть не остолбенела Наталья.) – Идемте! Идемте! – он увлек ее за собой в отель. – Нам удалось отвести вашего мужа в номер, мисс. Он согласился, когда узнал, что вы уже выехали, – беспрестанно тараторил молодой француз. – Сюда, мисс, в лифт! Третий этаж, – на ходу приказал он мальчику-лифтеру. – Боже мой, мисс, если б вы знали, что мы здесь пережили! – служащий театрально закатил глаза. – Ваш муж стрелял по бутылкам в серванте, перевернул все столики в ресторане, угрожал нам расправой… Кто компенсирует нанесенный ресторану ущерб, мисс?

Двери лифта раскрылись.

– Спросите об этом у него самого, когда протрезвеет, – отрезала Наталья и вышла из кабины. – Куда теперь?

– Сюда, мисс, – служащий повел ее в конец коридора, где толпились еще несколько его коллег.

– Мисс Голицин прибыла, – объявил какой-то мужчина, судя по всему, администратор отеля. – Расступитесь, освободите дорогу! – Все молча отступили на шаг, слегка поклонившись долгожданной гостье. – Ваш муж здесь, мисс, – показал он ей дверь номера Тома. – Кажется, заперся изнутри.

– Благодарю. Я поняла.

Наталья подошла, прислушалась – за дверью стояла тишина. На мгновение она закрыла глаза, собираясь с духом, потом решительно постучала.

– Том, открой! Том, это я, Натали. Ты меня слышишь?

С минуту не было слышно никакого движения. Потом раздалось шарканье ног по полу, что-то звякнуло. Наконец щелкнул замок, и дверь открылась.

Том стоял на пороге взъерошенный, мрачный и… совершенно голый. В руках он держал наполовину опустошенную бутылку «Мартеля». Служащие отеля молча уставились на татуировки, украшавшие его руки и грудь.

– Что надо? – грубо спросил Том и пошатнулся.

Наталья схватила его за руку и выругалась:

– Пьяная скотина! Черт подери, твою мать!

Это фразу она выдала по-русски, поскольку ни английских, ни французских слов, надлежащих такому случаю, в ее лексиконе не нашлось. За спиной Тома она увидела гору других бутылок, разбросанные по столу бумаги, какие-то фотографии на полу.

– Том, отдай сейчас же! – Наталья попыталась вырвать бутылку у него из рук, но он снова пошатнулся и оперся на нее. Она едва устояла на каблуках. – Какой же ты тяжелый, однако! Просто скала каменная… – Том опять качнулся. – Помогите мне, пожалуйста, – попросила Наталья администратора, – отвести его в ванную. Капитану явно требуется холодный душ. А вы, – она повернулась к другим служащим, – унесите пока из номера все бутылки. Все до единой!

– Что? Куда?.. – пьяно промычал Том.

– Молчи уж, горе мое!

С помощью администратора Наталья втащила Тома в ванную, сунула головой под душ, пустила холодную воду. Он сопротивлялся, но слабо.

– Ну и гаденыш ты, Том, – приговаривала Наталья, приводя его в чувство. – Из-за тебя я любимое платье испортила, вся водой облилась. Дайте полотенце, пожалуйста, – снова обратилась она к администратору, – и помогите мне довести его до кровати.

– Конечно, конечно, мисс, не извольте беспокоиться.

– Это же надо было так надраться, Том, – осуждающе проговорила Наталья, поправляя подушку. Насухо вытерев плечи и торс Роджерса полотенцем, она накрыла его клетчатым матерчатым пледом. – Вместо того чтобы сдержать обещание и явиться в «Гранд Палас» для знакомства с моей мамой, ты устроил погром в «Шератоне». Зачем только тебя из дивизии отпустили?..

– Мы вам еще нужны, мисс? – вкрадчиво осведомился администратор.

– Нет, нет, благодарю за помощь, месье, – кивнула она ему вполоборота. – Можете возвращаться к своим делам. Думаю, он вас больше не побеспокоит. Теперь это моя головная боль.

– Спасибо, мисс.

Администратор поклонился и беззвучно, на цыпочках удалился. Его примеру последовали и все остальные зеваки.

Наталья присела на край кровати. Мокрое платье неприятно облепило тело. Том повернул к ней голову, открыл глаза – тусклые, воспаленные, обведенные темными кругами.

– Нэт, это ты?

– Я, – вздохнула она.

– Наконец-то! – Он взял ее руку, притянул к себе, прижал головой к своему плечу. Потрогал прическу. – Что это у тебя тут накручено?

– Мы же собирались сегодня в ресторан, – напомнила Наталья. – Знакомиться с моей мамой. Но ты, похоже, решил провести свой отпуск в Сайгоне без меня.

– О чем ты говоришь, Нэт? – болезненно поморщился Том. – Я же здесь, с тобой…

– Но почему ты не приехал к маме, как обещал? Мы ждали тебя.

Он промолчал. Отвернулся. Протянул руку, взял со стола пачку «Кэмел» и зажигалку. Две фотографии соскользнули со стола на пол. Наталья наклонилась и подняла их. Взглянула. Тома она узнала сразу. На одном из снимков рядом с ним была запечатлена светловолосая молодая женщина. Глаза тоже светлые, немного напоминали беличьи. Одета как типичная американка – джинсы и клетчатая рубашка. На второй фотографии – явно опять она же, только одна, на велосипеде. А вместо лица – прожженная сигаретой дырка. Наталья молча положила фотографии на стол.

– Эта сука Эллис, – щелкнула зажигалка, Том закурил сигарету, – все-таки допилась до ручки. Покончила с собой в Далласе, выбросившись из окна. Когда я вернулся из рейда, мне передали письмо от ее поверенного. Оказывается, она написала ему, что в ее смерти виноват я. К счастью, он хорошо знает всю историю наших с ней отношений. И о ее злоупотреблении спиртным тоже. Написал мне, что в последние дни жизни Эллис спятила окончательно. Что-то изменить было уже невозможно, хотя он и пытался. Передавать ее предсмертное письмо в полицию он не стал – просто сжег. А если бы поступил иначе? Получается, Эллис хотела упечь меня за решетку! Похоже, она так и не простила меня…

– Не простила за что? – непонимающе воззрилась на него Наталья. – За смерть Робби? Но от рака не застрахован никто! Или за отпущенного в лес кролика? Но это вообще бред какой-то!..

– Нет, Нэт, – Том положил сигарету в пепельницу и провел пальцем по ее выступающей из декольте груди, – она не простила мне развода. Того, что я сказал при разводе «да». Я видел тогда ее глаза. В них читалась надежда, что я буду умолять ее не разрушать нашу семью. Но этого не произошло. И мое «да» стало для нее огромным ударом. Но к тому времени я уже встретил тебя, Нэт. Однажды я навещал товарища в госпитале здесь, в Сайгоне, и увидел тебя. Вы с мадам Мари прошли мимо нас, и товарищ сказал, что ты – его лечащий врач. Сказал также, что ты просишься в действующие войска. Это ведь я подал рапорт, чтобы тебя определили к нам, Нэт. Командование мне поначалу отказало, сославшись на то, что ты женщина и к тому же француженка. Но я не сдавался. Я сразу почувствовал, что ты крепкий орешек. Навел справки, узнал, что ты четыре года провела в окопах той войны, сообщил об этом командованию в очередном рапорте-прошении. И добился-таки своего: руководство согласилось взять тебя к нам. Поняли, видно, мои начальники, что человек, проведший четыре года на передовой на Востоке, не станет ныть по пустякам. А их согласие я получил как раз перед отлетом во Флориду, на развод. Эллис-то думала, что я начну уговаривать ее восстановить былые отношения, искупать, так сказать, свою вину, которую она мне всегда навязывала. Она ведь считала рак моим наследственным заболеванием, раз от него умерла моя бабушка, и часто упрекала этим. Но при разводе я не сказал ей ни слова. Только «да» – и все. Думаю, Эллис сразу поняла, что я встретил другую женщину… Сними ты это мокрое платье, Нэт, я хочу видеть тебя обнаженной.

– Но ты пьян…

– Ты меня отрезвила.

– Сейчас, только дверь закрою. – Наталья отстранила его, поднялась. – Что за народ? Убежали и дверь нараспашку оставили… – Повернув ключ в дверном замке, подошла к окну. Опустила шторы. Зажгла настольную лампу на прикроватной тумбочке.

Том неотрывно наблюдал за ней, откровенно любуясь.

– Я очень хотел, чтобы ты приехала сюда. Именно сейчас, когда мне так хреново. Они хотели вызвать полицию, но я им сказал: позвоните лучше мисс де Голицин, моей жене. И телефон твой дал.

– Мог бы и сам позвонить. Я бы приехала.

– Я не хотел ничего объяснять тебе по телефону. Ты бы стала спрашивать, что да почему, и в результате не приехала бы, я уверен. Обиделась бы. Или послала бы куда подальше. Я тебя знаю.

Наталья подошла к кровати, повернулась к Тому спиной:

– Расстегни.

Приподнявшись на локте, он расстегнул молнию, и платье соскользнуло на пол. Наталья переступила через него и, подняв руки, вытащила шпильки из волос. Он обнял ее за талию, потянул к себе.

– Кстати, как ты узнал, что я приеду в черном платье?

– Ты мне когда-то сказала, что оно твое самое любимое и идет тебе больше других. Вот и догадался, что обязательно захочешь мне его показать.

– Подожди, догадливый ты мой, – она протянула руку к телефону. – Мне надо позвонить маме.

– Не сейчас, Нэт! – взмолился он.

– Она волнуется. А я обещала. И в отличие от некоторых привыкла держать свое слово.

– Ну ладно, сдаюсь, – Том шутливо вскинул руки, потом откинулся на подушку и снова закурил.

Наталья набрала знакомый номер.

– Мама, это я. Да, в «Шератоне». С Томом все в порядке. Уже в порядке, – она нахмурилась и погрозила ему кулаком, но он только усмехнулся. – Нет, сегодня уже вряд ли вернусь. Так что не жди. Завтра? Ну, если его не отзовут в дивизию. Я постараюсь, мама. Если будешь звонить Джилл, передай привет. Хорошо. Я тебя тоже люблю. Ой, мама, – вспомнила вдруг Наталья, – мне тут все платье залили… Да нет, водой всего лишь. Но высохнуть к утру оно не успеет. Поэтому привези мне, пожалуйста, в «Шератон» какую-нибудь одежду. Оставь у портье и попроси его утром принести мне в номер. Спасибо, мама.

– Даже не верится, что она тебе не родная мать, – снова привлек ее к себе Том.

– Для меня она самая настоящая мама, Том. Я ведь свою родную маму совсем не помню. Нас с Лизой воспитывала гувернантка, я тебе говорила. А мадам Мари заменила родных мам и мне, и Джилл.

– Значит, и мне станет родной, – покрыл нежными поцелуями ее плечо Том. – От такой знаменитой мамы, которая на короткой ноге с самим президентом, я бы тоже не отказался.

– Это не главное, Том. Главное, что она добрая и заботится о нас.

– Я понимаю.

Со стола спорхнула на пол какая-то бумажка.

– Да что ж это такое? – с нарочитым возмущением произнесла Наталья. – Почему в твоем номере все падает? – Она свесила руку с кровати, подняла бумагу, при свете ночника пробежала глазами по тексту. – Вот это да! – воскликнула и шлепнула Тома этой бумагой по щеке, дочитав до конца. – Тебе дали майора?! Ну какой же ты засранец, Том! Умудрился нажраться даже не по этому поводу, да еще и чуть не угодил в полицию!

– Поду-у-умаешь, – протянул Том, – повысили чуток в звании. И что с того? Это все мелочи жизни.

– Ничего себе мелочи!

– По сравнению с тобой, Нэт, с твоим телом…

– Ты завтра к моей маме пойдешь?

– Чтобы сообщить ей про майора?

– Нет. Чтобы наконец познакомиться.

– Нэт, дорогая, – состроил он жалобную физиономию, – а нельзя ли как-нибудь без этого официоза обойтись? Я ведь, если что, руки просить по правилам не умею.

– Я тебя не для того к мадам Мари веду, – фыркнула она.

– А для чего тогда?

– Просто мама волнуется, не зная, с кем я целыми неделями слоняюсь по джунглям. Хочет убедиться, можно ли на тебя положиться.

– А ты ей, конечно, сказала, что нельзя? – усмехнулся Том.

– Нет, я как раз сказала, что можно, – немного смутилась Наталья. – Причем всегда и во всем.

– Спасибо, док, – сказал он, осторожно укладывая ее на спину. – И вообще ты очень красивая, Нэт. Все, кого я знал прежде, просто серые мышки по сравнению с тобой.

– Так же говорил мне еще один человек…

– Их было много?

– Кого?

– Тех, кого ты любила.

– А кого я любила? – Наталья вздохнула и отвела взгляд. – На самом деле, только одного, сына мадам Мари. Того самого, который погиб в сорок третьем, сгорел в танке. И ведь знала-то его от силы неделю, а помнила – целых пятнадцать лет. Если не больше… Тебе это может показаться безумием, но я говорю правду, Том. После Штефана очень долго не могла смотреть ни на кого другого. Потом боль начала понемногу отступать, стихать…

– Ты и внешне похожа на мадам Мари. Как будто она и есть твоя настоящая мама.

– Вообще-то я похожа на свою бабушку, – слабо улыбнулась Наталья. – Которая в молодости, между прочим, слыла первой красавицей Петербурга. Еще того, царского Петербурга, в XIX веке. Среди бабушкиных родственников, кстати, были Эстергази, весьма близкое к австрийской короне семейство, так что не исключено, что в наших с мадам Мари жилах и впрямь течет одна кровь. Кстати, мадам Мари считает, что мужчины часто выбирают женщин, похожих на их матерей. Как, например, ее Штефан. Он тоже был помешан на маме, всех с ней сравнивал.

– А я свою маму не помню. – Том вздохнул и прилег рядом, не выпуская Наталью из объятий, и она чувствовала приятную тяжесть его руки на своей груди. – У нее с бабушкой отношения не заладились, и в итоге в домашнем альбоме не осталось ни одной маминой фотографии. Только фотографии отца. А маму бабушка отрезала со всех снимков ножницами. Считала, что мама захомутала ее сыночка, и всегда говорила, что она ему не пара. Потом, конечно, жалела об этом… Странно, но мне теперь кажется, что моя мама тоже была похожа на тебя, Нэт. Или – ты на нее. Это действительно странно, потому что раньше у меня таких мыслей не возникало. Даже по отношению к Эллис… – Он помолчал, лаская плечо Натальи, потом заговорил снова: – Ты знаешь, Нэт, когда мы вернулись на базу из последнего рейда, все в отряде только и говорили, как сильно хотят домой. А мне и сказать было нечего. Поскольку меня давно никто не ждет, и мой дом во Флориде стоит пустой. И я вдруг осознал, что мой дом теперь – там, где ты, док. Если ты меня впустишь, конечно…

Том хотел посмотреть Наталье в глаза, но она отвернулась. Потом, высвободившись из его объятий, встала, накрылась пледом, подошла к окну, отдернула штору.

– Мне некуда тебя впустить, Том, – сказала она наконец вздохнув. – У меня даже дома своего нет, пускай бы и пустого. Иностранка я без кола, без двора. В Париже квартиру снимаю. Она не моя, чужая. Конечно же мадам Мари постоянно предлагает мне переехать к ней и жить у нее, но я не хочу стеснять их с Джилл. Неловко как-то. Да и привыкла уже жить одна. Так что, Том, женщина я бездомная, – грустно улыбнулась Наталья, – и того уюта, о котором обычно мечтают мужчины, создать тебе не смогу. Мой дом – госпиталь да ряды коек с ранеными. И операции, операции, операции. Резать и зашивать, как говорит мадам Мари… – Неожиданно затрезвонил телефон, и Наталья испуганно повернулась к Тому: – Что, если звонят из твоей дивизии? Вдруг туда уже сообщили об устроенном тобой в баре погроме? Теперь, наверное, весь ущерб вычтут из твоего жалованья…

– Пусть вычитают. – Том снял трубку: – Майор Роджерс. Слушаю. Мисс Голицин? – он удивленно посмотрел на Наталью. – Да, здесь. Это тебя, Нэт.

– Меня?! – она удивилась не меньше Тома. Придерживая плед, подошла, приняла из его рук трубку. Он обнял ее ноги, и ей пришлось упереться свободной рукой ему в плечо, чтобы не упасть. – Я слушаю. Да, сэр, узнала. Это срочно? – Лицо ее помрачнело. – Да, да, я все поняла, сэр. Хорошо. Выезжаю.

– Кто это? – недовольно спросил Том и сдернул с Натальи плед. – Что ему от тебя надо?

– Это полковник Митчелл звонил, мой начальник, – ответила она, вернув трубку на место и снова накинув плед на плечи. – Мне надо срочно ехать в госпиталь. Привезли много раненых с какой-то реки, название я не расслышала. Прости, Том. Я же говорила, что не смогу дать тебе того, что ты хочешь. – Наталья наклонилась за платьем: – Черт, придется ехать в мокром. Ладно, там переоденусь.

– Ты надолго? – Том сел на постели, поймал ее руку, удерживая. – Я подожду.

– Боюсь, что очень надолго, Том. Я даже не уверена, – она вздохнула, – что завтрашняя встреча с мамой теперь состоится. Тебе лучше вернуться в дивизию, чтобы не болтаться тут по барам.

– Нэт, я хочу, чтоб ты знала, – он встал, обнял ее, привлек к себе, – что все эти твои разговоры о бытовой неустроенности меня не волнуют. Повторяю: мой дом теперь там, где ты. В госпитале, так в госпитале. Хоть на служебной койке. – Поцеловал ее волосы. – Когда эта война наконец закончится, мы с тобой уедем в Штаты. И у нас обязательно будет свой дом. В Чикаго или во Флориде. Где пожелаешь. Если захочешь, даже в твоем Париже. Все устроится, вот увидишь. И не переживай. Я тебя никому не отдам. – Снова зазвонил телефон, Наталья резко отстранилась, по щеке ее скатилась слеза. – Неймется твоему полковнику, – нахмурился Том и снял трубку. – Слушаю. Да, это Том. – Его брови удивленно выгнулись. – Натали? Да, она здесь. Да, мэм, сейчас она подойдет. – И шепнул, протянув трубку Наталье: – Это твоя мама звонит.

– Да, мама, слушаю. Что-то случилось? – Наталья старалась говорить спокойно. – Да, Митчелл меня нашел, я уже выезжаю. И тебе звонил? Что?! Но, мама, твои глаза… – произнесла она растерянно. – Зачем? Не нужно. Я сама… Уже сказала? Представляю, как они там все счастливы. Кому-то сильно повезло. Хорошо, я поняла. Спасибо, мама…

– Что она тебе сказала? – нетерпеливо спросил Том, взяв у Натальи трубку и положив ее на рычаг.

– Что поедет в госпиталь вместо меня. – Наталья смахнула слезы, но они упрямо катились вновь и вновь. – Мама хочет, чтобы я осталась с тобой. Считает, это важно для нас обоих. При этом у самой больное сердце и уже не очень хорошее зрение, почему она теперь и оперирует гораздо реже, чем раньше. Накануне мы целый день провели с ней в госпитале, осматривая раненых, но, несмотря на возраст и усталость, она вызвалась поехать сейчас вместо меня и уже объявила о своем решении полковнику Митчеллу. Тот конечно же счастлив. Еще бы! Мадам Мари – светило, авторитет, богиня! Каждое ее слово – закон, каждое действие – легенда. Второго такого доктора на свете просто нет. Ах, да, еще она обещала завезти мне сюда по пути одежду. Вот видишь, Том, у меня самая настоящая мама! И самая лучшая. Никто другой не сделал для меня столько, сколько она.

– Вижу и верю, – он снова обнял ее, поцеловал в висок. – И тоже думаю, что кому-то там, на госпитальной койке, сегодня очень повезло. Хотя как док ты ничуть не хуже своей мамы. Я так считаю. Но я страшно рад, что ты никуда сейчас не поедешь. – Он взял из рук Натальи мокрое платье, бросил его на кресло. – Оно теперь лишнее. – Поднял на руки, бережно опустил на кровать. – Раз даже твоя мама хочет, чтобы мы провели день вместе, то чего мы ждем, Нэт? – спросил он, наклонившись над ней. – Я больше не хочу ждать. И спать тебе не позволю, даже не надейся.

– Если бы я надеялась, то не приехала бы, Том, – Наталья обняла его за плечи, он приник к ее губам страстным поцелуем.

Открылась форточка, подул прохладный ночной ветер. Прожженная сигаретой фотография светловолосой женщины слетела со стола и плавно спикировала на край постели. Том смахнул ее на пол.


30

– Не понимаю, сэр, почему я должна высаживаться с чужой командой в зоне «Рентген», если приписана к боевой группе «Тигриная стая»? – возмущалась Наталья спустя три дня в кабинете полковника Митчелла, ознакомившись с приказом, который он ей вручил.

– Это одноразовая акция, мэм, – объяснял тот, раздраженно постукивая пальцами по столу. – Рассчитана всего на одну операцию по расширению этой самой зоны. В команде Фарриса были выбиты из строя сразу несколько санинструкторов и нет ни одного врача. Мне некого послать, кроме вас. У вас большой боевой опыт. А «Тигры», насколько мне известно, будут отдыхать еще несколько дней, так что вы успеете вернуться к их следующему рейду.

Возразить было нечего, и Наталье пришлось подчиниться. И сразу выехать к месту нового назначения. Даже не увидевшись с Томом. Все, что она успела, это только позвонить ему по телефону.

– Я понимаю, Нэт, плохая работа. – Том старался казаться веселым, но голос выдавал огорчение не меньшее, чем у Натальи. – Что ж, будем ждать. Обещаю: без тебя и с места не сдвинемся. Только в следующий раз, если твой полковник еще что-нибудь придумает, предупреди меня заранее. И тогда он сам вылетит у меня вместо тебя к месту назначения. Без всякого приказа. И даже без вертолета. Причем воздушной кавалерии еще и догонять его придется…

Темп подготовки к операции был лихорадочным. Наталья сбилась с ног, собирая все необходимое для санитарного вертолета и инструктируя помощников. Уже на следующий день было предпринято несколько атак на меньшую по размерам зону рядом с «Рентгеном». Потом настала их очередь: надлежало расширить фронт наступления. Группа представляла собой роту вертолетов, командовал ею капитан Фаррис. Наталью он определил в свой вертолет, занимавший центральное место в первой группе из трех машин. За этой тройкой следовала вся рота. В каждом вертолете – по восемь десантников на борту.

– А почему мы летим не в самом конце? – съязвила Наталья, весьма недовольная и новым окружением, и новым, пусть и временным, командиром.

– Вам этого не понять, док, – снисходительно ответил тот. – Все дело в обзоре. Находясь в середине боевой тройки, командир лучше видит ход боя.

– А я тогда для чего тут? Не лучше ли мне было бы лететь вместе с санинструкторами на санитарном вертолете? Там по крайней мере я чувствовала бы себя на месте.

– Не советую перечить моим приказам, док.

– Слушаюсь, сэр.

Атака сразу показалась Натали необычной. Обычно воздушная кавалерия начинала палить с тысячи футов, иногда с пятисот, а тут дотянули до ста. Оказывается, так был нанесен мощный предварительный удар. Вертолеты шли по прямой к открытому месту, в неподвижном воздухе им навстречу поднимался дым. Внизу не проглядывалось никакого движения – похоже, в зоне высадки все были уже убиты.

– Сэр, ветра нет! Никакого!

– Заходим с востока, – приказал Фаррис, – группами по три. Садимся и выгружаемся.

– Как-то здесь подозрительно тихо, – задумчиво произнесла Наталья.

– Лично я ничего подозрительного не вижу, – поморщился капитан.

«Самонадеянный тупица! – подумала она. – Глупо недооценивать ВК».

На подлете на ста футах к ближнему краю зоны стрелки́ по приказу Фарриса открыли огонь. Они били по деревьям, окаймлявшим открытое место, по кустам, по всем местам, где мог затаиться враг. Но ответного огня не последовало. Тогда два «ганшипа», выплевывая дым, начали палить из пулеметов на подвесках с флангов. Их поддержали остальные вертолеты. Пространство зоны разрывало такое обилие пуль, что, казалось, в ней погибнут даже все насекомые.

Когда к земле приблизились «слики» с десантниками на борту, «ганшипы» прекратили пальбу, чтобы не задеть их рикошетом. Однако в ответ – по-прежнему ни одного выстрела.

– Капитан! – прокричала Наталья Фаррису. – А вы уверены, что здесь есть ВК и вы атакуете нужное место?

– Изволите шутить, док? – он посмотрел на нее вызывающе.

– Отнюдь, – отрицательно мотнула она головой. – И все-таки: вас не смущает отсутствие противника?

Фаррис даже не удостоил ее ответом – просто отвернулся.

Напряжение обстановки меж тем возрастало. Сзади даже сквозь шум винтов и моторов доносились надрывные крики десантников, взбадривающих друг друга перед боем. Первый вертолет пошел на снижение, и его полозья коснулись земли почти одновременно с ботинками десантников. И именно в этот момент ВК, видимо, решили захлопнуть ловушку: открыли по трем вертолетам и выгрузившимся из них десантникам перекрестный огонь сразу с трех направлений. «Чего и следовало ожидать», – грустно подумала Наталья.

– Взлетайте! Немедленно взлетайте! – кричал Фаррис по радио экипажу первого приземлившегося вертолета.

Однако эфир в ответ безмолвствовал, и машина с места не двигалась, хотя винты над ней продолжали вращаться. Все десантники, высадившиеся первыми, были уже убиты или ранены, их тела лежали рядом с вертолетами. Тем, кто высадился позже, повезло чуть больше – они залегли в траве, не добравшись даже до деревьев. Санитарный вертолет курсировал над поляной, не решаясь пойти на посадку. Перед кабиной командирской машины взмывали вверх вихри песка – пули летали совсем близко.

– Огонь! Огонь! – кричал теперь Фаррис стрелка́м, палившим поверх голов залегших десантников по призракам в деревьях.

Пулеметы грохотали, десантники криками сообщали о раненых и убитых, первый вертолет по-прежнему оставался на земле.

– Пошел! – скомандовал сидевшему рядом пилоту Фаррис.

«Хьюи» нервно подскочил, и пилот резко наклонил его нос, чтобы с ходу набрать скорость. Отклонившись чуть вправо, пролетел над застывшим на земле ведущим вертолетом. Стрелки продолжали вести огонь с обоих бортов. Очереди, летящие навстречу, казались огненным ливнем. «Странно, что в нас до сих пор не попали, – подумала вдруг Наталья на удивление спокойно, как бы отстраненно. – А может, Господи, все-таки не в этот раз? Может, попозже? Впрочем, какая уж теперь разница?»

Укрываясь от пуль, командирский вертолет скользнул буквально над верхушками деревьев и развил наконец должную скорость. Пилот мотал машину влево-вправо, стараясь сбить противника с толку. И это ему удалось: вертолет вырвался-таки из зоны обстрела и набрал высоту. Весь только что пережитый ужас показался Наталье закончившимся ночным кошмаром.

– Сэр, Желтый-3 тоже не взлетел! – доложили по рации Фаррису.

– Вызывайте! Продолжайте вызывать их всех! – приказал он. – Белый-1, сворачивайте влево! Пошли на обратный круг!..

Спустя какое-то время всю вертолетную роту отвели от места неудачной высадки на несколько миль. Два передовых вертолета остались стоять на земле, лениво вращая винтами. Видимо, турбины работали на минимальных оборотах. Открытое место чуть ли не сплошняком было покрыто человеческими телами. Вскоре пришло радиосообщение, что порядка десяти десантников живы: укрылись на самом краю площадки. Еще через пару минут в эфир вышел пилот второго невзлетевшего вертолета: доложил, что из всего экипажа в живых остался лишь он один. Все остальные – второй пилот, борттехник и стрелок – погибли. Сама машина получила повреждения, но незначительные.

Это означало, что вертолет мог взлететь.

– Немедленно прикройте его! – быстро скомандовал Фаррис.

И два «ганшипа» стремительно спикировали вниз, сверкая дульными вспышками. Вертолет поднялся. На земле остался только один из «Желтых». С молчащим радио и все еще работающим двигателем.

– Жетлый-2, Желтый-2, говорит Желтый-1! – Один из укрывшихся на краю поляны десантников добрался до рации застывшего на земле вертолета и вышел в эфир. – Все члены экипажа мертвы, – сообщил он. – Мы готовы дать прикрытие для второй волны.

Еще три машины пошли на посадку: Фаррис приказал им сделать сначала пробный круг и лишь потом идти на снижение.

Вторая волна высадилась успешно, поскольку неприятельские пулеметы уже молчали: то ли ВК погибли, то ли временно отступили.

Спрыгнув с вертолета, Наталья первым делом побежала к экипажу Желтого-1. Фаррис последовал за ней. К сожалению, десантник не ошибся: никто из команды не выжил. Теперь тела бывших членов экипажа оставалось только погрузить в мешки и отправить на родину…

Заглушив турбину, Фаррис спрыгнул с вертолета и, избегая взгляда Натальи, сказал ей:

– Думаю, мэм, что вы уже можете вернуться к майору Роджерсу.

– Изволите шутить, кэп? – ответила она ему его же фразой и с его же интонацией. И обвела рукой поляну, усеянную телами десантников: – Не вы ли обеспечили меня столь широким фронтом работы? – Наталья догадалась, что Фаррис чувствует себя сейчас неловко перед ней и хочет поскорее от нее избавиться, но и удержаться от язвительного вопроса тоже не смогла.

– Док, док, скорее сюда! – Призыв одного из сержантов-десантников помог Фаррису оставить вопрос дерзкой докторши без ответа.

Наталья помчалась на зов, крикнув на ходу капитану:

– Сажайте санитарный вертолет! И вызывайте еще один на подмогу!

…Когда над джунглями разлился оранжевый закат, Наталья все еще трудилась в госпитальной палатке. Погибших сносили к одному месту и складывали в кучу. Мешки для мертвых тел закончились, а новую партию еще не привезли. Наталья осматривала всех подряд: и раненых, и мертвых. Всех, кого приносили. Оторванные руки и ноги складывались в отдельную кучу, поскольку разбирать, где чье, попросту не было времени.

В нескольких совершенно безысходных случаях оставалось только облегчить смертельно раненным страдания, и по распоряжению Натальи санинструкторы кололи им морфий. Рыжеволосый юноша-десантник умер прямо на носилках, не достигнув походного операционного стола. Когда Наталья приблизилась к нему и взяла за руку, чтобы измерить пульс, он был уже мертв. Подошедший сзади санитар молча закрыл его испуганно расширенные неподвижные глаза.

Близ палатки постоянно бродил чернокожий паренек. Наталья не прогоняла его: ей сказали, что он ждет брата. В какой-то момент он подбежал к куче трупов и стал искать брата среди них. Санитары с трудом его оттащили, и Наталья вколола ему успокоительное. Брата принесли на носилках, когда паренек уже спал. Вспоротый живот, большая потеря крови.

– Что скажете, мэм? – спросил ее санитар. – Труп?

– Шансов мало, но есть, – ответила она, поглядев на спящего прямо на земле паренька. – Грузите на вертолет и – в госпиталь. Будем бороться за его жизнь. Так брату и скажите, когда проснется.


31

Дождь стучал в стекло. Ветер шевелил круглые листья пальм и раскачивал желтые плоды манго на раскидистом дереве под окном. Наталья села в кресло напротив Маренн.

– Мама, это было что-то невероятное! – эмоционально произнесла она. – Я думала, капитан Фаррис угробит всех, в том числе и меня! Не понимаю, как он планировал операцию, если мы угодили в ловушку, из которой едва выбрались?! По-моему, в голове у него один футбол. Пока летели к зоне высадки, он всю дорогу обсуждал со своим сержантом, кто куда бил и кто кому забил. До ВК ему и дела не было… Том не звонил?

– Нет, – Маренн подошла к окну, опустила прозрачную занавеску. – С какой стати он будет звонить мне? Наверное, ждет, когда ты вернешься.

– Тогда сама сейчас позвоню, – Наталья наклонилась к телефону. – Чтобы не выговоривал мне потом за запоздалый звонок.

Маренн улыбнулась, опустилась в кресло, закурила сигарету.

Наталья набрала знакомый номер.

– Соедините меня с майором Роджерсом, пожалуйста, – попросила она.

– Одну минуту, мэм.

Последовала небольшая пауза, а затем вместо голоса Тома в трубке раздался голос лейтенанта Тобермана.

– Приветствую, мэм! К сожалению, Тома сейчас нет на базе, – сообщил он. – Отправился вчера на секретное задание.

– Один?! – не поверила она своим ушам.

– Никак нет, мэм. С Джонсом и Скрыпником, – ответил Тоберман. – Большего я вам не могу сказать, мэм, поскольку подробностей и сам не знаю.

– Известно, когда они вернутся?

– Согласно приказу ушли на два дня. Значит, завтра должны вернуться. За ними пошлют вертолет.

– Хорошо, я перезвоню. Благодарю, лейтенант.

– Вы приедете, мэм?

– Да, конечно.

– Мы ждем вас, мэм. Уже наслышаны о ваших приключениях с Фаррисом, – засмеялся Тоберман. – Том сказал, что никуда больше вас не отпустит.

– Да я и сама теперь от вас ни ногой, – улыбнулась Наталья и попрощалась: – До встречи, Тоберман.

– До встречи, мэм.

Она повесила трубку.

– Его нет в части? – догадалась Маренн.

– Ушел с двумя солдатами на какое-то секретное задание. – Наталья сосредоточенно уставилась в невидимую точку перед собой. – И наверняка уже знал об этом, когда я улетала в «Рентген» с Фаррисом. Но ничего не сказал мне. Не предупредил, что его не будет, когда я вернусь, – она обиженно вскинула голову, голос ее дрогнул.

– Ты как ребенок, Натали, ей-богу, – Маренн встала, подошла к ней, положила руку на плечо. – Это же секретное задание, ты сама сказала! Следовательно, знать о нем никто ничего не должен. Даже члены собственного отряда.

– А если…

– Даже не думай об этом! – строго произнесла Маренн, догадавшись, что Натали боится возможной гибели Тома. – Наверняка Том не впервые выполняет подобные задания. И до сих пор, как видишь, успешно с ними справлялся. Если не станешь излишне накручивать себя, то и на сей раз все обойдется. Не сто́ит тревожить фортуну. Она любит, чтобы к ней относились холодно. Иначе потеет, – улыбнулась Маренн. – Поверь, Натали, я знаю все приметы на этот счет. Так что иди-ка ты пока к пациентам и займись тем парнем, у которого ранение брюшной полости. Как, напомни, его фамилия?

– Сержант Симпсон, – машинально ответила Наталья, думая о своем.

– Это его брат сидит внизу? – Маренн настойчиво отвлекала ее от грустных мыслей. Наталья молча кивнула. – Отправь его в отель. А еще лучше – обратно в часть. Скажи, что никакой угрозы для жизни брата уже не существует, что все идет по плану.

– Ты действительно считаешь, что угроза миновала? – со скрипом, но Наталья возвращалась-таки в рабочее состояние. – Мне кажется, в полевых условиях я не смогла остановить воспаление, и перитонита теперь не избежать.

– Это тебе только кажется, дорогая, – успокоила ее Маренн. – Повреждения кишечника, по счастью, удалось избежать, инфекция его не затронула. Само воспаление блокировано антибиотиками. Операцию ты провела отлично. Шов не воспален, я проверяла сегодня. Так что теперь – только терапия. Терпеливая и настойчивая борьба с заражением до полного его истребления. Никаких осложнений у сержанта не наблюдается, и это хорошо. Так что возвращайся к пациентам, а я постараюсь выяснить что-нибудь о Томе по своим каналам. – Она наклонилась, поцеловала Натали в лоб и улыбнулась: – Вот уж никогда не думала, что ты влюбишься в американца.

– Я и сама себе удивляюсь, мама, – призналась Наталья. – Потому и не готова пока к серьезным отношениям. Временами мне хочется сбежать отсюда. Вернее, от Тома…

– Вот этого делать как раз не нужно. Я знаю, девочка моя, – Маренн присела рядом, – что ты просто боишься впустить кого-то в свою жизнь. Этот комплекс недоверия выработался у тебя от прежней, советской жизни. Но надо научиться слушать свое сердце, доверять ему. Если есть взаимное чувство и желание быть вместе, все остальное со временем наладится. Вам с Томом ничто не мешает соединиться, а это, поверь, большая редкость в нашей жизни. Детей у него нет, бывшей жены теперь – тоже. Нет даже родителей, которые по каким-либо причинам могли бы воспрепятствовать вашему браку. Никого нет! Только ты. А этого больше чем достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно.

– К сожалению, есть еще Вьетконг, мама.

– Ну, с вьетконговцами работает не один только Том, – рассмеялась Маренн. – Тут ими целая армия занята. И рано или поздно эта война обязательно закончится. Независимо от того, получит ли Южный Вьетнам независимость или нет, соединится он с Северным или нет. Для нас с тобой главное – чтобы как можно больше наших солдат и офицеров вернулись домой живыми и, желательно, еще и невредимыми. В том числе Том. А уж политики пусть себе потом торгуются дальше, нас их дела не должны касаться.

– Ты теперь называешь американцев «нашими»? – изумленно взглянула на нее Наталья.

– А что мне остается, – Маренн с улыбкой поднесла палец к звездам на своем воротнике, – если сам президент Эйзенхауэр призвал меня на службу? Впрочем, – она вздохнула, – американцы и раньше были мне весьма близки. Я ведь, если помнишь, более десяти лет прожила в Чикаго. И именно там получила образование, досконально освоила свою нынешнюю профессию. Да и американскую фамилию я носила, пожалуй, большую часть своей жизни. Из-за чего в Третьем рейхе многие недоброжелатели даже называли меня «Американкой». К тому же я удочерила осиротевшую американскую девочку Джилл. Так что, Натали, с Америкой меня связывает очень многое. Впрочем, как и с Англией. О Франции, Германии и Австрии уже молчу.

– Тебе выпала очень интересная жизнь, мама, – прижалась Наталья к Маренн.

– У тебя теперь тоже ничуть не скучнее, – Маренн погладила ее по волосам. – Только вот не знаю, хорошо ли это. К сожалению, за прошедшие почти полвека, начиная с четырнадцатого года, то есть с Первой мировой войны, я так и не нашла ответа на этот вопрос. И до сих пор не знаю, хорошо ли сложилась моя жизнь или надо было жить по-другому. Так, как большинство женщин.

– Мама! – всплеснула руками Наталья. – Как ты можешь говорить о себе такое?! Чья же еще жизнь заслуживает большего уважения и восхищения, если не твоя?!

– Со временем ты тоже задашь себе такой вопрос, Натали, – грустно произнесла Маренн. – Просто пока ты еще слишком молода для него. Ты влюблена, вокруг много мужчин, которые стреляют, запускают ракеты, швыряются напалмом… Все это невольно завораживает.

– Мама, ты забываешь, что я уже видела войну! И там стреляли не меньше.

– Но там ты чувствовала себя чужой, насколько я помню. А здесь все свои. И твои усилия принимаются здесь с должными почтением и уважением, без былых подозрений. Ладно, иди к своим подопечным, – добавила она уже с улыбкой. – Они ведь все тебя ждут, все смотрят на тебя влюбленными глазами. Когда-то Йохен говорил мне, что из-за такого обилия мужского внимания можно сойти с ума от ревности. Целый госпиталь влюблен только в тебя! Том еще не осознал этой опасности?

– Нет, наверное. Со мной, во всяком случае, ни разу на эту тему не говорил.

– Просто его пока отвлекает Вьетконг. Но скоро, поверь, и он сообразит, что целый госпиталь морпехов и десантников, неотрывно наблюдающих за каждым твоим шагом и требующих твоего внимания, – серьезное испытание для чувств.

– Мама, ты же знаешь, я никому не даю повода.

– Я тоже не давала. Однако выговоры между тем получала регулярно. Не от начальства. От тех мужчин, которых любила.

– Но ведь это лишь подчеркнет, что он ко мне неравнодушен!

– Вот ты сначала выслушай хотя бы один подобный упрек, – засмеялась Маренн, – а потом поделишься со мной, понравился он тебе или нет.


32

Прошли два дня. Прошел третий. Но майор Роджерс все еще не вернулся. Вертолет ежедневно вылетал в назначенное время к условленному месту встречи, однако всякий раз возвращался без майора и его товарищей. На связь Том не выходил, ибо та была запрещена. Он просто исчез. Никто о нем ничего не знал.

– Возьми себя в руки, Натали! Твой долг – помогать раненым! – Маренн повернула Натали лицом к себе, вытерла ее слезы. – Запомни раз и навсегда: что бы ни случилось, ты должна выполнять свой долг!

– Я не могу, мама, – снова всхлипнула Наталья. – Я ничего не вижу, ничего не понимаю. Я не могу думать ни о чем другом, кроме как о судьбе Тома.

– А должна думать о тех, кто нуждается в твоей помощи в первую очередь и в данный момент! Иди и немедленно займись делом! – Маренн поправила на Наталье халат и шапочку. – Сегодня у тебя шесть операций, из них три – полостные.

– Я не смогу их провести.

– Сможешь! Иди. А я тем временем постараюсь что-нибудь выяснить о Томе. Обещаю. Кстати, я тебе говорила, что Джилл учит вьетнамский язык? – сказала она, желая отвлечь Наталью от тягостных дум. – Хочет приехать сюда и работать здесь переводчицей.

– Надеюсь, она шутит, – рассеянно произнесла Наталья.

– Я тоже на это надеюсь. Просто Джилл очень скучает без нас. Ей надоела спокойная работа в МИДе, и она вдруг вспомнила, что родилась в Чикаго. Вот и захотела принести хоть какую-то пользу родной стране.

– Джилл на войне? Этого нельзя допустить, мама!

– Я постараюсь. Иди к пациентам, дорогая.


33

– На самом деле, я не уполномочен обсуждать с вами подобные вопросы, мэм, – начальник разведотдела армии генерал-лейтенант Стенли Дэвидсон внимательно посмотрел на мадам Мари. – Но поскольку президент лично гарантировал мне, что вам хорошо известны правила нашей работы и что вы заслуживаете доверия, я, так и быть, открою вам кое-какие детали. Присаживайтесь. – Он указал женщине на кресло, стоявшее напротив его рабочего стола. – Сок лайма? Кофе?

– Благодарю, сэр, не откажусь, – благосклонно кивнула Маренн.

– Джимми, принесите и то, и другое, – приказал генерал помощнику. И продолжил, когда тот удалился: – Видите ли, мэм, на сегодняшний день мы тоже не имеем от майора Роджерса никаких сведений. Но одно из условий его задания состоит как раз в том, что вернуться он может, только его выполнив. До исхода операции все контакты с посторонними ему запрещены. Если майора до сих пор нет, значит, задание им все еще не выполнено.

– А если его уже нет в живых? Такие варианты вами не рассматриваются? Благодарю, – она мельком взглянула на помощника, поставившего перед ней сок и кофе.

– Конечно же рассматриваются, – спокойно ответил генерал. – И даже установлен конечный срок возвращения группы майора Роджерса в дивизию. По истечении этого срока мы должны будем отправить на то же задание другого подготовленного человека.

– Что именно должен сделать майор Роджерс, я могу поинтересоваться?

– Скажем так… – задумчиво проговорил после паузы генерал. – Он должен убрать несколько весьма заметных фигур из окружения Зиапа. Такой ответ вас устроит? Большего, извините, сказать не могу. Несмотря даже на расположение к вам президента. Надеюсь, вы меня понимаете, мэм?

– Более чем, генерал. Однако могу я узнать хотя бы дату обозначенного вами конечного срока, после которого мы должны будем понять, что возвращения майора Роджерса ждать уже не стоит?

– У майора в запасе еще семь дней, мэм.

– Благодарю за информацию, сэр. Не смею больше отнимать у вас время. – Маренн встала.

Генерал тоже поднялся и, когда посетительница уже направилась к выходу, негромко сказал:

– Он жив, мэм. Можете пока не волноваться. Посвящаю вас в наши секретные агентурные сведения против всех правил. И не по просьбе президента. Просто когда-то мой старший сын был ранен в долине Счастливая, и ему хотели отнять ногу. Но вы его спасли, мэм. Сейчас он дома и уже учится обходиться без косылей. Моя жена каждый день молится за вас. А майор Роджерс жив, я говорю вам правду. Просто у него возникли некоторые сложности с выполнением задания. У Зиапа оказалась очень мощная охрана, она блокирует все подходы к лидеру. К тому же там много большевистских советников, которые знают свое дело не хуже наших. Но я уверен, что Том справится с заданием. И вернется к вам. К вам и к вашей дочери, насколько я в курсе, – улыбнулся Дэвидсон.

– Вы не ошибаетесь, сэр: возвращение майора Роджерса важно в первую очередь для моей дочери, – кивнула Маренн. – Примите мою огромную признательность за вашу искренность. И передайте от меня привет жене. А сыну желаю скорейшего выздоровления. Пусть не забывает выполнять все мои рекомендации.

– Обязательно передам, мэм. Еще раз спасибо вам за сына. Я напишу жене, что лично встречался с вами, и передам ваши пожелания дословно. Вы – наш светлый ангел, как говорил президент Линкольн. Ангел всей нашей армии.

– Не преувеличивайте, сэр, – чуть смущенно улыбнулась Маренн. – Хотя не стану скрывать: мне приятно слышать похвальную оценку своего скромного труда. И пусть мои слова не покажутся вам напыщенными: каждое выздоровление, каждая победа над смертью для меня и сегодня важны точно так же, как в самом начале карьеры.

– Я знаю, что вы начинали свою карьеру в Чикаго.

– Верно.

– Америке есть кем гордиться.

– Ей есть кем гордиться и без меня, – снова улыбнулась Маренн и поклонилась, прощаясь.

– Как только майор Роджерс вернется, я сразу отправлю его к вам, – пообещал Дэвидсон вдогонку.


34

– Мэм, к вам прибыл майор Роджерс, – доложил дежурный санитар. – Впустить?

– Майор Роджерс? – переспросила Маренн, нехотя оторвав взгляд от ренгеновского снимка. И тут же встрепенулась: – Да, да, конечно, конечно.

Она вышла из-за стола. За окном уже опустилась очаровательная сайгонская ночь. Через открытое окно доносилось кваканье лягушек в пруду. Здесь, во Вьетнаме, их называли «повелительницами неба», поскольку вслед за их «ква-концертом» начинался дождь.

– Мэм, прошу прощения, что отрываю вас от дел…

Маренн оглянулась. На пороге стоял высокий, атлетического сложения молодой мужчина. Светлые волосы слегка взъерошены. На загорелом до черноты лице – ясные светло-серые глаза. На щеках – щетина трехдневной, наверное, давности. В первый момент Маренн показалось, что пришел ее Штефан, только заметно повзрослевший, и у нее замерло сердце. Да, теперь она поняла, почему выбор Натали пал именно на этого парня. В руках ночной гость держал букет розовых лотосов.

– Мэм, могу я увидеть мисс Натали? – спросил Том, отдав честь звездам бригадного генерала, пусть и медицинской службы, на воротнике встретившей его женщины.

– Она ждала вас, Том, входите. – Маренн прикрыла за ним дверь. – Мы все ждали. Натали сегодня целый день оперировала и очень устала. Да еще и переживала за вас круглосуточно. Вот я и дала ей успокоительное. Она сейчас спит…

– Мне зайти позже, мэм?

– Ну что вы, почему?! – От внимания Маренн не ускользнуло, что Том мгновенно расстроился. – К тому же такие красивые цветы принесли! Думаю, их надо вручить Натали как можно скорее. Она здесь, Том, в соседней комнате. Полагаю, вам даже будить ее не придется – проснется сама, едва почувствовав ваше присутствие. – Маренн приоткрыла дверь в смежную комнату: – Пройдите, Том. Не стесняйтесь. Я не буду вам мешать.


35

Наталья почувствовала, как ее щеки коснулось что-то мягкое.

– Штефан… – нежно произнесла она, просыпаясь.

Открыла глаза. Рядом с ней сидел Том. На подушке лежали пять розовых лотосов, чьи лепестки и разбудили ее.

– Том? Том?! – она приподнялась на локте. – Или я все еще сплю?

– Да, это я.

– Боже, Том! Я уже отчаялась когда-нибудь дождаться тебя! – Наталья отбросила с лица волосы, счастливо улыбнулась. – Зарос весь… Почему не побрился?

– Не успел, док. Только прибыл с докладом в штаб, как генерал Дэвидсон заторопил меня: поезжайте, говорит, майор, скорее к мисс Голицин, а то она с ума сходит от беспокойства. Вот я сразу сюда и помчался.

– Ну, не так уж сильно я с ума и сходила, – она смутилась. – Генерал преувеличил.

– Я уже понял.

Наталья взяла в руки цветы.

– Спасибо, Том. Опять рвал под прикрытием «ганшипов»?

– Все ради тебя, док.

– Вот кто из нас сошел с ума, так это ты.

– Поцелуешь меня, несмотря на щетину? – наклонился он к ней. – И кто, кстати, этот Штефан, которого ты ждала?

– Я не ждала…

– Ты произнесла его имя, когда проснулась.

– Я?! – Наталья помрачнела. – Штефан – это погибший сын мадам Мари. Я рассказывала тебе о нем. Странно, что я назвала его имя. Вроде не снился… К тому же я давно уже думаю только о тебе. – От конфуза она даже боялась поднять на Тома глаза.

– Тебя извиняет только то, что он давно погиб. – Том поцеловал ее в губы, те лишь слабо шевельнулись в ответ. – Ты все еще спишь, док? – Он попытался заглянуть ей в глаза. – Или просто бесполезно бороться с памятью? – Пальцы, сжимавшие ее плечо, разжались.

Наталья испугалась.

– Я борюсь с ней, Том, честно, – сказала чуть слышно, по-прежнему не глядя на него. – Просто он не от пули погиб. Он сгорел в танке и рассыпался в прах прямо в моих руках. Как та девочка, испепеленная напалмом…

– Ясно. – Том встал, выпрямился, одернул мундир. – Собственно, док, я зашел лишь поприветствовать тебя. Мне пора возвращаться в штаб, прости. Мы с отрядом скоро снова выходим в рейд, так что если хочешь – закругляйся тут и отправляйся с нами. А если нет – подыщи, будь добра, себе замену.

– Том! – Наталья вскинула на него полные слез глаза, лотосы выпали из ее рук.

Но он уже вышел в соседнюю комнату.

Наталья услышала, как Том попрощался с мадам Мари («Всего доброго, мэм»), как потом за ним захлопнулась входная дверь. Она уткнулась в подушку и разрыдалась.

– Что случилось, Натали? – подошла к ней Маренн.

– Мама! Он ушел, мама!..

– Я видела. Но почему? – Маренн наклонилась, подобрала с пола цветы, поставила их в вазу.

– Мама, я назвала его Штефаном, и он все понял! – Наталье повернула к ней совсем по-детски зареванное лицо.

– Что понял? – спокойно спросила Маренн, присаживаясь на стул напротив ее кровати.

– Что, кроме Штефана, мне никто больше не нужен! Что мне делать с этим, мама?! – Плечи Натальи вновь содрогнулись от рыданий, и Маренн быстро подсела к ней, обняла, прижала к себе.

– Я не верю, что Том мог так подумать, – успокаивающе гладила она Натали по волосам. – Он должен был понять…

– Я не смогла объяснить! Я не умею объяснять, мама…

– Я тоже не умела. В молодости. – Маренн тяжело вздохнула. – И тоже очень страдала из-за этого. – Она отстранила Наталью, заглянула в ее уже опухшие от слез глаза. – Ты хочешь, чтобы Том вернулся?

– Да, мама, очень! – вскричала Наталья и снова залилась слезами. – Но теперь уже ничего не исправить! Он даже намекнул мне, чтобы я искала себе замену для их отряда!

– Относительно замены я с ним как раз согласна: не хочу, чтобы ты ходила по джунглям и подвергала свою жизнь опасности. Встречаться с Томом ты можешь в конце концов и здесь, в Сайгоне. Благо после каждого рейда всем солдатам и офицерам предоставляется отпуск, который они тут в основном и проводят…

– Он больше не вернется ко мне, мама!

– Ты сама-то веришь в это? – Маренн заботливо промокнула слезы Натальи своим платком. – Разве могут взаимные чувства и тем более любовь разрушиться от одной нелепой оговорки? А куда Том отсюда пошел, кстати? Он не сказал?

– Сказал, что в штаб.

– Солгал. Мне звонил генерал Дэвидсон. Сказал, что отпустил майора к тебе до завтрашнего утра.

– Ну тогда, значит, отправился в какой-нибудь бар… – Наталья постепенно успокаивалась: недавние рыдания сменились слабыми всхлипами, но и те раздавались все реже.

– Ты догадываешься, в какой именно?

– Да. Но я туда не пойду! – гордо заявила Наталья и отвернулась к стенке.

– Как же ты на меня похожа, дочка! – улыбнулась Маренн. – В твоем возрасте я тоже считала, что на всем свете я одна такая – не способная признаться в своих чувствах. Мне казалось, что я не смогу достучаться ни до Отто, ни до Йохена… Не смогу объяснить им, насколько они важны и дороги мне. Оказывается, и ты не умеешь. Как и Джилл, впрочем… Ладно, хватит хныкать, – она рывком развернула Наталью к себе, – и быстро скажи мне, какой бар у тебя на примете! Я пойду туда сама.

– Мама, прошу тебя, не надо! – Наталья испуганно схватила ее за руку. – Я не хочу, чтобы…

– А я не хочу, чтобы ты навсегда осталась одна! – Маренн решительно отстранила ее и поднялась. – Тем более из-за моего Штефана. Я не хочу, чтобы мой сын превратился в моих глазах в монстра, разрушившего твою жизнь.


36

Оставив джип за углом, Маренн прошла по грязной, усеянной окурками улице, сплошь состоявшей из баров: они тянулись по обеим сторонам и были битком набиты американскими солдатами и местными проститутками. Со стороны казалось, что проституток в Сайгоне больше, чем когда-то вообще было населения. «М-да, американцы умеют проводить время с размахом», – иронически подумала Маренн.

Возле баров сновали грязные и оборванные вьетнамские дети – клянчили у прохожих деньги и жвачку. Они же работали зазывалами. Бросались к проезжавшим по пыльной улице джипам, прыгали на подножки, цеплялись за дверцы и наперебой голосили:

– Класьный сювак, ти хотеть бум-бум? Идти со мной! Два доллар!..

Наконец Маренн увидела вывеску «Принц» – название заведения, в котором, как призналась в ходе ее «допроса» Натали, мог сейчас находиться майор Роджерс.

Отдернув бамбуковую занавеску, Маренн спустилась по ступенькам в зал и осмотрелась…

Да, давненько ей не приходилось посещать заведения подобного рода. Пожалуй, в последний раз – в Берлине, в сорок третьем году. Тогда, после гибели Штефана, она – врач – сама оказалась на больничной койке: слегла в клинике с сердечным приступом. А Науйокс не нашел лучшего места и более подходящего момента, чтобы сообщить ей о недопустимом поведении Отто Скорценни, переживавшего недавний разрыв с ней. Вбежал в палату с выпученными глазами и доложил, что Отто только что чуть не пристрелил в каком-то баре девицу. И попросил срочно его оттуда «эвакуировать». Он так и выразился, на военном языке, – «эвакуировать». Обстановка в Германии была тогда напряженной, и ей пришлось подчиниться. Для начала – «эвакуироваться» из клиники самой, а уж потом – «эвакуировать» из злосчастного бара съехавшего с катушек Отто…

Хотя и не без труда, но тогда ей удалось утихомирить разбушевавшегося Скорценни и помочь Науйоксу доставить его домой. Но вот что ждет ее сейчас? Как поведет себя майор Роджерс, когда она подойдет к нему? Судя по рассказам Натали, может ведь запросто и к черту послать, невзирая на ее генеральские звезды…

– Нет, он на самом деле любит этот вертолет! – услышала она чей-то пьяный монолог за ближайшим к ней столиком. – Иначе как бы он смог копаться в его содержимом, обнюхивая каждую заклепку? Ты ведь любишь свой вертолет, Джим? А? Признайся! Неужели даже больше, чем сиськи этой суки?

Маренн решительно шагнула в зал. Темный, грязный, прокуренный. Медленно пошла по проходу между столиками. Тома увидела сидящим с тремя вертолетчиками в дальнем от входа углу бара. Рядом с ним и его собутыльниками, отталкивая друг дружку, суетились в поисках мужского внимания юные вьетнамки.

– Угостить меня выпить? Угостить меня выпить? – Одна уже подлезла к Тому под руку и теперь преданно заглядывала ему в глаза.

«Подружки» начали теснить ее, но она ловко отталкивала их ногами.

Мухи и прочая мошкара «вертолетили» перед глазами, резвились в лужицах пива на столиках. Запах дорогих сигарет нещадно перебивался застоявшейся кислой вонью. Маренн почувстовала тошноту.

Меж тем настырная вьетнамка, отбившись все-таки от «подружек», уже уселась к Тому на колени и принялась энергично тереться о них задницей, одновременно нашептывая ему что-то на ухо. Том же оставался совершенно равнодушным к ее потугам, смотрел на окружающих явно ничего не видящими, словно остановившимися глазами. На лице, правда, светилась широкая белозубая улыбка, но скулы при этом нервно подергивались.

Маренн подошла ближе. Увидела, что в дальней части зала по лестнице то и дело поднимаются вверх солдаты с девушками в обнимку. Поняла, что там, на втором этаже, находятся комнаты для «уединения». То бишь для любовных утех.

Снова перевела взгляд на Тома. Маленькая вьетнамка старалась вовсю, чтобы тоже поскорее увести завидного майора по этой лестнице. Он небрежно отмахивался от нее, как от надоевшей мухи, и тогда она пустила в ход «последние резервы»: просунула руку ему между ног и принялась истово ласкать промежность.

Именно в этот момент Маренн подошла к столу и строго спросила:

– Майор Роджерс, вы надолго здесь расположились? Мне необходимо срочно переговорить с вами. Наедине.

При виде звезд на воротнике ее мундира вертолетчиков, сидевших в компании с Томом, словно вихрем подбросило: резво вскочили и замерли, отдавая честь. Сам он тоже порывисто поднялся, грубо столкнув маленькую сердцеедку в соседнее кресло.

– Я к вашим услугам, мэм, – абсолютно трезво произнес Том, одернув мундир.

– Пройдемте на террасу, майор. Здесь очень душно, – поморщилась Маренн. – Прошу прощения за беспокойство, господа, – вполоборота улыбнулась она остальным, удаляясь от столика.

Том автоматически последовал за ней, проигнорировав тянувшиеся к нему маленькие ручки вьетнамки.


37

Она вышла на террасу первой, облокотилась на перила. Внизу шуршала река. Начал накрапывать накваканный лягушками дождь. Том подошел, встал рядом, закурил сигарету. Пьян он не был, Маренн сразу поняла это. Скорее очень расстроен. Хотя и старательно скрывал это.

– Я вас слушаю, мэм.

– Позвольте и мне сигарету, майор, – попросила она, чтобы слегка разрядить обстановку.

– Угощайтесь, мэм, – он протянул ей пачку «Кэмэл», заметно смутившись. – Просто не думал, что вы курите. Нэт не курит.

– Да, Натали не курит, – Маренн взяла сигарету, Том чиркнул зажигалкой, она закурила. – Не может привыкнуть к дыму. А мы с Джилл, напротив, не можем отвыкнуть. Еще с той войны. Вот такое противоречие в нашей семье, – она улыбнулась.

– Говорят, курить вредно. Для здоровья, – он посмотрел на нее с явным интересом.

– Вас интересует, майор, что я отвечу, как врач? Да еще с высококлассной репутацией? – Он молча кивнул. – Тогда я скажу вам, что пить и курить, конечно, вредно. И вы, разумеется, можете больше не пить и не курить. Никогда. Возможно, вам даже покажется, что вы проживете дольше. Но это только покажется, майор. На самом деле ваша жизнь просто станет скучнее, и только. Люди умирают не от курения и выпивки, майор.

– От чего же, мэм?

– О, это долгий разговор, майор. Длиною в жизнь. Жизнь каждого отдельного человека. Однотипных причин здесь практически не бывает. Смерть, как и рождение, строго индивидуальна.

– Не думаю, что все врачи охотно согласятся с вами, – Том покачал головой, улыбнулся.

– Но далеко не все врачи и лечат так, как я. Я очень многое узнала о человеке на этих двух войнах, майор, – призналась Маренн. – Принимая пациентов в клинике, такого не узнаешь. Равно как не научишься лечить профессионально.

– Я понял вашу мысль, мэм. Точно так же нельзя, сидя в каком-нибудь офисе, узнать, чего ты стоишь в действительности. Это можно узнать только на войне. Во Вьетнаме, например. Или – в Арденнах, где я воевал добровольцем с пятнадцати лет. Просто приписал себе несколько годков и сбежал из дома на войну.

– Вы воевали в Арденнах, майор? – теперь уже Маренн посмотрела на собеседника с повышенным интересом. – Я ведь тоже там была. Только на другой стороне.

– Я знаю, мэм. Нэт рассказывала. Вы пришли поговорить со мной о ней? – Том смотрел прямо перед собой, в его голосе она почувствовала нарастающее напряжение. – Тогда лучше не тратьте время, мэм. Я просто не хочу быть чьей-то тенью, – продолжил он с откровенной горечью, – служить повторением ее прежних чувств к кому-то другому.

– Нельзя быть тенью тени, – мягко возразила Маренн. – Именно об этом я и пришла вам сказать. И тень в данном случае – не вы, Том. Тень – мой сын Штефан.

– Я не понял вас, мэм, – он взглянул на нее, и она прочла в его глазах невыразимую грусть.

– Я и сама не сразу поняла это, – ответила Маренн, не отводя взгляда. – А теперь знаю точно: мой сын для Натали – всего лишь фантазия, которую она придумала себе от одиночества на родине, в ужасной России. Да, в сорок втором году они действительно провели несколько дней вместе. Но потом он погиб. А она видела, как это произошло. С тех пор Штефан стал для Натали как бы единственной опорой в борьбе за собственную личность, в борьбе за выживание. Чтобы не уподобиться другим, чтобы не сломаться. И постепенно это вошло у нее в привычку. Стало как бы ее вторым «Я». Она придумала себе Штефана таким, каким хотела бы его знать и видеть, а я не решилась ее переубедить. Напрасно, конечно, – вздохнула Маренн. – Просто я надеялась, что за меня это сделает сама жизнь, не хотела причинять Натали боль разочарования. На самом деле мой сын был далеко не таким, каким она нарисовала его в своих фантазиях. Штефан был совершенно другим человеком, просто Натали так и не узнала этого. Признаться, Том, я даже не уверена, что сам Штефан питал к ней взаимные чувства и долго помнил о ней после расставания. Так что ваша ревность абсолютно беспочвенна. Как можно ревновать к фантазии? К выдумке? Повторяю: Натали придумала себе Штефана! В шестнадцать лет, после нескольких торопливых объятий и пары поцелуев на прощание, девочка сотворила из первого встреченного ею мужчины бога, кумира, и теперь страдает от этого. Вы же мужественный человек, Том! Вы боевой командир. Не станете же вы ревновать Натали к ее фантазии?! Она не хочет допускать никого в свою реальную жизнь из-за страха!

– Она меня боится?

– Не вас, Том. Себя. Натали привыкла жить в страхе. Она впитала его с молоком родной матери еще там, в той стране, откуда приехала. Однако, несмотря на врожденный страх, она совершила невозможное: за довольно короткий срок освоила труднейшую специальность и заняла достойное место в новой и чужой для нее стране. Она добилась авторитета сама, я уже не помогала ей в этом. Сами посудите: не могу же я оперировать за нее и вместо нее! Нет, Натали достигла высот в профессии сама, без моей помощи. Постепенно ее заметили, зауважали. Она обрела в медицине собственное имя и очень боится его потерять. Но больше всего, как я понимаю, Натали боится другого. – Маренн вздохнула. – Она боится, что любой мужчина из реальной жизни окажется хуже того, которого она создала в своих фантазиях. Она попросту боится принять реальность, впустить ее в свою жизнь. Я вас очень прошу, Том, – продолжила она после почти минутного молчания, – не рубите сплеча! Проявите снисходительность к ее слабости. Запомните: у тени нет тени! А сама тень со временем растает, уверяю вас. Вы даже и не заметите, место тени займет наконец настоящая жизнь. Надо только проявить чуточку терпения. Если, конечно, ваши отношения с Натали важны для вас…

– Она мне нравится. Я ее люблю, мэм. Но…

– Я знаю вашу историю, майор. Знаю и о бывшей жене, и безвременном уходе маленького Робби. Я вам искренне сочувствую, Том.

– Натали рассказала?

– Да. Они с Джилл рассказывают мне обо всем, у них нет от меня секретов. Хотя сама я ни о чем их не расспрашиваю. Просто они доверяют мне, и я рада этому. Они ведь обе – не родные мои дочери, но теперь нам всем троим это кажется странным: настолько мы любим друг друга.

– Вас невозможно не любить, мэм, – Том снова внимательно посмотрел на Маренн. – Нэт говорила, что на Окинаве молодые морпехи от вас без ума. И я их хорошо понимаю. Нэт очень похожа на вас, тоже красивая, как и вы. Но в вас есть еще что-то…

– Мне скоро пойдет седьмой десяток, майор. Поберегите комплименты для Натали, – немного смутилась Маренн. – Между прочим, мне, как и Натали, тоже всегда было очень трудно открыто говорить о своих чувствах. Из-за этого я потеряла в жизни многих важных для себя мужчин. И чуть было не потеряла последнего. К счастью, он сам, еще в сорок четвертом году на Балатоне, сообразил, что не стоит ждать от меня признаний и объяснений в любви. Лучше самому сделать это и… услышать ответ. И – поверить. Так что Натали, Том, похожа на меня не только внешне. А дальше уж сами, надеюсь, сообразите, как вести себя с ней. Я ведь пришла попросить вас именно об этом.

– Мужчины часто выбирают женщин, похожих на их матерей…

– Да, наверное, для моего Штефана так все и было. Хотя я могу только предполагать: в отличие от моих девочек он нечасто со мной откровененничал. А теперь уж и подавно ничего не расскажет. Никогда… – Маренн снова горько вздохнула. Но тотчас встрепенулась: – Ну так что, майор? Может, не будем терять времени и прямо сейчас вернемся в госпиталь леди Клементины, к Натали? Не уверена, что она ожидает увидеть вас, но думаю, вам есть резон встретиться и объясниться еще до очередного совместного рейда.

– Вы правы, мэм, – Том затушил сигарету. – Я готов. Хорошо иметь такую маму, как вы, – он взглянул на нее с неподдельным восхищением. – Наверное, все ваши знакомые мужчины хотят, чтобы вы жили вечно, мэм.

– Я же просила, майор: приберегите комплименты для Натали, – мягко упрекнула его Маренн. – Идемте, я проведу вас в госпиталь, – направилась она к выходу. – А сама потом поеду в миссию Красного Креста, чтобы не мешать вам…


38

На втором этаже их остановил дежурный санитар.

– В кабинете вас ждет дочь, мэм, – доложил он Маренн.

– Я знаю, – кивнула она.

– Нет, мэм, не мисс Натали. Другая.

– Что?! Откуда? – Маренн растерянно взглянула на Тома. – Идемте скорее, майор.

Они быстро прошли по коридору, и Маренн распахнула дверь своего кабинета.

– Мама! Мама! – кинулась ей навстречу Джилл.

Зеленая полевая форма армии США, золотистые пышные волосы – в первый момент Маренн и не узнала ее. Поэтому так и застыла на пороге, от неожиданности не в силах вымолвить ни слова.

– Мама! Я так рада!

– Джилл! Ты с ума сошла? – взяла наконец себя в руки Маренн. – Как ты сюда попала? Что все это значит? – Она проследовала в кабинет, пригласив и Тома: – Входите, майор.

– Я хотела сделать сюрприз, мама! – объявила Джилл.

– Он тебе удался. – Маренн расположилась в кресле, ноги требовали отдыха. – Равно как и маскарад. Где ты взяла форму?

– Мне ее выдали, мама! – торжественно сообщила Джилл. – Ведь я теперь – переводчик при генерале Дэвидсоне! Первый лейтенант!

– Генерал Дэвидсон уже знает, как ему повезло? – Маренн потерла пальцами виски. – Или еще нет? Что-то он не звонит мне, чтобы поделиться столь радостной новостью. С какого языка на какой, позволь спросить, – иронически усмехнулась она, – ты будешь у него переводить? С английского на французский и обратно на английский? Так на сумасшедшего генерал Дэвидсон вроде бы не похож…

– Я еще не была у него, мама. Но ему должны были обо мне сообщить.

– Понятно. Значит, сейчас он обрывает все телефоны, выясняя, нельзя ли как можно скорее отправить мисс Джилл обратно в Париж… Присаживайтесь, майор, – кивнула Маренн Тому. – Простите, у нас тут возникли неожиданные осложнения. Кстати, познакомьтесь: это моя вторая дочь Джилл. Джилл Колер. Точнее, – она бросила взгляд на лежавший на столе пропуск, – теперь уже Джилл Коллинз. Решила вернуть свою американскую фамилию, Джилл? Вернее, английскую фамилию моего первого мужа. Вот уж не ожидала…

– Приятно познакомиться, майор, – Джилл с улыбкой кивнула Тому.

– Взаимно, мисс, – ответил тот, рассматривая ее с явным интересом.

– Не считай меня дурочкой, мама, – Джилл подошла к Маренн, прижалась к ней. – Если б ты знала, скольких трудов мне стоило выучить вьетнамский язык! Но я все-таки сделала это.

– Бог с тобой, дитя мое, разве я считала тебя когда-нибудь дурочкой? – Маренн взяла сигарету, Том поднес зажигалку. – Просто ты еще многого не понимаешь в жизни.

– Я сдала экзамен в Пентагоне.

– Где?! – Маренн чуть не подскочила в кресле. – В Пентагоне?! Пожалуй, мне надо принять лекарство. Где мои сердечные таблетки?

– Мама, я зубрила этот вьетнамский день и ночь, и в итоге мне выдали сертификат, подтверждающий мою профпригодность! И даже заключили со мной контракт. Правда, пока на один год, а не на два, как у вас с Натали, хотя бы этот год я смогу провести рядом с вами. Я рада, мама!

– И ты действительно можешь теперь изъясняться по-вьетнамски? – озадаченно потерла лоб Маренн.

– Да, мама. Могу. Меня все понимают. И я всех понимаю. Даже не сомневайся. Зато как здесь красиво! – Джилл бросила блестящий взгляд на Тома. – Какая растительность! Какие каньоны! Я летела сюда на вертолете с очень милыми ребятами из воздушной кавалерии и всю дорогу восторгалась здешней природой.

– Только здесь ведь еще и стреляют, Джилл. – вздохнула Маренн. – И, заметь, не игрушечными пулями. Я не ожидала, что после всего нами пережитого ты захочешь попасть на войну. Кто тебя надоумил?

– Никто, мама. Я сама себя надоумила. Не хотела тебя тревожить раньше времени, поэтому попросила месье де Трая свести меня с американским военным атташе в Париже. Сказала, что имею опыт работы в Алжире и хочу отправиться во Вьетнам. Он доложил, куда следует, и меня вызвали.

– Куда?

– В Пентагон. Там спросили, действительно ли я родилась в Чикаго. Я подтвердила, хотя и призналась, что гражданство у меня сейчас французское.

– А то они там заранее все не проверили, – усмехнулась Маренн. – И что же дальше?

– А дальше мне дали какой-то тест, я его выполнила, и все. Проверив результаты теста, со мной сразу же заключили контракт и выдали предписание. И вот я здесь, с вами, – довольно улыбнулась Джилл. – Всю подготовительную работу проделала самостоятельно.

– Когда-то я мечтала, чтобы ты скорее обрела самостоятельность. А теперь жалею об этом.

– Месье Анри обещал сохранить мое место в МИДе за мной, так что не волнуйся.

– Насчет этого я волнуюсь меньше всего, Джилл, – с упреком посмотрела на дочь Маренн. – Просто ты до сих пор не можешь и не хочешь понять, во что ввязалась. Ты хоть представляешь себе весь ужас допросов, на которых тебе придется присутствовать в качестве переводчицы?! К тому же даже здесь, в Сайгоне, не так безопасно, как может показаться на первый взгляд.

– Мама, ну мне просто надоело сидеть в Париже и ждать вас, ждать! Я хочу быть рядом с вами, с тобой и Натали. Я тоже хочу сделать что-то полезное для своей родины.

– Для какой именно?

– Для Соединенных Штатов.

– А-а, вон оно что…

– Мама, в Париже сейчас почти каждый день проводятся демонстрации, на которых люди кричат, что эта война преступна. Причем наряду со студентами и профсоюзами митингует даже уличная шваль. Как будто все разом помешались на коммунистических идеях! Наверное, хотят, чтобы коммунизм распространился по всему миру, чтобы в каждой стране были свои Сталины, Хрущевы, Хо Ши Мины. А я этого не хочу! Я слишком хорошо помню Берлин сорок пятого года. Я ненавижу коммунистов! За то, что они разрушают все живое и сеют повсюду смерть. А здесь теперь гибнут молодые американские парни. Гибнут как и тогда, на улицах Берлина в сорок пятом. За то, чтобы избавить мир от всяких Хо Ши Минов с их проклятым коммунизмом. И я тоже хочу принять в этом участие. Хочу помочь нашим солдатам. Разве это неправильно?

– Похоже, это уже не каприз, а позиция… – озабоченно пробормотала Маренн. – Значит, так, Джилл, – строго стукнула она ладонью по столу, – я, конечно, твою позицию разделяю и запретить тебе ничего не могу – ты уже взрослая. Тем не менее на правах старшей по возрасту приказываю: из штаба – ни ногой! Иначе вылетишь из Сайгона в одночасье, уж это я тебе обещаю. Потребуется – подключу даже самого Эйзенхауэра. Чтобы никаких рейдов, походов и самостоятельных вылазок в город! Поняла?! – Джилл угрюмо кивнула. – А вообще-то ты отлично выглядишь, дочь, – улыбнулась Маренн. – Сменила прическу, появился блеск в глазах…

– Мама, ну здесь ведь кругом молодые офицеры! – обрадовалась Джилл смене настроения матери. – Зачем же я буду пугать их своей сединой? Подумают еще, что я древняя старуха. И потом, ты же сама хотела, чтобы я вышла замуж за парня из Техаса. Забыла?

– Том, – повернулась Маренн к Роджерсу, – в вашей «Тигриной стае» не найдется парня из Техаса? Может, если мы обеспечим мисс Джилл техасцем, она сразу отправится домой? И мне спокойнее будет…

– Сколько угодно, мэм. И не только из Техаса. Есть даже негры.

– Во, Джилл, не хочешь? – рассмеялась Маренн. – Я шучу, конечно, но ты меня все-таки ошарашила своим приездом. Похоже, мне нужно сказать Эйзенхауэру спасибо за эту войну. Он снова обеспечил всех нас работой. Даже мою тихоню Джилл. А как, кстати, отнесся к твему решению Пауль? – поинтересовалась она. – Или он вообще не в курсе перемен, произошедших в твоей жизни?

– В курсе, мама, – озорно тряхнула Джилл роскошными золотистыми волосами. – Они с Алексом решили, что будут ездить сюда по очереди.

– Куда сюда?! – Маренн снова схватилась за голову.

– Сюда, в госпиталь. Так мы сможем видеться. Пауль меня понимает.

– Что ж, перебирайтесь тогда все сюда, а я, пожалуй, вернусь в Париж, – развела руками Маренн. – Уж кто-кто, а я навоевалась с лихвой. Вот оставлю вас всех здесь, а сама вернусь домой. Пока вы меня с ума своими сюрпризами не свели. – Она встала, прошлась по комнате и вдруг резко остановилась. Повернулась к Джилл: – А где Натали? Она оставалась здесь, когда я уходила. Ты ее видела?

– Нет, мама, с Натали я еще не встречалась. Здесь никого не было, когда я пришла, – растерянно ответила та.

Маренн быстро проследовала к телефону, сняла трубку.

– Мисс Голицин сейчас в госпитале? – строго спросила она у дежурного.

– Нет, мэм, – ответил тот. – Мисс Голицин ушла сразу после вас. Куда – не сообщила.

– Благодарю. – Маренн опустила трубку, и тут ее взгляд упал на лежавший у телефонного аппарата листок бумаги, исписанный почерком Натали. Она взяла его, пробежала глазами по тексту, повернулась к Тому и протянула записку ему: – Прочтите, майор. Мне кажется, это адресовано больше вам, чем мне.

– А что случилось, мама?! – воскликнула Джилл, но Маренн жестом попросила ее помолчать.

Том между тем прочитал: «Мама, я решила вернуться в Париж. Ушла выяснить, как можно досрочно уладить все формальности. В твое отсутствие ко мне приходила женщина, назвалась любовницей Тома. Так что наша размолвка с ним, я думаю, к лучшему. За меня не волнуйся, мама. Я скоро вернусь».

– Что за женщина была у меня в кабинете в мое отсутствие? – Маренн уже снова допрашивала по телефону дежурного. – Кто разрешил ее впустить? У нас военный объект или проходной двор?

– Мэм, посетительница записана у меня как мадам Сюзанна Дюпре-Ортиль, – испуганно оправдывался дежурный. – Она попросила доложить о ней мисс Голицин, я доложил, и мисс сама распорядилась впустить ее…

– Как долго эта мадам здесь находилась?

– Всего несколько минут, мэм. Вскоре после ее ухода ушла и мисс Натали.

– Понятно. Благодарю. – Маренн вернула трубку на место и спросила Тома, внимательно глядя на него: – Майор, вам имя Сюзанна Дюпре-Ортиль о чем-нибудь говорит? Не изволите ли объяснить, с какой стати эта дама решила нанести визит моей дочери?

– Это моя бывшая любовница, мэм, – ответил Том, не отведя взгляда.

Джилл закашлялась.

– Понятно.

– Мэм, я подчеркиваю: бывшая!

– Я же сказала: понятно. Мне не надо повторять дважды, майор. – Маренн загасила сигарету в пепельнице. – Я очень хорошо знаю, что такое – бывшие любовницы. Это вечная головная боль. Почему-то они имеют привычку время от времени возвращаться, причем, как правило, в самый неподходящий момент.

– Я был с ней близок задолго до знакомства с Натали.

– А что все-таки случилось, мама? Я ничего не понимаю.

– Джилл, не мешай, пожалуйста. Ты же видишь: я разговариваю с майором.

– Хорошо, мама.

– Майор, ваша… бывшая любовница живет в Сайгоне?

– Нет. Но у ее семьи здесь неподалеку, вниз по реке, есть каучуковая плантация. Сама она – вдова французского офицера, погибшего при Дьенбьенфу. Во время одного из рейдов мы случайно оказались в их доме. Одна ночь и несколько ни к чему не обязывающих встреч потом, мэм. Натали в то время жила еще в Париже.

– Полагаю, эта дама искала вас, майор. Но поскольку ей в отличие от меня это не удалось, она решила навестить Натали. Что, интересно, ваша «вдова» наговорила моей дочери?.. Впрочем, нетрудно догадаться. Вот что, майор. Я думаю, вам сейчас нужно вернуться в гостиницу. А еще лучше – в часть. Если мне не удастся убедить Натали смирить гордыню, на ваших с ней отношениях можете поставить крест.

– Мэм, я хотел бы поговорить с Натали сам. Уверяю вас…

– Предоставьте это мне, майор, – твердо остановила она его. – Если не хотите ускорить расторжение контракта мисс Натали Голицин с Соединенными Штатами. Возвращайтесь в гостиницу. Я дам вам знать о ее решении. Обещаю.

– Благодарю, мэм.


39

– Натали!

– Джилл?! Это невероятно! Как ты здесь оказалась?!

Наталья вернулась спустя час после ухода Тома. Маренн сразу заметила, что она очень бледна, под глазами залегли темные круги, но старается держаться спокойно.

– Наконец-то я с вами! – приплясывала вокруг нее радостная Джилл. – Представляешь, Нэт, один парень, ну, вертолетчик, с которым я летела сюда…

– Так, прошу минуточку внимания, дорогие мои, – подошла к дочерям Маренн. – Конечно, вертолетчики отличные ребята, никто и не спорит, но пусть они пока отдохнут. Сейчас меня более волнует судьба десантников. Вернее, одного из них. Натали, объясни мне, – она помахала перед лицом Натальи ее же запиской, – чем эта мадам Дюпре-Ортиль тебя так застращала, что ты сломя голову заторопилась в Париж?

– Откуда ты знаешь ее имя, мама? – растерянно уставилась на Маренн Наталья.

– Дежурный сказал. А потом и майор Роджерс. Он был здесь.

– Очень красивый, кстати, парень, Нэт! Весь такой…

– Джилл, помолчи ради бога! Ну сколько можно тебя просить? – укоризненно взглянула на новоиспеченную переводчицу Маренн.

– Том… был здесь? – Наталья обессиленно опустилась в кресло.

– Да. Благодаря твоей подсказке я действительно нашла его в баре «Принц» и убедила приехать со мной сюда. Здесь мы нежданно-негаданно обнаружили Джилл, – Маренн бросила выразительный взгляд на притихшую дочку, – а вот от тебя нашли только эту записку. Может, объяснишь, что случилось?

– А Том не объяснил разве? – Наталья встала, подошла к окну. Скрестила руки на груди, плечи начали красноречиво подрагивать. – Она его любовница, мама. Он изменяет мне.

– Во-первых, бывшая любовница, – сурово поправила ее Маренн, надеясь хотя бы жестким тоном предотвратить намечающиеся рыдания. – Во-вторых, я тебе уже тысячу раз говорила, что в биографии такого парня, как командир разведгруппы американских десантников, не может не быть разного рода заморочек. В том числе и таких, например, как бывшие жены и любовницы. По части любовных похождений Том – парень с богатой историей, можешь не сомневаться. Поэтому запомни раз и навсегда: впредь никогда не зацикливайся на подобных вещах и ни в коем случае не пытай мужчин насчет женщин, которые были у него до тебя!

– Мама, но она не бывшая его любовница! Он и сейчас встречается с ней! – Наталья повернулась лицом к матери и сестре. В ее глазах угрожающе скопились слезы. – И прежде встречался, и даже когда я была на операции с Фаррисом! Сюзанна давно уже живет в Сайгоне. Плантацию ее родителей захватили южновьетнамцы, всех родственников убили. Она сказала, что Том остался единственным близким ей человеком и что, кроме него, положиться ей больше не на кого. Она красивая, мама, молодая! Утонченная блондинка с прекрасной фигурой. Она попросила меня не мешать им. Сказала, что Том постоянно твердит о своей любви к ней…

– Ты ей веришь? – Маренн опустилась в кресло, взяла сигарету, закурила. Попросила: – Джилл, приготовь, пожалуйста, всем нам кофе. Считай это своим первым заданием на вьетнамской войне. Кофе в коробке рядом с кофеваркой. Видишь?

– Да, мама.

– Действуй. Натали, иди ко мне. – Маренн перебазировалась из кресла на диван и похлопала по свободному месту рядом с собой. Наталья послушно подошла, присела. Обняв ее за плечи, Маренн вздохнула. – Кажется, я поступила правильно, попросив Тома уехать. Сейчас ваш с ним разговор наверняка закончился бы полным разрывом.

– Разрыв и без того уже произошел, – опустила голову Наталья. – Я не смогу простить Тому его предательства.

– Ты уже расторгла контракт с Соединенными Штатами?

– Нет, мама, мне отказали. Поскольку на днях «Тигры» снова отправляются в рейд, а замену мне найти не успеют, приказали идти вместе с ними.

– Значит, снова пойдешь в джунгли с Томом?

– Ничего другого не остается, к сожалению. Приказ есть приказ, сама знаешь. Но ты не волнуся за меня, мама. Да, мне будет тяжело, но я справлюсь. Обещаю.

– Не сомневаюсь. Но ты мне так и не ответила, Натали… – Маренн заглянула Наталье в глаза. – Ты поверила в то, что сказала тебе эта Сюзанна?

– Да, мама.

– Почему, интересно? Потому что захотелось поверить? Потому что сама подспудно ищешь повод для разрыва? Хочешь снова спрятаться в свои фантазии, завернуться в свой страх и ничего не видеть и не слышать? Тебе ведь так удобнее, верно?

– Мама, с какой стати Сюзанна стала бы лгать мне? Она любит Тома, и это видно даже невооруженным глазом. И относится он к ней серьезнее, чем ко мне.

– Это тоже она тебе сказала?

– Ну, не совсем так, но…

– Она. Я это чувствую. И потому уверена. Однако ответь мне тогда на другой вопрос: если у них действительно все так серьезно, зачем ей понадобилось приходить к тебе? Зачем нужно было пытаться воздействовать на тебя? Молчишь? Ну, тогда я сама отвечу. Запомни, Натали: женщина, которую действительно любят, всегда настолько уверена в себе и в своей притягательности, что никогда не будет бегать по соперницам и упрашивать их оставить ее мужчину в покое! Я сама не раз оказывалась в незавидной роли женщины, которой изменял любимый мужчина, но никогда – слышишь, никогда! – не позволяла себе унижаться до встреч с той или иной очередной его «избранницей». Следовательно, эта Сюзанна совершила такой шаг от отчаяния. Оттого, что Том давно уже не с ней. А если даже они виделись во время твоего последнего отсутствия, то, скорее всего, Том просто хотел поставить в их отношениях последнюю точку. Уверена, что именно так все и было. Безусловно, с их прежними близкими отношениями тебе придется смириться, хотя я сильно сомневаюсь, что они основывались действительно на серьезных, да еще и взаимных чувствах. Нет, Натали, в отличие от тебя эта Сюзанна была для Тома всего лишь спонтанным сиюминутным увлечением. Что же касается ее самой, то тут и на кофейной гуще гадать не надо: сейчас здесь, во Вьетнаме, все женщины без исключения – хоть нищие вьетнамки, хоть бывшие владелицы каучуковых плантаций – цепляются за американских солдат и офицеров как утопающие за соломинку. Как ни крути, а стать женой американца – это шанс на безбедную спокойную жизнь в будущем…

– Мама, Натали, кофе готов!

– Первый лейтенант справился с заданием? – улыбнулась Маренн.

– Так точно, мэм.

– Тогда неси.

– Слушаюсь, мэм.

– Натали, тебе надо непременно встретиться с Томом, и как можно скорее, – вернулась Маренн к тяжелому разговору с Натальей. – Спасибо, Джилл, – приняла она чашку из рук дочери. – Забыть о визитах всяких непрошеных мадам, а выслушать его самого! И сделать это небходимо еще до того, как вы вместе отправитесь в рейд. Не сто́ит облегчать вьетконговцам их задачу взаимными ссорами и упреками. В джунглях вы все должны быть сосредоточены на выполнении задания, а не на слезливых сантиментах. Надеюсь, ты это понимаешь? Зачем ты терзаешь и изводишь себя туманными намеками какой-то озабоченной мадам? Спроси обо всем у самого Тома, и он тебе все объяснит, я уверена! Сегодня я долго разговаривала с ним, и он признался мне, что любит тебя. Я увидела искренность в его глазах, услышала сердечность в его словах. Я не верю, что он изменял тебе с этой чужой вдовой!

– Нет, мама, я не хочу встречаться с ним до рейда, – резко отвернулась Натали. – Тем более что в расположение дивизии мне надлежит явиться уже завтра. И избежать этого, увы, не удастся. Выхода нет. Но разговаривать с ним о его любовнице я не буду! Мама! – Наталья все-таки не сдержалась и горько расплакалась, закрыв лицо руками. – Она мне подробно обсказала, как у них все происходило! О том, как бурно колыхались над ними занавески, когда они занимались любовью! Она описала каждый шрамик на его теле, каждую татуировку, каждый волосок на груди и даже в паху! Это было невыносимо, мама!

– Опытная дама, ничего не скажешь. – Маренн осуждающе покачала головой, отпила глоток кофе из чашки. – Сразу поняла, с кем имеет дело. С порога раскусила твою неуверенность и мигом взяла инициативу в свои руки. Догадалась, чем можно тебя задеть, чтобы добиться своего. И добилась. Натали, если бы я считала все занавеси, которые колыхались над Отто или Йохеном, когда они развлекались с другими женщинами…

– Мама, ты считала! – напомнила Джилл. – Ты ведь не простила Отто…

– На десятый раз. А предыдущие девять раз прощала.

Зазвонил телефон. Маренн отставила чашку, встала, взяла трубку.

– Стэнли, вы? – она оглянулась на Джилл. – Да, добрый вечер. Точнее, уже доброй ночи. Да, сэр, мисс Коллинз – это моя вторая дочь. Вы рады? – улыбнулась Маренн. – Тогда я тоже. Да, да, она готова приступить к работе хоть завтра. Хорошо, я передам. Значит, завтра в семь ноль-ноль – у вас в кабинете. Я прослежу за этим, Стэнли, не волнуйтесь. Всего хорошего, привет супруге и сыну. – Маренн положила трубку и спросила Джил: – Слышала? Тебя вызывают на службу. Завтра к семи ноль-ноль – в штаб!

– Как давно я этого не слышала, мама!

– Неужели соскучилась? – Маренн покачала головой и вздохнула. – В сорок пятом мне бы такое и в голову не пришло. Но время лечит, это совершенно точно. Оказывается, не только наши мужчины, но и мы с вами, дорогие мои девочки, не умеем в этой жизни ничего, кроме как воевать.

– Мама, а может, мне тоже вступить в их отряд? – спросила вдруг Джилл.

– В какой отряд?

– Ну, с которым Натали пойдет в тыл Вьетконга.

– Я смотрю, ты что-то не в меру расхрабрилась, Джилл, – нахмурилась Маренн. – А сама и стрелять-то толком не умеешь. Так что не серди меня и отправляйся завтра к генералу Дэвидсону, займись более привычным для тебя делом. А тебе, Натали, я скажу так, – она развернула Наталью лицом к себе. – Ты немедленно, прямо сейчас, поедешь в гостиницу к Тому! Я настаиваю: вы должны объясниться до выхода в рейд! Возражения не принимаются. Как старшая по званию, я не позволю превращать боевую операцию в дешевую мелодраму! Кроме того, что это опасно, это еще и пошло, Натали, – выяснять отношения, и тем более игнорировать командира, на глазах у его солдат. Каждый должен заниматься своим делом. Он – командовать, ты – резать и зашивать. И в случае надобности – эвакуировать. Но без всяких соплей! Если не выполнишь моего приказа – останешься в госпитале. Вместо тебя с «Тигриной стаей» пойду в рейд я.

– Но, мама, у тебя же совсем недавно был второй инфаркт…

– И что мне теперь – бросить свою работу? Помолчи, Джилл. Ну так что, Натали? Даю тебе на раздумья одну минуту! Или ты сейчас же отправляешься к Тому в отель, или я прямо с утра сообщаю командованию, что с отрядом майора Роджерса иду я. Выбирай!

– Хорошо, мама, я встречусь с ним, – чуть слышно ответила Наталья, опустив голову. – Но только чтобы сказать ему, что между нами все кончено.

– Ты можешь говорить ему все, что хочешь, я в ваши разговоры вмешиваться не собираюсь. И переубеждать тебя я больше ни в чем не намерена. В конце концов это твоя жизнь, и ты вправе распоряжаться ею по своему усмотрению. Но ты не смеешь распоряжаться чужими судьбами! Под началом Тома Роджерса – не менее полутора сотен молодых парней, и всех их ждут дома родители, любимые девушки, друзья. И их жизни во время похода во многом зависят именно от командира. Поэтому он должен идти в бой со спокойным сердцем и ясной головой, без всякой этой сердечной хляби. Человеческая жизнь – не игрушки, Нэт. Помни об этом, когда будешь разговаривать с Томом. Итак, я звоню ему. – Маренн сняла трубку.

– Хорошо, мама, я тебя поняла. – Ссутулившись, Наталья снова отошла к окну и уставилась невидящими глазами в темноту.

– Нэт, ты не начинай разговор первой, – приблизилась к ней и погладила по волосам Джилл, – просто смотри на него и жди, что скажет он…

– Первый лейтенант, я гляжу, стал что-то понимать в жизни на четвертом десятке лет, – улыбнулась Маренн. – Майор? – произнесла она уже в трубку. – Так точно, это мадам де Монморанси вас беспокоит. Да, Натали вернулась. Нет, никаких документов ей не подписали. Так что она отправится в рейд с вами. Я, правда, предложила свои услуги, хотела заменить ее, но она отказалась. Видимо, не доверяет, – Маренн бросила на Натали иронический взгляд. – Майор, вы не станете возражать, если я ее сейчас к вам подвезу? Нет, нет, сама я подниматься не буду. У меня ведь, как вы уже знаете, появился новый боец, и мне надо подготовить его к службе. Чтобы не спутал вьетнамский язык с лаосским, например. Какие уж тут шутки, Том? – она снова улыбнулась. – Для меня теперь все стало серьезно, как никогда: обе дочки опять на войне.

– Вы настоящий бригадный генерал, мэм.

– Большой опыт, поверьте. Так что ждите нас, мы скоро будем. Да, хорошо. Я тоже была рада познакомиться с вами. И, надеюсь, мы виделись не в последний раз. А только в первый. – Она положила трубку, повернулась к Наталье. – Иди и приведи себя в порядок, Натали! И чтобы никаких слез я больше не видела. Поторопись. Он ждет. И, судя по голосу, пребывает в расстроенных чувствах.

– Пьян? – повернула к ней голову Наталья.

– Ну почему если в расстроенных чувствах, то обязательно пьян? Я тебя не понимаю, Натали. – Маренн недоуменно пожала плечами. – Успокойся: Том совершенно трезв.

– Он в номере один?

– А ты полагаешь, что с ней? – вопросом на вопрос ответила Маренн с усмешкой в голосе. – Не слишком ли много внимания ты уделяешь этой самозванке? Уверяю: она для Тома – вчерашний день. А то и позавчерашний. Все, выбрось из головы всякую чушь, умойся и причешись. Я жду тебя в машине. Джилл, помоги ей.

– Хорошо, мама.


40

Гостиница считалась офицерской и по сайгонским меркам была чуть чище остальных, но выглядела все равно обшарпанной. Подняв жалюзи, Том смотрел в окно. Увидел, как перед гостиницей остановился джип. Первой вышла Маренн. При виде генеральской звезды на ее воротнике часовые у входа в отель взяли на караул. Маренн едва заметно кивнула им. Темные волосы были небрежно связаны пышным узлом на затылке. Ветер трепал выбившиеся из прически волнистые пряди. В тусклом свете фонарей она казалась ровесницей Натальи. Вот Маренн обошла машину, открыла дверцу с пассажирской стороны. Держа в одной руке офицерскую шляпу, с подножки спрыгнула Нэт. Ветер веером вздыбил ее длинные, до пояса, каштановые волосы, и она небрежным движением свободной руки скрутила их в узел. Том улыбнулся. Нэт и впрямь все делала, как Маренн. Просто один к одному. Сверху, стоя у машины, женщины казались близняшками. Одинакового роста, обе безупречно стройные, с ровными спинами и шикарными длинными волосами. Нэт явно копировала Маренн в каждой мелочи, сейчас это стало особенно заметно. И даже часовым она кивнула точно так же, как за секудну до нее Маренн.

Несколько мгновений мама с дочерью стояли у машины. Маренн что-то говорила, а Нэт покорно кивала. Потом Маренн поцеловала Нэт в щеку, обошла машину и села за руль. Часовые снова взяли на караул. Машина отъехала. Нэт повернулась лицом к отелю. В блеклом свете фонарей блеснули зеленоватые глаза под красиво очерченными бровями. Вздохнув, Нэт вошла в подъезд.

Том отошел от окна. Затушил сигарету, допил коньяк из стакана, надел камуфляжную куртку с новеньким вышитым дубовым листом на воротнике. Вышел из номера и направился к лифту. Лифт мерно постукивал на стыках этажей, поднимаясь вверх. Том подошел к нему как раз в тот момент, когда двери его раскрылись. Увидев Тома, Нэт от неожиданности отступила на шаг назад. Мальчик-лифтер посмотрел на офицера испуганно. Том шагнул одной ногой в лифт, взял Наталью за талию и, легко приподняв над полом, опустил уже в коридоре, рядом с собой. Она ахнула.

– Я… Я приехала сказать вам, майор…

– Поезжай, – махнул Том лифтеру.

Тот суетливо нажал на кнопку, створки закрылись, и лифт зашуршал вниз.

– Я хотела сказать вам, майор, что подала рапорт о переводе, – снова едва слышно зашевелила губами Нэт. – Это будет наш последний совместный рейд. Мне обещали…

Том наклонился и впился в ее губы горячим поцелуем.


41

– Мама, как ты думаешь, Натали сейчас все выскажет ему и приедет? Скоро? – Джилл забралась с ногами на диван и разглядывала журнал с видами Вьетнама.

– Я думаю, она вообще не приедет, – ответила Маренн, вернувшись к изучению рентгеновских снимков. – Ни сегодня, ни завтра. Дай бог, если позвонит. Завтра ей предстоят сборы в рейд, подготовка всех необходимых материалов. Потом они уйдут. А когда вернутся – неизвестно. Вьетконг непредсказуем.

– Но как же…

– Ты о мадам Сюзанне? – усмехнулась Маренн. – Девочка моя, да как только Том и Натали окажутся вместе, о ней никто из них и не вспомнит. Они любят друг друга, и это очевидно. А все остальное – эмоции, ревность – полная ерунда. Чем быстрее уйдут в свои джунгли, тем быстрее помирятся. Ты, Джилл, скажи-ка мне лучше что-нибудь по-вьетнамски. А то как бы мне не пришлось за тебя краснеть перед генералом Дэвидсоном.

– Мама, ты не веришь, что я знаю вьетнамский язык? – Джилл посмотрела на нее с недоумением.

– Разумеется, верю. Ты же у меня умница. И все-таки интересно послушать, как ты лопочешь по-ихнему. У них ведь такой чудной язык!..

– Простите, мэм, – в комнату вошел дежурный, – вам только что передали вот это. – И протянул большой букет светло-лиловых орхидей.

– Мне?! – поднялась со стула Маренн. – Вы не ошиблись? Возможно… – Она подумала о Натали, но не договорила.

– Никак нет, мэм. Просили передать вам лично.

– И кто же?

– Какой-то сержант с аэродрома. Не представился. Сказал лишь, что внутрь букета вложена записка, и в ней все написано.

– Какие они красивые, мама! – Джилл спрыгнула с дивана, взяла у дежурного цветы и поднесла их матери. – Я никогда раньше таких не видела!

– А здесь они растут прямо на деревьях, – улыбнулась Маренн. – Теперь увидишь, и не раз. Благодарю вас, вы можете вернуться на пост, – отпустила она дежурного.

– Слушаюсь, мэм.

Маренн извлекла из букета белый конверт.

– Что-то мне все это напоминает, – лукаво заметила Джилл, усаживаясь на диван.

– Мне тоже, – согласилась Маренн.

– И кто на этот раз?

– Сейчас узнаем. – Маренн поставила цветы в вазу, достала из конверта небольшой лист бумаги, прочитала то, что на нем было написано, и улыбнулась. – Я так и думала. Он все-таки вернулся во Вьетнам.

– Кто? Билл Смит из Окинавы? – догадалась Джилл. Она снова спрыгнула с дивана, взяла с рабочего стола матери фотографию молодого американского летчика с раскосыми индейскими глазами, вслух зачитала надпись на обороте: – «Буду помнить вечно, мэм». Он и вправду тебя не забывает, мама. Наверное, это любовь.

– Мне еще только его любви не хватало, – буркнула Маренн. – Ему же всего лишь тридцать два года. Он был бы сейчас моложе нашего Штефана, если бы тот не погиб.

– А что Смит пишет? – начала ластиться к Маренн Джилл. – Мне очень интересно, правда, мама.

– Пишет, что закончил обучение в Штатах и вернулся во Вьетконг командовать «фантомами». Получил звание подполковника.

– Подполковника? В тридцать два года?! Да он просто героический парень, мама!

– Не без этого. – Маренн опустилась в кресло, задумчиво проговорила: – Зачем же он снова напросился сюда? Я так надеялась, что после полученных здесь ожогов он останется в Штатах, женится на своей невесте…

– Женился?

– Догадайся с трех попыток.

– Он с ней расстался! – рассмеялась Джилл.

– Угадала.

– Мне кажется, мама, – заговорщически произнесла Джилл, – что тебя ждет новый роман. Думаю, этот Билл Смит все-таки добьется своего. В крайнем случае поможет себе «фантомами». Вот увидишь, он от тебя не отстанет! И вообще, мама, – она понизила голос, – я давно хотела тебе признаться: нам с Натали, несмотря на наших многочисленных ухажеров, до тебя – как до Луны! И раз уж этот Билл Смит с Окинавы, с его раскосыми глазами, оливковой кожей и тремя эскадрильями набитых напалмом новейших самолетов, снова здесь объявился, он, я чувствую, даст теперь всем твоим поклонникам сто очков вперед. Да он просто их всех сожжет! А потом скажет, что во всем виноват Вьетконг.

– Джилл, перестань издеваться надо мной. – Маренн посмотрела на дочь с укоризной.

– Разве я издеваюсь, мама? Напротив. Я тобой восхищаюсь!

– Он моложе меня на тридцать лет.

– Главное, что его самого это не особо смущает. И думаю, он тебе тоже нравится. Иначе бы ты не держала его фото на столе. Я как только вошла в твой кабинет, сразу обратила на него внимание. Удивляюсь только, почему Билл лишь сейчас объявился. Я почему-то думала, что он давно уже тут, рядом с тобой. Продолжаешь упрямо держать оборону, мама? Ну и зря. Вообще-то он парень красивый. – Джилл снова взяла фотографию в руки. – А раскосость, наверное, ему от деда-индейца в наследство досталась. В общем, мне он нравится. Черный как смоль, глаза – два огня. Нет, мама, Билл просто так от тебя не отстанет. – Джилл поставила рамку с фотографией на место. – Надо сдаваться, мама. По-моему, сдаться такому парню не только не грешно, но и приятно. Особенно если на «фантоме». Когда мы сегодня летели на вертолете, эти «фантомы» пронеслись мимо с таким грохотом, что я чуть не оглохла. А потом – бух, бух, бух!.. И внизу – море огня. Это просто фантастика, мама!

– Фантастика в том, Джилл, что подполковник Билл Смит на тридцать лет моложе меня, – задумчиво повторила Маренн. – И его отношение ко мне не укладывается у меня в голове.

– Мама, он сам тебе все в голове уложит. Даже без напалма. Ты, главное, не сопротивляйся. Просто отдайся, и все дела.

– Джилл, ты у меня сейчас схлопочешь, – погрозила ей пальцем Маренн. – Или отправишься в Париж, так и не приступив к работе с генералом Дэвидсоном.

– Чтобы я не увидела, как ты уступишь подполковнику Смиту? – не унималась Джилл. – Ловко придумала! Я – в Париже, Наталья – в рейде. Все шито-крыто. Нет, мама, так не честно!

– Джилл, не говори глупостей!

– А для чего тогда ты держишь его фотографию у себя на столе? А?

– Тебе пора спать, Джилл. Завтра рано вставать на службу, не забыла?

– Не забыла, мама.

Зазвонил телефон. Маренн сняла трубку.

– Госпиталь леди Клементины Черчилль, Маренн де Монморанси слушает. – И чуть не поперхнулась: – Билл?! Да, узнала. Здравствуйте. Да, я получила цветы, благодарю. Вы будете в Сайгоне уже завтра? Хорошо, рада буду с вами увидеться. Заодно и поздравить с повышением в звании и новым назначением… На ужин? – Маренн растерянно взглянула на Джилл, и та прижала ладонь к губам, чтобы на другом конце провода не услышали ее смеха. – Да, хорошо, я постараюсь. До завтра, Билл. – Она положила трубку.

– Что я тебе говорила, мама? – начала пританцовывать вокруг нее Джилл. – А ты не верила. Нет, нам точно до тебя как до Луны, мама! По сравнению с Биллом Смитом померк даже неотразимый Том Роджерс, с которым ты меня сегодня познакомила. Куда уж десантуре до «фантомщиков»?! У последних все четко: вжих, бах и – забомбить всех в каменный век. Три минуты работы – и Вьетконга как ни бывало! А дальше сиди и пей кофе на аэродроме под музыку «Роллинг Стоунз».

– Тебе не надоело надо мной издеваться, Джилл? – Маренн с улыбкой поцеловала дочь в лоб.

– Я тобой восхищаюсь, мама! Честно.


42

– Она была в этом номере? – Наталья вытянулась на постели, прижалась разгоряченным телом к Тому.

– Кто?

– Сюзанна.

Он отвернулся, взял со стола сигарету, чиркнул зажигалкой, затянулся. По номеру поплыл сладковатый запах табака.

– Нет, в этом не была, – ответил, помолчав. Повернулся лицом к Наталье. Продолжил, глядя ей прямо в глаза: – Была в другом. На соседней улице. Я останавливался там перед отправкой на прошлое задание.

– Когда я летала в «Рентген»-зону с Фаррисом? – Она провела пальцем по его густым, красиво очерченным бровям. Он взял ее руку, поцеловал.

– Она нашла меня сама. Я ей сказал, что встретил тебя. И полюбил. Ты это хотела услышать?

– Она долго была твоей любовницей?

– Зачем тебе это знать? – Том приподнялся на локте, стряхнул пепел. – Ну, допустим, долго. Я же говорил тебе, что мы давно не ладили с Эллис.

– Значит, она не солгала, когда сказала, что вас связывает очень многое. – Наталья откинулась на спину.

– Ты хочешь, чтобы это было не так?

– Мне все равно.

– Тогда забудь о ней.

– Мама мне посоветовала то же самое. – Наталья перевела взгляд на вращающийся под потолком вентилятор.

– Твоя мама – умная женщина.

– Только когда это касается нас с Джилл. Но не ее самой. – Она снова прижалась щекой к его плечу, он обнял ее, одновременно лаская волосы. – Я больше чем уверена, что мама вмиг потеряет всю свою хваленую рассудительность, как только на нее снова обрушится Билл Смит.

– Новый командир «фантомов»?

– Ну да, он самый, – добродушно улыбнулась Наталья. – Представляешь, он просто помешался на маме! Даже бросил из-за нее свою невесту в Штатах. Мама сделала все возможное, чтобы добиться его отъезда из Вьетнама, и в результате Смита послали на повышение квалификации. Он полгода учился в какой-то школе, а не далее как вчера я снова увидела его в Сайгоне. Пил с приятелями пиво, закусывая стейком. Значит, скоро и у мамы объявится…

– Меня это не удивляет, – усмехнулся Том.

– Почему? – покосилась на него Наталья.

– Если бы у меня не было тебя, я бы тоже приударил за твоей мамой. На нее достаточно один раз посмотреть, и…

– «Буду помнить вечно, мэм», – продолжила за него фразу Наталья. – Смит написал так на своей фотографии и подарил ее маме в день выписки из госпиталя. Его ведь сбили, он горел. По счастью, упал в реку, и это немного облегчило его участь. Но все равно было больше пятидесяти процентов ожогов кожи, нам привезли практически труп. Чудовищная интоксикация, никаких шансов на выздоровление. Но надо было видеть, как мама боролась за него! Он лежал весь в бинтах, как мумия, лишь изредка открывая свои черные раскосые глаза. Еще помню бесконечные капельницы. Я их ставила одну за другой и всякий раз боялась, что это последняя. Что больше он не очнется. А мама упорно продолжала его лечить и раздавать налево-направо распоряжения. И мы все – от санитаров до врачей – беспрекословно их выполняли. И даже он сам. Особенно когда уже осознал, кто его лечит. Мы все буквально роем вились вокруг него. Я старшая в смене, у меня в подчинении две дюжины медсестер, и вот мы все, посменно, не отходили от него ни на секунду. Мама так приказала. Да мы и сами хотели, чтобы он скорее пошел на поправку. Он всем нам почему-то нравился. Девчонки даже плакали тайком в коридоре, если ему вдруг становилось хуже. Красавец! Очень многие из них были влюблены в него по уши, но чтобы он посмотрел хоть на кого-то кроме мамы? – нет, такого не припомню. – Она закинула руку за голову. – Я, признаться, поначалу удивлялась. Девчонкам по восемнадцать – двадцать лет, и все хороши собой, а он только и делает, что на дверь смотрит: ждет, когда придет «леди доктор», как он маму называл. Билл даже во сне ее чувствовал: стоило ей к нему приблизиться, как он тотчас просыпался. Позднее, когда он уже начал ходить, они вдвоем подолгу гуляли на террасе. О чем говорили – не знаю, мама никогда не рассказывала, но наших госпитальных девчонок он по-прежнему не замечал – только маму. Письма от невесты шли потоком, буквально по письму в день, бедняжка словно чувствовала, что с ее женихом что-то не то творится. А он ей в ответ – два-три слова: ранен, болен, пока. Мне ее прямо до слез жалко было. Она даже хотела приехать, но ей почему-то не давали разрешения. Тогда мама настояла, чтобы Смит сам отправился в Штаты: сначала на долечивание, а потом на переподготовку. Надеялась, что он ее там забудет. Как бы не так! Он ее письмами оттуда завалил. Написал, что расстался со своей девушкой. Что хочет вернуться в Сайгон. Что подал три рапорта подряд, но из-за его тяжелого ранения их отклонили. Что в итоге он все-таки настоял на своем. Вообще-то мама знала, что Смит приедет, он предупредил ее об этом. – Наталья снова улыбнулась. – Только вот как она будет теперь от него избавляться, ума не приложу.

– А зачем от него избавляться? – Том уложил Наталью на себя, серьезно посмотрел ей в глаза. – Зачем, а?

– Но ведь у них тридцать лет разницы в возрасте! Роман между ними невозможно себе даже представить!

– С твоей мамой можно представить все что угодно. Она заводит.

– Я тебя сейчас пристрелю. – Наталья приставила палец к его виску, он рассмеялся. – Но ты прав конечно же, – она положила голову ему на грудь. – Я и сама знаю, что в маме есть что-то такое, чего не хватает ни мне, ни Джилл. Да и ни в ком другом я этого необъяснимого маминого свойства не замечала. Билла, например, она лечила так, как, наверное, святые воскрешают мертвых. Не мудрено, что он потерял голову. В маме очень много жизни, Том. Не той жизни, которая у всех других просто идет своим чередом, а той, которая побеждает смерть. А еще в маме очень много любви. Любви и к жизни, и к нам с Джилл, и ко всем, кто ее окружает, и к пациентам, которых она лечит. Думаю, она вылечивает их не лекарствами, а этой самой любовью. И они откликаются на нее. Я так не умею.

– Ты научишься, док, – он поцеловал ее в нос.

– Вряд ли, Том. Такому нельзя научиться. У мамы этот дар от природы, она родилась с этим. И потому ее все всегда любили. Мужчины по ней до сих пор с ума сходят. Даже тридцатилетние. Потому что она может запросто подарить любому жизнь. И ничего не попросить взамен. Совершенно бескорыстно. На самом деле, мы с Джилл думаем, – лукаво улыбнулась Наталья, – что мама и Билл Смит давно уже стали любовниками. И именно поэтому он порвал со своей невестой и примчался обратно в Сайгон. Да и она явно не торопится возвращаться в Париж. Продлила контракт, когда ее попросили, ни словом не возразив. Хотя обещала Джилл долго здесь не задерживаться. А Смит после выписки из госпиталя несколько раз катал маму на своем «фантоме», вот мы с Джилл и пришли к выводу, что в один из полетов они и стали любовниками. Только она никогда нам в этом не признается…

– Секс на «фантоме» – это здорово! Биллу Смиту можно только позавидовать.

– Да, нашей маме все нипочем, она все может. Не зря ее называют «настоящей разведчицей». Вот полетала с Биллом, поиграла с ним, а он влюбился по уши и с ума теперь по ней сходит. Но я не исключаю, что мама тоже в него чуть-чуть влюблена. Только грамотно и профессионально скрывает это, недаром ведь «разведчица». А вообще-то я точно знаю: ей нравятся мужчины, у которых из-за нее крышу сносит. Которым тоже все нипочем, как и ей. И когда они сверлят глазами мамину фигуру – а у нее фигура, в ее-то годы, – любая девочка позавидует! – она это конечно же видит, но вида никогда не подает. Наоборот, еще и приложит парой крепких фраз, чтобы парень думал, будто ей на него наплевать. А потом раз – и словно плотину прорвет. Один хорошо знавший маму мужчина говорил о ней так: молчит, мол, молчит, с виду вся холодая такая, а потом вдруг вспыхнет как спичка и – пожар.

– А ты, док, так можешь? – Том теснее прижал Наталью к себе.

– Нет, Том, у меня не получается. Она как-никак француженка, а я – до кончиков ногтей русская женщина. Хотя и живу в Париже уже целых пятнадцать лет. Наглядный пример: я безумно ревную тебя, а маму столь же безумно ревнует Билл. Когда тебя нет рядом, я думаю только о тебе. А она? Мне кажется, маме абсолютно наплевать, в кого стреляет Билл и чем – глазами или напалмом. Она и не вспомнит о нем, если он не придет вдруг к ней в условленный час. Или по крайней мере примет вид, что ее это совершенно не заботит. Но такого не случится. Он обязательно придет, да еще и раньше назначенного времени. И будет как мальчишка крутиться у дверей госпиталя в ожидании ее выхода, ее взгляда, ее приветствия… И не сводить с нее восхищенных глаз. А мама при этом будет выглядеть, пусть всего лишь внешне, совершенно равнодушной к нему. Нет, Том, мы с Джилл так не умеем. Такие способности, как у мамы, даются от природы, это точно.

– Я готов помочь тебе обучиться им. Хочешь?

– Очень. Я буду прилежной ученицей, Том. Обещаю.

– Тогда начнем…


43

Круглый помост с двух сторон был окружен пальмами, а с двух других – искусственными водоемами. В воде отражались развешанные по пальмам гирлянды из бумажных фонариков. Под протяжный вой дудок и ритмичные удары барабана четыре вьетнамки, облаченные в соответствующие маски и костюмы, изображали на сцене танец львиц.

Маренн пригубила пенящееся в бокале черного стекла шампанское, почувствовала сладковатый банановый вкус. Извлекла из лежавшей на столе пачки «Винстон» сигарету, Билл предупредительно поднес зажигалку. В течение этого мгновения Маренн исподволь оглядела его. Синяя летная форма, коротко подстриженные, черные как вороново крыло с серебристым отливом волосы, шоколадная загорелая кожа лица, красивые черные брови вразлет. Зрачки черных раскосых глаз заметно расширены. Видимо, от волнения. Мальчишка. Красавец. С ума от такого можно сойти.

– Билл, увидев вас сегодня, – проговорила она, прервав затянувшуюся паузу, – я невольно испытала гордость за себя и свою работу. Со мной такое нечасто случается, поверьте. – Маренн замолчала, он неотрывно смотрел на нее. Протянув руку, она коснулась кончиками пальцев его щеки. – Помню, когда-то здесь был глубокий шрам, а теперь от него и следа не осталось…

– Только благодаря тебе, Мэри.

– Фу, рыбный суп с ананасом! – Джилл поморщилась и недовольно стукнула по столу ложкой. – Я не понимаю, как вьетнамцы могут есть такую бурду! А их гигантские креветки? Таких я не видела и в Париже. Просто монстры какие-то из фильма ужасов! Хотя вообще-то я уже заметила, что запах у вьетнамских блюд отвратительный, аппетита совершенно не вызывающий, а вкус почему-то приятный. – Она тоже сделала глоток шампанского. Посмотрела на мать, потом на Смита. – Билл, а что означает выражение «забомбить в каменный век»? – Взяла сигарету.

– Вам это действительно интересно, мисс? – Он протянул ей зажженную зажигалку.

– Благодарю. Просто хочется услышать из первых уст, так сказать, – улыбнулась она в ответ.

– Тогда позвольте пояснить на примере, мисс, – внимательно посмотрел на нее Смит. – Буквально вчера мы провели операцию согласно как раз этому выражению. Проще говоря, тридцать шесть самолетов F-4 типа «фантом», базирующиеся на авианосцах и в Таиланде, нанесли удар по Ханою и Хайфонгу и таким образом «забомбили их в каменный век».

– По северянам? – удивленно вскинула брови Джилл.

– Да, мисс. Мы делаем это регулярно, чтобы они не дергались и не лезли к нам со своими советами. Ханой, Хайфонг, дельта реки Красная. Шестой набор.

– Что-что? – Джилл даже привстала на стуле.

– Это наша терминология, мисс. – Билл стряхнул пепел, улыбнулся.

С улыбкой он выглядел еще моложе. «И красивее, – подумала Маренн. – Ему очень идет улыбка. Впрочем, как и всем американцам. Для них улыбка – что-то вроде фирменного знака».

– Первый набор – самый южный. И далее к северу – вплоть до шестого, конечного. Последний набор – самый сложный в плане проведения в нем боевых операций. ВК переместили сейчас туда все свои зенитные ракеты, которые прежде были раскиданы у них по всей стране, обзавелись собственными МиГами, зенитной артиллерией, ракетными комплексами… Вчера мы летали на перевалочный пункт ВК: они перегружают там грузы с кораблей, чтобы везти их потом по железной дороге. Сначала вылетели на Хайфонг, но надвигалась гроза, и нам пришлось уйти на запасную цель. На Намдинь, третий по величине город в Северном Вьетнаме. Стоит на Красной реке. Через него проходят практически все железнодорожные пути к югу от Ханоя. Очень важное в стратегическом плане местечко. Вот на Намдинь мы и сбросили весь свой запас. Высота двенадцать тысяч футов, скорость пятьсот узлов. Было жарко, мисс. Море огня, смели все живое.

– По вам тоже стреляли? – спросила Джилл, затаив дыхание.

– Разумеется, мисс, – кивнул Смит. – ВК всегда используют против нас заградительный огонь. Еле успевали уворачиваться от их ракет, мисс.

– А вам не страшно летать, Билл… – Джилл запнулась, подбирая нужные слова, – …после того случая, когда вас сбили?

– Нет, мисс, – ответил он, ни на секунду не задумавшись. – Это моя работа. Каждый из нас, летчиков, знает, что может рано или поздно погибнуть. Мы подготовлены к любому развитию событий. Это правда.

– Джилл, а что, у генерала Дэвидсона закончились все документы и пресса Северного Вьетнама, которые требуют перевода на английский? – вмешалась в их беседу Маренн.

– Ты хочешь, чтобы я ушла, мама? – Джилл затушила сигарету, допила шампанское и промокнула губы салфеткой. – Я поняла тебя, мама. И без обид, честно. Вам надо поговорить наедине, я знаю. – Она поднялась.

Билл встал, отодвинул от стола ее стул.

– Просто Биллу скоро надо будет возвращаться на авианосец, а меня ждут в госпитале, Джилл, – мягко объяснила ей Маренн ситуацию.

– Да, да, конечно, я поняла, мама. Приятно было познакомиться, подполковник. – Джилл протянула Биллу руку.

Он легко пожал ее пальцы.

– Взаимно, мисс.

– Надеюсь, мы еще увидимся?

– Увидитесь, – ответила за него Маренн. – Ты сейчас на службу?

– Нет, мама, меня пригласили на праздник.

– Какой еще праздник? – удивленно воззрилась на нее Маренн. – Разве войну временно отменили?

– Завтра ведь День Благодарения, мама! – напомнила дочь.

– Ну так завтра же. А вы, как я понимаю, решили начать праздновать уже сегодня. А Вьетконг пусть немного подождет, да? Впрочем, чему я удивляюсь? Соединенные Штаты всегда умели воевать с комфортом. Билл, вам тоже на праздник?

– Мы на боевом дежурстве, мэм.

– Вот видишь, Джилл? И я на боевом дежурстве, у меня еще четыре операции запланированы на сегодня. А у генерала Дэвидсона, видите ли, праздник. Да уж, в разведке и контрразведке всегда умели устроиться лучше всех, этого у них не отнять.

– Я в такие тонкости не вникаю, мама, – равнодушно пожала плечами Джилл. – Генерал разрешил прийти, значит, приду.

– Ну, с генералом я спорить не буду, как можно? – улыбнулась Маренн. – Что ж, тогда я тебе тоже разрешаю, – милостиво кивнула она. – Только помни, о чем я тебя просила: никаких таблеток и сигарет с особым запахом! А то этого добра тут в избытке, и желающие угостить всегда найдутся.

– Мама, ну сколько можно?! Я давно уже не ребенок!

– Надеюсь.

– Все, я убегаю, мама, пока, – Джилл наклонилась и чмокнула Маренн в щеку. – До свидания, Билл.

– До свидания, мисс.

– Желаю успешно забомбить ВК в каменный век, как говорит наш генерал.

– Постараюсь, мисс, – рассмеялся Смит.

Джилл оставила их одних. Вместо танцовщиц на украшенную фонариками сцену вышли борцы. Пару минут Маренн смотрела на них, забыв о дымящейся между тонкими длинными пальцами сигарете. Потом повернулась к Биллу, отбросила длинные волосы назад.

– Зачем ты это сделал, Билл? – спросила, чуть наклонившись вперед. – Я же просила тебя…

– Меня сюда назначили.

– Я не о Вьетнаме. О Лайзе. Ведь я же писала тебе, что между нами все кончено.

– А я покончил со всеми другими. Со всеми, кроме тебя, – сказал Смит приглушенно, тоже наклонившись к ней. – Зато теперь я совершенно свободен. В моей жизни осталась только ты, Мэри. – Он положил свою руку поверх ее.

Золотого кольца, подаренного ему невестой во время помолвки, на пальце больше не было. И даже следа от него. Значит, давно снял.

– Сколько Лайзе лет?

– Это имеет значение?

– А сколько лет мне?

– Это имеет значение? Я приехал, чтобы быть рядом с тобой.

– А я думала, чтобы забомбить в каменный век вьетнамцев, – улыбнулась кончиками губ Маренн.

– Это второстепенная причина. – Он крепко, но нежно сжал ее пальцы, и она почувствовала, как от волнения запершило в горле. – Мы очень давно не виделись, Мэри, я соскучился. Пойдем. Мне ведь и впрямь нужно будет скоро возвращаться на авианосец.

– Куда? – Маренн беспомощно уставилась на стоявшую перед ней тарелку.

– В самолет.

– В самолет?! – мгновенно забыла она о тарелке. – Но вам же запрещено садиться здесь, прямо на территории!

– Может, кому-то и запрещено. Но не мне. Пойдем, Мэри. – Смит встал и потянул ее за руку. Бросил деньги на стол, даже не заглянув в счет.

Она молча последовала за ним. Хотя должна была сказать «нет». Должна была. Но не сказала.


44

Маренн прижалась лбом к его разгоряченному шоколадному плечу, покрытому мелкими бусинками пота. Он все еще был в ней, и эта близость наполняла ее ощущением невероятного блаженства. За спиной, на приборной доске истребителя, мигали и поблескивали разноцветные индикаторы и датчики. Неожиданно включилась рация.

– Ястреб-1, Ястреб-1, вызывает Голубь-6.

– Говорит Ястреб-1. Голубь-6, слушаю вас. – Чуть приподнявшись над ней, Смит взял наушник, щелкнул переключателем.

– Билл, «сапоги» застряли на побережье, просят долбануть по минометной площадке, квадрат 3Д. Там гуки засели в кустах.

– 3Д? – Билл подтянул к себе карту. Маренн хотела отстраниться, но он удержал ее: – Тс-с. – Взглянул на карту. – О, кей, сейчас устроим, Сэм.

– Отлично, Билл.

– Я… – прошептала Маренн, но Смит накрыл ее рот свободной рукой и поцеловал в висок.

– Тихо. Ты мне не мешаешь. Даже наоборот. – Снова переключил рацию. – Ястреб 2–4, говорит Ястреб-1.

– Ястреб-1, идем на боевом. Какая цель?

– Зачистите опушку, квадрат 3Д. Сбросьте все, что есть в наличии, действуйте всеми экипажами.

– Вас понял, Ястреб-1.

– Действуйте.

Рация мигнула и отключилась. Билл опустил наушник, с нежностью прижал голову Маренн к своему телу, начал покрывать поцелуями волосы. Она в ответ целовала его упругий шоколадный торс, опускаясь все ниже и чувствуя, как у него напрягается каждый нерв. Снова включилась рация. Маренн вздрогнула и подняла голову.

– Ястреб-1, говорит Ястреб-4, мы атакованы МиГами! Один заходит мне в хвост.

– Без паники, Ястреб-4. – Смит накрутил волосы Маренн на мускулистую руку и, настойчиво потянув их вниз, снова опустил ее голову к своему паху. – Маневрируй, сбавь высоту! – Щелкнул рацией. – Ястреб-3, посмотри, кто там сел Джиму на хвост. Поддай ему «Спэрроу» и отправь отдыхать на дно залива.

– Сэр, дистанция для «Спэрроу» маловата.

– Лупи, не трусь, он тоже так думает. Не жди, пока он откроет заградительный огонь. И сразу выходи на разворот со снижением. Меняй курс, уходи на вираж, быстро, быстро. Много думаешь, малыш.

– Есть, сэр. Сэр, он горит!

– Отличный выстрел, мальчик. Молодец.

Рация отключилась. Смит бросил наушник на дно кабины. Выгнувшись назад, застонал сквозь зубы. Маренн подставила лицо под брызнувшую на нее сперму, одновременно облизывая губы и водя пальцем по щекам.

– Ты колдунья, Мэри! – Он обхватил ее за плечи, рывком подтянул к себе, приник страстным поцелуем к губам, с силой сжал груди. – Только ты так можешь! Только ты…

– Я знаю, – с трудом перевела дух Маренн.

– И ты хочешь, чтобы я от тебя отказался? После такого?..

– Ну раз уж нам не довелось…

– Молчи! – Он неистово целовал ее плечи, грудь, живот. Потом прижал к себе так, словно хотел растворить в собственном теле. Но вскоре нехотя отстранил. – Все, Мэри, мне пора лететь. – Отвернулся, потянулся за одеждой. – Ключи в джипе. Доберешься сама?

– Конечно. – Она быстро оделась, застегнулась.

Прощальный поцелуй.

Билл открыл кабину, Маренн спрыгнула сперва на крыло, потом на землю. Отъехав на приличное расстояние, притормозила и оглянулась. Разогнавшись по полосе, «фантом» стрелой взмыл в небо. Она откинулась на спинку сиденья, тело все еще горело от его ласк. Она не хотела этой близости, но не смогла отказаться. Опять не смогла. И уже не сможет, наверное.

Маренн опустила зеркало, взглянула на себя. «Стыдно, Мари, стыдно! Ты отняла жениха у двадцатилетней девушки, которая теперь плачет, наверное, день и ночь. И еще неизвестно, сможет ли вообще когда-нибудь оправиться от столь сильного психологического шока. Почему ты согласилась? Почему, сказав двадцать раз нет, в двадцать первый промолчала? Стыдно, Мари. Стыдно».

Она подняла зеркало. Взглянула на часы. Повернула ключ зажигания.


45

Джилл сидела у нее в кабинете.

– А что, праздник уже закончился? – спросила Маренн, стараясь за ноткой удивления в голосе скрыть смущение.

– Генерала вызвали на какое-то совещание, и он приказал всем разойтись.

– Ах, значит, война все-таки продолжается. И даже в разведке с контрразведкой. – Маренн подошла к столу, бросила взгляд на фотографию Билла, смутилась еще больше. Усилием воли совладав с чувствами, повернулась к дочери. – И как прошел праздник? У тебя грустный вид. Тебе там не понравилось?

– Вообще-то было весело, мама, – Джилл забралась с ногами на диван, – просто какие-то придурки постоянно кололись в туалете героином.

– О чем я тебя и предупреждала. – Маренн вздохнула. – К сожалению, наркотики здесь – повальная беда. Несмотря даже на принятые в стране строжайшие меры по их искоренению. Когда я приехала сюда в первый раз, вообще был полный мрак. Я просто в ужас пришла! В Германии о подобном и помыслить было невозможно! А тут даже санитары в госпиталях – почти сплошь наркоманы. Отовсюду только и слышалось: морфий, героин, марихуана… Солдаты умирали уже не столько от ран, сколько от передоза. Либо от банальной простуды, поскольку из-за пристрастия к наркотикам их организм уже не мог сопротивляться инфекции. Санитары кололи солдат, а те – их. И так по кругу. Не выдержав, я обратилась к командованию с просьбой предоставить мне более широкие полномочия. Отказа, к счастью, не последовало, и теперь во всех подконтрольных мне госпиталях с наркоманией покончено. Наркотики находятся под жесточайшим моим контролем, новых санитаров я тоже набирала лично и очень серьезно проверяла каждого. Правда, в основном вызвала сюда своих – из Франции и из Чикаго. Тех, в ком была уверена на сто процентов. Но если в отдельных госпиталях ситуацию мне удалось преломить кардинально, то в войсках, к сожалению, употребление этой дури по-прежнему процветает. А здесь у меня нет таких широких прав, какие предоставлял мне для наведения масштабного порядка рейхсфюрер. Это Америка, а не рейх, Джилл. Увы. Тут, например, солдаты запросто сбегают из армии, потому что им, видите ли, надоело служить, и слоняются потом по Сайгону, а их никто даже не ищет. На мой взгляд, дисциплина у американцев очень слабая. Но они считают ее нормальной. Вот и приходится почти ежедневно сталкиваться с ломками у солдат и другими подобного рода проблемами. Потому я так часто и призываю тебя к осмотрительности. Хотя, если честно, мне было бы гораздо спокойнее, если бы ты вернулась в Париж.

– Не переживай за меня, мама, я все понимаю. Объясни мне лучше другое… – Джилл подошла к столу, машинально взглянула на фотографию Билла, повернулась к матери. – Как ты думаешь, мама, а за что, за какие идеалы или интересы Америка сражается здесь, во Вьетнаме?

– Странный вопрос. Не ты ли совсем недавно в этом же кабинете проповедовала, причем весьма патетически, массовый «крестовый поход» против коммунизма? Или к сегодняшнему дню в твоих взглядах что-то изменилось?

– Не то чтобы изменилось, мама, – задумчиво проговорила Джилл, – просто я впервые увидела вьетнамцев вблизи. И мне вдруг стало ясно, за что́ именно воюют здесь американцы. Хотя не думаю, что они сами осознают это до конца.

– Джилл, да что с тобой стряслось? Я не узнаю тебя! Раньше тебе подобные мысли и в голову не приходили! Не припомню, чтобы ты спрашивала фюрера, с какой целью он начал войну…

– Во-первых, я с ним не так уж часто и общалась, мама, чтобы о чем-то спрашивать, – улыбнулась Джилл, – как-то все больше с Вальтером. А во-вторых, в ту войну я была совсем еще несмышленой девочкой. И потому полной дурочкой.

– Последнего я в тебе не замечала. – Маренн погладила подсевшую к ней дочь по волосам. – И Ральф, думаю, тоже.

– Я говорю серьезно, мама. Тогда я даже не задумывалась над тем, что происходит в мире. Просто делала свою работу, и война меня как бы не касалась. До тех пор, правда, пока не погиб Штефан, пока не погибли Ральф и фрау Ирма. Пока большевики не сровняли с землей мой дом, мой любимый город, пока и вовсе не поделили его на части. После всего этого я начала задумываться о том, что такое война, но спросить о причинах ее возникновения было уже не у кого: после падения Берлина фюрер, как ты знаешь, свел счеты с жизнью.

– И к какому же выводу ты пришла здесь, дорогая? Выпьем кофе? – Маренн наконец прониклась серьезностью настроя дочери и, выйдя из-за стола, сама направилась к кофеварке. – За что же воюют американцы во Вьетнаме? Допускаю, что ты и впрямь поняла больше, чем они сами.

– Думаю, так оно и есть, мама. Ведь их же не было в Берлине в апреле сорок пятого. Даже теперешних генералов, которые в конце той войны были, наверное, лейтенантами или, от силы, майорами. Они пришли в Берлин, когда самое страшное там уже закончилось. Они пришли к разорванному на куски трупу и не видели, как его на эти куски рвали. И вот сейчас мне кажется, мама, что эта война – продолжение той, которая тогда так и не закончилась. Ее лишь приостановили на время, а теперь она разразилась с новой силой.

– Пожалуй, зерно истины в твоих рассуждениях присутствует, – одобрительно кивнула Маренн. – Продолжай, Джилл, я слушаю тебя с большим интересом.

– Но это война не с большевизмом или коммунизмом. И не за раздел сфер влияния. Война идет за будущее белой расы, мама! Соединенные Штаты – единственная уцелевшая после той войны мощная держава представителей белой расы! Да и как иначе? Германия разгромлена, Франция унижена, Англия изолирована, об Италии вообще лучше не вспоминать… Потомки Чингисхана, придя с востока, подмяли под себя половину Европы, мама! Вот и осталось уповать только на Штаты, связывать с ними надежды на лучшее будущее. Но американцы уже надрываются здесь, я успела это и понять, и почувствовать. Им очень трудно, мама. Потому что у себя за спиной они видят сплошное предательство. В виде насаждаемых коммунистами многолюдных демонстраций, протестов в прессе, бесконечных баталий в ООН… Политики вкупе с журналистами сами рубят сук, на котором сидят! Кто, если не они, распространяют здесь наркотики и губят молодых американских солдат еще до того, как те успевают попасть под прицел ВК? Это они – пресловутая Пятая колонна и разные преступные кланы, в том числе политические, – везут сюда всякое дерьмо, причем из той же самой Америки. Мы сами уничтожаем себя, мама!

– Вынуждена согласиться с тобой, Джилл. Как бы это ни было прискорбно. Вот, держи, – Маренн поставила перед дочерью чашку с кофе, взяла вторую, для себя, и снова села за стол.

– Спасибо, мама. Теперь я воочию увидела вьетнамцев, о которых раньше только слышала. И убедилась, что они отнюдь не такие несчастные, какими их выставляют для мировой общественности профсоюзные и коммунистические активисты. Уинстон поступил правильно, поддержав Эйзенхауэра. Мне хватило поприсутствовать на нескольких допросах, чтобы понять: вьетнамцы – это настолько агрессивная и фанатичная нация, что дай им с китайцами волю, и не мы их, а они забомбят нас в каменный век, из которого мы уже никогда не выберемся. Вместе с нашими Бетховеном, Брамсом, Леонардо и Боттичелли, на которых им наплевать. Вьетконговцы лишь прикрываются коммунизмом, мама, чтобы качать деньги из Советов и иметь поддержку со стороны Китая. Коммунизм – это вообще величайший обман! Это тот самый «шестой набор», о котором сегодня говорил Билл Смит. Непонятно, что на самом деле собой представляет, но искоренять его нужно безжалостно и беспощадно. До полного уничтожения. Я заметила, мама, что ВК нисколько не озабочены независимостью своей родины, но нас, белых людей, они при этом ненавидят. Американцев, французов, немцев – всех в равной степени. Им наши национальности без разницы. Ненавидят просто за то, что мы не такие, как они. За то, что мы белые, а они желтые. И в их понимании белое должно исчезнуть, уступив место только желтому. Так что война идет не на жизнь, а на смерть, и Вьетнамом она не закончится. Потому что по большому счету – теперь я уверена в этом, мама! – война идет за гуманизм. За его право на существование вообще. Гуманизм же присущ только людям белой расы. А азиаты лишены его природы. Они звери, мама. Ими движет инстинкт диких животных.

– Инстинкт расправы над чужаком? – уточнила Маренн. И тяжело вздохнула. – Если бы только над чужаком, Джилл. К сожалению, ненависть к белым людям заставляет ВК убивать даже собственных детей. Тех, которым американские врачи сделали необходимые прививки. А Натали рассказывала, что если в какой-нибудь деревне, куда она заходила с отрядом Тома, кто-то из местных жителей осмеливался позволить себе проявление хотя бы намека на симпатию к американцам, того потом зверским способом убивали, а саму деревню сжигали. Вставшие под знамена коммунистов ВК угнетают соотечественников неизмеримо больше, нежели угнетали когда-то их самих плантаторы-французы. Те хотя бы давали своим рабам образование, старались приобщить их к европейской культуре. А эти запугивают, свирепствуют и отнимают все до последней крошки, обрекая мирных жителей на голод. С теми, кто осмелится проявить недовольство, не церемонятся – кишки наружу, и весь разговор. В наш госпиталь привозили нескольких таких вьетнамцев. С распоротыми животами и полностью отсутствующими внутренностями. Самое страшное, что помочь такому человеку уже ничем нельзя, а умирает он не сразу. Еще долго и мучительно корчится от нестерпимых болей… Столь изощренному азиатскому зверству позавидовал бы, пожалуй, даже мой давний оппонент доктор Менгеле. А уж с женщинами ВК вытворяют такие мерзости, что о них и говорить-то страшно. Особенно же ненавидят учительниц. Жившие здесь раньше французы часто посылали молодых вьетнамок в колледжи, чтобы они потом преподавали разные науки в родных селах. Вот с этими-то учительницами вьетконговцы и расправились в первую очередь, когда дорвались до власти. Из чего следует, что знание – главный враг для ВК. Потому они и выжигают его прямо на корню…

– Мама, но что же с нами будет, если они одержат верх?!

– Если они и одержат верх, то лишь благодаря поддержке России и Китая. Вот те и стараются подорвать авторитет Штатов, развернув в мире невероятную по масштабам пропаганду. Рисуют американцев насильниками и агрессорами, скрывая истинное лицо вьетнамцев и представляя их исключительно жертвами. Коммунисты это умеют. Особенно те, что живут в Советском Союзе. Эти уже давно научились обманывать весь мир, ловко скрывая то, что происходит в их собственной стране. А после крушения рейха они получили такое влияние в мире, о котором прежде и мечтать не могли. На руинах рейха они обрели могущество, провозгласили себя самой сильной державой и теперь диктуют миру свои желания. И если Америка потерпит во Вьетнаме поражение, это сильно пошатнет ее позиции в мировом сообществе. От войны она ослабеет, а коммунизм, напротив, окрепнет. И тогда нам с тобой, Джилл, придется бежать из Парижа, как когда-то из Берлина. Ибо из Франции нас просто вышвырнут какие-нибудь активисты вроде Мориса Тореза. А судя по тому, что былой боевой дух американцев постепенно угасает, мы снова приближаемся к обстановке апреля сорок пятого года. Но на этот раз вал пирующих победу коммунистов сметет нас окончательно. Если они победят, конечно. Но ведь мы с тобой не сдадимся, верно? Помнишь слова, которые мы твердили как молитву в Берлине, когда русские стреляли прямой наводкой по правительственному кварталу? – Маренн встала, подошла к дочери, обняла, прижала ее голову к себе. – «Мы выстоим, и нас не сломают». Вспомнила? – Джилл грустно кивнула. – А раз они нас не сломают, значит, рано или поздно сломаются сами. – Маренн добавила голосу оптимизма: – Они непременно сломаются, Джилл! Даже если мы проиграем им Вьетнам. Мы выстоим, и наша стойкость когда-нибудь сломает им хребет. Даже если они утроят свои силы.

– Уинстон тоже говорит: «Что нас не сломает, то сделает нас сильнее». – Джилл подняла голову, улыбнулась.

– Он знает, что говорит. И я ему верю.

– Я тоже, мама. Я верю и ему, и тебе, и Биллу Смиту, и всем десантникам из «Тигриной стаи». И готова отдать за нашу победу хоть всю кровь, хоть даже жизнь. И я рада, что мы снова вместе. И что противостоим одному противнику. Который каждой своей победой на самом деле приближает собственный конец. Потому что зло само себя уничтожает. Так ведь, мама?

– Так, Джилл, так. Это вечная правда жизни. И мы все на нее уповаем. И по мере сил и возможностей за нее боремся… Что же касается Пятой колонны, – Маренн снова вздохнула, – то ее нынешняя деятельность напоминает мне действия коммунистов разных стран в Первую мировую. Они тогда сновали по всем окопам, разваливая фронт и подталкивая собственные страны к поражению. Они в совершенстве овладели наукой призывов к братаниям, к борьбе против генералитета и эксплуататоров, к сдаче городов и целых стран. А потом грели руки на чужих бедах и нищете. И я сейчас как никог да понимаю своего отца, маршала Фоша. Тот момент из его жизни, когда он приказал развернуть пушки и расстрелять эту самую Пятую колонну, невзирая на то, что она состояла из его собственных солдат. Зато Франция тогда победила. Признаться, я и сама сейчас с удовольствием расстреляла бы всех, кто занимается в армии провокационной коммунистической агитацией. Всех тех, кто вынуждает солдат, исполняющих свой долг и приказы командиров, чувствовать себя убийцами и ублюдками, а дезертиров и предателей возносит до небес…


46

– Как считаете, мэм, мы не заблудились? – Старший санинструктор Стивен Клайд пошатнулся, оступившись, и Наталья поддержала его под локоть.

– Осторожнее, Стивен. Я думаю, что нет.

– Мы идем уже так долго, что, наверное, давно дошли до Лаоса.

– Все может быть.

– Уайли, – донесся до них голос Роджерса, – запросите корректировочный снаряд!

– Слушаюсь, сэр.

– Вот сейчас все и узнаем, – утешила Наталья Стивена.

Они шли уже шестой день подряд, уходя все глубже в джунгли и оставляя после себя сейсмические датчики, необходимые бомбардировщикам Б-52 и «ганшипам» для нанесения более точных ударов. Шли, регулярно сверяясь с разведданными и то и дело обнаруживая тайные объекты ВК, призванные обеспечивать пополнение партизанских отрядов продовольствием и вооружением. Такие объекты подлежали немедленному уничтожению.

– А наворочали ВК тут немало, – усмехнулся, обгоняя Наталью, лейтенант Тоберман. – Удобно им: в такой растительности черта с два что найдешь. Хоть наши здесь и поработали, а дел еще непочатый край…

На пути часто встречались участки, обработанные дефолиантами: сожженные, обугленные и полностью лишенные листвы стволы деревьев, трупы животных и птиц. Их обходили, используя специальное снаряжение, ибо химия еще витала в воздухе.

– У ВК тут склады подземные размерами с аэродром, – откликнулся на реплику Тобермана Джонс. – И все, поди, пробиты в горной породе вручную. Сам видел дороги в две полосы, которые прямо от вершины горы прорублены. Вот ведь до чего упорные эти азиаты! Прямо как муравьи: грызут все подряд, и ничто их не берет – ни химия, ни бомбы, ни страх. А с виду – тишь да гладь: ни души кругом, только птички чирикают. Зато как запрокинешь голову, да как приглядишься к верхушкам деревьев – а у них там целый город из шалашей! Да их тут бомбить – не перебомбить, у нас зарядов не хватит…

– Корректировочный снаряд, сэр!

– Отлично. – Майор Роджерс взглянул на карту. – Да, мы почти достигли границы Вьетнама с Лаосом.

– По данным разведки, у них тут где-то нефтепровод протянут, – сказал Тоберман. – Чтобы было чем заправлять машины, которые как раз по этим горным дорогам шпарят от дядюшки Хо к ВК.

– Ликвидируем. А еще нужно обследовать устье реки и ее притоки на предмет устройства здесь наводнения. Чтобы перерезать им возможность пользоваться дорогой через эти перевалы.

– Сэр, обнаружен вход в пещеру, – подбежал к майору рядовой Скрыпник. – Тщательно замаскирован.

– Кинлок, проверьте на предмет взрывчатки!

– Есть, сэр.

Вскоре саперы сообщили, что мин нет, все чисто.

– Странно даже… Ну что ж, взглянем.

– Ничего себе магазинчик! Здесь можно неплохо прибарахлиться, сэр.

– Ничего не трогать!

Вслед за Роджерсом и Тоберманом Наталья вошла в пещеру. Та поражала своими размерами: один лишь тоннель имел ширину с футбольное поле! Так что по нему запросто могли ездить даже грузовики. Пещера оказалась подземным складом, доверху набитым американским снаряжением: ботинками, полевой формой, пончо, касками.

– Да этим добром целую армию экипировать можно! – присвистнул Тоберман. – Во, гады, сколько всего понатырили. Сэр, – повернулся он к Роджерсу, – да у ВК наших вещей больше, чем у нас самих!

– Вижу.

– А мне на днях вертолетчики жаловались, что им тропической формы не хватило. А тут вот кто, оказывается, ее прибрал.

– Вопрос не в том, кто прибрал, а в том, кто отдал или продал, – нахмурился Роджерс.

– Да уж, наши интенданты те еще сволочи, – сплюнул Скрыпник. – Мы вот с Джонсом в Сайгоне в увольнении как-то были, так нам номер выдали – х… одна. Пауки, разная другая дрянь всюду ползает. А напротив нас второй лейтенантик обосновался, военным риэлтором нам представился. Правда, сам он в этом номере не жил – наверняка гостиницу покруче нашей себе подыскал, здесь он просто склад устроил. Увидел наши нашивки с тиграми, и давай подмазываться: наслышан, мол, ребята, о вас, славно чарликов утюжите… А у нас, дескать, работа скучная… А сам в накрахмаленную форму одет и ботиночками новенькими сверкает. Мы с Джонсом, только из джунглей вылезши, – дрань по сравнению с ним. Ботинки уже чуть ли прямо не на ногах сгнили… А франт этот дверь своего номера-склада перед нами распахнул, чтобы побахвалиться, наверно. Смотрим, а у него там одних только комплектов формы – двенадцать штук. Ботинок вообще туча. Я его спрашиваю: вам выдали столько? Он говорит: да, попросил и выдали. Так, может, сэр, – усмехнулся Скрыпник, – гуки тоже попросили кого надо?

– Похоже на то… Все, ставим датчики и даем координаты на бомбовый удар. Пора прикрыть эту лавочку.

– Сэр, а может, лучше транспортник вызвать и все добро обратно в армию отправить? – робко предложил Скрыпник. – Вещи-то ценные, пригодятся еще…

– Что?! – резко повернулся к нему Роджерс.

– Молчу. Прошу прощения, сэр.

– Вот так-то лучше. Скорее всего, – высказал майор догадку, – по пути на юг этот схрон у ВК последний. Здесь их подразделения экипируются перед переходом через границу. Что-то из снаряжения им продали с баз наши воры-интенданты, что-то они прикупили на черном рынке…

– Совершенно новое снаряжение, сэр, даже лучше, чем у нас, – возразила Наталья. Увидев справа от себя контейнеры с красными крестами, подошла к ним. Начала перечислять вслух: – Передвижной госпиталь в полной комплектации, приемно-сортировочный блок, операционный, реанимационный, перевязочный, лабораторно-диагностический… Операционный модуль для проведения трех операций одновременно под общей анестезией. Фантастика! – повернулась она к подошедшему к ней Тому. И продолжила, переходя от ящика к ящику: – Специальное оборудование для проведения нейрохирургических операций, акушерский модуль для работы с населением… Передвижные палаты на сорок человек – штук пять, не меньше. Кислорододобывающий комплекс, электростанция, холодильник для хранения лабораторного материала… Мобильный морг для размещения и содержания в нем двадцати тел одновременно… Модуль приготовления и приема пищи, душевые кабины… Комната отдыха… – Наталья снова повернулась к Тому и убежденно произнесла: – Все наше, сэр, армейское. Причем самое новейшее оборудование, не так давно доставленное из Штатов. Подобными госпиталями, кстати, оборудованы далеко не все дивизии. Например, у нас, в сто первой, он есть, а Фаррис, полагаю, такого и в кино не видел. У него все оборудование старое, чуть ли не сорок четвертого года выпуска. Наверное, со времен высадки в Нормандии сохранилось. Лекарства, и те просроченные. Я даже составила рапорт в связи с этим. А у гуков, смотри-ка, – обвела она рукой нагромождение ящиков, – все есть. Разве можно украсть такое количество оборудования, сэр? Уверена, что нет. Просто кто-то сделал на войне бизнес.

– Похоже, ты права, док, – хмуро кивнул Том. – Одного не могу понять: как полуграмотные ВК собирались всем этим пользоваться? Впрочем, теперь уже не попользуются… Уайли, – крикнул он, – координаты передали?

– Так точно, сэр. Сказали, что «ганшипы» уже вылетели, скоро будут над целью.

– Все, уходим. – Том взял Наталью за руку, потянул за собой к выходу из пещеры. – Нас ждет нефтепровод, а его еще нужно найти…

– Не знаю как вы, а я до сих пор так и не понял, как у ВК аппарат власти устроен, – признался Тоберман, когда отряд уже спускался к реке. – Что хоть собой представляют эти их «комитеты»? По-моему, совершенно непостижимая для наших умов структура. Уж сколько я этих вьетконговцев допрашивал – не сосчитать! И ни один из них ничего не смог мне внятно объяснить. Понял только, что у них нет какого-то одного человека, который все держал бы под своим контролем. Любые вопросы по выработке политики ВК вроде бы решают всем скопом, сообща. Личной ответственности никто и ни за что не несет. Вот «группа проработки» – что это такое? Говорят, сам Мао Цзэдун это название придумал…

– Ты меня спрашиваешь? – усмехнулся Том. – Лучше вон у дока спроси, – он кивнул на Наталью. – Она у нас из России, так что должна о «комитетах» знать.

– Мэм из России?! – от удивления Тоберман даже сдвинул каску на затылок. – Никогда бы не подумал. Я полагал, что «де Голицин» – французская фамилия.

– Это она стала французской, Джек, – сдержанно улыбнулась Наталья. – А раньше была русской. Правда, еще раньше, в XIII веке, – немецкой: «фон Голицин». Предки мои из Литвы родом, в Россию уж потом переселились. А что до «комитетов», Джек, то лично я всегда старалась держаться подальше от них, поэтому, как они работают, не знаю. Только с одним комитетом против своей воли приходилось сталкиваться – с Комитетом государственной безопасности СССР. Правда, в те годы он по-другому назывался, НКВД, но ни о каком коллективном принятии решений там и речи быть не могло, это точно. Военная структура.

– Я давно слышал, что русские женщины – очень красивые. И вот теперь убедился в этом, мэм.

– Из меня образчик русской красоты неважный, Джек, – улыбнулась она в ответ на его непритязательный комплимент. – Во мне столько разных кровей намешано, что от славянской, наверное, не больше капли осталось. Так что я скорее и впрямь француженка. Благо французские графини и маркизы часто с моими предками браками сочетались. Вот и мне перепало.

– Славянки все толстые, Джек, и грубые, – рассмеялся Том. – Я в сорок пятом видел нескольких в Германии. – Так твоя Пэтти по сравнению с ними – пушинка. А славянки курят вонючие папиросы и ходят в здоровых, с мужской ноги, сапожищах. Зато бюст у них – во! За километр увидишь. Раньше даже, чем успеешь лицо рассмотреть. Так ведь, док? – Он лукаво взглянул на Наталью.

– Не знаю, сэр, – сухо пожала она плечами. – Я разных видела.

– Сэр, – подбежал рядовой Коннорс, – впереди, у деревни Шун-хе, замечено передвижение противника!

– Выдвигаемся туда. Всем соблюдать осторожность. Языками не трепать. Все смолкли!

Разговоры мигом прекратились. До деревни добирались скрытно, но идти пришлось по воде, которая местами поднималась выше колена.


47

– Стоп! – Остановившись у просеки, Том посмотрел в бинокль. – Тоберман! Развернуться в боевой порядок!

– Слушаюсь, сэр.

Деревня располагалась на сравнительно открытой местности. С трех сторон ее окружали рисовые чеки, а с четвертой, дальней, вздымались крутые холмы, покрытые густыми зарослями. Деревня приютилась как раз у подножия одного из них. Вокруг царило безмолвие.

– Гуки уже знают, что мы здесь, – шепнул Наталье стоявший рядом с ней Джонс. – Затаились просто.

– Тоберман, два взвода в первом эшелоне, один в резерве, интервал – две руки, винтовка под мышкой, стрельба на ходу.

– Слушаюсь, сэр.

– Док, санинструкторы и радисты – сзади. Вперед.

– Никогда еще не видела боя в развернутом строю, – от волнения у Натальи перехватило дух.

– Это красиво, мэм, – заверил ее Джонс.

– Но опасно.

– Не волнуйтесь, мэм, гуки быстро обсерятся.

Развернувшаяся перед глазами картина и впрямь выглядела впечатляюще. Почти как в кино. Повсюду вспыхивали облачка серого дыма, и Наталья не сразу сообразила, что это минометный огонь. Десантники шли сквозь него, рассыпавшись по одиночке. Разрывов снарядов она не слышала. Возможно, от захлестнувшего с головой волнения. Во всяком случае, ей казалось, что она стоит в полной тишине. Никто не падал, и это тоже казалось странным.

На деревню надвигались как бы охватом с флангов.

– Разбиться на три взвода! – услышала наконец Наталья голос Роджерса. – Док, Уайли, сюда! За первым взводом!

Передовая линия приблизилась к дороге, вдоль которой тянулись деревья. Сразу за дорогой виднелся старый фундамент разрушенного жилого дома. Дальше, перпендикулярно дороге, простиралось большое перечное поле с бамбуковой полосой по краю. Когда пересекли дорогу и вышли в поле, Клайд доложил:

– Мэм, рядовой Хит из первого взвода ранен. Только что.

– Сэр, левый фланг гасят. По полной программе, – услышала она сзади голос Тобермана. – Прижали к земле.

– Возьмите носилки, Стивен, – распорядилась Наталья.

До раненого пришлось добираться ползком, огонь действительно был плотный. Хит неподвижно лежал на перечном поле. Его товарищи залегли там же, но приказа открыть ответный огонь им пока не поступало.

– Еще один раненый, мэм. Тоже из первого взвода.

Стало ясно, что первому взводу достается на полную катушку.

Погрузив Хита на носилки, Наталья и Стивен поволокли их по земле, снова передвигаясь ползком. Следом за ними второй санитар и солдат таким же образом тащили носилки с другим раненым. Когда достигли ближайшего укрытия, высокого дерева с широким круглым стволом, Наталья распрямилась. Взяла руку Хита – пульс был слабый, частый. Вся левая часть обмундирования промокла от крови. Хит хрипел и стонал.

– Осколок в бедре, – объявила она. – Разрежьте униформу, Стивен, и вколите морфий, а я сделаю перевязку и остановлю кровь. – Крикнула в сторону: – Вызывайте вертолет, Уайли!

– Постараюсь, мэм. Вот только связь здесь препаршивейшая.

Наталья направилась было ко второму раненому, но едва отошла от дерева, как санитарная сумка… взорвалась у нее прямо в руках. Наталья отпрыгнула назад за дерево, сердце бешено колотилось.

– Ничего себе, – присвистнул Стивен и с помощью прутика подтянул остатки сумки к себе. Осмотрел их. – Всего одна пуля, мэм, но вошла в самый центр. Гук вам явно в спину стрелял, однако в последний момент вы повернулись к нему боком и сумку чуть приподняли. Вас спас цинковый ящик со шприцами, мэм.

– Впереди снайпер! – прокричал где-то поблизости Тоберман. – Окопался в тоннеле в чековой насыпи!

– Еще трое раненых, мэм, – доложил второй санинструктор. – И двое убитых.

– Снайпер, сука, целится прямо в грудь, – выругался, подползая, Джонс. – Явно офицеров выискивает, но пока тщетно. Похоже, у него три огневые позиции, и он с них одну зону поражения держит. И стреляет в любого, кто туда зайдет. Бьет насмерть, ранения его не устраивают. Азартный, черт. Хладнокровный.

– А где майор? – Наталья почувствовала, как внутри у нее все похолодело от страха.

– Его прикрывают, мэм, не волнуйтесь, – успокоил ее Джонс. – Снайпер, конечно, именно в него метит, но неужто мы ему Тома отдадим? Не впервой, мэм, и не таких удальцов видали. Скоро вычислим и снимем, от нас не уйдет.

– Мэм, сержант Мак, ранение в руку. – Стивен и второй санитар подтащили еще одного раненого.

– Рацию пробило! – заорал вдруг Уайли. – Вышла из строя. Саданули прямо по аккумулятору!

– Сам цел? – крикнула ему Наталья.

– Цел, мэм, не волнуйтесь. Испугался, правда, до усрачки. Теперь только запасная рация осталась. Последняя…

– Сейчас доложу, – Тоберман пополз к майору.

Сержанту Маку пуля пробила бицепс.

– Молодец, почувствовал, вовремя повернулся, – приговаривал Стивен, накладывая ему повязку. – А стоял бы неподвижно – сидела бы сейчас у тебя в груди…

– Рядовой первого класса Кизи, мэм, ранение в голень.

– Ну это уж точно не снайпер, – неодобрительно покачал головой Джонс, – это дилетант какой-то. Основной-то снайпер, как я заметил, профессионал. Он стреляет только в туловище – в область от плеча до пояса. Поэтому почти все и погибают, кто увернуться не успел… Удивляюсь только, где гуки второго откопали? Слепого, что ли, стрелять заставили?

– Есть, сэр, засек! – услышала Наталья радостный возглас Скрыпника.

– Развернуть отделение! – уже в следующее мгновение донесся до нее голос Тома, и она облегченно вздохнула. – Огонь! Джексон, гранатомет!

На чековую насыпь тотчас обрушился шквальный огонь, искромсав ее в клочья. Точно бульдозером перепахал.

– Это китаец, сэр, – доложил Тоберман, когда все стихло.

Роджерс и Наталья подошли к убитому основному снайперу. Он лежал на земле, пули буквально изгрызли все его тело. Вокруг был рассыпан белый порошок.

Наталья подцепила небольшую щепотку, потерла двумя пальцами, сдула.

– Героин, сэр. Чистый.

– Так он еще и под кайфом был?! – присвистнул Джонс. – Вот это, я понимаю, профессионал!

– Все по местам! – оборвал его Роджерс. Повернулся к Наталье: – Какие потери, док?

– Двое убитых, восемь раненых, сэр, – доложила она.

– Неплохо поработал китаёза. Вертолет вызвали?

– Так точно, сэр.

– Ты сама белая, как этот порошок, – Том наклонился к ней, взгляд его стальных серых глаз потеплел. – Испугалась?

– Ага. Этот гад мне санитарный рюкзак испортил. А уж когда Джек сказал, что он главного ищет, командира то есть…

– Меня не так просто подстрелить, Нэт, – успокоил Наталью Том, – не волнуйся. – И повернулся к Стивену: – Эвакуируйте раненых, Клайд. Чтобы через пятнадцать минут все были в госпитале.

– Слушаюсь, сэр.


48

Деревня казалась вымершей.

– Похоже, смотались гуки, испугались, – ухмыльнулся Джонс.

– Скрыпник, Кинлок, проверьте, не оставили ли ВК мин, – приказал Роджерс. – А то они любят своих Бетти везде подбрасывать.

– Есть, сэр!

Разведчики и саперы помчались выполнять задание.

– И деревья осмотреть не забудьте! – крикнул он им вдогонку.

– Что за Бетти? – поинтересовалась Наталья у Джонса.

– Это мины такие, док, – коротко пояснил тот.

– На деревьях? – удивилась она.

– Азиатский метод, Нэт, – продолжил объяснение подошедший к ним Роджерс. – Ноу-хау по-северовьетнамски. – Закурил. – У нас в Оклахоме или во Флориде леса тоже вроде бы густые, но здесь такие деревья, черт бы их побрал, что на них и полевой аэродром, и целый город разместить можно. А уж о минах и говорить нечего. – Сел на опрокинутую бочку, сдернул желтый шейный платок.

Джонс открыл банку с пивом, протянул майору. Дополнил его рассказ деталями:

– Шестидесятимиллиметровая мина, док. Низовая, со сверхбыстрым запалом. От этих треклятых Бетти кровь рекой льется. Многие насмерть подрываются. А чтобы ее поставить, много ума не требуется – любой неграмотный ВК справится. Просто прикопать слегка да чеку выдернуть. Хотя существуют и другие способы установки. В общем, если на Бетти наступить, она обычно вылетает вверх до пояса. Осколки разлетаются вкруговую по горизонтали. Рассчитано все так, чтобы человека на уровне паха пополам разрезало. Вдобавок на психику сильно давит… – Он тоже затянулся сигаретой.

– Да, – кивнула Наталья, – с такими ранениями к нам часто людей привозят. И сильный шок, в котором они пребывают, обычно очень осложняет их лечение. Но чтоб на деревьях – о таких минах я еще не слышала…

– О, док, для ВК настоящий праздник, – криво усмехнулся Том, – когда их Бетти на головы нашим ребятам падают. Правда, мы недавно устроили им дефицит с этими минами. Так что теперь гуки вынуждены таскать Бетти с севера по одной за раз, причем на себе и с большим риском для жизни, разумеется. Но продолжают ставить их где ни попадя. Чаще всего буйволы на Бетти подрываются да крестьяне. Боятся их страшно, но кушать-то надо. Значит, и работать надо. Ничего не поделаешь, жизнь такая…

Невдалеке раздался взрыв. Все разом вскочили.

– Похоже, подорвались-таки, сэр, – высказал Тоберман вслух то, о чем подумал каждый.

Со стороны деревни появились саперы. Двое тащили третьего – раненого, окровавленного…

– Сэр, сняли и обезвредили семь штук, – доложил Кинлок. – Одна взорвалась. Случайно. Пострадал рядовой Мэтьюз.

– Стивен, Марески, несите носилки! – крикнула Наталья санитарам, приступив к осмотру.

Раненый глухо стонал, захлебываясь кровью. Подоспевшие санитары быстро разрезали его обмундирование.

– Что? – встал рядом Роджерс.

– Два осколка в нижней части спины, сэр. Вошли глубоко. Раненого необходимо срочно доставить в госпиталь. Прикажите радисту вызвать вертолет, сэр. Пусть скажет, что у нас экстренный случай… Стивен, введите раненому морфий.

– Слушаюсь, мэм.

– Не волнуйтесь, мэм, – открыл глаза Мэтьюз, – на мне все заживает как на собаке. Уже завтра, уверяю, я отправлюсь с какой-нибудь медсестричкой в бар, чтобы пропустить стаканчик-другой. А как нагуляюсь, вернусь…

– Тебе там «Пурпурное сердце» оформят, – пошутил Джонс.

– Не-е, я откажусь… «Пурпурное сердце» – это для слабаков. Для тех, кто хочет поскорее домой отправиться за счет трех таких «сердец». А я с вами хочу остаться, довоевать…

– Помолчите, Мэтьюз, поберегите силы, – строго посмотрела на него Наталья. – Они вам еще пригодятся…

Лицо раненого внезапно почернело, по телу пробежала судорога.

– Вертолет вызвали? – быстро повернулась Наталья к Стивену.

– Так точно, мэм. Уже вылетел.

– Что с ним? – присел рядом с раненым Роджерс. Пристально посмотрел на Наталью. – Конец?

– Шок, – мрачно ответила она. – Сильный общий шок. Большая кровопотеря. Сердце не справляется, давление резко упало. Стивен, капельницу! Срочно! – Наклонилась, ввела в вену катетер. – Наберите в шприц лантозид.

– Сколько, мэм?

– Три миллилитра пока. Попробуем восстановить давление, сузив сосуды. Следите за давлением, Стивен.

– Слушаюсь, мэм.

– Глюкоза, мэм, – подскочил второй сантирар.

– Отставить глюкозу, – бросила на него сердитый взгляд Наталья. – Лантозид в ней не растворяется. Физраствор несите!

– Простите, мэм. Вот, мэм, принес…

– Хорошо. – Она вставила носик капельницы в катетер. – Сейчас прогоним, чтобы кровь не густела. Стивен, лантозид готов?

– Так точно, мэм, возьмите.

Наталья начала медленно вводить лекарство.

– Продолжайте следить за давлением, Стивен. Допустимое повышение – не больше десяти миллиметров ртутного столба. Медленнее, медленнее капайте, уменьшите скорость капельницы.

– Слушаюсь, мэм.

– Приготовьте дроперидол и допмин, тоже по три миллитра.

– Гуки слиняли, деревня пуста, сэр, – доложил Скрыпник.

– Сейчас двинемся, – кивнул Том. – Ну как он, док?

– Давление нормализуется, сэр. До вертолета дотянет. И до госпиталя тоже. А дальше уже не страшно – в стационаре его быстро поставят на ноги.

– Отлично, док.

– Вертолет, мэм, – доложил Стивен.

– Несите, – кивнула она. – Осторожно. Не трясите. Попросите кого-нибудь из экипажа подержать капельницу во время полета. Как доставят в госпиталь, пусть сообщат.

– Будет исполнено, мэм.

Проверив напоследок скорость капельницы, Наталья распрямилась, смахнула пальцами пот со лба.

– Пошли, док, – позвал ее Том. – Посмотрим очередную деревню. Тоберман, выдвигаемся!

– Есть, сэр.

– Стивен, как отправите вертолет – догоняйте.

– Хорошо, мэм.


49

На краю деревни Наталья заметила большой чан с водой. Подошла, сдернула каску, наклонилась, увидела свое отражение. Слегка тряхнула головой, связанные на затылке волосы рассыпались по плечам. Было очень душно. Наталья расстегнула несколько верхних пуговиц и наклонилась над чаном еще ниже, решив умыться. Неожиданно рядом раздался шорох, и она инстинктивно схватилась за винтовку. Маленькая вьетнамка в треугольной соломенной шляпе резво отпрыгнула в сторону и застыла, глядя на Наталью со страхом и восхищением одновременно. Потом так же внезапно скрылась, юркнув, точно змейка, в кусты. Наталья снова наклонилась над чаном.

– Нельзя этой водой пользоваться. – Рука Тома легла перед ее лицом, перекрыв доступ к воде.

– Почему? – обиженно взглянула она на него.

– Эта территория обработана генбицидом «Эйджент Орандж». На карте помечена как район возможного заражения. Наши уничтожают таким образом источники воды и питания, чтобы гукам негде было зацепиться.

– Но ведь жители этой деревни наверняка пьют из чана! А я просто умыться хотела. Жарко…

– Они пусть пьют. А нам запрещено. Позволены только те напитки, которые доставляются вертолетом с базы. А для освежения кожи лица и всего остального у тебя, док, должны быть влажные салфетки. Если бы местные жители не поддерживали ВК, – тон Роджерса несколько смягчился, – никто бы их не травил. Да и вообще, – понизил он голос, – подобные мероприятия от нас не зависят.

– Сэр, во дворе за колодцем обнаружен вооруженный человек! – доложил Скрыпник.

– Оцепить дом и весь участок! – рявкнул Роджерс. – Где он?!

– Куда-то уже исчез, сэр… Словно под землю провалился…

– Найти!

От водоприемного колодца во все стороны тянулись дренажные канавы. Солдаты начали внимательно осматривать их.

– Данная территория контролируется гуками! – подстегнул их майор. – Жители деревни им сочувствуют, так что никому никаких поблажек не делать! Ищите!

– Сэр, я какую-то нору нашел. – Джонс указал на выкопанную в земле яму, тщательно замаскированную ветками. – Глубокая, – сообщил, заглянув в нее. – Человек точно влезет… Ба, да их тут штук пять, не меньше! – принялся он энергично раскидывать ветки ногами. – Лазы какие-то, на подземные ходы похожи.

– Укрытия для ВК, – подсказал Роджерс. – В одно из них ваш беглец наверняка и нырнул. Джонс, Коннорс, Скрыпник, пощупайте-ка эти дырки ножами!

– Есть, сэр.

Солдаты стали просовывать ножи в норы, пытаясь нащупать кого-нибудь внутри них.

– Вот ведь кроты, – ворчал Джонс. – По своим щуплым меркам норки устроили, нам в них век не протиснуться…

– Пусто, сэр, – отчитался за свой сектор Коннорс.

– Сэр, – подал голос Скрыпник, – кажется, я нащупал чью-то ногу.

– Осторожнее, Дейв! Возможно, у него при себе оружие, – предупредил на всякий случай Тоберман.

– Вряд ли, – усмехнулся Роджерс. – Наверняка уже избавился и сейчас будет изображать из себя мирного селянина: ничего, дескать, не видел, ничего не знаю… Зато мы их, хитрецов, давно узнали и рускусили! Днем-то они все простые селяне да мирные труженики, а ночью – пособники ВК. И такие же звери. Все до единого.

– Ага, попался! – радостно вскричал Скрыпник. – А ну вылазь, сволочь! Давай, давай, пошевеливайся! – Прижав нож к горлу вьетнамца, он вытащил того наружу.

«Кротом» оказался мальчишка лет шестнадцати-семнадцати. Выпучив от страха глаза, он стоял и лепетал что-то невнятное.

– Марсо, что он говорит? – подозвал Роджерс саперного сержанта.

Тот был наполовину французом, наполовину лаосцем, знал вьетнамский язык и потому по совместительству исполнял обязанности переводчика.

– Говорит, что никого не видел. Работал в поле, увидел нас, испугался, спрятался.

– Не удивил, – хмыкнул Том. – Скрыпник, оружие в его норе искал?

– Так точно, сэр. Пусто.

– Я нашел его АК, сэр, – подбежал рядовой Коннорс. – В канаве валялся. Мы его именно с этим автоматом поначалу задержали. Сбросил, видимо, сразу после того как от нас удрал. – Передав оружие майору и сжав кулаки, он приблизился к пленному и прорычал угрожающе: – Ну, сейчас ты огребешь у меня, гаденыш!

Вьетнамец в страхе отпрянул.

– Отставить! – остановил рядового Роджерс. – Он уже не боец, а военнопленный, и обращаться с ним надо соотвественно. Отправим, куда положено, там разберутся, что за птица. Вернее, крот. – Повернулся к Марсо: – Спроси, сколько его друзей тут было, с каким вооружением и в каком направлении они унесли ноги.

Переводчик перевел вопрос вьетнамцу, но тот словно и не услышал его. Привстав на цыпочки, он во все глаза смотрел на Наталью, которая, склонившись над деревянной лавкой у плетня, рассматривала стоявшие на ней и чудом уцелевшие во время перестрелки глиняные горшки, расписанные национальными узорами.

– Чего это с ним? – удивился Тоберман.

Вьетнамец что-то бегло протараторил.

– Он говорит, сэр, – перевел Марсо, – что у высокой стройной белой мэм очень красивые волосы. И еще говорит, что до сегодняшнего не видел ни у одной женщины таких больших… – Переводчик замолчал и потупился.

Привлеченная внезапно наступившей тишиной, Наталья вскинула голову и, увидев обращенные к ней взгляды мужчин, сообразила, что забыла застегнуть пуговицы, и теперь все с интересом рассматривают ее полубнаженную грудь. Она смутилась. Том наградил ее ироничной улыбкой, от которой Наталью словно током пронзило. Справившись со смущением, она быстро привела себя в порядок. Вьетнамец по-прежнему таращил на нее глаза и беспрерывно что-то лопотал.

– Не переводи пока, Марсо, – рассмеялся Тоберман, – нам сейчас и без перевода все понятно.

– У узкоглазых-то дамочек и посмотреть не на что, – поддержал его Джонс, – так, кнопочки какие-то. И с лупой не разглядишь.

– Отставить шуточки, – оборвал обоих Том, видя смущение Натальи.

– Мэм, вам бы не по джунглям с нами ходить, а на подиуме выступать с такой сногсшибательной фигурой, – решил реабилитироваться в глазах Натальи Тоберман. – Ту же форму военную, например, демонстрировать. Мерилин и все эти «мисс Америки» на вашем фоне отдыхают, однозначно!

– Я зарабатываю на жизнь по-другому, лейтенант, – ответила Наталья, увязывая волосы тугим узлом. – И очень люблю свою работу. Хотя насчет формы согласна: в американской я ощущаю себя намного комфортнее, чем в советской.

– А моя Пэтти ест слишком много гамбургеров, – непритворно вздохнул Тоберман, – и от былой пушинки-тростинки остались лишь воспоминания.

– Марсо, я дождусь когда-нибудь ответа на свой вопрос? – вспомнил Том о командирских обязанностях. – Или мы будем обсуждать достоинства Натали Голицин и Пэтти Тоберман до скончания века?

– Простите, сэр, отвлекся. Пленный утверждает, что пока сидел у колодца, мимо него прошли вооруженные соотечественники числом не более десяти. Несли с собой нескольких убитых. Из вооружения заметил у них только АК-47, гранатомет и гранаты. Ушли они вон за тот холм. – Марсо махнул рукой в сторону указанного пленником холма.

– Достаточно, – кивнул Том переводчику и озвучил свое решение: – Отправим его с вертолетом в Сайгон. Возможно, тамошние дознаватели еще что-нибудь из него вытрясут. Уведите, – приказал Джонсу. – Что в доме? – спросил у Скрыпника.

– Ничего подозрительного, сэр. Старуха рис варит.

– Ладно, зайдем и мы на нее посмотрим.

Вслед за майором в дом прошли Тоберман и Наталья. Окинув опытным взглядом хозяйку жилища и само жилище, Том уверенно прошагал к маленькой двери в дальней от входа стене и рывком распахнул ее. В полутемной комнатушке, прижавшись друг к другу, стояли старик, еще одна старушонка и двое ребятишек.

– А остальных членов семьи гуки, надо полагать, увели с собой, – задумчиво проговорил майор. Вернулся обратно, подошел к висевшему над огнем котлу с рисом. Усмехнулся: – Тут не только на шестерых, но и на полсотни ртов хватит. Выходит, все-таки кормят здесь вьетконговцев.

– Может, бабушка про запас варит? – Наталья посмотрела на жавшихся к старикам испуганных ребятишек, и ей стало их жалко.

– Док, рис при такой жаре долго не хранится, – отрезал Том. – Это тебе не супермаркет в Майями с холодильниками и кондиционерами. Здесь рис варят и сразу съедают. – Он повернулся к вьетнамцам. Наталья затаила дыхание. – Арестовать! – приказал Том подчиненным. – Всех четверых.

– Но, Том…

– И отправить в лагерь для перемещенных лиц. – Он словно и не заметил ее робкой попытки вмешаться. Потом все-таки повернулся к ней. Взгляд был серьезным, но без раздражения. – Жалко их, да? Ну так пойдем, сейчас перестанешь жалеть. – Том взял ее за руку и вывел во двор.

Следом Тоберман вел стонущих старика и старуху, а успевший вернуться от вертолета Джонс тащил упирающихся плачущих детей.

– Дом поджечь! – приказал Том Скрыпнику.

– Есть, сэр.

– Том…

– Помолчи. Всем отойти!

Когда пламя взметнулось над крышей, один за другим начали раздаваться взрывы. Много взрывов. Вьетнамцы разом притихли.

– Что это? – недоуменно посмотрела на Тома Наталья.

– Это патроны, Нэт, – ответил он спокойно. – Их дом служил для ВК арсеналом. ВК пополняли здесь запасы патронов, чтобы убивать нас. Нас, Нэт! Тебя, меня, рядового Мэтьюза, которого мы только что отправили в госпиталь! Тебе все еще жалко их? – Она опустила голову, промолчала. – Здесь война, Нэт, а не место для причитаний.

– Я знаю, – ответила она негромко. – Только не могу никак к ней привыкнуть. Не получается.

– Постарайся, Нэт. Если хочешь в этой войне уцелеть.

– Сэр, мы тут монаха нашли! – Скрыпник подвел к Тому молодого человека в желтых буддистких одеждах. Тот испуганно озирался по сторонам и как-то странно морщил нос, отчего напоминал зверька, принюхивающегося к новой территории. – В пещере от ВК прятался, – продолжил Скрыпник. – Говорит, коммунисты монахов не жалуют: чик по горлу – и поминай, как звали. Вот и унес от них ноги. Отшельником в этих местах жил. А как нас увидел – сразу выполз. Давно, говорит, поджидал. И еще говорит, что знает, где спрятались ВК.

– Видел, видел, сэр, знаю, – дребезжащим голосом подтвердил монах по-английски.

– Вообще-то, сэр, он тут много информации о ВК насобирал. – Дейв вручил Роджерсу скрученные листки бумаги. – Все их передвижения зафиксировал. Спрашивает, можем ли мы его за это на юг, к сайгонской братии переправить? Очень уж боится ВК. Да и страшно ему тут одному…

– В Сайгон, значит? – уточнил Том.

– Да, да, сэр, в Сайгон хочу, – юноша молитвенно сложил руки на груди. – Я все скажу, что знаю.

Том развернул листки, бегло просмотрел их и передал Тоберману: – Отошли это в дивизию, лей. – Повернулся к монаху: – Ладно, отправим тебя в Сайгон. С первым же вертолетом отправим. – Перехватив удивленный взгляд, которым тот сопровождал каждый жест лейтенанта, спросил: – Джек, а чего это он на тебя так пялится?

– Сам не пойму, – растерянно ответил Тоберман.

Монах что-то сказал на своем языке.

– Он говорит, сэр, – с улыбкой перевел Марсо, – что никогда раньше не видел, чтобы на руках росли волосы.

Все загоготали и дружно уставились на открытые до локтей руки лейтенанта: из-за жары он закатал рукава рубашки кверху.

– Да что ж это за люди-то здесь такие дикие? – возмутился Тоберман. – Один женщину нормальную никогда не видел, другой – мужика нормального… Они тут все чокнутые, ей-богу! Может, мне ему показать, где у меня еще волосы растут?

– Отставить. – Том заметил, что монах стыдливо опустил голову. – Хватит языком трепать, пора и честь знать. Джек, допроси его потом, а пока пусть при раненых побудет. Следующим вертолетом всех вместе в Сайгон и отправим.

– Я могу ухаживать за ранеными, сэр, – задребезжал монах, услышав слова майора. – И за больными умею.

– Это хорошо, – улыбнулся Том. И подвел монаха к Наталье: – Она – наш главный док. Что скажет тебе, то и будешь делать.

– Идемте со мной, – доброжелательно кивнула юноше Наталья. – Раненым капельницы пора менять, а помощников не хватает. Так что ваше предложение очень даже кстати.

– Я рад быть полезным, док. – Придерживая долгополые одеяния, монах заторопился за Натальей, громко шлепая сандалиями.


50

– Мэм, а вот объясните мне, пожалуйста: лесбиянки – они больные на голову или у них от рождения что-то не так устроено? Чего ради их не на мужиков, а на девок тянет? – Рядовой Скрыпник перевернул мясо, которое обжаривал на костре, и обернулся к Наталье. С его широкого скуластого лица на нее воззрились два искренне недоумевающих глаза.

– А тебе-то какое дело до лесбиянок? – хохотнул Тоберман. – Иль приглянулась из них какая?

– Я еще в своем уме, – огрызнулся Скрыпник. – Просто вот Кэтти пишет мне, что к ней прицепилась какая-то сумасшедшая и буквально проходу ей не дает. Даже поселилась напротив. И всё в друзья набивается. Кэтти испугалась и спрашивает у меня совета, что ей делать. Что мне ей ответить, док?

– Повода не надо было давать. А то небось разделась твоя Кэтти перед незнакомой девицей на пляже, вот та и запала.

– Док, верно. Кэтти пишет, что именно на пляже они и познакомилась, – слегка ошарашенно произнес Скрыпник. И тут же снова вступился за подругу: – Но ведь у этой девицы на лбу не написано было, что она лесбиянка!

– Тогда пусть твоя Кэтти просто пошлет ее на…

– Нет, док, такой ответ меня не устраивает.

– Извини, Дейв, но я не знаю, что тебе сказать. – Наталья отломила от плитки шоколада с орехами маленький кусочек, положила его в рот, запила водой из бутылки. – Я ведь хирург, а не психиатр. А вот мадам Мари в Сайгоне – она и хирург, и психиатр, и вообще светило медицины. Поэтому давай договоримся так: когда вернемся в Сайгон, я поговорю с ней насчет твоей Кэтти и передам тебе потом ее ответ. О'кей?

– О'кей, мэм. Уговорили…

…Лагерь разбили на большой поляне на берегу реки, в пяти милях от деревни: оставаться на ночлег во вьетнамских деревнях американцам категорически запрещалось.

– Сэр, из штаба дивизии, срочно! – К Тому подбежал радист Уайли.

Роджерс взял у него трубку.

– Тигр-1 на связи. – Все молчали, тревожно наблюдая за тем, как с каждой секундой разговора лицо командира все больше мрачнеет. – Слушаюсь, сэр. Есть, сэр.

Закончив разговор с начальством, Роджерс молча вернул трубку Уайли, сел на расстеленную перед костром плащ-палатку, чиркнул зажигалкой, закурил и отрешенно уставился на огонь.

– Том, не томи! – первым отважился нарушить молчание Тоберман. – Что тебе сказали наши штабисты?

Роджерс нехотя оторвался от созерцания огненных всполохов, достал карту, развернул ее, ткнул пальцем в какую-то точку на ней, глухо произнес:

– Нам приказано выдвинуться вот сюда, в район Чу-ке. Он находится к югу от нас, в десяти милях отсюда. Когда-то в Чу-ке располагалось вьетнамское пехотное училище, а теперь там – небольшая грунтовая полоса и радиолокационная станция. На этой станции сейчас – взвод морпехов. Из штаба мне сообщили, что со стороны границы в направлении Чу-ке движутся две северовьетнамские дивизии. Морпехи прислали сигнал SOS. Поскольку мы ближе всех к ним, нам и идти.

– Целых две дивизии?! – Тоберман по обыкновению присвистнул и сдвинул шляпу на затылок. – Они уже перешли границу, Том?

– За них не беспокойся, Джек: стопроцентно перейдут, раз сосредоточились на этой цели.

– А как же нефтепровод? Мы ведь так и не нашли его.

– Найдем, коли живы останемся. Пока нефтепровод нам отменили. Заменили другим заданием.

– Они там в штабе охренели, что ли? – покрутил пальцем у виска Джонс. – Одна «Тигриная стая» против сразу аж двух дивизий?! Да нас и одна сомнет в два счета!

– Надо постараться не допустить, чтобы смяли, Дик. – Том все еще смотрел на карту, но явно отстраненно. Словно думал в это время о чем-то своем, только ему ведомом. Да и голос его звучал уже как-то механически, без былого задора. – Подкрепление обещали прислать, но когда – неизвестно. Сказали, при первой же возможности. А если подкрепление по каким-либо причинам задержится, мы все равно должны остановить северовьетнамцев. Любой ценой. – Том снова замолчал. После довольно долгой паузы позвал радиста: – Уайли, вызовите вертолет. Пусть заберет раненых и монаха с первыми лучами солнца. То есть на рассвете. После их отлета сразу выступаем в путь. – Снова помолчал. Потом, словно пересилив себя, посмотрел на Наталью: – Док, ты полетишь с ранеными. В отряде останутся только санинструкторы.

– Но почему?! – протестующе вскричала она.

– В Чу-ке будет очень жарко, Нэт. – Он посмотрел ей прямо в глаза, прикоснулся кончиками пальцев к ее руке. – Тебе надо вернуться на базу. А еще лучше – в Сайгон или… в Париж. Пойми: две северовьетнамские дивизии – это не здешние безбашенные партизаны. Это – воинские регулярные части, напичканные советскими автоматами, пулметами, ракетами…

– Я останусь в отряде, Том. – Наталья сжала ручку полевой санитарной сумки так, что суставы на ее пальцах побелели. – Я ничего не боюсь, Том. Я смелая.

Он накрыл своей сильной рукой ее побелевшие от напряжения красивые пальцы.

– Может так случиться, Нэт…

– Что вы все погибнете? – Наталья догадалась, что он хочет ей сказать, и потому бесцеремонно его перебила. – Значит, я погибну вместе с вами. Я не боюсь смерти, Том! Не забывай, что на меня уже шли дивизии. И не раз. И не одна или две. В отличие от каких-то смешных двух северовьетнамских дивизий на меня шли однажды три самые мощные, отборные немецкие дивизии – «Лейбштандарт «Адольф Гитлер», «Мертвая голова» и «Викинг». Ты хотя бы слышал о таких?! А нас тогда там, на Балатоне, оставалось чуть больше роты. Но ни один из нас не покинул своего окопа! И все мы выстояли. И выжили. А три отборные немецкие дивизии так и не прошли! Отступили перед всего лишь ротой противника! То есть перед нами. – Она развернулась всем корпусом к сидевшим поблизости санинструкторам и по-военному приказала: – Клайд, Марески, с утренним вертолетом вы возвращаетесь на базу! Я ухожу с отрядом одна, без вас!

Санинструкторы, в силу близкого соседства слышавшие весь разговор своей начальницы с командиром отряда, переглянулись, и Стивен выразил обоюдный протест:

– Позвольте нам не подчиниться вашему приказу, мэм! Мы тоже решили идти с отрядом. И в первую очередь с вами, мэм! Одна вы не справитесь с ранеными, если таковые там будут, без нашей помощи!

Не ожидавшая от подчиненных подобного демарша, Наталья растерянно посмотрела на Тома. Но ему сейчас было не до санинструкторов.

– Я знаю, Нэт, что ты смелая и ничего не боишься, – сказал он, понизив голос, и она прочитала в его интонациях и нежность, и грусть, и тревогу, – но я не хочу, чтобы эта война оставила на тебе хотя бы одну царапину. Ты понимаешь меня?

– Понимаю, Том. Но ты же сам обещал, что никому не отдашь меня и никогда не отпустишь от себя. Обещал, что мы всегда будем вместе. Помнишь? Вот и выполняй теперь свои обещания! А за меня не волнуйся. Я знаю наперед, чем все законится. – Она обезоруживающе ему улыбнулась. – Все очень просто, Том. Либо мы их остановим и останемся в живых, либо мы погибнем, но их остановим. Я верно выразилась, сэр?

– Верно, док. – Том проглотил подступивший к горлу комок. – И все-таки завтра утром, с рассветом, ты полетишь с ранеными в Сайгон.

– Нет, Том, я останусь. Я уже осталась. С тобой. Со всеми. До самого конца. Здесь… или там. Но это уже не важно. Главное, что насовсем.


51

– Приказано занять вот эту высоту.

В розовой рассветной дымке они увидели впереди что-то вроде долины, посреди которой располагалась та самая возвышенность. Сбоку извивалась река, несшая свои воды к морю.

– До побережья осталось пятнадцать миль, сэр, – сверился с картой Тоберман. – Ниже по течению есть шоссе и мост.

– Вижу, – кивнул Том, не отнимая от глаз бинокля. Спустя мгновение добавил: – Вот они, голубчики, явились.

Скоро двигавшихся по долине северовьетнамцев можно уже было рассмотреть и невооруженным глазом. Регулярные части, в настоящей военной форме, в касках, с ремнями, при полном вооружении – все как положено.

– Ни черта себе, силища! – присвистнул потрясенный численностью врага Тоберман. – Они идут параллельно шоссе, сэр. Чешут в наглую.

– А кого им опасаться? – криво усмехнулся Джонс, проверяя винтовку. – Останавливать-то их все равно тут некому. Подумаешь, рота каких-то «тигров» подвалила. Ну, еще взвод морпехов к ней в придачу…

– Н-да, положеньице у нас – не позавидуешь… – Тоберман повернулся к Тому: – А как со снабжением, сэр? Что сказали штабисты? Боюсь, боеприпасов нам надолго не хватит.

– Боеприпасы, медикаменты и провиант будут доставляться вертолетами, – ответил Роджерс. – С теми же вертолетами будем отправлять раненых. – Он опустил бинокль, проговорил вполголоса: – Ну, в общем, картина ясная. – Громко скомандовал: – Занять позиции! Окопаться! Коэн, Милл, Джексон, пулеметы и гранатомет – на углах периметра!

– Кажется, они нас заметили, сэр, – сказал Джонс.

– Да пора бы уж…

Послышался характерный вой, потом раздались столь же характерные хлопки. Высоту затянуло темно-серым дымом.

– Ложись!

Через мгновение с чудовищным скрежетом разорвались первые мины. Минометный огонь сразу стал таким плотным, что заставил всех вжаться в землю.

– Они выше, чем мы, сэр, – прокричал Тоберман. – У них там точки! Они установили орудия на противоположных высотах. Мы у них теперь как на блюдечке.

– Без паники! Окапываться!

– Док, док, у нас раненый!

– Стивен, за мной! С носилками!

Пригибая голову, Наталья помчалась в первую линию. Огонь становился все сильнее, артиллерию северяне применяли по максимуму. Уже к середине дня число раненых достигло двадцати человек. Сражения кипели на всех сторонах периметра. На очередь минометному огню пришли ракеты. Северовьетнамцы стреляли метко и хладнокровно. Чувствовалось, что они хорошо подготовлены.

Под прикрытием навесного огня вражеские солдаты подобрались к самому подножию высоты американцев, как бы охватив ее с обеих сторон. Не обращая внимания на непрекращающийся обстрел, Наталья практически безостановочно перевязывала раненых, а санитары грузили их на подлетающие к высоте вертолеты. Машины садились и взлетали под ураганным огнем, унося на бортах столько раненых, сколько могли вместить. Несколько вертолетов северовьетнамцы сбили в воздухе почти сразу после их загрузки, и Наталья с болью в сердце смотрела, как те падали вниз, объятые пламенем. Вместе со всеми, кто находился внутри. Люди сгорали заживо. Несколько машин вообще не смогли добраться до высоты – их взорвали в воздухе буквально на подлете.

Очень быстро в сознании все смешалось. Практически никто не принимал пищи, не пил воды. Никто не знал, сколько прошло времени и был ли сейчас сегодняшний день или уже наступил завтрашний. Все думали только о том, что нужно стрелять. Стрелять и стрелять. Отступление было равносильно плену, а такой судьбы никто себе не хотел. Потери понесли огромные: всего спустя сутки от штатной численности отряда осталось не более девяноста человек. Да и из них большинство имели ранения.

Когда на позиции американцев опустились сумерки, со стороны северян поднялось зарево. Сражение на некоторое время затихло. На занятую американцами высоту надвигалось настоящее море огня.

– Что это, мэм? – испуганно спросил Стивен.

– Не знаю, Стив. – Наталья почувствовала, что от сильного запаха бензина у нее запершило в горле.

– Сэр, они пустили огневой вал! – раздался рядом охрипший голос Скрыпника.

Наталья выглянула из окопа. Огненное колесо катилось все быстрее, неумолимо приближаясь. На мгновение она потеряла дар речи.

– Мэм, мэм, вернитесь на место, – Стивен настойчиво потянул ее за рукав вниз.

– Всем лечь на дно, из окопов не высовываться! – Тоберман, согнувшись в три погибели, пробежал по всем окопам, чтобы лично передать приказ майора.

– Что нам нужно делать, Дик? – повернулась Наталья к Джонсу, приставленному к ней и санитарам для охраны. Сердце стучало так, что, казалось, вот-вот выскочит наружу.

– Ничего, мэм, – ответил Джонс на удивление спокойно. – Просто ждать, пока огненная лава укатится дальше и после нее все здесь догорит.

Наталья закашлялась от дыма, пепел набился в уши, рот, нос. Дышать стало невыносимо трудно.

– Огонь! Огонь! Не прекращать! – Она слышала сильный, уверенный голос Тома, и он придавал ей мужества.

– Сэр, сверху металл льет!

Подбитый трек, брошенный морпехами на высоте, от моря огня начал плавиться, и вскоре металл полился в окоп буквально ручьем. Как на литейном заводе.

– Немедленно наверх! Живо! – крикнул Тоберман солдатам, укрепившимся в этом окопе.

Но на его призыв откликнулся только один. Выскочил, вскинув багровые обожженные руки, и с дикими криками заметался вокруг трека.

– Стивен! Тащите его в наш окоп! – распорядилась Наталья. – Иначе парня сейчас подстрелят!

Санитар перебежками добрался до обезумевшего от боли солдата и спустя некоторое время затащил его в траншею дока.

– Где остальные? – спросила Наталья раненого, обрабатывая ему ожоги.

– Сгорели, мэм, – простонал он. – Все до одного…

Неподалеку прогремел взрыв. Потом еще один.

– Черт, они перешли на ранцевые заряды!

– А-а!.. – Пулеметчик Коэн откинулся всем корпусом назад и упал на дно окопа.

– Он ранен! Скрыпник, займи его место!

Наталья подбежала, склонилась над Коэном.

– Стивен, морфий и жгут!

– Жгута нет, мэм.

– Тогда ремень от каски.

– Сейчас. Вот, мэм, возьмите.

– Джонс, патроны закончились! – прокричал Скрыпник. – А с вертолета, я видел, их только что выгрузили! Принеси мне для 50 калибрового! Я прикрою! – Он дал длинную очередь из оставшихся М-60 патронов и отбросил ствол. – Все, черт, спалил!

– Уже второй за сегодня. Милл тоже свой спалил. На той стороне.

– Сэр, они уже здесь!

Перепрыгнув через островок затухающего огня, Джонс напоролся на группу северовьетнамцев. Наталья обернулась на его боевые выкрики и увидела, что он, размахивая кулачищами, мощными ударами сбивает низкорослых солдат противника с ног, и те падают на землю как подкошенные.

– Взрывчатку тащат, чтобы наши боеприпасы подорвать! – зло сплюнул Скрыпник. – Сволочи! Хотели тихой сапой пробраться! Фигушки! – Он выпустил вверх очередь из винтовки.

Вьетнамцы на мгновение отвлеклись, и Джонс, воспользовавшись моментом, схватил ящик с патронами. Потом начал размахивать им направо и налево, отбиваясь от пришедших в себя северян.

– Он же без оружия! Стреляй! – дернула Скрыпника за рукав Наталья. – Стреляй!

– Боюсь угодить в него, мэм.

Между тем Джонс, отдубасив вьетнамцев до состояния неподвижности, уже и сам бежал к ним. С двумя большими патронными ящиками.

– Ты чего винтовку там не прихватил? – набросился на него Скрыпник. – Лишняя, да?

– А как бы я ее, интересно, понес? – показал тот на ящики. – Да и кто ж знал, что эти узкоглазые такими шустрыми окажутся?

– Неужто не привык еще?

– Мало патронов, да? Нужно еще раз сбегать?

– Сиди, теперь я пойду.

– А М-60 у тебя где?

– Да нет его уже, спалился. Расплавился, козел.

– Вот черт.

Бегать за патронами пришлось еще четыре раза, но зато 50 калибровый был наконец полностью укомплектован и готов к работе.

– Ну, док, не робей! Сейчас врежем узкоглазым по самое не могу! – Скрыпник выпрыгнул из окопа и выпрямился над ним во весь рост.

Наталья давно заметила, что рядовой Скрыпник не любит стрелять из положения лежа и всегда раньше всех поднимается с земли. Но считала подобное его поведение легкомысленным ребячеством.

– Сейчас мы посыплем эту зеленку как из перечницы, мэм, – веселился Скрыпник, глядя на всех сверху вниз.

В опасной близости от него пронесла струя красных трассеров. Потом еще одна. Третья…

– Дейв, или пригнитесь, или прыгайте обратно в окоп! – крикнула ему Наталья. – Немедленно!

– Не волнуйтесь за меня, мэм!

– Слышь, ты, идиот, они вот сейчас прицелятся и башку тебе снесут! – Джонс подпрыгнул и попытался ухватить товарища за руку.

– Отвяжись! Эти уроды и стрелять-то не умеют!

Прямо над окопом просвистели зеленые «мухи»-пули.

– Ну что, видел?! Они тут роем летают! Присядь хоть, кретин!

– Дейв, я приказываю! – повысила голос Наталья. – Вернитесь в окоп немедленно!

– Слушаюсь, мэм. – Усмехнувшись, Скрыпник спрыгнул в окоп. – Ну и чего зря кричали? Сами же видите – не попали в меня! Как я и говорил. – Подняв каску, он вытер испарину со лба.

– Вам просто повезло, рядовой Скрыпник.

– Мэм, да это он просто перед вами выкаблучивается, – съязвил Джонс.

– Да?! – зашипел Скрыпник. – А сам-то ты ишь как эффектно гуков на ринге разбрасывал, пока мэм на тебя смотрела?

– И что, тебе завидно стало? Решил и себя показать?

На американские позиции снова обрушился шквальный минометный огонь. Как вскоре выяснилось, под его прикрытием северовьетнамцы подкрались вплотную и, едва канонада стихла, бросились на американцев врукопашную. Поединки закипели во всех окопах. Внезапно увидев перед собой широкое узкоглазое лицо в каске, Наталья не растерялась и, схватив с насыпи камень размером с футбольный мяч, швырнула его прямо в ненавистную физиономию. Вьетнамский солдат отшатнулся, вскрикнул от боли и, прикрыв лицо обеими руками, упал на спину на дно окопа. Она выстрелила в него из винтовки. Подергавшись недолго в конвульсиях, северовьетнамец затих.

Атаку отбили, но напряжение от усталости достигло апогея. Поэтому, когда вьетнамцы откатились, в окопах воцарилась долгожданная благословенная тишина. Ни у кого не было сил ни есть, ни пить, ни даже спать. Наталье хотелось только одного – поплакать вволю. Но слез тоже не было.

– Док, вам надо поесть. – Стивен протянул ей банку с консервированной колбасой.

– Не хочу. И не могу, – слабо мотнула она головой. – Что с медикаментами?

– Недавно сбросили с вертолета. Еще не разбирал, мэм.

– Надо разобрать, Стив. Наверняка ведь эти черти сейчас снова полезут. Нам надо подготовиться к их визиту…

Неожиданно снизу, с неприятельских позиций, послышались странные выкрики.

– Что это за концерт?! – округлила глаза Наталья.

– Психическая атака, док. – В санитарный окоп спрыгнул Том. – Поняли, что им нас не взять, вот и решили подавить на нервы своими лозунгами. Уайли, – приказал он сопровождавшему его радисту, – передайте Тоберману, чтобы подпустил их как можно ближе. Пусть не стреляет пока. Мы им чуть позже тоже психику подавим, они у нас еще потанцуют.

– Американец, иди домой! Американец, иди домой! – скандировали снизу на ломаном английском.

– А как вы думаете, сэр, про нас в газете «Старз энд страйпз» напишут? – спросил майора Джонс, невесело усмехнувшись. – Назовут нас героями?

– Ты еще и дожить надеешься, чтобы это прочесть? – насмешливо взглянул на него Скрыпник, стиравший с лица мокрую землю, смешанную с пеплом.

– А почему бы и нет? – Джонс вставил в винтовку магазин. – Деваться некуда, надо выживать. А то слишком уж много почета этим узкоглазым. «Тигров» решили завалить? Да вот хрен им!

– Может, и напишут, не знаю, – невпопад ответил Том, пожав плечами. – Хотя где ты в «Старз энд страйпз» раздел новостей видел? Там в основном только комиксы печатают. Про сержанта Майка.

– И то верно, зачем мне на страницах этой газеты светиться? – согласился Джонс. – Все равно ведь эти козлы-репортеры переврут все. Им ведь лишь бы покруче репортаж состряпать, да страшилок в него всяких побольше понапихать. Чтобы девочки от ужаса писались и только их газету покупали. Из труса героя сделают, и наоборот.

– А мне вот Кэтти пишет, – подключился к разговору Скрыпник, – что дома, в Штатах, все болтают сейчас, что эта война никому не нужна. Так что никто о нас и не вспомнит, а героями и тем более не назовет, не надейтесь. И все-таки я почему-то думаю, что мы делаем нужное дело. Насрать мне на политическую ситуацию. Что, наши парни зазря здесь погибли? Думаю, что нет. А вы как считаете, мэм? – взглянул он на Наталью.

– Так же, как и вы, Дейв, – с улыбкой кивнула она ему, оторвавшись на мгновение от сортировки коробок с лекарствами. – Истина непременно когда-нибудь выявится, и все сразу встанет на свои места. Рано или поздно мир обязательно узнает, как ВК заставляли мирных соотечественников воевать, как запугивали их, как наручниками к пулеметам приковывали, как расправлялись с ними за непослушание. И тогда эта война предстанет совсем в другом свете. Поэтому сейчас самое главное для нас – вернуться домой живыми. Чтобы дождаться торжества истины… Стивен, морфин у нас еще есть?

– Да, мэм, две упаковки.

– А шприцы с антибиотиком?

– Тоже есть, мэм.

– А такое время точно наступит, мэм? – спросил Скрыпник.

– Можете не сомневаться, Дейв. Ведь если этого не произойдет, тогда, значит, Бога нет. Но мы-то ведь с вами знаем, что Он есть, верно? Следовательно, рано или поздно все сложится так, как я вам и сказала. Я верю в это. Честно.

– А я ведь тоже из России, мэм.

– Я догадалась, Дейв, – снова улыбнулась Наталья. – По фамилии. И по вашим прыжкам из окопа. Удали нашей, русской, в вас очень много, Дейв. В глаза бросается.

– Правда, мэм? – просиял рядовой. – Вы знаете, мэм, давным-давно, еще до революции, мой дед поехал на Аляску добывать пушнину, да так там и осел. А потом Аляска отошла к Америке, и дед стал американцем, – засмеялся он. – Между прочим, Бога потом всю жизнь благодарил за это. Считал, что ему очень повезло. Так что если выживу, мэм, я, наверное, обязательно съезжу в Россию. Посмотрю хоть, где детство и юность деда прошли. Может, и дом его в Екатеринбурге до сих пор сохранился, – мечтательно произнес Скрыпник. – А вы о таком городе слышали, мэм?

– Я даже была в нем однажды, Дейв.

– А сами вы откуда?

– Из прежней столицы. Из Санкт-Петербурга.

– Мэм же княгиня бывшая, ты что, не знал? – толкнул товарища в бок Джонс.

– Нет, не знал, – слегка обескураженно признался тот.

По всему периметру вновь вдарили вражеские винтовки, застрекотали пулеметы.

– Огонь! Огонь! – закричал Том. – Бей узкоглазых!

– Сэр, к нам летят «фантомы»! – К майору, задыхаясь от бега, подскочил Уайли, передал радиотрубку.

– «Фантомы»?! – в один голос воскликнули Джонс и Скрыпник. И, переглянувшись, радостно заулыбались.

– Наконец-то эти бездельники проснулись, попили кофе и принялись за работу. Сейчас нам полегчает.

– Ага, если только не врежут по нашим же макушкам. Они это умеют. У них скорость такая, что и не заметят, как своих же разбомбят.

– Говорит подполковник Смит, – услышал Том в трубке голос командира «фантомов». – Тигр-1, скоро будем у вас. Укройте своих людей. Вдарим так, что азиаты испекутся.

– Спасибо, Билл! Мы вас заждались!

– Держитесь, Том. К вам на подмогу идут еще полк морской пехоты и десять танков «Шеридан». К вечеру будут.

– Приятная новость, Билл.

– Том, а эта девчонка, док, рядом? Как она? Ее мама очень волнуется.

– С Нэт все в порядке, успокойте мадам Мари. – Том повернулся к Наталье, жестом подозвал к себе. Шепнул: – Билл Смит на связи. Говорит, мама за тебя сильно переживает. – Улыбнулся. Впервые за минувшие двое суток. – Поговоришь с ним?

Наталья схватила трубку, вцепилась в нее, как ребенок в любимую игрушку.

– Билл! Это я, Нэт! Билл, скажите маме, что я жива и невредима. И что я ее очень люблю. И Джилл тоже!

– Непременно передам, мэм. Скоро увидимся.

Рация отключилась. Наталья нехотя вернула трубку Уайли.

– К нам идут морпехи и десять танков, Нэт! – Том крепко притиснул ее к себе, она почувствовала его дыхание на своей щеке. – Они сменят нас ближе к вечеру. А сейчас Билл поджарит узкоглазых так, что мало им не покажется. Мы выстояли, Нэт! Ты смелая девочка, я горжусь тобой! – Наталья прижалась лбом к его плечу, стараясь не расплакаться. – Дядюшке Хо здесь не пройти, Нэт. Теперь я в этом уверен.

– А я с самого начала знала, что так и будет. И рада, что все это время мы были вместе, Том… – Подкативший к горлу комок заставил ее замолчать.

– Мы всегда будем вместе, Нэт. До тех пор, пока ты не скажешь мне, как Эллис, что я тебе надоел, чтобы я пошел вон и больше никогда не попадался тебе на глаза.

Справившись с нервным спазмом в горле, Наталья смахнула слезу со щеки, взглянула на Тома влажными глазами, испещренными красноватыми прожилками от дыма и гари, и тихо сказала:

– Я не такая решительная женщина, как Эллис. Поэтому никогда не скажу тебе таких слов, Том. Разве что ты сам мне их когда-нибудь скажешь.

– Это хорошо, Нэт, что ты у меня нерешительная женщина. А я никогда тебе так не скажу. – Он поцеловал ее в губы. – Никогда.


52

Маренн вошла в кабинет. Джилл сидела в кресле напротив стола, опустив голову. Длинная черная сигарета, зажатая между тонкими пальцами с коротко остриженными ногтями, слабо дымилась.

– Ты помнишь, Джилл, я рассказывала тебе о вьетнамце Нгуен-Хо, которого спасла Натали? Так вот сегодня он неплохо перенес и вторую операцию. И вообще явно идет на поправку.

Маренн подошла к столу. Джилл подняла голову, длинные ресницы нервно подрагивали.

– А вот с его родственниками, к сожалению, немного хуже. – Маренн внимательно посмотрела на дочь. – Жена, француженка, погибла. Нашли только его дочку. Она находится в лагере под Ханоем. Здесь его называют лагерем для перемещенных лиц, но на самом деле он представляет собой самый что ни на есть настоящий концентрационный лагерь. Со всеми вытекающими. Придется потрудиться, чтобы вытащить девчушку оттуда… Что случилось, Джилл? – Она подсела к дочери, заглянула ей в глаза. – Ты явно чем-то расстроена.

– Я не расстроена, мама. – Джилл откинулась на спинку кресла. – Просто постоянно думаю об этой войне, об этой стране, о ее жителях… Кругом – сплошной обман. А сегодня меня возили на допрос.

– Кто возил?

– Генерал Дэвидсон конечно же. Не волнуйся, мама, я была при нем в качестве переводчика. Просто оказалась на какое-то время практически наедине с допрашиваемым вьетнамцем, и впечатления остались не очень приятные. Мягко говоря.

– Выговорись, дорогая. И тебе станет легче.

Джилл взяла руку матери, прижала ее к своей щеке.

– Генералу Дэвидсону потребовалось отлучиться, и он, приставив к пленному часового, дал мне список вопросов, которые я должна была тому задать. Для меня это обычное дело, мама. Вальтер сотни раз давал мне подобные поручения, и я всегда хорошо справлялась с ними. И не испытывала при этом никакого страха.

– А сегодня?

– А сегодня я испугалась этого вьетконговца, мама! Несмотря на то что он был связан и несмотря на наличие часового у двери. Пленник – примерно мой ровесник. Инвалид, у него нет одной руки. Но рана старая: видно было, что руку ему отняли давно. Я даже не удержалась и спросила охранника, за что могли арестовать безрукого вьетнамца, если он и воевать-то с таким увечьем не способен? Но солдат сказал, что этот ВК-инвалид умудрялся отлично стрелять по американцам даже с одной рукой. Пленник оказался старым и стойким партизаном, мама. Он не ответил ни на один из тех вопросов, которые я задавала ему по списку генерала Дэвидсона! Просто молчал. Молчал даже под дулом М-16, которое солдат-охранник наводил ему прямо в лицо. И еще у этого ВК были очень холодные глаза, мама. И потому очень страшные. Поэтому, когда он смотрел на вторую, стоявшую у двери винтовку, я испытывала настоящий ужас. Ибо я точно знала, что, если бы ему удалось избавиться от пут и добраться до винтовки, он перед тем как сбежать, непременно убил бы и часового, и… меня, мама! Я прочитала это в его страшных глазах… А потом пришел генерал Дэвидсон и сам занялся допросом. Но пленник и ему отвечал гробовым молчанием. Тогда генерал приказал окунать его головой в воду на все бо́льшие промежутки времени. Но и это не помогло – ВК продолжал молчать и метать вожделенные взгляды на винтовку у двери… И тогда по приказу генерала ему связали ноги цепью, прицепили к бронетранспортеру и потащили по ухабам… Я видела, как от его тела отскакивали в разные стороны ошметки кожи и мяса… Это было ужасное зрелище, мама!

– И генерал позволил тебе присутствовать при этом?!

– Я сама напросилась, мама, – призналась Джилл, опустив голову. – Я буквально выклянчила у него разрешение остаться до окончания всего процесса. Хотела посмотреть, чем все закончится…

Маренн закурила сигарету, с упреком посмотрела на дочь.

– А ведь я предупреждала тебя, Джилл, что Вьетнам – это не цирк и не шоу. Возвращайся-ка ты, дорогая, в Париж. Насчет твоего контракта я договорюсь, не волнуйся. В крайнем случае отправишься в Штаты, на какую-нибудь главную базу и там отработаешь то, что не дотянула здесь.

– Нет, мама, даже не начинай! – нахмурилась Джил. – Я останусь здесь, с тобой. С тобой и с Натали.

– Тогда делай все, что прикажут, и не жалуйся.

– Да я и не жаловалась, мама, – сказала Джилл. – Просто ты посоветовала мне выговориться, вот я и выговорилась. Действительно, легче на душе стало. Спасибо, мама.

– Знаешь, Джилл, – сменила тему разговора Маренн, – Эйзенхауэра, скорее всего, уже не изберут на новый срок. Благодаря коммунистической пропаганде эта война не популярна сейчас и в самих Штатах, а значит, к власти вместо Айка придет кто-то другой. Но на самом деле это ничего не меняет. Новому президенту тоже придется решить для себя, каким путем ему идти. А пути бывают разные. И борьба бывает разная. Вот лично я, Джилл, буду сейчас бороться за дочку Нгуен-Хо – маленькую девочку по имени Куен-Куй. Бороться за то, чтобы вырвать ее из лап Хо Ши Мина и вернуть отцу. Думаю, это будет непростая борьба. Но я все равно вызволю из лагеря и Куен-Куй, и других детей. Каких бы усилий мне это ни стоило. А потом я опубликую в «Ле Монд» статью о зверствах во вьетконговских лагерях. Причем опубликую под собственным именем, я не боюсь коммунистов. Мне уже поздно их бояться, – грустно улыбнулась она. – Но это будет лишь одним из моих шагов по восстановлению справедливости. А потом вы с Натали присоединитесь ко мне, и вместе мы сделаем еще много-много таких шагов.

– Я согласна, мама. А имя Куен-Куй, кстати, переводится с вьетнамского как «драгоценная птица, счастливая птица». Птица удачи, проще говоря.

– Значит, удача девочке улыбнется. А вместе с ней и нам.

– Мама, а о Натали что-нибудь известно?

– Она жива, не волнуйся, – улыбнулась Маренн. – Билл вчера общался с ней по рации, Натали передала нам с тобой приветы. Потери их отряд понес огромные, но северовьетнамцев «Тигры» все же остановили. Скоро их сменят морпехи, и Натали опять к нам вернется.

– Скорее бы. Я успела соскучиться.


53

– Сказать, что ощущения нулевые, значит, ничего не сказать. – Тоберман выдернул сигарету из пачки «Мальборо», заправленной за ремень на каске, закурил. – Всё словно в тумане.

Все действительно были измотаны до предела. Оставив высоту, долго двигались по широкой проселочной дороге, по обеим сторонам от которой в беспорядке теснились буддисткие храмы разной величины. Было жарко, душно, пыльно, поэтому, когда дорога свернула к реке, все обрадовались. Вдоль реки тянулись рисовые чеки, изрядно помятые гусеницами танков.

На берегу реки сидел старик-вьетнамец. Комкая в руках большую треугольную шляпу, он горько плакал.

«Тигры» приблизились, Марсо поговорил с ним и перевел:

– Он говорит, сэр, что дома его ждут внуки-сиротки, а он за весь день не поймал ни одной рыбины. Плачет, что дети уже третий день некормленые сидят: в доме не осталось ни крупинки риса. Обижается на наши танки: всю рыбу, мол, своим грохотом распугали.

– Скажи ему, что мы сейчас все исправим, – улыбнулся Том и, наклонившись, дружески похлопал вьетнамца по плечу. – Джонс, организуй-ка дедушке рыбалку.

– Слушаюсь, сэр.

– Что вы собираетесь делать? – спросила Наталья.

– Сейчас увидишь. Одной гранаты хватит, чтобы обеспечить семейство старика рыбой на два дня вперед, – ответил Том.

Джонс спустился к реке с гранатой М-80 в руках. Старик, привстав на цыпочки, затаил дыхание. Том потянул его за рукав, отвел подальше от воды.

Через пару секунд раздался взрыв. Когда дым рассеялся, все увидели на поверхности воды уйму рыбин, всплывших брюхом вверх.

– Ау! Ау! – Старик запрыгал от радости. Потом бросился в реку и стал собирать рыбьи тушки в шляпу, не забывая при этом постоянно оборачиваться, улыбаться и кланяться.

– А что, отличная у старика рыбалка вышла, – улыбнулась и Наталья.

– Ну надо же в жизни и хорошее что-то делать, – пожал плечами Джонс.

– Отменно сработано, Дик, – похвалил его Роджерс и, взглянув на часы, объявил: – Тоберман, двигаемся дальше. Скоро совсем жарко станет, надо идти в джунгли. Мы еще не все задачи выполнили.

– Как не все? – чуть не поперхнулся лейтенант. – Трое суток стояли против двух дивизий, высоту не сдали, а от нас чего-то еще хотят?

– Нефтепровод, лей, ты забыл? Нам его никто не отменял. – Том заглянул в карту. – Кстати, он должен быть где-то в этих местах, поблизости.

– Может, у него спросить? – кивнул Тоберман на старика. – Вдруг знает?

– Марсо, слышал? Сбегай-ка, расспроси счастливого рыболова.

– Есть, сэр.

Переводчик побежал вниз, к воде, поговорил со стариком. Поскольку тот несколько раз развел руками, все поняли, что о нефтепроводе ему ничего не известно.

– Зато старик сказал мне, сэр, – добавил в конце своего доклада вернувшийся с переговоров Марсо, – где ВК установили мины-ловушки. Те предупредили крестьян об этом.

– Что ж, это тоже неплохо, – кивнул Том. – Саперам мороки меньше.

Едва отошли от деревни и начали спускаться с холма к джунглям, как раздался взрыв. Рядовой Уэйн, шедший справа, вскрикнул и осел на землю. Наталья метнулась было к нему, но Роджерс придержал ее:

– Стой! Рано! Кинлок, проверь со своими ребятами окрестности!

– Слушаюсь, сэр.

– Вот дерьмо, старик, – сплюнул Джонс, – не все сказал.

– Мог не знать или забыть, – пожал плечами Тоберман. – Мы ведь от деревни довольно далеко уже отошли, он небось сюда и не добирается давно. К тому же если б не старик, мы, я думаю, еще раньше подорвались бы.

По полю пополз желтый дым.

– Это еще откуда?

– От разрыва сработала дымовая граната, сэр, – пояснил Джонс. – Она у Уэйна на поясном ремне висела.

Когда Кинлок просигнализировал рукой, что рядом с раненым все чисто, Наталья подбежала к Уэйну и… резко остановилась. Кроме дымовой гранаты на поясном ремне раненого шипела еще одна – боевая. Сам Уэйн отцепить ее не мог, поскольку от болевого шока потерял сознание. На долгие размышления времени не было: Наталья знала, что запал горит всего пять секунд.

– Что тут, док? – подбежавший к ней Джонс тоже резко затормозил. – Черт!..

Наталья шагнула вперед сама. Наклонилась, чтобы отцепить гранату от пояса. Холодный пот катился градом, форма вмиг промокла и прилипла к телу.

– Тут граната, сэр! – крикнул Джонс майору. – Может взорваться!

– Всем отойти! – приказал примчавшийся первым Тоберман. – Док, ко мне!

Но она сидела на корточках, не шелохнувшись.

– Спокойно, док, спокойно… – Джонс присел рядом. – Сейчас мы ее сделаем.

Целую минуту, пока он обезвреживал граниту, все сохраняли гробовое молчание. Наконец Джонс стянул с Уэйна ремень, отбросил его далеко в сторону и выругался:

– Черт, все пальцы обжег!

– Сейчас дам мазь. – Наталья вытащила из сумки тюбик с мазью, отдала Джонсу, а сама склонилась над раненым.

– Что-нибудь нашли, Кинлок? – услышала она за спиной голос Роджерса.

– Сняли еще три штуки, сэр, – доложил сапер. – Чайкомовские гранаты, сэр, их китайцы, chinese communists производят. Вреда, правда, от них меньше, чем от Бетти, но ощущения от встречи тоже неприятные.

– Спуститься в долину перед лесным массивом можно только по этому склону, – заметил Тоберман. – Видимо, ВК точно знали, что мы пойдем именно по нему. А грунт после дождя здесь рыхлый, мы скользить бы стали, вот они и поставили растяжки. Следят. За каждым движением следят, гады.

– А может, тот старик тоже был ВК? – пустился в рассуждения Джонс, смазывая обожженные пальцы. – Мы ему – рыбу, а он – наводку на нас ВК. Им ведь тут верить никому нельзя…

– Ранение серьезное? – Роджерс присел рядом с Натальей.

– Повреждена лодыжка. Идти не сможет. Надо эвакуировать.

– Уайли, вызывайте вертолет!

Впереди, у опушки леса, послышалась перестрелка.

– А вот и они, голубчики! Всем залечь!

– Сэр, впереди обнаружена группа противника, – доложил Роджерсу рядовой Коннорс, ходивший в разведку.

– Силы?

– Выгодная позиция, пулемет. А точное число ВК пока неизвестно, сэр. Они хорошо замаскировались.

Огонь неожиданно стал плотным. Всех прижало к земле так, что головы было не поднять.

– Сэр, вертолет будет через десять минут, – доложил Уайли.

– Надо их к этому времени успокоить.

– У нас раненый! – прокричал Скрыпник из головного отряда.

Наталья побежала на зов.

– Прикрыть дока! – скомандовал Роджерс. – Скрыпник, создать огневую завесу!

– Есть, сэр.

Застучали М-16. Вслед за ними – пулеметы и гранатомет.

– Мэм, осторожнее. – Скрыпник встретил Наталью и теперь прикрывал стрельбой из автомата. Несколько пуль чиркнули так низко, что его самого чуть не ранило.

– Дейв, отходите на свою позицию, я справлюсь!

– У меня приказ майора, мэм!

Добравшись до раненого, Наталья ухватила его за одежду, перевернула, перекатила налево и потащила в сторону от линии огня.

– Мэм, я помогу! – Скрыпник подхватил раненого с другой стороны.

Вдвоем они укрыли его за земляным холмиком. Тем временем огонь со стороны ВК начал понемногу ослабевать. Наталья выхватила из сумки ножницы, разрезала на раненом обмундирование.

– Проникающее в грудь, – сказала она Скрыпнику. Вручила коробку со шприцами: – Вколи ему морфин, мне надо остановить кровотечение. – Пробормотала: – Ну вот и еще один на эвакуацию…

Стрельба постепенно стихла. К ним подбежал Клайд с носилками.

– Тяжелый, мэм?

– Серьезный, – кивнула Наталья. – Запрокинь ему голову, Стив, надо освободить носоглотку от крови. – Осмотрев рану, заключила: – Открытый пневмоторакс. Требуется окклюзивная повязка. – Взяла перевязочный пакет, наложила прорезиненную оболочку на рану, забинтовала. – Теперь вколи ему антибиотик, Стив. С носилками поможет рядовой Скрыпник. Несите раненого в полусидячем положении, чтобы кровь больше не собиралась в носоглотке. Понятно объяснила?

– Так точно, мэм.

– Мэм, – прошептал раненый, – я вам там из пайка шоколадку оставил. Возьмите потом, ладно?

– Хорошо. Спасибо, – улыбнулась она.

– Ну вот, как всегда: все лучшее – доку! – состроил обиженную гримасу Том, неслышно подошедший к ним. Улыбнулся: – Не смущайся, Нэт. Я давно знаю, что они всей ротой для тебя шоколадки собирают.

– А как же иначе, сэр? – откликнулся Скрыпник, поддерживавший раненого. – Док ведь девчонка, ей труднее всех. Боится, а вида не показывает. А нам приятно сознавать, что она всегда за нами прибежит, если что. И даже приползет. Вон сейчас как стреляли, а она все равно раненого из-под огня вынесла.

– Гуков было всего шестеро, сэр, – доложил, подбежав, Тоберман. – Все убиты. Окрестности проверили, путь свободен.

– Вертолет на подлете, сэр, – сообщил Уайли.

– Удачно закончили. О'кей, эвакуируем раненых и идем дальше.

– Сэр, сэр!

Все повернулись на оклик Джонса. Он показывал рукой на деревню, которую они только что покинули. Та горела.

– Возвращаемся! Тоберман, проследите за эвакуацией!

– Слушаюсь, сэр.

…– Вот сволочи!

На самом краю деревни они увидели девочку лет пяти, лежавшую, скорчившись, на земле. Рядом с ней сидел и плакал тот самый старик, которого они обеспечили рыбой.

– Он говорит, что это его внучка, – перевел Марсо. – Оказывается, ВК явились к нему домой сразу после нашего ухода. Всю рыбу отняли, выбросили обратно в реку. Стали по очереди убивать детей. Он схватил самую маленькую и побежал с ней за нами. К нам. Но ВК их догнали, бросили гранату. Его не задело, а внучку… Сами видите. Он говорит, что хочет поменяться с ней местами…

– Как она, док?

– Травматическая ампутация, сэр. Ногу оторвало. Большая кровопотеря. Шансы есть, но если мы срочно отправим малютку в госпиталь.

– Коннорс, отправьте ее с тем же вертолетом. И старика с ней, – распорядился Роджерс.

Девочка открыла глаза. Взглянув на Наталью, провела пальцем по нашивкам у нее на воротнике, улыбнулась, хотя в глазах плескалась боль.

– Я умею чистить зубы, мэм, – проговорила она чуть слышно на ломаном английском и… потеряла сознание.

– Клайд, носилки! И немедленно – к вертолету!

Старик снова заговорил, перемежая слова горестными всхлипами.

– Он говорит, – сказал Марсо, – что когда-то к ним в деревню приезжали американские врачи и научили детей чистить зубы. И вот теперь ВК убивают всех, кто чистит зубы. Говорят, что у них такой приказ.

– Варвары первобытные, черт бы их подрал. – Джонс крепко сжал винтовку.

…Отправив старика и девочку вместе с ранеными в госпиталь, двинулись дальше.

– Сэр, смотрите, кажется, я обнаружил тоннель. – Рядовой Скрыпник отодвинул кухонный чан, закрывавший лаз под плетнем. – Разрешите проверить, сэр.

– Только осторожно, Дейв. Джонс, сходи с ним.

– Слушаюсь, сэр.

Вооружившись фонариками, солдаты один за другим скрылись в темном проходе. Все терпеливо и напряженно ждали их возвращения. Скрыпник вернулся минут пять спустя. Доложил:

– Сэр, там целый дворец подземный! Судя по всему, одно из убежищ ВК. После них мясо сырое крысиное осталось и рис. – Скрыпник поморщился.

– Что-нибудь еще, кроме крысиного мяса, обнаружили? – спросил Роджерс.

– Да, сэр. Медицинский комплекс. Думаю, нашему доку интересно будет взглянуть. Джонс до сих пор как по музею ходит…

– Пойдем, Нэт, посмотрим. – Том спустился в проход первым и, протянув руку, помог спуститься Наталье.

То, что она увидела под землей, действительно ее поразило.

– А не хило здесь гуки устроились, верно, док? – встретил ее вопросом Джонс, оторвавшись от созерцания подземных хором. – Пожалуй, в наших госпиталях обстановочка победнее будет.

Наталья молча кивнула. Действительно: эмалированные стены, ртутные лампы, электричество, автономный генератор – все, что нужно для успешной и эффективной работы.

– Оборудование явно французское, – подошла Наталья к операционному столу. – Полный комлект. Для любой операции, даже нейрохирургической, вплоть до трепанации черепа. Да уж. – Она прищелкнула языком и перешла к соседнему столу, заваленному коробками с инструментом. – Бестеневые лампы, аппараты для электрокоагуляции крови, аспираторы для отсасывания крови из раны, осветительные лампы для работы в глубоких отделах мозга, приборы регистрации давления, пульса, дыхания… Даже биотики мозга! Такой инструментарий есть, конечно, в нашей клинике в Париже, но в Сайгоне о нем только мечтать приходится. – Покрутила большую белую нераспакованную коробку. – Маркировки нет, Том, но я вижу, что все это – Франция и Штаты. Как оно тогда попало под землю Вьетнама?

– Хороший вопрос для наших спецов из контрразведки, Нэт. Доложим.

– Но где они берут врачей для такого оборудования? – недоуменно спросил Скрыпник.

– В Северном Вьетнаме, надо думать. А тех Советы готовят. Бесплатно. Для принесения пользы мировому коммунизму.

– Сэр, тут еще какой-то ход, – доложил Джонс, закончив осмотр помещения. – Внутри вижу трубы. Может, это и есть наш искомый нефтепровод?

– Сейчас посмотрим, – направился к нему Том. – Тоберман, Скрыпник, за мной. Нэт, остаешься здесь.

– Слушаюсь, сэр.

Мужчины скрылись в проходе, и вскоре Наталья услышала их голоса, приглушенные явно низкими сводами.

– Джонс, посвети. Да, так и есть. Вот он, голубчик. Под землей спрятался…

Наталья подошла к проходу. Из «операционной» ей были отчетливо видны две стальные плети трубопровода, покрытые антикоррозийным составом и подвешенные в тоннеле на тросах.

– Диаметр советский, – констатировал Тоберман. – У нас у́же. Здесь, кстати, что-то написано…

Увидев в проеме прохода темный силуэт Натальи, Том поманил ее:

– Иди сюда, док. Прочти нам, что тут написано. Надеюсь, не забыла родной язык?

Наталья протиснулась в тоннель, Тоберман посветил ей фонариком, и она вслух прочитала на трубе надпись:

– «Билибаевский труболитейный завод». Это на Урале, кажется. «С пролетарским салютом вьетнамским товарищам. Мы солидарны с вашей борьбой».

– Считай приветом с Родины, док, – усмехнулся Том. Но тотчас посерьезнел: – Итак, нефтепровод оказался там, где мы и предполагали. Видимо, он спускается с гор и дальше идет по джунглям. Все, выбираемся отсюда. – Он взял Наталью за руку. – Джек, – повернулся к Тоберману, – поставьте датчики и передайте координаты. Пусть бомбанут, как следует. С капиталистическим салютом от мирового империализма. Ты не всю еще колоду с пиковыми тузами и тиграми на рубашке использовал?

– Есть еще карты в колоде, сэр.

– Когда выйдем наружу, сыпани побольше. Чтобы пролетарии знали, кто их нефтепровод взорвал, и помнили, что мы их везде достанем.

Выбравшись из подземелья последним, Тоберман спросил:

– Надеюсь, теперь-то – на базу, Том?

– Доложить осталось, – ответил Роджерс.

– Сэр, вас вызывает база, – подбежал Уайли. – Дракон-2 на проводе.

– Легки на помине, – усмехнулся Тоберман. – Сейчас накрутят заданий, к гадалке не ходи…

– Тигр-1 на связи. Слушаю вас, сэр. Да, сэр. Есть, сэр. Все понял, сэр. – Бросил взгляд на карту. – Вижу, сэр. Будет исполнено, сэр.

– Ну я же говорил, – развел руками Тоберман. – Что, сэр, еще заданьице подогнали?

– Да, – подтвердил Роджерс. – С одного из вертолетов были замечены подозрительные передвижения гуков, и начальство подозревает, что ниже по течению у них есть еще один крупный схрон. На срочном выполнении задания не настаивает, правда, – понимает, что мы уже до предела вымотаны, – но если не отправимся туда сейчас, придется возвращаться в эти места потом. А гуки тем временем хорошо попользуются своим складом. Ты этого хочешь, Джек?

– Не хочу, Том, – притворно покаянно склонил голову лейтенант.

– Тогда выдвигаемся, – резюмировал майор.

– Пойдем вдоль реки, сэр? – Тоберман развернул карту. – Где предполагаемое местонахождение склада?

– Вот здесь, – поставил Том крестик карандашом. – Плюс-минус миля, сам понимаешь. – Повернулся к радисту: – Уайли, координаты нефтепровода сообщили?

– Так точно, сэр. Б-52 уже вылетели. Обещали устроить шикарную иллюминацию. Чтобы чарлики надолго ее запомнили.

– Хорошо. Тогда выступаем.


54

Вся тропинка вдоль реки была обсажена соснами с раскидистыми ветвями и длинными красивыми иголками, приятно, терпко пахнущими смолой.

– У нас на Миссиспи такие же сосны растут, – сказал Тоберман. – Но тут не ожидал их увидеть, честно.

– Здесь просто кладбище недалеко, – пояснил Марсо.

– И что?

– Вьетнамцы сосны обычно только вокруг кладбищ сажают. Они считают, что дух усопшего в дерево переселяется, поэтому как только человек умирает, сразу сосну сажают. Чтобы, значит, дух жил вечно. Такие у них поверья. А в других местах сосен не сажают, не принято. И в Лаосе так же.

– Сэр, деревня впереди пуста, – прибежал от разведчиков рядовой Райт. – Вернее, мертва. Очень много трупов. В том числе детских. Ужас.

– ВК? – нахмурился Роджерс.

– Похоже на то, сэр.

– Веди.

…Тела мирных жителей лежали перед деревней, уложенные в ряд на рисовых чеках. Человек пятьдесят, не меньше. Трупы лежали лицами вниз, руки у всех были связаны за спиной. Отдельными группами – дети и буйволы. Тоже мертвые.

– А буйволов-то зачем поубивали? – спросил Тоберман мрачно.

– А жителей зачем? – Том подошел к мертвому ребенку, перевернул его: у того отсутствовала половина левой руки. Перевернул второго, третьего – та же картина. – Все ясно, – сказал он. – Нэт, взгляни. Скорее всего, всем им наши врачи сделали прививки. А ВК прививки не любят.

– Тут так и написано, сэр, – указал Джонс на упавший в грязь плакатик.

На плакате по-английски с множеством ошибок было криво выведено: «Нашим детям прививки не нужны. Пошел ты к черту, американец».

– Да, отсекли именно те руки, в которые были сделаны прививки, – подтвердила Наталья вердикт Тома, тоже осмотрев несколько трупов. – Подонки. Как можно убивать людей лишь за то, что им сделали прививку от опасной болезни?

– А как можно убивать за то, что человек чистит зубы? – снова ответил вопросом на вопрос Том.

– Сэр, схрон обнаружен в полутора милях отсюда, – подбежал Коннорс. – Лейтенант Тоберман уже там. Удобно обосновались, гады.

– Джонс! Все трупы сожгите. И людей, и животных. Хоронить их все равно некому. А так оставить – только заразу распространять.

– Слушаюсь, сэр.

– Пошли, док, – хмуро потянул он Наталью за руку.

– Я не понимаю этих ВК, Том! – не успокаивалась она, шагая рядом с майором. – Неужели в них и впрямь нет ничего человеческого.

– В нашем понимании, нет, наверное, – пожал он плечами. – Они подчиняются идее, они порабощены ею. Ты же лучше моего знаешь, док, что все эти идеалисты, служащие, по их мнению, высшим идеалам, по степени жестокости могут превзойти даже самого отъявленного убийцу. Лишь бы их идеалы восторжествовали. Они фанатики, Нэт.

– Но дети?! Неужели они не хотят видеть своих детей счастливыми?

– Они и слово «счастье»-то, боюсь, не знают. Им вообще легче убить ребенка, чем позволить белому человеку приучить его к другому образу жизни. Иначе как они потом будут манипулировать ими? Манипулировать можно только темными, забитыми и неграмотными. А если умеет чистить зубы – значит, уже знает, что в мире есть что-то, что не похоже на его прежнюю жизнь. И не дай бог ему это понравится…

– У них тут подземный спортзал и какие-то классы, – встретил их сообщением Тоберман. – Они тут военную науку изучают. Оказывается, мы для них – всего лишь учебные объекты.

– А это что? – Том показал на ранцы, уже вытащенные из схрона и лежавшие сейчас на земле. – Похожи на наши, американские.

– Комплекты гражданской одежды и военного обмундирования, сэр, – пояснил тот. – Все новое. Еще нашли много мешков с рисом. Очень много.

– Ну вот, Джек, а ты хотел повернуть на базу, – попенял Том лейтенанту. – И они бы тут еще долго военной наукой занимались и мышцы качали. Коннорс! Весь рис и все ранцы с одеждой сжечь. Поставить датчики, сообщить координаты. Пусть и тут нанесут удар – не помешает.

В воздухе послышался какой-то странный звон. Все насторожились.

«Пули о стволы бьются», – первым сообразил Тоберман. И крикнул:

– Рассредоточиться! Залечь!

Наталья упала в траву. Через мгновение раздался скрежет, вой, вспышка.

– А-а-а!..

Она подняла голову. Рядовой Райт ворочался в луже собственной крови. Поползла к нему.

– Клайд, за мной! – Доползла, обхватила Райта за плечи, прижала к земле. – Тихо, тихо…

Обстрел усиливался. Противника видно не было: он скрывался в густом кустарнике. Поэтому американцы стреляли наугад, практически вслепую.

– Черт, мэм, хреновые у Райта дела, – изрек Стивен, взглянув на раненого.

– Вижу. Прямое попадание.

Минометная мина разворотила Райта от макушки до кончиков пальцев на ногах. Кровь текла отовсюду.

– В нем дырок сорок, не меньше, мэм, – сокрушался Стивен, разрезая обмундирование.

– Не отвлекайся. Вколи ему морфий.

– Я умираю, умираю… – Белые губы солдата едва заметно шевельнулись.

– Ничего, ничего, Майк, мы справимся, ты еще повоюешь… – Наталья осторожно промокнула салфеткой кровь на его лице. – Отнесите его подальше отсюда и ставьте капельницу, Стив. Где Марески?

– Уже здесь, мэм, – подполз второй санитар.

– Физраствор, потом кровезаменитель. И готовьте к эвакуации.

– Есть, мэм.

– Мэм, мэм, сюда! – за клубами зеленого дыма раздался голос Скрыпника. – Мэм, скорее!

– Иду!

Наталья двинулась на звук. Вдруг прямо перед ней заработал пулемет. Пулей выбило магазин из ее винтовки. Она вжалась в землю, но три пули пробили форму. Наталья почувствовала нестерпимую боль. Превозмогая ее изо всех сил, заставила себя приподняться. Обнаружила, что лежит на лесной тропинке совершенно одна. Все остальное видимое глазу пространство было затянуто дымом. В этот момент поблизости громыхнул очередной взрыв. Яркая белая вспышка ослепила Наталью, и она снова рухнула в траву. Потом в воздухе что-то зашуршало. Нат