Александр Александрович Тамоников - Янтарная камера

Янтарная камера 1231K, 161 с. (Президентский спецназ: новый Афган)   (скачать) - Александр Александрович Тамоников

Александр Тамоников
Янтарная камера

Все, изложенное в книге, является плодом авторского воображения. Всякие совпадения случайны и непреднамеренны.

А. Тамоников

© Тамоников А.А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2017


Глава 1

Суматоха в аэропорту «Северный», расположенном в поселке Калашовка, началась под вечер 20 октября, после бурного, но непродолжительного ливня. После дождичка в четверг, как впоследствии пошутил один из участников событий. Кудлатая туча, отбомбившись, поплыла на юго-восток, к Донецку. По прямой до столицы республики было семьдесят верст. В воздухе осталась липкая изморось. Потоки воды хлестали по водоотводным канавам.

На посадку заходил старенький Ан-24 с грузом продовольствия и медикаментов. В этот момент диверсанты и взорвали участок взлетно-посадочной полосы в трехстах метрах от худосочной диспетчерской башни. Грохнуло мощно, бетон разлетелся далеко и красиво.

Заряд был заложен еще до дождя, подорван с пульта ДУ. Но время диверсанты точно не рассчитали. Им не хватило опыта и выдержки.

– Посадку запрещаю, у нас диверсия! – взволнованно выводил диспетчер.

Самолет снизился до упора, но шасси еще не коснулись полосы. Пилот машинально потянул рычаг на себя, и взрыв расцвел у него под носом. Самолет резко взмыл, качая крыльями, как бы приветствуя весь этот вселенский бардак.

– Башня, где садиться? Что у вас происходит? – исступленно заорал второй пилот, молодой парень, еще не привыкший к таким кульбитам.

Но его вопросы определенно имели смысл. Горючее-то кончалось!

– Следуйте в Нахимов, там летное поле, дотянете! – успел дать дельный совет диспетчер, и его речь оборвалась.

Второй взрыв прогремел через двадцать секунд после первого. Кумулятивная граната, выпущенная из РПГ-7, ударила в здание. Башня замолчала, черный дым повалил из выбитых окон.

В двухэтажном здании аэропорта ударили еще два взрыва, и диверсанты в серых комбинезонах пошли на штурм. Их было не меньше дюжины, и намерения они имели самые решительные. Боевики вырастали из травы, бежали к строениям аэропорта, к взорванной вышке. Несколько человек бросились в приземистый ангар. Они швыряли гранаты в окна, поливали все, что видели, огнем из РПК.

Подобной дерзости от украинских военных никто не ожидал. До линии разграничения было шестьдесят километров.

Аэропорт выполнял сугубо гражданские функции. Военный аэродром располагался в Нахимове, гораздо южнее, и охранялся соответственно. Сюда доставлялись грузы для населения тридцатитысячного промышленного городка, гуманитарная помощь, изредка садились чартерные рейсы с пассажирами. Ан-24, чудом избежавший катастрофы, был единственным бортом на сегодня.

Водитель грузовой фуры забрался на подножку своей машины, распахнул дверцу и повалился с раскроенным черепом. Несколько человек, включая смену грузчиков, успели выскочить через заднюю дверь и кинулись в поле, благодаря чему и уцелели.

Им повезло, диверсанты действовали жестко, живых не оставляли. Целый день они шли по приграничным лесам, тащили на себе оружие, взрывчатку, попали под дождь, были злы и взвинчены.

В аэропорту творилось что-то адское. А ведь люди тут успели позабыть, что такое война. Гремели взрывы, метались фигуры в серых комбинезонах.

Еще одно прямое попадание в диспетчерскую вышку подкосило хлипкое сооружение, оно стало оседать. Полыхал ангар, в котором стояли неисправные кукурузники. Горели грузовики на аэродромном поле, густо чадил автозаправщик.

Разъяренные диверсанты ворвались в здание, носились по помещениям, забрасывали их гранатами. Зал прилета заволокло прогорклым дымом. Взрывались газовые баллоны, завезенные для отопления помещений.

Охранники, вооруженные пистолетами, успели дать по паре выстрелов. Потом их нашпиговали пулями. Те, кто замешкался, пытались спастись бегством. Двум это удалось, остальных расстреляли во дворе из окон.

Крепкий диверсант со щеточкой рыжих усов с хохотом вытаскивал за ногу из-под рухнувшей стойки работницу аэропорта. Женщина средних лет умирала от страха, кричала от боли. У нее были сломаны ребра. Она умоляла не стрелять. Двое детей, муж погиб на войне, с трудом, по большому знакомству устроилась на эту работу…

– Жри, сучка московская! – заявил рыжеусый тип, разряжая в нее магазин.

Потом он бросил гранату в проем с лентой конвейера, с удовольствием обозрел развороченный рольганг, побежал дальше, наводить конституционный порядок на временно оккупированной территории.

За несколько минут здание аэровокзала превратилось в руины. Таким оно и было полтора года назад. Горела наспех приклеенная облицовка, распространяя удушливый смрад. Плавился и осыпался потолок, падали балки перекрытий. Частично уцелело только южное крыло здания. Там ремонт еще не проводился, оно не использовалось.

Диверсанты безупречно справились с задачей, уничтожили важный транспортный объект на территории, занятой противником.

В эфире прозвучал приказ:

– Валим, хлопцы, все сделано!

Минировать было нечего, да и незачем – все горело. Диверсанты покидали разгромленный объект, запинаясь о тела и разрушенные конструкции. Пострадавших среди них не было.

Командир РДГ, подтянутый белобрысый офицер, едва разменявший третий десяток, самодовольно докладывал по станции спутниковой связи:

– Задание выполнено, уходим.

Лесной массив тянулся западнее аэропорта на многие километры, в нем можно было спрятать целую дивизию. Но диверсанты домой не вернулись.

В Калашовке располагался штаб бригады специального назначения Министерства обороны ДНР. Ее полгода назад отвели от границы, рассредоточили по окрестным селам. Две роты и охрана стояли в Калашовке.

Сигнал поступил оперативно, с борта едва не разбившегося Ан-24. Второй пилот орал так, что дрожало все Северное полушарие.

Два грузовика с ополченцами оказались на опушке через десять минут. Ровно столько им потребовалось, чтобы примчаться из Пырино. В это время диверсанты еще орудовали на объекте. Бойцы рассредоточивались.

Из Калашовки прибыл микроавтобус с бойцами комендантского взвода. Их было человек девять. Они разбежались, заняли позиции на восточных подступах к полю, ждали указаний.

Отходящих диверсантов встретил прицельный огонь со стороны леса. Трое упали замертво, остальные залегли, стали отползать, изрыгая свинец и проклятья в адрес ненавистных сепаратистов. Белобрысый командир что-то яростно выкрикивал в рацию. Его подчиненные пятились, вели ожесточенный огонь. Попытки прорваться в других направлениях тоже успеха не возымели.

– Слава Украине! – орали диверсанты, попавшие в ловушку. – Смерть врагам! Сдохните, твари!

Их командир, невзирая на молодость, имел боевой опыт. Он собрал подчиненных в ударный кулак в районе искореженного кукурузника. Диверсанты пошли на прорыв, швыряя гранаты. Они возникали из клубов густого дыма, страшные, орущие, в перепачканных комбинезонах, бежали, катились кубарем, снова вскакивали.

Группа состояла из отъявленных фанатиков, самых настоящих, непримиримых украинцев, свято верящих в свое превосходство и ничтожность врага. Парни не учли то обстоятельство, что против них работает спецназ. Простое оцепление они пробили и расшвыряли бы. Но не этих людей.

Грузовик стоял на примыкающей дороге, развернувшись задним бортом. С него разразился судорожным лаем крупнокалиберный пулемет. Троих порвало в клочья и разбросало. Остальные стали беспорядочно отступать, искали спасение в дыму.

Командир уцелел. У него хватило ума не корчить из себя героя.

Он кричал, срывая голос:

– Все назад, в здание! Занять круговую оборону!

Вопрос со сдачей в плен как-то не рассматривался. Да и правильно, кто бы стал их брать?

Диверсанты занимали оборону в западном крыле. Оно почти не горело, и туда еще не добрался удушающий дым. Уцелели семеро. Они вбежали в здание, рассредоточились по этажам.

Ополченцы замкнули кольцо вокруг летного поля, сужали его. Грузовики подбирались все ближе. Пулеметчики крушили оконные проемы, разбивали кладку, мешали диверсантам вести огонь. Гранаты к РПГ у них иссякли, осталось стрелковое оружие. Но ополченцы не спешили в атаку, сообразили, что потери ни к чему.


Ми-8 вынырнул из-за тучи, камнем кинулся вниз, но не разбился. Пилот был опытный, хотя и любитель быстрой езды. Вертолет резко замедлился, покачался и приземлился.

Группа спецназовцев в количестве пяти человек высадилась из него за несколько секунд. Экипировка у них была не полной, но достаточной для ведения боя. Шлемы, бронежилеты, теплое защитное облачение. Вооружение штатное. У каждого АКС с пятью запасными магазинами, гранаты, нож, пистолет.

Помог случай. Группа под командованием капитана Алексея Корнилова, заместителя начальника охраны штаба бригады, возвращалась из Рубцовки, куда сопровождала ценный груз. В командировке оружие не пригодилось, зато сейчас оказалось кстати.

Сигнал о ЧП в аэропорту они получили, когда проходили границу двух непризнанных республик. Голос начальника штаба бригады подполковника Былинского дрожал от волнения.

– Мы немедленно летим туда, товарищ подполковник, – отозвался Корнилов. – Без нас никакого штурма, оцепить и ждать. Разберемся на месте. Сообщите капитану Невельскому, чтобы его люди не вздумали по нам стрелять.

Капитан приказал пилоту менять курс.

К моменту высадки спецназа на месте боя стояло затишье. Дым немного развеялся, руины аэропорта предстали во всей красе.

Капитан Корнилов – мрачноватый, осанистый, с правильными чертами лица, отметивший на днях собственное тридцатипятилетие – отдавал лаконичные приказы осипшим голосом. Надо же простыть в неподходящее время. Хорошо, что кашель уже не рвал на части.

– Жлобин, Колесник – слева! Гаспарян, Мережко – справа! Под пули не лезть!

Осажденное здание находилось за длинным барачным строением, бывшими аэродромными складами. В эфире уже что-то бубнил капитан Невельский, бойцы которого лежали в оцеплении.

– Капитан, это Корнилов, – перебил его Алексей. – Давайте зеленый свет. Отводи своих бойцов. Кратко сообщи обстановку. Сколько гадов в здании, вооружение, настроение, есть ли заложники?

Он впитывал информацию в движении, следя за парнями. Гадов семеро, насчет заложников и настроения неизвестно. Боеприпасы у поганцев на исходе, поскольку переводили они их весьма расточительно.

Люди Невельского безропотно отползали, открывали дорогу крутым специалистам.

Кто-то пошучивал:

– Давай, братва. Мы половину дела за вас сделали.

Пустырь перед складами был завален строительным хламом, металлоломом. Ремонтники не вывезли его и правильно сделали.

– Хватит, мужики, тормозим, – буркнул в микрофон Корнилов. – Лежите, не высовывайтесь.

– Командир, да тут еще семь трамвайных остановок, – вяло запротестовал молодой черноволосый Рудик Гаспарян.

– Лежать, я сказал. Ждать.

Корнилов служил в бригаде меньше месяца, попал в нее после отпуска по ранению. Но он быстро влился в коллектив, стал своим. Капитан подобрал себе группу, назначил любимчиков и бросал их на самую ответственную работу, которой руководил лично.

Сейчас они зарывались в мусор. Алексей лежал за углом складского комплекса, подтянув к себе автомат. Ему не в диковинку было любоваться пейзажем через прорезь прицела.

Справа за штабелями пустых коробок вил себе гнездышко Гаспарян. Парень тоже недавно в части. Этот балагур, острый на язык, с обязанностями своими вполне справлялся, хотя и любил обсуждать приказы вышестоящего начальства.

Позади Гаспаряна, за горой металлолома возлежал Жлобин. Он из местных, бывший мент, имеющий принципиальные разногласия с киевской хунтой. Жилистый, прямодушный, катастрофически облысевший в свои тридцать восемь.

Из осажденного здания простучала автоматная очередь, сорвала огрызок брезента со штабелей. Парни проигнорировали ее. Молодцы.

Он покосился влево. Бородатый Колесник перетирал челюстями, похожими на акульи, жевательную резинку, боролся с зевотой. Сонливость сразила его еще в вертолете.

Невысокий Мережко с удобством поместился за остовом догорающей фуры. Ветер дул в противоположную сторону. Наличие под боком мертвого работника аэропорта бойца не смущало. Насмотрелся за годы противостояния.

Южное крыло – фактически отдельное здание – сохранилось довольно неплохо. Разбитые проемы, дыры в стенах, но могло быть и хуже. Некоторые окна дымили, но огонь там сильно не разгорался.

Временами в проемах что-то мелькало, разражались вспышки. Перемещения спецназа не остались незамеченными, но полного понимания ситуации у диверсантов не было. Иногда из здания доносилась ругань, там что-то падало.

«Настроение у них не приподнятое», – констатировал Алексей.

Он всматривался в очертания окон, плавающие в разреженном дыму. План здания не требовался, все было знакомо.

Две недели назад поступил сигнал о минировании аэропорта. Спецназ с саперами обшаривали его вдоль и поперек. Взрывчатку не нашли, но кругозор расширили.

– И что все это значит, командир? – прозвучал в ухе капитана потрескивающий голос Жлобина.

– Суки! – выругался Мережко. – Они там человек десять поубивали, не меньше. И все штатские. Странно как-то, Алексей. Они напали на гражданский аэропорт. На хрена, спрашивается?

Алексей поправил микрофон, чтобы не стучал по скуле, и проговорил:

– А это единственный гражданский аэропорт в радиусе сотни верст. Недавно в строй ввели, запустили, удобно людям стало, с доставкой грузов меньше проблем. Массу денег вбухали в ремонт. – Он закашлялся, уткнулся носом в землю.

– Проклятые рудники, – прокомментировал Гаспарян. – Слушай, командир, ты не напрягался бы. Мы тебя и по мычанию поймем.

Циничные люди! Повсюду трупы, руины, а их хлебом не корми…

– Что делать-то, командир? – ворчал Жлобин. – Не май месяц, согреться надо.

– Лежать, я сказал. На тот свет спешим?

Алексей оценивал расстояние до здания. Пятнадцать секунд нормального бега. Под навесом – слепая зона, там даже гранатой не достанут.

Снова что-то мелькнуло в окне. Гавкнула очередь. Пули крошили глинистую землю, пропитанную влагой.

– Командир, на крыше двое затаились, – проинформировал Жлобин. – Влево посмотри, там кровля вздыбилась, за ней пулемет ставят.

Он сам засек, что ползут двое, огибая препятствия. Там было где спрятаться. Крыша превратилась в хаос строительного хлама с провалами и перегибами. Ствол пулемета протиснулся в щель между выгнутыми листами жести.

– Все видят? – негромко спросил Алексей. – Хором, мужики, и сразу меняем позиции. Три, пятнадцать!..

Ударили дружно, из пяти стволов. Каждый выпустил в цель не меньше половины магазина. Шквал свинца вздыбил крышу. Летели куски шифера и жести, огрызки дерева, металла. Что-то затрещало, перекрывая пальбу, обвалился солидный участок кровли, столбы цементной пыли смешались с дымом. Такое ощущение, что по крыше дали чугунной бабой для сноса здания.

Резко оборвался истошный крик. В здании царила истерика, диверсанты стреляли наобум. Спецназовцы перекатывались на другие позиции, никого не зацепило.

На крыше кто-то уцелел. Он стонал от боли, проклинал поганых москалей. Там что-то трещало. Диверсант, похоже, выбрался из провала, перестал доламывать крышу. Но ругань не стихала. Доставалось всем – проклятым сепарам, долбаной русской маме и даже российскому президенту, который вряд ли имел отношение к этой вот конкретной крыше.

– У него серьезные психологические проблемы, – заметил Гаспарян.

– Так сделай что-нибудь, – посоветовал ему Алексей.

– А я врач? – спросил боец.

Ураган свинца опять ударил по многострадальной крыше. Сыпались щепки, обломки шифера. В зоне видимости нарисовалось тело с раскинутыми руками.

«Вот он и избавился от психологических проблем», – подумал Алексей.

Спецназовцы снова перекатывались, искали укрытия. Огонь из здания слабел. Сказывалась нехватка боеприпасов.

– И осталось их пятеро, – меланхолично пробормотал Колесник.

– Четверо, – поправил Мережко, произведя прицельный выстрел. – Зуб даю, командир.

– Невельский, ты слышишь меня? – поинтересовался Корнилов.

– А то, капитан, – ответил офицер, отстраненный от дел. – Можно сказать, наслаждаемся вашей работой.

– Твои пулеметчики не спят?

– Надеюсь, нет.

– Пусть пройдутся по второму этажу. Плотненько так, с огоньком, желательно с двух сторон. Ниже не надо, мы уже идем, не зацепите.

– Я понял, капитан, сделаем. Поддержим вас, так сказать, дружеским огнем.

Алексей давно подметил, что внизу диверсантов нет. Видимо, условия там были малоподходящими. Все четверо бегали по второму этажу, иногда давали одиночные выстрелы.

Новое светопреставление не заставило долго ждать. Крупнокалиберные пулеметы ударили одновременно, круша и сшибая все, что еще уцелело, включая крохотный выступ – декоративный полубалкон. Рвались рамы оконных переплетов, целые куски обветшалой кладки вываливались из стен. Пыль стояла столбом.

Под прикрытием дружеского огня спецназовцы покинули укрытия и пошли вперед. Алексей бежал, пригнув голову, и отмечал препятствия на дороге – обломки шифера, вывернутые куски асфальта, тело женщины в груде битого стекла.

Добежали все. У диверсантов просто не было возможности высунуться. Алексей припал к стене под навесом, извлек гранату из кармашка жилета. Товарищи припали к стенам. Пулеметчики по команде прекратили огонь.

Диверсанты словно сорвались с цепи. Они выкрикивали ругательства, яростно палили со второго этажа. Но группа находилась в слепой зоне, пули сюда не доставали.

– Заходим! – приказал Корнилов. – Колесников, Мережко – с западной стороны. Остальные – за мной. Да осторожнее, мужики, повременим с вечной памятью, добро? Хорошо бы живым хоть одного злодея взять.

Он выдернул чеку, бросил гранату в истерзанный дверной проем, прильнул к стене, заткнул уши. Уже научен. Вроде не самая мощная штука, а взорвется рядом – долго барабанные перепонки вибрируют.

Капитан дождался прохода ударной волны, вкатился внутрь. За ним никого не было, парни предпочли другие пути. Кругом дым столбом. Он запнулся об огрызок вывернутой стены, не удержал равновесия и, пока падал, прошелся на всякий случай веером из автомата.

Алексей словно в безвоздушное пространство попал. Ударился обо что-то затылком, тело онемело. От звона в ушах не удалось уберечься. Он шел по стенке как слепой, на ощупь. Запнулся о мертвое тело. Пока пришел в себя, прошли драгоценные секунды.

Мир ворвался в голову красками и грохотом. За стенами стреляли автоматы. Наверху. А где еще? Взорвалась граната, прозвучал душераздирающий вопль.

Капитан кинулся к лестнице, вспоминая, что здесь есть еще две, слева и справа, в концах коридора. Он взлетел наверх, присел у поворота. На этаже форменный бардак, все разворочено, стены, обломки мебели. Что-то трещало в противоположном крыле. Оборвался сдавленный хрип.

– Гаспарян?

– Тут я, командир.

– Бездельничаешь?

– Что ты, никак нет. Коплю силы для рывка.

– Жлобин? Ты в порядке?

– Ага, еще тепленький. – Старший лейтенант как-то подозрительно закряхтел. – И этот парень, которого я удавил, тоже не остыл. Какие они тупые – ведутся на элементарные разводки. А еще киборги, мать их!..

– Убил?

– Ага, навсегда.

– Это у них после Чернобыля, – пояснил Колесник. – Должны рождаться с двумя головами, а получаются с одной. Да и та пустая.

– Я протестую, – заявил Гаспарян. – Это моя шутка.

Тугая очередь взорвала этаж. Посыпались кирпичи, повалилась какая-то рухлядь.

– Командир, еще один утилизирован, – отчитался Мережко.

«Двое осталось», – прикинул Алексей.

Он медленно крался вдоль разрушенных стен, косясь по сторонам. Здание оказалось не таким уж маленьким. Все свои остались за кадром. Но кто-то здесь таился. Капитан чувствовал, что этот субъект уже рядом.

Чуйка сработала! Справа проем, в нем что-то мелькнуло, грохнул выстрел. Корнилов прыгнул за простенок, потом за соседний, ввалился в какой-то растерзанный кабинет, украшенный люстрой, болтающейся на проводе на уровне груди. Осечка, товарищ капитан! Он выронил автомат.

Словно черт из табакерки выпрыгнул из полутьмы субъект с горящими глазами и обугленной рожей. Комбинезон диверсанта порван в клочья, залит кровью. У этого типа с рыжими усами точно были психологические проблемы.

Патроны у него кончились, он с ревом бросился, взмахнул ножом. Сработал блок из перекрещенных предплечий. Нож отлетел со звоном. Пинок в промежность – хорошо, но мало!

Диверсант согнулся, но все же толкнул капитана. Тот отлетел назад и ударился затылком о люстру, болтающуюся на длинном проводе, оторвавшемся от потолочной балки.

Диверсант с воспаленными глазищами летел на него. Люстра помогла – отличная привычка использовать подручные предметы. Он швырнул ее в рожу диверсанта. Удар ошеломил того, он прокаркал что-то негодующее.

Алексей прыгнул в сторону, чтобы не схлопотать по лбу этой же люстрой. Обладатель тараканьих усищ пролетел мимо как подбитый бомбардировщик, закопался в груде мусора. Капитан споткнулся о кирпич и упал. Какой-то штырь чуть не проткнул его насквозь.

Диверсант был живуч и страшен как первородный грех. Он выбрался из хлама, снова кинулся в драку. Алексей выхватил пистолет из кобуры и дважды нажал на спуск. Пуля в грудь, вторая в шею.

Супостат рухнул на колени, глаза его съехались в кучку. Кровавый галстук нарисовался на груди. Он повалился с треском, посмертно разбил свой дурацкий лоб.

– Страсти какие! Христос нервно курит, – пробормотал Мережко, вваливаясь в кабинет. – О, черт, люстры развесили. – Он чуть не заработал шишку, пригнулся, подал руку, помог подняться. – Ты в порядке?

– Что снаружи? – прохрипел Алексей, сгибаясь в припадке какого-то сатанинского кашля.

– Еще один остался, – сказал Мережко, заботливо постучав командира по спине. – Бегает без присмотра. Пойдем, поищем?

– Эй, народ, я загнал его! – бодро сообщил в наушник Колесник. – Коридор, и направо, у туалетов. Тут он, клювом щелкает, попался, красавчик. Прибить его, капитан?

– Не надо, мы уже идем, – ответил Корнилов. – Держи, чтобы не ушел.

Мимо протопали возбужденные Гаспарян и Жлобин. Алексей и Мережко пристроились в хвост.

Последний диверсант был загнан в угол в глубине крыла. Он корчился за разбитым подоконником, согнулся в три погибели, зажимал распоротое предплечье, из которого хлестала кровь. Все оружие этот фрукт растерял. Последней умирала надежда. Молодой белобрысый парень исподлобья таращился на врагов, презрительно гримасничал. Проблемы с рукой были не единственными. Он сгибался, упирал локоть в живот. Наверное, в туалет хотел.

– Простатит обострился, козел? – спросил Жлобин.

Диверсант соорудил чудовищную мину. Видимо, с такими рожами бравые хлопцы в пятидесятых шли к стенке.

– Пошел ты, подлюка продажная!.. – процедил диверсант. – Стреляйте, суки, все равно не дамся, убивать вас буду, резать… – Он подавился бурными эмоциями, выпучил глаза.

Парень прижимался задом к подоконнику. Между ним и бойцами громоздился разбитый шкаф. Перебраться через него труда не составляло, но спецназовцы устали. Они задумчиво смотрели на обломки шкафа, на согбенную фигуру, страдающую от невозможности что-то сделать.

– Вот странно, – меланхолично заметил Мережко. – Вроде офицер, а умственные способности явно ограничены.

– Что ты, падла, несешь? – Диверсант злобно оскалился, зашелся хриплым каркающим смехом. – Остались без аэропорта? Туда вам и дорога, подстилки москальские.

– Интуиция мне подсказывает, что сейчас у него и физические способности будут ограничены, – как-то обиженно проговорил Гаспарян.

– Ладно, время перекура подошло к концу. – Алексей подался вперед, утвердился ногой на переломанной полке.

Автомат перевернулся, приклад врезался в грязный лоб. Удар был выверен. Ломать черепушку не стоило. Ведь кто-то должен поведать миру о подлой атаке на аэропорт Северный. Туша диверсанта повалилась в груду разбитой мебели.

– Вытаскивайте его, мужики. Не мне же за вас напрягаться. Можно без почестей, но и бить не стоит, а то замаемся потом оживлять, – проговорил Алексей.

Колесник схватил парня за шиворот, переволок на чистое место.

– Пойдемте отсюда, – сказал Гаспарян. – Наши победили с разгромным счетом.

Все покосились на него. Город остался без важного объекта – это ладно. Часть функций возьмет на себя аэропорт в Нахимове. Но погибли люди!

Гаспарян сообразил, что ляпнул лишнее, стыдливо потупился.

– Корнилов, у тебя порядок? – осведомился по рации капитан Невельский.

– Да, полный, – устало сообщил Корнилов. – Некоторые даже говорят, что мы победили с разгромным счетом.

– Мы войдем, ничего?

– Сделайте одолжение, капитан, поднимайте своих людей, а то они уже битый час задницы морозят. Одного мы взяли, выходим. Соберите трупы, осмотрите тут все. Вроде со всеми разобрались, но кто их знает, этих недоделанных киборгов.


Глава 2

Спецназовцы выбирались из разрушенного аэровокзала, щурились на заходящее солнце, горестно вздыхали. Сколько денег и сил было вложено в восстановление объекта, от которого снова остались руины! Когда же угомонятся эти нелюди? Как была пропущена в тыл целая колонна диверсантов, увешанных оружием и взрывчаткой? Они же не из воздуха материализовались, по земли шли.

Бойцы курили на пустыре, мрачно наблюдали, как возятся люди в руинах. Вражеская группа ликвидирована полностью, никто не вырвался. Прибыли медики, убедились, что в их услугах здесь не нуждаются. Спасатели выносили тела погибших, выкладывали в ряд, укрывали. На трупы старались не смотреть.

– Хорошо, что это уже не наше счастье, – пробормотал Гаспарян.

Прибыла машина из контрразведки. Здоровые молодцы спеленали пленника, бросили в кузов, уехали. Появился транспорт из штаба. Героев дня провожали без аплодисментов.


Спецназовцы тряслись в микроавтобусе, покоряющем бывшие колхозные поля. Снова капал дождь, размывая дорогу, насыщая влагой уставшую землю. Сыро, слякотно. Картошку давно убрали, в бороздах догнивала ботва. Урожай в этом году был скверный. Злые языки шутили, что и тут постарались украинские диверсанты. На деревьях кое-где еще желтела листва, но в основном растительность стояла голая.

Дорога в аэропорт «Северный» никогда не отличалась качеством покрытия. Асфальт здесь не прокладывали, слой щебенки давно разрушился, плыли откосы и обочины. Ходили слухи, что на дорогу выделялись деньги, но по назначению они не пришли.

Возможно, по этой причине в сентябре в администрации Калашовки прошли аресты. Забрали первого заместителя районного главы, проредили финансовый отдел, увезли в кутузку госпожу Макарову, ответственную за благоустройство и районную дорожную сеть.

Она вроде в чем-то созналась, выдала следователю настоящий перл:

«Я никогда ни в чем не была виновата. Это система!»

Водитель ушел с основной дороги, чтобы не пыхтеть через всю Калашовку. Колеса месили проселок, машина плыла, угрожающе висла над откосами.

Вездеходов на всех не хватало. Российской техники было мало, а качество трофейной поражало воображение и вызывало дикий смех с привкусом горечи.

Из-за леса выплывали западные предместья райцентра, когда-то славящегося своим промышленным потенциалом. Над городом по-прежнему возвышались трубы металлургического завода, но дымила только одна. В трех цехах бывшего гиганта ремонтировалась техника. Трудоустроиться туда для местных жителей было так же престижно, как попасть в корпорацию «Эппл».

Город был чудовищно растянут частным сектором. Высокие дома стояли только в центре. Там даже торчали две свечки, пережившие четверть века независимости и процветания, а также попадания артиллерийских снарядов.

Через минуту машина уже катила по частному сектору. Водитель, местный парень, постоянно выискивал короткую дорогу, лез в какие-то щели, срезал путь по пустырям и гаражным кооперативам. Экономия горючего дошла до абсурда.

Весть об атаке на аэропорт, похоже, облетела городок. Улицы были пусты. Над обшарпанными заборами торчали голые кустарники и плодовые деревья.

Дороги оставляли желать лучшего. Дыры в асфальте были засыпаны чем попало, заложены кирпичами. На что-то большее у властей не было денег.

Городок никогда не славился обеспеченностью жителей. Здесь отсутствовали живописные реки, озера, зато с лихвой хватало промышленной гари, мрачных заводских корпусов за уродливыми бетонными заборами, лязгающей техники.

Частный сектор хирел, люди жили небогато, особенно сейчас. Безработица достигла устрашающих размеров. Грабежи и воровство становились обыденностью. Полиция и дружинники работали на износ. Многие мужчины шли в ополчение – там хоть кормили и давали паек.

Временами появлялась информация, что в город проникают группы бывших зэков, науськанных украинскими властями. Дескать, грабь, убивай, демократия все спишет, а потомки оценят.

Людей для патрулей катастрофически не хватало. Нередко этим занимался даже спецназ, в обязанности которого в спокойное время входила охрана штаба бригады и важных лиц из руководства.


В бревенчатом здании штаба, где до войны располагалось что-то спортивно-юношеское, было шумно и суетно. Бегали люди, кто-то ругался. Постоянно подъезжали и отходили машины. В коридоре плакали какие-то женщины.

О геройстве спецназа народ был в курсе. На бойцов люди посматривали с уважением.

Командир бригады полковник Мищук пребывал в недельной командировке в Донецке. По альтернативной версии – в Москве. Начальник штаба подполковник Былинский тоже отсутствовал.

Дежурный развел руками. Мол, уехал, жутко ругаясь. В последний раз звонил четверть часа назад из аэропорта, упражнялся в изящной словесности, требовал письменного отчета от капитана Корнилова, когда тот появится. Всю свою компанию забрал с собой – отделение охраны и секретаршу Веру. Она же управляющая делами и объект, на котором можно срывать злобу.

Алексей отпустил своих людей – общежитие в трех шагах, – порекомендовав им не пить и не разбредаться. Он мялся на крыльце, потом побеседовал с заместителем Былинского майором Сержаковым, написал ломаным почерком лаконичную объяснительную. Он злился, поражался армейскому бардаку и безответственности, потом пожал плечами и побрел домой.

Алексей снимал половину частного дома в Заовражном переулке, в пяти минутах ходьбы от штаба, за оврагом с мостиком, в узком проулке, куда едва протискивалась машина. Это жилье было не ухожено и требовало ремонта. Огород зарос бурьяном по самую шею.

Но Алексея это устраивало. Чистоту он поддерживал, вода и печка имелись, дрова были нарублены на месяц вперед. А главное – кровать не вызывала нареканий – солидная, железная, навевающая ассоциации с трудным детством. Остальное его не волновало. Он приходил в эту хату лишь поспать.


Телефон разбудил капитана в девять утра. Болело все! Вчера он несколько раз падал, обзавелся синяками и ссадинами. Он в изумлении уставился на циферблат «Командирских», которые уже двенадцать лет не ломались, перевел глаза на телефон, лежащий на тумбочке. Алексей даже не помнил, как вчера раздевался. В конце концов, он еще молодой мужчина, ему требуется крепкий здоровый сон.

– Спишь, тезка, – ворчливо констатировал начштаба бригады подполковник Былинский Алексей Никифорович. – Без задних ног. И совесть, ничего, не ерзает?

– Еще не понял, товарищ подполковник, – признался Алексей. – Пока спал, не ерзала. Уснул, не поверите, с чувством выполненного долга. Было тошно, обидно, но дело свое мы сделали.

– Ладно, к тебе без претензий, – буркнул Былинский. – Это дерьмо всем миром разгребать не один месяц. Может, сделаешь милость, оторвешь свои косточки от кровати и предстанешь пред ясные очи?

– Вы в штабе?

– Да.

– Хорошо, скоро буду.

– Потрясающая любовь к субординации! – заявил начштаба и прекратил разговор.

Алексей откинул голову и уставился в облупленный потолок, на котором, как кожа на обгоревшем трупе, лопались волдыри известки. Он почистил зубы, согрел чайник с остатками позавчерашнего кофе, позволил себе пять минут релаксации и философского созерцания.

Боевой офицер что-то действительно расслабился. Не к добру. Ведь неприятностей следует ожидать не только с другой стороны линии фронта.


Через полчаса он приоткрыл дверь и усмехнулся. Новая «революционная» власть обрастает бюрократическими замашками. Как к директору завода заходишь – приемная, секретарша, ворохи бумаг и скоросшивателей, не считая пары современных компьютеров.

В приемной сидела симпатичная женщина в защитном облачении, которое ей чертовски шло. Невысокая, ладная, с распущенными пепельными волосами и вздернутым носиком. Рядом с секретаршей и доверенной делопроизводительницей Былинского Верой Александровной Золотаревой пристроилась ее пожилая коллега и диктовала ей цифры. Секретарша вносила их в компьютер. Она покосилась на скрипнувшую дверь, украдкой улыбнулась.

Алексей сухо кивнул и сказал:

– Доброе утро, дамы. Мне назначено.

– Никакое оно не доброе, – заявила пожилая работница, покосившись на поясную кобуру посетителя.

– Какое есть, – возразила секретарша. – Добрый день, Алексей Петрович, проходите, вас ждут.

В кабинете было только самое нужное: стол, стулья, пара шкафов. Интерьер украшала карта непризнанной республики во всю стену. В натуральную величину, как шутили штабисты. На ней умещалась и парочка соседних западных районов, по недоразумению оставшихся за Украиной.

Подполковнику было около пятидесяти. Суховатый, худой, сутулый, с аккуратной плешью, рассекающей голову. Он носил очки в массивной оправе и предпочитал камуфляж без знаков различия, словно стеснялся своих звезд. Начальник штаба сидел за столом, обхватив виски ладонями, и угрюмо смотрел в монитор небольшого лэптопа. Он сделал знак, садись, мол.

Алексей опустился на стул и поморщился. Десятиминутная прогулка не придала ему здоровья и бодрости.

Подполковник с раздражением захлопнул компьютер, хмуро воззрился на заместителя начальника охраны.

– Ну, здравствуй, Алексей Петрович.

– Здравствуйте, Алексей Никифорович. Новости изучаете? Лучше не делать этого по утрам. Они только бесят.

– Сильно бесят, – подтвердил Былинский. – Америка собирается поставлять Украине летальное оружие. А незалежный президент бухнул с трибуны Генассамблеи ООН, что Украина достигла важного прогресса в осуществлении реформ. Она сегодня, видишь ли, борется за свободу и демократические ценности, которые объединяют весь цивилизованный мир. У нее могучая армия, которую побаивается Россия, огромный нереализованный потенциал.

– Сказочная страна! – подтвердил капитан. – В ней искоренена преступность, на границах мир и покой, власть печется о благополучии населения, расцветают наука и искусство, народ вкушает плоды бесплатного образования и медицины, все богаты и счастливы. Поражаюсь, Алексей Никифорович, почему жители наших республик и Крыма не бегут обратно в Украину, теряя штаны и сшибая шлагбаумы на границах.

– Ну ты и загнул, – уважительно сказал Былинский и всмотрелся в офицера, сидящего напротив. – Не нравишься ты мне, капитан. В больницу тебе надо после вчерашнего. Да и простуда из тебя еще не вышла.

– Не хочу. – Алексей помотал головой. – Буду ждать.

– Чего? – не понял подполковник.

– Пока мазь изобретут, – пояснил Корнилов. – Помазал, и все зажило. Я в порядке, товарищ подполковник. Переходим к нашим баранам? Что на сегодня?

– У депутатов Рады очередное обострение, – заявил Былинский. – Осеннее, видать. Им поступила информация, что мы затеяли новую провокацию. Пьяные сепаратисты разгромили собственный аэропорт. Один преступный клан наехал на другой, в итоге район лишился важного транспортного объекта, погибли мирные жители. Кремлевские наймиты, конечно, все свалят на мнимых украинских диверсантов, что абсурдно по определению. Украина – априори хорошая, она не уничтожает гражданские объекты и не убивает мирных жителей. Вообще невозможно представить себе более миролюбивое государство.

– А почему пьяные сепаратисты? – не понял Алексей.

– А где ты видел трезвых сепаратистов? – удивился начштаба. – Мы же звери в человеческом обличии, у нас нет ничего святого, мы уснуть не сможем, пока не расстреляем всех жителей парочки мирных деревень. Зло берет от этого маразма, которому верит Запад. – Начштаба скрипнул зубами. – Вот скажи, тезка, почему так? Россия снова нарушает мировой порядок. Ты заметил, как только украинские военные делают пакость, так сразу в СМИ истерика – Россия нарушает перемирие, не выполняет минские договоренности.

– Что с пленным? – спросил Алексей.

– Нормально с пленным, – отмахнулся Былинский. – Спасибо тебе, что устоял перед соблазном и не грохнул его на месте. Старший лейтенант Бобрич, уроженец Галичины, убежденный последователь дела Степана Андреевича Бандеры и Адольфа Алоисовича Гитлера. Вышел из «Правого сектора», обвинив его в недостаточной радикальности. Исповедует крайне правый национализм. У контрразведки есть кое-что об этом отморозке. Летом пятнадцатого командовал ротой под Дебальцево. При прорыве окружения активно использовал живой щит из представителей гражданского населения и пленных ополченцев. Лично участвовал в пытках и казнях. Держится на допросах гоголем. Пока. Свидомый, так сказать. Патологическая украинская самоидентичность. Я весь из себя такой хохол, высшая раса, куда там немцам, скандинавам и прочим древним римлянам. Допроса с пристрастием пока не проводили, просто спать не давали. Он, в принципе, подтверждает, что командовал группой диверсантов, заброшенных в наш тыл. Об остальном пока молчит. Как перешли границу, какими тропами, кто провел, пособничал?..

– А главное, кто послал их и готовил эту акцию, – добавил Алексей. – Да и насчет пособников тема интересная. Это были не смертники, умирать не собирались, планировали нагадить и уйти с триумфом. Значит, кто-то должен был содействовать с коридором. Они знали, что после акции весь район заблокируют, но рассчитывали, что время для отхода у них будет. А мы среагировали быстро, что стало для них сюрпризом.

– Случайность, – заявил подполковник. – В Пырино комиссия из Донецка проверку боеготовности проводила. Оба взвода подняли по тревоге, подогнали машины. Счастливая случайность, понимаешь? Экипаж Ан-24 подал сигнал. А ведь по задумке диверсантов они должны были разбиться. Опять же твоя группа на вертушке. Кто, скажи на милость, мог знать, что вы будете тут летать? Нас спасают лишь счастливые случайности, понимаешь? Бог играет на нашей стороне. А вдруг передумает? Мы потеряли двенадцать гражданских, половина – женщины. Убиты трое охранников. Мы не можем защитить наше население, и это самое страшное. Отсюда паника и бардак. Объект, в который вбухали кучу денег, снова разрушен. В ближайшие полгода его точно не восстановят, потому что не на что. Мало средств выделяется.

– Тут не средства надо выделять, а кладбища, – проворчал Алексей. – Какие-нибудь меры предприняли?

– Оцепили все леса, заблокировали дороги.

– Зачем? Еще кого-то хотите найти?

– Так надо, – отрезал начштаба. – Положено. Все части приведены в состояние боевой готовности. Доложили Мищуку, но он не может сейчас вернуться. Да и какой с него толк, если все уже случилось? В городской администрации истерика. Там обвиняют военных. Мол, не позаботились о должной охране объекта. – Былинский разозлился, треснул кулаком по столу. – Ненавижу, когда дураки начинают умничать! Хотя понятно, кто-то там радуется. Теперь воровство не докажешь, все деньги, мол, ушли на аэропорт. Не могу избавиться от ощущения, капитан, что с коррупцией мы не боремся, а дружим.

– Мне-то что делать?

– А что, заняться нечем? – Былинский всплеснул руками. – Охрана объектов налажена безупречно, все окружено тройными редутами и рвами с крокодилами? Ладно. Кишка у них тонка нагадить вторично. Формально ты заместитель начальника охраны, но это не твой уровень. Съезди с парнями на газораспределительную станцию. Был сигнал, что там мелькали подозрительные лица. Потом дуй в Плотвиху, это на границе. Там работают парни из контрразведки. Поступило сообщение от внештатного агента, что диверсанты проникли на нашу территорию именно на этом участке. Их вел один из местных жителей, причем часть пути провез на минивэне. Нужны подробности, почему такое случилось. Если это проторенная тропа, то мы в заднице, понимаешь? Эту дорожку надо блокировать. Контрразведчики ведь не делятся с нами информацией. – Подполковник собрался снова ударить по столу, но передумал. – Мы сидим тут как слепые. Вся разведка – ты да я. И сделай, наконец, что-нибудь со своим здоровьем! – возмутился Былинский. – Смотреть тошно! Не хочешь бюллетенить, так лечись по ходу работы. Что тут непонятного?


Простуда к вечеру отступила, заняла оборонительные позиции в недрах организма. Помогли рюмка водки с перцем и клетчатый шарф вокруг горла, который вкупе с бравым камуфляжем смотрелся как-то авангардно. Подчиненные посмеивались – мол, здравствуйте, Остап Ибрагимович, – потом привыкли. Царапины и гематомы тоже отошли на задний план.

Но этот день, проведенный впустую, окончательно вымотал Алексея. На газораспределительной станции все работало. Ребята из роты капитана Меркурьева старательно несли службу. Еще бы, после вчерашнего!

Подозрительные лица оказались парочкой бомжей, инспектирующих соседскую свалку. Их задержали, увезли на допрос. Скорее всего, это была пустышка.

В Плотвихе действительно проводились оперативно-следственные мероприятия, там арестовали двух деревенских жителей по подозрению в причастности. Они все отрицали, улики были косвенные. Но тропа в обход болота реально имела место.

Следопыты едва не напоролись на растяжку, оставленную диверсантами. Дело было к вечеру, видимость терялась. Колесник не заметил с высоты богатырского роста проволоку, натянутую над тропой, напоролся на нее, почувствовал беду, успел закричать. Время замедления – четыре секунды.

Гаспарян схватил его за шиворот, потащил в сторону, повалил в канавку. Успели до взрыва. Граната, слава богу, оказалась наступательной.

Колесник отделался испугом и вселенским позором, Гаспарян – подвернутой лодыжкой. Он ругался на весь мир, растирал поврежденную конечность, потом пытался встать на нее, охнул, согнулся пополам, стал материться с утроенной энергией. Потом бедняга подобрал палку с сучками, соорудил из нее костыль и запрыгал к машине. К больной ноге никого не подпускал, обещал надрать задницу любому, кто прикоснется.

Спецназовцы возвращались на базу в полном унынии. Зачем убили весь день, неизвестно. Всех терзали пакостные предчувствия.

– Напиться бы сейчас, – пробормотал Жлобин, и остальные согласно закивали. – Хоть что-нибудь хлебнуть. Мережко, ты ничего в бардачке не заныкал?

– Нет, – ответил тот, вертя баранку. – Я не пью за рулем. Неудобно – бутылка по зубам стучит.

Сгустились сумерки, когда микроавтобус въехал в Калашовку. Гаспарян вышел на улице Некрасова, у медпункта, и захромал лечиться. Остальные покатили дальше, въехали в ворота базы, там потянулись в общежитие.

Алексей дважды обошел территорию, погрузившись в задумчивость и натыкаясь на часовых, которых явно был переизбыток. Он навестил дежурного, посидел с ним пару минут, донимая странными вопросами.

В штабе, в бригаде, да и в самой Калашовке никаких инцидентов за день не случилось. В растерзанном аэропорту работала высокая комиссия. Возможно, скоро полетят головы – военные и гражданские.

В штаб нагрянули гости – несколько молчаливых офицеров из военной контрразведки. После их отъезда начштаба Былинский был зол, как гадюка. Совещался с командирами подразделений, инженерного взвода, связистов, устроил выволочку снабженцам. Ушел совсем недавно – минут сорок назад. Секретарша Вера задержалась, печатала какие-то бумаги, но и ее уже нет.

Капитан сделал пару звонков, снова походил по территории, ловя недоуменные взгляды бойцов караульного взвода. Все это становилось глупо. Предчувствия не покидали его. Что-то должно было случиться. Хотя, возможно, и не сегодня.

Он посмотрел на часы и зашагал на съемную хату. Капитан постоял у калитки, подышал вечерней свежестью. Дождик прекратился, в тучах обозначились прорехи, сквозь которые поблескивали звезды. Дул холодный ветер, заставляя вспоминать, что такое зимняя форма одежды. Он стряхнул оцепенение, открыл калитку, поднялся на крыльцо.


Через сорок минут Алексей вышел из дома. Он словно заново родился – отмылся, переоделся, даже бритвой поводил по заросшим щекам.

Капитан погрузился в хитросплетения заборов и кустарников. В том самом доме на улице Сиреневой кто-то был. За шторами поблескивал огонек. Он отомкнул калитку, быстрым шагом пересек двор.

Женщина будто ждала его под дверью. Алексей только постучал, а она уже открыла, втянула его внутрь, повисла на шее. Из одежды на ней был самый минимум – легкий сатиновый халатик. Она смеялась, жадно целовала его в губы. Под ногами вился пушистый рыжий кот, плотоядно урчал.

– Фу, – сказала женщина, отлипая от него. – Нацеловалась. Пойдем!.. – У нее был приятный, чертовски сексуальный бархатный голос.

– Вера Александровна, вы такая страстная. – Он не мог отдышаться, эта особа заводила его не на шутку. – Даже не напоите, не накормите?

– Потом, мой милый. – Вера Александровна Золотарева, верная помощница и секретарша подполковника Былинского, скинула халатик и потащила Алексея в кровать.

Он нисколько не возражал. Жизнь есть жизнь, какие бы гадости в ней ни учинялись. Она урчала как кошка, стаскивая с него одежду, наткнулась на пистолет, засмеялась.

– Так это лишь оружие? А я-то думала…

У Алексея срывалось дыхание.

– То, о чем ты думала, находится немножко левее.

Предметы мужского гардероба разлетались по комнате, оказывались в самых нелепых местах. Кровь кипела, приливала не только к голове.

Тела переплелись на широкой кровати, которая заскрипела так отчаянно, словно ей делали больно. Но это их не отвлекало. По соседству проживала лишь одна глухая старуха, которую Вера иногда подкармливала.

Они встречались украдкой больше трех недель, фактически с того дня, когда Алексей впервые появился в штабе. Взгляд его застыл на молодой женщине в хорошо сидящем камуфляже. У нее в глазах заиграли изумруды. Капитан выложил перед ней свои документы, а она не сразу поняла, что он хочет.

– Это вы после ранения?

– Так точно, мэм. – Он небрежно козырнул. – А вы здесь самая главная?

– Ну что вы. Я тут исключительно для красоты.

Вечером того же дня он «случайно» столкнулся с ней в продуктовом магазине, где она покупала картошку, помог донести до дома. Страсть накрыла его с головой. Это было необычно, как-то причудливо.

– Вы помогли мне донести покупки. Должна же я вас как-то отблагодарить, – пошутила она после первого секса и задумалась.

Повод ли это перейти на «ты», а заодно и познакомиться?

Все повторилось через день, два, вошло в норму. В штабе они демонстративно поддерживали сухие отношения, но кто-то начинал догадываться.

Иногда у него случались вечерние и ночные дежурства – от службы никуда не денешься. В эти дни ему становилось не по себе. Он пытался представить эту женщину. Чем она сейчас занимается, не пытается ли за ней приударить какой-нибудь резвый мерин? Ведь пытались, но до возникновения на горизонте одинокого капитана ей никто не нравился.

До безумия четырнадцатого года Вера Александровна работала в департаменте по чрезвычайным ситуациям, так что носить униформу ей было не в диковинку. Былинский и тогда был ее начальником. Он ушел из армии в звании майора, поступил в департамент на хорошую должность.

С чрезвычайными ситуациями в городке, напичканном заводами с устаревшим оборудованием и такой же инфраструктурой, все было в порядке. Тут периодически что-то взрывалось и горело.

В принципе, у Веры Александровны был муж. До развода не дошло.

«Настоящую женщину никаким мужем не испортишь», – шутила она по этому поводу.

К текущему моменту этот гнусный, ничтожный человечек проживал у родни под Житомиром, как снова шутила Вера, на территории, временно занятой неприятелем. Ей приходилось волочь на себе хозяйство и зарабатывать на жизнь. Детей бог не дал, хотя в текущей ситуации это было скорее плюсом, чем минусом.

Работала она прилежно. Однажды призналась, что временами ей по-человечески жаль Былинского, у которого толком ни семьи, ни друзей, зато огромный груз ответственности и пара микроинфарктов за плечами.

– Я даже знаю несколько его секретов, которые он держит в тайне, – похвасталась Вера. – Шеф просил никому не говорить, и поэтому не скажу, не проси.

Очередное сексуальное сражение завершилось. Стороны, довольные друг другом, приходили в себя на мятых простынях, тяжело дышали. Их ноги остались переплетенными. Вера бездумно улыбалась, ерошила слипшиеся волосы Алексея.

С пронзительным «мяу!» на кровать запрыгнул кот Онуфрий. Он прошелся по голове капитана Корнилова, устроился между потными телами.

– Тебе собаку надо завести, – сказал Алексей. – Прокормим, если что. Собака нужна, время трудное, всякая шпана по ночам болтается.

– Зачем мне собака? Сама кого угодно покусаю. У меня пистолет есть, я им пользоваться умею. А еще вот это рыжее чудовище. – Она погладила Онуфрия, который отзывчиво выгнул спину. – Бойцовский кот, может загрызть. Шучу, конечно. Он только муху способен обидеть. С мышами дружит, за птичками не бегает.

– Зато по утрам носится так, словно это он опаздывает на работу, – проворчал Алексей.

– Точно, – согласилась Вера. – Сволочь он. – Она приподнялась, уставилась на него большими глазами.

– Что-то не так? – насторожился Алексей. – Промчались романтические ночи, но не пришли критические дни?

– Ах, если бы. – Она вздохнула. – Я несколько раз пыталась забеременеть, и все впустую.

– Прости.

Вера перелезла через него, отыскала на тумбочке пачку сигарет, зажигалку, закурила.

Алексей бросил это дело год назад и пока держался. Отучать женщину от пагубной привычки он даже не пытался. Пусть дымит, если ей так легче. Каждый по-своему снимает стресс.

– День прошел спокойно? – спросил он.

– Издеваешься? – вспыхнула женщина. – Это ад какой-то, а не день. Былинский дважды наорал, так смотрел, будто это я на аэропорт напала. Послезавтра приедет Мищук, будут жуткие оргвыводы. Комиссия из Донецка уже работает, ожидается еще одна, аж из Москвы, во главе с каким-то важным борцом с диверсиями. Ходят слухи, что бригаду расформируют. Насчет этого не знаю, но руководство хорошенько взгреют. Мол, охрана аэропорта лежала на нашей совести.

– Но это, в принципе, справедливо, – осторожно заметил Алексей. – Любой аэропорт – стратегический объект. Насколько знаю, раньше в нем стояли военные.

– А у нас всегда так – ждем, пока жареный петух клюнет. Три недели назад сняли нормальную охрану, усилили безопасность в Нахимове, а Северный отдали частному охранному предприятию. Невозможно понять, кто является инициатором этого приказа. Начальство кивает друг на друга, на компанию «Донецк-авиа», контроль над которой давно забрали военные.

Они лежали, совершенно расслабленные. Словно не было вокруг всего ужаса, снаружи плескалось море и пальмы кланялись воде.

– Словно не с нами это все, – как-то отстраненно прошептала Вера. – А завтра, между прочим, уже суббота.

– На шабаш собираешься слетать? – осведомился Алексей.

– Я бы слетала. – Женщина откинула голову, помрачнела. – Завтра похороны, Алексей. Десять человек сразу. Еще двоих повезут в Ульяновку и Сосны, там у них близкая родня. Шесть женщин, представляешь? Ведь не старые, у многих дети, пожилые родители. Это ужас какой-то. Я знала двоих.

– Надеюсь, очередной Нюрнбергский процесс все-таки состоится, – пробормотал Алексей. – Хотя, конечно, погибшим от этого не полегчает.

– А вот ты зачем приехал воевать на Донбасс? – спросила Вера. – Сам из Сибири, служил в разведке Дальневосточного округа. За каким лядом тебя понесло в богом забытую всесоюзную житницу?

– Ты все знаешь, Вера. – Алексей смутился, он не любил возвращаться к этой теме. – Дослужился до капитана, формально числился командиром разведывательной роты. Неплохо звучит, да? Что в такой дали можно разведывать? Завел семью, детей настрогать, правда, не успел. Были друзья, сослуживцы уважали. Потом конфликт с начальством, вернее, со штабным гаденышем, имеющим протекцию. Разрыв с женой из-за этого фрукта. Вот и покатился по наклонной, подал рапорт об увольнении, к бутылке начал прикладываться. Спасибо Василию Павловичу, бывшему комбату. Он третий год на пенсии, в четырнадцатом перебрался на Донбасс, свою историческую родину, вспомнил, связался, пригласил поучаствовать, так сказать. Знаешь, Вера Александровна, жизнь начала налаживаться. В ополчении восстановили в звании, учли, что служил в спецназе, снова друзья, уважение. Вот только понятия не имею, куда направят завтра-послезавтра.

– И почему мы с тобой такие неприкаянные? – Вера вздохнула.

– Какие есть. – Он закряхтел, выбираясь из кровати. – Ладно, пора брать процесс в свои руки. Вижу, что от тебя я сегодня ужина не дождусь. Предлагаю сделку. Твои продукты – я готовлю. В следующий раз наоборот.

– Какая прелесть, господи! – восхитилась Вера. – Голый мужчина станет готовить мне ужин, а я на это буду смотреть. Не забывай, что в республике режим экономии, поэтому сильно не размахивайся.

– Я в курсе, – проворчал Алексей. – Не волнуйся, нам не привыкать заваривать чайные пакетики по четыре раза.


Глава 3

Сон был не очень приятный. Большие детские глаза умоляли, жгли. Девочка беззвучно кричала, падала в пропасть, которой не было конца. Он пытался ухватить ее за шиворот, но она выскальзывала, болтала ножками, плакала, тянула к нему руки, которые Алексей никак не мог достать.

У бездны не было предела. Вокруг него парили призраки людей в белых халатах, бренчали больничные каталки, бубнили врачи-реаниматологи, которые не хотели видеть это безумное падение.

Он подскочил от телефонного звонка, замотал головой, перебираясь из одной реальности в другую.

Вера не спала, лежала рядом, подперев ладошкой голову, смотрела на него с суеверным страхом.

– Телефон звонит, – сказала она каким-то севшим голосом.

– Да, я понял, спасибо. – Он потянулся к аппарату, превратившемуся в скользкую пиявку.

– Семь утра, – поставил его в известность подполковник Былинский. – Потрясающе, капитан, я работаю твоим будильником. Тебе не стыдно?

– Вас кто-то вынуждает это делать? – Алексей почти проснулся. – Что-то случилось, товарищ подполковник?

– Нет, на нас еще не обрушилась вся мощь модернизированной украинской армии, – ответил начштаба. – Но если будем долго спать, то когда-нибудь насладимся этим абсурдом. Ты мне нужен, Алексей. И люди твои. Надо сопроводить машину «Дон-Банка» из Калашовки в Глухов. Обычное конвоирование, за пару часов справитесь. Отправление от банка в восемь утра. Адрес заведения сам знаешь. Другого в этом городе нет. В машине будут деньги, российские рубли на зарплату. Людей нет, охранять некому. Извини, что так получилось. Все при деле, только вы… – Он замолчал.

«Бездельники», – мысленно закончил Алексей.

– Много людей не бери. Там не такая уж значительная сумма. Постарайтесь это сделать без копоти и шума, не привлекая внимания. По возвращении милости просим в штаб. Есть одно персональное дельце по твоей специальности.

«Теперь мы инкассаторы», – недовольно подумал Алексей.

– Хорошо, я понял, товарищ подполковник.

Он отключил телефон и уставился на женщину, лежащую рядом. Она была необычайно хороша в костюме искусительницы Евы.

– Алексей Никифорович?.. – спросила Вера.

Он кивнул, закашлялся и соорудил противную гримасу. Дескать, стоит ли поминать всуе?..

– Ты кричал ночью, – сказала Вера.

Он пожал плечами – бывает.

– Ты очень жалобно кричал, звал какую-то Оленьку. – Она пронзительно смотрела ему в глаза. – Сдается мне, гражданин капитан, что я о тебе чего-то не знаю.


Люди в сером камуфляже грузили мешки в чрево микроавтобуса, обшитого стальными листами. Рядом стояли два стареньких черных джипа, выделенных руководством бригады для конвоирования. Работник кредитного учреждения загрузил последний мешок, задвинул дверь и опять отправился в здание.

Алексей насчитал пять опечатанных денежных мешков. Ничего себе, немного. Даже в рублевых купюрах невысокого номинала это было очень круто. В республике ходила любая валюта – гривны, рубли, доллары. Гривен становилось все меньше, украинские банки сворачивали работу на мятежных территориях. Украина отказывалась выплачивать Донбассу пенсии и социальные пособия. Свято место не пустовало. Местным жителям было без разницы – гривны или рубли. Лишь бы имелись.

Инкассаторы подали знак, мол, готово. Колонна выехала с огороженной территории. Первым следовал джип сопровождения с тремя бойцами из взвода разведки. Их подкинул Былинский, выслушав нытье Корнилова о нехватке людей.

Гаспарян с подвернутой ногой вернулся из санчасти белее мела, передвигался без костылей, но представлял собой убогое зрелище. Куда такого брать? Он остался в Калашовке.

Остальные трое сидели в одной машине с Алексеем. Мережко крутил баранку, заразительно зевал. Сзади развалились Жлобин и Колесник.

Жлобин дремал, периодически открывал глаза, смотрел по сторонам узкими щелочками, как через прорезь прицела, снова зажмуривался. Бородач Колесник разминал мясистыми пальцами тугую папиросу.

Он предпочитал классический «Беломор», добыть который в наше время труднее, чем гаванскую сигару. Но где-то находил, переплачивал и всякий раз радовался, когда удавалось обзавестись этим крепким зловонным куревом.

Корнилов не запрещал дымить в машине. Собственное прошлое заядлого курильщика еще крепко сидело в памяти.

Что-то было не так. Капитан сжимал цевье щедро смазанного АКС, думал, анализировал. Слишком уж дерзкой выглядела вылазка украинских диверсантов, сейчас резвящихся на том свете.

Промозглая осень давила на психику. Все было хмуро, слякотно. Над городом барражировали низкие тучи, свирепствовал ветер. Восемь градусов тепла. Да, маловато будет.

– Сегодня похороны, – проворчал с заднего сиденья Жлобин. – Митинговать будет начальство. Давно оно у нас что-то речи не задвигало.

– Повода не было, – буркнул Мережко, включая стеклоочистители.

Они пронзительно скрипели, били по нервам. Давно пора заменить, заодно лобовое стекло и саму машину.

– Шура, прекрати, выруби, – взмолился Колесник. – Мы же не железные, по ушам бьет.

– Вырубай, – поддержал Жлобин. – А то осатанеем. Я сейчас материться начну.

– Не могу я вырубить, терпите, – огрызнулся Мережко. – Дождь начинается, я же не вижу ни хрена.

Взрыва народного гнева удалось избежать. Под душераздирающий скрип они выехали из города и взяли курс на Глухов. Двадцать две версты – не так уж много в сравнении с бескрайними пространствами этой планеты.

Дождь прекратился как по заказу. Мережко выключил стеклоочистители, и все облегченно вздохнули. Разошлась печка, стало жарко. Люди расслаблялись, расстегивались.

Асфальтовое покрытие сделалось каким-то условным. Впрочем, для джипов это роли не играло, они уверенно проходили неровности.

Первая машина в колонне задавала неплохой темп. Видимо, парни из разведки куда-то спешили. Банковская машина не отставала, исправно окутывала зловонным дымом внедорожник, замыкающий небольшую колонну. Мережко сохранял дистанцию метров в тридцать.

Промелькнул пост – небольшой грузовик с зачехленным кузовом, костер на обочине. Ополченцы кутались в бушлаты и дождевики. Они не стали останавливать машины, видимо, получили указание на сей счет.

Прогремели мостки. Это была переправа через шуструю речку Уклейку, имеющую вредную привычку после таяния снегов превращаться в полноводный, опасный для жизни поток.

Дальше пошли холмы, голые, глинистые, с островками кустарника, еще унизанного жухлой листвой. Дорога петляла между ними. Невдалеке промелькнуло озеро. Вокруг него теснились камни, комья застывшей глины.

Дорога опускалась в низину. Эта местность называлась Собачьей балкой. Откуда пошло такое название, никто не знал. Оно передавалось из поколения в поколение. Слева и справа глухой ивняк. Почвы здесь болотистые, в летнее время зверствуют комары и мошка. Еще двести метров, и дорога пойдет вверх.

Тут-то капитан и уловил краем глаза вспышку слева. Все, приехали.


Местность для засады была выбрана идеально. Заболоченная низина, плотный ивняк, звуки глохнут.

Это был выстрел из противотанкового гранатомета. Треснуло напористо, искрометно, пламя рвануло в небо. Передовой внедорожник развалился в буквальном смысле. Искореженная машина переломилась. Кузов сложился как гармошка, жадно загорелся. У пассажиров просто не было возможности что-то предпринять.

Водитель банковской машины не успел затормозить, въехал в горящий внедорожник. В нем истошно кричали люди. Водитель судорожно сдавал назад. Но из засады продолжали стрелять – грохотал пулемет.

– Тормози! – проорал Алексей каким-то диким, неузнаваемым голосом и затрясся в кашле.

Мережко пусть с запозданием, но выжал нужную педаль. Заскрипели тормоза, машина встала. Орали спецназовцы, покидая салон.

Огонь из засады был перенесен на них. Пули рвали кузов внедорожника, били стекла. Трясся Мережко, не успевший схватиться за автомат.

Алексей выпал через правую дверь, покатился под откос, передергивая затвор. Следом за ним с заднего сиденья вывалился Колесник. Изуродованный корпус внедорожника прикрыл их.

Вовремя, черт возьми! Пули рвали обшивку сиденья, с которого только что слетел капитан. Орал от отчаяния Колесник, рвал заклинивший затвор. Кровь стекала с его головы, окрашивала бороду. Они куда-то катились, ползли.

Голова Алексея соображала очень туго. Он привстал, выпустил из-за капота очередь по кустарнику. Взлетел Колесник, сделал то же самое, сопровождая пальбу нечеловеческим воем. Но из кустов их продолжали методично расстреливать.

Жлобин еще был жив. Пуля попала ему в ногу, другая – в бронежилет. Покидать машину через левую дверь было равносильно самоубийству. Он лез через правую, тяжело дышал, обливался потом. В глазах застыла звериная тоска.

Алексей кинулся его вытаскивать, подхватил под мышки. Ураган свинца вздыбил останки внедорожника. Удар в грудину отшвырнул его, дыхание перехватило. Он пытался подняться, отыскал автомат. Перед глазами все плясало, теряло резкость. Шквал огня кромсал внедорожник, превращая его в гору металлолома. По телу расползалось онемение. Но конечности худо-бедно слушались.

Кричал Колесник, припав к заднему бамперу. Весь окровавленный, он продолжал вести огонь. Творилось что-то запредельное.

Алексей поднялся, выпустил остатки магазина, снова рухнул, пополз к товарищу, схватил его сзади за куртку.

– Серега, уходим, в кусты, живо.

Возможно, ему только казалось, что он кричит.

Колесник повернул к нему орущую физиономию. Алексей отшатнулся. Все лицо товарища было залито кровью, он не мог ничего видеть, стрелял вслепую. Капитан обхватил его сзади, поволок в кювет, продолжая кричать, чтобы понял, вернулся на землю. В принципе, кустарник рядом, там обрыв, овраг, болото.

Но кто-то из этих наглецов, напавших на машины, продвинулся дальше вдоль дороги и выстрелил по касательной из гранатомета. Взрыв прогремел в нескольких метрах, разнес обочину. От грохота заложило уши.


Жизнь еще теплилась в капитане спецназа. Он лежал на боку, засыпанный землей, с приоткрытыми глазами, которые ни черта не видели. От сознания уцелела только кроха. Угомонился пульс. Алексей был наполовину трупом.

Стрельба оборвалась так же внезапно, как началась. Чавкала грязь под подошвами, позвякивал металл. Подходили люди, кто-то покашливал. Заскрипела дверца машины под ударом ноги и обрушилась. Засмеялся какой-то мужчина.

Кто-то прохаживался неподалеку. Прогремели два выстрела. Бандиты добили раненого парня в банковской машине.

Глухо, как из-под перевернутого ведра, доносились голоса:

– Ну и что у вас там?

– Все чисто. Отпрыгались, суки.

– Проверь, там все упокоены? Особенно вон тот, который у них за старшего.

Грязь зачавкала совсем рядом. Кто-то подошел к Алексею, пихнул его в плечо носком ботинка. Он перевернулся на спину, глаза оставались наполовину открытыми.

– Что там?

– Дерьмо натуральное. У него весь череп в мозгах. Жалкое зрелище, командир.

Переводить патроны на него эти поганцы не стали. Он слышал через ватное облако, как заводился мотор. Люди говорили по-русски, с южным акцентом. Зарычал двигатель, окутывая низину дополнительным смрадом. Машина удалялась.

Сознание капитана едва ворочалось. Он попытался открыть глаза, засыпанные глиной. Зрение включилось странным образом. Серое небо, висящее над головой, стремительно упало, погребло человека под собой. Он лишился чувств, оборвалась связь с внешним миром.

Оставались видения, явно пришедшие из потустороннего мира. Покореженные, слипшиеся в жутком столкновении машины. Но другие. Водитель грузовика потерял управление на скользкой дороге, выехал на встречку и врезался в седан, который шел без превышения допустимой скорости. Обе машины развернуло.

Все бы ничего, не таким уж страшным был этот удар. Но неустойчивая фура перевернулась, превратила в лепешку заднюю часть седана.

Алексей полз на коленях, давился слезами, обливался кровью, пытался забраться в сплющенный салон, рвал лицо и руки об острые края металла. За кадром кто-то плакал, шумели люди, останавливались проезжающие машины. Его оттаскивали за шиворот. Мужской голос надрывно кричал, что разлилось топливо, надо уходить, сейчас рванет. А он бросался обратно, потому что увидел в перехлестах искореженного металла окровавленную детскую руку.

Алексей постепенно приходил в себя, его чувства пробуждались. Сначала он услышал ветер, верховой, дувший далеко, за пределами низины. Он рокотал с угрозой, затихал, снова ярился. Потом капитан почувствовал холод от земли и боль везде, во всем теле.

Серое небо оплетало его, словно туман. Он не мог по-настоящему очнуться, плавал в пограничной хмари между мирами и еще не определился, какой из них лучше. Раздался толчок под черепной коробкой. Мол, позорище, Алексей Петрович. Вы почему такой нежизнеспособный?

Капитан поднялся на колени, ощупал голову. Пальцы его слиплись в какой-то слизи. Он действительно был весь заляпан мозгами, но чужими.

Память возвращалась к нему. Алексей тащил Колесника, обняв его сзади. Видимо, пуля попала товарищу в голову. Из выходного отверстия кое-что брызнуло на Корнилова. Это его и спасло. Противники посчитали капитана мертвецом с раскроенным черепом.

Ноги Алексея подкашивались, но он не падал, бродил сомнамбулой. По странному стечению обстоятельств капитан не был ранен. Пуля попала в бронежилет. Под местом удара набухал синяк, боль от него расползалась по всему телу. Еще этот взрыв под носом. Контузило крепко. У Корнилова не проходило ощущение, что на него водрузили чужую голову.

Внедорожник превратился в груду металла. Старший лейтенант Мережко не успел выбраться из-за руля, сидел, откинув голову, демонстрируя зубы цвета ржавой осени. Он принял на себя какое-то невозможное количество свинца. Не только тело, но и бронежилет превратился в лохмотья.

Жлобин тоже не смог выбраться из машины, лежал на заднем сиденье животом вниз. Руки и голова свисали до земли. В затылке чернело отверстие, под ним блестела лужа.

Колесников, посеченный осколками гранаты, лежал в кювете. Борода стояла колом от запекшейся крови, поблескивали мертвые глаза.

Банковскую машину террористы угнали отсюда. На ее месте валялись тела. Этих ребят в камуфляже без знаков различия он недавно видел. Один был шофером, другие грузили в машину мешки, а потом сели сами. Двоих застрелили в голову, третьего исполосовали свинцом вдоль и поперек.

Помощь пришла, когда Алексей валялся на дороге. Он едва слышал голоса, гул моторов. Видимо, в Глухове забеспокоились, куда подевался конвой, сообщили в Калашовку. Пока прибыла спасательная команда, прошла еще уйма времени.

Матерились потрясенные ополченцы, не замолкали их рации.

Гаспарян хромал, выражался заковыристыми оборотами, хватался за голову, звал людей с носилками.

Алексей отмахивался, сам куда-то брел. Оказалось, что не туда. Его поддерживали, придавали нужный курс.

– Со мной все в порядке, – пробормотал он. – Я не ранен, просто устал чего-то.

Капитана запихивали в «Скорую помощь», он сопротивлялся. Кто-то пошутил, мол, будешь брыкаться, пойдешь в машину из морга. Там еще есть места.


Он очнулся в больничной палате районного госпиталя. Вокруг колдовали смутные личности в белых халатах, перевязывали, вонзали иглы под кожу. Заботливая медсестра омывала его мокрым полотенцем. К похоронам готовила? Но шутки не шли. Алексей даже не пытался, снова провалился в беспамятство.

Очнувшись, он узрел перед собой бледную физиономию Гаспаряна. Тот вился кругами вокруг кровати, рычал на медсестру, говорил, что это его командир, и он никуда не уйдет. Палатку здесь поставит.

Алексей попытался подняться, но не смог. Кружилась голова. Кровь отливала от тела и пропадала неизвестно куда.

– Ну уж хренушки! – Гаспарян метнулся к нему, успел поддержать. – Лежи и не дергайся, командир! Ты вообще видел себя в зеркало?

– Как твоя нога, Рудик? – прошептал Алексей.

– Да к черту ее. Лучше уже, хожу без костыля, но пока болит, сволочь. Ты-то как?

– Счастливый ты парень, Гаспарян, – пробормотал Алексей, борясь с очередным приступом головокружения. – Радуйся, что мы тебя с собой не взяли. Валялся бы сейчас в морге.

– Спасибо, командир. Ты думаешь, я очень счастлив? Все погибли, а я тут прыгаю перед тобой, яблоками трясу.

– Извини, не слушай меня.

Гаспарян расползался, пропадал. Его возмущенный голос стих.

Над страдальцем наклонялась озабоченная Вера Александровна, проверяла температуру, гладила по голове. Она оставалась расплывчатым пятном – нерезкое лицо с перепуганными глазами, больничный халат, пакет с продуктами, который постоянно сваливался с ее колен.

– Господи, милый, что случилось? – Она от волнения заикалась. – Сообщили поздно. Ведь сегодня похороны, все там, на митинге. Былинский и весь штаб. Господи, а тут опять такая трагедия. Как ты чувствуешь себя, Алексей?

– Все хорошо, не волнуйся, я цел. Нашли кого-нибудь? Организовали поиск?

– Милый, я не знаю. Былинский снова рвет и мечет. Несколько подразделений брошены на поиски террористов, заблокированы дороги, ведущие на запад. Не думай пока об этом, отдыхай, слушайся врачей. Боже мой, как я счастлива, что ты жив. Все, милый, я должна бежать, загляну еще. – Она запечатлела на его синих губах страстный поцелуй.

Окружающие лица менялись как в калейдоскопе. Теперь над душой Корнилова висели двое – бледный как полотно начальник штаба Былинский, с ним широколицый офицер с поджатыми губами. Алексей уже сносно себя чувствовал, пытался присесть, кривился, гримасничал.

– Ага, ты еще честь отдай, – прошипел Былинский. – Строевым шагом пройдись до окна и обратно. Это майор Иваненко из штаба корпуса. Его люди сейчас рыщут по нашим лесам. Соболезную, капитан, ты потерял своих людей. Это невосполнимая утрата. Мы отомстим за них. Вспомни, что произошло? Ты видел их лица, слышал разговоры? Помнишь обстоятельства, при которых все происходило? – Подполковник нервничал, не мог найти себе места, насилу справлялся со злобой и растерянностью.

Алексея Никифоровича можно было понять. Все беды, случившиеся за эти дни, лично для него были как тапочка для таракана.

Теперь капитан вспомнил все. Он описывал события тихим голосом – никаких эмоций и переживаний, только факты. Корнилов не собирался плакать перед этими людьми. Лиц нападавших он не видел, слышал голоса, даже помнил, как они шутили. Общались по-русски, но это не значило ровным счетом ничего.

Майор из штаба, надменно выпячивая губу, что-то записывал в блокнот.

– Я так понимаю, диверсантов не поймали, деньги не вернули, – прошептал Алексей, откидывая голову.

– Вы удивительно догадливы, капитан, – сухо отозвался майор, пряча блокнот в нагрудный карман. – У диверсантов имелся солидный запас времени. Место для засады они подобрали грамотно, четко знали, что пойдет колонна из банка. К вашей чести могу сказать, что вы действительно оказывали сопротивление и даже ранили одного из нападавших. Его добили свои, в тех же кустах, чтобы не мешал. Лет тридцати, без особых примет, славянский тип лица, русые волосы. Никаких документов при себе у него, разумеется, не было. Ни денег, ни телефона, ничего, что могло бы помочь следствию. Фото мертвеца отправили в Донецк и в Москву. Возможно, этот тип где-то засветился. Хотя это не столь важно. Еще одна диверсионная группа, получавшая информацию от каких-то здешних ответственных лиц, военных либо гражданских. Знали заранее, подготовились.

– Сумма-то несерьезная, – проворчал Былинский.

– Не знаю, товарищ подполковник. Что везли на самом деле – неизвестно. У банков свои тайны. Но даже официально озвученная сумма – это месячная зарплата работников оборонного предприятия, и не только. Пока еще не все в нашей республике согласны работать за идею.

– Банковская машина не иголка, – прошептал Алексей.

– Согласен, – сказал майор. – Эту «не иголку» мы нашли в девяти километрах к юго-западу от места нападения. Она была брошена недалеко от лесной дороги, наспех замаскирована ветками. Денежных мешков в ней, понятно, не было. Диверсанты поставили растяжку, но этот сюрприз наши люди заметили. Прошел дождь, дорогу размыло. Мы не знаем, на каком транспорте уехали диверсанты. Все тропы до линии разграничения перекрыты. Но пока ничего нет. Добычу они могут припрятать, потом разделиться.

Алексей вовсе не был уверен в том, что имел дело с украинскими диверсантами, но не стал озвучивать свои соображения.

– Всего доброго, капитан. Оставляем вас долечиваться. Мы с вами еще увидимся, – проговорил майор и был таков вместе с Былинским.


Больше в палату никто не заходил, за исключением медсестры, сделавшей герою обезболивающий укол. Девчушка смотрела на него печально, и ему от этого взгляда стало не по себе. Сон накатывался волнами, хорошо хоть, что без пены, и он позволил себе ненадолго уснуть.

Но его сны всегда превращались в неодолимые кошмары. А теперь и подавно. Погибшие парни уходили в закат. Это были бойцы из его группы, безымянные инкассаторы, парни из разведки, которых он даже не знал. Они шли медленно, неохотно, часто оглядывались.

Так что с отдыхом у Алексея не очень сложилось. Его душили злость, безысходность. Наступал вечер, за окном темнело.

Заглянула медсестра, предложила ужин. Он решительно отказался, попросил больше не тревожить.

Капитан лежал в дальнем крыле районной больницы, в одноместной палате. Почему, собственно? Не столь он важная птица. За что такая честь?

Иногда в коридоре раздавались голоса, кто-то стонал за стенкой. К десяти часам вечера больница затихла. В коридоре горел тусклый дежурный свет. В палате – ночник над головой.

Алексей сполз с кровати, сделал несколько неустойчивых шагов. Земля едва держала его. Каждый шаг следовало выверять. Ныло все, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Болели ребра.

Он добрался до окна, держась за стенку, отогнул занавеску. Задний двор больницы не освещался.

Капитан доковылял до шкафа-пенала, вытащил гору одежды, бросил на кровать. Порылся внизу, отыскал свои ботинки, украшенные грязью и разводами крови. Бронежилета, амуниции с оружием, естественно, не было. Все убыло в неизвестном направлении.

Алексей стащил больничные штаны и принялся облачаться в свое. Куртку, измазанную кровью, он оставил персоналу – на бедность. Ничего, дойдет по холодку.

Капитан прислушался к ощущениям в организме. Все работало, пусть и с перебоями. Прежде чем выйти из палаты, он глянул на себя в зеркало. Опухший, снулый, с отрастающей щетиной, которую уже можно использовать в качестве массажера. Глаза, запавшие в черепную коробку, окружали черные круги, следствие сотрясения мозга.

Алексей невольно поморщился, ну и рожа у вас, гражданин. По какой статье сидели?

В коридоре никого не было. А ведь отцы-командиры могли бы посадить тут пару автоматчиков для охраны особо ценного пациента.

Корнилов глянул на часы. Половина одиннадцатого, ночь на пороге.

Шаги давались ему с трудом, в голове взрывались кумулятивные заряды. Он добрел до лестницы в конце крыла, передохнул, начал спускаться. На середине марша Алексею пришлось повторить привал.

Он на цыпочках прошел через холл, где дремала дежурная. Женщина не проснулась, намаялась за день. Заскрипела дверь, но это уже мало волновало его.

Капитан просочился в тамбур и выбрался на улицу. Там стояли машины «Скорой помощи». Курили люди.

Кто-то бросил ему в спину:

– Мужчина, вы откуда и куда?

Он отмахнулся и зашагал по дорожке, стараясь не шататься. Никто не гнался за ним. Это не тюрьма, не психбольница.

За решетчатыми воротами прохаживался часовой. Он остановил Алексея, осветил его лицо фонарем, смутился.

– Товарищ капитан… а куда вы идете?

– А ты что, тут двойную сплошную нарисовал? Успокойся, все нормально, – бросил Корнилов через плечо, ковыляя прочь. – Главврач отпустил в связи с полным скоропостижным выздоровлением.

Городок будто вымер. Даже патрули пропали, хотя в связи с последними событиями должны были бы бродить по улицам с интервалом в пятьдесят метров. Алексей брел словно пьяный, по пути отдышался, обняв фонарный столб.

Может, не все так плохо и тревожными предчувствиями можно пренебречь? Работа такая, вот и мерещится всякая хрень.

Капитан погрузился в переплетение переулков и через двадцать минут вышел к съемной хате. Начавшийся дождь усилился. В округе было тихо, спали люди, не брехали собаки. Только тугие капли молотили по жестяной крыше сарая, стоявшего на соседнем участке.

Алексей пробрался через калитку, отыскал под крыльцом запасной ключ, проник в дом. Электричества не было. Обычная история. Снова авария либо руководство ТЭС решило сэкономить.

Капитан нашарил в серванте свечку, зажег ее и заглянул во все укромные уголки так, словно очищал их от нечистой силы. Посторонние личности сюда не заходили. Но понятие «Мой дом – моя крепость» уже не работало.

Алексей прислушался. Все тихо, только дождь стучал по стеклам, пытался что-то сказать.

Он успокоился, сказал себе, что все ужасное уже случилось, вооружился стамеской, принялся отдирать плинтус в углу. Капитан приподнял его, затем и пару половиц, вытащил тряпочный сверток, размотал. Внутри находились телефон-книжка и компактный шестизарядный браунинг на всякий пожарный случай.

Алексей положил пистолет на тумбочку рядом с кроватью, повертел телефон, раскрыл. Эту миниатюрную штуку можно было не заряжать две недели. Качество литиевой батареи заслуживало всяческих похвал. Капитан набрал номер, но ответа не дождался.

«Все нормально, это ничего не значит, – усмирял он разгулявшиеся нервы. – У этого человека всегда есть миллион причин, по которым он не может ответить».

Алексей порылся в холодильнике, покромсал ножом сморщенную колбасу, заставил себя съесть несколько кусков. Потом он не выдержал и снова схватил телефон. Абонент опять не отвечал.

«Всему есть объяснение. Мой абонент ведь тоже живой человек. Надо успокоиться. Утро вечера мудренее», – сказал себе капитан.

В доме было холодно, но топить печку ему не хотелось. Он поставил кастрюлю с водой на газовую плиту, помылся за загородкой в углу сеней. Капитан оделся в чистое, трясясь от холода, занялся разогревающими упражнениями. Потом его рвало, подкашивались ноги. Он дополз до койки, укутался в ватник, который стащил с вешалки.

Тоска теснилась у горла. Не было сил, чтобы сделать что-то нужное. Да и что он мог?

Единственный человек на свете, которому Корнилов мог доверять, не отвечал на звонки. Вера обещала прийти в больницу и не появилась. Или она приходила, но он уже покинул это богоугодное заведение.

Ее можно понять. Она задавлена делами, сбесившимся начальством, человеческим горем, которого в городке сегодня выше головы. Сама, наверное, с трудом переставляет ноги! А позвонить не может – телефон Корнилова вышел из строя.

«Завтра все будет нормально, войдет в ритм, – снова успокаивал он себя. – Ночные демоны потопчутся и к утру рассосутся. Приедут люди из больницы, силой заставят вернуться и долечиваться. Былинский будет рычать, его подчиненные – тупо помалкивать, а город – готовиться к новым похоронам».


Глава 4

Он забылся беспокойным сном и очнулся от звука двигателя. По переулку шла машина. Алексей распахнул глаза, прислушался. Да, так оно и есть.

Без паники, офицер!

Он слез с кровати, доковылял до окна, отогнул занавеску. В принципе, этот старенький микроавтобус вполне мог проехать мимо. В частном секторе живут и другие люди.

Но машина встала у его калитки. Горели фары, работал двигатель. Из штаба, наверное, прислали. Возникло какое-то срочное дело, а дозвониться до капитана Корнилова сегодня невозможно в связи с утратой телефона.

Вышли двое, перекинулись парой слов с третьим, оставшимся в машине. Черный ворон? Как-то странно, но эта мысль не показалась ему юмористической. Что ж ты вьешься, скотина?

Мужчины, не скрываясь, прошли через калитку, вытерли ноги о решетку перед крыльцом. Поднялись, постучали вполне спокойно, не пинали дверь, не дубасили кулаками. Они выждали немного, снова постучали.

За это время Алексей успел натянуть штаны и сунуть под половицу пистолет с телефоном. Хранить молчание было глупо. Он не преступник.

Капитан открыл, не задавая глупых вопросов, нажал на кнопку выключателя, чтобы осветилось крыльцо. За порогом стояли офицеры в опрятном камуфляже. Один с бородой, другой чисто выбрит. У первого кобура на ремне, у второго десантный АКС за плечом. Нашивки с трехцветным флагом Донецкой республики.

Алексей невольно усмехнулся. Было бы странно видеть здесь другие нашивки. Например, желто-голубые.

– Капитан Корнилов? – поинтересовался бородач. – Алексей Петрович?

– Да. – Алексей подавил кашель, пробуждающийся в горле.

– Прошу прощения за поздний визит. Вас искали в больнице, но вы сбежали оттуда. Я старший лейтенант Кулигин. У нас приказ доставить вас на запасной командный пункт в Славгород.

– По поводу?.. – не понял Алексей.

– Это вне нашей компетенции, простите. – Кулигин пожал плечами. – Мы выполняем приказ полковника Старостина. Машина ждет, Алексей Петрович. Вы должны немедленно отправиться с нами.

Этот парень был вежлив и обходителен. Из таких лишнего не вытянешь. Видимо, они курсы уклончивых ответов оканчивают. Второй помалкивал, как бы невзначай поглядывал на часы.

– Полковник Старостин не в курсе, что произошло вчера утром? – на всякий случай спросил Алексей.

– В курсе, – ответил Кулигин. – Думаю, с этими событиями и связано ночное совещание. Полковнику известно, что вы выжили и даже не ранены. Собирайтесь, Алексей Петрович. Мы подождем у машины, не будем вас смущать.

– Документы покажите.

Кулигин словно ожидал этого, сунул ему под нос потертое удостоверение. В тусклом свете прорисовалась круглая печать, очертания лица. Он и на фото был с бородой.

Что Алексей хотел увидеть в этом свете? Документы подлинные, кто бы сомневался.

– Хорошо, ждите.

Капитан прикрыл дверь и лихорадочно размышлял. Да, дело плохо. Он очень слаб, болен, пережил контузию и сотрясение мозга. Его место в больнице. Ведь Старостин в курсе. Двух небитых предложит за одного битого? Но не пускаться же в бега на ночь глядя.

Он оделся, посмотрел в окно. Офицеры курили возле машины. Их силуэты очерчивались в ночном воздухе. Поблескивали огоньки сигарет, голубоватые экраны смартфонов.

Он вынул из-под половицы телефон, набрал тот же номер с тем же результатом. Бред какой-то! Ладно, бывало и хуже.

Алексей сунул аппарат обратно в тайник, обулся, застегнул форменную куртку без знаков различия. Вышел, запер на ключ входную дверь.

Кулигин посторонился, пропуская его в салон. Он скрывал раздражение медлительностью капитана, но оно проявлялось в дыхании, в резких движениях.

Впереди сидели водитель и еще один тип. Алексей пристроился у окна напротив входа, мысленно отметил задернутые шторы. Офицеры влезли за ним, сели напротив, спинами к водителю. Личное пространство не нарушалось. Расстояние между сиденьями было приличным.

Все молчали. Света в салоне не было. Мглистое мерцание просачивалось через занавески, позволяло различать силуэты людей и сидений.

Несколько минут водитель выбирался задним ходом из переулка, цепляя ветки кустарников, торчащие из оград. На дороге он развернулся и поехал неспешно, берег разболтанную ходовую часть. Кряхтел изношенный двигатель.

Зевнул коллега Кулигина, звякнула антабка автомата. Снова тишина, навевающая странные мысли.

Алексей закрыл глаза, сделал попытку абстрагироваться. Интересно, вернут его обратно, или на попутках придется добираться?

Несколько раз машина сворачивала, тряслась на ухабах. Судя по времени, они проехали центр, свернули на улицу Тепличную, идущую к северо-восточным предместьям.

Остановка на посту. Патрульные разбирались с документами и целью поездки. Кулигин отвечал раздраженно, торопил. Все оказалось в порядке. В салон бойцы заглядывать не стали.

Снова тряска, развилка на выезде из городка. Алексей сунул руки в карманы куртки, устроился поудобнее, закрыл глаза. И вдруг неприятный холодок заскользил по позвоночнику. Машина круто поворачивала, преодолевая кольцевую развязку. Славгород справа, почему водила повернул в другую сторону? Не знает, куда ехать? За поворотом водитель переключил передачу, прибавил скорость.

Алексей отогнул шторку, глянул в окно и увидел лес. Ехали бы они в Славгород, за обочиной простиралось бы поле. Двое напротив напряглись, не сводили с него глаз. Водитель уверенно вел машину на запад, где не было ничего, кроме линии фронта, протянувшейся в семидесяти километрах отсюда.

– Объяснитесь, товарищи офицеры, – глухо проговорил Алексей, сжал кулак, но среагировать не успел.

Удар тупым металлическим предметом, как пишут должностные лица в протоколах, поразил висок. В голове все спуталось, перемешалось. Он ударился об оконную раму левым виском, отлетел от нее, повалился на пол между сиденьями.


По идее Алексей должен был умереть. Нормальный человек не выдержит такие ежедневные перегрузки. Но он жил, даже сознание изредка просыпалось.

Машина шла по безлюдной лесистой местности. Впрочем, недолго. Пересечь линию фронта за столь короткое время она бы не успела.

Корнилов лежал на грязном полу, боролся с забытьем, пытался родить идею через режущую головную боль. А точно ли эти парни ополченцы? Самое удивительное, что они могли ими быть. Но на кого работали и какие цели преследовали?

Кто-то усердно сопел, опутывая ему веревкой руки за спиной. Видимо, спешил, завязал не очень добротно, да и в качестве «перевязочного материала» использовал то, что имел под рукой. Капитан не мог сопротивляться. Силы небесные были явно не с ним.

Его вытащили из машины, поволокли, держа под мышки. Шел дождь. Он успел разглядеть дощатый забор, озаренный светом фар, кустарник на опушке леса, несколько деревьев, поваленных бурей. Стена здания плясала перед глазами. Ее пересекала внушительная трещина.

Его втащили на крыльцо, рывком перетянули через порожек. С ноги пленника свалился ботинок. Ступня ударилась обо что-то, и острая боль пронзила щиколотку. Благодаря ей в голове Алексея ненадолго воцарилась ясность. Его заволокли в узкий коридор и бросили на пол.

– Пиццу заказывали? – глухо осведомился Кулигин и куда-то испарился вместе со всеми прочими.

Из-за стенки слышались голоса. Пленник никуда не денется. Не смотреть же за ним постоянно.

Он собрал себя в кучку, стиснул зубы, прикусил язык едва ли не до крови. Смириться с этим нельзя, надо сопротивляться. Алексея спасали здоровый организм и тренированная воля.

Он перевернулся на бок, стал осматриваться. Облупленные стены, когда-то крашенные в салатовый цвет, узкий коридор. На потолке болталась лампочка, вкрученная в заплесневелый цоколь.

Веревки действительно были завязаны впопыхах. Он мог распутаться. Алексей усердно работал пальцами, выгибал кисти до боли в запястьях, теребил узел, отыскал конец веревки, стал вытаскивать его из петель.

За стенкой бубнили люди, пару раз кто-то засмеялся. Потом к дому подъехала машина. Дьявол!..

Злость душила Алексея, от напряжения кружилась голова. Разноцветные звезды вспыхивали перед глазами. Он уже почти развязался, судорожно разматывал веревки, опутавшие запястья.

Хлопнула входная дверь, раздались шаги в коридоре. Корнилов выдохнул, перевернулся на спину, застыл с закрытыми глазами. Кто-то стоял над ним и разглядывал.

Он открыл глаза. Ему понадобилось время, чтобы сконцентрировать взгляд. Алексей не сразу понял, что знал этого человека. Даже хуже. Сей лыбящийся тип был одним из его бойцов!

– Привет, командир, – вкрадчиво поздоровался лейтенант спецназа Рудик Гаспарян. – Ты как? Тебе удобно? Отдохнул от ратных подвигов?

«Может, это всего лишь проверка на вшивость? – мелькнула глупая мысль. – Нет, слишком серьезно и болезненно все выглядит».

– Да, мне удобно, – прошептал он. – Здесь хорошо мечтается.

– Что, прости? Плохо тебя слышу, – Гаспарян нагнулся.

Улыбка продолжала растягивать его тонкие губы.

Тут кто-то позвал его из глубин коридора.

– Подожди, командир, я сейчас вернусь. Не уходи никуда, ладно? – Рудик начал пятиться, потом отвернулся и исчез за углом.

Гаспарян не хромал, а по идее должен был.

«Как же мощно меня обводят вокруг пальца, черт побери», – подумал пленник.

Он снова извивался, разматывал веревку, обливался потом, едва не терял сознание.

– А вот и я. – Гаспарян вернулся. – Извини, отвлек один тип. – Он опустился на корточки и начал разглядывать командира с каким-то странным ироничным любопытством. – Эй, ты здесь, капитан? Узнаешь меня? Это я, твой лучший друг. Я предам тебя последним. – Рудик засмеялся, чрезвычайно довольный своим остроумием.

– Гаспарян, ты что тут делаешь? – выдавил из себя Алексей. – Ты должен находиться в части.

– Да ладно, командир, к чему условности. Пятнадцать верст до части, вернусь до рассвета, совру что-нибудь. Не волнуйся, ты скоро тоже поедешь. Лишь дождемся людей для прикрытия. В другую сторону двинешься, туда, где торжествуют цивилизация и демократические ценности. Прости, что расстроил тебя.

– Ты не хромаешь.

– Не обращай внимания, – отмахнулся Гаспарян. – Нога была подвернута, но все уже прошло. Решил преувеличить тяжесть, понимаешь? Вот скажи, зачем мне было находиться в том конвое, который вчера разнесли?

– Какая же ты сука, Гаспарян. Ты же в санчасть пошел.

– Не помню. – Предатель помотал головой. – Вы меня высадили и уехали. Я на крыльце покурил и пешком пошел. Потом спектакль перед вами разыграл с бинтом, слезами из глаз. А что касается твоих эпитетов, командир, то это как посмотреть. – Улыбка Гаспаряна стала холодной, голос зазвенел. – Ты считаешь, что прав. Слишком много в этом месиве всего переплелось, чтобы рассуждать о добре и зле. Порой на сказку похоже, да? Ты ведь уже понял, что эта сказка закончится для тебя плохо. Извини за прямоту.

– Что же ты раньше меня не кончил, сука?

– Да пытался я. В аэропорту в тебя пальнул, думал, выгорит. Никого рядом не было, а ты через коридор крался. Не удалось тебя завалить, почуял ты что-то. Потом на меня Жлобин и Мережко вышли.

– Чувствовал я, Гаспарян, что этот выстрел неспроста, но не мог понять, кто его произвел. Не хотел своих подозревать.

– Забей, командир. Что было, то прошло. Не ожидал, признайся честно? Кто заподозрит армянина в симпатии к киевской хунте? Ты прав, ее нет. Тут игра сложнее. Да и армянского во мне осталось мало. Не буду забивать тебе голову, объяснять, кто я такой, откуда взялся. В эту часть меня, кстати, перевели за неделю до тебя. Босс позаботился. Кто же знал, что тут так беспокойно.

– Мне плевать, Гаспарян, кто ты такой. – Алексей вцепился пальцами в пол. – Где я?

– Городишко Каинск, самая окраина. В нем ни ваших, ни наших. А ты молодец, командир. Сдерживаешься, хотя и мог бы пнуть меня ногой. – Он на всякий случай отодвинулся. – Извини, что бросили посреди коридора. Сейчас тебя отведут в подвал. Подождем кое-кого, перетрем с мужиками, а потом и в путь.

Из-за угла вывернули Кулигин с приятелем, который что-то жевал, перекинулись с Гаспаряном парой слов. Этот самый приятель наклонился, схватил Алексея за ворот, поднял рывком. Спасибо, что на ноги поставил. Скомканная веревка осталась на полу.

Алексей врезал кулаком в жующую челюсть. Он вложил в этот удар все, на что рассчитывал, и получилось славно. Голова мерзавца ополченца чуть не оторвалась от шеи, он распластался на полу. Кулигин споткнулся о товарища, побледнел, начал рвать пистолет из кобуры. Гаспарян отшатнулся.

Именно на этого подонка у Алексея были далеко идущие планы. Он расставил ноги, чтобы не упасть, выбросил кулак, попал в живот. Гаспарян такого не ожидал, согнулся пополам.

– Твою мать, командир… – прохрипел он.

Это было возрождение Левиафана. Брызнул адреналин, тело наполнилось силой, яростью, голова – каким-то бешеным безрассудством. Он рычал как раненый лев, рвался в бой.

Гаспарян попытался распрямиться, вскинул голову. Страх заметался в его глазах. Крюк в челюсть отбросил к стене бывшего товарища по оружию, оказавшегося крысой.

Кулигин понял, что не успеет выхватить пистолет, принял стойку. Здоров был бык. Но и капитана Корнилова не пальцем делали. Он протаранил противника, сбил с ног. Оба повалились. Замельтешили конечности, посыпались удары. Кровь текла из разбитой губы. Он орал, понимая, что кончаются силы, бил кулаками, локтем, стремясь нанести противнику максимальный урон. Кулигин хрипел, извивался под ним.

Алексей спохватился. Беги, будет с них. Но уже не было сил подняться. Он пробовал встать, но ноги разъезжались. Коридор качался перед глазами, пол ходил ходуном, как при землетрясении.

Он сделал шаг и едва не упал.

– И куда это мы помчались? – выкрикнул Гаспарян, набросился на него сзади, обхватил руками за горло, стал душить.

Алексей отбивался локтями, что-то мычал. Его сгибало, трещали кости. Очнулись остальные, поднялись, тоже навалились.

Ноги Корнилова подкосились. Он повалился, мигом лишился сознания и уже не чувствовал, как его колотили.


Сознание Алексея зашевелилось, когда его сбрасывали по лестнице в подвал. Он шлепнулся на пол всей массой, раскинул руки. Его отволокли за угол, бросили под лампочку.

Корнилов лежал под низким потолком, раскинув руки, и не чувствовал ничего, ни боли, ни отчаяния. Он не был волен распоряжаться своим телом, впал в какой-то анабиоз. Неподалеку находились люди, на которых Алексей плевал с колокольни.

Кто-то выплеснул на него ведро воды. Здоровья это не прибавило, но в сознании стыковались отдельные кусочки мозаики.

Над ним склонялась женщина с распущенными волосами, бледная и полупрозрачная, как туманное утро. Он знал ее когда-то. Она носила имя Лариса и никак не могла оказаться в этом подвале. Отсюда Алексей сделал вывод, что это видение.

Снова фрагменты аварии. Надрывно гудела фура. Металл рвался, как оберточная бумага. К нему тянулась детская ручонка, залитая кровью.

Из тумана выплыло еще одно женское лицо. Опять знакомое. Он видел его вчера или позавчера. Эта особа тоже не могла оказаться в этом подвале, и Алексей счел ее за глюк. Но она не собиралась испаряться, склонилась над ним, улыбнулась. Волнистые волосы щекотали его нос.

«Она такая красивая, когда молчит», – лениво подумал Алексей и неосознанно потянулся к ней.

Женщина отстранилась и улыбнулась.

– Лешенька, бедный, изможденный тяжелыми невзгодами, – промурлыкала она. – Чего ты добился? Поколотил троих, легче стало? Посмотри, на кого ты похож. К тебе же ни одна женщина теперь не подойдет.

– Дорогая, вы ли это? Какими судьбами? – прошептал он. – Я так понимаю, вы не галлюцинация?

– Сюрприз, – протянула Вера Александровна Золотарева, мило усмехнулась, потом резко охладела и сказала нормальным голосом: – Женщина всегда сюрприз, Алексей Петрович. Но не обязательно подарок. Ты должен был догадаться об этом, но лопухнулся, хотя человек, в принципе, умный, с воображением.

– Я допускал это, но как-то не верил. Что вы теперь собираетесь делать? Перебираться к хозяевам, на ту сторону? А меня в расход? Почему же сразу не пристрелили? Неосмотрительно это, Вера Александровна, очень даже.

– Давайте кончим его, – предложил знакомый голос за кадром.

Лейтенант Гаспарян, гореть ему в аду синим пламенем.

– А вот это, Рудольф, уже не ваше собачье дело, – вкрадчиво проговорила Вера. – Что скажут, то и будете делать. Не волнуйся, мой хороший. – Женщина снова потрепала свою добычу за щеку. – Мы в обиду тебя не дадим. Сами обижать будем. Слишком важный ты гусь. Хотя сразу и не скажешь. На вид приличный парень, в постели удивительно хорош, не чета некоторым, откровенно средненьким.

Он рванулся, хотел схватить эту шлюху за горло, но его потуги были смешными и беспомощными. Она отпрянула и усмехнулась.

– Уязвленное самолюбие возвращает к жизни, милый? Ты неисправим. Мышка плакала, кололась, но продолжала есть кактус. Рудик, накажи его.

Удар обрушился на голову и вытряс из нее сознание.


Он лежал на том же бетонном полу, под тем же низким потолком, с которого свисала лампочка.

– Вот вы и очнулись, Алексей Петрович, – беззлобно пробормотал подполковник Былинский. – Снова деретесь. Это нехорошо. Покалечили моих людей, набросились на Веру Александровну…

– Вы тоже с ней спите? – прохрипел Алексей.

– Случается, – ответил Былинский. – Но так, от случая к случаю. Кстати, это я ей посоветовал обратить на вас внимание. Ведь мы, мужчины, забываем про все, когда лежим в кровати с хорошенькой женщиной, верно? Веселая, неунывающая, всегда податливая и на все готовая. Этакая счастливая сучка.

– А вы, значит, у нас командир счастливой суки, – прошептал Алексей.

– Хороший каламбур, – согласился начштаба. – Да, вы не поддались на ее чары, особо не откровенничали, держались предписанной линии. Но свою роль она, как ни крути, выполнила, запутала вас, отвлекла внимание.

– К черту вашу шлюху, Алексей Никифорович, – буркнул Корнилов. – Вы добились своего. Что дальше? Расстреляете? Зароете в лесу? Был человек, и нет его?

– Не бегите впереди паровоза, – отмахнулся Былинский. – Мы узнали, кто вы такой, и решили сохранить вам жизнь. Пока, во всяком случае. Вас уберут подальше, куда Макар телят не гонял. Жизнь у вас там будет не сахарная. Так что особо не обольщайтесь. Вас собирались устранить дважды. В аэропорту это не получилось. Второй случай вы тоже помните. Бойня вокруг инкассаторской машины, когда вы просто блестяще притворились трупом, сами того не осознавая. Уже завтра разойдется информация о вашем дезертирстве и предательстве, о том, как вы работали на украинскую разведку, оттого и выжили. Вас будут искать, но не найдут. В Москву и Донецк полетят рапорта…

– Мое имя станет символом измены и вероломства. – Алексей скривил губы. – Вы справились с задачей, Алексей Никифорович, браво. Денег-то много везли?

– Много, – подтвердил Былинский. – Не имею права так говорить, но вам можно. Вы же свой. Зарплата работягам там была. Но имелись еще и деньги в европейской валюте одного известного донбасского олигарха. Он продал парочку активов и дал указание банку припрятать выручку подальше до лучших времен. В Глухове работает филиал одного из российских банков, руководство которого втайне согласилось посодействовать предпринимателю. Не за спасибо, конечно. В общем, темная история, капитан. Лучше не лезть в эти дебри. Сумму называть не буду, она вас не порадует.

– Хотите сказать, что эти деньги уже на Украине?

– А я хотел такое сказать? – спросил Былинский. – Считаете, что мы не можем выполнять работу самостоятельно, без украинских хозяев? Примитивно мыслите, капитан. Я и мои люди не агенты Киева, мы не продались украинским властям. Разве я плохо командовал бригадой, сдавал хохлам города и веси? Да, не спорю, по аэропорту «Северный» мы работали в контакте с украинцами. Жест доброй воли, так сказать. Мы навели их на цель, посодействовали с обратным коридором, не предполагали, что все закончится для них так плачевно.

– Но вы же ненавидите киевскую власть.

– Руководство самопровозглашенных республик нам тоже не по душе. Эти люди загоняют регион в могилу, набивают лишь собственный карман. Вы не поверите, но на вершине украинской власти есть умные люди. Им невыгодно захватывать Донбасс, возвращать его под юрисдикцию Украины. Причин тому масса. Во-первых, морока, во-вторых, бесчисленные жертвы, в-третьих, теряется образ врага, а это крайне нежелательно. Наличие врага обеспечивает помощь, мировое сочувствие, тайный карт-бланш на любые действия, в том числе те, которым позавидовало бы руководство зондеркоманд СС. Это удобно. Можно тратить деньги, выделяемые Западом, а свои воровать. Позиции этих людей в чем-то схожи с нашими. У нас имеются точки соприкосновения. Сложная мысль, да? Проще говоря, в республиках Донбасса назревает небольшой переворот. К нему спокойно отнесутся в Киеве. Москва не успеет предотвратить его.

– Там тоже есть люди, связанные с вами.

– Поэтому мы ничего не боимся. – Сумрачная физиономия подполковника посветлела. – Предвосхищаю ваш вопрос. В нападении на банковский конвой принимали участие не украинские диверсанты. Свои, так сказать. Сегодня вас брали не переодетые хохлы. Но с той стороной, увы, мы связаны, в чем и заключается ваша главная проблема. Вот только непонятно, зачем я вам все это рассказываю. Не делайте вид, что этого не знаете, Штирлиц вы наш. Вам известно, что гниль разъела руководство республик, про наши связи с украинской разведкой, да и о том, что в Москве действует разветвленная сеть наших сторонников, включая, скажем так, персоны, близкие к Кремлю. Вы не сменили фамилию. Ваш куратор посчитал, что она неизвестна широкой публике. Это была ошибка. Вы никогда не служили в Дальневосточном округе, не командовали ротой, не конфликтовали с начальством и уж тем более не увольнялись из армии в связи с любовным скандалом. Вы даже не капитан. Вы майор ГРУ Корнилов Алексей Петрович. До поступления в означенное заведение – а это случилось шесть лет назад – служили в бригаде спецназа. Воевали в горячих точках, имеете боевой опыт. У вас была семья, но, к сожалению, она распалась после того, как в тяжелой аварии под Чулымом погибла ваша пятилетняя дочь. У супруги Ларисы был нервный срыв. Она обвиняла в случившемся вас, но вы просто не успели уйти от столкновения с тяжелым грузовиком, потерявшим управление. На новом поприще вы работали в Средней Азии, на Кавказе, брали Крым, отметились в Турции и даже в Сирии. Вас прислали сюда следить за мной. В Москву просочилась информация о том, что руководство бригады участвует в заговоре. Доказательств не было, требовались проверенные сведения. Кто участвует, каналы связи, сообщники в Москве. Вы пристально наблюдали за моими действиями. Вас навязали в нашу бригаду. Противиться этому мы не могли, иначе вызвали бы подозрения. Я все про вас знал, Алексей Петрович, наладил с вами доверительные отношения, подсунул вам хорошую женщину. О вашем задании знал только один человек. Мне бесконечно жаль, но ваш куратор полковник Данилевский Игорь Борисович мертв. Несчастный случай, знаете ли. Оступился на лестнице в подъезде, разбил голову.

Алексей дернулся, застонал от боли в пояснице. Не достать эту тварь, не в том он состоянии. Понятно, почему полковник не отвечал на звонки. Что же происходит? Неужели хохлы и их натовские друзья переиграли Главное разведывательное управление? Как они вышли на Данилевского?

– Идеями будете прикрываться, подполковник? – просипел Алексей. – А не в деньгах ли дело? Скоро на пенсию. Лишняя копеечка не помешает на заслуженном отдыхе.

– Ладно, не стройте версии, – с досадой проговорил Былинский. – На этом мы с вами распрощаемся, Алексей Петрович. Приятно было познакомиться. Вы действительно ценный работник. Убивать вас не станут, пристроят в надежное место, где вам лучше не распространяться о том, кто вы есть на самом деле. Я понимаю, что вы являетесь источником ценной информации, но сами ее не выдадите даже под пытками, а с сывороткой правды в этом подвале как-то туго. Да и времени нет. Возвращаться надо, служба, знаете ли. Рассвет не за горами. Еще раз примите мои сочувствия, капитан… прошу прощения, майор. Отныне только нам известно, кто вы есть на самом деле. Для остальных вы предатель. Доказательства будут. Лица, имеющие противное мнение, мертвы. Все, кто подозревал вашего покорного слугу, тоже на том свете. Вам не удалось собрать обо мне компрометирующую информацию и переправить ее в центр. Признайтесь, вам не на чем меня прищучить.

– Что вы собираетесь делать, подполковник?

Но начштаба бригады не был расположен продолжать беседу. Он и так наговорил слишком много. Подполковник подошел к пленнику, лежащему на полу, и уставился на него с каким-то невнятным сожалением. То ли переживал, что все так вышло, то ли расстраивался, что не может убить.

Алексей не мог упустить такой момент, схватил его за ногу, попытался повалить, но не смог. Не было силы в руках.

Но Былинский испугался не на шутку, отпрыгнул от него, как от прокаженного. Даже очки сбились с носа. Он что-то крикнул, размахнулся ногой, ударил по голове.

Сознание Алексея помчалось петлями, прямо как по трубе аквапарка. В который раз за недолгий промежуток времени.


Глава 5

Алексей, завернутый в сырую мешковину, лежал в кузове грузовой «Газели», у переднего борта, за какими-то ящиками и мешками. Машина тряслась по проселочной дороге. Приближался рассвет.

Пару раз машину останавливали на постах, проверяли документы у водителя и так называемого экспедитора. Однажды даже распахнули створки, заглянули в кузов.

– Трупы не перевозите? – пошутил постовой.

– Вы свои потеряли? – осведомился экспедитор. – Есть там один за ящиками, доставайте, если хотите, нам он не нужен.

Люди засмеялись, «Газель» покатила дальше.

Сознание изредка заглядывало в голову Корнилова, понимало, что оно здесь неуместно, и удалялось. Возможно, оно и к лучшему.

Дело немного поправилось, когда гвоздь, торчащий из кузова, оцарапал бедро Алексея. Он почти не чувствовал боль, но с этого момента был в себе.

О том, что в недрах руководства республики зреет заговор, в ГРУ было известно давно. Гибнет высшее руководство. Теракт списывают на украинских диверсантов. Изящная комбинация с привлечением определенных фигур в Москве. У руля встают заговорщики. Новый вектор развития, «человеческое лицо»!

Какие глупцы! Им невдомек, что в разведывательных структурах Запада работают отнюдь не гуманитарии. Под шумок, пользуясь неразберихой, украинская армия наносит удар, республика рассечена, Донецк отрезан. Пусть не вернут Донбасс, все равно воцарится смута, погибнут десятки тысяч людей.

Когда они собираются начать? Явно не завтра, не через неделю, это рано. Месяц, два, три. Приурочат к какой-нибудь дате, к Генассамблее ООН, к Новому году с его бардаком.

Машина остановилась. Послышались приглушенные голоса, мол, примите, распишитесь. Конвоиры вытаскивали его из машины, разумеется, не так бережно, как хрустальную вазу. Они натянули ему на голову мешок и забросили в кузов другой машины.

«Как это просто для знающих людей, – лениво ворочалось в сознании Алексея. – Взмах волшебной палочки, и ты уже на территории сопредельного государства. А мы еще недоумеваем, каким образом диверсанты к нам проникают».

Руки его были связаны. Он снова погрузился в трясину беспамятства и очнулся через несколько часов, уже в третьей машине. Алексей даже не заметил, как в ней оказался. Зарешеченный отсек, не маленький, но и не очень вместительный. Две лавки вдоль бортов – приварены на совесть. Окна за решетками замазаны краской, но кое-как.

За бортом постепенно темнело. Снова вечер. Пленник весь день провалялся в отключке.

От пола исходила стужа, почти зимняя. Ветер проникал сквозь щели в кузове. Временами по крыше барабанил дождь.

Алексей собрался с силами, подполз к лавке, подтянулся, поочередно забросил на нее локти, колени. Наблюдай кто за ним в эту минуту – обхохотался бы. Он влез на лавку, сжал ладонями пылающие виски.

Потом арестант нашел в себе силы, поднял голову, огляделся. Он находился в небольшом автозаке. Переднюю часть салона отгораживала стальная переборка. Там кто-то разговаривал, преимущественно матом, разумеется, русским. В обезьяннике Алексей был один.

Замерзший, избитый человек ощупал лицо, похожее на кровоточащий фонарь. Мама родная не узнала бы, не умри она четыре года назад от безжалостной меланомы.

Добрые люди пожалели его, вернули на ногу потерянный ботинок, только шнурок не завязали. Куртка порвалась, штаны стояли колом от грязи и засохшей крови. Волосы были какие-то липкие. Он провел по ним ладонью, понюхал и едва подавил тошноту.

Алексей растянулся на лавке. От деревянных плашек, стянутых стальными скобами, не так несло холодом, как от пола. Он постепенно возвращался к жизни. Просыпалось обоняние. Ему страшно хотелось пить, а вот мысль о приеме пищи вызывала отвращение.

Возвращалась память, способность мыслить логически. Уже без малого двадцать часов он покорял просторы украинского государства. Видимо, с востока на запад. При продвижении на юг автозак давно уперся бы в Черное море. Страна, конечно, большая, но не Россия.

Предатель Былинский был прав. Заговорщики знали все. У них имелась мощная информационная поддержка.

Майор Корнилов из ГРУ выполнял в Донбассе секретное задание командования. Его навязали из Москвы комбригу полковнику Мищуку. Тот переадресовал Алексея в распоряжение Былинского. Мол, ценный боевой офицер, он тебе пригодится.

В ГРУ имелась информация, что Былинский – крот. Еще кто-то в его окружении, да и не только там, но и в Москве.

Из столицы был выслан некий господин Андерсон, полномочный представитель крупной международной авиакомпании. Он оказался передаточным звеном между кротами и североатлантической разведкой. От него и потянулись ниточки.

В Донбассе сотрудники ГРУ добрались до нескольких предполагаемых лазутчиков. Улик на них не было. Но уже давно происходил слив важной информации, выдавались тайны республик, кто-то ловко манипулировал финансовыми потоками, поступающими в ДНР и ЛНР.

Противник оказался сильным и непредсказуемым. Он на шаг обыгрывал разведывательное управление, и конечная цель его по-прежнему оставалась неясна.

Майор Корнилов благополучно выбыл из игры. Пора было подумать о себе. В загробную жизнь он верил с трудом, значит, обязан был выжить.


Ночь еще не кончилась, когда водитель сделал очередную остановку. Заскрежетали ворота, машина въехала в какой-то двор и замерла. Голоса людей терялись за порывами ветра.

Подошла еще одна машина, встала неподалеку. Людей во дворе становилось больше, кто-то выругался. Хлестнула затрещина, человек упал. Вспыхнула перепалка.

Алексей, кряхтя, поднялся с пола, перебрался на лавку. Пару минут назад его стошнило, и стало легче.

– Да мне начхать, Василь, на ваше начальство, – злобно выговаривал мужской голос за бортом. – Я сам себе хозяин, понял? Мне плевать, кто тебе приказывает, СБУ, вояки из разведки. Прибыли сюда, значит, будь добр прислушиваться к моему мнению. Нет здесь никакой СБУ и полиции. Все на общество работают.

– Петро, я тебя понимаю, но и ты меня тоже пойми. – В голосе человека проскакивали заискивающие нотки. – Это не какой-нибудь участковый приказал. Бери выше. Я сам не знаю, что это за крендель, при нем нет никаких документов, но приказали упрятать подальше до особого распоряжения, не бить, откормить, вылечить.

– Вот у меня и вылечится. Свежий воздух, природа. Чего ему сидеть в твоем подвале? Не обижу твоего зэка, скажешь, что я взял его на время, под свою ответственность. Надо будет – верну. Ты пойми, мне рабочие руки нужны, а этот парень хоть побитый, но крепкий. Мне тоже плевать, кто он такой – заворовавшийся чиновник или самый главный из донецких террористов. Пусть работает. Мне Дубринский лес сносить надо, там работа каторжная. Вольных хрен заставишь. Сачками любят помахать, а чтобы нормально пахать – куда там. В общем, по рукам, Василь? За мной не заржавеет, ты же знаешь. Перевоспитаем заодно твоего кренделя. Труд освобождает, облагораживает.

– Не знаю, Петро. Куда тебе еще? У тебя уже двое в машине сидят.

– Будет еще один. Трое ведь больше, чем двое, разве нет? Ты же не хочешь, чтобы начальство узнало о твоих подвигах в Ростополе? Смотри, Василь, я ведь не всегда таким добрым буду.

– Ты мне руки выкручиваешь, Петро, – из последних сил сопротивлялось ответственное лицо. – А если он сбежит?

– От меня? Ты слышал хоть об одном таком случае? Подыхают, да, бывает, но я тебе обещаю, что с этим кексом ничего не случится. В любимчики запишу. В общем, решай проблему, Василь. Я сейчас уезжаю, хочу, чтобы к утру вся эта гвардия была на объекте.

Окончания беседы Алексей не помнил. Обморок накатывал на него волнами.

Через какое-то время крепкие дядьки вытащили Корнилова из машины, доволокли до заднего борта грузовика с металлической будкой и бросили на пол.

«Хватит терять сознание, – уговаривал себя Алексей. – Соберись, будь мужчиной».

Внутри валялись какие-то покрышки, битая деревянная тара. Он полз к стене, царапал руки, вцепился в какой-то крюк, чтобы приподняться.

Рядом ругался молодой щекастый субъект в болоньевой куртке. Он размазывал слезы по щекам, шмыгал носом, при этом выражался, как портовый грузчик. Парень сидел на корточках, прислонившись к борту.

В дальнем углу скорчился еще один тип, жилистый, невысокий, с каким-то болезненно бледным продолговатым лицом, похожим на капсулу от лекарства. Он взирал на происходящее с постной миной. Половина его физиономии была погружена в тень.

Захлопнулись двери, загудел мотор. Машина тронулась, долго разворачивалась в тесном дворе, потом, покачиваясь, двинулась в путь.

Молодой мужчина с мясистой физиономией вскинул голову.

– Да что это делается, господи, – пробубнил он сорванным голосом, вдруг вскочил, бросился грудью на запертую дверь, принялся бить в нее кулаками, коленями. – Хлопцы, за что?! Я ничего не делал. Меня Швырень подставил, подлюка! Хлопцы, не брал я эти камни, отпустите меня!

Отчаяние придавало ему сил. Он со всей дури колотил по железу, сбивал кулаки, выл нечеловеческим голосом. Жестяная будка ходила ходуном, подпрыгивала лампочка, подвешенная к потолку.

Машина остановилась. Из кабины вывалились трое мужиков. Распахнулись створки. Крепко сбитые щетинистые конвоиры в сером утепленном камуфляже забрались в кузов.

– Неймется, Гоняйло? – прорычал самый накачанный из них, хватая бедолагу за грудки. – Сейчас мы тебя угомоним.

Парень получил увесистую плюху в челюсть, полетел к заднему борту, треснулся затылком, тоскливо завыл. Конвоир отправился за ним, расшвыривая ногами обломки тары. Он схватил бедолагу за грудки, нанес еще пару тяжелых ударов.

Его коллеги тоже не бездействовали. Один из них бросился к худому мужчине и принялся пинать его. Тот закрывался руками и помалкивал, благодаря чему избиение скоро прекратилось.

Грузный увалень шагнул к Алексею, который вообще был не при делах. Тот успел среагировать, повалился на бок вдоль борта, закрыл голову руками. Конвоир пару раз с оттяжкой ударил его ногой по бедру. Боль разлетелась по телу, нижние конечности ломала судорога.

– С этим не усердствуй, Шаховский приказал, – проговорил напарник этого увальня, и тот оставил Алексея в покое.

– Что, сука, еще выступать будешь или заткнешь свою пасть? – осведомился конвоир у бедолаги по фамилии Гоняйло.

Тот не ответил, вздрагивал, отгородившись от мира руками.

Конвоир плюнул ему на голову и спрыгнул на землю. Остальные посыпались за ним. С протяжным воем захлопнулись створы, лязгнула накладная задвижка. Машина дернулась, затряслась.

«Вот ты и попал, майор, по самые помидоры, – подумал Алексей. – Приобрели тебя как дешевую рабочую силу. Для чего, интересно, она нужна?»

Догадка брезжила в его голове, но уверенности не было. Он уже устал бороться с болью. Откуда брались силы не умереть? Теплая куртка и штаны пока не давали ему загнуться от холода. Но стужа уже обосновалась в организме. Алексея постоянно тянуло в сон.


Когда он очнулся в следующий раз, машина стояла. Алексей вытянул шею, попытался высунуться в окно.

Дорогу пересекал шлагбаум. На обочине стояли две брезентовые палатки. Между ними под жестяным навесом горел огонь.

Службу на посту несли крупные мужчины в серо-бурых маскировочных куртках, с короткими автоматами то ли чешского, то ли израильского производства. Бриться и мыться они явно не любили.

Один приблизился к кабине со стороны водителя, проверил документы. Мужчины перекинулись парой слов. Постовой понятливо закивал, отдал бумаги водителю, поправил ремень автомата, сползающий с плеча. Он отступил, смерил взглядом машину, заметил физиономию Алексея в маленьком окне. Оскалились прокуренные зубы.

– Ого, вот так баклажан. Ты чего такой синенький, амиго, укачало? – Для завершения приветствия он выстрелил в Алексея указательным пальцем.

Хрустнул рычаг трансмиссии, машина тронулась.

Алексей оторвался от окна, сполз по стене на сырую мешковину. Он не мог долго находиться в вертикальном положении. Его снова трясло вместе с кузовом.

Гоняйло застонал, повалился лицом на мешковину, затих.

Алексей покосился влево. Жилистый тип оказался рядом, сидел, привалившись к стене, глаза его были полузакрыты. Но он, видимо, почувствовал взгляд и сам посмотрел на товарища по несчастью.

– Алексей Корнилов, – представился пленник. – Ты кто, приятель?

– Дед Пихто. – Мужик невесело усмехнулся. – Пехтин Владимир. – Распространяться о себе он, видимо, не любил. – Красиво тебя отделали, Алексей. Ты реально как баклажан. Рожи не видно, только синяк во все ворота. Не слабо ты замаскировался. – Он издал вялый смешок.

– Где мы, Пехтин?

– А ты не знаешь?

– Я даже не знаю, в какой мы области, – проскрипел Алексей. – Меня из Харькова везут вторые сутки.

– Серьезно? – удивился Пехтин. – Да ты у нас лягушка-путешественница, да? Ну и за каким хреном тебя везут сюда из Харькова?

– Не знаю. Конфликт вышел, я в милиции работаю. Начальство подставило, я его на взятке поймал. Дело сшили, сказали, что в изолятор повезут, а все едем и едем, конца не видно.

– Так ты мент? – Пехтин нахмурился.

– Да, в полиции работаю, – повторил Алексей, облизывая пересохшие губы. – Майор.

Идея возникла внезапно. Он решил прикинуться немного примороженным, словно не от мира сего. Не тупым, просто тормозом с замедленной умственной и физической реакцией. Результат контузии, сильного удара по голове. Такое случается. Напоминает последствия инсульта. К тому же сильно притворяться не придется. Алексей такой и есть.

– И где тебя так разукрасили?

– Не знаю. Подвал помню. Мордовороты из патрульной службы пинали. Я тоже одного по челюсти двинул. Вот и все.

– А ты точно не из этих?.. – Пехтин как-то неопределенно покрутил головой. – Не из сепаров?

– Нет, не из сепаров. – Алексей покачал головой, как механическая кукла. – Из полиции я, из Харькова. Нет у нас сепаров, давно всех повыгоняли.

– Сочувствую. Досталось тебе, – пробормотал сосед.

– Где мы, Пехтин? – повторил Алексей начальный вопрос.

– Ровненская область, дружище, Полевский район, до границы с бульбашами километров семьдесят или меньше. Это уже Полесье. Проехали Ростополь, впереди Дубры. Поселок такой. – Он кивнул на подрагивающего Гоняйло. – Нас с Валькой из Городицы везут, мы там работали копателями. Тебя тоже в Городице подсадили.

– Везут-то куда?

– Да уже, считай, привезли. Дубринские леса через Корынь, на другой стороне от поселка. Там тоже прииски, уйма народа работает.

Алексей намеренно не задавал наводящих вопросов, чтобы не вызвать подозрения. Его догадки сбывались, и это не поднимало настроения майора разведки.

– Так тут же вольные работают повсюду, камешки сачками вычерпывают, – сказал он.

– Да, вроде как вольные. Но и тех гоняют так, что с ума сойти можно. Не нравится, устал – лишают всего, что заработал, и вышвыривают на дорогу, поскольку ты договор подписывал. В нем меленьким шрифтом прописан срок, который ты обязан оттрубить, даже если помирать будешь.

– А что у Дубринского леса?

– Штрафбат, блин. Лагерь для провинившихся, исправительное заведение. Называй как знаешь, сути это не меняет. Расслабишься на вольных хлебах, украдешь что-нибудь, с начальством повздоришь, подерешься или убьешь, не дай бог, кого-то по своей инициативе – сразу туда. А там есть специалисты по перевоспитанию. Жуткие страсти про это учреждение рассказывают. Работа тяжелая, охрана измывается. Туда на месяц запирают или на два. Освобождают, правда, редко, на усмотрение администрации. А если выпустят, то ты все равно должен отработать срок отсидки с удержанием из заработка. Многие там не выживают.

«Заливает он что-то, – подумал Алексей. – Концлагеря в демократической Украине строят для ополченцев и их пособников, не согласных с режимом. А для прочих – это вряд ли. Точно заливает».

– Так этот лагерь специально сделали?

– Нет, конечно, – ответил Пехтин. – В советские времена там был лечебно-трудовой профилакторий для алкашей и прочих наркоманов. Он от зоны ничем не отличался, те же порядки. Там даже не меняли ничего, только забор подлатали. Тамошний люд бросают на самые трудные работы. Лес раскорчевывать, просеки рубить. Охренеешь от такой нагрузки, маму проклянешь за то, что родила тебя на свет.

– А тебя за что закрыли?

– Да ни за что. – Пехтин скрипнул зубами. – Говорят, что утаил янтарь, добытый за день, решил налево сбыть, в обход официального учета.

«Ого, – подумал Алексей. – Тут даже официальный учет есть».

– А ты так не считаешь? Наговаривают на тебя?

Пехтин посмотрел на него с какой-то злостью, сплюнул на пол.

– Подумаешь, горстка камешков. Ладно, что было, то было. Плохо спрятал, бригадир нашел.

– А я не брал! – вдруг вскричал Гоняйло. – Это ты, Пехтин, ворюга, а меня подставили!.. – Он поперхнулся, стал надрывно кашлять.

– Да ладно, Валька, мне без разницы, брал ты или нет. – Пехтин пожал плечами. – Трудно устоять от соблазна, мать его. Бывает, натыкаешься на такие места, где этого янтаря хоть задницей ешь. А мужики рядом могут и не заметить. Но это так, ловкость рук. Умелец может и пару килограммов припрятать, потом сбыть. А я же, блин, за несколько камешков погорел, будь они прокляты!

– Так всегда бывает, – заметил Алексей. – Чем больше украдешь, тем меньше получишь. И наоборот.

– Уж ментам-то об этом известно, – процедил Пехтин, но как-то сразу смутился. – Ладно, парень, прости, ничего личного, как говорится.

– Сам-то откуда?

– Я с Запорожья, на заводе ферросплавов мастером трудился, пока тот вместе с отраслью не накрылся медным тазом. Денег нет, семья ноет, вот и решил в старатели податься. Под Городицей камни собирал, по триста гривен в день имел официального дохода. Знал бы, чем кончится!..

– А этот?.. – Алексей кивнул на Гоняйло.

– С Николаева это чудо, – ответил Пехтин. – Не умеет ни хрена, наивняк добродушный, а все туда же, за легкими деньгами.

– Ага, на себя посмотри, – вдруг проворчал Гоняйло.

Он уже не плакал, отлегло у человека, начал принимать реальность такой, какая она есть.

– Опытный, да? Тогда какого хрена ты в этом загоне чалишься? – спросил парень.

– Мальчонка прав. – Пехтин сокрушенно вздохнул. – Незадача у нас образовалась. Будем месячишко-другой ишачить на дядю, а там, глядишь, и подфартит.

Перспективы вырисовывались безрадостные. Алексей не знал, выдержит ли он все это.

Снова застучали бревна под колесами.

– Корынь проезжаем, – сообщил Пехтин. – Речушка здесь такая. Весной разливается, все в округе затапливает. От нее экскаваторы и роют каналы к вырубленным лесам. Эх, грехи наши тяжкие.

Алексей не удержался, снова подтянулся к окну. Равнины с островками кустарника сменяли осиновые и сосновые леса. В них не было ничего живописного. Природа отмирала, готовилась к зиме. Ветер трепал голые ветки.

Потянулась вереница холмов, поблескивающих проплешинами красной глины. Карликовый поселок, опоясанный забором, какой-то цыганский самострой. Снова малосимпатичные леса, болота в низинах. В стороне блеснула речка. Видимо, Корынь давала крюк.

В низине показался забор. Мощный, бревенчатый, он навевал ассоциации с американским фортом прошлых веков, какими их показывают в кино.


Заскрежетали ворота, грузовик въехал внутрь. Пехтин как-то судорожно сглотнул и быстро перекрестился. Гоняйло трясся от страха.

«Странно, – подумал Алексей. – По мысли Былинского, я должен находиться вовсе не здесь».

Отвалился задний борт, раскрылись створки. Выросла фигура охранника в мышином камуфляже. Простоватую прыщавую физиономию украшали пышные усы, которые он недавно ухитрился подпалить.

– И что, шарами будем лупать или сойдем-таки? – заявил он. – Выходим, господа, не стесняемся. Здесь все свои. Добро пожаловать в ваш новый дом. Да резче, суки! – взревел он, делая страшные глаза. – Прыткости не хватает? Так будем тренироваться!

Пассажиры торопливо полезли наружу, спрыгивали, втягивали головы в плечи. На лицах охранников, окруживших их, четко обозначилось желание размяться, заодно кровь погонять, а то прохладно что-то. Гоняйло, у которого штанина зацепилась за щепу в борту, мигом получил по затылку.

Алексей, к собственному удивлению, самостоятельно спрыгнул на землю, хотя ему и пришлось вцепиться в борт. Голова закружилась.

– Правое плечо вперед, шагом марш! – лихо скомандовал усатый тип, похоже, не так давно оставивший службу в армии. – На крыльцо по одному, руки за головы!

Алексей ковылял последним. Деревянное тело плохо слушалось, ноги не гнулись. Он украдкой озирался.

Просторный двор, две пустые бортовые машины, дощатые строения. Обширную территорию окружал забор в полтора человеческих роста. Собак не видно, караульных вышек тоже. Но над гребнем забора тянулись извивы колючей проволоки, доходчиво намекающие, что объект, как ни крути, режимный.

Прямо по курсу возвышалось двухэтажное строение с двускатной крышей. Веранда с перилами и опорными столбами. Алексей сообразил, что здесь располагалась администрация. Позади жилой барак, вытянутый, приземистый. С пустыря просматривалась только часть этого строения с зарешеченными окнами.

Справа у забора, в глубине – бревенчатый колодец. Там возились мужчины в грязных фуфайках, наполняли водой пластиковые баки.

Слева от крыльца стояла – Алексей не поверил своим глазам – полицейская машина. Вполне еще бодрый, характерно окрашенный «Ситроен». Рядом с ним курили два державных стража порядка и равнодушно наблюдали, как конвой гонит новичков к бараку. Они не видели в происходящем ничего необычного или противозаконного. В открытой машине попискивала рация.

Слева, напротив барака, уходящего вдаль, тянулась жалкая кустарниковая аллея. Там же стояла наполовину открытая постройка с плоской крышей, что-то вроде коллективной умывалки. Еще левее Алексей увидел длинный сарай.

На этом предварительное знакомство с курортом закончилось. Арестантов загнали в здание. Не били, но над душой висели грозно. Просторный холл, обшитый досками, справа коридор, напротив у стены – длинная колченогая лавка, вполне пригодная для коллективного повешения.

– Все сели! – пролаял усатый дядька.

В помещении, по крайней мере, было тепло. Арестанты сидели в ряд, опустив головы. Шевелиться никому не хотелось.

Холод отпускал, расслаблялись члены. В оттаявшее туловище Алексея возвращалась боль. Но ее можно было терпеть.

«А как же право на адвоката, на один телефонный звонок? – подумал он. – Бежать? Прямо сейчас? В ближайшее время? Нет, от этой благородной мысли придется отказаться. Я не смогу, сил не хватит, поймают. Да и куда бежать? На многие версты кругом незаконные янтарные промыслы, местность равнинная. Нельзя спешить. Надо присмотреться, терпеть, выждать, а главное – ничем не выделяться. Я тормоз, у меня замедленная реакция и проблемы с головой».

Автоматчики расположились у окна, вели беседу. Публика явно бывалая, но не из сиделых. Недавние менты, военные, тюремные надзиратели. Вся компания была неплохо откормлена. На зарплату, видимо, ребята не жаловались. Их щеки лоснились в тех местах, куда не добралась щетина.

Одеты основательно. Такие теплые куртки выдают охранникам в частных предприятиях. Ватные штаны болотного цвета, армейские ботинки на массивной подошве. Утепленные кепи.

Пистолеты-пулеметы на ремнях, которые они небрежно перекидывали через плечо. Алексей всмотрелся – чешские «Скорпионы», предельно компактные, относительно скорострельные, с коробчатыми магазинами на двадцать патронов.

Обладатель кустистых бровей что-то энергично внушал коллегам. Те сперва посмеивались, потом заржали.

Послышались шаги, в холл вошли двое мужчин. Автоматчики враз подобрались, поскучнели. Парочка приблизилась, уставилась на арестантов.

Один из них, рослый тип без амуниции и оружия, был в защитном облачении. Оно сидело на нем как влитое, хотя вряд ли имело глубокий смысл. С тем же успехом он мог надеть элегантную кожаную куртку. Холеный, гладко выбритый, с упругим седоватым ежиком. Возраст не читался. Ему с равным успехом могло быть и сорок, и пятьдесят. В глазах мужчины поблескивал иронический огонек.

Без всякого сомнения, главнее его был лишь Бог. Не только в лагере, но и на всей прилегающей территории. Он стоял, высокомерно задрав подбородок, расставив ноги, заложив руки за спину. Не хватало стека, ударяющего по голенищу, и эсэсовской фуражки.

Второй тип на его фоне смотрелся бледно. Приземистый, с какой-то недоразвитой шершавой физиономией, в которую Создатель забыл внести симметрию.

– Блестяще, – прокомментировал рослый господин. – Не работники, а выставочные образцы. Особенно вот этот. – Он с усмешкой уставился на Алексея.

Гоняйло как-то вдруг задергался, поднялся, застыл как свечка. Все правильно, надо вставать при появлении старшего. Пехтин немного подумал, закряхтел и тоже встал.

– А тебе, сука, особое приглашение? – прошипел, проглатывая букву «Г», субъект с шершавой физиономией.

Рослый мужчина помалкивал. Из глаз его сочился ядовитый сарказм.

Алексей поднялся. Он не был идиотом.

– Вот и славно, – сказал высокий человек и снова уставился на Алексея.

Голос этого господина был знаком арестанту. Именно он прошлой ночью заставил кого-то уступить ему Корнилова на какое-то время.

– Примите мои сочувствия, уважаемый. Вы похожи на перезрелую сливу, которую кто-то основательно потоптал.

Сосед важного человека подобострастно хихикнул, но тот не изменился в лице и продолжил:

– Не будем выяснять, кто вы такой и почему вас хотели упрятать за решетку на неопределенный срок. Радуйтесь, любезный. Сейчас вы сидели бы в камере. А у нас красота, природа, немножко подпорченная, конечно, хотя и не тронутая промышленностью. Вы в порядке?

Какой же цирк без зрителей? Подошли охранники, тихо посмеивались за спиной у хозяина.

– Все же интересно, что вы за фрукт, – задумчиво пробормотал сей господин. – Нет, не сказать, что я настолько любопытен. – Неглупые глаза придирчиво сверлили арестанта.

Стремление упрятать его подальше было, в принципе, понятно Алексею. Люди, с которыми контактировал Былинский на украинской территории, не собирались делиться добычей ни с СБУ, ни с армейскими разведывательными структурами. Корнилов был их козырем, который они решили сунуть в рукав. Вот только сделали это топорно, не учли специфику глубинки, где официальные структуры не имеют никакого веса.

– Корнилов, харьковская полиция, – скупо отозвался Алексей. – Конфликт с начальством, ложное обвинение.

– Фамилия русская, – проворчал тип с неприятной физиономией.

– Я русский. – Алексей пожал плечами. – Это отклонение? В Харькове много русских. Вы тоже не на суахили разговариваете.

– Наглец! – прошипел неприятный субъект. – Это же сепар, Петр Григорьевич.

– Ладно, разберемся, – заявил тот. – Мне, в сущности, по барабану, кто эти люди, лишь бы работали, не сеяли смуту и не помышляли о побеге. Загремели в наш пионерлагерь – сами виноваты. Глубже надо было прятать свои пороки. Моя фамилия Шаховский, я руковожу этим богоугодным заведением. Так ко мне и обращайтесь – «пан Шаховский». Этого господина просьба величать «пан Радзюк», он вам за сторожа, начальника охраны и отца родного. Со всеми жалобами – к нему. Вы очень кстати, господа. Мы разрабатываем новый объект. Дело ответственное и напряженное. Рабочие руки очень нужны. Располагайтесь. Вам покажут ваши спальные места. Пока вы свободны. – Язвительная ухмылка перекосила холеное лицо. – Посмотрим, что с вами делать. На работу вас отправлять уже поздно. Шагом марш в столовую, чтобы я тут не переживал, что вы голодные! – Шаховский засмеялся, но глаза его оставались холодными. – Кормушка в этом же здании, вход с обратной стороны, охрана покажет. Приятного аппетита. Надеюсь, вам понравится у нас. А вы, уважаемый господин Корнилов, как только закончите прием пищи, зайдите в медпункт. Вас осмотрят. Не волнуйтесь, у нас отзывчивый персонал, – завершил он под сдавленный хохот благодарной публики.

Хорошо, что хоть бить не стали. За это отдельное спасибо.

Парочка высокопоставленных лиц с достоинством удалилась по коридору.

– Что стоим, как в гостях? – мигом рассвирепел усатый охранник. – Может, вас шарфиком повязать и по спинке похлопать? Так это мы быстро! Все на выход и в столовую.


Глава 6

Начиналась веселая жизнь. Их подталкивали в спины прикладами. На улице было холодно, моросил дождь. До столовой оказалось рукой подать. Арестанты влетали в нее, как камни, выпущенные из пращи.

Обеденный зал не отличался богатым интерьером. Облупленная известка на стенах, длинные столы в несколько рядов.

Какой-то хлипкий заморыш в фартуке мыл пол шваброй. Он пугливо посмотрел на людей, вошедших в столовую, подхватил ведро и быстро переместился на другой конец зала.

– Быстро! Все к раздаточному окну!

«Хоть кормят, – подумал Алексей. – Когда ты в последний раз ел, майор?»

Здесь все было просто и понятно. Никаких фуршетов, шведских столов, американских завтраков. Берешь из стопки обкусанный поднос и идешь к единственному окну. Очереди в этот час, понятно, не было.

За окном мерцала бледная, какая-то недокормленная физиономия. Взметнулась поварешка, и серо-буро-малиновая масса вывалилась в алюминиевую миску. Краюха черствого хлеба, стакан с жидковатым чаем – и поднос вернулся к его обладателю. Алексей едва успел удержать эту штуку.

– Жрите, – снисходительно разрешил охранник с густыми бровями. – Пять минут на все удовольствие. Не успеваете – ваши проблемы.

Арестанты сидели тесной кучкой, жадно стучали ложками, давились условно съедобной субстанцией, в которой отдаленно угадывалась овсянка. Похоже, меню в заведении не отличалось изысканностью и разнообразием.

Пехтин погрузился в себя, не поднимал глаз. Гоняйло был бледен, затравленно косился на охрану, но ложкой молотил исправно, вгрызался зубами в черствую хлебную корку.

– Господи всесильный, что я тут делаю? – пробормотал он.

Глаза у парня снова слезились.

– Ты кем был у себя в Николаеве? – сочувственно спросил Алексей.

– Бизнесмен я. – Парень начал заикаться. – Мелкий, правда. Мастерскую держал по ремонту планшетов и ноутбуков. На дому у клиентов работали. Потом дела совсем худо пошли, жрать стало нечего.

– Бизнесмен, блин! – заявил Пехтин. – Вот и жри свой бизнес-ланч.

Гоняйло подавился.

Алексей постучал его по спине.

– Кончай, Пехтин, не порти парню плохое настроение.

– Подъем! – драл луженую глотку усатый охранник, похоже, энтузиаст своего дела. – На оправку становись! На первый-второй рассчитайсь!

Конвоиры веселились. Чем им еще заняться в пустом лагере? На часах был только полдень. Обитатели этого учреждения где-то трудились.

Посещение туалета, видимо, тоже осуществлялось по графику. Неважно, хочешь ты того или нет. Делай свои дела.

Длинный сарай за умывалкой оказался именно тем заведением. Грязь, антисанитария, все продувается насквозь. Хлипкие перегородки между дырками в деревянном полу.

– Ни берега, ни дна, полная хана, – прокомментировал Пехтин посещение сортира. – Сейчас еще ладно, а вот зимой!..

– Шутишь? – спросил Алексей. – До зимы мы сдохнем либо… – Он задумался.

– Либо? – осведомился товарищ по несчастью.

– Не знаю, – ответил Алексей. – Скажем, государство возьмет под свой контроль все эти нелегальные промыслы, и…

«Что? – Он задумался. – И незаконные лагеря вблизи лесов, напичканных янтарем, станут официальными?»

– Закончили процесс! – заявил усач. – Бегом марш!

В бараке было холодно, тоскливо и неуютно. Батареи отопления, в принципе, имелись, но не работали. Кубатура впечатляла. Советское государство, ныне покойное, заботилось об удобствах собственных граждан, алкоголиков и наркоманов. Два ряда ржавых кроватей, убегающих в бесконечность, допотопные тумбочки между ними, зачуханные коврики. Окна, переклеенные изолентой, решетки. Никаких плакатов, лозунгов, календарей с голыми женщинами. Здешнее население, похоже, содержалось в черном теле. Барак был пуст.

– Сюда ляжешь. – Охранник выстрелил пальцем в правый ряд, на третью от двери кровать.

Матрас на ней был свернут, спальное место простаивало без хозяина.

– Понял? – Автоматчик строго глянул на Алексея. – А будешь ныть, расскажу, чем кончил малый, который прозябал тут до тебя. А вы двое – туда. – Он махнул рукой и затопал по проходу.

В конце левого ряда тоже имелись свободные койки. Гоняйло с Пехтиным покорно побрели за ним. Алексей ощутил мимолетную жалость. Хоть какие-то знакомцы, и с теми разлучили.

Насладиться отдыхом конвоиры им не дали, снова куда-то погнали. В здании администрации каптер, молчаливый толстяк в забавном вязаном колпаке, выдал новым арестантам «форменную» одежду. Он на глазок оценивал их габариты, уходил в соседнюю комнату, волок обратно горы тряпья, заношенные резиновые сапоги.

– Снимайте свои обноски, – проворчал этот тип, исподлобья озирая публику. – Не волнуйтесь, не пропадет. Повезет, получите обратно… когда-нибудь.

Алексею не хотелось думать, что будет, если не «повезет». Свое добро было не жалко. Но новое выглядело не лучше. Такое ощущение, что в нем уже скончались семеро. Он с отвращением натягивал на себя свитер, воняющий какой-то химией, ватные штаны с заплатами и потертостями, старенькую фуфайку, из которой с изнанки торчали клоки ваты. Смешная шапка, подобие шарфа, сплетенного из колючей проволоки. Резиновые сапоги, в принципе, не старые, но на размер больше. Передвигаться в них было очень неудобно.

– Ладно, хватит модничать, красивые вы наши, – заявил охранник. – Выходи строиться! Корнилов, или как там тебя – пошел в медпункт!


Указанное заведение находилось в глубине коридора здания администрации. Медпункт напоминал пародию на армейскую санчасть. Существо в серо-белом халате и в круглых очках, основательно пропитанное сивушными маслами, представилось доктором Карпенко. Этот индивид, мягко говоря, не блистал обаянием.

Яйцеобразный тип с брезгливо поджатыми губами уставился водянистым взором на автоматчика, подпершего косяк, перевел глаза на пациента.

– И что?

– Вы сегодня не принимаете, доктор? – осведомился надзиратель. – Снова бухаешь, Карпенко? Осмотри доходягу, Шаховский приказал. Да нормально сделай. Потом допьешь.

Эскулап охал, страдал, заставил пациента раздеться и лечь на кушетку. Прикрикнул на охранника, чтобы закрыл дверь с другой стороны. Нечего тут торчать, когда люди работают!

Этот тип с медицинским образованием, сосланный в глухомань, видимо, тоже находился в опале. Но свою работу знал, несмотря на перманентное похмелье. Он долго мял пациента, выискивая внутренние повреждения, беззастенчиво лапал синяки и гематомы, которых на теле Алексея было больше, чем игрушек на елке. Тот помалкивал, терпел боль.

– Все чудесно, просто замечательно, – разговаривал сам с собой доктор.

Потом он сыпал на тело пациента какие-то порошки, втирал мази в открытые ссадины, заставил его выпить пилюлю, а в заключение всадил ему в мягкие ткани мощную дозу анальгетика.

– Жить будете, мил человек, – монотонно проворковал медик. – Ткани не повреждены, кости на месте, как и внутренности. Что с вами случилось?

– Упал, доктор.

– Я так и думал. Постарайтесь в ближайшие несколько дней не падать. Хотя не уверен, что у вас это получится. Но все не так ужасно, как кажется на первый взгляд. Повреждения поверхностные, надеюсь, все зарастет, зарубцуется. Старайтесь не отрывать сухие коросты, а то знаю я эти шаловливые ручки. Повязки накладывать не буду, все равно не удержатся. Берегите себя, мил человек. Как-нибудь забегите, если найдете минутку. Сделаем второй укольчик, а то эффект от первого завтра к вечеру пройдет.


Анальгетик подействовал. Острая боль отступала, становилась тупой, саднящей. Но издевательства продолжались. Охране барака в будний день совершенно нечем было заняться.

Новоприбывших следовало загрузить работой. Они стояли на холодном плацу перед зданием администрации, одетые, как шуты гороховые, растерянные, подавленные. Усач Терентий Крысич – старший наряда – с важным видом прохаживался перед ними и хмурил брови.

«Присягу принимать будем», – подумал Алексей.

– Готовы, работнички, потрудиться во славу нашего молодого, но гордого государства? Сортиры, между прочим, сто лет не чищены, это безобразие! Раз уж вы здесь, и вам нечем заняться…

Арестанты напряглись. Судя по всему, их собрались опустить в первый же день. Драить такую клоаку – неделю потом будешь благоухать.

В этот момент у Крысича зазвонил телефон.

Он выслушал абонента, поморщился, буркнул что-то, потом обвел глазами маленькую шеренгу и заявил:

– Кому-то крупно повезло. Работы по санации и благоустройству отхожих мест переносятся на неопределенный срок. Наступает долгожданное событие. К нам едет машина с углем. Она уже здесь, за воротами. Значит, вечером заработает котельная, и население этой базы отдыха уже не будет трястись от холода. Марш в котельную, бездельники! Я должен показать, где она?

Котельная находилась на другом конце лагеря.

В последующие несколько часов в голове Алексея не раз появлялась мысль:

«Лучше бы мы сортиры чистили».

Машина с углем оказалась мощным громоздким самосвалом, водителю которого было плевать на все. Он вывалил содержимое кузова посреди двора, хотя мог бы подъехать к специально оборудованному пандусу.

Охранникам не было до этого никакого дела. Как и пану Радзюку, который пришел показать себя.

– И чего стоим, шарами лупаем? – разорался он, отнимая хлеб у Крысича и компании. – Хватаем лопаты, носилки и таскаем уголь, пока руки не отсохнут. Ваши товарищи сейчас лес рубят, а вы тут балду гоняете, мать вашу!

Это были непростые часы. Алексей и Пехтин грузили уголь в носилки и спускали по пандусу в котельную. Там Гоняйло лопатой забрасывал топливо в бункеры для хранения. Уклониться от работы было невозможно. Любая передышка, попытка размять натруженную спину вызывала гневную отповедь со стороны конвоиров. Груда угля постепенно таяла, люди с трудом волочили ноги.

Укол еще действовал, но усталость брала верх. Алексей сопротивлялся, ему даже интересно становилось – сможет ли выдержать? Он словно со стороны наблюдал за собой.

Последние носилки Корнилов волок по земле. Пелена стояла перед глазами. Пехтин метлой сметал остатки угля. Из котельной на коленях выползал Гоняйло.

Охранникам надоело зубоскалить. Они потеряли интерес к арестантам.

Наступал вечер, приближалось время прибытия остальных заключенных. Подъехал грузовик, выгрузил вольнонаемного кочегара. В умывалке за дощатой загородкой обнаружился душ с холодной водой.

Алексей обливался жидким льдом, возил по телу огрызком хозяйственного мыла, усердно растирался какой-то тухлой вафельной ветошью.

Темнело, загорались фонари, включился прожектор на крыше администрации. Гудели грузовые машины, выгружались люди в фуфайках, рваных куртках, кто-то в пальто, с лицами, серыми от грязи и усталости, брели в столовую.

Алексей смешался с толпой. Его товарищи по несчастью где-то потерялись. Он уже забыл про них, вооружился подносом, стоял в унылой, плохо пахнущей очереди.

– Тепло дали, – сообщил кто-то.

Народ оживился, впрочем, ненадолго.

Шеф-повар продолжал поражать публику своими талантами. На ужин была подана переваренная гречневая каша, в которой плавали кусочки сала и костей. Все это поглощалось почти без отходов.

За прошедший день Алексей изучил, насколько смог, обстановку. Забор бывшего профилактория патрулировался, но не очень рьяно. Люди с оружием ходят по двое. На воротах бревенчатая будка, в ней дежурят три человека, впускают и выпускают транспорт, который курсирует довольно часто.

По лагерю в дневное время бродят несколько вольнонаемных. Корнилов даже видел женщину за рулем подержанного джипа. Здесь, видимо, есть бухгалтеры, делопроизводители, снабженцы. Тот же кочегар с водилами. К Шаховскому приезжают какие-то мутные личности, он проводит их в здание администрации и там ведет беседы.

Что происходит за пределами лагеря, Алексей пока не знал.


На улице нудно моросил дождь. Алексей в общей массе доковылял до барака, расправил матрас. Ломило кости, кружилась голова. Двое суток назад в это самое время он бежал из больницы города Калашовки, лег спать на съемной хате. Потом подъехала машина, и он проснулся. Для описания событий, последовавших за этим, лучше всех прочих подошло бы слово «бред».

Он лежал на кровати и наблюдал за суетой. Люди сновали в бараке, как в муравейнике. Одни развешивали на спинках кроватей мокрую одежду, другие грелись у древних чугунных батарей, которые реально потеплели, пристраивали на них носки, нижнюю одежду, просовывали внутрь сапоги. По бараку стелился удушливый запах пота.

Кто-то умолял дать ему сигарету. Дескать, сил уже нет, весь день не курил. Какой-то человек убедительно просил не совать свое дело в его нос. Он не нанимался это нюхать. Кто-то вспомнил, что сегодня девять дней, как завалило Гончаренко. Даже конфеты завалящей нет, чтобы помянуть, не говоря уж о спиртном.

Разделся до майки рослый тип с переизбытком мышц и сала. Прыщавый, неприятный, с какими-то разными глазами. Его тело украшали живописные наколки, явно не дизайнерские. Человек долго и упорно сидел. Он возился со своими штанами, потом с кроватью, бросил вещи на соседнюю койку, презрительно глянул на молчащего мужичка, боящегося сделать замечание. Что-то бросил соседу на другой стороне, косо усмехнулся.

Упомянутый сосед был из своих, такой же разрисованный, хотя и скромных габаритов. У него была куриная шейка, уши торчали в разные стороны, короткие ноги и длинные руки. Он все это продемонстрировал, когда вышел в проход и вытряхнул штаны, игнорируя людей, в которых летела его грязь.

Уголовник вскинул голову, встретился глазами с Алексеем, насупился. Тот не стал доводить дело до греха, отвернулся.

– Эта парочка здесь вторую неделю, – прозвучал тихий голос справа. – Ефим Погребень был когда-то вором в законе по кличке Фима Погреб. Потом свои же развенчали и опустили его. За грабеж сидел на Волынщине. Освободился по амнистии в начале шестнадцатого года и начал резвиться. В Ровно бабу изнасиловал. Она оказалась женой одного из тамошних активистов. Менты по доброте душевной уступили его Шаховскому. Убить хотели, да передумали. С ворами свяжешься, получишь проблемы на свою задницу.

Алексей покосился вправо. Сосед лежал на левом боку, растирал тазовую кость и морщился. Среднего роста, русоволосый, лет тридцати пяти. Лицо серое от усталости, но в нем еще читался интеллект.

– Семен Ратушенко, – представился сиделец. – Из Одессы. В мае четырнадцатого уволился из милиции, отправился на вольные хлеба. До этого десять лет работал в сыскном отделе. Все эти рожи намертво засели в памяти. – Он привстал, протянул руку.

Алексей пересилил ломоту в суставах, тоже потянулся, ответил на рукопожатие. Несложно было догадаться, по какой причине этот парень уволился из одесской милиции именно в мае четырнадцатого года. В бывшем городе-герое царил шок. Дом профсоюзов сгорел не просто так, а вместе с людьми, которые в нем находились. Многие демонстративно бросали должности, выражали отвращение новоявленной фашистской власти.

– Корнилов Алексей. Тоже мент. Харьковский я.

– Вижу, что из сыскарей. – Ратушенко усмехнулся. – Сразу заметил, как ты на этих урок смотришь. Ладно, можешь не рассказывать грустную историю о том, как мент из Харькова оказался на этих вот приисках.

– Нечего рассказывать. Глупо все вышло. Вы хотя бы работали тут. А я вообще без понятия, где оказался. Избили, в машину сунули, привезли. Еще двоих со мной в Городице прибрали. Весь день разгружали уголь.

– Полезное дело сделали, – похвалил Ратушенко. – Видишь второго рядом с Ефимкой? Ну, этот, с раковой шейкой и ушами, как у Чебурашки. Типа дружбан Ефимки, а на деле просто шестерка. Шашлыком его кличут. Фамилия Шлыпко, имени-отчества не помню. Ты с ним поосторожнее, он дурак, но опасный. Если огрызаешься, то следи за его руками. Он нож из чего угодно сделает. Дважды сидел за нанесение тяжких телесных. С ним лучше не связываться. Скоро сорок мужику, а ума, как у малолетки. Понятно, чем кончит, вот только неясно, когда. Кстати, познакомься, это Бортник.

Приподнялся дядька, лежащий за Ратушенко. Невысокий, уже основательно за сорок, скуластый, с непроницаемой сумрачной физиономией. Мужчины обменялись кивками.

– Просто Бортник? – спросил Алексей.

Новый знакомец сдержанно качнул головой.

– Просто Бортник. – У него был глухой отрывистый голос.

– Из Сум он, – проговорил Ратушенко. – Участковым работал, пока не потянуло на приключения, за длинной гривной.

– Ни хрена себе, – заявил Алексей. – Да нам уже профсоюз работников правоохранительных органов можно открывать.

– Смешно. – Бортник вяло ухмыльнулся.

Многие работяги храпели без задних ног. Но некоторые еще ворочались или блуждали по своим делам. В бараке стоял невнятный гул.

Бывалый зэк Погребень развалился на койке через проход. Шашлык сидел на соседней кровати, подавшись вперед. Он что-то говорил ему, быстро, почти тараторил, постоянно вытирая рукавом сопли, текущие из носа.

– Эта парочка вроде с охраной договаривается, – тихо произнес Ратушенко. – Типа активистами хотят быть, поменьше работать и лучше питаться. Шашлыку два месяца штрафного барака вкатили за драку с поножовщиной на Томашевском промысле. Оба из кожи лезут, чтобы за тяжелую работу не браться. Сдается мне, что все у них получится.

– А вам, мужики, еще сколько? – спросил Алексей.

– Да условные это понятия, – отозвался Ратушенко. – В среднем дают два месяца. Кому-то больше. Меня на три определили. Я в Тяжгороде янтарь добывал. После выяснилось, что там некий пахан мазу держит. Раньше он Ляпсусом был, когда я за ним по одесским блатхатам бегал. А теперь господин Хворост, уважаемый предприниматель. На инспекцию приехал, узнал меня. В общем, слово за слово, мордой по столу.

– Мне еще месяц, – проворчал Бортник. – Отбарабаню и домой поеду, коли жив останусь. Другую работу искать буду.

– Вот это верно, – пробормотал Ратушенко. – Я тоже чую, что совершил большую ошибку. Не бывает легких денег, хлопцы. Сами знаете, где находится бесплатный сыр.

– А ну-ка спать, вурдалаки хреновы! – раздался грозный рык надзирателя. – Не забываем, что подъем в шесть! – Он с треском выключил свет.

Несколько минут новые знакомые безмолвствовали. На кровати слева со стоном ворочался какой-то бессловесный мужик с рваным ухом и бельмом под глазом. В беседу он не лез, казался каким-то чокнутым.

– Что, мент из Харькова, не можешь заснуть? – глухо прошептал Ратушенко.

– Не могу, – признался Алексей. – Дико вымотался, думал, буду спать без задних ног, а теперь ни в одном глазу.

– Ты реально не понимаешь, где оказался?

– Я не с другой планеты, слышал про эту хрень, но как-то она меня не волновала. Тебе ведь тоже не спится? Просветишь безграмотного мента?

– Тебе лекцию по янтарю прочесть?

– Да хрен с ним, с янтарем. В школе все учились. Знаю, что тут его, как на Балтике в России.

– Сейчас это полностью криминальный бизнес, Алексей. Государство в нем не участвует. Нелегальный промысел янтаря в промышленных масштабах. Действуют несколько организаций, их называют старательскими картелями. Годовой оборот – многие сотни миллионов долларов. Огромные территории Ровненщины, Волынщины, Житомирской области. Здесь в древности росли хвойные леса, с деревьев текла смола. Залежи под ногами колоссальные и никем не учтенные. Янтарь на любой вкус. Находили килограммовые камешки, представляешь? Рулят авторитеты – киевские, львовские. Я же рассказывал тебе про Ляпсуса. Кто успел оформить себе участок в сотенку-другую гектаров, тот и король. Нанимают работников, завозят технику. Тут, кстати, много списанного военного железа работает. Все куплено, Алексей. Деревни, поселки, целые районы. Типичная феодальщина – вассалы, сюзерены. Украинское государство здесь не котируется и никакого авторитета не имеет. Мощная единоличная власть на каждом промысле, а все вместе – преступное сообщество, своего рода республика. Паханы делятся деньгами с ментами и губернаторами. Все довольны. Прикрывать эту лавочку никто не собирается. Только на словах. На каждом прииске своя охрана, вооруженный до зубов батальон. Бывшие силовики стараются за нехилую зарплату. Патрулируют периметр, следят за безопасностью. Оружия здесь тьма. На всех дорогах блокпосты. Пропускают только людей с местной регистрацией, остальных разворачивают. Будешь сопротивляться, полезешь на промысел, могут убить. Им ничего не будет. Здесь люди пропадают пачками, никто не чешется. Хочешь жить – не лезь. Знаешь, сколько журналистов тут пропало? И концы в воду. Старатели пашут целыми днями, вечером сдают добычу оптовикам, имеют по триста-четыреста гривен за смену. Но это на вольных промыслах, не здесь.

– Это какие же убытки государству? Неужели власть терпит? Так ведь остатки страны растащат.

– А власть бессильна. Даже захочет, не совладает. Президент уже получил пинка от Евросоюза. Мол, что за бардак у вас, куда деньги уходят? Кучу секретных совещаний проводил с силовиками. Сам признал, что дело труба, надо что-то делать. Но это только слова, сотрясание воздуха. Промыслы крышуются полицией, прокуратурой, СБУ. Даже в государственной администрации есть свои смотрящие. Не совладать ему с этой махиной, да и самому жить хочется. Говорят, тут не только у МВД свои интересы. Еще и прокуратура по уши вляпана. Этот пустомеля орет: «Даю вам две недели, не собираюсь мириться с этим безобразием!» И что? Добыча янтаря даже не уменьшилась, а нашему солнцеликому тонко намекнули: «Сбавьте обороты, Петр Батькович. Что это вы в самом деле? Зачем нервировать хороших людей? Вы ведь тоже, в принципе, не вечный, и власть ваша – одна видимость».

– Да, пытались эту лавочку прикрыть, – подал голос Бортник. – Даже на моей памяти несколько раз пробовали.

– Точно, было дело, – согласился Ратушенко. – Смешно, ей-богу. В том году под Годище менты из областного центра пытались задержать незаконных добытчиков. Им там навешали по самые помидоры. Одному ногу сломали, другому витрину расписали. Менты подкрепление подтянули, закрыли бузотеров. Так целая толпа старателей – их паханы науськали – с палками окружила администрацию и чуть на штурм не бросилась. Пришлось отпустить пацанов. Менты обиделись, что их за людей не держат. Стянули нацгвардию, бывший «Беркут», «Грифон», пошли на толпу со светошумовыми гранатами и резиновыми пулями. Вот потеха была. Куча народа пострадала. День махались, никто не отступил. На принцип пошли и те, и эти. Живо примчались какие-то высокие депутаты, посланцы от министра внутренних дел, чего-то терли, решали. В итоге всех задержанных отпустили, вояк отвели. Контора работает. Словно и не было ничего.

– Под Маренниками еще буза была, – вспомнил Бортник. – В прошлом сентябре, кажется. Менты, которых еще не купили, инициативу проявили, решили показать, что они закон. Встали и не пускали людей на месторождение. Толпа копателей собралась у блокпоста и перекрыла дорогу на Варшаву. Снова терли, решали, морды друг дружке правили. Потом этих ментов, кстати, уволили за самоуправство и превышение полномочий.

– В тех же краях на заставе бойня была, – проговорил Ратушенко. Пограничники задержали нескольких местных копателей, отобрали мотопомпы. Так весь поселок поднялся, накостыляли воякам, еще и сельскому старосте голову разбили. Заставу разнесли, все стекла повыбили, ворота сломали. Приехали следователи из СБУ. Их подкараулили в лесу и тоже навешали. Не успокоились, пока народу мотопомпы не вернули. Только мало здесь самостоятельных копателей. Рискованно в одиночку работать, на том свете можно проснуться. Вот и идут люди в артели, живут в шалашах и палатках, сдают все добытое и имеют гривен четыреста в день от щедрот начальства. Зато, в принципе, безопасно, если не влезешь, конечно, в какую-нибудь авантюру.

«Четыреста гривен? – подумал Алексей. – Аж тысяча русских рублей за день в грязи? Это действительно самая счастливая страна в мире».

– Неплохо, – сказал он. – Целая отрасль отделена от государства и находится в тени.

– А никто и не думает прятаться, – буркнул Бортник. – Ни старатели, ни их начальство. В социальных сетях общаются, советы дают, покупателей ищут. Янтарь здесь хорош, пулей разлетается по всему миру.

– Про экологию никто не вспоминает, – заявил Ратушенко. – А ведь огромные территории просто гибнут. Одна большая зона бедствия. Ведь как происходит дело? Янтарь – он под землей, в верхних слоях. Кому охота лопатой ковырять? Муторно, производительность низкая. Картели работают масштабно. Рядом речушка Корынь. Вроде небольшая, но водицы в ней с избытком. Петляет по всему району. Да не она одна. Хозяева наши находят лес, где под землей есть янтарь, окружают зону флажками, кордонами, чтобы не совались непрошеные гости. Подгоняют технику, тьму рабочего люда. От реки прорубается просека. Народ пашет как проклятый. Корчует корни, чистит пространство. Лес рубят, жгут. Потом экскаватор роет канал до реки. А там уже включаются мотопомпы, разматываются рукава по всему лесу. И пошла вода. Ямы вымываются до десяти метров глубиной, представляешь? Янтарь легкий, выносится на поверхность. Из жижи его и достают сачками, прямо как мелкую рыбку. Куда уж проще, чем лопатой в земле ковырять. Только у этого способа добычи есть два недостатка. Во-первых, ямы под водой не видно. Народ идет толпой. Многие проваливаются. Кто-то захлебнется, кого-то засосет, и все, нет человека. Люди гибнут постоянно. Но это как бы производственные издержки. Знали, на что шли. Компенсацию родственникам, понятно, не платят. И второе: проходит немного времени, и лес превращается в болото. Каналы прорыты, их никто не засыпает, и вода топит все вокруг. Верхний слой почвы смывается целиком, остаются лишь песок и глина. Новый лес здесь уже не вырастет. Нужна рекультивация, но не паханам. Тем подавай выгоду, а остальное пусть горит синим пламенем.

– Вот на такое дерьмо нас вчера и бросили в Дубринском лесу, – проворчал Бортник. – Пилы, топоры – работай, мужик. Восемь десятков гавриков, почти дармовая сила, только кормить и нужно, чтобы инструмент держали. Ты, парень, набирайся сил. Гляжу на тебя и понять не могу, как ты работать собрался. В зеркало смотрел? А церберы у паханов знатные, не посачкуешь. Нужно постоянно что-то делать, хотя бы видимость создавать.

– Я справлюсь, – пробормотал Алексей. – Мужики, это получается натуральный концлагерь.

– Да, вроде того, – согласился Ратушенко. – Штрафная зона. С правами человека не сюда. Письмо домой не напишешь, родне не пожалуешься. Ни телефона, ни Интернета. Поехал на заработки – сам виноват. Думать надо мозгами, а не задницей, не вестись на блестящие камешки. Выживешь, домой вернешься, жалуйся, сколько влезет, только ни черта это не поможет. На воле у них тоже свои люди, следят за ситуацией. Найдешь нормального мента или прокурора, не будет он с тобой связываться. У него семья, дети, на хрена ты ему сдался? Мы люди без документов, вникаешь? У одних и не было, у других суки из администрации отобрали. А получишь ли ты их обратно, это бабушка надвое сказала. Все мы тут бесправные животные, штрафники, заключенные.

– Думаешь, почему ты на этой койке лежишь? – сказал Бортник. – Она четвертый день пустует. Гарик Тарасенко тут спал, шахтер из Макеевки. Он уехал в Житомир, когда война началась, потом жалел сильно. Родня его выперла – ненужным стал. Бомжевать пытался, не понравилось. Поехал бабки заколачивать, погорел на жадности и глупости, целый мешок янтаря при погрузке заныкал для последующей монетизации. Конечно, вскрылось все. Третьего дня Гарик в яму провалился, болото засосало горемыку. Мы все рядом стояли и смотрели, как он тонет. Лопату не протянешь – далеко. Нырнешь за ним, сам утонешь. Радзюк разорался. Чего, мол, уставились, не цирк, всем работать! Пропал человек, будто и не было его.

– «И никто тебя не спросит, кого любил и скольких бросил», – поэтично прокомментировал Ратушенко.

– Неужто такое возможно? Пропал человек, и никому не интересно, где он, что с ним приключилось? – спросил Алексей. – Это же реально государство в государстве, со своими законами, армией и репрессивным аппаратом. Даже в Донбассе такого нет. Тамошние мятежные власти, несмотря на трудности, пытаются наладить нормальную жизнь с соблюдением законности. Не всегда у них выходит, но подобное средневековье там точно не приветствуется.

– Дружище, ты как с луны свалился, – неодобрительно заметил Ратушенко. – Ты откуда вообще взялся? Точно с Харькова?

– Точно с Харькова, – проворчал Алексей. – У нас тоже безобразий хватает, но до такой дикости мы еще не дошли.

– Это потому, что у вас ни янтаря, ни золота, ни леса, – заявил Бортник. – Нищеброды вы там. А посети Львовщину, Закарпатье. Там и вовсе вся жизнь на контрабанде держится.

– Отпускают хоть на свободу с чистой совестью из вашей янтарной республики?

– Она такая же наша, как и ваша, – отрезал Ратушенко. – Кстати, были на нашей памяти два случая, верно, Бортник? Витьку Горшко из Мукачево отпустили. О нем, похоже, дружки похлопотали, выяснили, что он здесь чалится. За ворота вывели и пинком под зад. Бежал к дороге, счастью своему не верил. А еще Лебедевский был, Кирилл Егорович, мрачный такой, здоровенный мужик. По науке трудился, на военном заводе новое оружие разрабатывал. Контору закрыли, мыкался без денег, подался на промысел. Погорел на чем-то, подставили мужика, он и оттрубил у нас две недели. Весь чахоточный стал, постоянно кашлял. За ним приезжали важные фигуры на джипе. Шаховский фыркал, шипел, с кем-то по телефону ругался, но отпустил.

– Начальство сильно зверствует?

– Это мягко сказано, – ответил Ратушенко. – В охрану набирают людей, имеющих опыт работы в местах лишения свободы. Тех, кто внутри забора, они за людей не считают. Что-то доказывать им бесполезно. Нормальных тут нет. Хотя и явных сорвиголов, плюющих на начальство, здесь тоже не держат. Приказы выполняются мигом. Не сделаешь – пнут со службы и определят в тот же барак, который ты охранял. Был тут один до нас. Бухла паленого выпил, копателя забил до смерти без веской нужды, так на следующий день уже лежал тут на коечке да камешки мыл в рабочее время. Впрочем, недолго он это делал. Через день нашли повешенным в сортире. Расследовать не стали. Кому до этого дело? В лагере первая гадина – Радзюк. Служил в ОМОНе в Хмельницкой области, уволили за превышение. Гнусная личность, садист, с ним лучше не связываться. Подчиненные его – такие же мерзавцы. Их сдерживает только то, что у людей работа адова, они деньги делают, значит, надо их кормить, отдыхать давать и тяжелые телесные повреждения не наносить.

– А Шаховский что?

– Ты, парень, вроде не стукач, – сказал Бортник. – Вон как тебя разукрасили. Да и вообще стукачи – они не такие. Но кто тебя знает? Любопытный ты очень. Хотя, знаешь, нам плевать. Всем известно, что Шаховский – гнида. На вид представительный, с манерами, может рожу человечью скорчить. А сам последняя падла. Ходят слухи, что в СБУ служил, на Донбасс диверсантов готовил. Потом какие-то перестановки в конторе пошли, в общем, оставил службу. В резерве он теперь. Пристроил его в этот лагерь по знакомству старый кореш Михась Цымбал. Это видный ровненский предприниматель, бывший авторитет с погонялом Цапля, хорошо поднявшийся на махинациях с янтарем. В лагерь Шаховский приезжает почти каждый день, везде свой нос сует, доклады выслушивает. Может на участок приехать, за выполнением работ проследить. Живет в Городице, в собственном особняке, под охраной, вроде семью туда из Киева перевез. Но точно неизвестно, слухи разные ходят. На участке заправляет прораб Шлыпень. Завтра полюбуешься на это чудо природы. Орет, как припадочный, носится как рок-певец по сцене. От него больше суеты, чем пользы. Он там, понятно, не главный, получает указания от хозяев, лезет из кожи, сам всего боится. Ладно, мужики, давайте спать, так всю ночь протрещать можем.

– Выходные-то бывают? – спросил Алексей.

– Бывают. – Ратушенко усмехнулся. – Когда народ с ног валится, руки-ноги просто не слушаются, какой прок от этих калечных? День дают отлежаться, пожрать чего-нибудь. Могут двойную пайку в столовке навалить. Но не сейчас. Теперь у них план горит. Нужно запустить месторождение в Дубринском лесу, вот они и стараются, чтобы хозяевам услужить. А на то, что люди, мягко говоря, устали, им положить с прибором.

– Сбежать можно? – тихо спросил Алексей.

Барак гудел от многоголосого храпа. Бортник заворочался, демонстративно давая понять, что выбывает из беседы.

– Можно, – поколебавшись, сообщил Ратушенко. – Если вертолет за тобой прилетит с полным баком горючего и отделением спецназа. Или ход подземный прорыть. Ты чушь несешь, приятель. Тут повсюду злые вояки с автоматами. Не только в этом лагере, но и дальше. Каждый прииск охраняется. Леса есть глухие, но долго ты там не продержишься. Обложат, выкурят. А потом тебя будут долго и с наслаждением убивать. Были такие удальцы – сбегали. Вернее, пытались. Один на заборе повис, свинцом накачали. Два дня там красовался в назидание прочим желающим. Потом сняли, когда завонял сильно. Еще лето было. Другой с участка хотел убежать. Рабочий день закончился, так он в яму под воду залез и через соломинку дышал. Охрана долго ржала, угостила его сигаретой за находчивость и бесплатное шоу, а потом пристрелила, понятно, опять же в назидание другим. Если повезет сбежать и через все блокпосты пролезть, тебя все равно найдут на воле, да еще и родня пострадает. Лучше терпеть, надеяться, что когда-нибудь отпустят. Мы эти разговоры про побег каждый день слышим. Мечтают мужики, может, им живется от этого легче. Ты, парень, не представляешь, сколько душ в этих лесах загублено. В отвалах лежат, в воде под корягами, сгорели вместе с лесами. Ты, кстати, куришь?

– Нет.

– Повезло, твое счастье. Наш лагерь – зона для некурящих. Как в самолете, блин. Достать невозможно. Охрана постоянно смолит на виду, издевается. Я курил шестнадцать лет, а вот в этом пионерлагере бросил, потому что нечего. Оно и неплохо, для здоровья полезнее. Ладно, любопытный ты наш, давай на массу, скоро уже вставать.


Глава 7

Он дал себе слово, что выдержит, осилит. Что бы ни случилось, будет как все, сольется с серой массой, сбережет силы. Главное, чтобы это не превратилось в бесконечный, затягивающий сериал.

– Подъем, бездельники, хватит спать! – выкрикнул охранник.

Алексей поднимался мрачной бессловесной зыбью, одевался, натягивал сапоги, ноги в которых болтались, как рыба в проруби. Его несло в толпе унылых, невыспавшихся мужиков.

Кто-то матерился на жалобной однотонной ноте. Ушастый Шашлык, шестерка уголовника Погребеня, шипел, растопырив пальцы, на соседа, отдавившего ему ногу. Замешкался на другом краю барака Гоняйло. Его толкнули в спину, и неуклюжий парень пулей вылетел в проход, где народ выстраивался в шеренгу. Пехтин был бледнее обычного, выискивал кого-то глазами в толпе, нашел Алексея, вроде успокоился.

Охрана через двор погнала толпу в умывалку. Ночь была холодной, грязь подмерзла. Кто-то оступился и покатился по земле, сбивая с ног зазевавшихся товарищей.

Веселились надзиратели – бровастый Ефрем, рыжеусый Крысич, плечистый лысый громила по прозвищу Бегемот. У него не хватало указательного пальца на правой руке, но это не значило, что он не мог нажимать на спусковой крючок.

Целых пять минут на оправку и умывание! Администрация просто баловала заключенных. В сортире выстраивались очереди, люди подгоняли товарищей бранным словом. Кому-то приспичило надолго, его буквально за уши вытащили с толчка.

Умывалка продувалась насквозь, а вода из кранов шла еле-еле. Зубные щетки никто не запрещал, как и смерзшийся порошок, которого тут было вдоволь. Но щетки были не у всех, приходилось чистить зубы пальцами. Стопка полотенец, которые расхватывали люди, могла бы быть и чище. Охранники особо не лютовали, курили в стороне, косились на мерзнущих людей.

Ничто не мешало Алексею вырвать у любого конвоира автомат и перестрелять полдюжины этих тварей. Он справился бы. Пусть не сегодня, сперва накопил бы силенок. А что дальше? Поднимать народ на баррикады? Да эти же люди утопят его в сортире.

По окрику заключенные потянулись в столовую. С порядками в этом заведении Корнилов уже ознакомился. Поднос, очередь – и жуешь быстро, пока не началось. На завтрак была сыроватая картошка, украшенная глазками и фитофторной гнилью. Вместо мяса – сало какого-то кабана-долгожителя со специфическим запахом.

Он сидел плечом к плечу с такими же оголодавшими людьми, стучал ложкой, сопротивляясь тошноте и желанию все выплюнуть. Алексей украдкой поглядывал по сторонам. Небритые загрубелые лица, все бледные, как с того света. Затрапезная одежда, судорожные движения.

С брезгливой миной ковырялся в миске уголовник Погребень. Складывалось впечатление, что этот завтрак у него первый, покормят где-то еще. Шашлык, не столь прихотливый, давился картошкой, залпом выпил свой чай, схватил стакан соседа, смирного парня с потухшим взором, выхлебал и его. Парень безучастно уставился на пустой стакан, а Шашлык гоготнул, срыгнул.

Молился синими губами Гоняйло. Он и Пехтин сидели напротив Алексея. Парень взял ложку, начал есть. Его едва не вырвало на собственные колени. Он подавил приступ рвоты, отдышался. Пехтин скорбно покачивал головой, витал в своих мирах.

– Привыкаешь, Алексей? – поинтересовался Ратушенко, сидевший рядом. – Совет на будущее. Как бы ни тянуло блевать, жри до конца, другого источника энергии не будет.

Корнилов словно отдалялся от самого себя, уходил в глубины зрительного зала.

– Выходи на плац, граждане алкоголики и тунеядцы! На ликероводочный завод заявок не поступало! – услышал он.

Восемь десятков невольников стояли на плацу, выстроившись в две шеренги. Охрана сзади и спереди. Отрадно, что до собак не додумались.

Перед строем прохаживался злой, опухший Радзюк. Он всматривался в лица людей, которые благоразумно опускали глаза.

Алексей не успел это сделать. Радзюк задержал на нем взгляд, изобразил язвительную гримасу. Дескать, втягивайся, мент из Харькова, или кто ты такой есть.

«А ведь они догадываются, кто я на самом деле», – мелькнула беспокойная мысль.

– Не нравитесь вы мне сегодня, граждане промысловики! – гаркнул Радзюк. – Не вижу в вас желания с огоньком провести рабочий день! А план никто не отменял! Просьба уяснить, что объект должен быть сдан через неделю. Если этого не произойдет, то сгною всю вашу банду на болоте, за мной не заржавеет! Все поняли? Все знают, что случается, если кто-то отлынивает или симулирует болезнь, которой у него нет? Просьбы, пожелания? Таковых нет?

Бортник, стоявший рядом с Алексеем, вдруг пробормотал:

– Мы слово партии даем, что к ноябрю объект сдаем.

Ратушенко прыснул, и сделал это совершенно напрасно. Радзюк резко повернулся, подошел поближе, недоверчиво уставился на него. Ратушенко тут же изобразил скорбящий лик. Радзюк покачал головой, сделал зарубку в памяти, стал снова пристально вглядываться в лица работяг. Люди втягивали головы в плечи.

«Священника сюда надо, – подумал Алексей. – На должность лагерного капеллана. Очень помогло бы со смирением и долготерпением».


Человеческое стадо по взмаху указующего перста отправилось к воротам. Туда уже въезжали старенькие бортовые грузовики. Толпа лезла, рассаживалась на лавках. Охрана занимала свои места. Люди набивались в кузов как селедки в бочку.

Алексей почему-то обнаружил себя в последней машине, а все его знакомые оказались в головной. Люди кашляли. Грузовик, идущий впереди, плевался ядовитой гарью. Народ немилосердно подбрасывало на ухабах.

– Дороги как на Луне, мать их!.. – проворчал какой-то мужик, изъеденный сыпью.

«А какие, интересно, на Луне дороги?» – отрешенно размышлял Алексей, кутаясь в рукава фуфайки, которые оказались очень длинными.

Машина свернула за обгоревший лес, и взору арестанта открылась любопытная картина. Равнинная местность между покатыми холмами размером в несколько футбольных полей. В воздухе стоял удушливый запах гари. Лес, спрятавшийся в низине, заслоняла плотная дымовая завеса. Сквозь нее кое-где пробивались языки пламени. Практически всю местность заливала вода.

На обочине стояли грузовики с номерами разных регионов Украины, пара самосвалов, ржавый трактор и даже телега, запряженная лошадью. Отливал потертыми боками старый бронетранспортер. Блеснула гладь канала.

Вдоль его берегов торчали причудливые агрегаты, напоминающие лафеты орудий. От них тянулись по всему участку толстые резиновые рукава, обросшие грязью. Они причудливо заплетались, стелились по земле, ныряли в воду.

«Мотопомпы, – догадался Алексей. – Они подают воду из канала».

Воды здесь было предостаточно. Мутной, какой-то серо-бурой. В ней плавали ветки.

В мутной жиже возились люди в фуфайках, куртках с капюшонами. Они стояли по колено в воде, медленно передвигались с какими-то штуковинами в руках. Издалека казалось, что мужики рыбачат. Едва ли не так оно и было, только вытаскивали они сачками не рыбу, а янтарь. Монотонными движениями просеивали жижу, всматривались в гниль и комья грязи, оставшиеся на дне сетки. Иногда нагибались, что-то вытаскивали из сачков, бросали в котомки, болтающиеся на поясах.

Вольную публику не окружали кордоны автоматчиков. Люди с оружием прогуливались вдоль колонны автотранспорта, грудились у палаток, где что-то происходило, виднелись на границе горящего леса.

Несколько раз колонна останавливалась на блокпостах. Водители передавали патрульным бумаги, и те их пропускали.

Потом был лес, громоздились камни, вставали скалы. Лунная дорога благополучно превратилась в марсианскую.

Вскоре машины выехали на простор. Снова техника, посты автоматчиков. Несколько микроавтобусов, экскаватор. Под жестяным навесом горел костер, у которого теснились люди в накидках. Дождь прекратился, но дышать приходилось через колючую изморось.

Прямо по курсу в туманной дымке возвышался лес, в который вгрызалась незаконченная просека. Валялись спиленные деревья, торчали пни. Кто-то уже работал, ревели бензопилы, рычала тяжелая техника. Похоже, здесь трудились не только штрафники. Но именно им досталась самая веселая работа.

Нетерпеливо подпрыгивал какой-то нервный длинноногий мужчина, частил, смешивал русские и украинские слова. Мол, почему так долго?! У него простаивает техника. Кто будет делать это море работы, которое взвалило на него начальство?!

«Производитель работ господин Шлыпень», – угадал Алексей.

Народ вытряхивался из кузовов под лай автоматчиков, успешно заменяющих овчарок. Люди брели к лесу по разливам чавкающей грязи.

– Все к навесу, получить инструмент и верхонки! – кричал Шлыпень. – Радуйтесь, поганцы, новые варежки привезли, как белые люди работать будете. Сегодня сто метров должны раскорчевать. Столько же влево и вправо. И чтобы никто не сачковал! Чего вы там толпитесь, кретины, что за флэшмоб, мать вашу?

Топоры, ломы, кирки, двуручные пилы разлетались как горячие пирожки. Для всех присутствующих это было не в диковинку, уже привыкли. С бензопилами было напряженно – с ними работали вольные. Остальные получали ручной инструмент.


Алексей, стиснув зубы, рубил кустарник, встающий сплошной стеной. В нем приходилось проделывать просеки, потом расширять их. Рядом, тяжело отдуваясь, махал топором Ратушенко. Здесь же трудились еще человек пятнадцать. Остальные углублялись в лес.

– Что, Алексей, нормально работается? Старые раны не беспокоят? – прохрипел Ратушенко, делая передышку, чтобы вытереть пот.

Неоспоримый плюс работы заключался в том, что холод уже не доставал. Вот только в сапогах хлюпало, слипались носки.

– Труд освобождает, – отзывался Алексей, вгрызаясь туповатым лезвием в непокорные сучки. – Кажется, так писали фашисты на воротах концлагерей. Знаешь, приятель, сдается мне, что такая работа предотвращает старение.

– Это ты верно подметил, – согласился Ратушенко. – До старости мы рискуем не дожить.

Неподалеку грозно рычал экскаватор. Он рыл ковшом траншею от реки к лесу. Ее пока перегораживала запруда из мешков с песком, препятствующая воде раньше времени покидать русло.

В лесу стучали топоры, жужжали пилы. Кренились, падали подпиленные деревья.

К мощным пням, вросшим в землю, задним ходом подъезжал трактор. Мужики оплетали очередной пень металлизированным тросом, концы цепляли петлями за крюк в задней части бампера. Трактор рычал, подрагивал. Звенел, натягиваясь, трос.

Пень неохотно выбирался из земли, цеплялся за грунт, но долго спорить с техникой не мог. Люди обделывали его топорами и пилами, снова цепляли тросом. Трактор оттаскивал выкорчеванный пень за пределы леса.

То, что невозможно было вытащить, работяги сжигали на месте, предварительно облив горючей жидкостью. В воздухе стоял пронзительный запах гари. Поднимался дым, люди кашляли, блуждали в пелене, как сомнамбулы.

– Замечательно, – проворчал Ратушенко, справляясь с приступом надрывного кашля. – Чистейший воздух, неповторимый аромат лесов.

Через несколько часов люди с трудом стояли на ногах.

Неугомонный прораб кричал, чтобы пошевеливались. Впереди непочатый край работы, на том свете отдыхать будете, тунеядцы хреновы!

Люди с ненавистью смотрели на него, скрипели зубами, но никто не нарывался. Автоматчики по периметру никуда не делись. Им было скучно, и они с радостью развлеклись бы при поступлении соответствующего сигнала.

Алексея уже качало. Перехватывало дыхание. Просыпались, возвращались к жизни старые раны. Тело превращалось в раскаленный огненный шар. Он по инерции работал, что-то делал, махал топором, который тяжелел с каждой минутой, становился неподъемным.

Подъехал ржавый фургон, остановился на обочине. Люди в камуфляже выгрузили из кузова две сорокалитровые фляги, упаковку с пластиковой посудой, сбросили в кювет.

Машина ушла. Работяги по снисходительному кивку бригадира устремились к дороге. Обед привезли! Самые голодные подлетали первыми, отталкивали нерасторопных.

Раздатчик пищи назначался из числа заключенных. Приземистый седовласый малый вертел поварешку, как финский нож, кричал сиплым голосом, чтобы не лезли, как бараны, выстраивались в очередь.

Алексей сидел на пригорке, давился прогорклой кашей, наслаждался временным затишьем. Люди разбрелись, пристраивались кто куда, но все находились под присмотром. Бригадир уволокся под навес, к своим. Застыл экскаватор с задранным ковшом. Над рабочим участком зависла непривычная тишина. Только дым стелился, вызывая рвотные спазмы.

Люди помалкивали, говорить им не хотелось. Бортник съел свою кашу, вылизал ложку и свернулся на мокрой траве в позе эмбриона.

– Это ненадолго, – пробормотал Ратушенко, переворачивая миску. – Сейчас наш любимый руководитель спохватится, что опять ничего не сделано, запрыгает козлом.

Стонал Гоняйло, выискивая позу для отдыха. Из Пехтина словно батарейки вытащили. Он сидел неподвижно, смотрел перед собой.

Погода пока не свинячила. Температура с небольшим плюсом, осадков не было, но небо заволокло тяжелыми свинцовыми тучами.

По дороге проскакали несколько всадников. Цокали копыта, фыркали гнедые кони.

Алексей повернул голову, проводил их глазами. Зрелище необычное даже для театра абсурда. Бородатые мужчины в камуфляже степенно покачивались в седлах, свысока поглядывали по сторонам. За их спинами висели автоматы АКСУ, к поясам были пристегнуты казачьи нагайки.

– Что за кавалерия? – спросил Алексей.

– Тоже охрана, будь она неладна, – ответил Ратушенко. – С Тернопольщины, корчат из себя крутых и незаменимых. Одно время пытались подмять под себя пару приисков, но им живо указали их место, больше не выступают. Выполняют, так сказать, патрульные функции. Могут нагайкой хлестнуть, если под руку попадешься. В принципе, их присутствие тут оправдано. Бензин коняги не потребляют, сена им хватает. Они могут пролезть там, где автотранспорт увязнет. Недавно мужика одного за ноги привязали и таскали по полю, потешались. Провинился чем-то, а хлопцам развлечение. Орал бедняга так, что на Волыни было слышно. До смерти затаскали. Он башку об пень разбил.

Автоматная очередь подбросила всех тунеядцев. Рассмеялся охранник, стрелявший в небо.

– За работу, бездельники! – фальцетом проорал Шлыпень. – Чего разлеглись, подъем!

Снова все пришло в движение, люди потянулись к лесу. Неохотно разбредались по рабочим местам вольнонаемные.

Снова гремела техника, визжали пилы. Дело продвигалось, просека расширялась, вгрызалась в лес. Экскаватор продолжал разбрасывать глыбы грунта, углублял будущий канал. Люди работали на автомате, отключив сознание.

– Поберегись! – иногда орали трактористы, и рабочие бросались врассыпную, чтобы не задавило волочащимися бревнами.

Падали деревья, бензопилы кромсали их на части, люди катили чурки с покатой горки. Топоры кромсали кустарники, летели ветки, щепки. Кто-то стонал, распорол запястье о сучок. Ерунда, ничего страшного.

– Еще двадцать метров на сегодня и столько же вширь! – надрывал глотку долговязый прораб. – Пока не закончите, спать не поедете! Все уяснили? Тогда за работу, ленивцы!

– Цели ясны, задачи поставлены, – пошучивал из последних сил Ратушенко. – За работу, товарищи, солнце еще высоко.


Работать после обеда было тяжелее, чем утром. Алексей чувствовал себя каким-то чахоточным быком, на котором весь день пахали поле. Движения людей замедлялись, понукания прораба становились истошнее. Мужики снова корчевали пни, валили деревья.

Порвался металлизированный трос, и рабочие едва успели отпрыгнуть. Один из них покатился с пригорка, а потом орал от боли, схватившись за ногу. Сучок порвал сапог, пропорол стопу. Это был молодой мужчина лет тридцати. Томился в застенках он, похоже, порядочно. Его щеки обросли густой щетиной.

Парень снял сапог, почти полностью порвавшийся по стопе. Лицо бедолаги исказилось. Кость он, возможно, не сломал, но кожу рассекло основательно, хлестала кровь. Боль сворачивала его в узел.

Подошли автоматчики, травившие анекдоты. Хоть какое-то развлечение в однообразном скучном мире.

– Ты что натворил, урод хренов?! – разорался Шлыпень, махая кулаками под носом парня, подпрыгивая от ярости. – Ты знаешь, сколько стоят новые сапоги?! На вас не напасешься, кретины! Саботажник хренов! Будешь работать в этих сапогах, новые не получишь, усвоил, падла? Живо вставай! Какие же вокруг меня дебилы!

Парень пытался что-то сказать, закашлялся, начал вставать и рухнул обратно на пятую точку. Охранник врезал ему прикладом по черепу. От удара с парня слетела шапка. Он повалился на спину, выплеснул струю рвоты, задыхался, давился. Охранник озадаченно его разглядывал.

К нему подошел напарник, почесал затылок и спросил:

– На хрен ты его вырубил?

– Не знаю. Не придумал ничего другого, – ответил любитель махать прикладами.

Они посмотрели друг на друга, заржали и вразвалочку отправились прочь.

Прораб смотрел им вслед с вытянутой от изумления физиономией, потом сглотнул и растерянно уставился на пострадавшего. Тому досталось дважды, непонятно, за что.

Он перевернулся на бок, чтобы не подавиться, приводил в порядок дыхание, со стоном привстал. Какой-то работяга помог ему подняться. На парне не было лица.

Прораб сбавил обороты, процедил что-то неласковое, сплюнул.

– Почему встали? – гаркнул он. – Работа кончилась? Всю ночь у меня будете пахать!

Бедный парень ковылял вглубь просеки. Товарищи по несчастью уводили его подальше с глаз начальства.

– Это журналист Лощанский, – сообщил Ратушенко, вытирая грязной пятерней вспотевшее лицо. – Писал для какого-то новостного издания, не помню названия. Газета не очень лояльная президенту, но большую крамолу не издавала, а то бы ее враз прикрыли. Претендовала на объективное освещение событий в стране и мире. Этот придурок приехал сюда, чтобы собрать разоблачительный материал про янтарную мафию. Прикинулся старателем. Так его быстро раскусили, по шее надавали и взашей выгнали. Он, дурак, снова сюда, только на другой прииск. Но здесь же не идиоты, вся информация, ориентировки, как у нормальной полиции. Снова поймали, по сусалам настучали и на дорогу выставили, пообещав, что в третий раз церемониться не будут. И что ты думаешь? Дури полная башка, да и разозлился малый. Он ночью полез со своей аппаратурой на охраняемую территорию, даже успел что-то снять, проинтервьюировать какого-то работягу. Поймали, избили и загнали сюда, трудиться на благо чужого дяди. В принципе, сам виноват. Его дважды предупреждали.

– Но разве в редакции не знают, где он? – осведомился Алексей. – Шум поднимут, докапываться начнут.

– Не поднимут, – отмахнулся Ратушенко. – И не начнут. Давно бы уже засуетились. Прижали хвост журналистам. Теперь они понимают, в какие дела можно соваться, а в какие не стоит. Человек без вести пропал, такое бывает. В жестокое время живем, повсюду террористы, враги государства. К тому же Лощанский работал на свой страх и риск, начальство не посвящал, куда поехал. Может, его в Донбассе прибили сепары или российские солдаты да зарыли где-нибудь? Алексей, сейчас элементарно просто избавиться от ненужного человека, надо лишь немного мозгами пошевелить. Ладно, давай работать, на нас уже посматривают.


До конца рабочего дня произошли еще два незначительных события.

Со стороны лагеря по раскисшей дороге подъехал джип. Пассажир покинул салон, осмотрелся с брезгливой миной. Господин Шаховский собственной персоной. Элегантный, в брутальном плаще и поблескивающих яловых сапогах. Видимо, специально надел по случаю слякотной погоды.

Засуетились охранники. Их бы воля – расстелили бы ковровую дорожку! Начальник поста кинулся докладывать, откозырял почти по-уставному, что-то зачастил.

Прораб тоже кинулся к боссу, начал что-то живописать. Он яростно жестикулировал, жаловался на нехватку всего на свете.

Шаховский выслушал подчиненных с поджатыми губами.

– А что вы хотите, пан прораб? Такие площади освоить – это вам не «Черный квадрат» нарисовать, – заявил он и отмахнулся, мол, сгинь.

Босс спустился с дороги в поле, направился к лесу, стараясь не ступать в грязь. Несколько минут стоял на краю участка, дымя черной сигариллой, наблюдал за работой. Он словно выискивал кого-то в гуще рабочих.

Шлыпень надрывал горло. Дескать, работать, черти! Он украдкой косился на начальство – оценит ли рвение?

Алексей опустил топор, сделал секундную передышку и вдруг поймал на себе пристальный взгляд Шаховского. Он не был трусом, но ему стало реально не по себе. Заныло под лопаткой. Шаховский смотрел на него исподлобья, предвзято, с каким-то дальним прицелом.

«Может, он что-то узнал про меня? – подумал арестант. – Не в интересах Былинского и компании афишировать мою истинную личность. Но разве у бывшего офицера СБУ нет иных возможностей? Если он узнает, кто я такой, то сгноит заживо».

Возможно, это была обычная паранойя. Или же Шаховский что-то подозревал, но не имел доказательств. Он развернулся, двинул прочь, обходя грязь, забрался в машину.

Алексей покосился через плечо. Шаховский прилип к окну и с задумчивостью, не предвещающей ничего хорошего, разглядывал таинственного узника.

К концу рабочего дня, когда мужики с трудом переставляли ноги, нарисовался еще один джип, похожий на танк. Из него высадилась целая делегация в кожаных куртках. В ее центре находился полноватый коренастый субъект с расплывшимся лицом, но цепкими глазами. В нем за версту, по одним лишь флюидам, чувствовался хозяин.

Прораб и начальник охраны подбежали к нему даже быстрее, чем к Шаховскому. Он выслушал их, нахмурился, потом долго что-то говорил. Те подобострастно кивали и были отпущены небрежным движением руки.

Потом этот господин что-то внушал своим спутникам, показывал на лес, в котором кипела работа. Люди слушали, кивали, но подходить к трудягам никто из них не стал. Они потоптались на обочине, а когда хозяин забрался в машину, заспешили за ним.

– Самый главный из всех тутошних боссов, – пояснил Ратушенко. – Цапля, в миру Михась Цымбал, бывший бандит, лично прирезавший пару воров в законе. Нынче имеет разные предприятия. Но любимое его детище – это здесь. Продажа янтаря приносит колоссальный доход. У него частная армия, тьма адвокатских контор, свои люди во всех администрациях, силовых структурах. Не бог весть какого ума человек, но хваткой и жестокостью бог его не обидел.

– А почему Цапля-то? Вроде не похож.

– Лягушек на зоне жрал, когда отбывал первые ходки по молодости. Лично ловил и лопал с превеликим аппетитом. Хотели Французом наречь, но решили, что это чересчур благородное погоняло для такого чмыря.


В семь вечера, когда уже темнело, подошли грузовики. Обессилевшие люди взбирались на них, как на горные хребты. Охранники потешалась. Мол, поспешайте, граждане, транспорт ждать не будет.

Дикая усталость проникла во все клетки тела. Алексей плохо помнил, как карабкался в кузов, как его подпирали такие же люди со всех сторон, не давали упасть.

Машины тряслись по расквашенной дороге. Охранники зевали.

«Тут все продумано. Сбежать по дороге с работы невозможно. Не в том состоянии человек, чтобы справиться с автоматчиками и дать деру по раскисшей равнине. Завладеть автомобилем? Об этом можно помозговать, но только не сейчас», – раздумывал Корнилов.

Он боялся, что втянется, смирится, исполнится равнодушием к своей участи. Алексей чувствовал, что для этого имелись все основания. Прошел только первый день, но он уже не мог конструктивно работать головой. Потом, не сегодня.

Скрежетали ворота, машины въезжали на плац. Черные от усталости люди шли в сортир, в умывалку. Кто-то сразу брел в казарму, с трудом переставляя ноги.

У Гоняйло, не приспособленного к подобной жизни, заплетались ноги. Бледная физиономия напоминала иконописный лик. Пехтин поддерживал его, хотя и сам был не лучше. К кранам с холодной водой выстроилась очередь. Алексей постоял в ней, сполоснул лицо и немного ожил.

Пайка была слегка увеличена. Работяги получали больше серого хлеба, их миски наполнялись с горкой.

Алексей без аппетита глотал безвкусную бурду с прожилками чего-то мясного, тупо смотрел в пространство. Отказываться от еды было глупо. Нельзя оставлять на завтра то, что можно съесть сегодня. Лица людей расплывались, превращались в однообразную серую массу вроде той, которую он с усилием заталкивал в рот.

«Хорошо, что кашей кормят, – подумал он не без юмора. – Ее жевать не надо».


Потом ноги поволокли его в медпункт. Охрана не возражала, хотя на каждого больного взирала с неприязнью. В лечебном учреждении скопилась очередь. Корнилов сидел на лавке, привалившись к стене, кружилась голова.

Из кабинета доносились жалобные стоны. Доктор принимал журналиста Лощанского. Вскоре тот вышел в коридор, весь аморфный, выжатый как тряпка. Какую-то помощь журналисту эскулап все-таки оказал. На больной ноге красовался драный шлепанец, ступня была обмотана бинтом.

«Сломали человека, – констатировал Алексей, провожая глазами согбенную фигуру. – А ведь в нем имелся когда-то стержень, раз он с таким упорством лез тигру в пасть».

Пациенты у доктора Карпенко не задерживались. Проковылял работяга не первой свежести, держась за распухшую челюсть. Потом на выход подался еще один. Голова обвязана, уплотнение на ухе. Медведь наступил? К сожалению, Корнилову было не до смеха.

Он поднялся и побрел в кабинет, держась за стенку. По помещению, отделанному кафелем, плавал запах спирта.

В кабинете находились двое – хорошо поддатый доктор Карпенко и необъятная моложавая дама в условно белом халате. Первый сидел на вращающемся стуле, вторая колдовала у шкафчика с медикаментами.

– Еще не все? – недовольно проворчал доктор. – Нет, Марья Григорьевна, давно пора принимать эту публику по записи. Итак, что у нас на очереди? – Доктор нацепил на нос очки в проволочной оправе, воззрился на посетителя и внезапно пропищал тонким голоском: – Знакомая личность. Посмотрите, голубушка, какой у нас герой. С чем пожаловали, уважаемый? Труд уже не лечит?

Доктор выглядел благодушным и не злым. Полнотелая мадам оторвалась от работы. Ее взгляд немного задержался на Алексее. Синяки и опухоли у него еще не прошли, но, видимо, профессиональное мастерство позволяло этой даме смотреть сквозь них.

– Здравствуйте, больной, – с улыбкой проговорил медик. – Что вы думаете о Боге?

– Здравствуйте, доктор, – прохрипел Алексей. – Бог – это то, о чем я думаю в последнюю очередь. Работы много.

– Но надо же иногда отвлекаться от праведных трудов, – наставительно изрек доктор. – Абстрагируйтесь, пофилософствуйте. Вот Марья Григорьевна, например. – Эскулап развернулся вместе с креслом на девяносто градусов. – Как она вам?

Дама была вполне привлекательной – сравнительно молодая, приятное лицо с курносым носом, густые волнистые волосы. Вопросы вызывали необъятные габариты, которые невозможно было представить рядом с собой в кровати. Впрочем, доктору Карпенко этот трюк, похоже, удавался.

– Мадам, вы очаровательны. Как из-под кисти Рафаэля, – выдал Алексей.

– Рубенса, – поправил его Карпенко.

– Считаешь это комплиментом, красавчик? – спросила медсестра, извлекая из шкафчика блестящий скальпель.

– Пока не нужно, Марья Григорьевна, – заявил доктор. – Это всегда успеется. Такие методы оставим на крайний, безнадежный случай. С чем пожаловали, больной?

– Укол обещали, доктор.

– Какая прелесть, – восхитился Карпенко. – Как вам это нравится, Мария Григорьевна? Герою требуется укол. Что ж, придется уважить, тем более что я обещал. – Доктор в кресле подъехал к столу, выдвинул ящик, захрустели лекарственные обертки. – Держите. – Он высыпал в дрожащую ладонь пациента две белые таблетки. – Вместо укола. Тот препарат уже закончился. Это кеторол, сильное противовоспалительное и обезболивающее. Выпьете завтра перед работой. Действует шесть часов. Потом примите вторую, если будет совсем невмоготу. А лучше потерпите и сделайте это послезавтра. Очень вас прошу… – Медик замялся, как-то странно глянул в глаза Алексея. – Не светите этими таблетками перед начальством, тихо выпейте, да и все.

– Спасибо, доктор, вы мне здорово помогли, – искренне поблагодарил Алексей и сконфуженно глянул на мадам, которая многозначительно облизнула губы.

– Чао. – Лекарь помахал ручкой. – Не болейте.


Время было детское, но измотанные люди уже засыпали. Охранники сидели у себя в каморке перед входом в барак, резались в карты. Иногда высовывались, корчили страшные рожи. По спальному пространству еще блуждали отдельные личности, похожие на призраков. На другой стороне прохода бывшие зэки тоже играли в карты. Видимо, имели поблажку от администрации.

Бортник уже посапывал, закрыв глаза. Ратушенко ворочался, кряхтел.

Алексей повалился на свою кровать. Таблетки он решил оставить на завтра, решил, что уж как-нибудь выдержит ночь.

Несколько минут Корнилов тоже ворочался, пытался представить мягкую перину вместо тощего матраса на скрипучих пружинах.

– Хреново, Алексей? – осведомился сосед.

– Хреново, – согласился Корнилов. – Словно кто-то втыкает иголки в фигуру.

– Зато думать ни о чем не надо. – Отставной мент из жемчужины у моря криво усмехнулся.

– Тоже верно, – согласился Алексей. – Голова избавляется от лишней хрени, а тело ею обзаводится.

Ратушенко хмыкнул. Шутка ему понравилась.

– Послушайте, мне сказали, что вы работали в харьковской полиции. Это действительно так? – вклинилось в беседу прерывистое бормотание.

Алексей поднял голову. В проходе, вцепившись костлявыми пальцами в дужку его кровати, мерцал невысокий тип с рыжими сосульками на голове и клочковатой бородой. На нем был заношенный свитер, украшенный подозрительными бурыми пятнами. Мужчина нервничал, сглатывал, косил по сторонам.

– А в чем проблема? Вы хотите что-то сказать мне? – Алексей нахмурился.

– Какая радость, коллега! Не ожидал, что встречу в этой глуши сослуживца. Я тоже – вот же совпадение! – работал в милиции города Харькова, Октябрьский район. Капитан Годзянский, может, слышали обо мне? А проживал на улице Первой Маевки, в частном доме, с женой, ребенком, собакой. Не приходилось бывать в тех краях? А вы не в Октябрьском районе случайно трудились, многоуважаемый? Как ваша фамилия? Мне по секрету сказали, что Корнилов. Не слышал про такого. А вы точно в Харькове работали? На какой должности, если не секрет, в каком управлении? А как там Михайло Иванович, полковник Потапенко? Работает еще или на пенсию давно турнули? Его же все менты в городе знают, он управление уголовного розыска возглавлял…

– Не жужжи! – бестактно перебил Алексей этого оратора и спросил: – Давно ты в Харькове не был, мил человек?

– Пару месяцев тому оттуда съехал, – проворковал собеседник. – Сокращения пошли, ты же знаешь. Я уволился по собственному желанию.

– Отвали, – заявил Алексей. – Давай, приятель, считаю до трех, и тебя здесь нет. Еще увижу ближе, чем за пять метров, принимаю процессуальное решение и надираю твою тощую задницу так, что ты не только сидеть, но и лежать никогда не сможешь. Итак, один…

Рыжебородого самозванца как ветром сдуло.

Ратушенко повернулся, с любопытством воззрился на соседа. Бортник приоткрыл один глаз.

– Что это было? – полюбопытствовал бывший одесский мент.

– А я знаю? – ответил Алексей.

– Ты точно служил в полиции Харькова? – Ратушенко как-то прищурился, в глазах заискрился огонек сомнения.

– Точно. А этот ханурик – никогда. Возможно, бывал или жил в Харькове, но уехал оттуда давно и жизнью города не интересовался.

– Поясни. – Ратушенко приподнялся, оперся на локоть.

– Что тут объяснять? Провокация, понимаешь? Борода, конечно, придает мужчине ореол загадочности, но это не тот случай. Может, Шаховский под меня копает, не понравился я ему, проверить решил. Нет в городском УВД Михаила Ивановича Потапенко. Да и в областном. Тем более полковника. Там все люди в таком звании наперечет. Да и с названиями улиц не все ладно. В мае все переименовали. Изрядный шум стоял по сему поводу. Он не мог не знать об этом, если бы там жил. Декоммунизация проходит в нашей стране, слышали? Октябрьский район – это теперь Новобаварский, улица Первой Маевки, дай бог памяти, Копыловская. Я внятно объясняю?

– Да ладно, чего взбесился, спросить уже нельзя, – миролюбиво протянул Ратушенко. – Все равно ты какой-то странный, Алексей. С чего бы Шаховскому под тебя копать?

Корнилов промолчал и отвернулся. Действительно, зачем Шаховскому под него копать? Разве что личная инициатива. Почуял неладное, интересно стало, почему этого парня бывшие коллеги решили припрятать и что он с этого может поиметь?

Осторожнее надо держаться.


Глава 8

Второй рабочий день до обеда ничем не отличался от первого. Толпа людей в сортире и умывалке. Работяги бродили как сомнамбулы, иных из ступора могла вывести лишь добротная затрещина. На парочку таковых охрана не поскупилась – какой ни есть, а будильник. Мол, быстрее бегаем, граждане трутни!

Кто-то ныл в умывалке:

– Будьте вы прокляты, где моя зубная щетка?

– Ершиком для унитаза почисти, – посоветовал ему добрый товарищ.

Где его взять, он совета не дал, но работяги развеселились.

На завтрак были поданы разваренные макароны, пожаренные на прогорклом подсолнечном масле, оставшемся, видимо, в хранилищах после развала Советского Союза. Есть эту гадость было трудно, но нужно.

Алексей украдкой проглотил анальгетик. Сегодня эта штука была актуальна.

Снова путешествие на двух грузовиках по землям, до тридцать девятого года бывшим частью Волынского воеводства Польши, высадка у обгорелого леса. Подгоняли охранники, орал прораб. Люди в рваных телогрейках тащили канистры с топливом для заправки бензопил.

Над лесом воцарились грохот и лязг. Из мокрых облаков тумана выплывали падающие деревья, люди, снующие между пнями и паданцами. Просека росла вглубь и вширь. Громыхал экскаватор, канал неумолимо приближался к лесу.

Прибыли несколько грузовиков. Они приволокли на сцепках какие-то зачехленные агрегаты, явно не полевые кухни.

– Работаем, паразиты! – отрывисто гавкал прораб Шлыпень.

С вечера он, похоже, неплохо тяпнул для снятия стресса. Физиономия распухла, глаза превратились в щелки.

– Уже мотопомпы доставили! Что я с ними буду делать?

Вольные работяги, прибывшие с колонной, выгружали из кузовов свернутые рукава, тепловые пушки, всей толпой опускали на землю дизель-генератор. Они сочувственно посматривали на доходяг, корчующих лес. Мужики волокли оборудование под навес, затягивали дополнительными чехлами. Пускать его в ход было рано.

Продолжалась раскорчевка пней. Старенькие тракторы вставали на дыбы, натягивая тросы. Корни мощных растений неохотно расставались с землей, выбирались на поверхность со скрипом и скрежетом. Несмотря на бардак и суету, усугубляемые визгливым прорабом, дело продвигалось. Лес отступал.

Работать в подобном темпе людям предстояло еще не один день. Они сгибались от тяжести, перенося стволы поваленных деревьев.

– На месте пилите и жгите. Куда вы их тащите? – голосил прораб.

Дышать ядовитой гарью уже было невозможно. Мужики кашляли, их легкие набивались едкой гарью. Выдать им марлевые повязки никто не догадался. Здесь не было людей, лишь презренная рабсила.

Алексей орудовал топором, старался беречь дыхание, работать в одном темпе. Он изредка косился по сторонам.

На другой стороне поляны лениво возились уголовники, часто делали перерывы. Упитанный Погребень подымил сигаретой, отдал окурок Шашлыку. Тот жадно схватил его, с наслаждением всосал дым, обжегся о тлеющий фильтр, выбросил. Щадящий режим у них, да, как и в России на зонах? Мужики пашут, а ворам западло? Тогда почему они тут оказались?

Хромал, но держался журналист Лощанский. Парень снова поранился о сучок, кровь текла по лицу.

Пару раз в кадре возникал вчерашний липовый мент из Харькова Годзянский. Он пытался притворяться невидимкой.

Оплетали тросами пни Пехтин с Гоняйло. Первый все сильнее превращался в привидение, у второго в глазах разгоралась тоска.

После обеда произошел досадный инцидент. Не прибыла цистерна с горючим. Оба трактора и экскаватор выработали все, что было в баках, и встали на мертвый прикол. Бензопилы тоже отказывались работать.

Шлыпень злился, куда-то звонил, орал, что ржавым тазом накрывается план. Его самого скоро вздернут на виселицу вместе с этим стадом лоботрясов.

– Слушайте сюда! – объявил он. – Горючка будет только завтра! Но это не повод бездельничать сегодня. Напрягитесь, вы же все умеете, чертовы поганцы! Никто не поедет в барак, пока не выполним план. Я доходчиво выражаю свою мысль?

Доходчивее было некуда. Пришли в движение автоматчики, заняли позиции на случай народного бунта. Но буянить никто не стал.

Два десятка заключенных рыли канал вместо экскаватора. Люди падали от усталости, еле выбрасывали землю.

Водитель экскаватора, вольнонаемный парень, выбрался на крышу своего железного чудища. Он развалился там, курил и меланхолично поглядывал на муравьев, копошащихся внизу. Потом сжалился, бросил им пару сигарет. Но охранники мышей не ловили. Прозвучал резкий окрик, и расстроенные работники стали затаптывать сигареты в землю. Зона для некурящих, будь она неладна!

Остальные продолжали рубить лес. Звенели двуручные пилы, летели щепки. У людей отнимались руки.

Особое удовольствие доставляло выкорчевывание пней. Мужики били землю кирками, ломами, вгрызались в нее штыковыми лопатами. Они выкапывали корни, насколько было можно, потом их перерубали топорами, наваливались на пень, переворачивали.

Двоих придавило – слава богу, не до смерти. Они кричали, переплетясь в замысловатый клубок, звали на помощь.

– Вы что там, голубки, сексом занимаетесь? – осведомился Шлыпень.

Товарищи помогли им выбраться из-под пня, растащили. Смеялись только охранники, остальные не видели в происходящем ничего веселого.

Окончание этого дня было окутано туманом. У работяг не было сил вскарабкаться в машины.

– Может, вам лифт построить? – осведомился вертухай. – Сейчас все будет, братва. Он у нас есть. Коротун, отоварь вон того недотепу по загривку, что-то медленно он лезет!


Есть Алексею не хотелось, мысль об испорченных продуктах навевала тошноту. Иногда ему казалось, что провиант здесь сознательно гноят, чтобы унизить людей еще больше. Дико болели мышцы. Он едва ли не ползком добрался до кровати, повалился ничком.

В заначке осталась таблетка. Лекарство действительно притупляло боль. Но это на завтра.

Внезапно погас свет не только в бараке, но и во всем лагере. В окна не светили прожектора.

«Авария на подстанции», – подумал Алексей.

Недовольно ворчали люди, не успевшие добраться до спальных мест. На улице тревожно перекликались охранники. Кто-то орал, что свет скоро будет, замкнуло что-то. В принципе, без разницы.

Рядом ворочались товарищи, кряхтел Бортник.

– Эй, харьковский, ты чего молчишь? – прошипел Ратушенко. – Темноты боишься или спишь уже?

– О прошлом мечтаю. – Алексей вздохнул. – Помнится, в общаге школы милиции однажды вечером выключили свет. Девчонка рядом сидела. Так эта ночь без света оказалась, пожалуй, самой интересной в моей жизни.

История была реальной. Общага была другая, а остальное – чистая правда. Через девять месяцев родилась дочь. Еще через пять лет она погибла в страшной автокатастрофе, которая до сих пор являлась Корнилову каждую ночь.

– А поутру они увидели друг друга и ужаснулись, – заявил Ратушенко. – Ты женатый, Алексей?

– Нет. – Он не стал углубляться в дебри личной жизни.

– Я был, – сказал сосед. – А вот сейчас…

– Разведенный, как спирт? – осведомился Бортник.

– Примерно так, – согласился Ратушенко. – Только разведенный спирт – это водка, эликсир жизни, так сказать. А с моим разводом полная фигня. Сложно все, сам порой не понимаю, что со мной происходило.

Включилось электричество. Заурчал генератор, упрятанный в недрах подвала соседнего здания. Загорелись прожекторы, освещающие территорию «тюрьмы народов».

– Бог есть свет! Возрадуйтесь, миряне! – с пафосом объявил вертухай Ефрем.

Видимо, в прошлом он совмещал профессии надзирателя и священника. Загоготали остальные охранники у него за спиной – рыхлый Бегемот, усатый Крысич. Свет они выключать не стали, видимо, посчитали, что с ним уставшим работягам спать комфортнее.


– Подъем, поганцы! С радостью сообщаю вам, что наступает новый рабочий день. Считаю до десяти, и в кроватях никого не остается! Восемь, девять…

Алексей снова брел в толпе, украдкой сунул под язык таблетку. Ему все труднее становилось наблюдать за собой со стороны. Перловку, поданную на завтрак, вполне можно было набивать в стволы древних фузей.

За сим последовала тряска в грузовиках по раскисшей дороге, которая с каждым днем становилась все менее пригодной для езды. Машины буксовали, с ревом выбирались из колдобин, забитых грязью.

Конец октября был ничем не примечательным. Температура плюсовая, несколько делений от ноля. Постоянно дул промозглый ветер, над головой плыли низкие тучи. Им не было ни конца, ни края.

– Пасмурно, как в Лондоне, – проворчал Бортник, поднимая воротник и кутаясь в рукава фуфайки.

– Ага, у нас тут все, как в Лондоне, – буркнул Ратушенко. – Смокинги из прачечной сейчас возьмем и пойдем на Трафальгар.

Мужиков ждала великая радость. Машины подвезли бензин и солярку!

– Ликуй, народ! Что-то не вижу на ваших лицах бури положительных эмоций! – издевался Шлыпень.

Людям было все едино. Ревела техника, кипела работа. Руки людей машинально делали свое дело, голова не думала. Взлетали топоры, визжали пилы на матерной ноте «ля».

Он чувствовал смрад, исходящий от него. Одежда и тело пропитались потом, грязью, въедливой гарью. О душе и смене белья оставалось лишь мечтать. Волосы слиплись, щетина густела с каждым днем.

«Скоро Хэллоуин, – подумал Корнилов. – Нам и рядиться в нежить не надо».

На месте выкорчеванного леса возникали бугры, борозды, трещины в земле, ямы с рваными краями. Все это покрывала жухлая трава, ветки деревьев и кустов, по которым идеально скользили подошвы сапог.


Ужас грянул внезапно. Взревел изношенный движок пожилого трактора, натянулся трос, обвитый вокруг очередного пня. Люди машинально схлынули. Но недостаточно далеко. Кто-то вскрикнул от страха.

Словно кнут щелкнул. Порвался до упора натянутый металлизированный трос. Рано или поздно это должно было случиться. Он хлестнул двоих. Сила удара была такова, что люди отлетели на несколько метров.

Остальные истошно закричали. Опомнился тракторист, задергал рычаги, гусеницы вспахали землю.

Рабочие бросились к пострадавшим и отшатнулись, потрясенные. Кого-то вырвало.

Один из бедолаг, мужчина средних лет, был жив. С него слетела шапка, обнажились седые волосы, прореженные плешью. Трос ударил дядьку в плечо, перебил кость. Из открытого перелома хлестала кровь, пропитывала фуфайку. Он стонал, глаза блуждали.

Второй был Гоняйло. Парень не успел увернуться.

В горле Алексея образовался ком. Он тупо смотрел на останки человека, который несколько секунд назад был жив, хотя и исполнен вселенской грусти. Трос хлестнул по голове, превратил левую часть лица и височную область в манную кашу с комочками, щедро политую клюквенным вареньем. Гоняйло умер мгновенно, когда осколки черепа вонзились в мозг, а хрящи и лицевые мышцы вылезли наружу. Пальцы рук еще подрагивали, но вскоре перестали.

Люди молча стояли вокруг него и смотрели. Пехтин опустился на колени, как-то недоверчиво потрогал тело напарника, поборол спазм в горле. Подошли охранники, взяли на изготовку автоматы.

Прибежал взбешенный прораб, стал в отчаянии махать руками.

– Кретины, дебилы! Как вы такое допустили, тупые животные?! Детский сад какой-то! Кто о вас должен думать? Я, что ли? А мне оно надо? Может, вам еще инженера по технике безопасности подвезти?

После такой вот содержательной речи конвоиры пинками отправили помрачневших лагерников работать.

Алексей тоже получил по бедру и стерпел. В его горле продолжал торчать ершистый ком.

Приблизился старший в команде оцепления, немногословный крепыш с самопальным шевроном на рукаве, стилизованной свастикой печально известного батальона. Он вник в ситуацию, что-то бросил своим парням. Те в свою очередь гавкнули на работяг, которые и оттащили покойника к дороге. Потом они вернулись, подняли мужика, шалеющего от боли, повели туда же.

Бедняга стремительно терял кровь. Ему даже шину никто не удосужился наложить.

Кто-то из рабочих хотел это сделать, но вертухай рявкнул на него:

– Отставить! Заняться нечем?

Подошла машина с закрытым кузовом. Охрана велела мужикам загрузить в нее обоих – и живого, и мертвого. Грузовик уехал, разбрызгивая грязь, и вернулся минут через двадцать. Водитель прижал его к обочине.

С кузова спрыгнули автоматчики и заспешили к навесу, под которым горел костер и что-то жарилось на решетке. Они смешались с сослуживцами, стали что-то бодро обсуждать. За это время они никак не могли довезти пострадавшего до медпункта. Где он?

Алексею все было ясно. В округе масса болот, озер. Неподалеку старый карьер. Ничто не мешает хозяевам прииска учинить где-то тут очередной Бабий Яр.


После ужина, пробуждающего рвотные рефлексы, произошел еще один инцидент. Обитатели барака отходили ко сну. Алексей развесил на спинке кровати перепачканную телогрейку. Нет возможности постирать, так хоть высохнет. Он пристроил за изголовьем носки, постиранные в холодной воде.

Сегодня состояние было терпимое. Организм, переживший побои, привыкал к нагрузкам. Бортник с Ратушенко лежали рядом, что-то вполголоса обсуждали. Алексей валялся на кровати, забросив руки за голову, плавал в полудреме.

Через проход уголовники резались в карты. Шашлык проиграл и сплюнул в расстроенных чувствах. Погребень оскалился, сложил колоду и врезал ею Шашлыку по носу. Тот отпрянул, схватился за физиономию, грязно ругался, путая русские и украинские слова. Погребень был доволен. Он подбоченился и сидел, как персонаж Евгения Леонова в «Джентльменах удачи», поджидающий сокамерников.

Мимо тащился невзрачный работяга с пресным лицом.

Погребень поманил его пальцем, сунул в руку пропотевшую майку и небрежно бросил:

– Постирай, чтобы к утру высохло.

Работяга растерянно уставился на скомканную тряпку в руке. Он как-то стушевался и поволокся дальше.

Алексей поморщился. Не любил он такого. Но шевелиться ему не хотелось.

Тут вдруг Погребень посмотрел в его сторону, отыскал взгляд. Неизвестно, что он прочел на лице Корнилова, но это ему не понравилось. Погребень насупился, подбоченился, как-то вдруг напрягся.

Отводить глаза было ниже его достоинства. Алексей не стал этого делать.

Грузная туша выбралась из кровати. Уголовник вразвалку шагал через проход, продолжая тасовать карты.

«Начинается, – подумал Алексей. – Заказ от большого начальства? Разведка боем? Это не первый взгляд, которым одарил меня сегодня Погребень. Смотрел на работе, потом в столовой, гадко так, неприятно».

Шашлык насторожился, завертел ушами, потом сообразил, куда ветер дует, потащился за своим боссом.

– Здоровеньки булы или как? – пробасил Погребень, подходя к кровати, на которой лежал Алексей.

– Или как, – ответил тот. – Проблемы, товарищ?

Уголовник пока терпел. Он скабрезно оскалился, блеснув фиксой. Сущая классика.

– А у кого их нет? И у тебя скоро будут. Ох, чувачок, не нравишься ты мне, – заявил Погребень и надулся так, что количество подбородков под жирной ряхой увеличилось как минимум вдвое. – Борзой ты какой-то, не хочешь нормально говорить с людьми. Несешь какую-то фигню. Ты сепар, что ли? – спросил он прямым текстом.

– Не сепар я, добрый человек, – отозвался Алексей. – Работник полиции из города Харькова, слышал про такой? Он на Украине. Не поверишь, всю жизнь таких отморозков, как ты, ловил и сажал. Случайно я тут. Не в свою хату зашел, понимаешь?

– То есть обращаться с тобой надо… – Погребень почесал грязным ногтем переносицу.

– Как с миной, – подсказал Алексей. – Бережно и осторожно.

– Что еще про себя скажешь? – Зашевелились пальцы, застывшие на колоде.

– Буду краток. Не рекомендую.

– Даже в картишки крапленые не перекинемся? – Погребень осклабился, снова начал машинально тасовать колоду. – А может, в козла тюремного? Ты как? Затеем, так сказать, междусобойчик, перетрем кое-что?

– Знаешь, Погреб, ты меня уже утомил. – Алексей вздохнул. – Выкладывай, если есть что сказать. А если нет, то канай отсюда. Я спать хочу, а не с шантрапой мелкой по душам тереть.

– Ефим, чего ты терпишь? Кончать надо с этим бакланом. Лежит тут, падла, шарманку крутит. – Шашлык напрягся и сунул руку под грязную рубаху, висящую мешком.

Алексей помнил слова одесского мента о том, что эта шестерка из чего угодно перо смастерит.

– Так, хлопцы, поговорили и хватит. – Ратушенко привстал. – Погребень, вали на хрен, понял? Ты не на тех наехал.

– Ну ты и сука! – заявил Шашлык. – Да я тебя!.. Да ты кто вообще такой?

– Ша! – отрезал Алексей. – Шашлык, умри, пока я тебе голову не оторвал. Семен, ты тоже не лезь, сам разберусь.

Шашлык скрипел зубами, но Погребень ясно дал ему понять, мол, не дергайся, не здесь. Уголовник не боялся, тоже всякого повидал. Он перегнулся через дужку кровати и оценивающе разглядывал противника. Его что-то смутно беспокоило. Погребень пока не мог понять причину этого, оттого и не лез буром.

– Давай сначала, Погреб, – предложил Алексей. – У тебя проблемы? Или полная лафа во всех делах? Кстати, пацану своему скажи, чтобы перо в штанах попридержал, не высовывал. Да и вообще поосторожнее надо с этим делом. Хозяйство детородное можно порезать.

– А ты борзой, как я погляжу. – Бывший зэк понизил голос, поедал собеседника голодными глазами. – Хорошие у тебя утята. – Погребень кивнул на резиновые сапоги, торчащие из-под кровати. – Новые, сразу видно. А мои вот износились, прикинь, какая досада. Каши просят. Махнемся, чувачок? Не откажешь же старому заслуженному уголовнику?

– Охотно отдам. – Алексей улыбнулся. – Только давай я их сначала надену как бы в последний раз, а ты их с меня снимешь.

– Все, легавый, ты меня утомил, – выдохнул Погребень, покосился по сторонам и убедился в том, что на них уже посматривали люди. – Слезай со своей шконки, почапали на дальнячок, потрещим по душам. Очкуешь или как?

– Пошли. – Алексей скинул босые ноги с кровати, сунул в сапоги.

Он боковым зрением заметил, как заулыбался Шашлык, и поднялись на другом конце барака еще двое, того же пошиба. Надо же, какому количеству людей одновременно захотелось в туалет!

– Топай, Погреб, со всей кодлой. Я сейчас приду, не обману.

Он был в бешенстве, и только выучка заставляла его сохранять спокойствие.

– Алексей, не дури, – взволнованно зачастил Ратушенко. – Это же провокация. Они не сами на это пошли. Тебя же в очке утопят. Ты что творишь, зачем нарывался?

– Сосед, ну ты и учинил!.. – выдавил разозлившийся Бортник. – Придется теперь с тобой идти, а то доведут до греха, а помирать нам рановато.

– Так, стоп, – сказал Алексей. – Я это заварил, мне и расхлебывать. Вас не втягиваю. Что вы переживаете, мужики? Справлюсь. А что будет дальше, это уже не в нашем ведении.

Возможно, эти бывшие менты тащились за ним где-то сзади. Это было приятно. Но они и грудью геройски не закрывали его, что было приятно вдвойне.

Никто не препятствовал уходу Корнилова из барака. Вертухай с погонялом Бегемот глянул на него как-то украдкой, ухмыльнулся.

Алексей вздохнул. Какие важные люди замешаны!..

Он вошел в сортир, ощущая какую-то противоестественную бодрость. Смена ситуации, высочайшая ответственность за свою жизнь. Майор ожидал подлого выпада, поэтому с силой ударил по дохлой двери. И точно, она кого-то двинула.

Он ворвался внутрь, схватил за шиворот согнувшегося хмыря, рожа которого была украшена целым созвездием родимых пятен, и швырнул его в ближайшую кабинку. Загородки были символические. Треснула фанера под весом тела. Нога поганца провалилась в грязный толчок. Он саданулся промежностью, завизжал от боли. Попятился второй, куда-то испарился.

Для оценки ситуации Алексею потребовались секунды. Дощатое заведение с перегородками, единственная лампочка посреди, чтобы мимо дырок не гадили. Двое работяг, натягивая штаны, спешили ретироваться, поняли, что тут разборка. Они опустили глаза, шмыгнули на улицу. Корнилов пропустил их и закрыл дверь.

– Что, гнида, крутой, да? – Шашлык возбужденно дышал, приплясывал в проходе, в руке у него блестело что-то тонкое.

Нож вертелся между пальцами, лезвие гуляло по кругу. Невелика наука. За ним покачивалась туша Ефима Погребеня.

Трусливый оказался мужчина, уже сдулся. Его глаза уголовника затравленно метались. Он явно не ожидал, что все начнется так стремительно и шумно.

– Признаться честно, немного есть, – подтвердил Алексей. – Шашлык, у тебя нож. Очевидно, ты сердишься, да?

– Шашлык, вали его! – приказал Погребень.

Второй команды «фас» не требовалось. Шашлык, сделал прыжок, еще один. Лезвие вращалось, и простому чайнику было бы непонятно, откуда он нанесет удар. Уголовничек хотел всадить нож сбоку, в печень, но проткнул воздух.

Алексей отпрянул, левой рукой выбил заточку, правой врезал снизу вверх, в подбородок. Надо ошеломить, дезориентировать врага. Еще и коленом в причинное место.

Потом ярость заставила Алексея нанести несколько тяжелых прямых по корпусу. Он ломал грудную клетку противника, не отличающуюся прочностью. С каждым ударом Шашлык выпучивал глаза и издавал странный звук, словно надувной матрас, из которого выходит воздух. Он еще пытался трясти руками, но это выглядело глупо.

Алексей схватил его за ворот так, что треснула рубашка. Второй рукой он уцепился за штаны мерзавца, стоящие колом от грязи, и послал его в ближайшую кабинку с очком. Подгнившие доски ломались с жутким треском.

Раздался дикий визг взбешенной гиены. Погребень вышел из ступора и бросился в атаку. Алексей обрубил клешни, выброшенные вперед, и нанес удар в массивную шею. В этот студень трудно было промахнуться.

Погребень споткнулся. Дрожь пошла по его телу. Он по инерции наступал, и Корнилову пришлось пятиться.

Он отходил, нанося удары по корпусу и в монументальную челюсть. После каждого такого вот угощения Погребень мотал головой и фыркал как лошадь. Он хотел показать, что ему это было как слону дробина. Но Алексей чувствовал, что перелом настает. В голове врага все перемешалось. Погребень уже не отвечал адекватно.

Прямой в лицо едва не выбил из него дух. Лопалась кожа, рвались хрящи. Второй удар усугубил плачевное состояние. Погребень зашатался. Алексею осталось лишь придать ему нужное направление. На свободный толчок, куда же еще! Здоровенная туша угодила в кабинку, соседнюю с той, в которой отдыхал Шашлык.

Раздался топот. Из сортира выскочил один из добровольных помощников уголовников. Что-то затрещало, заворочалось. Рванулся еще один, саданулся плечом в косяк, выпал наружу.

Алексей не стал их преследовать. Быстрее, пока сюда не повалили нежелательные элементы! Адреналин захлестывал его. Он превращался в дикого зверя, обуянного жаждой членовредительства.

Шашлык уже поднимался, выплевывал фирменные ругательства. Майор точным ударом послал его в нокаут, схватил за шиворот и принялся запихивать головой в зловонное отверстие. Трещали, сыпались доски, изъеденные гнилью и тлей. Шашлык мычал, давился рвотой.

Алексей затолкал его по плечи, стал утрамбовывать ногами. Все, предел, дальше тот не лез. Корнилов топтал его конечности, ломал кости. Будь что будет, но больше эта мразь никого не порежет!

Он бросился в соседний отсек, где оживал Погребень. И его туда же, всеми доступными средствами! Уголовник кашлял, что-то хрипел, но майор ГРУ в этот час не знал пощады. Он сам не понимал, что творит, откуда взялась в нем эта гадость?

Алексей бил по туше пятками, вколачивал ее в очко как затычку в бутылку. Пусть кто-нибудь попробует вытащить. От каждого удара в массивном теле что-то хрустело, оно тряслось в судорогах.

Ярость прошла так же внезапно, как и обрушилась. В голове майора что-то щелкнуло, он отшатнулся, припал к стене. Разгулялся не по-детски, а ведь должен просчитывать каждый шаг.

Заскрипела дверь, кто-то ворвался в сортир. Корнилов стиснул кулаки, вскинул их на уровень груди.

– Алексей, ты охренел. – Голос Ратушенко дрожал от волнения. – Ты что наделал? Зачем ты с ними так?

– А как, Семен? – Злость еще не покинула его. – Заняться с каждым индивидуальным воспитанием? Считаешь, что их личности еще не полностью сформировались?

– Блин, ты точно сумасшедший. Тебя же теперь прибьют.

Прибьют или нет, это еще бабушка надвое сказала. Он вытолкал из сортира Ратушенко и Бортника, пытавшегося сунуть туда свой любопытный нос, прорычал, чтобы они валили отсюда на хрен.

Из барака уже спешили охранники с автоматами на изготовку. Им кто-то шепнул, что воспитание пошло не по плану. Алексей поднял руки, прижался к стене заведения, смиренно ждал.

Терентий Крысич первым ворвался в сортир, окатил его нелюбезным взглядом. За ним влетели Бегемот, Ефрем. Потом они всей толпой повалили обратно.

– Ты что наделал, сука?! Кто позволил?! – взревел Бегемот, хватая Алексея за грудки.

Тот закрыл глаза. Приехали, товарищ майор, дальше некуда.

Его трясли как липку, матюгались в лицо, окатывая вонью лука и испорченных зубов. Крысич пару раз саданул по шее. Алексей не сопротивлялся, был центром мирового послушания. Понял, что если окажет сопротивление, то станет инвалидом на всю оставшуюся жизнь.

Он свернулся в позу тоскующей женщины, закрыл виски ладонями. Вертухаи пинали его по рукам, по бедрам, но особо не старались. Ситуация выглядела странной даже для этих парней. На всякий они случай решили не усердствовать. Но Алексею все равно было больно.

Потом эти милые парни поставили его на ноги, погнали на крыльцо барака, оттуда – в короткий коридор, где располагалась комната охраны. Там Алексея кинули на пол, снова били. Он закрывался как мог, но не отвечал, в драку не ввязывался. Впрочем, долго охранники не зверствовали. Они несколько раз ударили его и оставили в покое.

– Никак не могу успокоиться, – выдохнул Крысич. – Что делать-то будем с этой тварью?

– Сейчас выпьем успокоительного и спокойно его порвем, – заявил Бегемот.

– Нельзя, – отрезал Ефрем. – Не вздумайте, хлопцы. Я хозяину звоню, пусть решает.


Алексей пытался подняться. Как-то стремно валяться на полу перед этими подонками. Но его бесцеремонно швыряли обратно, да еще и награждали оплеухами. В итоге голова майора звенела как церковная колокольня на Пасху. Потом вертухаи рывком подняли Корнилова и посадили на стул.

Майор увидел злобную физиономию Шаховского. Этим вечером тот был в лагере. Он ничего не делал, просто сверлил арестанта взглядом. Холеная рожа побелела от злости. Хотя не исключено, что сложившаяся ситуация его чем-то и забавляла. Во всяком случае, усиливала любопытство.

Несложно проверить, трудился ли в правоохранительных органах Харькова человек по фамилии Корнилов. Если да, то можно попросить у коллег из СБУ его фото. Наверняка он все это уже проделал.

– И где же мы так научились драться, господин Корнилов? – процедил Шаховский.

– Трудное детство было, – объяснил Алексей. – Да и юность ни разу не сахарная. В спортзал ходил, восточными единоборствами увлекался.

– Ну что ж, это делает тебе честь. – Шаховский криво усмехнулся. – А теперь объясни, какого хрена ты все это сделал?

– Пан Шаховский, я вас умоляю… – Алексей усиленно изображал деликатность и смирение. – Если человека хотят убить, то он должен защищаться. Или здесь это правило не действует?

– Кретин! – Шаховский сплюнул с досады. – Не хотели они тебя убить.

– Как сказать, пан Шаховский. Возможно, вы и не приказывали им меня прикончить, но эти парни решили проявить инициативу, рассердились шибко. Вы же умный человек. Объясните мне, что назревает, когда уголовник орет своей шестерке: «Шашлык, вали его!», и тот бросается на меня с заточкой? Да, я мог бы разукрасить их не столь вызывающе. Бедняги отлежались бы в лазарете и все равно зарезали бы меня заточкой. А мне оно надо? Зато теперь я спокоен. Никогда не воткнут. Они еще живы?

– Не твое дело, – отрезал Шаховский.

У Алексея возникло опасение, что тот собирается хорошенько врезать ему. Тогда его светлое личико опять посинеет.

Но Шаховский не стал этого делать.

Он поиграл кулаком перед носом арестанта, ненадолго задумался и заявил:

– Нехорошо, господин Корнилов, очень даже. Контингент нашего лагеря горит на работе, план трещит, а теперь мы лишились двух пар рук. Кто янтарь промышлять будет?

– Ага, можно подумать, что они работали. При всем моем уважении к вам, пан Шаховский, это чушь. Новых работников сюда пришлют. Разве нет?

Все-таки Шаховский не устоял перед соблазном и ударил заключенного в живот. Дальше все было бледно и сумбурно. Его опять пинали, впрочем, не очень сильно.

Потом над головой Алексея возникла разъяренная физиономия начальника охраны Радзюка. С прибытием вас, уважаемый. Этот тоже особо церемониться не стал, треснул арестанта по уху.

– Дебилы! – прошипел он. – Что у вас происходит без моего ведома? Почему я должен выслушивать нарекания от начальства? На толчках сгною, уволю, к стенке поставлю! Живо очистить сортир от этого дерьма!

– Но куда их, пан Радзюк? – неуверенно промямлил Крысич. – В больницу везти?

– Издеваешься, Крысич? В какую больницу, что там везти? Не зли меня, а то придушу! Загрузить в машину и увезти. Сами знаете, куда именно. Выполнять!

– А этого куда, пан Радзюк?

– Вышвырните его отсюда, чтобы глаза мои не видели.

Вертухаи вытащили безвольное тело в холодной коридор, ударили на посошок и оставили в покое.

Товарищи не спали. Алексей чувствовал, как они его тащат, ставят на ноги, ведут, держа под локти, укладывают в постель будто маленького.


Глава 9

Утром все тело Алексея болело, но терпеть это было вполне можно. Желание покончить с собой у него отсутствовало. Вертухаи его не мучили, оставили в покое, чему, наверное, имелось логичное объяснение.

Его несло в общей массе. Он машинально переставлял ноги и не падал.

– Держи, герой. – Ратушенко украдкой сунул ему в кулак две белые таблетки. – Обе проглоти, легче станет.

– Откуда? – изумился Алексей.

– Доктор Карпенко втихушку сунул, сказал, для тебя лично.

«Словно мухи, тут и там, ходят слухи по домам». Все обитатели барака уже знали о том, что произошло прошлой ночью. Люди смотрели на Алексея с уважением, шептались за спиной. Дескать, бравый офицер спецназа, по ошибке тут, геройствовал в зоне АТО, один из киборгов, защищавших донецкий аэропорт. Охранники таращились на него со злобой, но не били.

Работягам как-то легче стало дышать без парочки уголовников. Они это чувствовали, с презрением посматривали на пустые кровати. Совесть по этому поводу никого не беспокоила.

В остальном ничего не изменилось. Люди оценили новые достижения местного шеф-повара и тряслись на грузовиках.

Моросил дождь, похолодало на пару градусов. Мужики кашляли, кутались в фуфайки. У кого-то кашель принимал хронический характер, постоянно текли сопли. Пролетарии поглядывали на них с опаской, держались подальше. Несколько человек температурили, на них было жалко смотреть.

Работа никуда не делась. Лес сопротивлялся, но отступал, превращался в жалкие клочки растительности. Грохотал бульдозер, падали деревья. Видимо, здесь действительно были крупные залежи янтаря, если важные дяди бросили сюда такую массу народа и техники.

В этот день не случилось ничего неординарного. Шлыпень кричал так же громко, как и прежде, но уже без лютой злобы, по инерции. Экскаватор добрался до расчищенного участка, путался под ногами.

Состояние Алексея было терпимым. У него часто кружилась голова. Он каждый раз успевал опуститься на колени, ждал, пока пройдет.


Вечером майор дополз до кровати и отключился. Утром все началось заново.

Умываясь, он глянул в огрызок зеркала, висящий над раковиной, и, в целом, узнал себя. Опухоль сходила. Серая кожа, круги под глазами, густая щетина во все лицо. Но в нем, по крайней мере, появлялось что-то человеческое. Он начинал подстраиваться под происходящее.

День проходил без эксцессов. Монотонный труд под тяжелым, темно-свинцовым небом.

После обеда снова прибыла высокая комиссия – лично Михась Цымбал с погремухой «Цапля». Он исподлобья обозрел свои владения и заметно подобрел. Задерживаться не стал, хотя приисковое начальство усиленно приглашало его под навес к мангалу, разделить скоромную трапезу.

А незадолго до окончания работ на участке нарисовалась женщина. Подъехала машина, элегантный «Ниссан» на внушительной колесной базе. Опустилась подножка, и с небес на землю снизошла дама в вычурных кожаных сапогах на впечатляющей платформе. Она была одна, сама себе и пассажир, и водитель.

Рабочий люд насторожился, принялся коситься через плечо. Автоматчики подобрались, распрямились.

Да, посмотреть там было на что. Высокая, фигуристая. Кожаная куртка с галунами, обтягивающие лосины, голенища сапог по самые бедра. Черные волосы стекали на плечи, макушку венчала элегантная шапка с козырьком.

Впрочем, лицо у нее было на любителя, какое-то острое, с тонкими губами, вытянутым носом. Колючий взгляд из-под выщипанных бровей.

Даме еще не было сорока, и в ней явно присутствовало нечто угрожающее. Не только кобура, висящая на ее поясе, склоняла Алексея к этой мысли.

– Амазонка хренова, – проговорил Бортник, сплюнул и отвернулся.

К этой особе подошел начальник охраны с эмблемой «Азова» на рукаве. Нацистское приветствие они друг другу не отдавали, но оно смотрелось бы вполне уместно.

Несколько минут парочка переговаривалась, оба выискивали кого-то глазами среди работников. А потом началось. Они уставились на Алексея. Прямо герой нашего времени.

Корнилов и Ратушенко двуручной пилой кромсали ствол поваленной осины. Оба взмокли от пота и сделали передышку. Майор снова скосил глаза.

Дама разглядывала его весьма придирчиво, предвзято, словно покупала. Начальника охраны рядом не было. Он сделал свое дело.

Женщина задумалась. Похоже, ее что-то беспокоило. Она демонстративно, с каким-то нарочитым интересом разглядывала Алексея. Глупая ситуация. Он чувствовал себя неловко. Она бы еще бинокль к глазам поднесла.

– Ну, все, Алексей, ты становишься объектом пристального внимания, – заявил Ратушенко. – Пилим, приятель, трудимся. Прораб уже косо посматривает.

Заскрипела пила, вгрызаясь в сырое дерево.

– Что за фигура? – Алексей облизал пересохшие губы. – Я вроде видел ее в лагере пару раз.

– Бухгалтер, зарплату начисляет. – Ратушенко усмехнулся. – Нет, шучу, приятель. Волчихина Галина Петровна, дамочка, которой палец в рот не клади. Откусит вместе с головой. До тебя тут парился один страдалец, хорошо ее знавший, рассказал про нее. Змея, одним словом. Мстительная, холодная, политические предпочтения – крайние справа. До заварухи преподавала иностранные языки во Львове, студентов мучила. Работает, если можно так выразиться, в офисе Михася, бухгалтер, экономист, делами заведует, все такое. Посвящена во все нюансы бизнеса. У Галины Петровны знакомства, связи. В общении – лед. Высокомерная, себе на уме. Если кто лез к ней по наивности да по незнанию – отшивала, а потом веселую жизнь устраивала. В общем, многое про нее говорят. Плеткой хорошо орудует. Где и с кем живет, неизвестно. Колесит по приискам в рабочее время, на каждом объекте имеет свое пристанище, где ее кормят, лелеют и ублажают. Даже сам Михась, поговаривают, побаивается этой персоны. Знаешь, а ты ей, похоже, понравился. Наслушалась она про тебя. Все еще смотрит.

– Да чувствую я. – Он испытывал чудовищные неудобства.

Слово «понравился» в отношении женщины, орудующей плеткой, было неуместно.

– А что-нибудь хорошее в этой фурии есть?

– Есть, – сказал Ратушенко. – Трахаться любит.

– В смысле?..

– А что тут непонятного? – осведомился товарищ. – Есть такие бабы, которым все мало. Это жесть, знаешь ли. Так вот, поговаривают, что эта дамочка как раз из таких. Но с любым она не будет. У нее жесткие критерии отбора. Уважает себя.

– А потом съедает своего партнера, как самка богомола?

– Вот уж не знаю. – Ратушенко вяло улыбнулся. – С кем я точно не спал, так это с ней. Говорят, с Шаховским пыталась, но что-то ее не устроило. Может, он импотент? Чего так напрягся, приятель? – Ратушенко прищурился. – Господи, да ты в натуре испугался. Настоящий мужик, зэков с ножами в сортире мочит пачками, а перед бабой робеет. Все, расслабься, она уезжает.

Алексей облегченно вздохнул, глянул через плечо. «Ниссан» уже месил грязь, уходил за поворот.

– Стерва, – вынес вердикт Ратушенко, подавляя приступ кашля. – Мегера, мать ее! Чтоб она там где-нибудь перевернулась.

Алексей через силу улыбнулся и предположил:

– Может быть, она в душе несчастная и ранимая женщина, которой не хватает ласки и понимания?

– Может, – сказал Ратушенко. – Но ты же не собираешься это проверять, не так ли?

Что-то тут было не так. На него с любопытством поглядывали сперва Шаховский, Радзюк и охрана барака, теперь вот эта, с позволения сказать, несчастная и ранимая. К сожалению, он не мог их всех отправить головой в толчок.

Беспокойство сопровождало Алексея весь остаток дня и вечер. Но все было спокойно.

После ужина в медпункт выстроилась чихающая и кашляющая очередь.

– Откуда вас, красноносых, столько? – ворчал доктор Карпенко и всем давал одно и то же – мазь для носа да копеечные таблетки от кашля.

Ратушенко чувствовал себя не лучшим образом и тоже навестил медика. Вернувшись, он передал Корнилову пару обезболивающих таблеток и уснул, свернувшись в комок.


Новый день встретил работяг настоящим ливнем и очередным понижением на термометре. Впрочем, по прибытии к месту работ дождь пошел на спад, зато практически до обеда над участком висел густой туман, в котором копошились люди и техника.

Потом с неба опять потекло. Земля, слегка подсохшая, снова раскисала. Чавкали сапоги, застревали в жиже. Люди еле передвигались, зато с лихвой утоляли жажду. Они просто открывали рты и ждали, пока живительная влага наполнит организмы.

Мимо шла колонна грузовиков. Они волокли мотопомпы и компрессоры на соседний прииск. Водитель замыкающей машины чуть не потерял управление. Она подлетела на скользком бугре и завиляла. Жидкая грязь брызнула из-под колес. Грузовик съехал в кювет, накренился и заглох.

Самостоятельно выбраться оттуда водитель не мог. Он запустил движок и яростно газовал, но колеса прокручивались вхолостую и закапывались еще глубже. Ждать его никто не стал. Все остальные машины продолжали движение.

Водитель нервничал, добивал двигатель, дергал машину взад-вперед, потом высунулся из кабины и замахал начальнику охраны. Того это дело не касалось, но он подошел, выслушал жалобу и щелкнул пальцами, адресуясь Шлыпеню. Дескать, ну как не порадеть родному человечку?

Прораба это тоже не волновало, но он чертыхнулся и заорал:

– Десять человек на дорогу! Вытащить эту хрень и бежать обратно!

Кучка людей засеменила к обочине. Мужики спустились в кювет, навалились на капот. Раз, два, взяли! Грузовик, окутанный смрадным дымом, начал потихоньку, враскачку выбираться из западни.

– Давай, газуй! – кричали работяги, на которых летела грязь.

Грузовик почти выбрался из кювета, и вдруг в его внутренностях что-то произошло. Рев мотора стал прерывистым, потом вознесся на пронзительной ноте.

– Что ты делаешь, ублюдок?! Назад! – истошно кричали люди.

Машина рванулась и застыла, снова утонула в квашне.

Под капотом грудились люди. Они кого-то вытаскивали из-под колес. Прораб, чертыхаясь, побежал туда и стал браниться, как портовый грузчик. Работа остановилась. Несколько человек направились к дороге.

Алексея ноги понесли туда же. Не зря его толкнуло в спину это мерзкое чувство.

Водитель слишком резво газанул на первой передаче, а может, педали перепутал и наехал на тех людей, которые его выталкивали. Один не успел отпрянуть, угодил под капот и был раздавлен.

Он неподвижно лежал на дороге. Колесо проехало от промежности почти до горла, многотонная масса просто сплющила человека. Сломанные кости грудной клетки проткнули фуфайку, позвоночник превратился в труху, из-под одежды вылезало содержимое кишечника.

Люди растерянно мялись. Кто-то догадался снять шапку.

Из кабины высовывался бледный водитель. Как ни крути, а во всем случившемся была его вина.

– Кто-нибудь хоть знает, как его звали? – глухо спросил журналист Лощанский.

– Виктор Пехтин. – Алексей не узнал свой голос. – С Запорожья он.

– Вот черт, не повезло мужику. А ты, падла, что натворил?! Не видел, что на людей ехал?! – зарычал журналист на водителя.

Несколько человек с угрожающими лицами приблизились к кабине, намереваясь стащить водителя с подножки.

– Хлопцы, да я же не хотел, ничего такого не делал, у меня заклинило педаль. – Шофер побелел, как бумажный лист, прыгнул в кабину, заперся там.

– Прекратить! – взревел прораб.

Подбежали охранники, грохнул предупреждающий выстрел. Двое мужиков получили прикладами, и все отступили от машины.

– Работать! – визжал Шлыпень. – Все по местам! Без вас разберутся!

Бунт так и не вспыхнул. Люди, озираясь, уходили прочь. Автоматчики, матерясь лужеными глотками, вытолкали грузовик из кювета, и тот уехал.

На дороге осталось мертвое тело. Расследовать инцидент никто не собирался. Обитатели Дубринского лагеря не люди. Вертухаи завернули покойника в мешковину, погрузили в машину, увезли.


В лагерь мужики вернулись подавленные и завалились спать без всяких разговоров. Ратушенко кашлял, но был уверен, что это пройдет.

Алексей едва не слетел с кровати, когда по ней кто-то крепко пнул. Свет в бараке давно погас, в окна заглядывали лучи прожекторов.

Над душой нависли два охранника.

– Вставай, пошли за нами, – проворчал Ефрем.

Странно, на этот раз обошлось без рукоприкладства. Спорить было бесполезно. Охранники ушли в проход, а он возился, отыскивая носки и сапоги.

Ратушенко заворочался и проснулся. В темноте заблестели глаза.

– Держись, товарищ, – прошептал он с какими-то странными нотками. – Я с вечера не стал тебя расстраивать, но во дворе стоял тот самый «Ниссан».

Он шел, как на Голгофу. Конвоиры схватили его за руки, придали ускорение, вытолкнули на улицу, погнали к заднему крыльцу администрации.

– Сука, счастливчик, вот же повезло поганцу, – пробурчал Бегемот. – Почему нам с тобой, Ефремушка, такое счастье не выпадает?

– Нет уж, спасибо, – заявил его напарник. – Нам такого счастья даром не надо, пусть другие веселятся.

Вертухаи швырнули арестанта внутрь, прогнали по лестнице. В здании было тихо. Они втолкнули его в первую дверь по коридору и плотно закрыли ее за собой.

Он стоял в полумраке перед задернутой шторкой. Как в студенческом общежитии. Вход отгорожен занавеской от жилого пространства. В помещении пахло табачным дымом. У Алексея закружилась голова. Испытание не слабее предыдущих?

Он раздвинул шторки, шагнул внутрь и оказался в опрятном небольшом помещении с дверью в боковой стене. На кровати кто-то лежал. Над ней горел слабенький ночник, плафон был отвернут к окну.

– Сапоги снимай, – глухо прозвучало из полумрака.

Он сделал это и остался в носках.

С кровати поднялась женщина, повернула лампу, подошла к нему пружинящей походкой и стала с любопытством разглядывать, не переходя границу личного пространства. Она смотрела на него так, как будто покупала новую лошадь. Распущенные волосы, джинсы, выше пояса – только бюстгальтер. Безупречная фигура, кожа матово поблескивала. Пахло от нее, в принципе, приятно.

– Привет, – произнесла женщина нейтральным голосом.

– Здравствуйте, Галина Петровна, – отозвался Алексей.

В череде его злоключений начиналась какая-то необычная серия.

Женщина с любопытством посмотрела ему в глаза. Она была чертовски сексуальна, хотя и далеко не красавица. Да и с личным обаянием дело тоже могло бы обстоять получше.

– Ага, – подметила она. – Слышал про меня. И что же?

– Да так, разное.

– Разное, говоришь. – Она слегка отстранилась. – Дальше не ходи, пока не разденешься. Снимай все прямо здесь, кидай под ноги. Видишь дверь? Там ванная комната. Есть горячая вода, полотенце, бритва. А также свежие трусы сорок восьмого размера. Представляю, на что похожи твои. На все водные процедуры отпускается десять минут. Успеешь?

– Успею, Галина Петровна.

– Куришь?

– Нет.

– И это правильно. Курение значительно сокращает жизнь. Есть, конечно, и куда более весомые факторы, которые этому способствуют. – Женщина холодно хмыкнула и не стала углубляться в тему. – Раздевайся. Особого приглашения ждешь?

Алексей поколебался и начал разоблачаться. Он аккуратно складывал одежду под ноги. Она действительно жутко воняла и выглядела страшно.

Дама отошла на пару метров и наблюдала за ним с какой-то смесью любопытства и брезгливости.

Мысли в голове Алексея носились затейливыми виражами:

«Что делать? Вырубить эту суку, взять в заложницы и бежать? У нее есть оружие. Воспользоваться им, захватить машину? Нет, это глупо. Дама не дура. Она знает о моих подвигах, возможно, и о том, кто я таков. Охрана примчится, заблокирует этаж. Вертухаи уже наверняка сидят под окнами и дверью. Радзюк и Шаховский в курсе. Оба не в восторге, но с этой ведьмой лучше не спорить. Значит, вот как она находит себе сексуальных партнеров. И ведь не обвинишь эту суку в отсутствии вкуса».

Он разделся до трусов и засомневался, стоит ли дальше.

Она опять глянула на него и удовлетворенно кивнула и заявила:

– Пошел в душ. Я жду.

Он с наслаждением мылся теплой водой, густо мылился, оттирал грязь, въевшуюся в волосы. Это было лучше, чем секс. Алексей брился новым, вполне себе хорошим лезвием, отправлял в раковину целые клочки несостоявшейся бороды. Судя по отражению в зеркале, мужчина был еще очень даже ничего. Конечно, он осунулся, похудел, и в нескольких местах красовались синяки.

Он натянул чистые трусы, еще раз критически обозрел себя в зеркале, собрался с духом и вышел. Судя по ощущениям, прошло не больше десяти минут. Алексей прикрыл за собой дверь и замялся. Лампа ночника теперь была развернута ему в лицо. Свет бил в глаза.

– Ко мне! – прозвучала команда с кровати.

Женщина лежала, разметавшись, отбросив одеяло, закинув руки за голову. В ее глазах поблескивали жадные огоньки. Она не смущалась, томно выгнула спину, облизнула губы.

Дамочка видела, что он колеблется, и заявила:

– Ко мне, быстро! Парень, ты потерял от меня голову?

Нет, голова Алексея была на месте. Конечно, нормальному мужчине трудно устоять перед таким искушением. Все же Корнилов шагнул в другую сторону, к своим вещам, и начал одеваться. Он натянул дырявые носки, которые старательно отстирывал каждый вечер, вонючие штаны.

Майор ожидал, что сейчас грянет буря, и не ошибся.

Женщина затаила дыхание, не понимая, что происходит, потом с шумом выпустила воздух и осведомилась:

– Ты куда?

– Ухожу, – доходчиво объяснил Алексей. – Прости, ты не в моем вкусе. Спасибо за душ, бритву, трусы. Было очень приятно познакомиться. Хотя кого я обманываю? – Он сухо улыбнулся. – Ничего приятного, уж извини. – Корнилов справился с майкой и свитером с катышками, начал натягивать фуфайку.

У женщины дыхание перехватило. Такого удара по самолюбию эта особа еще никогда не получала. Она пулей вылетела из кровати, подскочила к нему голышом, с распущенными волосами.

– Стоять! – Дамочка хрипела от избытка злобы. – Куда это ты собрался, мой дорогой? – Она хотела схватить его за рукав, но не решилась.

Слишком уж неаппетитно выглядела фуфайка.

– А разве я невнятно объяснил? – осведомился Алексей. – Давай представим на минутку, что я гей. Может, так тебе будет легче.

– Ты импотент, просто ничего не можешь!

– Наверное, могу. – Он пожал плечами. – Даже наверняка. И не раз. Но не хочу. Имею я такое право? Не нравишься ты мне. Не привык я совокупляться с теми дамочками, которые мне не приглянулись. Найди себе другую сексуальную игрушку. Бегемота, например. Он давно мечтает тебя обиходить. Ну, пока. Меня не пристрелят, если я выйду в коридор?

Он повернулся, шагнул к двери. Она метнулась, заступила ему дорогу. Женщину трясло от неконтролируемой ярости.

– Кретин, ты что творишь? – прошипела она. – Ты унизил меня! Понимаешь, что теперь ты покойник?

– Понимаю. – Алексей грустно улыбнулся. – Все мы потенциальные покойники. Кстати, ты обратила внимание, что я обращаюсь с тобой по-джентльменски? Не крою матом, не бью, не пытаюсь отобрать пистолет, который ты где-то припрятала. Сама отойдешь или тебя стукнуть?

Она не выдержала его тяжелый взгляд, отступила от двери. Но смотрела так, что доля мозга майора, ответственная за страх, начинала закипать. Он не мог поступить иначе. Осталось еще самоуважение у российского офицера!

Дама бранилась ему в спину, шипела, но он вышел в коридор и плотно прикрыл за собой дверь. А ведь мог бы и хлопнуть для пущего эффекта.

В коридоре царила темень, но рядом кто-то был. Наверняка очень удивленный и обязательно с автоматом. Алексей шагнул на лестницу, спустился по ней, держась за перила, вышел наружу. Он демонстративно не спешил. На крыльце его чуть не вырвало, но Корнилов подавил спазм.

– Что-то ты быстро, приятель. – Вертухай, стоявший у двери, явно был озадачен.

– А чего с ней возиться? – проворчал Алексей, спускаясь с крыльца.

Возмездие настигло его перед входом в барак. Автоматчики, охранявшие здание администрации, догнали Корнилова и повалили на землю. Сопротивляться было бессмысленно, он свернулся эмбрионом. Негодяи ругались, били его ногами, а он сжимался все сильнее.

Очередной удар пробил хлипкую защиту, боль под ребрами была адской. Алексей чуть не задохнулся. Уже теряя сознание, он слышал, как хлопнула дверь барака, стали спускаться тамошние охранники. Избиение прекратилось.

Несколько минут вооруженные люди выясняли отношения, кому-то звонили.

«Шаховскому или Радзюку, – догадался Алексей. – Надо морально готовиться. Сейчас они продолжат потеху всем дружным коллективом».

Но, как ни странно, на этом экзекуция закончилось. Вертухаи затащили его в барак, бросили у входа в спальное помещение. Низ грудной клетки горел адским пламенем, но боль понемногу притуплялась.

Видимо, эти ребята доложили Шаховскому, что Галина Петровна этой ночью схлопотала крутой облом. Мелочь, а приятно.

Барак спал. Он дождался, пока отпустит боль, поднялся, двинулся к своей койке, хватаясь за дужки кроватей. Его поневоле разбирал смех. Хоть помылся, побрился, сменил нательное белье. Вряд ли Галина Петровна придет за трусами, дарованными с барского плеча. Мог бы, в принципе, неплохо провести часть ночи, но сам отказался от этого сомнительного удовольствия.

– Что-то рано ты вернулся, сосед, – прошептал Ратушенко, когда он с кряхтением пристраивался на кровать. – Мать честная, Алексей, да тебя опять отделали. За что? Плохо ублажил нашу добрейшую Галину Петровну? Это становится доброй традицией. Тебя постоянно бьют.

– Завтра расскажу, – прохрипел Алексей. – Вы будете смеяться, мужики. Я тоже повеселюсь, если не сдохну до утра.


– Вставай, проклятьем заклейменный! – прогрохотал Ефрем, и барак зашевелился, забурлило людское море.

«А ведь реально мир голодных и рабов», – думал Алексей, привычно обуздывая сверлящую боль.

По его ощущениям выходило, что рановато их подняли. Небо за окном только серело.

Все, как прежде. Оправка, умывание на скорость, знакомство с новыми шедеврами лагерных кулинаров. На этот раз на суд взыскательной публики они представили недоваренную овсянку, разбавленную пикантными кусочками свиной кожи.

За завтраком Алексей скупо поведал товарищам о своих ночных злоключениях. Бортник ухмылялся, Ратушенко давился от хохота. Ему приходилось нагибаться к миске, чтобы не увидели охранники. Веселье в этом заведении не очень приветствовалось.

– Принципиальный ты наш, – пробулькал Ратушенко. – У тебя еще сохранились моральные принципы, надо же. А ведь мог бы нормально провести ночь, стать любимчиком госпожи Волчихиной, получить крупные бонусы. Мы сейчас дико завидовали бы тебе.

– Над твоей судьбой не нависла бы еще одна страшная угроза, – поддакнул Бортник.

Вскоре арестантам стало ясно, почему их подняли раньше. После завтрака людей не повезли на работу, построили на плацу. Мужики мялись под промозглым ветром, кутались в рваные фуфайки.

Из здания администрации вышел господин Шаховский в утепленном плаще. По губам его блуждала скабрезная усмешка. За ним тащился, подтягивая штаны, зевающий Радзюк. Охранники за спинами заключенных вынули руки из карманов, приняли деловые позы.

Шаховский, не стирая с лица ухмылки, прошелся вдоль строя, вглядываясь в серые лица. Этой милости удостоился и Алексей. Босс задержал на нем взгляд, сделал загадочную мину и двинулся дальше.

Алексей покосился по сторонам. Никаких женских фигур в обозримом пространстве не было. «Ниссан» с высокой колесной базой на парковке отсутствовал.

– Долгожданное событие, панове! – отойдя к крыльцу, объявил Шаховский. – Нас обвиняют в насильственном удержании людей, отбывших свой срок за совершенные ими проступки! Сегодня вы убедитесь, что это не так. Если человек искупил свою вину добросовестным трудом, то никто не будет его задерживать, он волен катиться, куда угодно! Господа Варенин и Костюкович, есть такие? Если не сложно, выйдите из строя.

Из ломаной шеренги выступили двое. Оба средних лет, ничем не приметные. Алексей их видел каждый день. Спокойные мужики, не скулили, не жаловались на жизнь, конфликтов не искали. Работали, как все. Оба в лагере находились, по-видимому, давно. Бороды висели паклей, глаза запали.

– Вы свободны, господа, – сказал Шаховский. – Где ворота, знаете. Личных вещей, которые нужно забрать, у вас, полагаю, нет. Всего доброго.

Счастливчики сильно озадачились, недоуменно переглядывались.

– Вам что-то непонятно? – Шаховский нахмурился. – Позднее включение? Ждете, пока мы передумаем? Желаю вам счастливого пути, все такое. Пошли вон, кретины!

Счастливчики развернулись и припустили к воротам, но не добежали до них. Один из автоматчиков вскинул «Скорпион», стегнул очередью. Стрелок оказался метким. Мужики попадали ничком. Один еще был жив, перевернулся на спину, стиснул кулаки, испустил тоскливый предсмертный вой. Гавкнула вторая очередь. Тело дернулось и перестало шевелиться.

Люди потрясенно молчали. Дул пронизывающий ветер.

– Как-то так, – заявил Шаховский. – Мне жаль, что в вашей комплексной бригаде произошли потери. Придется потрудиться за себя и за того парня. Эти люди оказались лжецами. Один выдавал себя за механика с автобазы в Троеполье, другой – за фрезеровщика с механического завода в Славянске. Возможно, они какое-то время работали там. При этом оба воевали в российско-террористических войсках, с которыми ведут борьбу наше правительство и народ. Эти люди убивали наших солдат, покушались на целостность государства. Варенин полгода назад прибыл в Троеполье, выдавал себя за участника АТО, пользуясь бардаком в нашей воинской отчетности. Костюкович до сих пор числится в штате разведывательной роты бригады террористов. Он бежал из столичного региона, где вел подрывную деятельность, прибыл на Ровненщину, выдав себя за другого. СБУ не успела перехватить его. Но у нас есть собственные источники информации. Все в порядке, господа, награды нашли героев. Если вы настоящие граждане Украины, лояльны нашей стране и президенту, то вам нечего волноваться. – Хищная улыбка перекосила холеное лицо. – Продолжаем в том же духе. Если у кого-то из вас имеются такие сведения о соседях по бараку, то милости просим, как говорится. Доверяйте нам, господа. Мы же с вами одна большая семья, разве нет? А что главное в семье? Правильно, доверие. – Шаховский медленно двинулся вдоль строя.

Напротив Алексея он сделал остановку, пытливо заглянул ему в глаза, глумливо улыбнулся.

В голове Алексея метались тревожные мысли:

«Эти бедолаги, наверное, не к месту разоткровенничались. Услышал кто-то с подленькой душой. Не были они никакими лазутчиками. Воевали в ополчении, вернулись на Украину. Всякое бывает. Про ночное происшествие с Волчихиной Шаховский, конечно, знает. Но ему известно и кое-что еще. Просто он решил временно не афишировать свою информированность».

Алексей скромно потупился. Что еще ему оставалось делать?

– Радзюк, командуйте! – распорядился Шаховский. – Впереди насыщенный рабочий день, господа! Мы и так изрядно задержались. Вперед, на трудовые подвиги.


На янтарном Клондайке все шло по плану. От леса остались жалкие клочки. На валку деревьев прораб отправил двадцать человек.

– Торопитесь, кретины! – злобно выкрикивал он. – Количество мест ограничено! Если сегодня не закончите, остаетесь на ночь!

Очередное избиение не прошло бесследно. Под ребрами нещадно ныло. Алексей кое-как переставлял ноги, каждый шаг давался ему с боем. Иногда он ухитрялся отдышаться, потом его опять скручивала боль, гнездившаяся где-то внутри, в недрах организма. Возможно, защемило нерв.

Когда ему становилось совсем плохо, Бортник с Ратушенко переглядывались, кивали друг другу, заслоняли его собой и изображали кипучую деятельность. Он был им благодарен.

Майор насилу дотянул до обеда и кое-как передохнул. Воспаление проходило медленно, организм словно издевался над своим хозяином.

Потом мужики сняли запруду, и из Корыни по каналу хлынула вода. Включились мотопомпы, люди раскручивали резиновые рукава. Началось превращение бывшего леса в болото.


Ночью в бараке кто-то жутко кашлял, в перерывах между приступами жалобно стонал. Наутро этот бедолага не поднялся. Товарищи мялись вокруг него, двое украдкой перекрестились. Кто-то еще пытался его трясти – вдруг встанет? Но нет. Болезненно худой, бледный, с обострившимся лицом, он валялся на кровати, раскинув руки. На губах покойника застыла жутковатая улыбка. Все, отмучался.

Люди расступились, подошли охранники. Крысич пихнул мертвеца прикладом в плечо и не дождался никакой реакции.

– Белый, холодный и лежит, но не снег, – загадал загадку Ефрем. – Преставился, скотина. Представляете, хлопцы, эти лоботрясы готовы на все, даже сдохнуть, лишь бы не работать.

Вертухаи приказали арестантам оттащить покойника за угол и по наклонному желобу скинуть в подвал, где когда-то хранился уголь.

Конвоиры как ни в чем не бывало погнали людей в столовую, а потом и на работу.

Ратушенко кашлял, слабел. Теперь Алексей вместе с Бортником прикрывали товарища, когда того укачивало и у него подкашивались ноги.

Рубка леса завершилась, тракторы растаскивали последние бревна. Без устали работали помпы. Участок превращался в ловушку. Почву размыло, под водой образовывались ямы, глубокие пустоты, которые сверху были незаметны. Опасные места маскировали ветки, ворохи отмершей листвы, остатки травяного покрова.

Моросил дождь, от земли, насыщенной влагой, поднимался туман. По щиколотку в мутной жиже бродили люди, сгребали мусор, переносили тяжелые рукава.

Тут-то и приключилась еще одна трагедия. Утонул журналист Лощанский. Провалился в яму на восточном краю участка, о существовании которой никто не подозревал. Просто наступил и пропал с концами.

Мужик, который возился там вместе с ним, успел выбраться. Он был мокрый, как суслик, зубы стучали от холода и страха. Работяга заикался, толком не мог ничего объяснить. Журналист Лощанский тупо исчез. Просто провалился, не успев вскрикнуть.

Шлыпень хватался за голову.

– Кто работать будет?! – вопил он. – Впору самому вставать и показывать пример! Когда же эти кретины перестанут дохнуть как мухи?!

Автоматчики не подходили к этому клятому месту, мялись на тропе, вытягивали шеи.

Долговязый парень с длинными руками и физиономией Иванушки-дурачка оказался самым сообразительным. Он поднял длинный шест, осторожно приблизился к яме и начал прощупывать дно. В нескольких местах шест полностью уходил в воду.

– Вот падла, глубокая, как Марианская впадина, – пробормотал парень, едва удерживая равновесие. – Там словно колодец внутри, хлопцы. Всосало беднягу. Я не могу его нащупать.

– Всем отойти, а то еще кого-нибудь засосет! – выкрикнул Шлыпень. – Рабочий день закончен! С утра готовить длинные колья, шесты, носом пробороздить весь участок и оградить опасные места!


Вечером после ужина в барак прибыла свежая рабочая сила – шестеро растерянных, но здоровых мужиков. Свободных мест хватало. Охранники прикладами гнали людей к пустующим койкам.

– Прошу любить и жаловать. В нашем классе новенькие! – заявил здоровяк Ефрем.

Статный плечистый мужик с окладистой бородой огрызнулся и схлопотал по первое число. Ему отбили внутренности, поставили два роскошных синяка под глазами.


Ограждение опасных участков затянулось. Двое мужиков чуть не утонули, товарищи едва успели вытащить их.

Прораб в этот день не особенно драл глотку. Он так обрадовался пополнению, что даже разрешил работягам по очереди покидать участок и греться под навесом у костра. Но это не было жестом доброй воли. В противном случае слег бы весь барак.

Погода ухудшилась. Заметно похолодало, ветер дул, не переставая. В воздухе кружились снежинки, иногда сыпалась крупа. На земле все это таяло, превращалось в липкое месиво.

Безразличие заглатывало Алексея. Он чувствовал, как постепенно превращался в какое-то тупое рабочее животное. Закаленный организм пока держался, простуда носила умеренный характер.

Ратушенко заметно ослабел. Его движения замедлились, в глазах поселилась тоска.

Впрочем, в этот вечер он был каким-то возбужденным.

Корнилов уже уснул. Он очнулся, когда его кто-то затряс за рукав.

– Алексей, тихо, это я, Семен. – Ратушенко лежал на боку, его глаза блестели в темноте.

Барак сотрясался от стона и храпа.

– Испугал ты меня, Семен, – прошептал Алексей. – Я уже решил, что опять кто-то хочет меня поиметь.

– Тут такое дело. – Ратушенко волновался, но говорил очень тихо. – Дробыч просил с тобой поговорить. Ему уже сказали, что ты мужик нормальный.

– Кто такой Дробыч?

– Этот, из новеньких. Видный, с бородой. С двумя бланшами ходит. Слушай, он не хочет тут сидеть, подговорил нескольких мужиков в бега пуститься. Прямо сейчас, ночью. Это не провокация, Алексей. Они реально хотят свалить. Этот парень тоже из Одессы, работал в департаменте по чрезвычайным ситуациям. Его сократили, без денег остался, рванул на заработки, под Городицей с быками Цымбала схлестнулся, вот сюда и загремел. Говорит, что знает дорогу через леса, надо только из лагеря по-тихому слинять. Ночью охраны немного, четверо попарно обходят периметр, но обычно стоят и курят у ворот. Прожектора тоже не везде добивают. За котельной две большие лестницы. Можно приставить к стене и перелезть. Проволоку уже есть чем перекусить. Он ржавый садовый секатор где-то нашел. Спрашивает, ты пойдешь с нами?

– С нами? – удивился Алексей.

– Знаешь, приятель, я тут подумал, да долбись оно все конем. Хирею на глазах, сам видишь, сдохну через неделю. Прорвемся – хорошо, нет – все равно подыхать. Собираемся через три часа. Охрана нечасто суется в барак. Как заглянет, так и пойдем. Вертухаи спохватятся утром, когда мы уже далеко будем. Понимаю, что шансов мало, но что еще делать? Ты с нами, Алексей?

Тот молчал. Тоска сосала под ложечкой. В окно заглядывало ночное небо. Разбежались тучи, подмигивала желтая точка. Светит незнакомая звезда? Не будет им удача наградой за смелость.

– Что Бортник?

– Отказывается. Не хочет. Говорит, что бесполезно, настроения нет, может быть, в другой раз. Это его выбор, Алексей.

– Он верно решил, Семен. – Как же трудно было майору выговаривать эти слова. – Бортник прав, не делай этого. Я никуда не пойду и тебе не советую. Это же дилетантство, Семен. Без подготовки, плана. Вы с ума сошли? Забыли, какие псы охраняют эту зону? А вне ее пределов что творится! Это не сибирская тайга, в которую залез и спрятался. Местность открытая. Лесов немного, вездехода у вас нет. Семен, откажись, пока не поздно, пусть сами бегут.

– Ты послушай… – Ратушенко занервничал.

– Слушать не хочу, Семен. Ты молодой, тебе еще жить да жить. Не майся дурью. Это не побег, а полная фигня. Кто такой Дробыч? Почему ты ему поверил? Пусть делают, что хотят, далеко все равно не уйдут.

Несколько минут Ратушенко молчал, разочарованно пыхтел, ворочался.

– Ладно, – пробормотал он. – Может, ты и прав, Алексей. Откажусь, скажу, что не пришел еще наш час.

– Вот и умница. – Алексей облегченно вздохнул, закрыл глаза и через несколько минут уже уносился в объятия Морфея по искрящейся спирали.


Глава 10

Позднее он клял себя за то, что не проследил, не проконтролировал. Бортник тоже спал. Немудрено после таких запредельных нагрузок.

Перед рассветом весь барак всполошили звуки истошной пальбы. Алексей подскочил, кинул взгляд на соседнюю койку. Пустая!

Бортник заворочался, застонал, обхватив голову руками.

Вся охрана высыпала из барака. Заключенные тоже стали высовываться, выходили наружу. Пока никто не загонял их обратно.

Стрельба продолжалась несколько секунд. Потом по окрестностям разлетелась жуткая ругань.

Несколько смельчаков, Алексей в том числе, завернули за угол. Место происшествия освещали фонари, там сновали вооруженные люди. Арестанты рискнули подойти поближе. Охране пока было не до них.

Да, герои, не блещущие умом, действительно попытались осуществить побег. Им удалось покинуть барак, найти лестницу, прислонить ее к забору в дальнем углу лагерного периметра. Они уже начали карабкаться по ней, когда попали в поле зрения автоматчиков, обходящих периметр.

Эти дилетанты даже режим патрулей не изучили. Они дождались, пока два автоматчика удалятся по патрульной дорожке, и поволокли лестницу к забору. Невдомек им было, что навстречу пойдет еще парочка. Даже на стрему никого не выставили.

Бородач Дробыч висел на лестнице, зацепившись за перекладину ногой. Кровь текла из простреленного черепа, в глазах застыло изумление. Остальные даже разбежаться не успели. Они путались друг у друга под ногами, пока автоматчики делали свое дело. Зачем стреляли, ведь могли взять живыми? Четыре мертвеца лежали тесно, прижавшись друг к другу.

Глаза Ратушенко затянула поволока. Уговорил его все-таки Дробыч. Мол, незачем слушать всяких пораженцев вроде Корнилова.

Майор стоял на холодном ветру и отрешенно смотрел на мертвого товарища.

Взбешенная охрана спохватилась, погнала людей в барак.

Поспать этой ночью арестантам больше не удалось. Барак наводнили автоматчики, туда прибыли люди из администрации. Они трясли заключенных, спавших рядом с Дробычем. Мол, вы знали о готовящемся побеге, почему не сообщили?!

Кого-то били. Из бедняги фонтаном брызгала кровь, он отчаянно кричал, что ничего не знал. Радзюк топтал беднягу с таким усердием, словно собрался сделать из него прикроватный коврик.

Остальных арестантов вертухаи построили в проходе. Потом мужики получили разрешение занять свои места, но суета продолжалась.

Апофеозом стало появление господина Шаховского. Он вошел в барак с непроницаемым лицом.

Алексей лежал, свернувшись клубком, пытался уснуть, но понял, что с этим у него уже не сложится. Шаховский стоял в проходе, сунув руки в карманы, и внимательно его разглядывал.

Майору пришлось подняться. Все равно вертухаи с койки сдернут, да еще и по голове настучат, а она не железная.

Алексей устал терять людей, с которыми сводила его судьба. Гибли все, и только он почему-то был жив и временами неплохо себя чувствовал.

– Сидите уж, господин Корнилов, – снисходительно разрешил Шаховский. – В ногах, как говорится, правды нет. Признаться, удивлен, увидев вас на этой кровати, а не под забором. Может быть, вы хотите сказать, что не знали о подготовке побега? – вкрадчиво спросил начальник лагеря.

– Слышал что-то. – Алексей поморщился. – Но ничего конкретного. Ратушенко предложил мне бежать с ним, но я отказался.

– Почему?

– А что тут непонятного? – Алексей пожал плечами. – Их побег был заведомо обречен на провал. Без подготовки, предварительной разведки, сбора информации это глупо, пан Шаховский. Успешные побеги совершаются не так.

Шаховский задумался. Он начинал догадываться, что Корнилов тонко издевается над ним, но уверенности в этом у него пока не было.

– То есть вы бежали бы не так?

– Вне всяких сомнений, – заявил Алексей. – Подготовка к побегу – дело долгое и скрупулезное, поскольку второго шанса не будет. А с кондачка может повезти только при невероятном стечении обстоятельств, иначе называемом удачей.

– Как интересно вы высказываетесь, – проговорил Шаховский. – Почему не сообщили о готовящемся побеге?

– Вы серьезно? – изумился Алексей.

– Действительно. – Шаховский прохладно улыбнулся. – О чем это я? А в целом, господин Корнилов, как у вас дела? Как жизнь молодая? Не угнетает ли работа? Не снится ли ночами служба в правоохранительных органах города Харькова?

– Терплю, – скупо отозвался Алексей. – Не снится.

Шаховский колебался. Он действительно не мог понять, почему этот вот своенравный заключенный не примкнул к беглецам. Возможно, он еще умнее, чем кажется. Готовит феерический побег из Шоушенка?

В это же время Корнилов подумал, что рано или поздно его вернут в Городицу.

«Тоже не подарок. Содержание за решеткой чревато другими неприятностями, не менее пагубными. Почему, кстати, меня туда не возвращают? Что происходит в мире? Как дела у заговорщиков, к которым примкнул Былинский? Новости с воли нам никто не сообщает. Но если бы Украина начала наступление на Донбасс, состоялось бы успешное покушение на руководство мятежных республик, в них сменилась бы власть, то об этом непременно протрубили бы», – размышлял Алексей.

– Ну-ну, – сказал Шаховский. – Интересный вы субъект, господин Корнилов. Что-то мне подсказывает, что мы с вами еще пересечемся. И отнюдь не за игрой в шахматы. Рад бы пожелать вам спокойной ночи. – Он глянул на часы, усмехнулся. – Но, к сожалению, через три минуты подъем. Начнется новый рабочий день. Вы держитесь, Корнилов. – Он с издевкой усмехнулся.


Знал бы этот субъект, что у странного заключенного нет никаких планов! Очертания побега не вырисовывались. Новый Шоушенк пану Шаховскому не грозил.

Мысли на сей счет у Алексея были, но отрывочные, завиральные. Если в бега, то только в одиночку. Можно покинуть ночью барак, обвести вокруг носа охрану, перемахнуть через забор. Что дальше?

На этом месте все рассыпалось. Об украинском Полесье Алексей знал очень мало. Да, это не горы. Равнины, реки, озера, на севере хвойные леса, до которых еще нужно добраться. Недалеко Белоруссия, где, несомненно, живут участливые сострадательные люди, но до нее десятки верст недружественной земли.

Он сбежит и перестанет быть работягой с янтарного прииска, сделается офицером российской военной разведки. В погоню за таким важным субъектом бросится едва ли не весь личный состав СБУ, армии и территориальных батальонов, включая откровенно криминальные.

Захватить транспорт? Отличная идея. Ладно, допустим, он это сделал. А дальше что? Ехать-то куда?

Или устроить акцию отчаяния? Помирать все равно придется, так не лучше ли с музыкой? Отобрать автомат у ближайшего охранника, положить хоть нескольких зверюг?

Но это на крайний случай. Чистое теоретизирование в редкие минуты покоя.

Алексей мрачно смотрел на пустую кровать Ратушенко, перехватывал унылые взгляды Бортника. Этот мужик теперь чувствовал себя неловко и неуютно.


На работе произошли кардинальные перемены. Мужики получили сачки – черенки как у лопат, стальной обруч на конце, вшитая капроновая сетка.

– Бережем как зеницу ока, – предупредил прораб. – Повредите, будете сами ремонтировать.

– Из зарплаты вычтут, – еле слышно пробормотал Бортник.

Сачки оказались тяжелыми, неудобными. Их изготавливали какие-то садисты, далекие от знаний эргономики и нормальных условий работы.

Каждый работяга получил еще и сумку с лямкой, чтобы вешать ее через плечо. Они подозрительно походили на противогазные, оставшиеся с благословенных советских времен.

Люди выстраивались в цепь, медленно брели по свежему болоту, зачерпывали сачками мутную слизь. Сетки с трудом извлекались из воды. Они были набиты ветками, травой, комками глины. От напряжения немели и отнимались руки.

Но мужики находили и янтарь. На него налипла грязь, но спутать эти кусочки с чем-то другим было невозможно. Остроугольные, нелепых очертаний, некоторые словно обломки кирпича, другие почти овальные или круглые. Средний размер – от одного до четырех сантиметров. Изъеденные трещинами, пятнами, словно картошка – глазками, другие – пористые, как губка, третьи – идеально гладкие. Желтые, коричневые, бордовые, почти черные.

Некоторые комочки янтаря были однотонные, другие с прожилками, будто минералы. Они переливались оттенками и даже в необработанном виде вызывали уважение.

В отдельных местах его было очень много. За один захват в сетку попадались несколько экземпляров. В других выуживалась лишь грязь.

Камни отправлялись в противогазные сумки, бренчали на боку.

– Держать шеренгу! – рычал за спинами людей прораб. – Вперед не вырываться, ждать других, не устраивать мне тут вселенский бардак! Лучше просеивать, тщательнее, я сказал! Халтурщики будут наказаны!

Он, видимо, предполагал пройти участок и в обратном направлении, а потом еще несколько раз туда-сюда. До тех пор, пока он совсем не оскудеет.

Алексей сжимал зубами боль, выуживал из сетки улов, отправлял в сумку, потом вытряхивал из сачка бесполезные дары болота.

«Ради нескольких десятков мешков этих вот клятых комочков загублено столько жизней, уничтожается природа, выжившие люди превращаются в анемичных зомби», – раздумывал он.

Неприятный субъект по фамилии Годзянский вдруг оступился и плюхнулся в воду вместе с сачком. Порвалась лямка у сумки, и все, что он добыл, посыпалось обратно в болото. Фальшивый мент скулил, ползал на коленях в мутной воде, собирал потерянное. Над душой у него висел рассвирепевший прораб, пинал беднягу в живот.

Такое веселье продолжалось несколько дней. Люди бродили по болотине и собирали янтарь. Охрана следила, чтобы арестанты не расслаблялись. Нерадивый работник мог получить прикладом по спине или пару горячих плеткой.

К окончанию рабочего дня мужики сдавали улов в палатку приемщика, стоявшую за обочиной. Там горел костер, витали ароматы копченого мяса. Лысоватый субъект с постной физиономией принимал у людей добычу, тут же взвешивал ее, ссыпал в мешки, что-то помечал карандашом в мятом журнале.

Продолжаться вечно такое не могло. Болото иссякало. Люди с каждым днем сдавали все меньше дорогущего солнечного камня.

Однажды Алексей подслушал разговор прораба по сотовому телефону. Из этой беседы явствовало, что снова назревают перемены, не сулящие арестантам ничего хорошего. Пятью верстами южнее в разреженном сосновом лесу специалисты обнаружили еще одну залежь. Местность сложная, до реки далеко, но кто спасует перед трудностями, когда на кону большой куш? Да и рабсила, в принципе, недорогая.

В штрафную штурмовую роту постоянно вливались новые силы. Люди прибывали каждый день, растерянные, еще не понявшие, куда их угораздило попасть. Охрана оттачивала на них умение владеть прикладами. Строптивых избивали до потери сознания.

Эта троица вертухаев уже пьянела от осознания своей безнаказанности. Периодически от них попахивало. Живые же люди, им надо расслабляться, сбрасывать стресс.

Как давно Алексей находился в этом лагере? Он пытался вспомнить, выстроить дни по порядку. Больше двух недель. Или трех?

Один из новеньких подсказал ему, что завтра седьмое ноября. Значит, вчера было пятое – День военного разведчика. Профессиональный праздник.


Пожар в бараке вспыхнул в эту же ночь, с шестого на седьмое ноября. Люди проснулись от запаха дыма. Он стелился по бараку, удушающий, смрадный. Кто-то не мог проснуться, намаялся за день. Уж лучше умереть, чем гробить драгоценное время, отпущенное на сон. Соседи сбрасывали их с кроватей, будили пинками.

Дым валил, как из трубы, трещало горящее дерево. В сумраке метались фигурки охранников. Вертухаи отчаянно вопили, пытались залить огонь. Но пожар расходился. Горели крыльцо, коридор, комната охраны. Легкие людей стремительно пропитывались ядом, огонь сжирал остатки кислорода.

Узники ринулись в дым, но эта затея оказалась неудачной. Прорваться к выходу было невозможно. Заключенные с большими глазами неслись обратно, прижимались к окнам. Те были зарешечены, но не могли остановить перепуганную толпу. Лопнуло стекло, рассыпались брызги, человеческая масса навалилась на решетку, выдавила ее вместе с догнивающим брусом.

Люди вываливались наружу, бежали подальше от смрадного дыма. Кто-то катался по земле, исходя надрывным кашлем. Кому-то сломали ногу, отдавили руку, грудную клетку. Бедняга спешил отползти подальше, пока ему не расплющили голову.

В лагере воцарился переполох. Автоматчики бегали туда-сюда, зачем-то стреляли в небо. Они сгоняли людей к котельной, чтобы под шумок кто-нибудь не убежал.

Баки с водой примыкали к бараку. Об этом кто-то позаботился при строительстве объекта. Но в панике о них сперва никто не вспомнил. Потом все-таки включился генератор, заработала помпа, хлынула вода из мощного рукава, который приходилось держать втроем. Забегали заключенные с ведрами под присмотром взбудораженных автоматчиков. Людям сравнительно быстро удалось погасить огонь.

Примчался взбешенный Шаховский. Он приказал охране загнать заключенных в вестибюль здания администрации, стал выяснять причины и обстоятельства такой беды.

Территорию лагеря заволокло прогорклым дымом. Дерево, залитое водой, источало пронзительную гарь.

Разрушения, как ни странно, носили локальный характер. Казарма уцелела, не считая выбитого окна и поврежденного оконного переплета. Выгорела комната охраны, стены в коридоре превратились в головешки, обуглился потолок. Ничего катастрофичного, все вполне можно исправить.

Но Шаховский был вылитым демоном. Его гнев сегодня направлялся в другую сторону. Очень кстати для заключенных выяснилось, что они тут не при делах. Во всем виновна охрана барака.

Причина пожара была определена предельно точно: закусывать надо! Все трое хорошо выпили, когда барак отошел ко сну, немного повздорили, потом уснули. Вспыхнула кушетка, на которой остался непогашенный окурок. Огонь перекинулся на стены, вырвался в коридор.

Разбор полетов протекал шумно. Носился злой, как барракуда, Радзюк, потрясал кулаками под носом подчиненных. Все трое виновников торжества – Ефрем, Крысич и Бегемот – стояли, понурившись, перед мечущим молнии начальством и осоловело вращали глазами. Они еще не протрезвели. Радзюк отобрал у охранников оружие, от всей души награждал их смачными оплеухами.

– Всех разжаловать! – приказал Шаховский. – И отправить в барак, который они охраняли. Наказание бессрочное, пока не поумнеют. Охранники попадали на колени. Мол, пощадите, пан Шаховский, за что? Будьте человеком, мы все возместим, отслужим верой и правдой.

Но начальство уже спустило на них свору собак. Этим псам было безразлично, кого рвать – заключенных или своих вчерашних товарищей.

В разгар бардака в лагерь прибыла на своем «Ниссане» Галина Петровна Волчихина. Она наблюдала за происходящим с ироничной улыбкой, затем вошла в здание администрации, отыскала глазами Алексея и уставилась на него.

Мурашки побежали по спине Корнилова, дыхание куда-то запало. Не угасла еще в этой мегере жажда мщения? Что она может предпринять, учитывая, что с Шаховским у нее не очень дружественные отношения?


На работу в этот день заключенные отправились с опозданием. Опять похолодало, с неба сыпала ледяная крошка. Болотная жижа на участке за ночь покрылась коркой льда и оттаяла только к полудню.

– Скоро морозы придут, – со вздохом проговорил Бортник. – Здесь зима, конечно, не особо суровая, но иногда бывает холодно и снежно. По закону подлости в этом году именно так и случится.

Этот парень с каждым днем становился мрачнее, превращался в собственную тень. Он мог часами не говорить ни слова, пребывал в собственном мире.

Вечером утомленных рабочих поджидал сюрприз. В бараке трудилась бригада столяров и плотников. Видимо, их привезли сюда из ближайшего населенного пункта. Они свежим брусом упрочняли потолок, меняли перегородки, половое покрытие. Обгорелые стены частично разобрали, установили распорки. Подъехал самосвал, вывалил стол, стулья, полуразвалившийся диван. Электрики на скорую руку тянули проводку.

В бараке мужики увидели троицу бывших охранников. Эти подонки, избитые своими же товарищами, в заношенном тряпье, в фуфайках с торчащими клоками ваты, жались в кучку и угрюмо смотрели на людей, заполняющих барак.

Той же ночью вся эта компания была избита до потери пульса.

Алексей проснулся и равнодушно слушал, как озлобленные работяги месят в жидкую кашу своих недавних мучителей. Мужики навалились на них толпой, душили, разбивали лица. Те даже не могли позвать на помощь. Звенел металл. Кого-то колотили лбом о дужку кровати. Какое же это наслаждение для измученных, павших духом людей!

Алексей не вставал. Желание примкнуть к избиению у него почему-то отсутствовало. Рядом ворочался, кряхтел Бортник. Он ворчал, что с таким звуковым сопровождением невозможно уснуть.

Не меньше половины арестантов принимали участие в бойне. Каждый считал своим долгом хоть раз врезать недавним обидчикам.

– Все, братва, хватит с них на сегодня, – прохрипел кто-то. – Пусть эти вурдалаки завтра поработают. Не допустим, чтобы они в больницу слегли. Давайте вечером продолжим.


Анархия продолжалась недолго. Уже к утру в бараке появилась новая охрана. Три лютых головореза с решительным отсутствием интеллекта на злобных рожах. К моменту побудки они ходили по рядам и награждали заспанную публику ударами плетей. Это было что-то новенькое. Автоматы у них тоже имелись, но пока без дела болтались за спинами.

– Строиться в проходе! – прорычал Радзюк.

Он обходил неровную шеренгу работяг, неласково поедал их глазами. Люди привычно смотрели в пол.

Опальные охранники стояли вместе со всеми, для чего им потребовались нешуточные усилия. На них живого места не было. Избитые, опущенные, они шатались, как неваляшки. Лица этих героев превратились в синяки, опухли, цвели фингалами и гематомами. С первого взгляда невозможно было понять, кто есть кто.

Такая картина Радзюка не впечатлила и ярости ему не добавила. Подобный поворот событий вполне предугадывался. Эти ребята его даже позабавили. Как же стремительно может меняться человеческий статус!

– Что, паразиты, хорошо погуляли? – процедил Радзюк. – А теперь придется как следует поработать и не дай вам бог нарушить режим. Прошу любить и жаловать: господа Железнов, Городец и Опанасенко – ваши новые надзиратели и родные отцы, которым вы обязаны беспрекословно повиноваться. Есть вопросы? – Радзюк оскалился, обвел глазами шеренгу.

Таковых ни у кого не было. Печальна участь вопрошающего.

Новые охранники лезли из кожи, чтобы угодить начальству. Удары плетьми не наносили непоправимых увечий, в отличие от работы прикладами, но отдавались жуткой болью. Они сыпались безостановочно, подгоняли арестантов, убедительно напоминали, что никакие они не люди, а стадо.

Ржал приземистый, заросший щетиной Городец, вылитый кабан с маленькими глазками и приплюснутым носом. Лупцевал отстающих жилистый обладатель мучнистой физиономии Опанасенко, крыл работяг последними украинскими словами. У надзирателя Железнова было относительно человеческое лицо, но замашки совершенно скотские.

Работа плеткой показалась ему малоэффективной. Он стащил со спины автомат и заехал прикладом в ухо отстающему арестанту. Таковым оказался Терентий Крысич, которого Железнов не знал. Ухо было единственным, что более-менее сохранилось у Крысича. Теперь оно оттопырилось, превратилось в синий пельмень.

Время на оправку и умывание было сокращено до минимума. В столовой новые вертухаи тоже покрикивали, выслуживались перед начальством. Радзюк исподлобья наблюдал за ними и, видимо, остался доволен.

– Вы у меня окончите с отличием эту школу, поганцы! – ревел Городец, хлеща по полу плеткой.

Мужики шарахались от него, как от чумы. Кто-то уронил миску с кашей. Подлетел Опанасенко, наградил невезучего человека парой ударов, заставил подбирать руками.

– Быстрее жрем, работать пора! – гремел Железнов, чеканя шаг по проходу.

Заключенные втягивали головы в плечи, ускоренно стучали ложками. Никому не хотелось получить плетью.


Вечером бывшие надзиратели опять были основательно избиты. Не выдержал Ефрем, удавился в сортире на веревочном ремне, поддерживающем штаны. Его вытащили из петли, неприлично посиневшего, вывалившего наружу язык, и увезли в неизвестном направлении.

Бегемот и Крысич стали тише воды ниже травы. Они уже никого не интересовали.

Новые охранники оказались непьющими. Начальство, видимо, посоветовало им умерить пыл, поменьше лупцевать людей, обязанных ежедневно выполнять рабочую норму. Теперь они орали не очень громко, били не часто.

Хотя Железнов однажды сорвался. Он пинал беднягу Годзянского, пока не выбил из него всю пыль. Очевидно, этот недоумок пытался предложить охране свои услуги стукача, но цена, запрашиваемая им, Железнову не понравилась.

Прошло три дня, как в бараке объявилась новая охрана. Режим худо-бедно соблюдался, работа на участке продвигалась. Болото истощилось, и прораб объявил, что завтра утром вся братия отправляется на новый участок.

– Держитесь, тунеядцы, – процедил он. – Кончилась лафа. Вы даже не представляете, что вас ожидает в этом лесу. Но ничего, мы поможем вам сохранить спортивную форму.

Вечером после ужина люди привычно расползались по кроватям. В бараке царили самоубийственные настроения. Новый участок – это снова рубка леса, изматывающий труд. Скрипели ржавые кровати.

«Нужно бежать, – подумал Алексей без особого энтузиазма, развешивая фуфайку на спинке кровати. – Плевать на все. Просто уносить отсюда ноги, пока есть силы. Кривая вывезет. А если нет – ничего страшного. В следующей жизни повезет».

Подавленно молчал Бортник, лежащий рядом. Человек-тень, как мысленно окрестил его Алексей.

Корнилов со стоном повернулся на живот, раздавил щекой символическую подушку, машинально сунул руку под нее, чтобы придать ей объем. Там он нащупал свернутый листок бумаги.


Глава 11

Почему забилось сердце майора разведки? Что произошло? Интуиция? Всего лишь листок бумаги. Но откуда он там взялся? Алексей не шевелился, только пальцы правой руки поглаживали свернутый лист. Провокация охранников? Но как-то тупо. Кто-то из заключенных приглашает его в друзья? Или же это, наоборот, «черная метка»?

Он повернулся на левый бок, продолжая держать правую руку под подушкой, зажал бумажку в кулаке и медленно извлек ее. Обычный бледно разлинованный блокнотный лист, сложен вчетверо. Внутри что-то написано.

Бортник лежал сзади, не мог ничего видеть. Сосед слева благополучно спал. Другим не было до него дела.

В барак сунулся кабан Городец и рявкнул:

– Отбой, рота! Сейчас свет выключу!

Читать нужно было именно теперь, но так, чтобы никто не видел. В темноте уже ничего не разглядишь. Он прикрылся левой рукой, развернул листок. Корявые буквы, выведенные карандашом. Словно их левой рукой царапали. Или курица задней ногой.

«Через час после отбоя. За сортиром».

Сердце Алексея продолжало биться. Чушь какая-то.

Но волнение разгулялось не на шутку. Пропал сон. Он медленно скомкал лист, сунул в рот. Бумага размокала, превращалась в шарик. Прямо как в детстве, блин.

Корнилов медленно перевернулся на спину, забросил руки за голову и перехватил подозрительный взгляд Бортника.

– Любовные записки получаешь? – проворчал тот.

Глазастый какой!

– Фигня какая-то, – пробормотал майор, закрывая глаза. – Не обращай внимания.

Перед отбоем мужикам пришлось еще раз напрячься. За окном гудела машина, кто-то кричал. Потом в бараке появились два молодых испуганных парня. Упитанный Городец гнал их прикладом. Они закрывались руками, испуганно смотрели по сторонам.

– Сюда! – Вертухай наградил их кучей звучных эпитетов и показал на две свободные кровати.

Парни поняли, что промедление смерти подобно, и ринулись на свои спальные места.

– Завтра вас научат трудовой дисциплине, голубки! – заявил от порога Опанасенко. – Будете знать, как родину любить!

Неизвестно, чем провинились эти ребята, но выглядели они жалкими и забитыми. Впрочем, впечатления полных доходяг не создавали, работать могли.

Потом по проходу медленно прошелся Железнов с нагайкой. Он пару раз взмахнул ею, скалясь, демонстрируя прокуренные зубы. Взвизгнул заключенный на другой стороне барака, поджал ноги.

– Серега, кончай бродить, – позвал его из коридора Опанасенко. – Сегодня офицерья не будет, можно расслабиться.

Погас свет, и жизнь в бараке замерла. Народ отрубился моментально.

Сопел Бортник, так и не дождавшийся от Алексея вразумительного ответа на тему этой самой записки.

«Может, она в натуре любовная? – размышлял Алексей. – Выйду к сортиру, и набросится на меня охрана, изголодавшаяся по нежным ласкам. Почему бы нет, если жаждущая мщения Галина Петровна оплатила заказ? Не хочет упрямый мужчина секса со мной, получит свой, автономный».

Поначалу из караулки доносились голоса, взрывы хохота, потом все стихло. Первое время перекликались охранники за окном, потом и там настала тишина. Блуждал туда-сюда луч прожектора, установленного на здании администрации.

Алексей знал, что не уснет. Он лежал на спине. Хронометр в голове отмерял минуты. Нервы натянулись, но он не спешил. Сказано, через час, значит, так тому и быть.

Обитатели барака стонали, храпели. Поднялся какой-то лунатик, засеменил к выходу. Приспичило человеку. Вскоре он вернулся, рухнул на койку.

Значит, проход свободен. Впрочем, охрана никогда не останавливает арестантов, которым приспичило. Пусть уж лучше бегают, чем нюхать все это в бараке.

В голове майора щелкнул хронометр. Час прошел.

Алексей бесшумно поднялся, подтянул штаны, сунул ноги в сапоги, забрал фуфайку с дужки койки.

Почему он крался, как злоумышленник? Человеку надо в туалет. Корнилов шаркал ногами, пошатывался, в коридоре зачем-то встал на цыпочки. В комнате охраны царила тишина. Но из-под двери просачивался свет.


Он вышел на улицу и потащился за угол к сортиру, украдкой осматриваясь. У здания администрации поблескивал огонек сигареты. Невозможно объяснить автоматчикам, что на посту не курят.

Алексей проковылял через пустырь и свернул за угол, делая вид, что ему очень нужно. Он зашел туда для отвода глаз, попутно обнаружил, что ведь реально надо.

Корнилов сделал свои дела и вышел на холодный ветер. Никого поблизости не было. Алексей повернул за угол.

Задняя стена сортира примыкала к угольному складу, который не использовался по назначению. Здесь валялись мусор, трухлявые доски.

Что-то вдруг выросло из-за ржавого угольного бака, наехало на него! Не успел он опомниться, как его кто-то прижал к стене туалета. Затворная рама автомата надавила на горло, уперлась в подбородок. Дыхание перехватило.

В полумгле очертился кряжистый силуэт, широкая небритая физиономия. Охранник Городец! Вот тварь, подловил!

Он дернулся, но сильная рука перехватила предплечье. Усилился нажим металла на кадык.

– Спокойно, офицер, не маши крыльями, – услышал Алексей хриплый шепот. – Я не вертухай, канаю под него. Немалых трудов, знаешь ли, стоило попасть на эту хлебную должность. Лучше не спрашивай, где настоящий Городец. Будем говорить, офицер?

Алексей чувствовал, как немело его тело. Позвоночник покрывался наледью. Он отрывисто кивнул.

– Вот и славно, – выдохнул Городец. – Извини, Алексей Петрович, что сделал больно. Кто тебя знает, стал бы дергаться, шуметь. – Он отнял автомат от горла майора, отступил на шаг.

Алексей шумно выдохнул.

– Мать твою, Городец, ты кто?

– Кто надо, – проворчал охранник. – Здравствуй, Корнилов. Ты не представляешь, как непросто было откопать тебя в этой заднице. Искали в Городице, не нашли, добрые люди подсказали здесь поглядеть. Старатель ты наш. Тебе привет от Игоря Борисовича Данилевского. Просил передать. К сожалению, с того света.

– Он мертв?

– Он мертв, – подтвердил Городец. – Но твое счастье, что о задании знал не только он, но еще и на самом верху. Дело, на которое тебя бросили, проходит, видишь ли, под грифом «особой важности». А нормальные разведчики своих не бросают, ты в курсе?

– Нет. – Алексей пытался улыбнуться. – Но теперь буду в курсе.

«Теперь все вроде встало на свои места, – подумал он. – Но будь я проклят, если что-то понимаю».

– Ты прирожденный вертухай, – похвалил он своего собеседника. – Ни за что не подумаешь…

– Отлично. – Городец пожал плечами. – Попрут из разведки, знаю, куда идти. Это обман зрения, дружище. – Тут в полумраке блеснули вполне приличные зубы. – Я белый, пушистый и предельно интеллигентный. В школе в кружке самодеятельности занимался. Бармалея играл. Тихо!.. – Он приложил палец к губам.

Заскрипела дверь сортира. Кому-то опять понадобилось зайти туда по нужде. Бедолага стонал, кашлял, пристраиваясь над толчком, скрипели доски. В итоге он сделал свое дело и заковылял прочь, продолжая кхекать.

– Как тебя зовут? – прошептал Алексей.

– Никак, – отозвался нежданный коллега. – Просто Городец. Этого вполне достаточно. Откуда я знаю, выйдешь ли ты отсюда и что будешь говорить на допросах. Слушай меня внимательно, майор. Я прибыл, чтобы вытащить тебя. Попадешь к людям Былинского… Да, нам все про него известно. Так вот, угодишь к ним, приключится самая настоящая катастрофа. Слишком много ты знаешь.

– Можно меня убить, – предложил Алексей.

– Вполне, – согласился Городец. – Но можно и вытащить. Порой наша фирма занимается благотворительностью. Давай поспешим. Мне самому тут не резон маячить. Шаховского и Радзюка сегодня ночью не будет. Охрана несет службу спустя рукава. Уходим в Белоруссию. Так ближе. Старайся не задавать вопросов, просто выполняй мои указания. Я иду первым. Постой тут пару минут, убедись, что никого нет, и топай в барак. Там войдешь в комнату охраны… Молчи, я знаю, что говорю. В бараке веди себя прилично.


Он стоял, прислонившись к стене, и обливался потом. Не зря майор берег силы, сумел немного скопить.

Секунды тянулись, как минуты. Целых сто двадцать штук! Вечность, мать ее так!

Он двинулся короткими шажками вдоль стены, повернул за угол, осмотрелся и резво побежал в барак, но тут же опомнился. Часовой у здания администрации может заподозрить, что такая скорость развита неспроста.

Алексей притормозил, демонстративно захромал и вошел в барак, держась за бок. Из-под свеженькой двери, недавно установленной плотниками, по-прежнему пробивалась полоска света.

«Не подстава ли? – мелькнула дурная мысль. – Вот сейчас ты войдешь, весь такой на подъеме, а тебя холодной водой из ушата».

Он толкнул дверь, просочился внутрь. Нет, все нормально. Человек, назвавшийся Городцом, торопливо запихивал в подсумок магазины для автомата, застегивал форменный камуфлированный бушлат.

Двух зайцев он уже убил. «Они были первыми», – вспомнил Корнилов старый советский фильм.

За столом, откинув голову за спинку стула, сидел Опанасенко. Кровь из рассеченного горла уже не текла, превратилась в выпуклый коричневый нарост. Глаза охранника изумленно смотрели в потолок.

Железнов лежал на кушетке. Шея свернута, глаза на лбу, язык наружу. Его бушлат висел у входа на крючке. Занавески на окнах были задернуты.

– Поспеши, майор, – буркнул Городец. – Нянек нет, действуй сам. Этот весь в крови, пусть сидит. – Тут он ткнул пальцем в Железнова и продолжил: – С этого стаскивай одежду, она теперь твоя. Ты должен, как новобранец, одеться за минуту.

Майор сделал это быстрее. У него будто ветер свистел в ушах. Он скидывал свое, опостылевшее, стаскивал одежду с мертвеца. Железнов оказался его габаритов. Теплые штаны, вязаные носки, свитер, бушлат, ремень с подсумком.

Алексей повертелся, хотел было глянуть в зеркало, но такового тут не было. Ладно, не на подиуме.

Он натянул на глаза утепленную шапку с козырьком, застегнул ремень с подсумком. Штык-нож, фляжка, полная воды. Майор потряс ее и убедился в этом. Три снаряженных магазина, еще один в автомате. Его тяжесть была такой приятной! Он передернул затвор, загоняя патрон в патронник, поставил оружие на предохранитель.

Городец одобрительно взглянул на него и спросил:

– Готов, майор?

– У тебя план есть? – осведомился Алексей. – Местность знаешь? На чем бежать будем?

– Не хотелось бы тебя огорчать. – Городец вздохнул. – Но план только приблизительный. Местность незнакомая, изучал по картам. Бежать планировалось на машине, но что-то не видно сегодня у администрации никакого транспорта. Может, еще прибудет, не знаю. Но тянуть резину уже нельзя, давай импровизировать.

«Замечательно, – подумал Алексей. – Так и я бы мог. Хотя кого я обманываю? Нет, в одиночку я не ушел бы дальше этого барака».

– Идешь на шаг позади меня, – инструктировал Городец. – Заметить нас может только часовой у администрации. Пусть видит. Меня он знает, а ты в темноте сойдешь за одного из этих. – Он кивнул на мертвецов. – На КПП трое. Действуй, как я, проскочим.


Они шли через пустырь прогулочным шагом. Сердце выскакивало из груди майора. Авантюристы, иначе не скажешь. Но смелость города берет!

Справа от ворот вырисовывалась скособоченная бревенчатая будка. Память подсказывала Корнилову, что из нее есть отдельный выход наружу. Он видел, как персонал им пользовался. Действительно, замаешься каждый раз двигать туда и обратно тяжелые створки ворот.

На посту никого не было. Прожектор на крыше администрации не работал.

Алексею хотелось сорваться, бежать вприпрыжку, а не тащиться, как шахтер, только чтобы вылезший из забоя. Но тут скрипнула дверь. Из избушки вышел человек с автоматом и широко зевнул. Алексей опустил голову, чтобы тот не видел его лицо.

– Чего надо? – буркнул охранник.

– У вас связь с Томашевкой есть? – проворчал Городец.

– Есть, а что?

– Радзюк велел позвонить туда, чтобы выслали людей усилить периметр.

– А сам не может?

– А я знаю? Может, у него баба под мышкой, и неохота мужику…

– А чего это вы вдвоем-то прете? – насторожился охранник. – Сам позвонить не можешь?

Но они уже проходили в будку. Алексей вошел в нее первым, чувствуя, как страж ворот пристально всматривается в него. Тот машинально посторонился. Тут же раздался сдавленный хрип. Городец, проходя мимо, воткнул ему под ребро штык-нож. Видимо, хорошо засадил, по самую рукоятку. Охранник потерял дар речи, хотел позвать на помощь, но только хлопал ртом. Городец схватил его за ворот, втянул за собой.

Алексей ускорился, выскочил на освещенное пространство. Слева проход, древняя вертушка, справа караулка за перегородкой. Как регистратура в районной поликлинике.

Он понимал, что Городец не Фигаро, и ворвался внутрь. Двое охранников сидели за столом, играли в карты. Один пожилой, в коротких волосах поблескивала седина. Второй еще бриться не начал, у него пушок на щеках завивался.

– Эй, хлопцы, что за дела? – заявил седой дядька.

Алексей пинком выбил стул из-под его задницы и тут же ударил прикладом через стол, точно в лоб. Охранник повалился на пол, карты разлетелись по караулке. Тихонько бы надо, но ладно. В такой дали да за свистом ветра никто не услышит.

– Молодец, майор, – пробормотал Городец.

Он оседлал ошеломленного седоволосого дядьку и стал душить его, едва не впиваясь зубами в задранный подбородок.

Алексей прыжками обогнул стол, навалился на молодого парня. У того был шок, глаза вращались. Майор кулаком ударил его в переносицу, будто сделанную из пластмассы. Парень захлебнулся криком, что-то булькал, бормотал. Он оставался в сознании.

А вот его напарник уже отдал богу душу. Он валялся на полу, весь синий, раскинув руки.

Городец поспешил на помощь Алексею, вдруг отпрянул, брезгливо сморщился.

– Фу, обделался Аника-воин. Ненавижу эту публику, Алексей. Все такие бравые, крутые, прямо сами себя боятся, верные защитники отечества. А чуть опасность – в штаны наложить готовы. Только и могут беззащитных людей гонять. Полюбуйся, свастика на запястье наколота. Четвертого Рейха им не хватает. – Он схватил парня за горло, и у того глаза от страха полезли на лоб. – Поговорим, дружок? Не делай вид, что не понимаешь по-русски. Сейчас я отпущу твою худую шейку, но если заорешь, сломаю одним ударом. Я внятно объясняю?

Парень яростно кивал, слезы бежали из его глаз.

– Не убивайте, не надо.

– Надо, Федя, надо, – наставительно произнес Городец. – Ладно, шучу. Мы посмотрим на твое поведение. Нужна машина. Где весь транспорт? Ты можешь вызвать сюда какую-то тачку? Прямо говори, не гони пургу.

– Нема тут никого, – простонал боец. – Все уехали, мамой клянусь. Шаховский с вечера, Радзюк позднее. Обе грузовые машины в гараже в Томашевке. Что-то неисправно, ремонтируют. Не убивайте, я никому не скажу. Вы не убьете меня? – Он сделал умоляющее лицо.

«Суд удаляется на совещание», – подумал Алексей.

– Черт, попали мы с тобой, – процедил Городец. – То, что нам нужно, есть только в Томашевке. Это недалеко, за лесом. Там казармы их охранного батальона, гараж, автопарк. Какая же невезуха, мать ее!.. Ладно, бежим к лесу. У нас есть фора примерно в полчаса, потом часовые начнут созваниваться, забегают.

– Не убивайте… – взвизгнул боец.

Алексей ударил парня прикладом между глаз. Обуяла же жалость так некстати! Тот икнул, потерял сознание.

– Эх, майор-майор, – посетовал Городец, всадил нож в живот молодого нациста и провернул рукоятку. – Погубит тебя когда-нибудь излишняя доброта. – Он вытер лезвие о тело, бьющееся в конвульсиях, убрал в ножны. – Все, пошли. Снаружи чисто, если не принесет нелегкая какую-нибудь гниду в неурочный час. Придется побегать, майор. До леса километр.


Алексей словно веселящего газа надышался. Свобода! Пусть поймают, но какой кайф снова испытать ее!

Они перебежали грунтовку, идущую вдоль ограды, погрузились в гривы жухлой травы. Местность пересеченная, сплошные борозды и трещины в земле. Бежать приходилось аккуратно, выверяя шаги.

Падала снежная крупа, небо затянули черные тучи. Ветер налетал порывами, сбивал с ног. Кромка леса почти не приближалась, матово мерцала в полумгле. Люди бежали размеренно, выдерживая ритм, стараясь не сбить дыхание.

– Не повезло нам с тобой, Городец, – просипел Алексей. – Никакого транспорта ближе Томашевки.

– Закон подлости, майор. Он всегда с нами. Не волнуйся, в Томашевке все добудем. Сейчас ночь, спят все. Лишь бы истерику не подняли раньше времени.

Бежать Алексею становилось труднее, дыхание сбивалось. Лес приближался, но, мягко говоря, не очень-то быстро.

– Городец, поделишься информацией? Что в Донбассе? Былинский и его сообщники планировали заговор, хотели уничтожить руководство республик, прибрать к рукам все значимые посты. Этот тип не мелкая сошка, но и не верховный главнокомандующий. Есть лица поважнее. Я почти три недели не в курсе событий.

– Майор, ты бы помолчал. Дыхание-то не казенное. Ладно, слушай. Приятная беседа сокращает расстояние. Заговорщики выдали себя с головой, терпения им не хватило. На военном совещании в Донецке они пытались арестовать руководство. Но разведка знала, были начеку. Сглупили мятежники, ничему не научились на примере своих турецких коллег. Самонадеянно себя повели. Все кончено, хотя не все щупальца мы вырезали. Былинский бежал, где-то скрывается. Он уже никто. История наружу не вылезла, в прессу ничего не попало. Но арестов пришлось проводить кучу. Они ведь славно погуляли. Данилевский убит, двое офицеров штаба тоже мертвы. Заместитель командующего армией ДНР найден с пулей в голове. Типа сам в себя ее вогнал, но это чушь. У него не было причин. Сеню Эриксона в лифте взорвали вместе с охранником. Ему ведь полковника недавно дали, герой, легендарный командир ополчения, куча побед за плечами. Хохлы от одного его имени трепетали. Сколько раз объявляли погибшим, а Сеня только смеялся. Двух детей успел настрогать за время войны. Меньшому всего полторы недели было. Дотянулись шаловливые ручки, достали комбата. Пришлось двухдневный траур объявлять. Ополченцы словно отца родного потеряли.

– Я знаю двух человек, работавших на Былинского. Это старший лейтенант Гаспарян из моей группы и Вера Золотарева, секретарша…

– С которой у тебя были жгучие романтические отношения, – заявил Городец. – Нам все известно. Ладно, не тушуйся. Не знаю, огорчит это тебя или обрадует, но Вера Александровна Золотарева погибла. Бежала на машине, спасалась от преследования и въехала в столб. Тачка всмятку, сама тоже. Гаспарян сидел впереди, вылетел через лобовик. Два дня лежал в реанимации. Добрые доктора собирали его по частям, прямо как тумбочку, но не преуспели в этом. Молчишь, майор…

– Привыкнуть не могу. Гибнут все, кто меня окружает. Один лишь я все еще трепыхаюсь.

– Тьфу на тебя, наговоришь сейчас. Лучше поднажми. Лес уже близко.

– Слушай, Городец, мы не можем бегать бесцельно, не зная, что тут и как. Я не помощник, видел только лагерь, кусок дороги да участок, на котором мы работали.

– Не паникуй, майор, прорвемся. Прииски здесь, а мы пойдем на северо-восток. До границы с бульбашами порядка пятидесяти верст. На той стороне городок Кохановичи. Наши обо всем договорились. Запомни адрес на всякий пожарный: Лазурная, сорок четыре. Пожилая женщина, Василевич Анастасия Львовна. Она предупреждена. Вот телефонный номер, он несложный, местный. – Городец выплюнул на бегу несколько цифр. – Это родственница одного нашего работника. Он, можно сказать, преподнес нам эту добрую самаритянку. Живет одна, семьи нет.

– Господи, да где же эти Кохановичи?

– Если выйдем на нужную дорогу, то все нормально будет. Я знаю, где она. Останется лишь кордон переползти. Но это не российско-украинская граница, здесь все гораздо проще. На этой стороне в зоне перехода поселок Каменец. Пару дней мы с тобой перекантуемся у Василевич, потом начнем выдвигаться к Гомелю. Там есть наша агентура, будет проще.

«Наградят меня дома или посадят?» – объявилась интересная мысль в голове Алексея.

Они вбежали в лес и в изнеможении попадали на опушке. Пара минут ушла на приведение дыхания в норму. Потом беглецы двинулись дальше, огибая заросли голого кустарника.

За ними стало проще. Это был обычный осиновый лес. Деревья росли густо, попадались подлесок, канавы, но ничего непроходимого тут не было. Городец включил фонарик и приказал Алексею двигаться строго за ним. Хрустели ветки, чавкал лишайник под ногами. Проплывали мглистые очертания деревьев с изогнутыми ветвями.

– Ровно час ночи, – проговорил Городец. – Мы идем на северо-восток, к Томашевке. Можно было двигаться по дороге, но это тупо. Томашевка – деревушка на пять дворов. Там бывший туберкулезный диспансер, в нем казарма охранного батальона. Оттуда и развозят людей, чтобы сторожили прииски днем и ночью. Посменно работают. Там нет ни ворот, ни колючки, посты чисто символические. Чего им бояться? Здесь же не Донбасс. Попробуем провернуть дело без шума.

– Тихо!.. – Алексей вдруг напрягся. – Замри.

Оба застыли, охваченные неприятным чувством. За ними кто-то шел! Хрустели ветки, поблескивал огонек фонарика. С ним не сложно идти по свежим следам двух человек.

Мужчины бесшумно скинули с плеч автоматы. Алексей жестом показал, мол, давай за дерево, сам резво метнулся за двуствольную осину.


Преследователь был один. Он как-то знакомо кряхтел, что-то бормотал под нос. Человек спешил. Он явно не выслеживал, а хотел догнать беглую парочку, при этом особо не скрывался. Затряслись ветки кустарника, послышался глухой матерок. На свободное пространство вышел мужчина, одетый в форму лагерных охранников, с автоматом за плечом.

– Стоять! – Городец выступил из-за дерева.

Преследователь от неожиданности поскользнулся, лаконично выругался.

– Не стреляй, – сказал Алексей. – Свои.

– Свои-свои, – проворчал Бортник. – Уж думал, что не догоню вас, а вы даже не оглядывались. Я вам спринтер, что ли?

Городец включил фонарь, осветил невысокую щуплую фигуру. Бортник сощурился. Одежда мертвого Опанасенко была ему катастрофично велика, висела мешком, штаны пришлось закатать. На груди красовалось роскошное пятно засохшей крови. Вариантов с одеждой у Бортника не было. Он устал, прислонился к дереву, уперся ладонями в колени и стал шумно переводить дыхание.

Алексей улыбнулся. В принципе, он рад был видеть этого мужика. Как-то неловко вышло. Сам бежал, а про него забыл.

Что и подтвердил Бортник, насилу отдышавшись:

– Нехорошо, Алексей. Как на прииске пахать, так вместе, а как бежать, так одному? Хрен тебе, я с вами.

– Ты решил сделать важный шаг, Бортник? – поинтересовался Корнилов.

– Да, вроде того. Остался еще небольшой интерес к жизни. Я ведь сразу заподозрил неладное, когда ты на койке шифровался, записку прочел, потом съел ее, как настоящий разведчик. Неслабо вы наследили, мужики, пять трупов оставили в лагере.

– Эй, я не понял, – выступил из-за дерева Городец. – Я вам тут не мешаю? У нас сегодня встреча бывших заключенных концлагерей?

– Нет, он нормальный мужик, – сказал Алексей. – Мрачноватый немного, но и хорошо, не болтун. Бывший сотрудник милиции из города Сумы.

Мужчины, поколебавшись, пожали друг другу руки.

– Не говорил я никому, в тайне держал. – Бортник вздохнул. – В мае четырнадцатого я оставил службу, не принял душой Майдан с переворотом. Всему виной та шваль, которая стала властью. В общем, больше года служил я в донецком ополчении. Авторота в составе батальона майора Кондратьева, под Макеевкой дислоцировалась. Грузы и личный состав на передовую возили, в передряги несколько раз попадали. Потом война как бы поутихла. Я к своим пробрался, соскучился по семье. Бардак был, вроде прокатило. А потом бывшие сослуживцы стали ко мне присматриваться. В общем, решил не ждать, пока они соберут информацию, махнул на заработки. Жрать все равно было нечего. Я и тебя, Корнилов, сразу раскусил. Никакой ты не мент. В Харькове был, город знаешь, но не больше.

– Все это прекрасно, мил человек, – проворчал Городец. – Только скажи на милость, с каких борщей нам тебя с собой брать? Только путаться будешь под ногами.

– Пригожусь. – Бортник улыбнулся. – Я водитель классный. В ментовке баранку крутил в патруле, в ополчении тоже. Не бойтесь, я выносливый.

– Ладно, пошли. – Городец поморщился. – Кровищи на тебе, Бортник!.. Знаю, что не твоя, но ты хоть затри ее, а то мысли всякие нехорошие возникают. В общем, слушайте меня, добры молодцы. Через пять минут выходим из леса. Всем заправиться, иметь нормальный вид. Не забывайте, что мы на службе у местных криминальных баронов. Казарма недалеко от опушки. Заходим на территорию, ничего не боимся. Говорить буду я.

– Попить дайте, – попросил Бортник, кивая на фляжки. – Запыхался, в горле все слиплось. Не догадался у того мертвяка позаимствовать, спешил.

– Держи, хлебни водицы. – Городец отстегнул от пояса фляжку.

Бортник сделал несколько глотков, довольно крякнул и заявил:

– Хороша у вас водица, мужики. Сорокаградусная, можно сказать.

– В смысле?.. – Городец отобрал у Бортника фляжку, отпил и закашлялся. – Да это же форменная горилка. Дьявол, без меня затарились, черти. А я-то думаю, чего они там вечером перемигивались.

Алексей отцепил свою фляжку, отпил глоток. В горле зажглось, лицо перекосилось. Да, охранники, ныне покойные, были не такими уж непьющими.

Бортник сдержанно захихикал. Действительно, и смех, и грех.

– Все понятно, – проворчал Алексей. – Две новости, мужики, плохая и хорошая. Нам нечего пить, но есть что выпить.


Глава 12

Тишина царила над лесной опушкой. Поселок примостился на краю покатой горки, спал за покосившимся забором. Здание барачного типа стояло на его краю. Свет горел лишь над крыльцом. От ограды, окружавшей бывший туберкулезный диспансер, остались воспоминания. Видимо, она на дрова пошла в холодный год.

Сквозь мглу и падающие снежинки просматривались машины, выстроившиеся на краю парковки, какие-то будки и сараи, окружающие открытое пространство. На крыльце ворочался часовой в утепленном бушлате, выискивал позу, в которой можно и отдохнуть, и не замерзнуть.

Боец вдруг насторожился. Трое мужчин приближались к нему по дороге со стороны леса. Они шли спокойно, не скрываясь, беседовали о чем-то. Матово отливали камуфляжные куртки, побрякивали антабки, связывающие ремни со штатным оружием.

Часовой успокоился, но продолжал наблюдать и спустился с крыльца.

Городец шел первым и помахал ему рукой.

Мужчины отправились на парковку, примыкающую к бараку. Там стояли машины – пара грузовиков, минивэн, несколько пожилых, но еще бодрых внедорожников. Неподалеку просматривался гараж с открытыми воротами. В них торчал грузовик, чем-то напоминавший задницу Винни-Пуха, не пролезающего в нору к Кролику. Ночные работы не велись. Видимо, в них не было срочной нужды.

Люди остановились, задумчиво уставились на вереницу машин.

– Хлопцы, вы откуда? – поинтересовался, подходя, часовой.

– От верблюда, – пробормотал Городец. – Из хозяйства Шаховского. Не узнал, что ли?

– Ага… – протянул часовой. – Чего вам не спится-то?

– Ты один? – осведомился Городец.

– Там еще трое. – Часовой кивнул на торец здания, где, видимо, находилась караулка. – Спят, наверное, хрен их знает. А что?

– Проблемка назрела. – Городец проигнорировал вопрос. – Начальству нужен нормальный внедорожник, чтобы и бак заправленный, и не подвел в дороге, не завяз, и скорость развивал приличную. Что посоветуешь?

– Так это без вариантов, – проговорил охранник. – Джипарь старлея Карасули. Видишь крайний «Форд»? Карасуля на нем из любого дерьма вылезает. Тракторы вязнут, а этот прет, как по асфальту.

Кузов внедорожника, на который он показывал, впечатления не производил, машина была старенькая. Но колесная рама впечатляла. Массивная, широкая, дорожный просвет не меньше тридцати сантиметров. Такая же ширина колес. Радиус порядка двадцати дюймов. На таком здоровяке и в джунгли не стыдно сунуться, и в сибирскую тайгу.

– Движок у него форсированный, – добавил часовой. – Хлопцы просят продать, а Карасуля ни за какие деньги не хочет. Слушайте, а на хрена он вашему начальству? – полюбопытствовал недалекий мужичок. – Вроде никогда не побирались, все свое имеется…

Он не договорил, получил по шее ребром ладони и, как подбитый самолет, стал терять высоту. Подлетели Алексей с Бортником, не дали парню упасть, потащили к бараку, заволокли за ближайшую машину. Удар был чувствительным, перебил позвоночник. Проблема пробуждения не стояла.

– Бортник, сможешь вскрыть и завести без ключей? – прошипел Городец, скидывая с плеча автомат. – Не думаю, что машины здесь ставят на сигнализацию.

– Завести смогу, вскрыть – не знаю. Чем?

– Черт!.. – Последовал резкий удар прикладом по стеклу, и оно вывалилось наружу.

Распахнулась дверца.

– Заводи, Бортник.

Бывший заключенный уже кряхтел на водительском месте, гнулся в три погибели, чтобы забраться под панель. Хрустело стекло под его задницей, а он в возбуждении даже не замечал этого, отрывал панель, вытаскивал сплетенные провода. Бортник вскинулся на окрик, потянул вверх шпеньки на дверях правого борта, снял блокировку.

Городец кинулся к задней дверце, но не успел распахнуть ее, как Алексей испустил предупреждающий окрик. Их заметили – видимо, в окно. Караульная смена не спала.

Хлопнула дверь, на крыльцо повалили люди без верхней одежды, но с оружием. Их было трое. Первый спрыгнул с крыльца, вскинул автомат и направил ствол на Городца. Тот этого не видел, мешала раскрытая дверь.

Алексей ударил длинной очередью из-за кормы «Форда», которая заслоняла его. Он не отпускал спусковой крючок, пока не опустошил магазин. Эффект был убийственным. Первый автоматчик спрыгнул с крыльца и повалился. Второй споткнулся, третий протаранил его. Каждому досталось не меньше десятка пуль – промахнуться с такого расстояния было невозможно.

В бараке тревожно гудели и топали люди, разбилось стекло. А Бортник все возился со своими проводами, высекал искры.

Алексей метнулся к ближайшему трупу, вытряхнул на землю содержимое подсумка. Два магазина, три гранаты РДГ-5. Майор быстро распихал трофеи по карманам.

– Фу, майор, спасибо, – выдохнул Городец. – Аж тело наледью покрылось.

Такое бывает. Долго жить, наверное, будет.

Наконец-то взревел изношенный двигатель. Мужики закричали все разом, давая выход накопившимся страстям. Городец влетел на заднее сиденье, забыв закрыть дверцу. Алексей занял место впереди, успел допрыгать, не давая упасть боеприпасам. Бортник разворачивался задним ходом, зацепил машину, стоящую рядом.

– Мужики, вы все сделали? – Он даже не видел, что натворили его товарищи.

– Да, мы победили с огромным преимуществом, – бросил Алексей.

– Вот и хорошо. Но горючки у нас с гулькин нос! – Бортник в сердцах ударил по рулю. – От силы треть бака.

– Ладно, жми! – гаркнул Городец. – Хватит на первое время.

Всем троим пришлось пригнуться, когда из барака повалила разъяренная толпа и стала беспорядочно палить по машине. Внедорожник уже развернулся. Хрустнула трансмиссия, и он рванулся вперед. Разлетелось заднее стекло, осколки брызнули на Городца, который разразился матерной тирадой.


Машина неслась вдоль опушки, иногда цепляла обочины. Шквал огня стих. Теперь хлопали только отдельные выстрелы. Пуля попала в задний бампер, запел металл.

– Все целы? – крикнул Городец.

– А то, – проворчал Бортник.

– Ушли, называется, без шума и пыли, – нервно проговорил Алексей. – Они по машинам рассаживаются, сейчас на хвост сядут.

– И не только они, – поддакнул Городец. – Шаховский в лагерь примчится, живо транспорт организует, и кинутся плохие парни по наши души с двух направлений. Правильно, мы ведь девять рыл уже укокошили.

– Как окрыляет это твое «уже», – пробормотал Алексей. – Видимо, нам придется укокошить еще пару раз по столько.

Молчаливый Бортник переключил передачу. «Форд» понесся, как спортивный кар, ушел за поворот. Возвышенность, заросшая кустарником, лесом, осталась позади, замелькали перелески, поля. Жидкая грязь летела из-под колес, фары освещали небольшой клочок раскисшей дороги.

Позади включились фары. По меньшей мере две машины устремились в погоню.

За окном мелькали какие-то жалкие клочки леса. Потом пустоши, высокий глинистый обрыв на обочине, три сосны, зависшие над ним.

Зажегся огонек, последовал удар, крики снаружи и внутри. Машина, оснащенная тяжелым кенгурятником, пробила шлагбаум. На дороге стоял пост!

Отблески костра мазнули по уцелевшим стеклам. Вдогонку загремели шальные выстрелы.

Бортнику тут же пришлось замедлиться. Качество дороги становилось отвратительным, ходовая часть противно дребезжала. Машину тормозила грязь, превратившаяся в клейкий пластилин.

Погоня отстала, видимо, завязла. Огоньки фар поблескивали где-то далеко.

– Сейчас за холмом сворачивай налево, – бросил Городец. – Через полкилометра развилка, от нее направо. Дорога будет петлять, но в итоге приведет нас в Каменец. Если карта, конечно, не врет.

Бортник проделал лихой маневр. Деревья метнулись ему в лицо, и отъехали. «Форд» снова двигался прямо. С двух сторон стоял разреженный лес.

– Надеюсь, это не платная дорога, – пробормотал Бортник, вглядываясь в гуляющую волнами проезжую часть.

Машину тряхнуло, от нее что-то отвалилось. Бортник заковыристо выругался.

– Заплатили, – прокомментировал Алексей.

– Выпить дайте, – прохрипел Бортник.

– За рулем? – удивился Городец.

– Именно. Руки трясутся. Давай, Городец, здесь нет ГАИ.

– Держи. – Городец сунул ему фляжку, а когда забирал обратно, сам глотнул.

«Интересный почин», – подумал Алексей и сделал то же самое.

Сжалось горло, крепкое пойло побежало по сосудам. Развязывались нервы, закрученные в узлы, становилось легче дышать.

– Только давайте не превращать наши игры в банальную пьянку, – предложил Городец. – Глотнули и хватит, ша. Выберемся – продолжим.

Кто бы возражал.

Оборвался лес, машина вынеслась к развилке. Скрипели дворники, сгоняя со стекла грязь.

Бортник резко принял вправо и закричал от злости и отчаяния. По дороге, примыкающей слева, катили друг за дружкой две машины с включенным дальним светом. До них еще было далеко, но этот факт нисколько не придавал беглецам оптимизма.

– Бортник, жми! – прохрипел Городец. – Гони, как только можешь! Это другая группа, от лагеря едут, вычислили, на какой дороге мы окажемся. Давай, родной! Скоро сплошные леса пойдут, болота. Промысловых участков там нет, будет легче.

– Да это не группа, а целая дивизия, мать ее!.. – отрывисто проговорил Бортник, утапливая в полик педаль газа.

Ревел на пределе мощный двигатель, гнал машину через грязь. Огоньки не отставали. Ясно, что погоня. Трещали выстрелы, но пока безрезультатно. Слишком далеко, чтобы попасть.

Прямо по курсу на обочине торчал грузовик. Рядом стоял навес, мельтешили люди в защитном облачении. Кто-то, словно курица, перебежал дорогу перед несущимся автомобилем. Шлагбаума тут не было, но пост – вот он!

– Пригнитесь! – крикнул Алексей. – Сейчас опять палить будут!

Хлестнула очередь.

Майор сообразил, что надо делать, открыл окно, вырвал чеку из гранаты и выбросил ее наружу. Она рванула, когда машина уже умчалась. Результата Корнилов не видел, но стрельба прекратилась.

Машина снова затряслась. Дорога превращалась в стиральную доску.

– Нормально идем, мужики, – заявил Городец. – Земля, конечно, круглая, но никто не обещал, что она будет идеально ровной. Мы проехали километров двадцать. Жми, Бортник!

Возможно, они проскочили еще десять. Бортник ухитрялся справляться с заносами и держался на дороге. Он действительно оказался отменным водителем. Но двигатель «Форда» уже издыхал от непомерной нагрузки. Погоня приближалась, загремели выстрелы.

Городец выругался, завозился, залез с коленями на сиденье, припал к выбитому окну. Он стрелял короткими очередями и вынудил врага поумерить прыть.

Последняя машина в колонне завиляла, стала отставать, замерла поперек дороги. Но водитель первой и не думал тормозить.

«Форд» тряхнуло и вынесло на обочину. Бортник справился с этой бедой, и джип заскользил по грязи, как балерина на льду. Погоня стремительно сокращала расстояние.

Загрохотал автомат в руках Городца. Он выбросил пустой магазин, вставил полный, снова начал палить в одну светящуюся точку, разнес фару и злобно рассмеялся.

– Вижу лес, – выплюнул Бортник. – Вон там, слева. Далеко, зараза.

Враги вели огонь из окон и люка. Пули летели плотно, кромсали бампер, стойки кузова. От «Форда» снова что-то отвалилось и покатилось куда-то.

Алексей высунулся в окно, извернулся спиралью, отчего затрещали все кости, и принялся долбить с левой руки. Он слышал, как кричат участники погони, хлопают рваные выстрелы. Дикий звон стоял в ушах.

Зачем же он дурью мается? Есть еще две гранаты.

Он бросил автомат в салон, дотянулся до кармана, вырвал чеку и бросил гранату на обочину. Замедлитель горит как раз четыре секунды. Враг успеет подтянуться.

Майор видел яркую вспышку. Машина, набитая преследователями, шарахнулась влево, затряслась, задергалась и остановилась. Из нее посыпались истошные вопли. Видимо, осколок продырявил шину.

Но счастье длилось совсем недолго. Беглецы не успели закричать от радости. Под руками Бортника что-то хрустнуло, заклинило руль. Он зарычал, пытался провернуть его, но все уже было кончено.

Машина потеряла управление, ушла влево, по касательной съехала в кювет и запрыгала по кочкам. Правые колеса оторвались от земли и лишь каким-то чудом вернулись обратно. Зубы людей выбивали чечетку.

– Тормози! – закричал Алексей.

Бортник справился с задачей. Машина взмыла вверх и застыла на краю глубокого разлома, рассекающего поле параллельно дороге.


До машины преследования было метров триста. Там горел дальний свет, было видно, что произошло у беглецов. Снова раздались крики. Целая толпа припустила по дороге, ведя хаотичный огонь.

– К машине! – закричал Алексей. – Мужики, ныряем в овраг, он выведет к лесу.

Бортник схватил автомат, на карачках выбрался из машины. Что там Городец резину тянет? Он выпрыгнул наружу, распахнул заднюю дверь и похолодел.

Не было больше Городца. Пуля попала ему в голову, когда он вел огонь по приближающемуся противнику.

Алексей подскочил, включил фонарь, стал трясти мертвого друга, не веря своим глазам. Покойник сполз по спинке сиденья, уткнулся носом в обивку. Затылок его был разворочен напрочь. Выходное отверстие всегда страшнее входного.

Майор оцепенел. Надо же, такая беда в самый неподходящий момент. «Гибнут все, кто меня окружает». Нет, неправда, это совпадение!

– Алексей, он умер, все! – Бортник схватил его за шиворот. – Пошли скорее. Они будут здесь через минуту. Возьми у него боеприпасы.

Майор машинально перегружал магазины в свои карманы, не спуская глаз с развороченного затылка. Он опомнился, когда враг реально уже был близко. Автоматчики бежали по дороге, паля наобум.

Корнилов скатился в овраг вслед за Бортником. За ними катились камни, сыпалась глина. Оба освещали себе дорогу фонарями. Под ногами мельтешили камни, какие-то уродливые кустики, расползшиеся по глине.

Голова Алексея возвратилась на свое законное место. До леса метров четыреста. Возможно, удастся прямо из оврага перебраться туда.

Пятки Бортника мелькали перед глазами майора. Не все еще силы растерял этот жилистый мужик.

За их спинами боевики прыгали в овраг, спешили, подчиняясь лающим командам. Сколько их там? Человек восемь или больше?

Словно шило вонзилось в позвоночник Алексея. Сперва он различил каркающий голос Радзюка, потом еще чей-то, очень даже знакомый… Стоп, да это же лично господин Шаховский. Этот пан сейчас наверняка в бешенстве, раз лично принимает участие в поимке беглецов. Куда ему деваться? Потеряет Корнилова, получит миллион неприятностей.

Какая-то хлесткая вожжа попала майору под хвост.

Он встал как вкопанный и заявил:

– Бортник, беги, не жди меня!

– Ты что, Алексей? – Тот тоже замер, словно лошадь перед барьером.

– Вали отсюда. – Корнилов уже карабкался на склон, забросив автомат за спину. – Я сейчас кое-что покажу этим нелюдям, подготовлю им большой праздничный концерт.

Когда он добрался до вершины, Бортника уже не было видно. Его как корова языком слизала. Алексей рухнул на колени, вставил в автомат новый магазин. Под руку положил еще один, пристроил рядом с ним гранату. Потом он воткнул фонарь в щель между камнями, направил его вниз. Корнилов пока не включал свет, но перевел рычажок режима на максимальную яркость.

Он врубил фонарик за мгновение до того, как противники оказались под ним. Неудобно работать в полной темноте. Хоть такой, но свет.

Он застал их врасплох. Охотники бежали друг за другом, а когда слева на обрыве что-то вспыхнуло, невольно сбились в кучу.

Майор швырнул туда гранату. Когда она разорвалась и разлетелись осколки, он принялся остервенело палить из автомата. В дыму метались какие-то людишки, падали, срывали голоса. Корнилов вскочил, расставил ноги, рекордно быстро сменил магазин и снова начал поливать врага огнем.

Выживших было немного. Растерзанные тела в живописных позах валялись на дне оврага. Кто-то шевелился, пытался подняться на колени.

Двое бросились бежать. Одного он снял на излете, когда тот делал прыжок за глиняную глыбу. Второй улизнул, мчался скачками по пади, вилял, как заяц, и скрылся за изгибом оврага. Майор выпустил ему вдогонку очередь для острастки, чтобы не возвращался. Черт с ним.

Потом Алексей пристрелил того негодяя, который пытался подняться. Враг завалился на бок. Вот и все. Корнилов начал спускаться, оступился, съехал вниз на пятой точке.

Тут какой-то недобитый поднял автомат. У него все должно было получиться. Алексей не успевал.

Откуда-то со стороны вдруг гавкнула короткая очередь. Пули простучали по камням у ног стрелка. Он отпрянул. Грянула вторая очередь. Враг заорал болотной выпью, схватился за бок и упал, но еще шевелился.

Алексей поднял автомат и избавил раненого от страданий.

– Бортник, это ты? – Он не узнал свой голос.

– Да, я, – неохотно признался товарищ.

Он брел по пади, волоча за ремень автомат.

– Выручил, спасибо, – поблагодарил его Алексей.

– Я сперва промазал. Но строго не суди, – буркнул Бортник. – Это мое первое убийство.

– Серьезно? – Алексей изумился. – Ты же почти год служил в ополчении.

– А толку? – Товарищ вздохнул. – Как в анекдоте про чукчу-космонавта. Сюда не лезь, это не трогай. Баранку я крутил, понятно? Под взрывами бывал, минометным огнем. В пару передряг попадал, палил наобум. Даже не ранил никого. А сегодня первый раз человека убил.

– Все в порядке, ты не убивал, – поспешил заверить друга Алексей. – Ты зацепил гада, меня спас, а я его кончил.

Он слазил за фонарем, вернулся, осветил землю. Восемь мертвых рыл – явно недостаточно за одного Городца, которого майор даже толком не знал. Кто-то порван осколками, другие пулю поймали. Крепкие мужики, не юноши, серый камуфляж, автоматическое оружие.

А вот и особенное удовольствие – с гарантией мертвый Радзюк. Он по привычке орал, когда осколок порвал ему щеку и слился с содержимым черепа. Так этот мерзавец и остался навечно с разинутым ртом и глазами, налитыми бешенством.

Тысяча чертей! А ведь Шаховский-то убежал!

Майор понял это только сейчас, когда осмотрел мертвые лица. Он дернулся, вскинул автомат. Тот самый длинноногий везунчик…

Где-то в стороне гудела машина, явно грузовая. Из нее сейчас наверняка высадятся люди, свежее пополнение. А Шаховский уже там.

– Бортник, бежим! – крикнул Алексей, хватая за плечо опечаленного товарища. – Рано горевать, мы еще только на середине дистанции.


Погоня неслась за ними, как стая шакалов. Беглецам приходилось выкладываться. Они лезли на склон, помогая друг другу, короткими перебежками мчались к лесу. Тот спускался в низину и тянулся к северу. Алексею хотелось надеяться, что параллельно дороге, идущей в пограничный поселок Каменец.

«Двадцать километров осталось, – стучало в мозгу. – Даже меньше. Какая ерунда».

Они рвались через кустарник, увязали во мхах и ямах с ледяной водой, углубились в чащу метров на четыреста и упали на жухлую траву. Несколько минут мужики лежали неподвижно, потом начали подавать признаки жизни. Звуки погони пока не радовали их слух. Очевидно, охотники размышляли, куда подевалась дичь.

Алексей взгромоздился на кочку и начал проводить ревизию вещей, имеющихся у него. Автомат, два магазина, фонарик. В кармане штанов, принадлежавших Железнову, ныне покойному, зажигалка, мятая пачка сигарет, раздавленная жевательная резинка.

Бортник тяжело дышал и тоже проверял карманы. Он сунул Алексею гранату, подобранную на месте последнего боя. Такая же РДГ. Очень приятная штучка.

– Держи. – Алексей протянул ему фляжку. – Только не увлекайся.

Мужчины сделали по глотку. Сперва крепкое пойло блокировало их дыхание, потом им стало легче.

– Ну и что? Ты жив? – с улыбкой осведомился Алексей.

– Трудно сказать. – Бортник задумался. – Наверное, да. Но теперь мне, видимо, что-то придется пересмотреть в своей жизни.

– Пересмотришь. – Алексей навострил уши. – Но не сейчас. Пошли отсюда, напарник!


Погоня, кажется, созрела, шла, перекликаясь, широким фронтом. Поблескивали огоньки фонарей.

«Теперь не отстанут, – кольнула Алексея неприятная мысль. – Шаховский до последнего бойца будет меня гнать».

Они опять бежали прочь, тяжело дышали, делали короткие остановки, чтобы перевести дыхание. Погоня упорно висела на хвосте, рассыпалась длинной цепью. Там что-то происходило. Раздавались крики, хлопнули несколько выстрелов.

Беглецам надо было ускоряться, но на пути у них вставали неодолимые груды бурелома, которые приходилось огибать, овраги, непролазные заросли кустарника. Особую злость вызывала крапива, которая в ноябре росла как ни в чем не бывало и больно кусалась.

Включать фонари было крайне нежелательно. Хотя их и так, похоже, вычислили.

– Они же по следам видят, где мы идем, – прохрипел Бортник. – Их не спрячешь. Впору, как белкам, с ветки на ветку прыгать. Хотя вот тебе реально умная мысль, оцени. Давай попробуем усложнить им задачу. Разбежимся в разные стороны. Я на северо-восток, ты на северо-запад. Будем считать шаги, после полутора тысяч начнем сходиться.

– Давай попробуем, – согласился Алексей. – Разбегаемся, напарник. В точке встречи я ухну филином. Вот так. – Он негромко изобразил, как это будет выглядеть. – Не замолкну, пока ты не выйдешь на меня.


Корнилов упрямо пробивался через скрученные ветки, стараясь не сходить с прямой. Голый лес плясал перед глазами, рябил, расплывался. Алексей падал, ранился об острые сучья валежника, выискивал силы тащиться дальше.

В какой-то момент он остановился и прислушался. За спиной было тихо. Где погоня? Ничего, пусть поплутают.

Шаги он считал десятками. До ста пятидесяти дотерпеть проще, чем до полутора тысяч.

Итоговая точка оказалась в покатой яме, жутко соблазнительной для сна. Алексей повалялся там пару минут, собирая необходимые силы. Потом он, пошатываясь, поднялся и двинулся на восток, навстречу напарнику. При этом майор пытался составить уравнение на основе теоремы Пифагора, вычислить длину катета, имея угол и гипотенузу.

Он не ухал, а жалобно крякал, в изнеможении упал на траву и припал к фляжке. Какое облегчение!

Тут под боком у него затрещали кусты. Из них вывалился бледный леший, обросший листвой и лишайником.

– Блин, напарник, а мне?

Алексей давился смехом, наблюдая, как товарищ мочил горло. Он отобрал у него фляжку, в которой осталось еще немного водки, и сделал выразительный знак. Мол, пошли. Нам пора двигаться на север.

Несколько минут они тяжело бежали через разреженный сосняк, потом завязли в дебрях лещины.

– Я их не слышал, – сообщил Алексей товарищу. – А ты?

– Где-то справа перекликались. – Бортник тяжело отдувался. – Похоже, мы их запутали, они не знают, куда идти.

Лес погружался в низину. Под ногами чавкало. Деревья принимали какой-то угрюмый сказочный вид. Приближались болота. Для этой местности они не были чем-то необычным, но все же очень даже некстати тут появились.

Мужики сделали передышку, пару минут лежали, усмиряя трясучку в груди.

Потом Алексей поднял голову, прислушался, вяло усмехнулся и спросил:

– Бэрримор, что за жуткий вой на болотах?

– Они еще здесь, сэр, – прошептал Бортник. – Эти страшные болотные твари идут стороной. Куда подадимся, напарник?

– Слушай свое сердце, – сумничал Алексей. – Оно подскажет тебе путь, а лично мне упорно намекает на болота. Они же не вечные, нет?


Они опять бежали, проваливаясь в вязкую землю. Корка льда не спасала, хрустела и ломалась. Видимо, на каком-то участке враждующие партии опасно сблизились. Алексей услышал голоса.

– Бежим, – буркнул он. – Прорываемся прямо. Надеюсь, здесь еще нет опасных топей.

Их противники явно теряли терпение, злились. Они стали палить во все стороны, злобно что-то выкрикивали, опустошали магазины один за другим.

Алексей оступился на бегу, повалился в кочки. Бортник рухнул рядом. Он как-то тяжело дышал, возился так, словно рыл себе окоп.

Продолжалась пальба. Несколько пуль просвистели где-то рядом. Они втыкались в стволы и сбивали ветки. Потом стрельба стихла, голоса стали отдаляться.

Алексей покосился на товарища. Тот пытался подняться, охнул, упал. В груди у майора похолодело. Он увидел, что из голени Бортника сочилась кровь. Тот побледнел, попытался улыбнуться, но получилась гримаса.

– Можешь поздравить, Алексей, меня подстрелили. Шальная пуля прилетела, представляешь? – проговорил он и застонал, переворачиваясь на бок.

Правая штанина уже промокла от крови.

Сердце Корнилова ушло в пятки. Как же так?.. Он начал суетиться, заставил товарища лечь на спину, стащил с него сапог.

Уже светало, рассасывалась ночная темень. Кругом блуждали сумрачные тени деревьев.

Бортник старался не орать, стиснул зубы. Алексей закатал штанину. Пуля прошла навылет, по пути сломала кость. Нога уже распухала, сочилась кровь. У майора не было ни лекарств, ни бинтов.

Он не чувствовал холода, стащил с себя верхнюю одежду, а потом и майку, пропитанную потом. Майор стал обеззараживать рану горилкой. Лучше уж так, чем никак. Остатки он влил пострадавшему в рот. Тот нисколько не возражал против такой терапии.

Корнилов рвал майку, обматывал голень друга. Пользы от такой повязки было немного. Он отодрал подол от свитера, стал обертывать вокруг майки. Бортник кряхтел, смотрел на него с растущей тоской. Только не сдаваться!

Алексей вернул на место штанину, натянул сапог, заставил товарища лечь на спину, обшарил его. Во внутреннем кармане вместе с крошками и какими-то бумажными обрывками он обнаружил упаковку зорекса, в которой осталось две капсулы. Покойный господин Опанасенко был запасливым человеком. Майор заставил Бортника проглотить лекарство.

– Что это? – прошептал раненый, закрывая глаза.

– Зорекс.

– Но он от похмелья.

– Именно.

– У меня нет похмелья.

– У тебя есть похмелье. – Он насилу сдерживался, чтобы не выплеснуть эмоции. – Считай, что это оно. Тебе сразу станет легче. Радуйся, Бортник, что рана сквозная, пулю не надо вынимать. Все пройдет, скоро будешь прыгать, как козлик.

– Да уж, теперь мне действительно придется что-то пересмотреть в своей жизни. – Бортник пытался шутить, но бледнел и слабел на глазах.


Последующие часы вылились в нешуточное испытание. Люди были голодные, не спавшие, умотанные до предела. Да еще раненая нога Бортника!..

Были минуты, когда Алексея охватывала безысходность, отчаяние давилось у горла. Но он справлялся с минутной слабостью, обхватывал товарища покрепче и волок через болота. Майор ободрал ножом сучковатую палку, сделал ему костыль.

Погоня не напоминала о себе. Видимо, она давно сбилась со следа. Но болото становилось все серьезнее, проход через него превращался в пытку.

Бортник стонал, иногда от боли терял сознание. Корнилову приходилось прислонять его к дереву.

Все чаще появлялись топи, заросшие желтоватыми лишайниками. Алексей вооружился длинной жердиной, прощупывал дорогу, пару раз чуть не сверзился в воду. Не было у него третьей руки! Люди слабели, скорость их движения падала.

Погода тоже не баловала. Налетал ветер, тряс кустарник. С неба снова сыпалась крупа.

Это безумие продолжалось уже несколько часов. Настал момент, когда у беглецов просто не осталось сил передвигаться. Кругом громоздились кочки с голыми кустами, между ними устрашающе поблескивали окна, таящие в себе топи.

Неподалеку от одного из них они и упали. Бортник кряхтел, искал подходящую позу. Алексей, лежа на спине, отламывал ветки от кустарника. Набрал кучку, стал разжигать.

Потянуло дымком. Сырые ветки занимались неохотно, ему приходилось дуть на них. Разгорелся маленький костер, но он не мог прогреть воздух.

Бортник подполз к огоньку, стал греть руки.

– Алексей, спасибо, что не бросил. – Он с трудом выдавливал из себя звуки. – Но это бесполезно, я же чувствую, что только торможу тебя. А ты человек порядочный, не желаешь признать очевидное. Брось меня, уходи. Я как-нибудь справлюсь, шалашик на болоте обустрою. – Сдавленное бульканье, которое издал Бортник, видимо, означало смех.

– Перестань. – Алексей поморщился. – Скоро мы с тобой выйдем из этого болота и переправимся в Кохановичи.

– Блажен, кто верует… – Бортник сбился, долго кашлял, извивался.

Любое движение наверняка отдавалось болью в его раненой ноге.

– Вот черт!.. Позвони моей жене, когда выберешься, хорошо? Я продиктую ее телефон.

– У тебя есть жена?

– А я не похож на женатого человека? У меня и дочь есть, уже большая, в шестом классе.

– Но ты не носишь кольцо.

– Сняли с меня кольцо. Оно мне не особо нужно, напарник. Я и так помню, что женат.

– Не буду я звонить твоей жене, – отрезал Алексей. – Сам это сделаешь.

Но тот бормотал какие-то цифры, повторял их несколько раз, вбивал в непутевую голову товарища. Потом он уснул или провалился в обморок.

Алексей тоже провалился в забытье.


Майор очнулся от холода. Он проспал где-то часа три, если верить ощущениям.

День был в разгаре. Костер прогорел.

Рядом с Алексеем копошился Бортник. Он был уже не бледным, а черным. Какая-то пародия на человека. Бедняга ухитрился стащить с себя сапог, размотать рану.

Все было очень плохо. Рана гноилась, превращалась в страшный нарыв. Видимо, в нее попала грязь. Кровь уже не текла, но Бортник и так потерял ее достаточно. Прикоснуться к ноге было невозможно.

– Есть вопросы, Алексей? – Бортник облизывал губы, прятал глаза. – Слишком быстро процесс идет, не находишь? Я уже не смогу двигаться. Да и не хочу.

– Нехотя пойдешь, – процедил Алексей. – На себе поволоку.

– Ну и дурак. – Бортник поднял на него глаза, тоскливые, окруженные синевой мешков. – Со мной уже все ясно, а себя погубишь. Заражение пошло, скоро ногу придется отрезать по самую голову. – Он криво усмехнулся. – Не утащишь ты меня отсюда. Глупо все…

– Хватит! – отрезал Алексей. – Разговорился ты что-то.

Он только и успел отвернуться к костру. Бортник снова завозился. Алексей поглядел на него, но поздно. Тот нашел в себе силы, приподнялся на руках, оттолкнулся здоровой ногой и покатился в трясину, которая мгновенно засосала его.

Алексей ахнул, рванулся к нему, на миг потерял ориентацию от резкой боли под ребрами. Он полз к трясине, тянул руку, хрипел. Дескать, Бортник, не сходи с ума! Но того уже не было. Только трясина чмокала так, словно съела сейчас что-то вкусное. По окну разбегались концентрические круги.

Корнилов лез в трясину, тянул руки, пытался там что-то нащупать. Потом он на корточках устремился обратно, схватил жердину, вернулся с ней, тыкал в трясину, непонятно на что рассчитывая. Майор звал товарища, ругался грязными словами. Потом он лежал на спине, таращился на небо сквозь переплетение изогнутых ветвей.

Алексей покинул это место через десять минут. Он не мог больше здесь находиться. Майор отцепил магазин от автомата Бортника и сунул его в подсумок. Теперь их стало три. Корнилов повесил автомат за спину, вооружился жердиной и побрел, горбатясь, на север.


Глава 13

Он плохо помнил, как шел. По пути Алексей делал остановки, дважды засыпал. Жизнь еще теплилась в нем, силы не иссякли. На крохотной поляне он опустился на колени, ползал по траве, запихивал в рот какие-то кислые, схваченные морозом ягоды. Корнилов не мог сказать, сколько километров прошел.

Кончилось болото, он тащился в горку, которой не было конца. Мерцал просвет между деревьями, за ним гудела дорога. Он не стал на нее выходить, отвернул в сторону, побрел вдоль опушки.

План местности худо-бедно вырисовывался в его голове. Скорее всего, это и была та самая дорога, которая вела в Каменец. Он должен был идти параллельно ей, не попадаясь людям на глаза.

Местность была практически необитаемой. В такое время люди по лесу уже не шастают. Да и деревень в этой местности было немного.

Алексей вышел из леса, испытывая какой-то страх, приобретенный буквально в последние часы. Неужто он обзавелся агорафобией – боязнью открытых пространств?

Дорога осталась слева. Поблизости проходила грунтовка, пустая в этот момент.

Майор неприязненно разглядывал пригорок, на котором стоял, пустое пространство между лесными массивами. Метров восемьсот от одного леса до другого. На той стороне просматривались заброшенные строения, что-то вроде амбаров, ненужная техника. Туда вела дорога, но, судя по ее убогому виду, ею давно никто не пользовался. Значит, и строения эти не функционировали.

Алексей должен был преодолеть это пространство. Граница не за горами, он это чувствовал. Майор подтянул штаны, поправил куртку. Все это добро за ночь превратилось в нищенские лохмотья. Потом он решительно зашагал вниз с пригорка.

Корнилов дрожал от нетерпения, почти бежал, словно что-то чувствовал. Он преодолел половину поля, начал ускоряться. Заплетались ноги, жгло под ребрами, но Алексей бежал. Приближались строения. Людей там не было.

Он решил обогнуть постройки слева. Вроде что-то сельскохозяйственное, заброшенное, поросшее быльем. Дорога тянулась между двумя продолговатыми фермами. От них уцелели только остовы, да и те обгорелые.

Дорога обрывалась напротив амбара, массивного, хорошо потрепанного кирпичного строения с двускатной деревянной крышей. Здание находилось в жалком состоянии. Кладка разваливалась, дерево разрушалось. Вокруг валялись горы мусора, ржавел остов комбайна, с которого аборигены давно растащили все ликвидное.

Алексей отмечал все это мельком. Дыхание его сбивалось. Он перешел с бега на размеренный, спокойный шаг и вдруг услышал рев мотора, который, как кнут, стегнул по спине.

Слева из-за леса показалась грузовая машина. Небольшой фургон с металлическим кузовом.

Майор присел от неожиданности. Кто такие? Зачем?

Водитель прибавил обороты. Машина понеслась, разбрызгивая грязь.

Его заметили. Нельзя не увидеть одинокого человека, торчащего посреди поля.

Вихрь ударил в голову Алексея. Миллион чертей! Так вот чего он подсознательно боялся. Они вышли на его след, вычислили, где он может находиться.

Машина ушла с дороги, запрыгала по кочкам, направляясь к нему, избавляя от последних надежд. Распахнулась дверца, кто-то высунулся из кабины, хлестнула очередь.

Алексей заметался. Назад бежать поздно. В лес напротив тоже не успеть. Только к этим строениям.

Он помчался вперед олимпийскими прыжками, удивляясь, откуда берутся силы. Майор выпрыгнул на дорогу, побежал по ней.

Алексей обернулся и увидел, что грузовик входил в вираж, устремлялся за ним, снова выбирался на дорогу. Кузов раскачивался так, что Корнилову казалось, будто он сейчас отвалится. Мотор заглох, когда водитель пытался перепрыгнуть через кочку. Что-то кричал пассажир, шофер лихорадочно запускал движок. Спасибо за фору в несколько секунд.

Алексей уже несся между выгоревшими фермами. Кругом мусор, грязь, груды металлолома, остовы сгоревшего грузовика и комбайна с задранным рольгангом для высыпания зерна. Он мчался в конец дороги, к кирпичному амбару, который будто подвергся артиллерийскому обстрелу.

Ворота из просмоленного бруса устояли. Люк над фундаментом слева от них был разбит, кладка разворочена, жестяной выпускной желоб превратился в какой-то рваный лепесток. Лента транспортера скособочилась, свисала почти до земли. Здесь когда-то хранилось зерно, собранное на окрестных полях.

Алексей лез на транспортную ленту, хватался за ролики, изъеденные ржой. Он забросил туда ногу, перекинул тело, откатился, но успел охватить взглядом просторное помещение, заваленное сгнившей соломой. Стальные балки перекрытий, стены в разводах, несколько крохотных окон под потолком. В дальнем углу крутая приваренная лестница, ведущая на чердак.

Майор распластался на рольганге. Он машинально заприметил справа оконце, слева – прореху в расшатанных воротах.

В тот же миг грузовик влетел на территорию станции. Он прыгал по ухабам и кучам мусора, разнес в щепки трухлявый деревянный ящик. Фургон встал у комбайна, в паре десятков метров от амбара.

Распахнулись створки кузова. Оттуда посыпались автоматчики в той же одежде, что была на майоре Корнилове. Они озирались, выставив стволы.

Алексей плохо видел. Пот щипал его глаза. Он яростно их тер, моргал. Да еще и этот клятый перезвон в ушах, от которого Корнилов никак не мог избавиться.

Сосредоточься, майор, работай. И никогда не сдавайся!

Он выдохнул, взял себя в руки. Алексей насчитал одиннадцать рыл, и тут из кабины выпрыгнули еще двое. Чертова дюжина. Есть над чем поработать.

Одного из этих добродушных людей он знал. Добрый день, господин Шаховский! Как здоровьице? У вас тоже была бессонная ночь?

Начальник лагеря был в грязно-сером камуфляже, весь какой-то взвинченный, возбужденный. Глаза его плотоядно блуждали. Еще бы, такая радость в доме, беглеца загнали! Он уже смешался со своими людьми, командовал ими.

– Идиоты! – услышал Алексей. – Чего вы в кучу сбились? Рассредоточиться и искать! Он где-то здесь.

Майор понял, что у него не будет другого столь же подходящего момента. Он открыл прицельный огонь. Враги еще теснились у машины, заметались, стали разбегаться. Трое уже лежали в весьма утешительных неподвижных позах, пропоротые пулями.

Шаховский при первых же выстрелах метнулся за кузов. Он продолжал оттуда орать на подчиненных.

Алексей продолжал стрелять прицельными короткими очередями. Автоматчики разбегались, как тараканы. Кто-то полез на кирпичную горку, чтобы нырнуть в обгоревшую ферму. Майор плавно нажал на спусковой крючок. Автомат послушно гавкнул, боец криминального фронта взмахнул руками и повалился носом в кирпичи.

«Четвертый», – сделал Алексей мысленную зарубку.

Автоматчики уже лежали за укрытиями.

– Вон он, в дыре! – выкрикнул кто-то.

– Взять его! Вперед, дебилы! – проревел Шаховский из-за грузовика.

Приподнялся какой-то смельчак, швырнул гранату в раскуроченный люк с рольгангом. И ведь не промахнулся! Алексей откатился к правой стене, распластался, закрыл голову, зажал уши подушечками ладоней. Граната расшвыряла прелое сено, осколки разлетелись по стенам. Ударная волна тряхнула майора, но не сильно. В голове у него и так хватало звона.

Он подобрал автомат и бросился к оконцу в правой стене, которое заприметил ранее. Боевики помалкивали, выжидали.

Алексей осторожно высунулся из окна. Молодцы, ребята. Все они смотрели левее, чем было нужно.

Неуверенно приподнялся смельчак, бросивший гранату, облизнул губы. Жирные капли пота блестели на его лбу. Первые два шага он сделал на корточках, потом рискнул встать, полез на горку короткими шажками.

Алексей выстрелил ему в живот практически в упор. Парень повалился навзничь, его оружие запрыгало по кирпичам. Все остальные закаркали и открыли дружный огонь по окну. Шатались кирпичи в кладке, летела пыль, оранжевая крошка.

Но героя-одиночки в районе окна уже не было. Он катился по полу, мимо транспортерной ленты, к воротам, дырку в которых тоже заприметил заранее. Майор быстро сменил магазин.

Эти парни мыслили прямолинейно и действовали точно так же. Они старательно потрошили окно. Потом из-за комбайна выбежали двое, кинулись к амбару. Никто из них не смотрел на ворота.

Алексей уже целился через дырку. Первому своему противнику, обладателю роскошного чуба, он влепил пулю точно в голову. Она практически срезала скальп. Как на стрельбище, ей-богу. Боец кубарем покатился с горки.

Второй присел от страха. Его лицо вмиг позеленело. Он метнулся в сторону, как кузнечик. Прыть помогла ему выжить.

Алексей поспешил покинуть позицию, выбежал на середину зала, повалился на живот. Реакция последовала незамедлительно. Град свинца разносил в щепки ворота.

– Обойдите его, тупицы! – кричал Шаховский. – А вы чего ждете, недоумки? Забросайте его гранатами!

Майор подлетел, как ошпаренный. Спасибо за подсказку, дорогой Петр Григорьевич.

Он на негнущихся ногах подбежал к лестнице, стал карабкаться на нее. Хорошо, что она была надежно приварена. Едва Алексей успел убраться в сторону, под ним стали рваться гранаты.

Майор быстро осмотрелся. Два окна на уровне плеч, все видно. Пустое пыльное помещение, за проемом – еще одно, заваленное огрызками жести.

Он метнулся в проем, присел на корточки.

На первом этаже творилось что-то адское. Там гремели взрывы. На втором вздрагивал пол, со стен осыпались остатки штукатурки. Поскрипывали косяки, в которые он упирался руками.

Взрывы прекратились, настала тишина. Раздалась пара робких выкриков. Пусть думают, что убили.

Корнилов на цыпочках припустил к окну в дальнем помещении. Крохотное, но высунуться можно. С этой стороны все тоже было завалено мусором. Особо привлекательно смотрелся череп с крупными рогами, валяющийся отдельно от скелета.

Двое парней крались вдоль фундамента к окну первого этажа. Все правильно, нормальные герои всегда идут в обход. Они остановились, стали совещаться.

Алексей не смог устоять перед соблазном. Все равно ребята узнают, где он. Когда один из автоматчиков поднял голову, майор нажал на спусковой крючок. Автомат изрыгнул остатки магазина. Боец повалился с окровавленным лицом. Второй закричал, побежал за угол.

Майор мысленно добавил зарубку к уже имеющимся шести и отпрянул от окна. Потом он быстро вставил в автомат последний магазин.

За окном снова истерика пана Шаховского:

– Почему он жив?! Кто вас так учил вести бой, молокососы?

Все уцелевшие автоматчики уже бежали к лестнице. Они палили, задрав головы, в проем, что было законченной глупостью. Но что им еще оставалось делать? Пробить пол они не могли, запас гранат извели.

Азарт боя еще не улегся, Алексей не чувствовал усталости. Голова его работала со всей ясностью. Он помчался к проему, вынимая последнюю гранату, метнул ее в люк и покатился обратно.

Граната слабенькая, наступательная, но вполне себя оправдывает, если взрывается в гуще народа. Стонали раненые, кто-то визжал, как недорезанный поросенок. Грохнулось тело с лестницы.

Он кинулся обратно, встал на краю люка, расставил ноги, принялся поливать врагов огнем, но тут же опомнился. Это ведь последний магазин. Под лестницей, тесно переплетясь, валялись трое парней. Все мертвы, нашпигованы осколками, пулями.

Сколько их там осталось? Еще трое? Не пора ли переходить в контрнаступление?

Головокружение от успехов было недолгим, но оказало майору медвежью услугу.

В люке возникла перекошенная физиономия, треснула очередь. Алексей отскочил, оступился. Следом влетела граната. Не все еще извели эти ребята. Она запрыгала на середину помещения, а он уже рыбкой уносился в соседнюю комнату.

Осколки не достали его, но взрывная волна догнала, ударила по мозгам, тряхнула, как разряд электрического тока. Корнилов громыхнулся на лист зазубренной жести.

В голове у него царил какой-то кавардак. Он не сразу понял, что надо делать, тормозил. Кто-то топал по лестнице. Майор дотянулся до автомата, пополз к проему, стрелял с одной руки, плохо понимая, что это последние патроны. У него ничего больше нет.

Через миг настала тишина.

«Соберись, майор! – ахнуло что-то в голове. – Ты почти покойник! Будешь лежать и ждать просветления? Думай!

– Что, падла, патроны кончились? – прозвучал снизу знакомый язвительный голос.

Заскрипела металлическая лестница. Шаховский неспешно поднимался по ней.

Алексей встал. Ноги его подгибались, он шатался со страшной силой. Патронов при нем не было, гранаты кончились. Даже нож куда-то делся.

Корнилов поднял с пола заостренный кусок жести, выставил его перед собой, сжимая двумя руками. Он, хоть тресни, не мог придумать ничего другого.

Когда мужчина в камуфляже с пистолетом в руке переступил порог, Алексей с ревом падающего истребителя бросился на него, прижимая к животу странное оружие. Получи свой трезубец!

Он ударил вроде не сильно. Но заостренный конец жестянки вошел в живот, словно в масло, пропорол тело до самого позвоночника. Шаховский издал неприличный звук и застыл. Так они и стояли напротив друг друга, разделенные куском жести.

Ржавый металл прочно засел в теле важного человека. Кровь стекала на пол. Шаховский икнул. Кажется, он понял, что с ним не случилось ничего хорошего. В его глазах нарисовался страх. На спусковой крючок этот субъект так и не нажал. Пистолет дрогнул и вывалился из руки.

Алексей поднял его. Такие милые вещицы надо брать, особенно когда их приносят тебе на блюдечке с голубой каемочкой.

Снова все пришло в движение, затряслось, загремело. Он выдернул жестянку из тела Шаховского и ногой повалил его, чтобы не заслонял обзор.

По лестнице карабкался автоматчик. Он еще не ведал, что тут произошло. Раз шеф пошел первым, значит, все в порядке. Парень двинулся к проему. Скрежетала лестница, по ней взбирался еще один человек. Первый уткнулся взглядом в черную дырочку ствола, застыл и почему-то позеленел.

Пуля, выпущенная из «Беретты», выбила ему мозги. Алексей перешагнул через труп, приблизился к люку и начал бегло стрелять. Последний автоматчик в ужасе орал. Его руки срывались с перекладины, ноги цеплялись за перекладины лестницы. Он падал долго, прямо как в кино, закатывая глаза, получая пулю за пулей. Этот тип свалился сверху на кучу трупов, стал таким же, как и они.

Вот и все. В этом пистолете тоже не осталось патронов.

Пол стал проваливаться под ногами Алексея. Он отступил к стене, схватился за нее, вернулся во второе помещение, уперся спиной в косяк.

Шаховский подрагивал, держась за распоротый живот. Кровь выливалась из него щедро и, как ни странно, была красной. В глазах этого господина теснилась злоба.

– Вы смотрите на меня, как гипнотизер, пан Шаховский, – пробормотал он. – У вас выдающийся природный магнетизм. Поспешили вы что-то, сливки хотели снять. Решили, что без патронов я ноль без палочки. Зря вы тогда забрали меня из Городицы. Польстились на дармовую рабсилу. Вы еще не сдохли, нет? – Он вытянул шею. – Ладно, счастливо вам гореть в аду, как говорится.

Шаховский хотел что-то ответить, но лишь затрясся в агонии.

Алексей покачал головой и побрел на лестницу, гадая, сколько же ему потребуется сил, чтобы спуститься по ней.


Да, сил ему потребовалось много. Он брел, как ежик в тумане, полностью выключив сознание. Опустошенный до дна морально и физически, проковылял через амбар, съехал вниз, побрел к машине, то и дело запинаясь о трупы. Он вскарабкался в кабину, сел за руль грузовика и обнаружил, что добрые люди оставили включенным двигатель. Ему не надо делать лишних движений.

Ехать на машине было куда приятнее, чем идти пешком. Но он догадывался, что долго это не продлится. Майор трясся по рытвинам, тупо глядя в лобовое стекло. Мелькали поля, перелески.

Он плохо понимал, что делает. Контузия от взрывов двух гранат давала о себе знать. Но по трассе Алексей ехал, в принципе, прилично, и Бог хранил его. Даже инспектор на дорожном посту при появлении грузовика отвернулся, защищая от ветра зажигалку, от огонька которой он собрался прикурить.

Движение на дороге было не очень интенсивное. Мелькнул указатель «Каменец – 4 км». Майор проехал мимо, остановился и отрешенно уставился в окно. Мозг Алексея не работал. Видимо, ангел-хранитель взял на себя бразды правления.

Корнилов опять включил передачу, съехал на проселочную дорогу, миновал безымянную деревушку. Он поставил машину у сарая за околицей, пешком углубился в лес, прошел метров двести, нарвал хвойных лап, обложился ими и уснул.

Через два часа майор очнулся и снова побрел на север.

В его памяти не отложилось почти ничего. Лес не кончался, и слава богу. Природа погружалась в сумерки. Пару раз Алексей пересекал какие-то проселочные дороги.

Потом он рухнул в кустах и думал о своем. Мимо по тропе шли трое парней в форме, к счастью, без собаки, и монотонно переговаривались.

Корнилов снова лез через кустарник, буксовал, опускался на колени, полз. Он, шатаясь, брел по сосняку, сполоснул лицо в небольшом озере.

Был поздний вечер, когда человек в ободранной грязной куртке и рваных штанах выполз на дорогу, посыпанную гравием. На него было страшно смотреть. Он производил впечатление невменяемого, шел, как слепой, неуверенно переставляя ноги.

Послышался шум мотора. Алексей машинально опустился на корточки. Мимо проехала машина, старенькая советская легковушка. Фары на мгновение вырвали из сумрака дорожный знак, стоящий на обочине.

Майор подошел к столбу, обнял его, чтобы не упасть. Он порыскал в карманах, отыскал фонарик. На щите значилось, что город Кохановичи находится в трех километрах отсюда.

– Ну, здравствуй, братская Республика Беларусь, – пробормотал Алексей.

Он медленно брел по обочине. Оборвался лес, потянулись кусты. Впереди показались огоньки маленького поселка. Это был явно не город. Мимо проехали две машины и не остановились. Подумаешь, пьяный идет.

Вдоль дороги тянулся бетонный забор, какие-то мастерские. Среди них стояла будка, видимо, предназначенная для сторожа.

Алексей проковылял к дверям, взгромоздился на крыльцо, постучал. Открыл мужик в жилетке и ватных брюках, с подозрением оглядел незваного гостя.

– Добрый вечер. – Корнилов с трудом выговаривал слова, язык его заплетался. – Прошу прощения, мне только нужно позвонить. Я из Гомеля, попал в аварию, потом меня избили. Мне надо поговорить с родственницей, пожалуйста.

Человек в будке что-то говорил, сочувственно цокал языком, предлагал войти, вызвать милицию.

– Не надо милиции, пожалуйста. Мне только позвонить.

Добрый сторож вручил ему древний телефон со шнуром, подставил стул. Он долго крутил диск, потом что-то говорил. Алексей едва воспринимал встревоженный женский голос, который настойчиво спрашивал, где он находится. Сторож помог ему справиться с задачей. Собеседница обещала подъехать.

– Вы точно не хотите вызвать милицию? – осведомился сторож.

– Я вас умоляю, только не это. Спасибо вам огромное, я подожду на улице. Простите за беспокойство.

Он сидел на завалинке и потихоньку сползал с нее, когда рядом затормозила машина, тоже старая, еще советская. Алексей слышал женский голос, но не более того. Кто-то помог ему подняться. Его куда-то вели, потом везли, снова вели.


Алексей очнулся через вечность. Он лежал в кровати, обложенный подушками и одеялами. Обычная комната, не казарма, не камера. Неподалеку окно с геранью, задернутое шторкой.

Майор очень медленно приходил в себя, то ли просыпался, то ли выходил из продолжительного обморока. Чувства включались поочередно, неспешно.

Над ним склонилось расплывчатое женское лицо. Просто пятно в ореоле волос, на котором поблескивали глаза.

– Где я? – прошептал он. – Только не надо говорить, что это Вторая улица Строителей.

– Вы еще не очнулись, а уже пытаетесь шутить, – укорила его женщина. – Улица Лазурная, дом сорок четыре. Это обычный частный дом с огородом.

– А это точно Белоруссия? Песни партизан, сосны да туман.

– Точно, – согласилась женщина. – Республика Беларусь, Брестский район, город Кохановичи. По-моему, вы бредите, вам надо сделать укол.

– Пожалуйста, давайте обойдемся без этого. Как долго я тут нахожусь?

– Второй день. Когда я вас втаскивала в дом, вы назвали свое имя, а больше ничего не пожелали мне сказать. Так вы Алексей?

– Да, так меня зовут. А вы Анастасия Львовна Василевич?

– Да, это я. Вы находитесь в моем доме.

– Хорошо. – Майору вдруг удалось навести в глазах резкость.

Перед ним покачивалось приятное женское лицо, окруженное волнистыми волосами. У женщины были красивые глаза.

– Постойте, – проговорил он. – Мне сказали, что вы пожилая…

– Ну да, я много повидала. Но вам сказали неправду, мне тридцать три года. Примерно столько же, сколько и вам.

– Мне тридцать пять. Что со мной?

– Сначала я подумала, что вы ранены. Но с вами все в порядке, кости целые. Вы сильно ослаблены и истощены. Думаю, обойдемся без госпитализации. По профессии я медсестра.

– Спасибо, Анастасия Львовна. Пусть другие лежат в больнице. – Он попытался сесть, но голова закружилась так, что Алексей уронил ее обратно на подушку.

– Вам нехорошо? – Женщина нахмурилась.

– Да, есть кое-какие затруднения, – ответил он и попытался повернуться на бок.

– Вот так и лежите, – заявила женщина. – Я как раз собиралась поставить вам укол. Не волнуйтесь, это просто сильный анальгетик. Другие лекарства вам пока не требуются.

Зазвенела металлическая ванночка. Хозяйка дома протерла чем-то кожу Алексея ниже поясницы и практически безболезненно ввела ему часть лекарства из массивного доисторического шприца.

– Вот он, выбор современной женщины, – умиленно пробормотал Алексей. – Не скалка, не яйцерезка…

– Не смешите меня.

«А почему я голый?» – как-то спокойно, без эмоций подумал Алексей.

– Вы не собираетесь сообщать обо мне в больницу? – осведомился он.

– Равно как и властям. – Женщина вздохнула. – Меня убедительно попросили не делать этого и задавать поменьше вопросов. Сказали, что придут люди из Украины, надо дать им временное убежище, помочь попасть в Гомель, оттуда в Минск. Мол, будут двое. Точный срок их появления неизвестен, как и то, появятся ли они вообще. Пришли только вы. Как видите, я не спрашиваю, кто вы такой, почему один, что вообще происходит.

– Вы работаете на спецслужбы?

Она печально усмехнулась.

– Господи, мужчины! Вам везде мерещатся спецслужбы, шпионы, двойные агенты. Вы сущие дети. Алексей, я работаю медсестрой в больнице никому не нужного райцентра. Три года назад развелась с мужем, тогда же потеряла восьмилетнего сына. Он перевернулся в лодке, когда отдыхал в детском лагере, погиб вместе с воспитателем и двумя другими мальчишками. Я живу на зарплату в частном доме, едва свожу концы с концами. Мой бывший муж – конченый наркоман. Иногда приходит, требует денег. Я отдаю ему последнее, лишь бы не видеть, при этом дальше порога не пускаю. Скажите, я похожа на человека, работающего на спецслужбы?

– Простите, я не знал про сына.

– Я далека от политики, от всего, что происходит в соседней Украине. Мой двоюродный брат живет и работает в Москве. Не знаю, кем именно, но он всегда отличался большой таинственностью. Не понимаю, зачем я пошла на эту уступку.

– Вы правильно сделали, Настя. Я не злодей, помню добро. Не хочу вам докучать. Полежу еще немножко, приду в себя и поеду в Гомель.

– Да ладно, лежите уж. – Она досадливо махнула рукой. – Заторопился сразу.

Ему показалось, что женщина смахнула слезу и как-то слишком уж быстро отвернулась.


Когда он очнулся в следующий раз, то уже не испытал мучительного головокружения. Алексей сидел на кровати, свесив ноги, и размышлял, перевернется ли мир, если он надумает встать.

Занавеска на окне была слегка раздвинута. Виднелись резная ограда, часть дороги, дом напротив за каменным забором.

Вошла хозяйка с подносом, на котором стояли несколько мисок под крышками.

– Так! – Она нахмурилась. – Кто вам разрешил подниматься? Ну да ладно, сидите. Вам все равно пришлось бы сесть, чтобы покушать. – Она придвинула к нему стул, поставила на него поднос.

Женщина смотрелась очень трогательно в коричневой вязаной кофте, плотной серой юбке и детских шерстяных тапках с задранными носками. Она мельком глянула ему в глаза, тут же скромно потупилась и уставилась в пол.

Когда Настя вошла в следующий раз, он уже поел, стоял у окна в махровом халате.

– Спасибо, очень вкусно. – Алексей улыбнулся. – Тысячу лет не ел. А можно еще? Не объем я вас?

– Ой, да ради бога. – Женщина засуетилась, расцвела. – Сейчас принесу.

Он поел, опять лег, проснулся только утром, открыл глаза и удивился. Алексей попробовал встать, и это у него получилось. Он натянул халат и прошелся по комнате. Голова не кружилась, ноги пружинили.

– С добрым утром. – Настя заглянула в комнату, тепло улыбнулась. – Очень рада, что здоровых людей в этом мире стало больше. Знаете, Алексей, когда я вас притащила на себе в этот дом, то мыть не стала, только раздела. Простите, это было выше меня. В шкафу одежда вашего размера, во дворе растопленная баня. А я пока постелю вам новое белье. Вашу одежду, уж простите, я выбросила. Там не было ничего ценного, кроме восьми тысяч украинских гривен. Они внизу на тумбочке, заберите.

– Не надо. – Он поморщился. – Оставьте себе, обменяете в банке, лишними не будут. Мне оставите немного, чтобы добраться до Гомеля.

– Уже собираетесь? – Она немного растерялась.

– Пока нет. – Он чуть смутился. – Но скоро отправлюсь, не хочу вас стеснять. Вы еще не сообщали обо мне своему родственнику?

– Нет. – Она немного побледнела. – А нужно? Я подумала, что вы еще слишком слабый.

– Хорошо, не сообщайте пока. Оставите номер, сам свяжусь. Спасибо, Настя, я обязательно помоюсь.


С этой женщиной было приятно, легко, но все равно неловко. Алексей был чист, побрит, до отвала накормлен. Он возвращался к жизни. Былая слабость напоминала о себе все реже.

Настя дежурила в ночь, прибегала утром, хлопотала по хозяйству.

Он уже выходил из дома, болтался по двору, забрел в огород, где все было изрядно запущено. Бравый майор сделал попытку нарубить дров, а потом был счастлив, что никто не видел его бесславного падения с топором в руках. Но он быстро пришел в себя.

Вечером они с Настей сидели у потрескивающей печки и долго говорили. Она рассказывала ему о себе, но немного, скупо, понимая, что вряд ли это интересно ее квартиранту.

Он тоже сообщил о себе, что мог. Алексей упомянул, что был женат, что маленькая дочь погибла в автокатастрофе, и этот ужас до сих пор является ему во снах.

– Господи, как мне жаль. – Настя немного побледнела. – Мы с тобой оба потеряли детей.

Потом она спохватилась. На дежурство надо бежать.

Весь следующий день они пробыли рядом. Могли и не разговаривать, им просто хорошо было вместе. Настя улыбалась. Алексей тоже не грустил, почистил картошку, вымыл кастрюлю.

– Ужас. – Настя сделала круглые глаза. – Может, ты и готовить умеешь?

– Нет, только разогревать. Зато в этом мне нет равных.

Она смеялась, гнала его из кухни. Он уверял, что может научиться готовить, только некогда, лень отнимает все его время.

Ночью Алексей проснулся и понял, что в постели не один. Странное тепло побежало по его телу. Женщина прижалась к нему сзади, обняла, застыла. На ней была длинная сорочка, но это не имело значения. У героя-разведчика сладко заныло под ложечкой.

– Не оборачивайся, – прошептала она. – Просто полежим, хорошо?

Настя не говорила про одиночество и нелегкую женскую долю. Вот и хорошо. Все и так понятно. Он все же обернулся, выждав время, и обнял ее. Она застонала, прильнула у нему.

Потом женщина гладила его по выбритой щеке и шептала:

– Я не знаю, кто ты такой, да и знать не хочу. Что ты делал в Украине, меня не касается. Ты хороший человек, но не из тех парней, которые остаются. У тебя важные дела, работа в России. Я начинаю привыкать к тебе, боюсь, что потом будет трудно с тобой расстаться. Эту неделю я буду работать днем, до пяти часов. Если нужно идти – уходи, но чтобы меня в это время дома не было. Я все понимаю, такая жизнь. Останешься на несколько дней – буду рада. Нет – что ж. Но не мучь меня, лучше сразу уходи. Возьми одежду, деньги, сколько надо, сумку. Автостанция в двух кварталах отсюда, за магазином. Автобус на Гомель отходит в половине пятого. Несколько часов езды. Не звони, не пиши, чтобы лишний раз не расстраивать. Дверь закрой, а ключ засунь под крыльцо.

Когда он проснулся, ее уже не было. В доме пусто, прохладно. На улице не очень-то радостно. Он наколол дров, при этом уже не падал, затопил печку, вышел на улицу, вскопал пару грядок, потом провалился в оцепенение.

Алексей тоскливо смотрел на обшарпанные стены, на безрадостный пейзаж за окном. Летом, наверное, тут намного веселее, но где оно?

Около четырех часов пополудни он начал собираться. Оделся, натянул штормовку. Сунул в сумку пару сменного белья, бутылку воды.

Потом мрачно посмотрел на себя в зеркало и пробурчал:

– Ну вот и все. Как жаль, что вы наконец-то уходите.

Алексей снова был подавлен и опустошен. Он вышел из дома, запер дверь, сунул ключ под крыльцо. Пожилая соседка подглядывала за ним из-за плетня. Он сделал вид, что ее не видит, вышел с участка и зашагал на автостанцию.

Да, Настя права, майор Корнилов не из тех парней. С ним нельзя связываться. Все, кто рядом с ним, плохо кончают. Бывшая жена это вовремя поняла, развелась.

Он на службе, в конце концов, работает в серьезной, уважаемой организации. Коллеги должны обо всем знать. Где его носило эти три недели, что случилось с Городцом, как погиб хороший парень по фамилии Бортник. При каких обстоятельствах он лично уничтожил больше двадцати граждан другого государства и почему не собирается нести за это ответственность. Майор просто должен быть там, где его работа. А если завтра война?

Он дошагал до автостанции, приобрел билет.

Автобус на Гомель ушел по расписанию. Он проехал вокруг будки с билетами и неспешно покатил на восток мимо огромного плаката.

Алексей выбросил окурок. И зачем, спрашивается, он купил пачку сигарет? Корнилов посмотрел вслед автобусу, вскинул сумку на плечо. Решение далось ему с невероятным трудом, но оно того стоило.

Кассирша озадаченно смотрела на него из будки. Она прекрасно помнила, что этот странный мужчина купил у нее билет.

Когда Алексей вернулся, женщина, которую он знал всего четыре дня, была уже дома. Она сидела в комнате на стуле и тихо плакала. Настя повернула голову на шум, немного побледнела.

– Ты что-то забыл? Хотя… – Она посмотрела на часы. – Автобус уже ушел.

– Тебя забыл. – Он бросил сумку, сел у нее в ногах, обнял.

– Но я не могу с тобой поехать. – Она всхлипнула. – У меня дом, работа, хозяйство. Мама в Дубрице. Я тебе еще не говорила про нее.

Алексей уткнулся ей в живот, она гладила его по голове. Так будет лучше. Он дома. Пока не случится страшное, не начнется война.

Мужчина отстранился от женщины, посмотрел ей в глаза и проговорил:

– Все хорошо, я с тобой. У тебя непочатый край работы. Посмотри на свой забор. Он скоро упадет. Огород в плачевном состоянии. Баня просто ужасная. Уж прости, но она требует полной переделки. Про чердак и крышу я вообще помалкиваю.

– Ты умеешь все это делать? – Она улыбнулась сквозь слезы.

– Нет. Но это меня не остановит.

– Хорошо. – Настя глубоко вздохнула, вытерла кулачком слезы. – Я буду создавать тебе домашний уют.

– А я – домашний бардак. – Он засмеялся и стал ее жадно целовать.

Потом Алексей вспомнил, что так и не решился позвонить по номеру, который она дала ему. Нет, он обязательно свяжется с руководством. Майор Корнилов не дезертир. Но не сейчас, еще успеет. Жизнь – она длинная.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • X