Дмитрий Валерьевич Веденеев - Атеисты в мундирах. Советские спецслужбы и религиозная сфера Украины

Атеисты в мундирах. Советские спецслужбы и религиозная сфера Украины   (скачать) - Дмитрий Валерьевич Веденеев

Дмитрий Валерьевич Веденеев
Атеисты в мундирах: Советские спецслужбы и религиозная сфера Украины

© Веденеев Д. В., 2016

© ООО «ТД Алгоритм», 2016

* * *


От автора

Органы государственной безопасности на протяжении практически всего периода советской истории играли особую, активную и нередко зловещую роль в церковно-государственных отношениях. В определенные периоды именно профильные контрразведывательные подразделения ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – КГБ (Объединенное государственное политическое управление при Совете народных комиссаров СССР, 1922–1934; Народный комиссариат внутренних дел; Народный комиссариат государственной безопасности; Министерство государственной безопасности; Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР) выступали ведущим инструментом либо подавления религиозной жизни, незаконных репрессий по отношению к «служителям культа» и верующим различных конфессий, либо жесткого контроля со стороны государства и активного вмешательства в жизнедеятельность религиозной сферы советского общества.

Существование мощной государственной машины по преследованию религии и насаждению безверия (от сети кафедр «научного атеизма» и до специализированных подразделений одной из самых сильных в мире спецслужб) удивляла даже убежденных марксистов и верных союзников СССР. В этой связи показательно свидетельство одного из руководителей внешней разведки КГБ Николая Леонова[1], который тесно общался с лидером революционной Кубы Фиделем Кастро: «У Фиделя Кастро, воспитанника католических колледжей… спросил: как у тебя увязывается и то, и другое? Он говорит: знаешь, одна только партия, КПСС, в своих уставах писала, что член партии обязан быть научным атеистом, никто больше такого в уставах не писал – ни французы, ни итальянцы, ни кубинцы. Они говорят: наоборот, Иисус Христос в свое время был проповедником очень многих морально-нравственных ценностей, которые потом унаследовала партия». В современных же условиях, подчеркнул ветеран тайного фронта, общество «объединяет только одно – наша вера православная»[2].

Органы госбезопасности долгое время выступали ведущим инструментом политики государства в религиозной сфере, их служебные приоритеты и тактика оперативной работы решающим образом определялись директивными установками Коммунистической партии и правительства СССР. Именно органы ВЧК – ОГПУ – НКВД стали непосредственными и ведущими исполнителями жутких физических репрессий 1920–1930-х гг., унесших лишь в Православной церкви жизни свыше 150 архиереев и десятков тысяч священнослужителей, не поддающегося учету количества истинно верующих мирян. Печальную известность получили инспирированные «чекистами-религиоведами» расколы в православии (обновленческий, автокефальный, «лубенский» и др.), причем сами организаторы и активисты раскольнических движений вскоре пополнили мартиролог жертв незаконных репрессий, лишились свободы или бежали за рубеж.

В дальнейшем органы госбезопасности также выполняли богоборческие функции, держали религиозную сферу под неусыпным агентурно-оперативным контролем, вмешивались в нее, грубо нарушая положения о свободе совести, закрепленные в конституционно-правовых актах самого же Союза ССР.

Территория Украины и ее конфессиональное поле требовали особого внимания спецслужб в силу ряда исторических обстоятельств:

• наличия большой православной общины – наследницы крещальной купели Руси, понесшей страшный урон от репрессий и преследований;

• масштабного религиозно-оппозиционного движения (катакомбников по типу «Истинно-Православной церкви» или «подгорновцев»);

• тесного переплетения социально-политического и национально-идеологического протеста с лозунгами защиты веры и свободы совести;

• присутствия значительной католической общины (питательной среды для «агентуры Ватикана» в понимании чекистов);

• острых коллизий вокруг ликвидации Греко-католической (униатской) церкви в 1946–1949 гг. (операциями НКГБ – МГБ, неразрывно связанными с подавлением движения ОУН И УПА, форсированной советизацией Западной Украины);

• распространения в годы «холодной войны» течений, находившихся под контролем противников СССР (прежде всего общины «Свидетелей Иеговы», базировавшейся в Украине);

• приоритетности для спецслужб нацистской Германии, а затем и держав – противников СССР по «холодной войне», конъюнктурного использования религиозной сферы Украины.

Отметим, однако, что деятельность спецслужб по отношению к Церкви в 1943–1953 гг. все же имела определенную конструктивную специфику, обусловленную особенностями курса политического руководства СССР на заметную либерализацию по отношению к Православной церкви и некоторым другим конфессиям, признание ее духовно-патриотических заслуг, конъюнктурным использованием Церкви для достижения задач государственной политики, включая и международные отношения. Как это не покажется парадоксальным, но нередко позиция профильных подразделений спецслужбы по отношению к религиозным общинам была заметно более взвешенной и прагматичной, нежели у партийных органов, занимавших жестоко-догматическую идейно и «кровожадную» в уголовном отношении позицию.

К тому же нельзя не признать, что определенные острые мероприятия отечественных спецслужб были закономерно обусловлены необходимостью противодействия разведывательно-подрывной деятельности гитлеровской разведки, беззастенчиво использовавшей религиозную сферу, а также цинично превратившей вероисповедальное измерение в поле информационно-психологического противоборства в период «холодной войны» и межблокового противостояния 1946–1991 гг. (где инициатива, как правило, принадлежала геополитическим противникам Советского Союза, мастерски овладевшим инструментарием направленного воздействия на сознание социальных групп).

На сегодняшний день наряду с масштабной работой, проведенной исследователями по изучению репрессивной политики советской власти и правящей коммунистической партии по отношению к религии в Украине и роли в ней спецслужб[3], одним из наиболее малоизученных аспектов истории церковно-государственных отношений советской эпохи является, на наш взгляд, собственно оперативная (контрразведывательная, оперативно-розыскная, информационно-аналитическая) деятельность органов госбезопасности в конфессиональной среде.

Думается, что углубленное изучение (на основе документов самих спецслужб) упомянутых аспектов прошлого церковно-государственных отношений открывает дополнительные возможности для лучшего научного понимания инструментария богоборческой политики властей и особенностей вынужденного реагирования на нее религиозных общин, механизма обеспечения реализации государственных актов в религиозной сфере, исследования репрессивной политики сталинизма как таковой, дальнейшего изучения истории Церкви, религиозной персоналистики, а также истории отечественных спецслужб.

В этом отношении перспективными направлениями исследования деятельности советских спецслужб в религиозной сфере представляются:

• исследование концептуального и нормативно-распорядительного механизма воплощения партийно-государственных актов в области религиозной политики в оперативно-служебную деятельность органов госбезопасности в целом и на уровне союзной республики;

• изучение детерминационного влияния международного положения и внешней политики СССР, внутренней политики «государственного атеизма» и деятельности правящей партии в культурно-ментальной сфере на содержание работы спецслужбы по религиозной линии;

• анализ организационно-функционального устройства и эволюции подразделений органов госбезопасности, которые специализировались на агентурно-оперативной «разработке» и информационном мониторинге религиозной жизни страны;

• освещение устремлений зарубежных разведок и соответствующих иностранных негосударственных (конфессиональных) центров, а также Ватикана по отношению к религиозной сфере Украины, противоборства с ними советских спецслужб;

• углубленное исследование форм и методов агентурно-оперативной, следственной и информационно-аналитической работы органов госбезопасности СССР;

• изучение служебной биографии руководителей и ведущих сотрудников тех оперативных подразделений «чекистских органов», на которые возлагалась работа «по борьбе с антисоветскими элементами из числа духовенства, церковников и сектантов» (распространенное в свое время определение данного профиля оперативной работы).

В силу присущему советскому периоду истории тотальному контролю и вмешательству госбезопасности в религиозную сферу СССР и Украинской ССР, в частности (от подбора и вербовки монахинь монастырей Украины для перевода в Горненский монастырь близ Иерусалима до слежки за Патриархом Московским и всея Руси на отдыхе в Одессе), документы упомянутых подразделений спецслужб представляют собой исключительно продуктивный исторический источник в сфере изучения прошлого церковно-государственных отношений. Правда, требующий одновременно тщательной источниковедческой и историко-герменевтической экспертизы и критики. Более того, акции спецслужб в религиозной сфере, изменения служебных приоритетов, форм и методов оперативной работы представляют своеобразную квинтэссенцию государственного курса по отношению к религии на определенных этапах истории советского общества.

К сожалению, огромный, представляющий чрезвычайную историко-познавательную ценность массив документов спецслужб в Украине по линии оперативной работы в религиозной среде был уничтожен (исходя из складывавшейся в Украине динамичной общественно-политической и оперативной обстановки) в соответствии с приказом КГБ УССР № 00150 1990 года. Были буквально «зачищены» фонды подразделений, занимавшихся религиозной сферой.

Прежде всего речь идет о документальной базе 5-го Управления КГБ УССР (переименованного в то время в Управление «З» – защиты конституционого строя), его предшественниках в структуре так называемых «секретно-политических» подразделений органов госбезопасности, с начала 1920-х гг. занимавшихся общественной сферой, нелегальными националистическими и национал-демократическими организациями, диссидентами, религиозными конфессиями, областью культуры, интеллигенцией, творческими союзами, неформальными организациями. До нас, к примеру, не дошли:

• 6-томное дело по «церковникам и сектантам» 1942–1945 гг. производства;

• 23-томное литерное дело (1952–1965 гг.) на подполье «Истинно-Православной церкви» и подобные формирования, а также по нелегальной Украинской автокефальной православной церкви;

• литерные дела 2-го Управления МГБ УСССР «Греко-католическое духовенство» и «Греко-католики» (1946–1947 гг.);

• 28 томов дела на «бывшее униатское духовенство» (1950–1965 гг.);

• 16-томное дело по старообрядцам (1954–1962 гг.);

• литерное дело 1952–1961 гг. об «антисоветской деятельности» монашествующих Русской православной церкви;

• несколько многотомных оперативных дел на духовенство украинской Греко-католической и Римско-католической церквей (1947–1973 гг.);

• многотомное дело на духовенство Русской православной церкви;

• многочисленные агентурно-оперативные многотомные дела на «церковно-монархическое подполье» – «Остров», «Халдеи», «Скит», «Бирюки», «Блудницы», «Юродивые», «Проповедники» и др.;

• литерное дело по обновленцам (1937–1941 гг.) и многие другие, вплоть до материалов о появившихся в 1980-х гг. неокультах типа кришнаитов и буддистских сект, а также «немало дел-формуляров» на конкретных церковных иерархов и «авторитетов» сектантских формирований[4].

Колосальный объем эмпирического материала по драматическим аспектам церковно-государственных отношений погиб навсегда или восстанавливается по сохранившимся фрагментам. Тем большее научно-познавательное значение имеет солидный документальный массив спецслужб и других советских государственных органов, исследованный авторами и использованый при написании этой книги. Помещенный в книге документальный материал преимущественно впервые предлагается вниманию читателей.

Речь идет об изученных нами плановых, отчетных, информационно-аналитических, агентурно-оперативных документах профильных подразделений контрразведывательных органов спецслужбы (в частности, 2-го Управления НКГБ – МГБ – КГБ УССР; отдела «О» МГБ УССР; соответствующих отделов 4-го (секретно-политического) Управления КГБ при СМ УССР, 5-го Управления КГБ – «борьба с идеологической диверсией»), материалах следственных подразделений и уголовных делах, документах оперативно-технических подразделений спецслужбы, привлекавшихся к разработке религиозной сферы. Кроме того, существенную информационную нагрузку несут материалы подразделений, занимавшихся внешней разведкой, разведывательной работой за линией фронта в 1941–1944 гг. (4-е Управление НКВД – НКГБ УССР, разведывательный отдел Украинского штаба партизанского движения).

В книгу вошли научно-документальные очерки, тематически охватывающие основные составляющие оперативной деятельности спецслужбы в религиозной сфере в 1920–1960-х гг. (хронологические рамки исследования, надеемся, будут расширяться по мере рассекречивания документов КГБ УССР). Речь идет о деятельности контрразведки по отношению к канонической Православной церкви, Римско-католической и Греко-католической церквям, протестантским течениям, Украинской автокефальной православной церкви, «катакомбным» течениям и деструктивным сектам. Впервые раскрываются организация, кадровый состав, формы и методы деятельности антирелигиозных подразделений НКГБ – МГБ – КГБ УССР. Воссозданы биографии руководителей упомянутых подразделений.

Мы сочли необходимым самостоятельный раздел работы посвятить иерархам Православной церкви, ставшим священномучениками и исповедниками за веру Христову, личным примером показавшим современникам великую духовную стойкость и ревность в служении в годы невиданного со времен римских кесарей богоборчества и мученичества христиан.

Безусловно, восприятие приведенных материалов сопряжено с серьезной морально-психологической нагрузкой, ведь они порождены специфической и циничной работой спецслужб, действовавших в условиях целенаправленного превращения духовной сферы в арену отстаивания земных и зачастую неправедных интересов «центрами силы» тленного мира. Однако, помимо научной необходимости демонстрации реальной картины религиозной жизни Украины бурного ХХ столетия, приведенные материалы напоминают о страшных долговременных последствиях грубого и своекорыстного вмешательства в духовную сферу, преследующую своей целью спасение людских душ.


Часть первая
Спецслужбы на «Религиозном фронте»


«Мне есть что вспомнить…»
Богоборческая карьера Евгения Тучкова

…15 апреля 1957 г. в Центральный госпиталь МВД СССР срочно пригласили Патриарха Московского и всея Руси Алексия I. Встретиться для исповеди с первоиерархом Русской православной церкви пожелал умиравший от распадающегося рака желудка… бывший главный организатор гонений на церковь от органов госбезопасности, бывший ответственный секретарь Антирелигиозной комиссии ЦК партии большевиков, бывший член Центрального Совета Союза воинствующих безбожников, отставной майор госбезопасности Евгений Тучков. В партийных кругах его за глаза прозвали «главпопом», в церковных – «игуменом», а историки Церкви и поныне считают «одной из ключевых и загадочных фигур российской истории советского периода».

Революцией призванный

«Ведущий религиовед» ОГПУ СССР родился в 1892 г. в деревне Теляково Суздальского уезда Владимирской губернии. Рано осиротевшего Евгения воспитывала старшая сестра Анастасия – глубоко религиозная женщина, стремившаяся воцерковить брата. Закончив четырехклассную приходскую школу, Евгений «ушел в люди», в 1915 г. призвался в армию, служил писарем при штабах на Западном фронте. Интересно, что когда в 1916 г. в императорской армии отменили обязательную исповедь, к ней добровольно приходило не более 16 % военнослужащих-православных. Вызревали духовные предпосылки грядущего масштабного кровопускания Гражданской войны… В октябре 1917 г. избрался от солдат гарнизона членом Совета рабочих и крестьянских депутатов в городе Юрьеве-Польском, а через год по партийному набору попал на службу в ЧК Иванова-Вознесенска, где заведывал… юридическим отделом!

В 1919 г. был направлен на руководящую работу в Уфимскую губернскую ЧК, там сформировал отряд особого назначения, который принимал активное участие в жестоком подавлении Мензелинского крестьянского восстания в Башкирии (ранее крестьяне вилами перебили продотряд численностью в 35 человек). Как способный организатор получил назначение заведующим секретным отделом губернской ЧК. На Урале же встретил подругу жизни – Елену Яковлеву. В Уфе у них родился сын, умерший во младенчестве. В браке прожили долгую жизнь, в Москве в 1923 г. родился второй сын Борис, единственный ребенок, которого любил и баловал отец[5].


Начальник антирелигиозного подразделения ОГПУ Евгений Тучков (1892–1957 гг.)


Летом 1921 г. чекист Тучков отличился при изъятии церковных ценностей (официально – «в пользу голодающих»), и за особое рвение осенью того же года его перевели в Москву.

В центральном аппарате советской спецслужбы ВЧК (с 1923 г. – ОГПУ) «специализациею» Е. Тучкова являлась «церковная линия». Он стал сначала заместителем руководителя, затем – начальником 6-го отделения Секретно-политического отдела (СПО, борьба с идейно-политическими противниками, церковью и интеллигенцией) ОГПУ, а с сентября 1922 г. – еще и ответственным секретарем Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б) (координация антирелигиозной борьбы в СССР). С весны-лета 1921 г. началось фронтальное наступление власти на церковь как на главную помеху овладения сознанием и душами людей. Е. Тучкову довелось сотрудничать по линии Комиссии с ведущими фигурами «ленинской гвардии» (и будущими фигурантами процессов времен «Большого террора») – Н. Бухариным, А. Каменевым, Г. Зиновьевым, а также председателями ОГПУ Ф. Дзержинским и В. Менжинским.

Стратегию изощренного подрыва Церкви предложил в записке в Политбюро ЦК РКП(б) от октября 1922 г. Лев Троцкий, глава военного ведомства республики. Лев Давыдович рекомендовал инспирировать раскол Православной церкви на лояльную власти, «обновленную», противопоставившую себя «патриаршей» («реакционной»). Главным инструментом раскола стали органы госбезопасности и репрессивные мероприятия. Тучков лично допрашивал патриарха Тихона, докладывая о результатах Л. Троцкому и восходящему лидеру партии И. Сталину. В 1923 г. его за особые заслуги наградили именным «маузером».

Вплоть до роспуска Антирелигиозной комиссии (АРК) в 1929 г. Тучков ведал в ОГПУ СССР практически всеми «делами» Русской православной церкви (РПЦ), протестантов, мусульман, иудеев. Именно в недрах 6-го отделения в 1927 г. сформировали организационную церковную структуру, в основных чертах сохранившуюся и по сей день.

В столице Тучков вместе с семьей и набожной сестрой поселился в Серафимо-Дивеевском подворье, где сестер-монахинь возглавляла матушка Анфия. Получив отличные апартаменты и бытовые услуги сестер, «главпоп» весьма оригинально благодарил монахинь. Как пишет историк М. Губонин, получив от агентуры сведения о местах предстоящих торжественных богослужений святейшего патриарха Тихона или архиепископа Илариона (Троицкого), которого особенно любили верующие москвичи, монахини безбоязненно направлялись на службу. «Мы уж ему премного благодарны. А то ведь другой-то давно бы уж нас всех разогнал: кого куды, и костей не соберешь», – говаривала матушка Анфия[6].

Технолог расколов

По слову святителя Иоанна Златоуста, грех раскола церкви не смывается и мученической кровью, ведь церковь – живое тело Христа, и Он же ее Глава. Технологию агентурно-оперативной работы по расколу РПЦ изложил сам Тучков на заседании АРК 31 октября 1922 г.: «Пять месяцев тому назад в основу нашей работы по борьбе с духовенством была поставлена задача – борьба с реакционным тихоновским духовенством и, конечно, в первую очередь с высшими иерархами, как то: митрополитами, архиепископами, епископами и т. д. Для осуществления этой задачи была образована группа, так называемая “ЖИВАЯ ЦЕРКОВЬ”, состоящая преимущественно из белых попов, что дало нам возможность поссорить попов с епископами, примерно как солдат с генералами, ибо между белым и черным духовенством существовала вражда еще задолго до этого времени, так как последнее имело большое преимущество в церкви и ограждало себя канонами от конкуренции белых попов на высшие иерархические посты…»[7]

С осени 1924 г. «игумен» Тучков приступил к подготовке нового дела против патриарха Тихона – создал агентурную разработку по так называемой «Шпионской организации церковников». В начале февраля 1925 г. Тучков арестовал известного церковного историка, профессора И. Попова, которому приписывалось «вхождение в группу», возглавляемую патриархом. Лишь смерть владыки Тихона позволила ему избежать Соловков, регулярно пополняемых клиром РПЦ[8].

Разумеется, основным средством борьбы с церковью была агентура в среде священнослужителей и мирян, хотя в то время отказ от сотрудничества мог стоить весьма дорого. Как докладывал Е. Тучков, по «церковной линии» количество секретных осведомителей («сексотов») с 400 в 1923 г. выросло до 2500 в 1931 г. За полноту влияния на РПЦ Е. Тучкова часто сравнивали с обер-прокурором Святейшего синода Константином Победоносцевым (по определению народного комиссара образования СССР Анатолия Луначарского)[9]. Как отмечал известный перебежчик-«невозвращенец» из разведки ОГПУ Георгий Агабеков (позднее ликвидированный бывшими коллегами), «работа по духовенству поручена шестому отделению ОГПУ, и руководит ею Тучков. Он считается спецом по религиозным делам и очень ловко пользуется разделением церкви на старую и новую, вербуя агентуру с той или с другой стороны»[10].

Нередко выступал он и в советской прессе со статьями под псевдонимом Теляковский (по названию родного села), став автором 30 статей и трех антирелигиозных брошюр. Не сумев окончить МГУ, получил специальное образование в Высшей школе НКВД (1935–1939), хотя писал с массой орфографических ошибок.

В 1931 г., готовя для начальника СПО ОГПУ Якова Агранова проект наградного листа на себя же, Е. Тучков так излагал свои «заслуги» на антицерковном фронте: «В настоящее время состоит в должности начальника 3-го отделения Секретно-политического отдела ОГПУ… В 1923–1925 гг. им были проведены два церковных собора (всесоюзные съезды церковников), на которых был низложен патриарх Тихон и вынесено постановление об упразднении монастырей, мощей, а также о лояльном отношении церкви к соввласти. На протяжении ряда лет тов. Тучковым проводилась серьезная работа по расколу заграничной Русской православной церкви. Блестяще проведена работа по срыву объявленного папой римским в 1930 г. крестового похода против СССР… Благодаря энергичной работе тов. Тучкова была раскрыта и ликвидирована в конце 1930 и 1931 гг. Всесоюзная контрреволюционная монархическая организация церковников “Истинно-Православная церковь”, опиравшаяся в своей антисоветской деятельности на черносотенно-клерикальные круги. Организация имела множество своих филиалов – 300 повстанческих ячеек, огнестрельное и холодное оружие…»[11]

Считалось, что сопротивление церкви практически было сломлено, митрополит Сергий и его Синод стали карманными. Именно Тучков сфабриковал текст «Декларации 1927 года» о полной лояльности РПЦ власти и заставил мягкого митрополита Сергия подписать подложный документ.

Одновременно «главпоп» жестоко мстил Местоблюстителю Патриаршего престола (в 1925–1936 гг.), митрополиту Петру (Полянскому), который, несмотря на суровые условия ссылки в Заполярье, одиночные камеры, издевательства, цингу, астму, болезни ног, твердо стоял на своих позициях, не желая слагать с себя полномочия Местоблюстителю «в пользу каких-то проходимцев». Не удалось опытному агентуристу Тучкову и заполучить владыку Петра в аппарат «сексотов» – негласных помощников ОГПУ – НКВД. В июле 1931 г. Особое совещание ОГПУ приговорило митрополита к очередному продлению срока заключения, дав ему 5 лет лагерей. Однако по личной записке Тучкова «заключенного № 114» в лагерь не отправили (хотя священномученик и просил в точности исполнить приговор – «просторный» лагерь позволял хотя бы быть на воздухе и общаться с людьми), а содержали в «одиночке» Верхнеуральской тюрьмы для особо опасных заключенных, запретив даже ночные прогулки. 10 октября 1937 г. митрополита Петра расстреляли по приговору «тройки» Челябинского УНКВД[12].

Хотя Е. Тучков и получил орден Трудового Красного Знамени, с ликвидацией в 1929 г. Антирелигиозной комиссии и приходом в 1934 г. к руководству органами НКВД и госбезопасности Генриха Ягоды начинается карьерный закат «игумена», пробавлявшегося теперь участием в кадровых «чистках» московских районных парторганизаций и вузов. В «команду» расстрелянного в 1938 г. Ягоды он не попал, что, видимо, и спасло «религиоведу» жизнь.

В последние годы работы в НКВД занимал должность уполномоченного по Уралу. В звании майора госбезопасности (что соответствовало армейскому комбригу) в 1939 г. был уволен, занимался атеистической пропагандой и в 1941 г. стал ответственным секретарем Центрального Совета союза воинствующих безбожников, возглавляемого «старым большевиком» Емельяном Ярославским (Минеем Губельманом)[13].

Целенаправленному государственному богоборчеству положил начало Декрет советского правительства «Об отделении церкви от государства и школы от церкви». Церковь утратила правовой статус государственного учреждения, право на распоряжение имуществом, защиту в судебном порядке, у нее изымались материальные ценности. Борьбу с самой верой Христовой В. Ленин в программной статье марта 1922 г. «О значении воинствующего материализма» назвал «нашей государственной работой».

В 1932 г. в СССР провозгласили начало «безбожной пятилетки», в ходе которой гонения на православие приобрело всеобщий и систематический характер. Тогда же Союз воинствующих безбожников (СВБ) официально имел 50 тыс. первичных организаций, до 7 млн членов, из которых 2 млн входили в группы «юных воинствующих безбожников».

Конституция СССР 1936 г. уже не включала положения о свободе религиозного исповедания, оставляя гражданам лишь право на «отправление религиозных культов», зато закрепляла право на «свободу антирелигиозной пропаганды». Преследования Православной церкви повлекли и еще одно тяжкое последствие – оживление псевдоправославного сектанства, появление мистических течений, «подпольных групп».

Однако, несмотря на почти полную административно-репрессивную ликвидацию церкви, всесоюзная перепись населения 1937 г. показала реальный уровень религиозности советских людей (вопросы о религиозных убеждениях в опросные листы внесли по личной инициативе И. Сталина). Из 30 млн неграмотных граждан, старших по возрасту 16 лет, верующими объявили себя 84 % (25 млн душ), из 68,5 % грамотных – 45 % (свыше 30 млн).

Антирелигиозная пропаганда, признавали власти, к концу 1930-х велась в основном пассивно, формально-казенно. В докладной записке отдела культпросветработы ЦК ВКП(б) от февраля 1937 г. отмечалось, что из 13 антирелигиозных журналов закрыто 10, из них 6 на «национальных» языках, кино– и радиоантирелигиозной пропаганды не ведется, сеть первичек и районных организаций Союза безбожников почти везде развалилась, членские взносы Союза с 200 тыс. рублей в 1933 г. сократились до 35 тыс. ежегодно, некоторые областные организации ударились в «сомнительные коммерческие махинации». Формально ячейки СВБ к 1941 г. действовали только в 34 % колхозов Украины.

Сам И. Сталин, видимо, не педалировал наступление на церковь, хотя и имел безраздельную власть и мощный аппарат принуждения. Его отношение к религии определялось, скорее, политической конъюнктурой. Д. Волкогонов в работе «Сталин и религия» приводит слова вождя – отбирая литературу для дачной библиотеки, он пишет: «Прошу, чтобы не было никакой атеистической макулатуры!» Тем не менее результаты политики агрессивного безбожия принесли страшные плоды. К началу Великой Отечественной войны церковь в Советском Союзе была почти полностью разгромлена. 250 архиереев расстреляли, в ссылке находилось 16 владык (среди них будущий архиепископ Симферопольский и Крымский Лука (Войно-Ясенецкий), выдающийся хирург и ученый, ныне прославленный как святитель Лука Крымский). На свободе пребывало лишь три митрополита и епископ.

Как сообщалось в архивном отчете о деятельности Наркомата госбезопасности УССР в годы войны, в Украине к 1941 г. уцелело 3 % приходов от их дореволюционной численности, в ряде индустриальных областей действующие храмы отсутствовали полностью. В Одессе действовала одна церковь, в Киеве вели службы два храма, три священника и один дьякон (до революции в Киеве было 1750 храмов и монастырей).

Чудом избежал расправы в 1939 г. митрополит Сергий (Местоблюститель Патриаршего престола), был расстрелян его келейник и арестована сестра Александра. В 1940 г. Георгий Маленков вообще предложил И. Сталину ликвидировать Московскую патриархию. Как полагают историки церкви, диктатора удержали от этого возможные волнения балканских народов в защиту православных в России и наличие 60 млн православных верующих в самом СССР (Да и приближение войны он прекрасно понимал. – Прим. авт.). Протоиерей Леонид Константинов, настоятель Николо-Иосафовского собора в Белгороде, писал, что в январе 1941 г. глава НКВД СССР Лаврентий Берия назначил на 22 августа операцию по окончательной ликвидации Православной церкви. Но 22 июня грянула война…

Банкротство дела всей жизни

Состоявшийся в годы Великой Отечественной войны впечатляющий религиозный подъем народа, выстоявшего в страшной войне, определенные послабления со стороны продолжавшего оставаться воинственно-атеистическим режима привели к неожиданному еще несколько лет назад росту воцерковления людей. 4 сентября 1943 г. на ночном совещании у И. Сталина (при участии Л. Берия) приняли решение о либерализаци политики по отношению к РПЦ. Уже 8 сентября 1943 г. Поместный собор избрал Патриархом Московским и всея Руси митрополита Сергия. Началось открытие храмов, монастырей, духовных учебных заведений. 31 января 1945 г. Поместный собор утвердил «Положение об управлении РПЦ». Новым «куратором» церкви от органов госбезопасности стал полковник (с 1945 – генерал-майор) Георгий Карпов, назначенный председателем Совета по делам Русской православной церкви при Совнаркоме СССР.


Сотрудники 6-го (антирелигиозного) отделения СПО ОГПУ


В новом наступлении на церковь услуги изощренного разрушителя церкви Е. Тучкова новому «куратору» РПЦ почему-то не понадобились (к тому же окончательно распалось агентурное «детище» Тучкова – «обновленческая церковь»). Впрочем, Г. Карпов и сам имел в церковных кругах скверную репутацию – в довоенные годы удостоился ордена Красной Звезды за «операции против церковно-монархического подполья», а уж в застенках с фигурантами-«церковниками» не церемонились[14]. Не случайно численность новомучеников и исповедников РПЦ, пострадавших за веру с 1917 г., дважды превысила число канонизированных за весь период существования христианства на Руси.

Почти всех коллег майора – «религиоведов-ликвидаторов» из 6-го отделения СПО ОГПУ – истребили сослуживцы еще в «чистках» НКВД 1936–1939 гг. «Родное» ведомство о нем забыло. Союз воинствующих безбожников, уже формально влачивший существование, И. Сталин ликвидировал в 1946 г. Но для Евгения Александровича «встречи с исповедниками, мучениками не прошли даром, – пишет наш российский коллега Сергей Бычков. – В послевоенный период он пытался переосмыслить события 20-х годов. Жаль, что страх и внутренний цензор так и не позволили ему раскрыть истинных мыслей и оценок – результата его долгих наблюдений и размышлений. Атеистические брошюры, изданные им после войны, убоги и бесцветны»[15].

С 1946 г. Тучков ушел на пенсию, хотя и числился внештатным лектором Центрального лекционного бюро Комитета по делам культурно-просветительных учреждений при Совете Министров РСФСР. В 1947-м завершил работу над книгой «Русская православная церковь и контрреволюция», где события доведены лишь до 1925 г. – до смерти патриарха Тихона. Большая часть книги посвящена обновленцам, их лжесоборам и фальсифицированным документам, которые сам Тучков и готовил.

После войны приобрел участок земли под Москвой и строил дачу с кабинетом, в котором мечтал начать капитальную работу над воспоминаниями. «Мне есть что вспомнить», – говаривал он внукам. Окончательный вариант книги назывался «Октябрьская социалистическая революция и Русская православная церковь» (в центре повествования оказывались церковные проблемы, по которым вел оперативную работу сам автор, – это был бы ценнейший источник по подлинной истории гонений на церковь в СССР). Завершить труд помешала неизлечимая болезнь.

Иначе как переосмыслением содеянного вряд ли можно объяснить приглашение Патриарха для церковной исповеди «заслуженного чекиста», умиравшего от неоперабельного рака с метастазами. Алексий І, сын камергера императорского двора и внук сенатора Российской империи, незамедлительно прибыл к крестьянскому сыну Е. Тучкову, хорошо ему знакомому по жестким «беседам» недобрых 1920-х гг. Их беседа длилась несколько часов, и супруга Елена Александровна, убежденный атеист, уже беспокоилась – успеет ли проститься с умирающим…

Евгения Тучкова похоронили на Ваганьковском кладбище и «келейно» заговорили о нем лишь в популярном среди диссидентов 1970-х исследовании А. Краснова-Левитина и В. Шаврова «Очерки по истории русской церковной смуты»[16]. Вспомним и мы эту личность, подтвердившую своим примером знаменитое – «Бог поругаем не бывает!».


Полвека на тайном поприще
Страницами биографии полковника Сергея Карина-Даниленко

Сын кулака и патриот Украины

Полковник Сергей Тарасович Карин-Даниленко (1898–1985 гг.) по праву считался «живой легендой» органов госбезопасности Украины. В его служебной биографии числятся оперативные игры с зарубежными центрами украинской политэмиграции, зафронтовая работа в тылу гитлеровцев, попытка создать подконтрольный НКВД «Провод ОУН» на Западной Украине в 1944 г., посредничество в переговорах с командованием УПА, «самоликвидация» украинской Греко-католической церкви, выполнение деликатных поручений Л. Берия. «Имеет огромный опыт чекистской работы, лично провел весьма много сложных оперативных дел», – писали кадровики МГБ УССР на излете его карьеры в 1946 г.


Начинающий чекист Сергей Карин (1921 г.)


На скрижали хрестоматийного жизнеописания заслуженного чекиста не принято было заносить его ведущую роль в изощренной борьбе безбожной власти со Святою соборною и апостольскою церковью, с единством православия в Украине в 1923–1931 гг. Да и иные драматические страницы в истории религии в Украине не будут полными без учета роли этого незаурядного человека.

Сергей Карин родился в 1898 г. в селе Высокие Байраки Херсонской губернии (на территории современной Кировоградской области). Как свидетельствуют материалы личного дела чекиста (автобиография от 25 августа 1944 г.)[17], отец его, Тарас Александрович, происходил из крепостных, участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. в рядах любимого полка генералиссимуса А. Суворова – лейб-гвардии Фанагорийского, выжил в кровопролитных штурмах Плевны, обошедшихся русской армии в 40 тыс. убитых и раненых. От двух браков имел 15 детей, стал, как говорится, крепким хозяином.

Дотошные материалы спецпроверки, составленные при восстановлении Карина-Даниленко на службе в органах госбезопасности в 1944 г., указывали, что отец чекиста был кулаком, имел до 70 десятин земли, конную молотилку, веялку, плуг, нанимал батраков и перепродавал скот. Позднее односельчане написали С. Карину – его родители умерли от голода в 1933 г., в то время когда его сын верой и правдой служил в советской внешней разведке.

Интересно, что будущий борец с «украинским буржуазным национализмом» в юности являлся «национально сознательным» украинцем. Обучаясь в 1911–1919 гг. в Елисаветградском коммерческом училище, говорится в документах, «принимал участие в украинском нелегальном кружке шовинистического направления» («шовинистами» в специфической по национальному составу чекистской среде 1920–1930-х гг. именовали украинских национал-патриотов и «самостийников»). «Был, безусловно, заражен шовинизмом ради спасения “неньки Украины”», – каялся Сергей Тарасович в автобиографии от 14 сентября 1923 г.[18]

При проверках 1939 и 1944 гг. односельчане Карина показали, что тот «высказывался националистически» буквально незадолго до его вербовки в секретные сотрудники ЧК в 1921 г. Сам он писал, что намеревался поступить в Украинскую партию боротьбистов (бывшие украинские социалисты-революционеры), но не сделал этого по причине… объединения партии с Компартией большевиков Украины (КП(б)У). Сергей прекрасно владел украинским языком и в период украинизации даже входил в комиссию по «испытанию знания украинского языка» сотрудниками ГПУ УССР.

В Гражданской войне выпускник Елисаветградского реального училища примкнул к красным, на бронепоезде «Смерть белым!» принимал участие в боях с деникинцами и махновцами, пока молодого человека не свалил тиф. Лечился у отца, работал помощником землемера. Чудом избежал гибели, когда в декабре 1919 г. родное село разгромили «белые» каратели элитной Дроздовской дивизии. Выздоровев, основал в родном селе, совместно с актрисой Алисой Вербицкой, любительский театр. Тут-то по ложному доносу Сергея осенью 1920 г. арестовала Елисаветградская уездная ЧК.

Его обвиняли в укрывательстве А. Вербицкой (вдовы убитого махновцами офицера армии Украинской Народной Республики – УНР), которую чекисты арестовали как «подпольщицу» (донос направил некий Юрченко, которому женщина отказала во взаимности). Со временем разобрались, и Алиса даже вышла замуж за сотрудника госбезопасности В. Петрова. К счастью, его не поспешили «вывести в расход». Видимо, в это время юноша чем-то приглянулся чекистам и согласился стать секретным сотрудником (агентом, по современным понятиям). С тех пор судьба С. Карина, в 1922 г. прибавившего к собственной фамилии для удобства работы в Украине приставку «Даниленко», стала неотделима от органов госбезопасности.

Рискованные игры

Первыми серьезными оперативными испытаниями для будущего контрразведчика стали операции по разработке подпольных органов украинского повстанчества. В июле 1921 г. С. Карин-Даниленко в составе опергруппы Киевской губернской ЧК принял участие в ликвидации «Украинской войсковой организации сечевых стрельцов». Карин через однокашника по училищу, студента Турянского, внедрился в подпольную «Украинскую войсковую организацию» и содействовал ее ликвидации.

Затем последовала ликвидация «Всеукраинского петлюровского повстанкома», Уманского повстанкома (август 1921 г.). В сентябре-ноябре 1921 г. неофит ЧК внедрился в елисаветградскую подпольную антисоветскую организацию «Народная месть» и «подвел» ее под ликвидацию.

Вскоре пришлось овладеть амплуа «связного атамана Новицкого, действовавшего на Елисаветградщине», направленного якобы с донесениями в закордонный Повстанческо-партизанский штаб (ППШ) при Генштабе армии Украинской Народной Республики в эмиграции (войти в доверие к Новицкому помог ранее внедренный в его формирование агент ВУЧК «Петренко»).

Старшие коллеги-чекисты обучали Сергея линии поведения на допросах, посвящали в нюансы ситуации в эмиграционной среде. В сентябре 1921 г. переправили в Польшу, и три недели он провел в беседах с самим главой ППШ атаманом Юрием Тютюнником. Польская контрразведка-«дефензива»[19] не сумела разоблачить артистично, даже вызывающе исполнявшего ролевую игру агента ЧК.

Риск оправдал себя – чекист не только продвинул заготовленную дезинформацию, но и собрал сведения о готовящемся рейде генерал-хорунжего Василия Нельговского. Тютюнник, амбициям которого льстила информация об успехах повстанцев в Украине, сообщил Карину такие подробности своих боевых планов, что в штаб-квартире ВУЧК долго не могли поверить в истинность добытых сведений. Однако упреждающие меры приняли.

23 сентября отряды генерала встретили подготовленный отпор и потерпели поражение под Новоград-Волынском на Житомирщине. Добытые Кариным сведения дорого обошлись повстанцам, а дезинформация сбила с толку штабистов Тютюнника, рассчитывавших при проведении рейда на мифические подпольные организации и неисчислимую повстанческую рать. Дезинформация стала одной из решающих причин поражения отчаянного «Второго Зимнего похода» армии УНР в ноябре 1921 г. 400 повстанцев погибло, 360 пленных расстреляли под местечком Базар на Житомирщине[20].

Наградой разведчику стали золотые часы и перевод в центральный аппарат ВУЧК как «оказавшего большие услуги секретного сотрудника». А с Юрком Тютюнником ему довелось встретиться еще раз – в кабинете председателя ГПУ УССР Всеволода Балицкого, после реализации ГПУ оперативной комбинации «Дело № 39» (или же «Тютюн») по выведению генерал-хорунжего в СССР. Пленный атаман долго всматривался в лицо «посланца атамана Новицкого» и, наконец, сказал: «Перед кем можно склонить голову, так это перед ЧК. Хорошо работает…»[21]

Кадровым сотрудником советской спецслужбы С. Карин-Даниленко стал 14 августа 1922 г., заняв должность (до 1927 г.) уполномоченного Секретного отдела (СО) Секретно-оперативной части (СОЧ) Главного политического управления (ГПУ) УССР. Вскоре начальник СОЧ Н. Быстрых дал позитивную характеристику подчиненному – хороший агентурист, спокойный, настойчивый, добросовестный, работая секретным сотрудником, «оказал большие услуги».

Наставник по богоборчеству

Особое место в превращении актерских способностей Сергея Даниловича в мастерство сотрудника спецслужбы, ведущего рискованную оперативную игру, да и в дальнейшей его чекистской карьере, сыграл Валерий Горожанин. В. Горожанин являлся заметной фигурой в советской политической контрразведке и внешней разведке, определенное время выступал координатором оперативной работы «по церковной линии» в Украине, и о нем стоит сказать несколько слов.

Валерий Михайлович Горожанин (настоящая фамилия, по одной из версий, Кудельский) родился в 1889 г. в Аккермане (ныне Белгород-Днестровский) Бессарабской губернии, в семье страхового агента. Закончил экстерном гимназию и в 1909–1912 и 1917 гг. обучался на юридическом факультете Новороссийского университета в Одессе (закончил четыре курса).

Это позволило ему впоследствии выделяться образованностью и общекультурным уровнем среди коллег по ГПУ – НКВД УССР и способствовало работе среди интеллигенции (к 1934 г. среди 209 руководителей органов НКВД разных уровней на столичной Харьковщине только 5 имели оконченное высшее образование, а не менее 70 – получили начальное образование или писались в анкетах «самоучками»)[22].

В. Горожанин подготовил и внедрил в петлюровское подполье чекиста Сергея Карина-Даниленко, преподав ему первые уроки разведчика. Длительное время В. Горожанин служил руководителем секретно-политических подразделений органов госбезопасности Украины и СССР, занимавшихся оперативной разработкой политических и общественных организаций, интеллигенции, «церковной контрреволюции» и «сектантов».

С февраля 1921 г. – начальник Секретного отдела (СО) Центрального управления ЧК Украины в Харькове, начальник СО Всеукраинской ЧК, с марта 1922 г. и до мая 1930 г. – начальник СО (Секретно-оперативной части) ГПУ УССР. В это же время под его кураторством как раз «продуктивно» работал по «церковникам и сектантам» С. Карин (начертанная красным карандашом виза Горожанина стоит под «церковными» аналитическими отчетами С. Карина в высокие инстанции). Результаты агентурно-оперативной работы В. Горожанина и его подопечных по разрушению церкви были в декабре 1927 г. отмечены довольно редким тогда орденом Красного Знамени (кроме того, чекиста-«гуманитария» дважды поощряли высшей ведомственной наградой – знаком «Почетный работник ВЧК – ГПУ»).

Валерий Горожанин в воспоминаниях современников предстает хрупким человеком с красиво посаженной крупной головой и шапкой густых волнистых волос с проседью. Низкий голос приятного тембра резко контрастировал с решительностью в высказываниях, а «мягкая, впечатлительная, художественная натура» плохо гармонировала с делом его жизни. Валерий Михайлович, судя по всему, был разносторонней личностью, имел обширные знакомства среди интеллигенции (сейчас бы сказали – «человек тусовки»), что, помимо расширения оперативных возможностей, давало возможность «растворять» общение с секретными сотрудниками и осведомителями, коими была пронизана творческая и научная среда. Среди его друзей оказался сам Владимир Маяковский[23].

Пролетарский поэт в то время «жил втроем» с горячей сторонницей «свободной любви» Лилей Брик и ее мужем Осипом Бриком (бывшим чекистом). Их квартиру-салон часто посещали сотрудники ведомства Дзержинского, и пролетарский поэт посвятил им в 1927 г. немало стихов. Среди них – стих «Солдаты Дзержинского», посвященный «Вал. М.» – Валерию Горожанину (они даже написали совместно сценарий «Инженер Д’Арси» («Борьба за нефть»)).

Что собой представляло окружение негласного сотрудника ГПУ Лили Брик (женщины с сексуальными патологиями), описывает А. Ваксберг в книге «Лиля Брик». Встречаясь в 1922 г. с эмигрантами в Берлине, сотрудник ГПУ Осип Брик «тешил друзей кровавыми байками из жизни ЧК, утверждая, что был лично свидетелем тому, о чем рассказывал. А рассказывал он о пытках, о нечеловеческих муках бесчисленных жертв», включая истязания православных священников.

Когда в августе 1930 г. Совнарком СССР постановил передать Лиле Брик половину наследства застрелившегося Маяковского (авторские права), отмечает А. Ваксберг, Брики устроили неприкрытое торжество и пьянку: «Постановление правительства о введении Лили в права наследства отмечали в том же Пушкине, на даче, где каждое дерево и каждый куст еще помнили зычный голос Владимира Маяковского. Арагоны (Известный писатель Луи Арагон был женат на сестре Л. Брик. – Прим. авт.) уехали, все остались в своей компании и могли предаться ничем не стесненному веселью»[24].

С 7 мая 1930 г. В. Горожанин пошел на повышение по той же линии работы – заместителем начальника Секретного (Секретно-политического) отдела ОГПУ СССР. 5 июля 1933 г. чекиста перевели во внешнюю разведку ОГПУ – НКВД СССР (в межвоенный период – едва ли не лучшую спецслужбу мира) помощником начальника, а затем и заместителем начальника Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ – ИНО Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР. Вряд ли случайным был и переход С. Карина во внешнюю разведку – в 1934–1937 гг. он служил помощником начальника Иностранного отдела ГПУ – УГБ НКВД УССР.

Кстати, Горожанин выдвинул еще одну легендарную личность – будущего генерал-лейтенанта и заместителя начальника внешней разведки Павла Судоплатова, которого со временем назовут «террористом СССР № 1». Павел Анатольевич, как известно, ликвидировал в 1938 г. в Роттердаме основателя и лидера организации украинских националистов Евгения Коновальца, в годы Великой Отечественной войны возглавлял 4-е Управление НКВД – НКГБ СССР (зафронтовая разведывательно-диверсионная работа), в послевоенные годы служил руководителем подразделения нелегальной разведки по добыче атомных секретов за рубежом диверсионно-террористического подразделения МГБ СССР.

«Горожанин имел большое влияние на украинскую творческую интеллигенцию, – писал сын П. Судоплатова, профессор Анатолий Судоплатов, – они благодаря ему вышли на широкую дорогу жизни и творчества»[25]. Герой Советского Союза полковник Дмитрий Медведев отмечал в воспоминаниях, как «учился у Горожанина мастерству тонкой комбинационной игры с противником». Увы, в противники записали и тысячелетнюю Православную церковь.

К организации работы по «церковной линии» также имели прямое отношение и иные высокопоставленные чекисты, ценившие С. Карина. Среди них – заместитель начальника и начальник Секретно-политической части ГПУ УССР (1922–1924 гг.) Николай Быстрых («отличившийся» в конце 1920 г. как начальник Особого отдела 6-й армии и Крыма при «фильтрации» и уничтожении на полуострове 12 тыс. «враждебных элементов», расстрелянный 22 сентября 1939 г.), а также начальник Секретно-оперативного управления – заместитель Председателя ГПУ УССР (1925–1929 гг.) К. Карлсон.

Комиссар госбезопасности 3-го ранга Карл Карлсон, расстрелянный после 22 апреля 1938 г., «признался» в том, что был вредителем, провокатором царской охранки, латышским, немецким и польским шпионом. Борцом с религией служил и Василий Иванов, участник крымских гекатомб 1920-го, член Всеукраинской антирелигиозной комиссии при ЦК КП(б)У, начальник столичного Харьковского областного отдела ГПУ, по совместительству – руководитель Учетно-информационного управления ГПУ УССР, контролировавшего и религиозные настроения населения (Иванова расстреляли 16 июля 1937 г. в Москве)[26].

«От нас даже собаки шарахались…»

Отметим, что у ведущих «религиоведов» из ГПУ – НКВД УССР, как правило, оказывался общим последний земной адрес – 24-й километр подмосковного Калужского шоссе, спецобъект НКВД «Коммунарка», бывшая загородная резиденция главы НКВД СССР Генриха Ягоды (там он проводил совещания с руководителями ведомства). В апреле 1937 г. Ягоду арестовали, с дачи вывезли конфискованные вещи, а территорию отдали под «полигон» НКВД.

«Коммунарка» (бывший совхоз) стала «элитным» кладбищем – там проводили расстрелы или хоронили тела репрессированных военачальников, руководящих работников НКВД, представителей высшей партийной номенклатуры, а также известных деятелей науки и культуры (ориентировочно – до 6 тыс. человек). В 10 км от «Коммунарки» находится и печально известный Бутовский полигон НКВД, названный Патриархом Московским и всея Руси Алексием ІІ «Русской Голгофой». Там в 13 рвах, вырытых мощным экскаватором «Комсомолец», упокоилось не менее 20 тыс. расстрелянных.

К 2009 г. среди казненных в Бутово было прославлено в лике святых 335 священнослужителей и мирян РПЦ. Трудно сказать, сколько всего там расстреляно представителей православного клира. Известно, например, что 17 февраля 1938 г. уничтожили 75 священников и монахов, 14 марта – 40.

Среди убиенных в Бутово священнослужителей самым старшим по сану архипастырем стал священномученик, управляющий Ленинградской епархией митрополит Серафим (Чичагов, расстрелян 11 декабря 1937 г.) – ведущий организатор прославления в 1903 г. преподобного чудотворца Серафима Саровского. Всего же за один только 1937 год в СССР закрыли 8000 храмов, ликвидировали 70 епархий и викариатств, расстреляли 60 архиереев из 250, в общей сложности казненных или умерших в заключении до смерти И. Сталина[27].

В «элитных» тюрьмах НКВД (вроде Сухановки – «Дачи пыток»), по подсчетам заключенного Евгения Гнедина, применялось 52 вида пыток и издевательств. Казни вчерашних коллег проводила расстрельная команда, или «спецгруппа», как ее назвали в документах. В конце 1920-х – начале 1930-х это были сотрудники специального отделения при Коллегии ОГПУ, которое занималось охраной советских вождей и персонально Сталина. В штате центрального аппарата ОГПУ они значились как «комиссары для особых поручений»: А.П. Рогов, И.Ф. Юсис, Ф.И. Сотников, Р.М. Габалин, А.К. Чернов, П.П. Пакалн, Я.Ф. Родованский. Другая часть исполнителей служила в комендатуре ОГПУ.


Священномученик Серафим (Чичагов)


К 1937 г. московский спецотряд палачей состоял из 12 «сотрудников для особых поручений» под командованием майора госбезопасности И. Ильина. Судя по фотографиям, заплечных дел мастера были отмечены «комплектом» из орденов «Знак Почета», Красной Звезды и Боевого Красного Знамени, медалями, а Иван Шигалев (комендант Админхозуправления НКВД СССР с июля 1938 г.) получил и орден Ленина.


Патриарший экзарх Украины, митрополит Константин (Дьяков), погибший на допросе в НКВД 10 ноября 1937 г.


Среди исполнителей – известный еще с Гражданской войны «латыш со зверским лицом, особенно оживленный в дни, предшествующие ночным расстрелам» П. Магго (спился и умер перед войной). Позднее в «спецгруппу» вошли братья Шигалевы, П.А. Яковлев (начальник правительственного гаража, затем начальник автоотдела ОГПУ), И.И. Антонов, А.Д. Дмитриев, А.М. Емельянов (списан по шизофрении – сидел дома ночи напролет с заряженным револьвером, ожидая прихода каких-то незваных гостей), Э.А. Мач (палач с 26-летним стажем, был уволен «по причине нервно-психического расстройства»), И.И. Фельдман, Д.Э. Семенихин.

Часть палачей расстреляли свои же коллеги – Григория Голова, Петра Пакална, Фердинанда Сотникова. Из уцелевших почти никто не дожил до старости, часть исполнителей покончила с собой. К расправам над высокими начальниками присоединялись, по собственному желанию, и крупные руководители, пожелавшие «пострелять».

Часто появлялся, хотя положение и не требовало того, «главный палач Лубянки», комендант НКВД СССР, генерал-майор (с 1945 г.), кавалер восьми орденов Василий Блохин (1895–1955, умер от инфаркта). «Блохин натянул свою специальную одежду: коричневую кожаную кепку, длинный кожаный коричневый фартук, кожаные коричневые перчатки с крагами выше локтей. «Ну, пойдем…» – вспоминал о «деловой» встрече с палачом в Катыни бывший начальник УНКВД по Калининской области Дмитрий Токарев.

Нередко осужденных начальников-чекистов и партийных бонз предварительно жестоко избивали перед казнью: «Не менее запоминающаяся сцена разыгралась, когда в марте 1938-го приводили в исполнение приговор по делу Бухарина, Рыкова, Ягоды и других осужденных на показательном “Процессе правотроцкистского блока”. Ягоду расстреливали последним, а до этого его и Бухарина посадили на стулья и заставили смотреть, как приводится в исполнение приговор в отношении других осужденных. Ежов (Нарком внутренних дел СССР, расстрелян 4 февраля 1940 г. – Прим. авт.) присутствовал и, вероятнее всего, был автором подобной изощренной затеи. Перед расстрелом Ежов велел начальнику кремлевской охраны Дагину избить бывшего наркома внутренних дел Ягоду: “А ну-ка дай ему за всех нас”. В то же время расстрел собутыльника Буланова расстроил Ежова, и он даже приказал сначала дать ему коньяку». В дни расстрелов всем исполнителям и охране выставляли ведро водки, из которого черпали, кто сколько хотел, а также емкость с одеколоном – им ополаскивались после «работы», забивая стойкий запах крови и пороховой гари. «От нас даже собаки шарахались», – признавались «сотрудники для особых поручений»[28].

Мастерство заплечных дел со временем доведется испытать в застенках НКВД и самому Карину-Даниленко – 26 месяцев он подвергался допросам и пыткам в тюрьмах Москвы и Киева.

Тогда же, в начале 1920-х гг., Сергей принялся за освоение крайне важного для коммунистической власти участка оперативной работы – антирелигиозного.

«Ночь будет длинная…»

7 апреля 1925 г., в праздник Благовещения, в возрасте 60 лет скончался Патриарх Московский и всея Руси Тихон (Белавин), избранный на этот пост после 300-летнего перерыва в истории патриаршества, на Всероссийском Поместном соборе 18 ноября 1917 г. Патриарх скончался, по официальным данным, от сердечной недостаточности. За несколько часов до смерти первосвященник РПЦ произнес: «Теперь я усну… крепко и надолго. Ночь будет длинная, темная-темная…»

Действительно, поистине темный период гонений на православие только начинался. Накануне Первой мировой войны Русская православная церковь (РПЦ) представляла собой официальную религию Российской империи и имела солидную структуру – насчитывалось до 125 млн православных верующих (70 % населения), 130 епископов, свыше 120 тыс. священников, диаконов и псаломщиков, 107 тыс. монашествующих и послушников. А также 67 епархий, свыше 78 тыс. храмов и часовен, 1256 монастырей, 4 духовные академии, 62 духовные семинарии, 185 духовных училищ[29], однако выступления многих религиозных деятелей того времени полны беспокойства и даже ужаса от реального состояния клира и иерархии.

Будущий священномученик Серафим (Чичагов) в письме от 14 ноября 1910 г. бил тревогу: «Пред глазами ежедневно картина разложения нашего духовенства. Никакой надежды, чтобы оно опомнилось, поняло свое положение! Все то же пьянство, разврат, сутяжничество, вымогательство, светские увлечения! Последние верующие – содрогаются от развращения или бесчувствия духовенства, и еще немного, сектантство возьмет верх… …Духовенство катится в пропасть, без сопротивления и сил для противодействия. Еще год – и не будет даже простого народа около нас, все восстанет, все откажется от таких безумных и отвратительных руководителей… Что же может быть с государством? Оно погибнет вместе с нами! …Все охвачено агонией, и смерть наша приближается»[30].

Три столетия существования РПЦ в статусе подконтрольного самодержавию и светской бюрократии ведомства порождали отчуждение мирян, несамостоятельность иерархии, под спудом вызревали анархические тенденции. В первое десятилетие не увенчались успехом попытки добиться у монарха созыва Поместного собора и восстановления патриаршества (хотя в царствование Николая ІІ, лично благочестивого, но инертного человека, к лику святых причислили больше подвижников, чем за предшествующие 200 лет).

У руководства Священного синода в 1880–1905 гг. стоял крайне консервативный Константин Победоносцев, который не только препятствовал всякому реформированию церковного строя, но и «заботился» о снижении интеллектуального уровня священников. Притчей во языцех стал священник Георгий Гапон, агент политической полиции, подведший под пули мирные демонстрации 9 января 1905 г. в Петербурге – во время «Кровавого воскресенья» одних только убитых, по разным данным, насчитывалось от 96 до 250–300 человек.

Несмотря на усилия ряда архиереев, священников, части «богоискательской» интеллигенции, бурное развитие социальной и миссионерской деятельности церкви, всецело зависимая от державы РПЦ не получала «санкции свыше» на ответы на вызовы времени. Росли антиклерикальные настроения, снизу среди клира распространялись настроения христианского радикализма, христианского социализма и реформизма, росли социальное расслоение духовенства и неприязнь к «архиерейско-монашескому деспотизму».

Закладывались идеологические основы будущего «обновленческого» раскола (хотя тогда под обновлением вовсе не мыслилась конфронтация с канонической церковью). Уже в годы первой российской революции началось насилие по отношению к священникам РПЦ. После отмены Временным правительством в начале 1917 г. обязательной исповеди и причастия в армии причащаться продолжило не более 10 % военнослужащих[31].

Бесчинства и убийства священнослужителей бандитствующими элементами началось в 1917 г. еще до прихода к власти большевиков. К началу же 1920-х гг. Православная церковь подошла серьезно ослабленной Гражданской войной, гонениями на верующих, эмиграцией. К 1924 г. на территориях, где установилась советская власть, погиб 21 епископ, умерло 59, потеряли свободу 66 архиереев. По другим данным, в этот же период погибло до 15 тыс. представителей клира и монашества. Известный историк церкви Д. Поспеловский приводит данные о том, что во время кампании по конфискации церковных ценностей 1922 г. было расстреляно или погибло в столкновениях по защите святынь свыше 8 тыс. человек, из них 2691 представитель «белого» духовенства, 1962 монаха, 3447 монахинь и послушниц[32].

Гибель православного клира носила поистине мученический характер. «24 декабря 1918 года епископов Феофана Соликамского и Андроника Пермского заморозили в проруби. В Свияже епископа Амвросия замучили, привязав к хвосту лошади. Епископа Исидора Самарского посадили на кол, епископа Никодима Белгородского забили железным прутом, епископа Ревельского Платона, обливая водой на морозе, превратили в ледяной столб. В январе 1919 года был повешен на царских вратах церкви архиепископ Воронежский Тихон, и вместе с ним замучено 160 иереев. Такая же участь ожидала и простых священнослужителей. В Богодухове Харьковской губернии монахинь бросили в яму и похоронили живьем, в Херсонской губернии трех священников распяли…»[33]

Сам патриарх Тихон подвергался аресту и допросам во внутренней тюрьме ГПУ. Под угрозой применения санкций, вплоть до высшей меры наказания, первосвященник РПЦ 16 июня 1923 г. выступил с ходатайством в Верховный Суд РСФСР об изменении принятой в отношении него меры пресечения и выражал раскаяние в «поступках против государственного строя»: «Признавая правильность решения Суда о привлечении меня к ответственности по указанным в обвинительном заключении статьям Уголовного кодекса за антисоветскую деятельность, я раскаиваюсь в этих проступках против государственного строя и прошу Верховный Суд изменить мне меру пресечения, то есть освободить меня из-под стражи… При этом заявляю Верховному Суду, что я отныне советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции».

Но и это не спасло патриарха от дальнейшей «разработки». По указанию Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б) с начала 1925 г. под руководством начальника 6-го отделения (оперативная работа против религиозных объединений) Секретного отдела (СО) ГПУ Евгения Тучкова началась разработка «Дела шпионской организации церковников», которую, по замыслу чекистов, возглавлял патриарх Тихон.

Ему планировали вменить в вину «сношение с иностранными государствами или их отдельными представителями с целью склонения их к вооруженному вмешательству в дела Республики, объявлению ей войны или организации военной экспедиции», что влекло высшую меру наказания с конфискацией имущества.

Имеются свидетельства, что именно настойчивые требования СО ГПУ к патриарху подписать разработанный чекистами документ (известный как «Завещание» патриарха Тихона и существующий в нескольких редакциях, в том числе с правками Е. Тучкова), переданный через митрополита Крутицкого Петра (Полянского, будущего Местоблюстителя Патриаршего престола, после 12 лет ссылок расстрелянного в октябре 1937 г.) привели к резкому ухудшению здоровья и ускорили смерть владыки.

Как считают исследователи, «множество фактов свидетельствует о том, что незадолго до своей смерти… патриарх отверг очередной вариант послания, предложенный ему Е. Тучковым, который 15 апреля с небольшими изменениями был опубликован в качестве подлинного послания патриарха». Впрочем, Е. Тучков не раз прибегал к публикации подложных документов, когда уже не было возможности добиться подписи патриарха[34].

Борьба с церковью – приоритет ведомства Дзержинского

После Гражданской войны преследования приняли целенаправленный характер государственной политики – РПЦ считалась «контрреволюционной силой», важнейшим политическим и идеологическим конкурентом, подлежала постепенной ликвидации с применением организационных мероприятий по отделению церкви от государства, физических репрессий, мощной пропагандистской дискредитации, подрывных агентурно-оперативных мероприятий спецслужбы (ВЧК – ОГПУ).

Уже в декабре 1920 г. Ф. Дзержинский писал создателю Всеукраинской ЧК Мартину Лацису: «Церковь разваливается, этому надо помочь, но никоим образом не возрождать в обновленной форме. Церковную политику развала должна вести ВЧК, а не кто-либо другой. Лавировать может только ВЧК для единственной цели – разложения попов»[35].

12 марта 1922 г. «демон революции» Л. Троцкий направил в политбюро ЦК РКП(б) секретную записку с предложением внести раскол в ряды духовенства, беря «под защиту» власти ставших управляемыми священников. Сопротивление духовенства и мирян изъятию церковных ценностей подтолкнуло 19 марта 1922 г. председателя Совнаркома В. Ленина к составлению секретного письма, направленного против «влиятельнейшей группы черносотенного духовенства». На заседании политбюро ЦК РКП (б) 22 марта 1922 г. по предложению В. Ленина приняли план наркомвоенмора Льва Троцкого по разгрому церковной организации.

План предусматривал арест Синода и патриарха, атаку на церковь в печати в «бешеном тоне», энергичное изъятие церковных ценностей. В Украине лишь из храмов Харькова до 1 мая 1922 г. изъяли свыше 58 пудов серебра и 20 фунтов золота[36]. В марте же начались допросы патриарха Тихона в ГПУ на Лубянке – правительство официально «требовало от гражданина Белавина… определения своего отношения к контрреволюционному заговору, во главе коего стоит подчиненная ему иерархия».

Борьбу с православием официально отнесли к приоритетным задачам органов госбезопасности. «Церковников, сектантов и религиозный актив» поставили на специальный оперативный учет в органах ЧК – ГПУ, с 1920 г. в Украине чекисты «завели дислокацию во всех губерниях Украины церквей, синагог, молитвенных домов, мечетей». Как наставлял ЦК КП(б)У, органы ГПУ обязаны были «обеспечить полное информирование обо всем, что происходит в среде духовенства, верующих», вести пропагандистскую работу, запугивать духовенство[37].

Чекисты-«религиоведы» действовали напористо, их представитель обязательно входил в состав комиссий по вскрытию и «исследованию» святых мощей, тем более что эти богохульные акции (как, например, вскрытие раки с мощами святителя Феодосия Черниговского (февраль 1921 г.)) «оказались крайне неудачными», «настроение масс напряженное», «тело было цело», а «врачебная комиссия вынесла тенденциозное постановление» (то есть не выгодное властям)[38].

Один из циркуляров спецслужбы цинично наставлял стравливать между собой «разные направления, течения, секты, церкви, верования», добиваться взаимной борьбы и дискредитации в стане православия, «чтобы враги топили друг друга»[39]. Уже 23 июля 1921 г. в Обращении к верующим Украины патриарх Тихон отмечал: «Враги векового единения православных украинцев со всей Русской православной церковью произвели рознь и вражду, …сказавшуюся в нарушении церковной дисциплины и самовольном насильственном введении в некоторых храмах богослужения на украинском языке»[40].

В 1922 г. начальник 6-го отделения (антирелигиозного) Секретно-политического отдела ОГПУ СССР Евгений Тучков отмечал немалые успехи коллег по понижению авторитета (дискредитации) «служителей культа», ибо «отсюда выростает атеизм»[41].

Мастера расколов

К середине 1920-х гг. в Советской Украине действовали свыше 30 религиозных конфессий и течений. Среди них выделялись:

1. Каноническая Русская православная церковь, Поместный собор которой 29 мая 1918 г. даровал автономный статус Украинской православной церкви при сохранении ею юрисдикционной связи с Русской матерью-церковью. Одновременно в Украине появилось «альтернативное» движение за украинизацию Православной церкви в Украине и обретение ею автокефалии. Так, на Полтавском епархиальном съезде 3–6 мая 1917 г. был представлен подготовленный Феофилом Булдовским доклад «Об украинизации церкви».

Съезд принял резолюцию, излагавшую программу переустройства церкви в Украине и пробуждения национального сознания в церковной среде: введение украинского языка в качестве богослужебного; возрождение в богослужебной практике древних чинов, обрядов и обычаев, ранее существовавших на Украине; строительство храмов в национальном стиле; украинизация Киевской духовной академии и других духовных школ на территории Украины; запрет на поставление великороссов на епископские кафедры Украины.

К 1 апреля 1927 г. 117 епископов Русской православной церкви находились в различных местах заключения или ссылки. Лишь в 1918–1931 гг. в СССР закрыли свыше 10 тыс. храмов[42]. Однако, несмотря на гонения и расколы, отмечал СО ГПУ, тихоновщина «остается крепко спаянной, материально сильной, как и раньше», «весь религиозно-сознательный элемент – на их стороне». В 1925 г. РПЦ имела в Украине 6453 прихода и 4 819 627 верующих[43].

Внося расколы в православие, оказывая давление на первоиерархов РПЦ с целью добиться от них подчеркнуто лояльных заявлений по отношению к власти, чекисты тут же принимались за разработку и репрессирование оппозиционных течений в РПЦ, возникших на почве протеста против «соглашательской» позиции «сергиевцев».

2. Обновленческая («Живая») церковь, возникшая в 1922 г. в результате раскола РПЦ и при активном содействии органов госбезопасности, выступала за возврат к «апостольскому христианству», активное участие верующих в церковной жизни, против безбрачия епископата и «засилья монашествующих», упрощение богослужения, его ведение на национальных языках, ликвидацию монастырей и «социальное христианство».

Хотя Поместный собор РПЦ запретил обновленческие группы, а лидер «Живой церкви» В. Красницкий стал на путь примирения с патриархом Тихоном, это раскольническое движение продолжало пользоваться поддержкой властей и ГПУ, выступало и в Украине главным раскольническим инструментом (что не спасло его от репрессий в 1930-х гг.).

Созданный в мае 1925 г. Синод обновленцев в Украине ежемесячно получал от ГПУ 400 рублей. Укрепление обновленчества, по замыслу чекистов, позволяло оттягивать на борьбу с ним силы как РПЦ, так и УАПЦ. Помощь властей позволила обновленцам иметь к 1925 г. в УССР 1497 приходов и 921 тыс. верных[44].

3. Украинская автокефальная православная церковь (УАПЦ), оформившаяся в октябре 1921 г. на Первом Всеукраинском Православном соборе УАПЦ, представляла собой проявление ереси филетеизма (осужденной в 1871 г.), ставившей в церковной жизни политические, национальные и иные мирские мотивы выше канонической жизни церкви по апостольской традиции. Брала начало от Всеукраинской православной церковной рады (ВПЦР) 1917–1919 гг., координационного органа автокефального движения, который возглавляли М. Мороз и его заместитель, протоиерей Василий Липковский.

Последний с 1917 г. стал одним из лидеров движения за образование УАПЦ. 22 мая 1919 г. отслужил первую литургию на украинском языке в когда-то построенном гетманом Иваном Мазепой Никольском соборе. В августе 1919 г. митрополит Антоний (Храповицкий) ввел запрет на служение всем клирикам, связанным с автокефалами. Иерархи РПЦ дважды запрещали В. Липковского в служении. Епископат УАПЦ, рукоположенный из «белого» духовенства, и рукоположенные ими безблагодатные иереи получили в народе название «самосвятов».

Деятели автокефалии публично (и лицемерно) всячески подчеркивали свое «революционное родство» с советской властью, прямо призывая к расправе с канонической церковью. Особенно не давали покоя «самосвятам» монастыри: «В связи с тем, что все монастыри на Украине пребывают в руках слуг старого режима и, как гнезда контрреволюции, вредят делу духовного развития украинской людности и возрождению ее церкви, просить всеукраинскую православную Церковную раду принять все меры перед советской властью о передаче всех монастырей и принадлежащего им имущества в распоряжение всеукраинской православной Церковной рады как народного церковно-революционного органа».

По словам исследователя истории церкви, доктора исторических наук Аллы Киридон, «украинское церковное движение пробудили национализм, церковный радикализм и общий общественно-политический подъем. Это движение проэцировало украинский национализм на церковно-религиозную сферу…»[45] По сути, это был и политический вызов режиму – среди клира и активистов УАПЦ велика была прослойка активных участников Украинской революции и государственности 1917–1921 гг. Уже в конце 1924 г. глава ГПУ УССР В. Балицкий отдал распоряжение «очистить липковские ряды от враждебного советской власти элемента».


Предводитель Украинской автокефальной православной церкви Василий Липковский


В циркулярном письме Секретного отдела ГПУ УССР «Об украинской общественности» (30 марта 1926 г.) содержались четкие формулировки в отношении УАПЦ: активисты украинского национального движения видят в этой конфессии «не цель, а средство, и через церковь автокефалисты пытаются восстановить то, что им не удалось провести путем политической и военной борьбы». Приводились высказывания «епископов» и клириков УАПЦ: «…Украинцы не должны надеяться на большую помощь из-за кордона, а должны агитационным путем, через автокефальную церковь, вести украинский народ к самостийной Украине, все время быть наготове для поднятия народного духа, так как украинский народ может выступить за создание самостийной Украины». Циркуляр от 4 сентября 1926 г. «Об украинском сепаратизме» объявлял «Украинскую автокефальную церковь могучим оплотом национализма и отличным агитационным орудием»[46].

25 февраля 1926 г. политбюро ЦК КП(б)У на закрытом заседании одобрило решение о репрессиях против активистов УАПЦ. По данным ГПУ УССР, 214 священников УАПЦ были в прошлом военнослужащими армии УНР, 55 – членами украинских национальных партий, 46 – бывшими царскими офицерами, 22 – белогвардейцами, 17 – жандармами и полицейскими. К февралю 1926 г., по мнению ГПУ, 59 % клира УАПЦ (331 человек) находились на «враждебных позициях», а 70 % приходов ведут политическую агитацию[47].

В 1925 г. в УССР насчитывалось 989 приходов УАПЦ (680 тыс. прихожан). После отстранения (по указанию ГПУ и через ее агентуру в УАПЦ) В. Липковского и его сторонников от руководства УАПЦ на ее Втором Всеукраинском Церковном соборе в октябре 1927 г. верхушка автокефалов стала полностью подконтрольна чекистам, УАПЦ объединилась с собственными же раскольниками из ДХЦ (см. ниже).

29–30 января 1930 г. 40 «епископов» на Чрезвычайном съезде объявили о роспуске УАПЦ за «контрреволюционную деятельность», объявив заодно В. Липковского «иудохристопродавцем». «Митрополит» доживал оставшиеся до расстрела годы в пригороде Киева, в бедности, под постоянным надзором ГПУ – НКВД, писал «Історію Української церкви» и проповеди, переписывался с украинскими церковными деятелями за границей, делал украинские переводы богослужебной литературы, совершенствовал церковный устав[48].

4. Действенно-Христова церковь (ДХЦ), образовавшаяся в 1924 г. путем отделения от УАПЦ (в результате оперативной комбинации ГПУ) амбициозного М. Мороза и нескольких епископов-«самосвятов». Съезд ДХЦ 20–22 октября 1925 г. проходил под контролем ГПУ. Сама организация, отмечали чекисты, «находится целиком под руководством органов ГПУ».

5. Соборно-Епископская церковь митрополита Феофила (Булдовского) (1925–1936 гг., приняла наименование «Братское объединение парафий Украинской автокефальной православной церкви», БОПУПАЦ), возникшая также при вмешательстве органов ГПУ путем отделения от канонической РПЦ («лубенский раскол»).

Дело в том, что с января 1925 г. ГПУ повело «обработку тихоновского епископата» для создания новой группировки для «борьбы с тихоновщиной и липковщиной». К июню 1925 г. С. Карин с товарищами подготовили трех епископов («инициативную группу») и созвали «собор» в Лубнах (в нем приняли участие лишь 5 из 27 архиереев РПЦ в Украине)[49].

Раскольнические действия епископа Феофила вызвали резкую отповедь со стороны Священноначалия. Экзарх Украины митрополит Михаил (Ермаков) созвал собор архиереев для суда над Феофилом (Булдовским), который, однако, отказался явиться на его заседания. Суд, в котором приняли участие 13 епископов, проходил заочно в декабре 1924 г. Булдовский и другие деятели «Лубенского раскола» 25 декабря 1924 г. были извержены из сана и отлучены от церкви. Тем не менее Феофил (Булдовский) и его единомышленники не вняли призыву архиерейского суда и продолжали свою антицерковную деятельность.

Феофил самочинно объявил себя «митрополитом». В конце 1925 г. Полтавским архиепископом Григорием (Лисовским) и викарием Полтавской епархии Прилукским епископом Василием (Зеленцовым) было подготовлено Определение о «главарях лубенского раскола», подписанное 13 украинскими православными архиереями. В Определении лидеры «булдовщины» объявлялись лишенными сана и отлученными от церкви. Определение было утверждено заместителем Патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием (Страгородским).

Впоследствии власти советской Украины, убедившись в слабой эффективности «лубенского» и прочих расколов в борьбе с канонической Православной церковью, перешли к политике борьбы с этими раскольничьими сообществами. В результате антицерковных репрессий число приходов, состоящих под началом Феофила (Булдовского), в 1930-х гг. резко сократилось. Если в 1925 г. имелось 49 приходов БОПУПАЦ (45 тыс. прихожан), то в 1937 г. в Луганске закрыли последний храм «лубенцев».

6. Украинская православная церковь (1930–1936 гг.) митрополита Иоанна (Павловского), объединившая остатки УАПЦ после ее самороспуска (с подачи чекистов) и разгрома.

Кроме того, в Советской Украине к 1926 г. насчитывалось 317 приходов Римско-католической церкви (116 тыс. прихожан, также служивших объектом активной оперативной разработки ГПУ), 1242 иудейские общины (434 тыс. верующих), лютеран – 38,4 тыс., евангельских христиан – 67,5 тыс., баптистов – 33,2 тыс., адвентистов – 3,3 тыс., меннонитов – 42,8 тыс. В мистических сектах (скопцы, малеванцы, хлысты и др.) состояло свыше 64 тыс. человек. По мнению Секретного отдела ГПУ, где трудился С. Карин-Даниленко, всего в УССР к верующим относилось 40,4 % населения[50].

Как резали живое тело Христа

К приходу С. Карина-Даниленко в СО ГПУ украинские чекисты уже доложили в ЦК КП(б)У о «полном успехе» проведенной работы по расколу Православной церкви, что приближало конечную цель – «окончательное разложение духовенства и полный раскол церкви»[51].

Перед 3-й группой Секретного отдела СОЧ ГПУ УССР, куда определили Карина, стояла задача (как говорится в материалах личного дела) «борьбы с контрреволюционными проявлениями в религиозных группировках». Участок называли весьма сложным, так как репрессивные методы к клиру применялись (пока еще) «с соблюдением максимальной осторожности» во исполнение «ответственной партийной директивы». Перед ГПУ ставилась «задача негласного (то есть агентурного. – Прим. авт.) захвата в свои руки религиозных объединений. Работа этих организаций находится под нашим плотным (но негласным) влиянием».

Главным противником считалась Русская православная церковь. К 1925 г. в Советской Украине действовало восемь наиболее многочисленных епархий РПЦ во главе с Патриаршим экзархом Украины (с мая 1921 г.) митрополитом Киевским Михаилом. Функционировало 6453 прихода (около 4 млн 820 тыс. прихожан) канонической РПЦ, которую еще называли «старославянской», или «тихоновской», за верностью Патриарху Московскому и всея Руси Тихону[52].

«Крепким орешком» считалась Украинская автокефальная православная церковь (УАПЦ, «липковщина», по имени ее лидера «митрополита» Василия Липковского). Она характеризовалась чекистами как «весьма разветвленная и сильная шовинистическая группировка, проводящая вреднейшую работу в крестьянских массах». УАПЦ, утверждало ГПУ, «совершенно открыто проводит в религиозной форме национал-шовинистическую кампанию с ярко выраженным антисоветским уклоном».

Главным же оружием безбожной власти и спецслужб стало инспирирование многочисленных церковных расколов, нестроений и простого стравливания иерархов РПЦ, противопоставления канонической РПЦ автокефальной церкви. Поскольку «тихоновцы» ведут антисоветскую агитацию в «монархическом направлении», обвиняют власть в притеснениях церкви, подчеркивали чекисты, необходимо основные усилия сосредоточить на разложении РПЦ и УАПЦ и «укреплении за их счет обновленчества».

Напомним, что обновленческий раскол РПЦ, оформившийся при активном содействии ЧК в 1922 г., в Украине принял форму Синодально-обновленческой церкви. В 1925 г. ГПУ «даровало» ей «автокефалию» для углубления противостояния РПЦ, насчитывалось 1497 общин обновленцев с 921 тыс. прихожан. Давление властей привело к тому, что в столичном Харькове обновленцы имели 26 храмов, а каноническая РПЦ – один[53].

Особой заслугой С. Карина-Даниленко считались достижения контроля и последующего простимулированного чекистами самороспуска УАПЦ. Сводка ГПУ № 37/47 за время с 11 по 18 сентября 1927 г. отмечала: «…В октябре в г. Киеве должен состояться Всеукраинский Покровский собор УАПЦ, …органами ГПУ поставлена серьезная задача добиться на Покровском съезде переизбрания митрополита, заменив ЛИПКОВСКОГО более приемлемым для нас кандидатом». «В этой группировке удалось – без применения репрессий – добиться от собора добровольного удаления всех столпов контрреволюции, в том числе самого Липковского», – отмечали впоследствии начальники Карина[54].

Контрразведчик прекрасно разбирался в явных и тайных сторонах натуры епископов-«самосвятов», давая им в отчетах для ЦК лаконичные и уничижительные характеристики. Так, В. Липковский предстает «куркулем по природе», «обыкновенным авантюристом, для которого удовлетворение своих мелких житейских потреб и непомерного честолюбия является альфой и омегой всех его начинаний, …завтра может быть и врагом Украины, если это может быть полезным для его кармана». Председатель ВПЦР Василий Потиенко – «работает не как религиозный человек, а как украинский шовинист». «Епископ» Нестор (Шараевский) – «любит Малороссию за хороший борщ, колбасу и чудесные песни». Александр (Ярещенко) – «более атеистичен, чем религиозен», «для него церковь не цель, а средство для объединения “самостийных” сил Украины». Юрий (Жевеченко) – просто «атеист» и т. д.[55]

Заметным называли и вклад Карина в «разложение тихоновской церкви» в 1923–1931 гг.[56] Сергей Тарасович, наряду с председателем ГПУ УССР В. Балицким, К. Карлсоном и В. Горожаниным, входил в состав Всеукраинской антирелигиозной комиссии (ВАК). Сотрудничал с НКВД УССР, где работал отдел по отделению церкви от государства, эксперт которого Юрий Любинский отличался большой продуктивностью по части составления доносов в ГПУ, приобщавшихся затем к уголовным делам на активных функционеров УАПЦ[57].

Разумеется, по автокефалам продолжалась агентурная работа, наиболее «антисоветски настроенные» высылались за пределы Украины. Нередко санкции по отношению к верхушке автокефалистов принимались совместными решениями ВАК при ЦК КП(б)У. Как и в случае с непокорным священством РПЦ, СО ГПУ (согласовав с ВАК) подавал Особому совещанию ГПУ (внесудебный карательный орган) представление на высылку тех или иных активистов УАПЦ за пределы УССР с содержанием в лагерях, поскольку их «дальнейшее пребывание может привести к срыву нашей работы по автокефалам». С. Карин принимал непосредственное участие в оперативной разработке автокефалов, включая и пребывание их в местах предварительного заключения (ДОПРах).

Постепенно сформировался комплекс оперативных методов, применявшийся органами ГПУ для разложения церковной организации:

• использование самого духовенства для постановки под контроль управления церковной жизнью (в том числе через вербовку и негласное сотрудничество) под угрозой преследований и репрессий;

• учет и оперативное использование особенностей характера отдельных епископов и иереев, разногласий в церковной среде, гордыни (через поощрения материального и карьерного характера);

• постановка в материальную зависимость (как отмечали чекистские документы, «надеяться на доброжелательное отношение к советской власти нельзя», поэтому священников надлежит связывать деньгами и другой заинтересованностью – «будет вечный раб ЧК»);

• запугивание слабохарактерных лагерями и тюрьмами[58].

В служебных документах отмечалось, что Карин «тяготится работой по линии «Д» (то есть духовенства, видимо, тянулся к «чистой» контрразведывательной деятельности). Тем не менее фактический руководитель «3-й группы» (антирелигиозной) работал против «церковной контрреволюции», в прямом смысле слова, на износ – страдавшему «активным туберкулезом обеих легких» чекисту предписывали лечиться в санатории буквально в приказном порядке. Добавились и заботы о семье – 1 сентября 1925 г. у него родилась дочь Ирина.

Агентурно-оперативная работа получила весьма высокую (граничащую с восторженной) оценку в служебных аттестациях, благо их еще не писали дубово-казенными штампами.


«Самый лучший» борец с церковью

1 января 1926 г. В. Горожанин так аттестовал подчиненного: «…Уполномоченный группы по духовенству… Из очень немногих работников-чекистов, специалистов по духовным делам, по-видимому, самый лучший. Провел очень тонкую и сложную работу по укреплению обновленчества (Это не опечатка. – Прим. авт.) на Украине. Незаменимые его качества – умение разговаривать с попами и способность к вербовке… Незаменимый специалист в порученной ему области. Горизонт в работе большой и глубокий»[59]. В характеристике за 1929–1930 гг. указывалось, что Карин «имеет большие заслуги по борьбе с церковной контрреволюцией на Украине».

Начальники не жалели эпитетов для похвалы: «В работе тов. Карина много образцов агентурного совершенства. Был случай, когда в Киев съехалось на совещание около 30 епископов, известных своей контрреволюционной деятельностью. В течение нескольких дней епископы были настолько обработаны, что стали беспрекословно выполнять директивы ГПУ» (видимо, речь шла о съезде епископов-«самосвятов» Украинской автокефальной православной церкви)[60].

Отметим, что агентурная работа «по церковникам» велась планомерно и с размахом. Судя по смете на первое полугодие 1926 г., в ГПУ по РПЦ и «обновленцам» «работало» по 84 секретных сотрудника («сексота», то есть тех, кто негласно принимал участие в активных оперативных мероприятиях и разработках), 66 – по УАПЦ, 36 – по «Собору епископов», 24 – по ДХЦ, 84 – по протестантским конфессиям (всего по УССР – 378 с месячным окладом 20 рублей каждому). На каждый католический костел полагалось по два сексота. Более того, в руководящих звеньях конфессий вербовались платные осведомители. Наибольшую мзду полагалось отколовшимся (по воле ГПУ) от УАПЦ деятелям Действенно-Христианской церкви (ДХЦ) – «единственным их стимулом могут быть деньги», – честно отмечала 3-я группа. Всего ГПУ просило выделить по «церковной линии» на указанный период 81 540 рублей[61].

В результате, констатировало ГПУ, удается «руководить» основными конфесссиями, кроме УАПЦ (где «агентура только информирует нас о нелегальных мероприятиях»), в остальных же религиозных течениях верхушка «не только выполняет указанные функции, но и делает по нашему указанию церковную политику».

Фамилия «Карин» нередко встречается в воспоминаниях выживших церковных деятелей того времени в контексте плетущихся ГПУ интриг и подготовки очередных нестроений в таком духе: «…Архиепископ Георгий стал обвинять епископа Макария и епископа Сергия и других в неправильной линии поведения, говорить о каком-то предательстве и даже послал в Москву… с секретным письмом к митрополиту Михаилу (Ермакову), стремясь возбудить недоверие экзарха к ближайшим и проверенным сподвижникам. Он уговаривал “приехать в Киев и здесь на месте решить все дела”, загадочно намекая на какие-то обещания сотрудника ГПУ Карина». О нем как о «главном уполномоченном Харьковского ГПУ по религиозным делам» говорили и в связи с инспирацией соборов УАПЦ[62].

К началу 1930-х гг. органы госбезопасности в целом посчитали реализованной свою стратегию агентурно-оперативного подрыва (раскола) православия. Наряду с канонической РПЦ существовали и раскольнические течения, и «катакомбная» Истинно-Православная церковь. Во многом РПЦ спасли кротость, смирение и дальновидность заместителя Местоблюстителя Патриаршего престола (с 1937 г. – местоблюстителя), будущего патриарха, митрополита Сергия (Страгородского, 1867–1944).

Еще 29 июля 1927 г. владыка Сергий издал «Послание православным архипастырям, пастырям и пасомым Московского патриархата», в котором говорилось, что «мы, церковные деятели, не с врагами нашего Советского государства и не с безумными орудиями их интриг, а с нашим народом и Правительством».

«Нам нужно не на словах, а на деле, – подчеркивал владыка Сергий, – показать, что верными гражданами Советского Союза, лояльными к советской власти, могут быть не только равнодушные к православию люди, не только изменники ему, но и самые ревностные приверженцы его, для которых оно дорого, как истина и жизнь, со всеми его догматами и преданиями, со всем его каноническим и богослужебным укладом.

Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи. Всякий удар, направленный на Союз, будь-то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, подобное Варшавскому, сознается нами как удар, направленный в нас. Оставаясь православными, мы помним свой долг быть гражданами Союза “не только из страха, но и по совести”, как учил нас Апостол (Рим. 13, 5)»[63].

Однако и это не уберегло РПЦ от будущих акций по физическому репрессированию ее духовенства.

Как отработанный материал

Печально сложилась судьба УАПЦ и ее лидеров. На рубеже 1920–1930-х гг. активизируются и ужесточаются репрессии против ставших политически и оперативно ненужных «самосвятов». По некоторым данным, всего жертвами репрессии стали 34 епископа и до 2000 служителей УАПЦ[64].

27 ноября 1937 г. после недолгого следствия, на основании «показаний» других лиц, был расстрелян первый «митрополит» УАПЦ Василий Липковский. Идеологом автокефалии Украинской православной церкви выступал Владимир Чеховский (премьер-министр и министр иностранных дел Украинской Народной Республики в декабре 1918 – апреле 1919 г.), который с октября 1921 г. возглавлял Идеологическую комиссию (!) УАПЦ (вряд ли случайно, что незадолго до этого Следственная комиссия при Совете народных комиссаров УССР «полностью реабилитировала» его от обвинений в «петлюровщине»).

Однако и это оказалось фарсом: в 1922–1924 гг. отстранили от преподавания в Киевском мединституте, политехникуме, работы в Сельскохозяйственном научном комитете. Бывший премьер перебивался переводами, жена переписывала бумаги, в 1923 г. после тяжелой болезни умерла единственная дочь Люба… К тому же С. Карин обложил «украинского шовиниста» агентурою, отмечавшей: «Держался уверенно, спокойно, импозантно и не считал себя погибшим, приобрел большой авторитет и любовь, за него станут горой».

Именно В. Чеховский стал председателем подконтрольного ГПУ 2-го Всеукраинского православного церковного собора УАПЦ в 1927 г. Дождавшись исполнения этой роли, в сентябре 1928 г. чекисты запретили ему заниматься любой церковной деятельностью.

Вновь арестовали идеолога автокефального раскола 17 июля 1929 г. Допросы его вели все тот же В. Горожанин и начальник отделения СО ГПУ УССР Борис Козельский (Бернард Голованевский, «специалист» по украинскому повстанчеству и «контрреволюционным партиям», застрелившийся 2 января 1936 г. в служебном кабинете в предчувствии неминуемого ареста; руководителям подразделений глава НКВД УССР Всеволод Балицкий объявил, что коллега ушел из жизни по причине «нервного истощения на почве беспощадной борьбы с контрреволюцией», а также страдая от сифилиса)[65].

В. Чеховскому отвели одну из главных ролей сфабрикованного ОГПУ судебного процесса над несуществующей «Спилкой освобождения Украины» (СВУ), чекисты-сценаристы избрали его на роль «заместителя председателя Президиума» СВУ, «ответственным за работу среди “автокефальных кругов”». Сломав подследственного психологически (оперработники тогда еще старались действовать «тонко»), направили его показания в нужное русло. Показания «обработанного» В. Чеховского помогли «религиоведам» из ГПУ провести одну из серьезных акций – созыв «чрезвычайного собора» УАПЦ 28–29 января 1930 г., который принял резолюцию о «связях УАПЦ с СВУ», «контрреволюционность» автокефалии и провозгласил самоликвидацию УАПЦ.

Самому В. Чеховскому по делу СВУ высшую меру наказания заменили 10 годами строгой изоляции, и Владимир Моисеевич оказался в Савватиевском политизоляторе близ страшной Секирной горы на Большом Соловецком острове.

Во время «чистки» лагерей в 1937 г. «тройка» Ленинградского УНКВД приговорила В. Чеховского к расстрелу. В ноябре того же года приговор привели в исполнение в карельском урочище Сандармох, где за неделю заместитель начальник Админхозуправления Ленинградского УНКВД капитан Михаил Матвеев и его подручный Ю. Алафер собственноручно расстреляли 1111 соловецких узников. В 1956 г. сестре Настасии Чеховской в ответ на обращение в МВД СССР сообщили «легендированную» версию: «…Чеховской В.М., отбывая наказание, умер в местах заключения 13 января 1940 г. от кровоизлияния в мозг».

Нельзя не отметить, что благодаря вездесущим информаторам ГПУ чекистские документы донесли до нас, что Господь и в эти драматические годы не оставлял Украину. В отчетах коллег С. Карина-Даниленко отмечалось, что только в 1925 г. в республике выявлено 17 случаев обновления икон, а осенью этого года в Киевском округе произошло «демидовское чудо» – явление Христа пастухам.

Именно к концу трагических 1920-х гг. относится одно из пророчеств преподобного Серафима Вырицкого: «Ныне пришло время покаяния и исповедничества. Самим Господом определено русскому народу наказание за грехи, и пока Сам Господь не помилует Россию, бессмысленно идти против Его святой воли. Мрачная ночь надолго покроет землю Русскую, много нас ждет впереди страданий и горестей. Поэтому Господь и научает нас: “терпением спасайте души ваши” (Лк. 21, 19)»[66].

В 1927 г., очевидно за успехи в сеянии расколов и нестроений в православии, свертывании автокефального движения, Коллегия ОГПУ СССР наградила богоборца именным «маузером», а 1932 г. – знаком Почетного чекиста. Он возглавил 3-е отделение (антицерковное) в Секретном отделе ГПУ УССР (по должности став «главным религиоведом» ведомства В. Менжинского в Украине).

Помощник резидента

Внеся раскол «тихоновцам» и «добив» УАПЦ, С. Карин-Даниленко в начале 1931 г. смог перейти на участок, знакомый ему с начала 1920-х, – во внешнюю разведку со специализацией по «украинской контрреволюционной эмиграции». В 1931–1933 гг. работал в Праге помощником резидента внешней разведки по «разработке украинской контрреволюционной эмиграции». Будучи помощником начальника Иностранного отдела НКВД УССР, принял участие в операции «Академия», закончившейся нейтрализацией двух террористов Российского общевоинского союза, прибывших в СССР для организации покушения против «вождей партии и советского правительства».


Сотрудник резидентуры внешней разведки Сергей Карин-Даниленко (начало 1930-х гг.)


Судя по материалам личного дела, период активной коллективизации чекист провел за рубежом – с января 1931 по июль 1933 г. находился в оперативной командировке по линии Иностранного отдела ОГПУ СССР в Праге со специализацией по «украинской контрреволюционной эмиграции». Видимо, глубокое знание чекистом украинского национального движения и его политических организаций в совокупности с недюжинным агентурно-оперативным опытом послужили причиной назначения его помощником резидента разведки ОГПУ по работе в среде украинской эмиграции – ведь именно Прага в Чехословакии в целом стала в межвоенный период основным политико-культурным и образовательным центром «второй волны» украинской эмиграции. В Чехословакии, при поддержке ее лидера Томаша Масарика, осело немало военнослужащих армии УНР, сотрудников госаппарата украинской несоветской государственности, национальной интеллигенции. Помогло ему и владение чешским и польским языками.

Резидентуру внешней разведки ОГПУ в Праге с 1931 г. возглавлял способный разведчик Станислав Глинский (служил в ВЧК с 1918 г., принимал участие в знаменитой оперативной игре «Трест» с белой эмиграцией, служил резидентом в Латвии). С. Глинский повел в Праге активную работу по проникновению в белогвардейские организации генерала Кутепова, добыл сведения о белоэмигрантских организациях – РОВС, «Галлиполийцы», «Крестьянская Россия». Усилиями резидентуры была добыта информация о том, что военные центры белой эмиграции не отказались от попыток новой военной интервенции. В частности, руководство РОВС рекомендовало своим членам в Праге, Варшаве, Софии, Париже, Берлине, Белграде и других европейских столицах готовить «тройки» и «пятерки» для проведения терактов против советских дипломатов и заброски диверсионных групп на территорию СССР.

Информация Глинского (за активную работу в Праге был награжден вторым орденом Красного Знамени) неизменно получала высокую оценку в Центре: среди чрезвычайно важных упреждающих сведений можно назвать сообщения о планах Германии по захвату Судетской области, о расширении пронацистской пропаганды в Чехословакии. Сотрудникам его резидентуры удалось также проникнуть в Организацию украинских националистов (ОУН) и постоянно быть в курсе их террористических планов. Нетрудно предположить, что определенную роль здесь сыграл С. Карин.

9 декабря 1937 г. Станислава Глинского расстреляли по постановлению особой «тройки» (как «польского шпиона»), супругу Анну сослали на 10 лет в Карагандинские лагеря. В 1947 г. она возвратилась к родственникам в Москву, но была вновь сослана в Воркуту. По дороге скончалась и похоронена в безымянной могиле в воркутинской тундре. Всего же за период «Большого террора» 1937–1938 гг. расстреляли около 40 резидентов внешней разведки НКВД, не говоря уже о репрессировании значительного количества опытных оперативников-агентуристов, ценных агентов. Пражского шефа С. Карина 22 сентября 1956 г. посмертно реабилитировала Военная коллегия Верховного Суда СССР.

В этот период чекист принял личное участие в оперативной разработке «Академия», направленной против Российского общевоинского союза (РОВС). Созданный в 1924 г. в эмиграции главнокомандующим Русской армией генерал-лейтенантом П. Врангелем РОВС, на момент образования насчитывал до 100 тыс. военнослужащих с опытом Первой мировой и Гражданской войн, пылавших желанием взять реванш у Советов за поражение в 1917–1920 гг. Основным средством борьбы РОВС избрал террористическую и разведывательно-диверсионную деятельность (во взаимодействии со спецслужбами Англии, Франции, государств – западных соседей СССР), сопровождавшуюся покушениями на советских представителей за рубежом, заброской в СССР вооруженных групп и подготовкой терактов против руководителей ВКП(б) и Советского государства. С 1927 по середину 1930-х гг. на территории СССР было убито в перестрелках или захвачено около 100 эмиссаров РОВС и других белоэмигрантских организаций. Одним из очагов деятельности РОВС как раз и стала Чехословакия (ЧСР). В 1931 г. советская разведка получила информацию о планировании находяшейся в ЧСР террористической группой РОВС генерала Хоржевского покушений на И. Сталина. Вероятно, именно этот сигнал и стал отправным для разворота дела «Академия».

К сожалению, нам не известны подробности этой операции. Однако в личном деле С. Карина-Даниленко констатируется, что результатом оперативных мероприятий стало задержание двух «крупных террористов РОВС», заброшенных в СССР для организации террористического акта против «вождей партии и советского правительства». Попутно отметим, что при всей вакханалии незаконных репрессий и фабрикации дел «о терроризме» было бы неверно сбрасывать со счетов реально ведшуюся против СССР подрывную деятельность, активными участниками которой и стали подконтрольные западным спецслужбам боевые организации антисоветской эмиграции.

Видимо, С. Карин эффективно потрудился на ниве разведки – в 1932 г. его удостоили высшей ведомственной награды, знака Почетного чекиста, которым тогда не разбрасывались. В 1933–1934 гг. Карин-Даниленко занимал должность начальника 3-го отделения Особого отдела Украинского военного округа и ГПУ. О результативности его как разведчика свидетельствует и то, что со 2 мая 1934 г. по 9 января 1937 г. он получил назначение на должность помощника начальника Иностранного отдела НКВД УССР. Кроме того, в марте 1936 г. разведчику довелось выезжать в оперативную командировку в Берлин.

Тюремная одиссея

В роковом для него 1937 г. Сергей Тарасович некоторое время проработал заместителем начальника 2-го отдела Управления государственной безопасности НКВД УССР, а затем 29 июля 1937 г. квалифицированный разведчик и контрразведчик неожиданно был переведен на пост… начальника Управления пожарной охраны НКВД. По сути, это был кадровый отстойник перед незаслуженными преследованиями. 28 августа 1937 г. С. Карина арестовал НКВД УССР по подозрению в участии в «антисоветской украинской организации», его тут же исключили из ВКП(б), этапировали в Москву, где ему было суждено пройти все круги следственного ада. Всего же чекиста держали в Лефортово и Бутырках 26 месяцев – по обвинению в участии в так называемом заговоре В. Балицкого (репрессированного наркома внутренних дел Украины) и создании «антисоветской националистической организации» (действительно, горькая ирония судьбы!).

Бывшему начальнику Управления НКВД УССР следователь с порога заявил: «Нас не интересует, виноват ты или нет, но сейчас такая политическая обстановка, что раз ты арестован, значит, ты враг. Давай показания на себя и других. Иди и подумай, приступай к работе, иначе убьем…» На что контрразведчик ответил: «Лгать в этих стенах на себя и других я не буду и хочу умереть честным человеком». Уже после войны С. Карин вспоминал: «У меня хватило силы остаться честным до конца и не оклевать ни себя, ни других».

Дело в том, что на Карина-Даниленко дал ложные показания «польский шпион», заместитель начальника Разведывательного управления Народного комиссариата обороны СССР, старший майор госбезопасности Михаил Александровский. Под «мерами воздействия» Александровский, бывший начальник Особого отдела Украинского военного округа (УВО), оклеветал сослуживца из Украины, заявив, что Карин-де проник в органы НКВД по заданию националистического подполья для «предательской работы». Однако дело было не только в давлении на сломленного физически и морально высокопоставленного чекиста. Как пояснил арестованный ответственный сотрудник НКВД УССР, капитан госбезопасности Абрам Сапир (осужденный за нарушения законности уже в 1955 г. и умерший в местах лишения свободы), Карин имел «органическую неприязнь к Александровскому», критиковал его «помпадурство» на высоких постах в Украине (в частности, начальника Секретно-политического отдела ГПУ УССР). Оказавшись начальником Карина по особому отделу УВО и ГПУ, а затем и по контрразведке УГБ НКВД УССР, М. Александровский третировал имевшего свое профессиональное мнение коллегу, создавал ему «невыносимые условия работы».

Карина обвиняли в передаче по линии разведки «под видом дезинформации» «участникам контрреволюционной троцкистской шпионской организации» сведений о Красной армии, провале двух закордонных агентов НКВД. На очных ставках в Лефортово Карин себя виновным также не признавал, несмотря на «изобличения» таких же измордованных «визави». Оказавшись соседом по камере, М. Александровский «увещевал» Карина: «Дайте показания, не мучьте себя, все равно покалечат… Расстреляют все равно. Лучше дайте показания, пусть расстреляют нормально…», иначе – «вас уничтожат с жесточайшими муками». «Сотрудничество со следствием» Александровскому не помогло – 15 ноября 1937 г. его расстреляли (реабилитирован 24 декабря 1957 г.)[67].

Дело Карина-Даниленко дважды направляли в Военный трибунал войск НКВД Киевского округа, но каждый раз отклоняли за недоказанностью преступления. Действительно, период репрессий и сейчас недостаточно осмыслен. Даже вполне антисоветски настроенный известный французский историк Николя Верт вынужден признать: «массовые репрессии – настоящая охота на “врагов народа”, …осуществлялись параллельно с утверждением социалистической законности».

К счастью для едва живого от пыток Сергея Тарасовича, маховик репрессий резко затормаживается. 22 августа 1938 г. первым заместителем главы НКВД СССР Николая Ежова назначили Лаврентия Берию. 15 ноября запрещается рассмотрение дел внесудебными органами – «тройками». 17 ноября вышло постановление Совета народных комиссаров и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». В нем признавались «крупнейшие недостатки и извращения», возникшие в силу «упрощенной процедуры следствия и суда». «Работники НКВД настолько отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительной работы, – отмечалось в этом документе, – и так вошли во вкус упрощенного порядка следствия, что до самого последнего времени возбуждают вопросы о предоставлении им так называемых “лимитов” на массовые аресты…»

27 ноября от поста наркома внутренних дел СССР освободили Н. Ежова. Если в 1937–1938 гг. в СССР приговорили к смерти 681 692 человека (в том числе в Украине – около 212 000), то в 1939–1940 гг. – 4201 «врага народа». Начался пересмотр дел, лишь за 1939 г. освободили свыше 327 тыс. граждан. В частности, во исполнение решения политбюро ЦК ВКП(б) от 11 ноября 1939 г. освободили 12 860 осужденных – священнослужителей и иных «церковников», из-под стражи освободили еще 11 223 человека из этой же категории потенциальных жертв беззакония.

Сам Сергей Тарасович в мае 1939 г. обратился с письмом к Генеральному прокурору СССР, описав 11-месячные злоключения в тюрьмах Москвы и Киева, где его обещали «бить до состояния куска мяса». Освободили Карина 22 октября 1939 г., дело прекратили за отсутствием состава преступления. Многомесячные издевательства в СИЗО и туберкулез привели к тому, что пришлось выйти на пенсию. Проведенной в октябре 1939 г. «тщательной проверкой» было установлено, что показания на Карина – целиком вымышленные, он оговорен рядом подследственных, включая М. Александровского, и не виновен в провалах закордонной агентуры. 29 октября дело прекратили за недоказанностью состава преступления (в партии его восстановили в 1944 г. с сохранением стажа с 1928 г.).

Вновь в строю

С началом войны пенсионер Карин-Даниленко написал рапорт с просьбой использовать его оперативный опыт, выразив готовность выполнить «любое задание против немецко-фашистских захватчиков». С октября 1941 г. он использовался НКВД – НКГБ «по выполнению оперативных заданий по организации партизанских отрядов и диверсионных групп, направленных в тыл противника». Стал одним из создателей и преподавателей специальной школы № 7 на Луганщине и в Саратове. Карин оказался способным организатором тайной борьбы за линией фронта: среди наград офицера – ордена Отечественной войны первой степени, «Знак Почета» (сентябрь 1943 г.), медали «Партизану Отечественной войны» 1-й степени, «За оборону Сталинграда». Однако думается, не менее почетным отличием стало для заслуженного оперативного работника восстановление его, приказом Наркомата госбезопасности СССР от 25 ноября 1944 г. № 1939, в кадрах спецслужбы.

В 1944–1945 гг. временно исполнял должность заместителя начальника 4-го Управления НКГБ УССР, занимавшегося зафронтовой разведывательно-диверсионной работой (за конкретные результаты в оперативной работе в январе 1945 г. награжден орденом Красной Звезды). Главной же функцией Карина в 1944–1945 гг. стало руководство Оперативной группой НКГБ в западных областях Украины, где развернулась ожесточенная борьба с формированиями Украинской повстанческой армии и вооруженного подполья ОУН (С. Бандеры)[68].

Опергруппа выполняла функции координации антиповстанческой борьбы на период становления системы территориальных органов НКВД – НКГБ в этом регионе, а также специализированного подразделения в центральном аппарате ведомства госбезопасности (будущего Управления 2-Н МГБ УССР).

В характеристике от 7 мая 1945 г. нарком госбезопасности УССР генерал-лейтенант С. Савченко подчеркнул особую личную роль полковника С. Карина-Даниленко в руководстве Опергруппой, развертывании оперативной разработки украинских и польских националистов из армии Краевой. При этом он успевал выступать с лекциями перед сотрудниками НКГБ УССР, пропагандируя оперативный опыт работы по линии ОУН и УПА, а также в религиозной среде.

«Архитектор» ликвидации Брестской унии

Конъюнктурный поворот И. Сталина в сторону улучшения отношения к православию (о нем подробнее пойдет речь ниже) объективно вызывал дальнейшее охлаждение отношения к католичеству, никогда не скрывавшего своего враждебного отношения к восточнославянским «схизматикам». Именно полковник Карин выступил непосредственным организатором «самоликвидации» Украинской греко-католической церкви. Как отмечал его начальник, шеф 2-го (контрразведывательного) Управления НКГБ УССР П. Медведев, «в 1945–1946 гг. органами НКГБ – МГБ УССР была проведена серьезная работа по ликвидации греко-католической церкви, …являющейся резидентурой Ватикана». При этом С. Карин-Даниленко «разрабатывал планы агентурно-оперативных мероприятий по ликвидации униатской церкви», лично работал с агентурой вплоть до «проведения собора, организационно оформившего разрыв с Ватиканом…»

В результате в марте 1945 г. полковник госбезопасности Георгий Карпов, председатель Совета по делам Русской православной церкви (РПЦ) при Совете народных комиссаров СССР, составил проект инструкции о линии Советского государства по отношению к УГКЦ. Предусматривалось создать среди клира УГКЦ Инициативную группу по организации перехода в православие, разрыву с Ватиканом и созданию в Галичине православных епархий. В ход пошли возможности спецслужб.

Отметим, что ярым приверженцем жестких мер по отношению к иерархам греко-католиков выступал будущий «архитектор оттепели» Никита Хрущев, руководитель республиканской парторганизации. 8 марта 1945 г. именно он дал указания к применению репрессий против епископата УГКЦ, которых надлежало арестовать и осудить за «пособничество немцам». «По указанию тов. Хрущева, – докладывал С. Савченко своему шефу В. Меркулову, – началом проведения этих мероприятий должны явиться репрессии в отношении видных руководителей униатской церкви». 12 марта В. Меркулов радиограммой С. Савченко распорядился арестовать епископат УГКЦ как «немецких агентов и активных пособников оккупантов» (задержав их так, чтобы не испугать клириков-униатов), следствие вести в Киеве. Предписывалось арестовать антисоветски настроенных семинаристов и преподавателей, остальных учащихся призвать в армию под контроль СМЕРШ[69].

11 апреля Иосифа Слепого и еще четырех епископов-униатов задержали, подвергли обыскам – операцию в кафедральном соборе святого Юра во Львове проводили свыше 60 оперработников и 120 бойцов Внутренних войск НКВД под руководством начальника 4-го отдела 2-го Управления НКГБ подполковника Волошина (он же – личный «куратор» руководителя «инициативной группы» по «самороспуску» УГКЦ протопресвитера Гавриила Костельника). Отметим, что убитый в 1948 г. боевиком ОУН Г. Костельник агентом НКГБ – МГБ не был, а Волошин неоднократно доносил об антисоветских высказываниях отца Гавриила, стремившегося, по мнению оперработника, путем компромиссов и маневров уберечь от репрессий клир УГКЦ. После реализации дела «Ходячие» НКГБ завел новые разработки униатского духовенства – «Ватиканцы», «Возрожденцы», «Монаховцы».

13 апреля 1945 г. как некое обоснование репрессивных акций С. Савченко подписал «Докладную записку об антисоветской деятельности греко-католической униатской церкви в западных областях Украины», где содержался своеобразный реестр «исторических провинностей» верхушки униатов. Сама греко-католическая конфессия, писал нарком госбезопасности, возникла как «церковно-политическое формирование иезуитской клики, с помощью которого верхушка духовенства и правительственных кругов Польши пыталась поработить Украину, а Ватикан – распространить свое влияние на Восток». Униаты – это инструмент организации пронемецкого украинского сепаратизма, антироссийского движения в Украине и Белоруссии. В документе, со ссылкой на внедеренного в декабре 1940 г. в Краевой провод ОУН (Б) агента 1-го Управления НКГБ УССР «У-13», говорилось о существовании связи между Проводом ОУН (Б) и резиденцией А. Шептицкого через священника Ковальского. Епископ Н. Будка через агента НКГБ СССР хотел установить контакты с представительством ОУН в Риме, а верхушка УГКЦ поставляла собранные через клир «шпионские данные» в Ватикан[70].

Аресты рядового униатского духовенства начались весной-летом 1945 г., к осени арестовали 107 клириков УГКЦ (из 1270, служивших в трех епархиях Галичины). Всего же различным репрессиям подвергли свыше 300 служителей УГКЦ – прежде всего за нежелание примкнуть к процессу «самороспуска» униатской конфессии (в каноническом отношении унию отменил Полоцкий церковный собор 1839 г.). Хватало и агентурной работы – по делу «Ходячие» работало до 30 агентов и информаторов, то есть свыше половины всех конфидентов НКГБ по линии УГКЦ («Жук», «Литератор», «Художник», «Вишняков», «Григорьев», «Пробой», «Юрский» – будущий православный архиерей). 997 священников (и по искреннему стремлению, и в силу конформизма или запуганности) примкнули к движению за воссоединение с РПЦ.

Судя по документам, именно С.Т. Карин-Даниленко выступал основным «концептуалистом» и непосредственным организатором масштабных оперативных мероприятий по роспуску («самоликвидации») Украинской греко-католической церкви (УГКЦ) в 1945–1946 гг. Емкую характеристику его личного вклада в «операцию» по ликвидации УГКЦ дал непосредственный руководитель, начальник 2-го Управления МГБ УССР полковник Павел Медведев. «В 1945–1946 гг. органами НКГБ – МГБ УССР, – писал осуществлявший общее руководство “операцией” по УГКЦ Медведев, – была проведена серьезная работа по ликвидации греко-католической церкви в западных областях УССР, …являющаяся резидентурой Ватикана. Тов. Карин, как имеющий большой практический опыт в этой работе, проявил себя как знающий эту линию чекистской работы, замечательный организатор, быстро ориентирующийся в обстановке». Совместно с другими руководящими работниками НКГБ – МГБ УССР Карин принимал непосредственное участие во всех основных действиях «от разработки планов агентурно-оперативных мероприятий по ликвидации униатской церкви до личной работы с агентурой по униатам за весь период этой операции, вплоть до проведения собора бывшей греко-католической униатской церкви, организационно оформившего разрыв с Ватиканом и воссоединение с Русской православной церковью в СССР».

Он же санкционировал задержание епископата УГКЦ во главе с митрополитом Иосифом Слепым, на который еще в 1939 г. завели (и в феврале 1945 г. ренимировали) оперативное дело «Ходячие», – всего по делу проходило до 50 епископов и клириков УГКЦ. Много лет спустя, уже на пенсии, отставной полковник издал две книги по истории Греко-католической церкви.

Следует отметить, что, по сравнению с иными своими коллегами, отдававшими предпочтение жесткому стилю оперативной работы и высокомерному отношению к «западенцам», Сергей Тарасович старался практиковать гуманное отношение к людям. В конце 1950-х гг. он вспоминал о результатах «нестандартного» стиля общения с жителями цивилизационно специфического западно-украинского региона: «Столкнувшись с реальной обстановкой, прежде всего с нищетой и голодом, распространенными венерическими болезнями и туберкулезом, сплошной неграмотностью и неуверенностью почти восьмимиллионного населения западных областей Украины, я понял, что обязан сделать все возможное, чтобы помочь этому обездоленному народу. Я лично посетил сотни сельских дворов и городских квартир и имел с жителями продолжительные разговоры… По мере возможности всегда старался оказать этим людям помощь в решении разнообразных проблем, волновавших их. Сотрудников опергрупп я постоянно убеждал, что успех достижим только через доброжелательность, правдивость и открытость… Вскоре о нас стали распространяться доброжелательные слухи и даже легенды. Люди потянулись к нам, искали с нами встречи, часто обращались с различными просьбами. Именно это и привело нас к заветной цели»[71].

Чекист-миротворец

Особой страницей в служебной биографии контрразведчика стало личное участие в «агентурной комбинации» по налаживанию переговоров о прекращении противоборства с лидерами ОУН и УПА (в историю спецслужб Украины эти мероприятия вошли под названием «Перелом» и «Щось»). Вовсе не случайно опытный контрразведчик выступил и «контактером» в попытках переговоров между ОУН и советской стороной. Выступить посредником в миротворческих контактах с подпольем С. Карину предложил в октябре 1944 г. глава НКГБ УССР генерал-лейтенант С. Савченко (он ценил контрразведчика как своего, по сути дела, ведущего советника по делам движения ОУН и УПА).

Кровавые последствия конфликта на западе Украины были очевидны для обеих сторон. Уже в ноябре 1944 г. представитель подполья, художница Ярослава Музыка через замначальника Львовского облздрава Юлиана Кордюка (сотрудничал с советской спецслужбой, а его брат являлся авторитетным участником националистического движения) передала «Советам» предложения Романа Шухевича о мирных переговорах. Глава парторганизации УССР Никита Хрущев санкционировал операцию «Перелом». В ней Даниленко «сыграл роль» представителя правительства УССР на переговорах. «Представитель правительства УССР» 13 февраля 1945 г. встретился на квартире Ярославы Музыки с эмиссаром командующего УПА Богданой Свитлык. От имени «Центра ОУН» последняя вручила письмо с условиями переговоров. Подпольщики предлагали направить к ним с парламентерской миссией представителя официальных структур либо авторитетного деятеля науки или культуры. Сигналом готовности к встрече должен был послужить начерченный мелом круг на фонарном столбе у дома № 5 по улице Коперника во Львове.

1 марта 1945 г. на 130-м километре шоссе Львов – Тернополь машину Даниленко и Головко (капитана Хорошуна из Львовского УНКГБ, будущего генерал-майора) остановили условным сигналом фонаря. В 12 км от дороги, на хуторе Конюхи Козовского района Тернопольщины, советских представителей ждали начальник Военного штаба УПА Дмитрий Маевский и политреферент Яков Бусел, прибывшие под охраной вооруженного «отдела особого назначения». Пять часов длились напряженные консультации. Представители ОУН, в частности, настаивали на реализации закрепленного в Конституции СССР права Украины как союзной республики на выход из Советской федерации. Однако последнее слово было за руководством СССР – оно-то и не проявило доброй воли, и хотя попытки переговоров возобновлялись, по крайней мере до апреля 1948 г., кровопролитие не прекращалось еще долгих 10 лет…[72]

Вернувшись из напряженной оперативной командировки по мятежной Западной Украине, полковник Карин получил назначение на должность заместителя начальника 2-го (контрразведывательного) Управления НКГБ – МГБ Украины – начальника 3-го отдела этого Управления. Как отмечалось в служебной характеристике от декабря 1946 г., к его обязанностям относились весьма тонкие, требующие немалого оперативного опыта и интеллекта служебные задачи: контрразведывательная работа по разоблачению агентуры спецслужб Германии и ее союзников, иностранных разведок, разработка интеллигенции и студенческой молодежи. При этом полковник «лично вел вербовку ценной агентуры».

Склонность к сложным оперативным комбинациям сыграла с самим полковником злую шутку, пустив под откос успешную карьеру руководителя-контрразведчика. 18 мая 1946 г. в лесу в заброшенном бункере подполья возле села Волощизна Подгаецкого района Тернопольской области оперативно-войсковая группа МГБ УССР обнаружила часть архива «Смока» – бывшего референта СБ и руководителя Краевого провода ОУН на Волыни Богдана Козака (убитого 8 февраля 1949 г. при попытке задержания в с. Петушки Ровенской обл.). Среди бумаг обнаружили письмо от имени «Провода ОУН на восточных украинских землях», адресованное «живому классику» украинской советской литературы Максиму Рыльскому.

В послании резко критиковались великодержавная внешняя политика СССР, «коммунизация» Восточной Европы, действия советской власти на Украине, приведшие к голодомору, эксплуатации рабочих, насильственной русификации. Крепко досталось и «оплаченным трубадурам-поэтам» из Союза писателей УССР и лично Максиму Тадеевичу: «Вы настоящий образец украинской продажности. Кто, как не вы, получили орден Трудового Знамени, звание лауреата, академика, народного поэта. В день празднования вашего пятидесятилетия получили орден Ленина. Стали членом КП(б)У, имеете прекрасную квартиру в доме писателей, получили 25 тыс. на ее ремонт. Ездите в Гагры, когда захотите…Жизнь каждого украинца мы бережем, а поэтому предостерегаем и даем возможность избавиться от собственных грехов. Возможно, потом будет поздно. Это письмо не показывайте никому. Поступите честно – сожгите его вместе с вашей предательской работой».

Как выяснилось позже, письмо было сфабриковано в Наркомате госбезопасности УССР как одно из звеньев сложного оперативного мероприятия. В начале 1945 г. С. Карин-Даниленко выдвинул идею создания легендированного «Провода ОУН на Восточноукраинских землях» в составе Белоцерковского, Конотопского, Днепропетровского, Криворожского, Николаевского «окружных проводов». Одной из главных задач лжепровода рассматривалось завязывание контактов с подпольем на Западной Украине, продвижение в его руководство собственной агентуры для дальнейшего разложения антисоветского движения сопротивления изнутри.

«Провод» должен был возглавить негласный помощник органов госбезопасности с 1924 г. Михаил Захаржевский («Таран», 1889–1945), бывший член Центральной рады. Под псевдонимом «Свой» разрабатывал украинскую интеллигенцию, был оставлен на оккупированной территории с заданиями от НКВД и стал активным функционером («проводником») подполья под псевдонимами «Донец» и «Таран». 19 января 1944 г. «Таран» восстановил связь с С. Кариным-Даниленко и был сразу же вовлечен в новое оперативное мероприятие. В Киеве и населенных пунктах Киевщины начали создавать провокационные «подпольные организации ОУН», куда вовлекли десятки не подозреваших подвоха национально сознательных граждан.

«Заместителя проводника “Тарана” изображала секретный сотрудник с 1927 г. “Евгения”» (Екатерина Миньковская, пользовавшаяся доверием и авторитетом среди национально сознательной украинской интеллигенции, чьи «крамольные» мысли «Евгения» долгие годы излагала в агентурных сообщениях в ГПУ – НКВД – НКГБ). Последняя за участие в успешной разработке НКГБ «Карпаты» на Киевский провод ОУН (арестовали 75 его участников) в 1944 г. удостоилась ордена Красной Звезды. На случай успешного развития игры с ОУН готовился и агент ЧК – ГПУ – НКВД с 1920 г. Т., призванный имитировать «проводника ОУН в Киеве».

Весной 1945 г. на Западную Украину отправились посланцы «Провода Восточных земель» – «Евгения» и «Ирина», сотрудничавшая с НКГБ с октября 1944 г. руководитель женской сети Луцкого провода ОУН и связная СБ Антонтина (Нина) Калуженко. В группу вошла и изображавшая «связную» между «Тараном» и подпольем на Западной Украине 22-летняя Людмила Фоя, член ОУН с 1943 г., завербованная НКГБ под псевдонимом «Апрельская».

Катастрофический провал

Людмила Фоя (посмертное фото)


Как свидетельствует изученное нами впервые личное дело «Апрельской»[73], Людмила Фоя родилась 3 сентября 1923 г. в с. Топоры Ружинского района Житомирской области. Ее отец, Адам Яковлевич, в Первую мировую войну закончил офицерские курсы, воевал, получил контузию и демобилизовался в 1916 г. Во время Украинской революции 1917–1920 гг. служил сотником в армии Украинской Народной Республики, в 1937–1938 гг. арестовывался. Своими национал-патриотическими взглядами оказал существенное влияние на дочерей Людмилу и Галину (связную подполья ОУН в Киеве, арестованную гестапо летом 1942 г.).

Приход немцев Людмила встретила выпускницей школы и вступила в возобновивший работу Киевский медицинский институт (в вузы столицы во время оккупации начали массово прибывать молодые люди из Западной Украины, среди которых было немало членов ОУН или ее «симпатиков»). Уже в августе 1941 г. познакомилась с членом ОУН «Яремой», давшей ей националистическую литературу (как отмечали на допросах знавшие Л. Фою по подполью, она «много работала над изучением украинского национализма»). Вскоре происходит перелом в мировоззрении, Людмила сжигает комсомольский билет.

Л. Фою познакомили с руководителем подполья ОУН(Б) на «Срединных украинских землях» Дмитрием Мироном («Орликом», смертельно раненным сотрудниками гестапо при попытке задержания возле Оперного театра в Киеве 24 июля 1942 г.)[74]. Сошлась она во взглядах и с опытной подпольщицей Надеждой Романив – «Верой», будущей супругой руководителя Краевого провода подполья ОУН в Галиции Сидора («Шелеста»). Супруги погибли в бою с оперативно-войсковой группой 14 января 1949 г. на Станиславщине, а написанные «Верой» воспоминания о киевском подполье «В Златоглавом» оказались приобщенными к делу по розыску упомянутого Б. Козака[75].

Националистка-неофит становится содержателем конспиративной квартиры по ул. Обсерваторной, куда к «Орлику» прибывали посланцы подполья Западной Украины. Среди «постояльцев» оказался и уроженец Станиславщины Богдан Козак, сыгравший впоследствии фатальную роль в судьбе оперативной игры НКГБ и самой Фои. Выезжала она с заданиями и на Волынь. Воспитывал подпольщицу националист Валентин Бойко (приехавший из Ровно студент сельхозинститута), призывавший «мстить немцам за сестру», сгинувшую в гестапо. В феврале 1943 г. Людмила вступила в ОУН.

После возвращения советской власти Л. Фоя перешла на подготовительный курс Института киноинженеров. Отец (бухгалтер областного совета ОСОВИАХИМА), знавший о ее связях с подпольем, призывал дочь «порвать с настоящими друзьями», выехать к родственникам в Рязанскую область. Борьба ОУН сейчас обречена, наставлял он дочь, нельзя полагаться на «дураков, с перочинным ножом идущих против танков». Видимо, по показаниям арестованных подпольщиков Л. Фою в январе 1944 г. арестовали. Допросы вел старший оперуполномоченный 6-го отдела 2-го (контрразведывательного) отдела НКГБ УССР ст. лейтенант Орлов. Сидела девушка в камере № 70 внутренней тюрьмы НКГБ по ул. Короленко (ныне Владимирской), 33. Соседкой убежденной националистки оказалась, по иронии судьбы, монахиня, арестованная, по словам Фои, за «единую и неделимую Россию» (Скорее всего, по делам НКГБ на «церковно-монархическое подполье» «Скит» или «Остров». – Прим. авт.).

Как впоследствии рассказала Фоя следователям СБ ОУН, на нее оказывали психологическое давление, допрашивали по 5–6 часов ночью, не давали спать, угрожали 25 годами лишения свободы и репрессированием семьи. По ее словам, чекист Орлов о ее деятельности в подполье «был информирован лучше, чем я когда-либо могла надеяться», по показаниям арестованных подробно излагал задержанной ее собственное прошлое. Сломленная Людмила начала давать признательные показания, по которым прошло до 80 бандеровцев и 27 националистов-мельниковцев. Она выдала пароли, явки, известные ей конспиративные квартиры и склады литературы ОУН.

Правда, как отмечал заместитель начальника 2-го Управления подполковник Танельзон, при сопоставлении ее показаний с протоколами допросов других подпольщиков ОУН прослеживается неискренность подследственной, скрывавшей свою деятельность в пользу ОУН в Белой Церкви, Сквире, ряд связей, выдававшей руководителя подполья Белой Церкви «Богдана» за рядового подпольщика, а также утаивавшей связь с ОУН собственного отца («секретно снятого» НКГБ в январе 1945 г., когда дочь уже находилась в «рейде» на Волыни).

Вербовку на «основе компрометирующих материалов» под псевдонимом «Апрельская» провели в апреле 1944 г. капитан Орлов и Танельзон. Как отмечено в анкете агента, на сотрудничество пошла «с желанием». С санкции заместителя наркома полковника Даниила Есипенко новую агентессу 4 апреля освободили «ввиду оперативной необходимости» (в СБ ОУН она рассказала, что первое время трудилась на тюремной кухне, приобретая нормальный внешний вид).

До вовлечения в разработку, задуманную С. Кариным-Даниленко, «Апрельская» успела себя положительно зарекомендовать по линии 6-го отдела (работа по украинским и польским националистам) 2-го Управления. В это время НКГБ как раз завел «агентурное дело № 5» – «Карпаты» на Киевский краевой провод ОУН(Б), к которому подключили и «Апрельскую». По этому же делу активно трудился и опытный агент «Таран», Михаил Захаржевский (Фоя дала о нем показания как о руководителе подполья Белоцерковского подполья). «Таран», в частности, согласно отработанной линии, склонял своих коллег к пропагандистской работе, стремился блокировать их террористические устремления. Однако молодые функционеры «Оскилко» и «Тымиш» (с «помощью» Фои) достали оружие и планировали теракты в столице советской Украины. Рисковать уже было нельзя, и в конце 1944 г. дело «Карпаты» пришлось реализовать – упомянутых радикалов мастерски захватила без выстрелов «наружка» 8-го отдела 2-го Управления, изображавшая подгулявших красноармейцев с «барышнями».

М. Захаржевского с рядом «чистых» подпольщиков оставили на свободе, дабы не расшифровать «Тарана». Тогда же началась разработка плана по использованию «Тарана» и «Апрельской» для выхода на верхушку подполья ОУН Волыни.

Оперработники давали высокую оценку сотрудничеству «Апрельской». Как писал в справке 30 июня 1945 г. капитан Иовенко, она дала много ценных сведений по делу «Карпаты», развитая, «грамотная, расторопливая, умеет заводить новые знакомства, быстро ориентируется в окружающей обстановке. В явках аккуратна, всегда готова выполнить любое задание наших органов», находится в рейде в Волынской области по делу «Карпаты» (Приобретшего к тому времени уже иную направленность. – Прим. авт.). Трудоспособный агент 10 раз поощрялась премией в 500–1000 рублей за продуктивную разработку бывших «побратимов» по подполью, продуктовыми пайками[76]. С ее помощью удалось арестовать десятки подпольщиков ОУН, разгромить Краевой провод ОУН на востоке УССР.

Согласно планам НКГБ, Л. Фою направили на Волынь для выхода на ее старых знакомых по подполью, информирования их о существовании «Провода ОУН» на Востоке, желающего установить связи с коллегами из Западной Украины. Сотрудничество, казалось бы, было на подъеме. «Группу связных Провода» еще в Киеве снабдили изготовленными чекистами «подпольными документами», в том числе фальшивым письмом к М. Рыльскому. 2 мая 1945 г. они прибыли на Волынь и попали под наблюдение СБ ОУН. 3 июня 1945 г. на допросе у сотрудника СБ «Михася» Л. Фоя расшифровала себя и выдала планы «полковника Данилова» (псевдоним С. Карина-Даниленко при работе с агентурой). СБ задержала и «Ирину». Перевербовкой Л. Фои, впоследствии объявленной во всесоюзный розыск, занимались лично опытный контрразведчик Б. Козак и его преемник на посту референта СБ на Волыни «Модест», решившие использовать ситуацию для оперативной игры с НКГБ.

Как говорилось в справке заместителя начальника 6-го отдела 2-го Управления НКГБ УССР Павленко, в июне 1945 г. «Апрельская» установила связь с руководителем Краевого провода ОУН (Б) на Волыни и в Полесье (по терминологии самой ОУН «на Северо-Западных украинских землях»), бывшим референтом СБ этого провода Богданом Козаком («Чупринкой», «Смоком»), имевшим среди соратников худую славу инициатора физических «чисток» в подполье, изобретателя пыток, жестокой, бескомпромиссной личности. По словам последнего командующего УПА Василия Кука, попади он на пыточный «станок» к «Смоку», то признал бы себя «абиссинским негусом». Б. Козак, как уже отмечалось, был знаком с Людмилой. Как утверждал капитан Павленко, пребывая в убежище «Смока», она вступила с ним в интимные отношения, после чего расшифровала себя как агента НКГБ, что и послужило завязкой сотрудничества с ОУН.

«Апрельская» трижды за лето 1945 г. совершала ходки на Волынь, принося куратору от НКГБ Павленко дезинформацию от СБ ОУН (материалы Фои докладывались руководству НКГБ УССР, с ней лично встречался заместитель главы НКГБ УССР генерал Дроздецкий), рос и размер премий. К делу Л. Фои приобщены протоколы ее допросов в СБ ОУН от 16 июля 1945 г., а 28 августа она дала авторский перевод ее же отчетов в НКГБ от июля. В протоколах Л. Фоя подробно изложила свою биографию, работу в подполье, обстоятельства вербовки, дала характеристики оперативникам Танельзону, Бриккеру (работал по ОУН и униатам, по крайней мере, с 1939 г.), Орлову, Иовенко.

19 июня 1945 г. СБ ОУН отправила Л. Фою в Киев с подпольной литературой и письмами к «Тарану». Имитировалась заинтересованность сотрудничеством с «братьями-схидняками», сообщалось, дабы не возникло подозрений, что «Ирина» направлена с информацией к Центральному проводу ОУН. В свою очередь, выдвигалось предложение направить к ним руководителя легендированного «Провода». 22 июня агент прибыла в Киев, где на встречах с сотрудниками центрального аппарата НКГБ доложила об успехе своей миссии.

Бывая в Киеве в июле – сентябре 1945 г., поставляла дезинформационные материалы, выдала СБ план оперативного мероприятия, агентов «Ирину», «Тарана» и «Евгению». Сфабрикованные эсбистами документы и поведение Людмилы убедили НКГБ в «успехе» начинания, и на Волынь она вернулась с «Тараном». На допросах в СБ опытный агент придерживался отработанной легенды, однако на очной ставке был разоблачен Л. Фоей и дал показания о планах оперативной игры от имени легендированного подполья. Тогда же СБ задержала и «Евгению» (под пытками признавшуюся в сотрудничестве с чекистами). Ее вместе с «Ириной» и «Тараном» вскоре ликвидировали. От имени «Тарана» сотрудники СБ разработали письмо в НКГБ, рассчитывая вывести к себе кадровых сотрудников госбезопасности и квалифицированную агентуру. Л. Фоя вновь посетила Киев и вернулась неразоблаченной. Больше в столицу не возвращалась, перейдя на нелегальное положение в ОУН.


Борис Козак – «Смок» (посмертное фото)


20 мая 1948 г. первый отдел Управления 2-Н МГБ УССР вынес определение об исключении Л. Фои из агентурной сети «как ставшую на путь предательства». В приложенной справке говорилось о немалых агентурно-информационных наработках Л. Фои, а ее измена, по сути, списывалсь на «итимные отношения» со «Смоком». Судя по всему, чекистам не хотелось признавать свои просчеты и то, что «Апрельская» сумела провести спецслужбу, усыпить бдительность опытных оперативников, оставшись верной своим националистическим убеждениям.

За срыв далеко идущей игры по созданию оперативных позиций в руководящих звеньях подполья Б. Козак удостоился Золотого креста заслуги ОУН. Людмила, получившая в награду от «Смока» пистолет, активно сотрудничала с подпольными изданиями под псевдонимом «Мария Перелесник». После гибели Б. Козака вышла замуж за подпольщика «Ата». 19 июля 1950 г. в Неверковском лесу у села Межиричье на Ровенщине погибла в бою с оперативно-поисковой группой 446-го полка ВВ МВД.

Интересно, что после того, как было найдено «послание» М. Рыльскому, министр внутренних дел УССР Тимофей Строкач 5 июля 1946 г. доложил о нем союзному министру С. Круглову и 11 июля – Н. Хрущеву, оценив сфабрикованный документ как «недопустимую в чекистской практике провокацию, антипартийные и антигосударственные методы, метод полицейской зубатовщины». Сообщалось о «провокационном вовлечении советской интеллигенции в искусственно созданную националистическую организацию» с филиалами в Наркоматах просвещения и земледелия, филармонии, Сахартресте, Укркоопсоюзе[77]. Эти обстоятельства и привели к отставке С. Карина-Даниленко.

«Уволить немедленно…»

Сначала ему все же предложили перейти на преподавательскую работу в Москву, в Высшую школу МГБ. Безусловно, огромный опыт агентурно-оперативной и руководящей работы делал Сергея Тарасовича настоящим кладезем знаний для молодых контрразведчиков (в той же Украине по состоянию на 1947 г. свыше половины действующих офицеров МГБ не имели специальной подготовки). Однако старый чекист наотрез отказался.

Мы не можем судить о мотивах такого поведения, нельзя исключать, что он не желал расставаться с любимой оперативной практикой, виртуозом которой являлся. Да и уходить с руководящей должности, начинать службу на новом поприще в почти 50-летнем возрасте вряд ли хотелось. Любил Украину. Видимо, думал и о семье, стойко переносившей волнения и тревоги за мужа и отца – арест, 26-месячное заключение, война, риск при «внедрении в банду ОУН» (как говорилось в характеристиках). Семья наконец-то обустраивалась, живя в престижном доме по киевской улице Розы Люксембург, 12 (в этом же доме, к примеру, жил заместитель председателя Президиума Верховного Совета УССР, дважды Герой Советского Союза Сидор Ковпак).

Реакция начальства оказалась крайне жесткой. Из-за отказа перейти на «учебную работу» заместитель министра госбезопасности СССР по кадрам генерал-майор Свинелупов 8 апреля 1947 г. распорядился: «считаем необходимым его из органов уволить». «К исполнению» – наложил резолюцию его украинский коллега полковник Ступницкий. К счастью, сочли возможным уволить заслуженного полковника по инвалидности – сказались последствия пыток в Бутырках, Лефортово, тюрьме НКВД в Киеве. По состоянию здоровья 5 июля 1947 г. вышел на пенсию. Наградами мастеру оперативных мероприятий стали за период службы два ордена Красной Звезды, ордена Отечественной войны и «Знак Почета», ряд медалей.

Обширные познания С. Карина по «оперативному религиоведению» оказались востребованы еще раз. Загнав украинских греко-католиков в катакомбы, органы КГБ вынуждены были постоянно контролировать и преследовать эту категорию населения Западной Украины вплоть до 1989 г. В декабре 1969 г. руководство 5-го Управления (борьбы с «идеологической диверсией») КГБ УССР обратилось к заместителю председателя КГБ УССР генерал-майору Борису Шульженко с предложением оформить на работу С. Карина как внештатного сотрудника для «выполнения поручений по униатам» (видимо – в качестве консультанта). Некоторое время Сергей Тарасович выполнял это последнее в своей жизни задание по линии спецслужб, получив за 1969 г. 200 рублей. Однако 23 августа 1972 г. вынужден был прекратить сотрудничество в связи с наступлением слепоты.

В последний период жизни С. Карин-Даниленко, имевший публицистический дар, писал книги и статьи, был частым гостем на ведомственных собраниях, приглашался для выступлений перед молодыми чекистами и в иных «закрытых» аудиториях. Среди его печатных трудов – книги «В стане врага» (несколько переизданий), «Дорогою ганьби і зради» («Дорогой позора и предательства», из истории УГКЦ), «Униаты». Немало из его рассказов о рискованных операциях начала 1920-х, «вылазках» в стан подполья ОУН стали достоянием историков через пересказы-публикации других известных контрразведчиков – генерал-майора В. Шевчука (псевдоним «Заричный»), полковников И. Шорубалки («Шовкуненко», одного из руководителей Управления 2-Н МГБ УССР по борьбе с украинскими националистами), К. Гальского («Клим Дмытрук»). Скончался мастер оперативных мероприятий в статусе «живой легенды» советской спецслужбы в 1985 г. Господь ниспослал ему долгую жизнь, дав возможность для осмысления непростого жизненного и служебного пути, отпустив и время для покаяния. Всего несколько лет оставалось до празднования 1000-летия Крещения Руси и религиозного возрождения.


Победа креста над свастикой
Поединок спецслужб в религиозной сфере Украины (1941–1945 гг.)

Власть и церковь: «медовый месяц» после «большого террора»

22 июля 1944 г. народный комиссар государственной безопасности Украинской ССР Сергей Савченко подписал грозную директиву № 1341/с. В НКГБ УССР, писал глава чекистов Украины, поступают сведения о том, что в Сумской, Киевской, Ворошиловградской и других областях местные органы власти и даже сельсоветы закрывают православные церкви, отдают их под склады, клубы и колхозные конторы, что оскорбляет религиозные чувства граждан и создает почву для провокационных измышлений и слухов.

Далее указывалось, что органы госбезопасности обязаны выявлять и расследовать подобные факты, информировать о них Киев. Предписывалось в дальнейшем не допускать закрытия церквей – разумеется, «без соответствующего разрешения вышестоящих директивных органов», а аресты православного духовенства проводить только с санкции НКГБ УССР, аресту же должна была обязательно предшествовать «компрометация того или иного лица перед массой верующих»[78].

Вряд ли можно было даже представить еще 2–3 года назад появление таких инициатив спецслужбы, как предложение С. Савченко первому секретарю ЦК КП(б)У Н. Хрущеву (20 мая 1945 г.) о «санкционировании» издания на украинском языке церковного календаря Московской патриархии на 1945 год «в целях создания необходимого влияния экзархата Русской православной церкви на Украине»[79].

При всей половинчатости отношения властей к Православной церкви, выразительно отразившейся в указаниях комиссара госбезопасности 3 ранга[80], представить подобное «заботливое отношение» к церкви еще несколько лет назад было просто невозможно. По сравнению с массовыми гонениями на православие в 1920–1930-х гг., подобная политика выглядела верхом либерализма и проводилась в контексте лично санкционированных И. Сталиным уступок Русской православной церкви (РПЦ) и возрождения религиозной жизни, восстановления патриаршества в сентябре 1943 г.

Чтобы оценить изменение подхода спецслужб к «церковникам», приведем, для сравнения, один из показательных директивных документов по преследованию церкви эпохи «Большого террора» 1934–1938 гг. Это циркуляр «Об агентурно-оперативной работе по церковно-сектантской контрреволюции», подписанный 10 января 1936 г. начальником Секретно-политического отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, комиссаром госбезопасности 2-го ранга Георгием Молчановым[81].

Агентурные и следственные материалы, говорилось в документе, свидетельствуют о «значительно возросшей контрреволюционной активности церковников и сектантов, росте подполья, восстановлении организационных связей и безусловном наличии руководящих центров». Особую обеспокоенность вызывали возвращавшиеся к служению (по большей части – нелегально, в «катакомбных» условиях) епископы и священники («нелегалы-профессионалы», как их поименовали чекисты). Им, по сути, автоматически вменяли опасную антигосударственную деятельность, создание «церковно-монархического подполья», что придавало делам и их «фигурантам» фатальную «контрреволюционную окраску». Предписывалось вербовать «свежую агентуру из числа церковно-сектантских руководителей» (в том числе в местах лишения свободы), взять в оперативную разработку «всех церковников и сектантов», вернувшихся из ГУЛАГа. Ставилась задача «не оставлять нерепрессированными ни одного участника контрреволюционного подполья» (!). В заключение в директиве указывалось, что в отношении православных поступят дополнительные ориентировки[82].

Как результат в 1937 г. началась «зачистка» православного клира (разумеется, и других категорий «неблагонадежных», и служителей иных конфессий). По ложным обвинениям, доносам внутрилагерной агентуры, новым сфабрикованным делам отбывавшие срок или вновь арестованные священнослужители пропускались по «расстрельным» статьям и уничтожались. Как докладывал НКВД СССР И. Сталину, лишь в августе – ноябре 1937 г. арестовали 166 архиереев (из них репрессировали – 81), 9116 священников (4629), 2173 монаха (934 осудили), а всего в этот период арестовали 31 359 «церковников и сектантов»[83].

В частности, 2 октября 1937 г. тройкой НКВД по Челябинской области был приговорен к расстрелу, и 10 октября в 4 часа дня расстрелян засекреченный «заключенный № 114» Верхнеуральской тюрьмы – Местоблюститель Патриаршего престола, митрополит Петр (Полянский, с 1997 г. – священномученик). Владыка Петр «не принял к исполнению требование НКВД отказаться от сана Местоблюстителя Патриаршего престола» и упорно отклонял предложения начальника «антирелигиозного» подразделения Е. Тучкова о негласном сотрудничестве со спецслужбой. После неоднократных ссылок в августе 1930 г. был очередной раз арестован и на свободу больше не вышел.

Угроза ареста годами нависала и над Местоблюстителем Патриаршего престола, блаженнейшим митрополитом Московским и Коломенским (с апреля 1934 г.) Сергием, против которого НКВД «заготовил» сфабрикованные обвинения в шпионаже и сотрудничестве с японской разведкой («с учетом» нескольких лет служения владыки в Японии в 1890-е гг. и знания им японского языка). Подводя печальный итог преследованиям православия, современные исследователи приводят данные о репрессировании «за веру» в период между Гражданской и Великой Отечественной войнами около 350 тыс. человек, включая 140 тыс. священников, из которых до 80 тыс. было казнено. Из действовавших в стране в 1931 г. 24 тыс. религиозных общин к 1940 г. осталось менее 2 тыс.[84]

В целом в СССР к 1941 г. имелось 3732 действующих православных храма, однако 3350 из них (а также 64 монастыря) находились на территориях, вошедших в состав Союза в 1939–1940 гг., (всего – 28 епископов и 6376 священнослужителей)[85]. Из числа высшего духовенства на кафедрах оставалось всего четыре архиерея. О положении Патриаршего Местоблюстителя (с 1936 г.), митрополита Сергия оставил воспоминания приехавший в 1939 г. Москву из Западной Белоруссии митрополит Пателеимон (Рожновский). Отправляясь осматривать московские храмы, владыка Сергий успел шепнуть потрясенному гостю: «…Помолимся прежде, не я вас везу храмы осматривать, а нас везут. Куда нас везут, сам не знаю»[86]. Назначаемые в новоприсоединенные епархии экзархи РПЦ вынуждены были мириться со статусом конфидентов[87].

В УССР к 1939 г. осталось 3 % от дореволюционного количества действующих храмов. С 1918 по 1940 г. погибло семь митрополитов Киевских. До революции только в Киеве насчитывалось до 30 тыс. представителей духовенства и монашествующих, работало 130 православных храмов и молитвенных домов, а к 1941 г. служба велась лишь в двух киевских храмах. Киевская епархия РПЦ до 1917 г. имела 1710 храмов, 1435 священников, 277 диаконов, 23 монастыря (5193 монашествующих), а к 1939 г. оставались 2 парафии с 3 священниками и диаконом[88].


Патриарший экзарх Украины, митрополит Николай (Ярушевич)


В восточных областях УССР к 1941 г. имелось 10 действующих церквей РПЦ. Как отмечал отчет НКГБ УССР от марта 1944 г., к началу войны в ряде областей Украины не осталось ни одного действующего храма[89]. Священники либо публично отреклись от сана, либо «тихо отошли» и работали в народном хозяйстве. Монашествующие «разбрелись» из закрытых обителей, трудились в артелях. Немало из них при этом открывали домовые храмы, отправляли требы и вели богослужение[90]. Служил и Патриарший экзарх Украины, митрополит Николай (Ярушевич).

Однако война, которую народы СССР вели за спасение от физического уничтожения, порабощения и стирания духовно-цивилизационных основ своего бытия, возрождение веры понудили власть серьезно изменить отношение к православию. «Мне довелось исповедовать и причащать одного замечательного человека, генерал-майора, фронтовика. На мой вопрос, как на фронте он относился к вере, он мне сказал: «Верил… И многие верили». Он показал мне свой нательный крестик, сделанный из латуни. На фронте солдаты-умельцы делали их из стреляных гильз. С тех пор он, советский офицер, а потом и генерал, этот крестик и носил. Носил всю войну… Я приложился к его крестику из гильзы как к святыне. Не один он верил на фронте, были и другие. Вера всколыхнула самые лучшие качества русского человека»[91].

Оккультный рейх

Рассмотрим основы политики гитлеровского рейха по отношению к христианству и религии в целом[92]. После прихода нацистов к власти на территории Германии начались ограничительные меры против католической и лютеранской церквей. Были созданы специальные концлагеря, которые специализировались на духовенстве. В Дахау содержалось около 2700 священнослужителей, в том числе около 70 православных. Примерно 5000 католических священников были репрессированы, закрыты сотни монастырей. Однако это не помешало договору (конкордату) рейха с Ватиканом (июль 1933 г.) и контактам папского престола с Гитлером, за которые отвечал глава католиков Германии кардинал Михаэль фон Фаульбахер.

Основное содержание «религиозной политики» нацистского рейха заключалось в разрушении традиционных церковных структур, разобщении и расколе конфессий, тотальном контроле за всеми проявлениями духовной жизни (последнее предусматривало особую роль спецслужб, активную агентурную работу в конфессиональной среде, кадровую манипуляцию клиром и контроль за настроениями верующих)[93].

«…Был и отдельный антирелигиозный полигон для отработки будущей политики тотального уничтожения христианской церкви – область Вартегау (территория Польши, присоединенная к Германии) с центром в Познани, – пишет один из ведущих исследователей истории Православной церкви в ХХ столетии Михаил Шкаровский. – Там проживало около 4 млн населения, в основном поляки… Запрещалось объединение религиозных общин выше уровня приходов. Епархиальные и более высокие структуры ликвидировались. Священники должны были не только выполнять свои обязанности, но и иметь светскую работу. Запрещалась социальная, благотворительная, просветительская, образовательная – вся деятельность, кроме сугубо богослужебной. Были ликвидированы абсолютно все монастыри. К 1944 г., когда в Вартегау пришли советские войска, там было закрыто 94 % всех храмов и репрессировано 97 % священников».

Секретные планы нацистской партии предусматривали введение новой государственной религии, опирающейся на язычество и «германско-нордическое движение». Христианские таинства отвергались, равно как иконы и другие священные предметы богослужения. В немецких архивах М. Шкаровский выявил подготовленный примерно в 1939 г. план создания новой квазирелигии рейха, рассчитанный на 25 лет. Новая религия должна была включать в себя некоторые составляющие. «Первое – это германское язычество. Нацисты не просто ввели в официальный календарь зимний и летний солнцеворот, они совершали во время этих праздников достаточно дикие языческие обряды. Например, весной девушки бегали нагими по каким-то священным рощам, и это воспринималось как обряд плодородия. Следующая составляющая новой религии – различные оккультные теории наподобие учения розенкрейцеров, которое в XVIII–XIX веках было распространено в Германии. Третья составляющая – некоторые внешние элементы христианства. Гитлер для новой религии рассчитывал использовать значительную часть христианских храмов и священников, заставив их перейти к исповеданию этой религии…»[94]

В 1935 г. гитлеровцы создали специальную команду «Х» (зондеркоманду) для противодействия христанству и другим «неарийским» религиям, которая взаимодействовала с институциями «СС-Аненербе»[95]. Ее деятельность направлялась на разрушение существующих церковных структур, лишение их влияния на людской дух, дробление конфессионального поля и создание новых сект (в дальнейшем также подлежащих дискредитации и свертыванию). Считалось целеообразным на первом этапе создавать псевдоцеркви, автокефальные течения, постепенно с их помощью дискредитировать веру, подменяя ее уже откровенным язычеством и сатанизмом. Особое значение придавалось уничтожению и осквернению христианских святынь. Так, в Киеве оккультистами из Аненербе планировалось уничтожить все церковные памятники, Свято-Успенскую Киево-Печерскую лавру[96].

В самой Германии применительно к православию планировалась унификация приходов различных церковных юрисдикций – Русской православной церкви за границей (РПЦЗ), Временного экзархата Вселенского Патриарха на территории Европы, Московского патриархата, причем основой этого принудительного «объединения» предстояло стать РПЦЗ, известной своими резко антисоветскими взглядами, зависимостью от политических кругов зарубежных стран, негативизмом по отношению к РПЦ. С 1936 г. во главе Берлинской и Германской епархии РПЦЗ стал этнический немец и подданый рейха, епископ Потсдамский Серафим (Ляде). Этот архиерей в день нападения Германии на СССР 22 июня 1941 г. в послании к пастве призвал ее стать участником борьбы, «содействовать свержению советской власти», «найти место в новом антибольшевистском фронте», «в освобождении Родины от красной диктатуры». Глава же Архиерейского синода РПЦЗ митрополит Анастасий (Грибановский) свое отношение к нацизму выразил в приветственном адресе Гитлеру от 12 июня 1938 г., назвав фюрера «вождем в мировой борьбе за мир и правду», от которого ждет освобождения «верующий русский народ»[97].

Хотя главное руководство религиозной политикой на оккупированных территориях в Третьем рейхе было поручено главе партийной канцелярии Национал-социалистической партии Германии (НСДАП) Г. Гейдриху, а затем – Мартину Борману. На практике на временно занятых советских территориях религиозной сферой занимались: военная администрация прифронтовой зоны; Главное управление имперской безопасности (РСХА, 4-м Управлением которого было гестапо) Генриха Гиммлера; рейхминистерство восточных территорий во главе с прибалтийским немцем Альфредом Розенбергом. В ведении последнего пребывали два рейхскомиссариата – «Остланд» (Прибалтика, Белоруссия) и рейхскомиссариат Украины. Розенберг конъюнктурно заигрывал с националистическими силами (даже вынашивал не воспринятые фюрером планы создания марионеточной Украинской Державы от Вислы до Кавказа), стремился к созданию самостоятельных автокефальных православных церквей, враждебных РПЦ.


Рейхминистр восточных территорий гитлеровского Рейха Альфред Розенберг


В структуре специальных органов гитлеровской Германии ведущим подразделением по координации оперативной работы в религиозной сфере выступала «группа ІV-Б» ІV управления РСХА (Главного управления имперской безопасности). В приказе РСХА от 4 августа 1941 г. относительно реорганизации спецслужб в военный период подчеркивалось, что добытая разведкой информация об «идеологических противниках (масоны, евреи, церковь и др.) подлежит компетенции контрразведки»[98]. Весной 1942 г. в системе РСХА создали специальный разведывательно-диверсионный орган «Предприятие Цеппелин». К его функциям относилось проведение масштабной диверсионной и подрывной работы в советском тылу на основе инспирирования националистических, сепаратистских настроений и движений, создание «национальных формирований» из народов СССР. Пункт 3-й плана организации этого спецоргана предусматривал спекуляцию на националистических чувствах национальных меньшинств. Предписывалось соблазнять советских граждан обещаниями «свободы исповедания любой религии», «защиты религиозных обрядов», хотя и указывалось при этом «ничего не говорить об оставлении неприкосновенной современной церковной организации»[99].

Следует вспомнить, что уже в 1935–1938 гг. в Третьем рейхе разработали стратегию разведывательно-подрывной «тотальной войны». Директива Верховного главнокомандования от 7 марта 1938 г. важную роль в обеспечении боевых действий отводила «невоенным способам борьбы», масштабным мероприятиям по «внутреннему разложению вражеского народа» в период до начала войны. Рекомендовалось активно использовать этноконфессиональные и сепаратистские процессы[100]. Контрразведкой НКВД в довоенные годы были добыты сведения о том, что заброшенная в СССР агентура немецкой разведки использвала как прикрытие и для легализации легенды «странников», выдавала себя за «святых», «Николая-пророка» и т. п.[101]

Оккупанты и их спецслужбы (в религиозной сфере также старались активно действовать румынские и венгерские разведслужбы) стремились целенаправленно влиять на конфессиональную ситуацию в Украине для достижения военно-политических целей, руководствуясь принципом «разделяй и властвуй». Поскольку нацистский режим был имманентно враждебен христианству, культивировал в рейхе антигуманные, мистические, оккультные взгляды как основу «новой веры», внимание агрессоров к «религиозному вопросу» объяснялось желанием использовать религиозные объединения захваченных земель для укрепления позиций оккупационной администрации и подрыва лояльности населения к советскому строю.

Религиозная политика нацистов в оккупированных областях СССР (при определенных региональных конъюнктурных особенностях) отличалась общим отношением к славянским народам как к «неполноценным» и стремилась не допустить появления каких-либо объединяющих религиозных центров. «Мы должны избегать, чтобы одна церковь удовлетворяла религиозные потребности больших районов, – формулировал свои указания А. Гитлер, – каждое село должно быть превращено в независимую секту, которая желает верить в Бога по-своему, …наша политика на широких просторах должна заключаться в поощрении любой формы разъединения и раскола», желательными признавались даже шаманские культы, способные «дробить русский простор»[102].

Взгляды и принципы «религиозной политики» упомянутого министра «Восточных территорий» Альфреда Розенберга (1893–1946 гг., повешен по приговору Международного военного трибунала в Нюрнберге)[103] отличались крайней враждебностью к православию: «Христианский крест должен быть изгнан из церквей, соборов и часовен и должен быть заменен одним символом – свастикой… 1) религиозным группам категорически запрещается заниматься политикой; 2) религиозные группы должны быть разделены по признакам территориальным и национальным. При этом национальный признак должен соблюдаться особенно строго при подборе лидеров религиозных групп..; 3) религиозные общины не должны мешать деятельности оккупационной власти».

При том, что из тактических соображений оккупанты не препятствовали возрождению религиозной жизни, в основе их долговременной политики по отношению к религиозным объединениям лежали их разобщение, раскол, микширование религии с политическими течениями, националистическими течениями (ересь филетеизма), поощрение сектантства, создание новых квазирелигиозных, резко враждебных христианству течений.

Например, доходило до параллельного создания конкурирующим ведомством Розенберга и РСХА двух течений украинского язычества. А. Розенберг привлек к сотрудничеству санскритолога и индолога из Львовского университета Владимира Шаяна (1908–1974). Шаян пояснял, что в 1934 г. на горе Грехит в Карпатах его посетило «переживание», «взрыв святости», приведший его к необходимости возрождения «живой староукраинской веры», «пан-арийского ренессанса». 5 ноября 1943 г. он провозгласил создание Ордена Рыцарей Бога Солнца, принимавшего активное участие в создании дивизии войск СС «Галиция» (в УПА даже было подразделение бойцов-неоязычников имени Перуна).

В свою очередь, «религиоведы» из РСХА наставляли уроженца Кировоградщины Льва Силенко (1921–2008 гг.), попавшего в плен осенью 1941 г. офицера Красной армии. Став офицером СС, он был вовлечен в процесс конструирования украинского язычества и со временем стал основателем Родной Украинской Национальной Веры (РУН-веры, подпольно начавшей возрождаться в УССР еще с 1970-х гг. и уже широко хлынувшей через настежь распахнутые информационные ворота в 1990-е гг.). В конструкцию «украинского язычества» создатели вмонтировали такие «запрограммированные» черты, как воинствующее антихристианство, расистские, ксенофобские, антисемитские, русофобские взгляды, иррационализм[104].

Следует признать, что оккупанты в рамках интенсивной психологической войны на высокий уровень поставили изучение этноконфессиональной ситуации на землях Украины, социально-психологического состояния населения, тем более столкнувшись с героическим сопротивлением народа и с непониманием психотипа нового советского человека. Красноречив в этой связи вывод сотрудников румынской разведки (Специальной службы информации) из отчета о положении на отданной Гитлером Румынии юго-западной части территории Украины с центром в Одессе (Транснистрии, с площадью в 40 тыс. кв. км и населением около 2,3 млн человек). Как вынуждены были признать оккупанты, советская власть «сформировала необходимый человеческий материал, проникнутый коммунистической идеологией, готовый всегда и везде выполнить директивы руководства СССР, …вся советская территория заселена населением с полностью измененным способом мышления, измененным под влиянием более чем 20-летнего господства коммунистической идеологии»[105].

Не случайно те же представители румынских агрессоров прибегали к мерам информационно-психологического противоборства. В частности, при университете в оккупированной Одессе в мае 1942 г. создали «Институт антикоммунистических исследований и пропаганды» (к нему присоединилась и группа «перекрасившихся» местных научно-педагогических кадров), под маркою которого велась спецпропаганда. Представители режима диктатора И. Антонеску, который широко практиковал террор против гражданского населения, демагогически провозгласили среди задач Института «возвращение в сознание людей великих истин – веры, настоящей свободы и других высоких идеалов человечества». Румыны поощряли деятельность своей Духовной миссии в Бессарабии. Как говорилось в обращении Бухареста к населению «Транснистрии», «румынская и немецкая армии освободили вас. Теперь вы имеет право ходить в церковь. Все на работу – пахать землю и пасти скот»[106].

Целенаправленный подход гитлеровцев к научно-аналитическому обеспечению переформатирования идейно-духовного состояния населения оккупированных земель иллюстрирует деятельность учрежденного в Киеве уже весной (по другим данным – с февраля) 1942 г. так называемого «Штаба Розенберга». Там велись работы по исследованию (в частности) национальных отношений, «женского вопроса» в СССР, влияния марксизма-ленинизма на сознание людей, изменения мышления различных социальных групп советского народа, психологии народов СССР[107].

Интеллектуальная «пятая колонна»

Кстати говоря, используя советских ученых-коллаборационистов, даже «либеральный» Розеберг категорически не желал развития образования и науки среди «унтерменшей». В июне 1943 г., сообщали агенты НКГБ УССР, на совещании с участием гебитскомиссаров Украины А. Розенберг указывал: «ни о какой науке для украинских ученых не может быть и речи. Пока следует разрешить… открытие некоторых научно-исследовательских институтов для помощи фронту, …собирая материалы о советской экономике и индустрии. Украинские ученые должны работать в институтах под строгим контролем немецких штабов». Для образовательной сферы рейхсминистр считал достаточным 4-классные школы и 2-летние профессиональные школы по узкой рабоче-ремесленной специализации[108].

Работа подобных учреждений подробно освещалась (по материалам агентуры) в спецсообщении 4-го (зафронтового) Управления НКГБ УССР от 30 сентбяря 1944 г. «О деятельности штаба Розенберга в г.г. Киеве и Харькове». Под прикрытием «исследовательских работ», сообщали источники, собирались и обобщались «всесторонние разведывательные экономико-политические данные о Советском Союзе», ими же прикрывалось «повсеместное ограбление культурных и исторических ценностей Украины». Начало работы «штаба» было положено созванным в феврале 1942 г. бургомистром Киева (февраль 1942 – ноябрь 1943 г.) Леонтием Форостовским (1896–1974 гг., умер в эмиграции в США) совещанием, куда явилось свыше 50 представителей научно-педагогической интеллигенции Киева, включая ранее пострадавших от незаконных репрессий.

Для научных работников штабом формулировались исследовательские темы, среди которых: советское законодательство; национальный вопрос и национальная политика в СССР; общественная жизнь и роль профсоюзов; женский вопрос; положение с основными свободами; социальное положение рабочих, крестьян, интеллигенции; подготовка специалистов, наука и техника (по отраслям); психология народов СССР и изменения в ней за последние четверть века; библиография «советских идей», развитие марксистско-ленинской идеологии и др.

Оккупанты ставили жесткие условия «научного сотрудничества»: строгое документирование и опора на первоисточники, точность и правдивость изложения, неукоснительное соблюдение сроков работ, согласование результатов с немецкими специалистами из штаба. В историческую секцию вошли известные историки Александр Оглоблин (в довоенные годы – негласный помощник НКВД «Крымский»), агент НКВД с конца 1920-х гг., главный редактор газеты «Нове українське слово» Константин Штепа (в то время – профессора Киевского университета). Тему «Психология украинского, русского и белорусского народов» вели проректор университета А. Грузинский, заведующий отделом культуры и просвещения городской управы филолог Е. Марковский и др. Упор на исследование необходимых при ведении психологической войны проблем истории, психологии, повседневности и быта преобладал и в тематике штаба Розенберга в Харькове[109].

О взглядах и психологии гуманитариев-коллаборационистов красноречиво свидетельствуют материалы оперативной разработки (с конца 1920-х гг. и после войны) профессора Евгения Марковского, заведовавшего в период оккупации Киева гимназией № 10 и упомянутым отделом культуры. Агенты из числа гуманитарной интеллигенции «Игоренко», «Смирнов», «Луиза», «Том», «Сидоров», «Днепровский», «Овсянников» и др. достаточно подробно осветили взгляды известного филолога[110]. Так, в период оккупации на заседании Института педагогики (УНДИП) Евгений Михайлович подверг критике проекты учебных программ для начальных и средних школ по украинскому языку Петра Приходько в силу их «недостаточной националистичности». Марковский требовал «воскрешения тех архаизмов, которых уже нет в живой речи», приспособления преподавания украинского к «условиям немецкого оккупационного режима», максимального дистанцирования от русского языка. Говорящие на русском «вызывали у него возмущение». Он же разработал ряд учебных пособий для «новой украинской школы» при оккупантах, «тесно сотрудничая с немцами, бесконечно оббивая пороги генерал-комиссариата и штаба Розенберга».

Возглавив отдел культуры, в кадровой политике отдавал предпочтение выходцам из Галиции, «вел резко националистическую линию в подборе кадров в… научно-исследовательском институте школьного образования, выражал недовольство, что там оставались советские элементы». В силу этого конфликтовал даже с директором этого института, участником украинского национального движения с 1917 г. и симпатиком УАПЦ Василием Завитневичем (1899–1983 гг., умер в эмиграции в США). Е. Марковский, сообщал агент «Сидоров», даже после войны «упорно ищет материал для того, чтобы доказать, что украинский народ сложился независимо от русского народа, что он близок западнославянским народам, а не русскому», слушает западные радиостанции, упорно не желает проводить официальные идеологические концепции в преподавании. Студенту-белорусу, инвалиду войны Тимошенко на экзамене по украинскому фольклору за слабое владение украинскими языком тут же поставил «неуд». При всем при этом Е. Марковский долгое время заведовал после войны кафедрой украинского языка Сумского пединститута, даже пребывая под негласным надзором и разработкой НКГБ – МГБ![111]

Уже летом-осенью 1941 г. был принят ряд распорядительных документов немецких ведомств (РСХА, вермахта, Главного управления полиции безопасности и СД, органов тыла групп армий), касающихся религиозной политики на оккупированных землях. Особое внимание в них обращалось на регулирование деятельности РПЦ, обреченной в недалекой перспективе на уничтожение как национально-духовной институции.

На первых порах указания оккупантов сводились к тому, чтобы не препятствовать и не поощрять открытия церквей по инициативе населения, культовое имущество передавать жителям только в аренду, не разрешать открытия духовных учебных заведений, предотвратить создание единого религиозного центра, одновременно поощряя создание самостоятельных национальных церквей (в том числе украинской), обеспечение политической лояльности клира, его пронемецкие проповеди, развитие сект. В апреле 1942 г. в ближнем кругу Гитлер еще раз подтвердил постулаты курса на уничтожение православия: насильственное дробление церквей, принудительное изменение конфессиональной ситуации на оккупированной территории, запрет на централизованные органы духовного управления, формирование марионеточных религиозных течений[112].

1 сентября 1941 г. на оккупированных землях создали рейхскомиссариаты (РК) «Украина» и «Остланд». Руководителем первого лично А. Гитлером был назначен славянофоб и украинофоб Эрих Кох, чья жестокая линия управления во многом определила и «церковную политику» на захваченных землях Украины. Об украинском народе Кох на одном из совещаний без обиняков заявил: «Мы освободили его не для того, чтобы осчастливить Украину, а чтобы обеспечить для Германии жизненное пространство и свою продовольственную базу»[113].

С 1942 г. наместник фюрера развернул наступление на украинское образование и культуру (остались лишь начальные школы). В начале лета этого же года он издал циркуляр, определивший содержание подконтрольной немцам «религиозной деятельности» – допускалось существование только лояльных рейху конфессий. К первой годовщине нападения Германии на СССР в директиве органам СС и полиции Э. Кох подчеркивал: «Нами допускается любая религия и любое церковное направление, если оно лояльно к германской администрации…», а разногласия между религиозными течениями не допускались как способные нарушить в массах «гармонию, необходимую для общего строительства»[114].

Религиоведы из ведомства Розенберга

Куда более обстоятельной и конъюнктурно «гибкой» была концепция «религиозной политики» Министерства восточных территорий. О ее содержании, в частности, дает представление докладная записка А. Розенбергу от начальника группы религиозной политики этого ведомства Карла Розенфельдера о перспективах развития конфессиональной ситуации в РК «Украина» (20 апреля 1943 г.)[115]. В ней четко обозначалось, что «ослабление Православной церкви московского направления являлось исходным пунктом и руководящей идеей министерства», а «использование всех сил на востоке в борьбе против большевизма требует и привлечения Православной церкви» для «создания благоприятного впечатления у верующего населения».

Анализировались основные течения православного направления в оккупированной Украине. Автор записки скептически оценил перспективы «отрубного» от Москвы автокефального церковного движения («последнего оплота украинского национализма»), рассуждая о его нежелательности для рейха в силу тесной связи с «движением национальной независимости Украины», неканоничности, невысокой популярности у верующих и сомнительных моральных качеств части клира и епископата. По мысли К. Розенфельдера, во главе лояльной немцам церкви епископы-автокефалы «являются непригодными». Более того, личность Предстоятеля «не должна быть экстремистски настроенным украинским националистом, чтобы избежать насильственных действий против сильного и многочисленного русского элемента на Украине, которые привели бы к созданию кошмарной обстановки». Как желательная кандидатура рассматривался архиепископ Холмский и Подляшский Илларион (Иван Огиенко, 1882–1972[116]) – «образованный европеец германской ориентации», имеющий «безупречное германофильское прошлое, честолюбивый, но прямолинейный и волевой характер», способный «относительно благополучно провести Православную церковь на Украине через ущелье отделения от Московского патриархата», обеспечить «гарантию того, что генеральная линия будет соблюдена».

В период оккупации в Украине действовала сохранившая молитвенную и юрисдикционную связь с РПЦ Украинская православная церковь (УПЦ, созданная группой архиереев на совещании в Почаевской лавре 18 августа 1941 г.) во главе с митрополитом Алексием (Громадским, 1882–1943)[117].

Под влиянием митрополита Варшавского Дионисия (Валединского) относившийся до того к УПЦ епископ Поликарп (Сикорский, 1875–1953[118]) стал на путь раскола и возрождения Украинской автокефальной православной церкви (УАПЦ, созданной и «самораспустившейся» в 1930 г. при энергичном влиянии органов госбезопасности[119]). УАПЦ сразу же установила связь с ОУН (оказывавшей физическое давление на противников автокефалов) и в мае 1942 г. была легализована оккупационными властями. Поликарп заверил гитлеровцев в верности «тысячелетнему царствованию культурнейшей нации мира, возглавляемой великим фюрером ее – Гитлером», стремлении бороться с «жидобольшевистской отравой» и «сопротивлением немецким властям и новому порядку». УАПЦ развернуло богослужение в честь «наших освободителей», возглашая «многая лета фюреру немецкой державы, чтобы господь ниспослал ему победу над всеми врагами»[120]. Уже в апреле 1942 г. зафронтовая разведка НКВД докладывала, что Поликарп требует от священников УАПЦ призывать в проповедях к добровольному выезду на работы в Германию[121], записываться волонтерами в германскую армию или на военные предприятия. Отмечалось, что гитлеровцы сознательно способствуют в подборе «клира» из числа аморальных, слаборазвитых личностей, пьяниц, хапуг и т. п.[122]

Особое влияние на процессы в религиозной сфере оккупированной Украины имели непримиримые концептуальные разногласия между А. Розенбергом как министром восточных территорий и рейхскомиссаром Кохом. Сотрудники Розенберга полагали, в частности, что для «использования церкви в германских интересах… против большевизма» целесообразно инспирировать «всеобщий Синод или Поместный собор» для создания объединенной Украинской православной церкви путем слияния УПЦ и УАПЦ.

Попытки созвать такой Синод в Харькове (декабрь 1942 г.) и Почаевской лавре (весна 1943 г.) были решительно сорваны Кохом, равно как и другие «тонкие» проекты Розенберга по манипулированию верующими Украины. Дошло до того, что в мае 1943 г. А. Гитлер вызвал соперников в свою ставку «для примирения», хотя министр всячески пытался добиться отставки Э. Коха. Успеха встреча не принесла, проект «единой церкви» для Украины остался нереализованным, а локальные военные действия Украинской повстанческой армии (УПА, имевшей широкие контакты с клиром Украинской автокефальной православной церкви) окончательно сняли с повестки дня «соборные» поползновения Розенберга[123].

Ведя дело в перспективе, к ликвидации христианства и стравливая подконтрольные «конфессии», немецкие «компетентные органы» внушали автокефалам, что сторонники Автономной церкви (состоявшей в молитвенном единстве с РПЦ) – тайные агенты большевиков, их лидер митрополит Алексий (Громадский) мечтает стать патриархом после взятия немцами Москвы. Автономистам же обращали внимание на то, что автокефалы (епископ Поликарп (Сикорский), Мстислав (Скрипник), Сильвестр (Гаевский), Никанор (Абрамович)) – это «самостийныки», ведут дело к построению независимой Украины, сотрудничают с ОУН (что действительно имело место). И тем, и другим намекали, что именно их течение рассматривается рейхом как «законное», способное рассчитывать на поддержку.

«Между тем пропасть между автономной и автокефалистской церковными ориентациями на Украине продолжала углубляться, – писал известный историк церкви протоиерей Владислав Цыпин. – 1 июля 1942 г. “администратор” Поликарп Сикорский в своем послании к пастве объявил о полном разрыве канонического и евхаристического общения с Автономной церковью. В свою очередь, Епископское совещание Автономной церкви еще в окружном послании от 30 апреля 1942 г. охарактеризовало автокефалистов как сектантов-липковцев. Автокефалисты, пользуясь покровительством со стороны оккупационных властей, открывали новые кафедры на Украине, к востоку от советско-польской границы, в Житомире, Виннице, Кировограде, Умани, Смеле, Лубнах… Унаследовав от липковцев и обновленцев приверженность к церковному беззаконию, автокефалисты допускали у себя белый епископат. Четверо из их “иерархов” были лицами женатыми: Михаил (Хороший), которого они поставили на Николаевскую кафедру, а также лжеепископы Лубенский Сильвестр (Гаевский), Винницкий Григорий и Новомосковский Владимир (Малец)»[124].

Отец Владислав далее приводит такие данные: «Соотношение приходов автономной и автокефальной церквей при этом распределилось следующим образом: в Киевской епархии в конце 1942 г. было 410 приходов у Автономной церкви и 298 – у автокефалистов, …в конце 1942 г. в юрисдикции Автономной церкви в Киевской епархии состояло 434 священника, у автокефалистов – 455; но уже в начале 1943 г. Автономная церковь имела более 600 священников, а автокефалисты свои ресурсы в этом отношении исчерпали к концу 1942 г. и практически не смогли уже увеличить число своих священнослужителей…»

Как «третью силу» искусственной фрагментации конфессионального пространства оккупанты рассматривали вышедший из подполья «ставропигиальный монастырь» Михаила Костюка, а также допускали так называемые «дикие» приходы, не признававшие ничьей канонической юрисдикции. В Киевской области, в частности, «благочиния» «диких приходов» (около 80!) возглавил бывший священник РПЦ, бывший «самосвят» (автокефалист) Потапенко[125].

Кроме того, гитлеровские спецслужбы и ведомство Розенберга стремились вбить клин между РПЦ и главой Православной церкви в Германии митрополитом Серафимом (Ляде). В Генерал-губернаторстве (Польша) немцы автокефалов митрополита Дионисия подчеркнуто ставили выше Римско-католической церкви, но и не допускали роста влияния автокефалов. В Киеве гестапо временно поставило на католический приход священника-униата, используя его для разработки католического клира и польской общины. Произведя аресты среди ксендзов, агента-униата отправили во Львов, а костел закрыли[126].

Нельзя пройти и мимо попыток прямого использования гитлеровскими спецслужбами определенных конфессиональных групп для прикрытия своей разведывательно-подрывной деятельности. Как сообщалось в ориентировке НКГБ УССР от 3 ноября 1943 г., созданное в составе немецкого разведоргана абверкоманда-101 армянским националистом Дро Канаяном (агентурный псевдоним «Каляев»)[127] разведывательно-диверсионное и террористическое спецподразделение «Дромедар» (абвергруппа-114) для прикрытия своей работы на юге Украины, в Крымской АССР и на Кавказе открывало и использовало «армянские комитеты» и «религиозные общины верующих» соплеменников, демагогически выдвигая лозунги «возрождения Великой Армении» (после отступлении оккупантов подобные группы верующих сразу же стали объектом оперативной разработки НКГБ УССР)[128].

Следует заметить, что еще 14 ноября 1941 г. Местоблюститель Патриаршего престола митрополит Сергий (Страгородский) предостерег пастырей, «готовых идти в служение врагам нашей родины и церкви – вместо святого креста осеняться языческой свастикой». 8 сентября 1943 г. Архиерейский собор РПЦ принял особое постановление – «Осуждение изменников веры и Отечества». Речь шла о священнослужителях, совершивших государственную измену, и «дерзают на общей беде строить свое благосостояние», радостно встречают врага, устраиваются на службу к оккупантам, выдают им соотечественников, «которые жертвуют собой за Отечество». Объявлялось, что перешедшие на сторону фашизма клирики и епископы являются «противниками Креста Господня» и будут считаться лишенными сана[129].

Вечные агенты

Одновременно с насаждением распрей между «автономистами» и «автокефалами» поддерживались претензии на пост «митрополита всея Украины» Феофила (Булдовского), творца «лубенского раскола» середины 1920-х (состоявшегося при прямом агентурном участии ОГПУ)[130]. Ф. Булдовский в июле 1942 г. самочинно объявил о переходе с 400 формально подконтрольными приходами Харьковской, Сумской, Полтавской и частично Курской епархиями в юрисдикцию УАПЦ, при богослужении вел агитацию в пользу Германии. Был награжден немцами покоями в Покровском монастыре, дачей и 110 га земли и другими преференциями. Помощник Феофила, бывший священник Александр Кривомаз (до войны – конфидент НКВД «Черный»), состоял «официальным представителем епархии» при гестапо.

Его (Феофила) деятельность красноречиво свидетельствует о направленности «служения» раскольников. Вместе с протоиереем Александром Кривомазом тот составил декларацию на имя рейхскомиссара Украины Э. Коха, где выражал желание «служить украинскому народу в соответствии с интересами Германии», хлопотал о посте «митрополита всея Украины». Установил контакт с гестапо, обещал проводить в жизнь рекомендации этого ведомства.

В Харьковской городской управе создали «религиозный отдел» во главе с далеким от церковных проблем Лебединским. Консультировал его… негласный сотрудник НКВД «Сорбонин» – протодиакон Василий Потиенко, деятель Украинской автокефальной церкви в 1920-х гг., ставший во время оккупации на путь двурушничества и в конце концов ушедший с немцами[131]. Реальным же контролером конфессиональной политики стал прибывший с немцами сотрудник спецслужбы Яков Кравчук, выдававший себя за священника УАПЦ. По словам из донесения НКГБ «Сорбонина», Кравчук представлялся как «протоиерей УАПЦ», «диктовал линию националистической политики в отделе пропаганды, просвещения[132], религиозном отделе», получил репутацию «вора», «крайнего националиста», имел внебрачного ребенка от некой Оксаны Рябченко[133].

Чтобы представить, какого рода личностей оккупанты отряжали для «кураторства» над подконтрольными религиозными течениями, коснемся биографии Якова Кравчука (1905–1951). Уроженец Дубно, он в 1937 г. закончил Греко-католический богословский институт в Париже. Затем переметнулся к лютеранам. Примкнул к движению украинских националистов, был завербован польской разведкой под псевдонимом «Димитров» как платный агент резидентуры «Леконта», старался вести двойную игру. В годы войны стал сотрудничать с военной разведкой Германии – абвером (как штатный сотрудник абвегрупп 204 и 220), участвовал в подготовке и заброске до 20 диверсантов в советский тыл. Примыкал к Восточному краевому проводу ОУН (А. Мельника). В 1944 г. по заданию абвера искал посредников для переговоров с УПА. В эмиграции в 1948 г. стал агентом американской разведки, вернулся по репатриации в УССР. Будучи разоблаченным МГБ по делу-формуляру «Турист» как агент довоенной польской спецслужбы, согласился сотрудничать с чекистами, двурушничал, дезинформировал органы госбезопасности. 10 ноября 1951 г. приговорен к расстрелу[134].

«Епархиальное управление» начало работу с января 1942 г. Оно укомплектовывалось священниками и мирянами, рекомендованными харьковской «Просвитой» («массовой базой» националистов, по оценке НКГБ), вокруг которой группировалось до 600 представителей украинской интеллигенции, участников национального движения 1917–1920 гг. Как сообщали источники НКВД УССР, немцы стремились «подобрать к своим рукам руководство аппарата церкви и прямо поставить его себе на службу». Как со временем заявил Булдовский на следствии, «вся работа епархиального управления была поставлена в соответствии с общими указаниями гестапо о профашистском курсе церковной деятельности». Епархиальное управление следило за содержанием проповедей и их «политической окраской», им придавался профашистский смысл, прославлялась германская армия, за службой поминался Гитлер[135].

Случай со лжемитрополитом Феофилом иллюстрирует, как привлеченные ОГПУ – НКВД, под давлением и угрозами, к негласному сотрудничеству деятели религиозной сферы (которых чекисты активно использовали для инспирации расколов и искусственной фрагментации духовной сферы) легко перешли на сторону противника и эффективно использовались германскими спецслужбами уже в своих интересах.

Конфидент ГПУ УССР «Кардинал» – Феофил (Булдовский, 1865–1944[136]), организатор (по заданию ГПУ) «Лубенского раскола» 1924 года. Как отмечается в литерном деле 4-го Управления НКВД УССР о зафронтовой работе в Харьковской области, Булдовский «по нашей инициативе… организовал на Украине оппозиционную группу под навзанием “Собор епископов”, а с 1935 г. окончательно отошел от церковных дел и исполнения поручений спецслужбы». В занятом гитлеровцами Харькове бывший раскольник «выполнял все, что требовали от него оккупанты в области церковной деятельности»[137].


Лжемитрополит Феофил (Булдовский)


Лжеиерарх выступал с агитационными проповедями, именуя оккупантов «освободителями», устраивал моления о здравии Гитлера, публиковал статьи, восхвалявшие «новый порядок» и критиковавшие советский строй. Представитель Министерства труда Германии летом 1942 г. поручил «митрополиту» развернуть агитацию в пользу «добровольной» мобилизации молодежи на работу в рейх. С июля 1943 г. «администрации» Феофила передали для распространения большое количество плакатов и листовок для агитации населения к участию в строительстве укреплений.

Документирование сотрудничества Феофила и других колаборантов с врагом тщательно велось квалифицированными оперативными источниками НКВД, «исполнительными, аккуратными в явках, работающими охотно» (о чем, в частности, говорит подробный доклад наркома внутренних дел Украины Василия Сергиенко от 27 марта 1943 г.)[138]. Среди информаторов были даже личный секретарь Феофила и секретарь епархиального управления, иные лица, лично присутствовавшие при встречах раскольника с представителями гитлеровских спецслужб и оккупационной администрации[139].

Создается впечатление, что чекисты сами были озадачены тем, что Феофил не ушел с немцами, установил контакт с советским командованием и контрразведкой, более того – «сохранил часть представляющих для нас значительный интерес документов, в том числе и таких, которые компрометируют его лично, характеризуют положение церковных дел на оккупированной территории и политику в этой области оккупантов». Предоставил НКГБ «ценный документальный материал», говорится в другом сообщении спецслужбы. 24 августа 1943 г. оперработники 4-го отдела Харьковского УНКГБ провели обыск в епархиальном управлении, констатировав, что документы почти все на месте или хранятся у Булдовского[140]. Трудно судить о мотивах поступка лжемитрополита, вызванного в Москву для дачи объяснений в патриархии. Однако в дело вмешался арест и смерть престарелого «Кардинала»[141].

В течение всего периода оккупации органы НКВД – НКГБ (в том числе через возможности подполья и разведывательного отдела Украинского штаба партизанского движения) вели постоянный мониторинг и получали достаточно содержательную информацию о состоянии дел в конфессиональной среде и соответствующей деятельности спецслужб противника, об активных пособниках противника среди духовенства, а также отдельных участниках катакомбного движения.

Достаточно сказать, что только для передачи подобных сведений через линию фронта работало 20 агентов-маршрутников НКВД – НКГБ, в окружении сотрудничавших с немцами высокопоставленных священнослужителей действовало 18 квалифицированных агентов[142]. В октябре 1941 г. в число сотрудников 4-го Управления зачислили одного из лучших знатоков религиозных проблем Сергея Карина-Даниленко (его деятельности посвящен отдельный материал книги). Будучи уволеным в 1939 г. после более чем двухгодичного пребывания под следствием по ложным обвинениям, потеряв здоровье от пыток, он доброльцем восстановился на службе. Участвовал в организации разведывательно-диверсионной работы, вернулся и к «разработке» религиозных проблем.

Религиозная зафронтовая разведка

Ведущим органом сбора сведений о положении на оккупированной территории, включая и ситуацию в религиозной сфере, выступало 4-е Управление (зафронтовая разведывательно-диверсионная работа) НКВД – НКГБ УССР. Утвержденное НКВД СССР приказом от 1 июня 1942 г. № 001124 «Положение о работе 4 отделов НКВД – УНКВД республик, краев и областей» возлагало на них функцию «организации и руководства агентурно-разведывательной и диверсионной деятельностью в тылу противника», сбора военно-политической информации о положении на оккупированной территории. Предусматривалось, что добытые сведения о разведывательных и других специальных органах агрессоров будут передаваться в контрразведывательные подразделения НКВД, соответственно, данные об антиправительственной деятельности неформальных организаций, граждан, о положении в религиозной сфере – в секретно-политические отделы НКВД – УНКВД.

Среди основных разведывательных задач 4 подразделений (имевших отношение к мониторингу конфессиональной ситуации) устанавливались: создание нелегальных резидентур в населенных пунктах на оккупированной территории и обеспечение надежной связи с ними; восстановление взаимодействия с наиболее ценной и проверенной агентурой на оккупированной территории; внедрение негласных помощников в разведывательные, контрразведывательные, полицейские, административные органы противника, «антисоветские формирования», создаваемые оккупантами из местных жителей[143].

В соответствии с утвержденным наркомом госбезопасности Украины Сергеем Савченко 16 октября 1943 г. положением сбор информации по религиозным вопросам относился к компетенции первого отдела управления (руководство оперативными группами в тылу противника, внедрение агентуры в разведывательные и контрразведывательные органы, административные учреждения противника на оккупированной территории, создание оперативных позиций в подполье Организации украинских националистов (ОУН), в Русской освободительной армии Андрея Власова)[144].

Значительный контингент агентуры, «освещавшей» религиозную сферу, был оставлен при отступлении на территории, которая вошла в состав СССР в 1939–1940 гг. По состоянию на сентябрь 1942 г. в агентурном аппарате по различным религиозным конфессиям числилось: по УНКВД по Дрогобычской области – 21 человек, Ровенской – 45, Станиславской – 35 человек. Во Львове среди оперативных источников были лица, близкие к Предстоятелю Украинской греко-католической церкви митрополиту Андрею Шептицкому, включая ряд священников, личного врача и служку[145].


Оперативная работа органов НКВД – НКГБ на захваченных землях Украины по линии «церковников и сектантов» (как она именовалось в служебных документах) преследовала такие цели:

• приобретение оперативных источников для выявления среди православного духовенства раскольнических течений (насаждаемых противником), поиск среди служителей и актива других конфессий (как правило, протестантских деноминаций) лиц, которые стали на путь активного сотрудничества с оккупантами;

• сбор документально подтверждаемых данных о развитии ситуации в религиозной среде Украины, деятельности иерархов и священников РПЦ, течениях и настроениях в церковной среде, состоянии других религиозных общин;

• изучение через оперативные источники политики оккупационной администрации по отношению к религиозным институциям, прежде всего об инспирировании немецкими и румынскими спецслужбами автокефальных и автономистских течений в православии на Украине.

Конфессиональной ситуации на занятых врагом землях Украины НКВД посвящал отдельные информационные материалы, по крайней мере, с середины 1942 г. Так, 7 июля 1942 г. временно исполняющий обязанности наркома внутренних дел УССР С. Савченко подписал подготовленную 4-м Управлением разведсводку № 30/65 «О церковной политике немецких фашистов на оккупированной территории Украины»[146]. В основу подобных материалов ложились донесения агентуры и опрос лиц, перешедших линию фронта, данные партизан и военной контрразведки, изучение антисоветской прессы и других печатных источников, перехваты радиопередач. При определенной поверхностности и фрагментарности охвата и анализа проблемы[147] документ отразил определенные тенденции в развитии религиозной ситуации и использование ее оккупантами в своекорыстных целях.

Гитлеровцы, отмечалось в сводке, развернули активное «церковное движение как одно из средств влияния на население». При этом в Западной Украине ставка сделана ими на Греко-католическую церковь и ее Предстоятеля А. Шептицкого. Высказывалось предположение о том, что владыка Андрей договорился с немцами и выступил с письмом (газета «Краковские вести» назвала его «сенсационным») с призывом к украинцам различных конфессий к консолидации. Как считали составители сводки, при этом глава УГКЦ действовал в разрез с политикой Ватикана, занявшего нейтральную позицию и протестующего против гонений на католическую церковь.

В центральных и восточных регионах предпочтение отдавалось объединению духовенства и верующих вокруг автокефальной церкви во главе со «старым агентом» немцев Поликарпом (Сикорским), взявшем титул «администратора Украинской православной церкви на Украине» – «подобран фашистами на эмигрантской свалке для своих нужд в качестве церковных дел мастера». Отмечалась негативная роль митрополита Дионисия (Валединского) в инициировании карьеры Поликарпа в середине 1930-х гг. и роль последнего в «украинизации» православия на Волыни, раздувании разногласий между «украинизаторами» и «славянистами». Документально установлено, отмечали чекисты, что Поликарп был агентом польских спецслужб, а затем стал сотрудничать с немецкой разведкой и ОУН.

Сводка уделила достаточное место автокефальному движению. Немцы учли былую популярность УАПЦ и стали насаждать автокефалию даже среди «канонически правильно высвяченного епископата, подбирая из его среды нужную для своих целей агентуру». Сообщалось, что тот же Поликарп заверил оккупационную администрацию в своей полной лояльности: «будущее украинского народа тесно связано с победой немецкого государства», – и автокефалы намерены «возносить молитву о здравии фюрера и за окончательную победу немецких вооруженных сил». Поскольку «война… Германии против большевистских изуверов есть война за освобождение всех угнетенных большевизмом народов».

Высказывалось мнение о том, что посредством УАПЦ немцы стремятся «оторвать ее от Московской патриархии и исключить всякое влияние на нее со стороны Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия Московского», все шаги Поликарпа направлены на то, чтобы «церковь благословляла все злодеяния на захваченной территории».

Подчеркивалась роль иерархов РПЦ в противостоянии изменнической политики верхушки УАПЦ – Патриархия и экзарх Украины митрополит Николай (Ярушевич) заклеймили Сикорского «как узурпатора церковной власти и фашистского пособника, вносящего раскол в Русскую православную церковь», вынесли ему «церковно-судебное определение» и запретили в служении. Саму УАПЦ разведчики оценивали как единственную опору оккупантов в «проведении церковной политики фашистов на оккупированной территории», отметив резко отрицательное отношение к автокефалам со стороны «попов и епископов старой, дореволюционной синодальной школы и кадров тихоновцев».

Анализировались и материалы печати. Внимание разведки привлекла статья, посвященная УАПЦ в харьковской пронемецкой газете «Нова Україна» от 12 февраля 1942 г. В ней говорилось о заявлениях Поликарпа о преданности оккупационной власти, высказывалась благодарность немецкому командованию за освобождение от «еврейско-большевистского владычества Москвы». Важным считался перехват радиопередачи из Бухареста (13 мая 1942 г.), подтвердившей агитацию автокефалов за выезд местного населения на работы на военно-промышленные предприятия Германии, за добровольную запись в ряды германских вооруженных формирований.

Приводились данные о методах «религиозной политики» оккупантов, которые старались создать «строгую организационную систему»: учреждают «отделы культов» при городских управах, которым подчиняются епархиальные советы и епископат, разрешают и контролируют открытие епархиальных советов, архиерейские хиротонии (приводился пример «митрополита» Феофила Булдовского – «управляющего Харьковской епархией» с резиденцией в Покровском монастыре, превращенном коммунистической властью в «антирелигиозный музей»[148].

Епархиальным советам разрешили «открывать бесплатные богословские курсы для подготовки кандидатов на священники», принимать на них «достойных принятия духовного сана» лиц со средним и высшим образованием не моложе 25 лет. В программу обучения включали философию, педагогику, немецкий язык и украиноведение. Открывались магазины церковной утвари, печаталась религиозная литература на украинском языке. Вместе с тем оккупанты поощряли назначение священниками «разных случайных людей, а то и проходимцев».

Отдельные армейские соединения (приводился пример немецкой 17-й армии) берут под охрану храмы и церковный инвентарь. Открываются отдельные монастыри, как, к примеру, женский монастырь в местечке Козельщина, причем при открытии были сожжены портреты «руководителей ВКП(б)», а игуменья заявила: «Пусть с дымом улетит их прах, а победоносная немецкая армия уничтожит живых дьяволов-коммунистов». Прилагался список открытых храмов и монастырей (38 позиций).

Отмечались случаи распространения листовок (Кировоградская и Полтавская области): «Христос сказал, что победит немецкая армия, необходимо, чтобы население уничтожало большевиков и выдавало партизан». На местах создавалась своеобразная обстановка, когда тех, кто не держит в доме икон, «фашисты считают коммунистами», людей не верующих регистрируют в полиции как неблагонадежных. Полиция вела учет браков и венчаний, а в Диканьке на Полтавщине «комендант украинской службы охраны порядка» издал приказ об обязательном венчании – вплоть до угрозы расстрела.

Оккупанты использовали церкви для прикрытия своих преступных деяний. Арестованная УНКВД по Сталинской области заброшенная на советскую территорию диверсант Овчаренко показала, что в октябре – декабре 1941 г. прошла подготовку в разведшколе под прикрытием собора в Сумах, где проведению диверсионных и террорристических актов обучали девушек 17–20 лет. Для зашифровки перед переброской за линию фронта им выдавали Евангелие. После занятий курсанток заставляли принимать участие в сексуальных оргиях при публичном доме.

Даже находясь в эвакуации, чекисты Украины продолжали изучать ситуацию в религиозной области и готовить информационные документы. Так, 24 октября 1942 г. был составлен разведобзор по Харьковской области. В нем указывалось, что «с целью отвлечь внимание населения от борьбы с фашистскими бандитами» немцы создали условия для активизации автокефального движения, в Харькове открыты соборы и церкви, курсы подготовки священников, «распределившие поповские кадры по селам области»[149]. 26 ноября 1942 г. НКВД УССР направил из эвакуации (г. Энгельс) в ЦК КП(б)У разведсводку «о религиозном движении на временно оккупированной территории Украины»[150].

Постепенно агентурно-информационные возможности зафронтового управления разрастались, оно уже было способно удовлетворять довольно подробные запросы других органов спецслужбы по религиозной сфере. Сохранился запрос от 28 июня 1943 г. руководителя 2-го контрразведывательного Управления НКГБ УССР П. Медведева шефу зафронтового Управления подполковнику Решетову[151]. В нем через осевших в Харькове агентов «Онуфрия» и «Славянского» просили выяснить целый комплекс конкретных вопросов о состоянии конфессиональной среды:

• отношение немцев к автокефальному движению, современное состояние УАПЦ;

• положение других религиозных общин на оккупированной территории (в частности, баптистов), процесс открытия храмов и положение духовенства;

• «политическое поведение митрополита Феофила Булдовского и его отношение к оккупантам» после того, как вермахтом был отбит освобожденный ранее Харьков;

• состав «епархиального управления» при Булдовском, употребляемая ими формула поминовения при богослужении;

• личность и деятельность «видных пособников немцев»: протопресвитера собора в Покровском монастыре А. Кривомаза (официального представителя митрополии при гестапо) и Лебединского – бывшего заведующего религиозным отделом городской управы Харькова, отношение населения к их аресту;

• материалы на «служителей культа, активно сотрудничавших с немцами»;

• реагирование населения на изменения в религиозной политике Советского государства, воззвания Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия, книгу «Правда о религии в России»[152].

Содержательные сведения по религиозным вопросам поступали и по линии разведывательного отдела Украинского штаба партизанского движения. При этом, в частности, руководствовались утвержденным 16 октября 1942 г. начальником Разведывательного управления Центрального штаба партизанского движения «Перечнем вопросов, разработанных по темам, в соответствии с планом работы отдела политического информирования». Каждый из основных вопросов – включая положение религиозных конфессий и политики оккупантов в этой сфере – в свою очередь, делился на несколько конкретных подпунктов[153].

Конфессиональное поле психологической войны

Ценные исторические сведения о развитии процессов в религиозной сфере содержатся в информационно-аналитическом документе «Ориентировка о деятельности церковников на Украине в период оккупации и о положении их на освобожденной территории в настоящее время»[154], подписанном 11 марта 1944 г. начальником 2-го Управления Наркомата госбезопасности УССР[155] Павлом Медведевым.

Констатируя упадок церковной жизни накануне войны, документ отмечал, что немцы и их союзники в первые месяцы оккупации активно поддерживали возрождение религиозной жизни и восстановление православных приходов, в частности не брали налогов с приходов. Накопившиеся у клира и верующих обиды вплескивались и в радиальных высказываниях. Приводились слова священника из Харьковской области Зарвы: «Жидобольшевистская власть уже больше не возвратится. Помолимся, православные, за руководство и правительство Германии. Германская власть и армия дала нам истинную свободу… Ирод убил 14 000 детей, а ________________ (так в документе, видимо, подразумевался И. Сталин. – Прим. авт.) хуже Ирода, он убивал тела и души наши»[156].

Однако население, отмечали контрразведчики, быстро разобралось в сущности политики агрессоров и подконтрольной им части клира, «пронемецкие» храмы стали пустеть. Народ с ненавистью воспринимал тех, кто поминал «христолюбивое немецкое воинство», «набожный немецкий народ» и «Гитлера-освободителя». Немало священников, стоявших на патриотических позициях, подверглись репрессиям оккупантов. В частности, были выданы гестапо прогерманскими коллегами и расстреляны за распространение патриотических воззваний митрополита Сергия священники Вишняков (Киев) и Романов (Запорожская область).

Одновременно, как установила советская контрразведка, германские спецслужбы целенаправленно старались вовлечь православное духовенство в сеть негласных помощников, используя их для выполнения разведывательных задач и доносительства. Подобные указания тайная политическая полиция и оккупационные власти получали лично от фюрера. В возобновивших существование в период оккупации приблизительно 80 монастырях и скитах спецслужбы противника старались насадить свою агентуру.

В ориентировке анализировался курс оккупантов и их спецслужб на провоцирование церковных расколов и раздувание распрей между различными течениями. Отмечалось, что основные установки на сей счет содержались в совершенно секретной директиве руководителя полиции безопасности и СД Р. Гейдриха от 1 сентября 1941 г. «О понимании церковных вопросов в занятых областях Советского Союза». Предусматривалось, не препятствуя активизации церковного движения, одновременно не допускать его консолидации, насаждать секты. Конечной целью усилий нацистов в религиозной сфере аналитики НКГБ УССР называли «фашистскую модернизацию религии вообще».

В дальнейшем же появились и немецкие директивы о препятствовании церковной деятельности. Так, 1 ноября 1941 г. шеф оперативной группы C в Киеве на основе приказа № 13 шефа полиции безопасности и СД от 15 октября дал указание командирам подчиненных ему особых и оперативных команд о запрещении духовных учебных заведений: «По распоряжению фюрера оживление религиозной жизни в занятых русских областях необходимо предотвращать. Поскольку в качестве важного фактора оживления Христианских церквей следует рассматривать деятельность теологических факультетов или пастырских семинаров, просьба следить за тем, чтобы при открытии вновь университетов в занятых областях теологические факультеты в любом случае пока оставались закрытыми. В дальнейшем следует заботиться о том, чтобы подобным образом было предотвращено открытие пастырских семинаров и похожих учреждений, а недавно открывшиеся или продолжившие свою деятельность учреждения такого рода с подходящим обоснованием в ближайшее время были, соответственно, закрыты»[157].

Одним из основных источников получения сведений о конфессиональной ситуации на оккупированной территории и действий противника в области вероисповеданий служили зафронтовые резидентуры НКВД – НКГБ в крупных городах[158]. В этом отношении показательна работа резидента 4-го Управления НКВД «Богдана», оставленного при отступлении Красной армии на оседание в Киеве. Его агентурная группа «Смелые» специализировалась на изучении деятельности националистических кругов, других «антисоветских элементов», их отношений или сотрудничества с оккупантами.

Кроме резидента, выпускника Киевского политехнического института, в нее вошли негласные помощники НКВД с начала 1930-х гг., представители старшего поколения украинской национал-демократической интеллигенции. Среди них были и бывшие офицеры армии УНР, дворянин – родственник участников «белого движения», солидные представители научно-педагогической и художественной интеллигенции с обширными связями в этой среде, репутацией пострадавших от режима (что соответствовало действительности), на сотрудничество с госбезопасностью вынужденно пошедшие после арестов, в том числе по сфабрикованному ГПУ «резиновому» делу «Союза освобождения Украины». Большинство не один год состояло в агентурной сети секретно-политического подразделения ГПУ – НКВД УССР, «освещая» доверявшую им антисоветски настроенную интеллигенцию.

Резидент в мае – июне 1943 г. предоставил обширные доклады о положении в оккупированных Киеве и Харькове, о националистическом движении, об активных пособниках гитлеровцев, о расстреле в первые недели оккупации в Бабином Яру 55 тыс. евреев. «Богдан» дал массу подробностей о деятельности оккупационной администрации, быте столицы, положении различных социальных слоев советских людей. В частности, сообщал он и о деятельности религиозного отдела городской управы, занимавшего в ней «второе место по важности»[159]. Разумеется, в центре внимания была среда украинских националистов, причем разведчик четко разделял собственно членов ОУН («по их словам, приехали из Западной Украины, чтобы попасть во власть»), преследовавшихся советской властью представителей национал-демократического движения 1917–1920 гг., участников тогдашнего государственного строительства, а также отдельных представителей украинской, уже советской интеллигенции, конъюнктурно избравших национализм в совокупности с ревностным служением «новому порядку».

«Богдан» дал интересный социально-психологический анализ среды, из которой выходили колаборанты в идейно-духовной области: «Значительная часть активных украинских националистов согласилась с политикой оккупантов и, “забыв” о строительстве национального Украинского государства, заняла посты в городской управе, в хозяйственных учреждениях и, частично, в немецком губернаторстве… Создавалась новая формация из украинской националистической интеллигенции, ставшей на службу немецкому фашизму. Националисты “старой формации” под страхом арестов, расстрелов на некоторое время притихли, …изучая политическое направление новой формации, под влиятельным руководством профессора Штепы…[160]

Новая формация украинских националистов целиком подготовлена немецкими специалистами министерства пропаганды Геббельса. В этой формации объединилась та часть интеллигенции, которая вышла из белогвардейцев, раскулаченных, репрессированных и прочих, ранее даже лояльно относившихся к политике советской власти. Они потеряли веру в победу советской власти и пошли на работу в пользу фашизма… Эти люди новой формации… страшнее самого ярого украинского националиста, так как последние открыто высказывают свою враждебность к коммунизму и советской власти, а они… на словах преданы советской власти, а на деле торгуют своими убеждениями оптом и в розницу»[161].

Ценные сведения о политике оккупантов в религиозной сфере, сотрудничестве с ними представителей различных конфессий предоставили «маршрутные» информаторы спецслужбы. И в литерных делах 4-го Управления, и даже в отчете НКГБ УССР об оперативно-служебной деятельности ведомства за 1941–1945 гг. (!) упоминался немолодой уже разведчик «Дубняк» из резидентуры «Митина» – Константин Певный, «бывший поп» (распространенная у тогдашних чекистов формулировка), с 1935 г. «освещавший церковно-монархическую контрреволюцию». Работая хористом капеллы Украинской филармонии, в период оккупации дал ценные материалы, ходил в рейды по Харьковской области с целью выявления «предателей и немецкой агентуры из церковников» (для продолжения работы ушел с немцами). С подобными же заданиями успешно справлялся разведчик «Степовой» – «бывший поп» Александр Езерский[162]. Агент-маршрутник «Лия», также отмеченная в итоговом документе НКГБ Украины за период войны (!), с конца 1942 г. совершала многочисленные ходки за линию фронта, доставляя в НКВД – НКГБ ценные сведения по религиозной ситуации от оперативных источников на оккупированных землях[163].

Отмеченный в отчете НКГБ УССР об оперативной деятельности в 1941–1945 гг. агент «Сорбонин» – Василий Потиенко – действовал как одиночка. Как говорилось в документах спецслужбы, В. Потиенко, председатель Всеукраинской Церковной рады УАПЦ в 1922–1925 гг., «был оставлен в Харькове с заданием внедриться в националистические и церковные круги». Для обеспечения его работы выделялись агенты-курьеры «Борисов»[164] и «Лия». Анализируя поведение и выполнение задания «Сорбониным» (к тому времени уже бежавшим с оккупантами), контрразведчики отмечали неискренность и неровность его сотрудничества. Потиенко, подчеркивали сотрудники 4-го Управления, «враждебный нам человек», «на вербовку в условиях ареста в свое время пошел потому, что это было единственным выходом из того положения». «Будучи человеком умным, с остро развитым чутьем», он во время успехов немцев на фронтах «фактически оставался украинским националистом», по мере ухудшения для агрессоров ситуации на фронтах – давал определенную информацию.

Показателен случай с упомянутым курьером «Борисовым», в марте 1942 г. направленным к В. Потиенко для приема сведений о состоянии в религиозной сфере и передачи «Сорбонину» новых заданий Центра. Основными вопросами, которые предстояло выяснить «Борисову» у источника, являлись:

• отношение немцев и перспективы развития, степень влиятельности основных течений: канонической «тихоновской» РПЦ, украинских автокефалов и обновленцев;

• структура епархиального правления Булдовского, количество открытых храмов, порядок рукоположения священнослужителей, формула поминовения за богослужением;

• содержание проповедей, религиозной литературы, отношение населения к религии;

• положение сектантских течений, связи служителей культа с немецкими спецслужбами[165].

Правда, от общения с курьером Потиенко уклонился, хотя и не выдал «Борисова», вынужденного скрываться у тетки, «антисоветских взглядов». Сам эмиссар выяснил, что приоритет оккупантами отдается УАПЦ, Феофил ведет богослужение на украинском языке, восхваляя лично Гитлера и проклиная «большевиков и жидов», газета «Нова Україна» осуществляет на своих страницах дискредитацию верхушки РПЦ, которая «продалась жидобольшевикам»[166].

После первого освобождения Харькова в 1943 г. В. Потиенко передал 4-му Управлению обширную информацию об общественно-политической и религиозной ситуации в городе, подробные сведения о примерно 70 активистах украинских националистических и общественных организаций – «безусловно, ценный материал», использованный затем для уголовного преследования или объявления в розыск активных коллаборационистов.

Среди тех, на кого Потиенко дал «компрометирующие материалы», оказались актив «Просвиты» и ее председатель Василий Дубровский, ректор Харьковского университета, профессор М. Ветухов, лидер националистического движения Харькова Владимир Доленко[167], члены украинского «Общественного комитета» и другие «антисоветчики»[168]. 8 марта 1943 г. с «Сорбониным» имел беседу его бывший «куратор» по инспирированию церковных нестроений в 1920-х гг. – С. Карин-Даниленко.

Агент сообщил С. Карину обширные сведения о бургомистре Алексее Крамаренко[169] и руководителе церковного отдела городской управы Гаврииле Лебединском, бывшем иподиаконе взорванного атеистической властью Николаевского собора, заместителе Булдовского по епархиальному управлению. «Человек малокультурный, нечестный, горлохват, рвач, – характеризовал его “Сорбонин”. – Представляет себя ультрапатриотом и украинским националистом. Всегда очень остро выступал против евреев и коммунистов», писал доносы в гестапо, за что получил от немцев «чудесную меблированную квартиру», «наворовал много церковных ценностей», открыл магазин, «не брезговал методами шантажа». Третировал Потиенко угрозами выдачи его оккупантам как «агента НКВД»[170].

Разумеется, немало сведений поступало и от других источников, в том числе от известного разведчика Кондрата Полуведько[171], работавшего секретарем городской управы (погиб в застенках гестапо). Источник 1-го Управления НКВД – НКГБ УССР «Орион» предоставил 27 февраля 1943 г. обширную информацию на украинские националистические организации, характеристик примерно на 20 его активистов-галичан, «особенно проявивших себя во время фашистско-гитлеровского режима в Харькове», женщин-активисток «Союза украинок»[172]. Содержательные сведения об этноконфессиональной ситуации в оккупированном Харькове поступили от резидентур «Зайцева», «Щигрова» и «Никифорова», агента «КД» и других источников.

Однако нарком внутренних дел Украинской ССР В. Сергиенко в докладе в НКВД СССР от 3 апреля 1943 г. критично оценил уровень работы резидентур Харькова (проект доклада готовил С. Карин-Даниленко, контрразведчик с 1921 г., опытный участник оперативных комбинаций и игр). Выяснилось, что резидентуры были разбросаны по городу, бездействовали из-за плотного контрразведывательного режима оккупантов, потеряли тайники и склады, не имея средств к существованию. Погиб в гестапо вместе с двумя подчиненными наиболее опытный резидент «Покровский» (Николай Студентский, 1895 г. рождения), бывший военный инженер царской и колчаковской армии, с 1931 г. работавший по контрразведывательному делу «Академия» против попыток белой эмиграции (РОВС) создать в СССР террористическое подполье, совершал ходки в Румынию от имени «антисоветской организации»[173].

В целом, констатировал В. Сергиенко, положение с резидентурами «безотрадное». Они «ни в какой мере не оправдали возложенных на них задач», к освобождению Харькова «не обеспечили возможности вскрытия агентуры разведывательных органов противника несомненно оставленного там националистического подполья». Резидентуры формировали «наспех», «по шаблонам», без проверки преданности агентов, без индивидуального подхода, в результате чего агентура оказалась «неспособной глубоко проникать в разведывательные органы противника, антисоветские “политические группы” коллаборационистов».

Как серьезный просчет расценивалось непонимание важности создания агентурно-оперативных позиций непосредственно в националистическом движении, откуда уже рекрутировались кадры для органов оккупационной администрации. Было совершенно ясно, указывал Сергиенко, что в условиях войны «украинские националистические элементы являются основной силой, которая будет всемерно способствовать оккупантам и поставлять кадры для их учреждений», целесообразно было бы продвигать вызывающих у националистов доверие своих людей в «группу Доленко», что не было учтено при формировании резидентур[174].

На основании доклада В. Сергиенко С. Карин 9 апреля 1943 г. подготовил в Старобельске развернутую записку об опыте работы резидентур Харькова для НКГБ УССР[175]. Одной из основных стала рекомендация провести вербовки националистов в Киеве, Ровно, Львове. Общественные настроения меняются, писал ветеран «тайного фронта». Сказываются победы Красной армии, «колониальная политика» врага, то, что немцы нередко бросают при отступлении своих пособников, и те могут охотно пойти на вербовку чекистами в целях личного спасения.

Настроения «бывших людей»

Действительно, невозможно понять сотрудничество с оккупантами части клира и радикальной части национальной интеллигенции без учета их реальных настроений, во многом определяемых как репрессивным характером отношений к духовенству и социально априори неблагонадежным «бывшим людям», так и несовместимостью национального радикализма с советской моделью национально-федеративных отношений. Однако большая часть носителей обоснованных обид и разногласий с властью оказалась выше этих чувств и сплотилась вокруг государства в годину войны, что особенно ярко проявилось в патриотической позиции понесшей страшный физический урон Православной церкви.


Екатерина Миньковская – «Евгения» (публикуется впервые)


О понятном негативизме, неприятии советской власти частью националистически настроенной интеллигенции, ее готовности пойти на сотрудничество с любым внешним противником во имя «свержения большевизма» дают наглядное представление сообщения секретного сотрудника ОГПУ – НКВД с 1927 г. «Евгении» – Екатерины Миньковской[176]. Она имела возможность доверительно общаться с представителями «сливок» украинской творческой интеллигенции, включая активных участников государственного строительства и национального возрождения 1917–1920 гг. в Украине[177].

Поскольку «Евгению» иначе, как «суперагентом», не назовешь, приведем некоторые значащие факты из истории ее негласного сотрудничества с советской спецслужбой. Екатерина Евгеньевна Гончарова (по мужу – Миньковская) появилась на свет 27 октября 1902 г. в Харьковской губернии, откуда ее отец (руководящий сотрудник сахарных заводов) переехал на территорию нынешней Черкасской области. Как указывала сама агентесса в автобиографии, с 10 лет проживала в Киеве, училась в известной Ольгинской женской гимназии. В то время в Киеве среди национально сознательных гимназистов-украинцев образовалась неформальная организация «среднешкольников», составивших контингент учащихся двух украинских гимназий (Владимира Дурдуковского и гимназии имени Кирилло-Мефодиевского братства).

После распада Российской империи, с 1918 г., Екатерина продолжила обучение во 2-й украинской гимназии, где, по ее словам, витал дух Центральной рады, Директории, а старшеклассники сбегали добровольцами в армию Петлюры. Подбор учительских кадров также впечатляет – Александр Грушевский (брат председателя Центральной рады), Осип Гермайзе, Григорий Холодный, Николай Зеров и другие видные украинские гуманитарии и деятели искусств. Безусловно, она была способной ученицей – оперработники, кураторы из НКВД неизменно отмечали у нее прекрасное знание истории Украины, совершенное владение украинским и русским языками, она легко переводила стихи, оперы, сама имела поэтический дар (уже в 1931 г. закончила литературный факультет Киевского института профобразования – университета). Там же Катя Гончаренко подружилась с Клеопатрой Тимошенко, племянницей архиепископа-самосвята УАПЦ Георгия Жевченко. Под их влиянием она вступила в Фастове вместе с подругой в повстанческое антисоветское формирование атамана Юлиана Мордалевича[178].

Сам атаман, печально прославившийся кровавыми расправами и погромами, женился на Клеопатре. Правда, замечает Е. Миньковская, у него «почти в каждом селе имелась жена, где и прятался». Видимо, жуткие реалии гражданского противостояния и поведение вчерашних кумиров произвели на романтичную натуру Екатерины потрясающее впечатление: «Всякие любовные дела и интриги этих “горе-политических деятелей”, провал организации “Повстанком”, ссоры и трусость людей этих вселили во мне разочарование, потом критическое отношение… Это помогло мне возненавидеть всю эту группу торгующих своим национализмом людей».

В 1922 г. она вышла замуж за сына сельского дьякона Александра Миньковского, успевшего побывать учителем, участником национального движения, священником УАПЦ и регентом при Г. Жевченко. Трудно судить о мотивах поступка, но в 1923 г. Александр Захарович «инициативно» (как отмечали чекисты) предложил услуги органам ОГПУ и трудился на тайном фронте под псевдонимом «Нагорный» (в частности, по украинским автокефалам в 1920–1930-х гг.) до 1973 г., покуда позволяло здоровье. По словам контрразведчиков, имел значительные информационные возможности, поскольку «по общественному и служебному положению располагал обширными связями среди творческой интеллигенции республики, был известен украинской эмиграции и деятелям искусства за рубежом»[179].

Молодая супруга энергично помогала Александру, посвятившему ее в свои отношения с органами ГПУ, собирала «материалы» по украинским национал-патриотам. В 1927 г. и ее отношения со спецслужбой были оформлены – сотрудник Секретно-политического отдела (СПО) ГПУ УССР Гольдман первоначально присвоил ей псевдоним «Ольга». Затем секретная сотрудница перешла на связь к известному борцу с «украинским шовинизмом» Соломону Бруку, одному из основных инспираторов масштабных репрессивных дел конца 1920-х ‒ начала 1930-х гг. – «Союза освобождения Украины», «Украинского национального центра», «Украинской войсковой организации», «Польской войсковой организации» и др. Принадлежавший к ближнему окружению главы НКВД УССР Всеволода Балицкого помощник начальника СПО УГБ НКВД УССР С. Брук был арестован вслед за шефом и в феврале 1938 г. расстрелян.

К концу 1930-х гг. встречи с «Евгенией» проводил лично начальник СПО УГБ НВКД УССР Александр Яралянц (самого его расстреляли в 1940 г.). Агентессу, подчеркивал оперработник, отличали высокий культурный уровень, обширные связи среди интеллигенции «старой генерации», полное доверие и пиитет со стороны «националистической молодежи», видившей в ней «деятеля повстанкома». «Как агент очень хорошо воспитана, каждый свой шаг взвешивает с точки зрения конспирации, инициирует разработку комбинаций» совместно с мужем.

В личном деле «Евгении» перечислены основные оперативные разработки, в которых она сыграла активнейшую роль. Как отмечал в январе 1932 г. начальник отделения СПО Гольдман, она представляла собой «дельного, энергичного, преданного нам агента». «Особо ценной является работа “Евгении” по делу СВУ. Разрабатывая агентурные дела “Нашли” и “Инарак”, этот агент фактически дал дело СВУ». Все же вряд ли «Евгения» породила дело СВУ – видимо, кураторы нацелили способную и опытную уже агентессу на «выявление» заданной крамолы, тем более что национал-демократическая интеллигенция и недавние участники Украинской революции 1917–1920 гг. в беседах с ней, «бывшей подпольщицей», не скрывали своих резко антисоветских взглядов и наверняка – рассуждений о способах борьбы с ней.

На ее счету – десятки арестованных по разработкам и фабрикации дел «Союза украинской молодежи» (1928–1930 гг.), «Украинского Красного Креста» (1930–1937 гг.), «националистической группы Подгайного», «Группы украинских эсеров», «Группы галичан», «Группы эсперантистов», «русских монархистов». Супруги Миньковские по-прежнему трудились на тайной ниве совместно, что не мешало постоянно проверять их через других агентов по делу «Капелла», контроль почты и прослушивание телефона (источники НКВД были шокированы «махрово антисоветскими» высказываниями супругов, видимо, таким образом вызывавших жертвы на ответную откровенность). В 1940 г. новый «куратор», начальник отделения в Управлении контрразведки УГБ НКВД УССР Бриккер[180] планировал вывести ее за рубеж для внедрения в националистическое движение – к нему примыкал ее брат Владимир, ушедший с войсками УНР, в Чехословакии ставший инженером и супругом дочери сенатора, директора железной дороги.

Часть ее агентурных сообщений появилась по результатам общения с семьей деятеля Украинской революции 1917–1920 гг. Федора Матушевского – супругой Верой Александровной, сыновьями Василием и Борисом Матушевскими[181]. Говоря о настроениях национально-сознательной части украинской интеллигенции, «Евгения» в сообщении от 8 сентября 1937 г. писала: «Начиная с момента прихода на Украину советской власти и до сегодняшнего дня украинская контрреволюционная интеллигенция ни на минуту не оставляет мысли о перевороте, вернее о войне как преддверии переворота… Все они, кто к какой партии или организации не принадлежал бы, руководствуются кем-то издалека, может быть, и не для всех видимая рука направляет удар их в одно русло».

Источник перечисляет причины ненависти к «советам»: «А этот возмутительный голод в 1932 году, эти сотни тысяч трупов, на которых Сталин и его соратники построили эти колхозы. Весь мир содрогнулся от подобного варварства, и только у нас могли наблюдать происходящее. Этого народ не забудет, то есть он не должен забыть и в свое время сумеет отплатить за все свои муки и страдания». В сообщении от 28 сентября 1937 г. излагаются бытующие у части интеллигенции взгляды на «этническую» причину трагедии, уже в годы войны широко тиражируемые подконтрольной немцам «национальной» прессой: «На трупах и на крови украинского народа расцветают паразиты-евреи. Обратите внимание, за что, как не за народные деньги, все эти квартиры, машины, шикарные костюмы, крепдешины и курорты… Гои, хамы, мужики, хахлы – других слов у них для наших крестьян нет».

Возмущение у внушительного круга собеседников агентессы (Веры Матушевской и ее сыновей, Ольги Косач – сестры Леси Украинки, Коцюбинской, видимо – Ольги, дочери классика украинской литературы, академика-математика Михаила Кравчука, расстрелянного по ложному обвинению, родственников академика Михаила Грушевского, писателя Максима Рыльского, художника Кричевского) вызывала кампания по уничтожению храмов и памятников архитектуры: все они «в один голос кричат о варварстве большевиков, Михайловский монастырь, Аскольдова могила, Ирининская часовня… Фактически для большевиков никакой Украины не существует».

Особое место в мировоззрении поднадзорных занимала тема отмщения коммунистам. «Евгения» передает слова О. Косач от 1933 г.: «Они должны знать, как издеваются сейчас над украинским народом. Они должны знать, что борьба только начинается, и кто выйдет победителем – неизвестно». В сообщении от 31 июля 1938 г. приводятся соображения самой агентессы: «Все аресты и ссылки украинских националистов далеко не очистили общество от людей, способных на активные действия, они затаились и просачиваются на всех фронтах советского строительства, занимая определенное положение в научных кругах, на культурном фронте, в кооперации, среди работников сельского хозяйства».

Арестованная в июле 1937 г. Вера Матушевская, чьи сыновья были высланы из УССР по обвинению в участии в инспирированном ГПУ деле «Союза освобождения Украины», высказалась таким образом: «Мы должны сейчас сохранить их жизнеспособность. Украинцы терпеливы, но упрямы. Свое последнее слово они еще скажут». Будучи до революции земским врачом в Боярке под Киевом, участницей украинского социалистического движения, Вера Александровна в 1930-х гг. ездила по селам, среди своих единомышленников рассказывала о ходе коллективизации, «спрятанном оружии». Оказывалась вся возможная помощь вернувшимся из ссылок украинским интеллигентам, употреблялись «все усилия, все связи, чтобы эти люди остались в Киеве, или на Украине». Мать через «врага народа» П. Любченко помогла сыновьям получить паспорта, Кричевский – поступить в Архитектурный институт.

«Евгения» констатировала: «Это группа людей с явно выраженными фашистскими настроениями. Антиправительственные разговоры, анекдоты – это правило в их обществе. Жажда крови, месть, еврейские погромы, террористические акты – вот темы постоянных разговоров… Дурачье, говорит Василий Матушевский, убили Кирова, только руки запачкали и выдали себя, надо было начинать со Сталина». Отбывший три года ссылки Григорий Козак высказывался в духе: «бить, резать, уничтожать», это постоянные выражения его лексикона как «погромщика и антисемита». Ольга Косач высказывалась в пользу того, что «спасение для Украины – это оторваться от России. Никто не сможет так жестоко и немилосердно уничтожать украинский народ, как это делают большевики. Они уничтожают украинскую культуру»; Леся Украинка, по ее словам, тоже «была ярой националисткой». Некто Крупский критиковал Богдана Хмельницкого, «продавшего Украину Москве».

Грядущие изменения политической ситуации оппозиционеры связывали с войной в Европе: «Все они ожидают войну, приход немцев и отрыв Украины от России. Приближение военной опасности активизирует эту группу. Они уже сейчас думают, где и в каком виде им удобнее будет пристроиться во время войны, чтобы быть полезным “своїм”». Вера Матушевская в 1936 г. ездила в Крым, пешком ходила по татарским селам, интересовалась настроениями и отношением к советской власти. На ее квартире заседает «клуб»: «открытая агитация и вербовка людей, задача – работа среди молодежи, работа в школе, работа на селе среди крестьян», сбор матералов об «угнетении украинского народа большевиками». «Вы знаете, – говорила В. Матушевская, – как за границей хватаются за такие материалы». Борис Матушевский выражал симпатии к фашизму: «Фашизм – это борьба за национальное возрождение, борьба за чистоту науки, борьба против коммунистов, …он очистил Германию от паразитических настроений. Этого мы можем только желать, а народу так надоели “жидовские прихлебатели”».

Накопление подобной «сигнальной» информации о радикальных высказываниях, поступавшей от агентуры (нередко привлеченной к сотрудничеству во время пребывания под следствием, на основе зависимости и страха), в условиях нарастания военной опасности и начала Второй мировой войны для «активных антисоветчиков» и «украинских националистов» имело фатальные последствия. В первые дни войны (22–25 июня 1941 г.) лишь в Киеве арестовали до 800 проходивших по оперативным учетам «подозрительных и неблагонадежных» граждан.

В индустриальном Харькове 20–31 июля 1941 г. «в порядке реализации оперучетов по линии контрреволюционных элементов изъято» 53 человека, из которых 18 – по подозрению в шпионаже в пользу Германии, остальные же – как «украинские контрреволюционеры и церковно-монархические элементы». К 1 августа в Харькове и области арестовали 314 человек, из них 185 – по линии секретно-политического отдела УНКГБ, занимавшегося и религиозной сферой. Было, в частности, реализовано путем арестов агентурно-следственное дело «Националисты» на якобы существовавшую в областном центре «украинскую подпольную контрреволюционную организацию, ставившую целью восстание в момент “фашистской интервенции”»[182].

Мятущиеся «живые классики»

Идеологические взгляды и настроения той части национальной интеллигенции, которая участвовала в Украинской революции 1917–1920 гг., а затем претерпевала от репрессий и иных преследований, целиком понятны. Однако это не дает исчерпывающего представления о распространенности и корнях оппозиционных настроений, скрытой фронды коммунистической власти в среде украинских интеллектуалов. В этой связи целесообразно рассмотреть настроения тех представителей украинской интеллигенции, которые, по сути, еще при жизни получили статус «классиков», заняли солидное место в союзном и республиканском истеблишменте и были отмечены наивысшими наградами и званиями.

Весьма индикативным в этом отношении является фигура выдающегося кинорежиссера и кинодраматурга, кинодокументалиста, писателя Александра Петровича Довженко (1894–1956), чье имя в 1957 г. присвоили Киевской киностудии художественных фильмов. Творчество А. Довженко отмечено званием Народного артиста РСФСР, двумя Сталинскими премиями (Ленинская премия присуждена посмертно), орденами Ленина, Красного Знамени и Трудового Красного Знамени[183]. Известно об искреннем расположении к нему И. Сталина, «директивно» поручившего Довженко снять фильм «Щорс» (и постоянно «подправлявшего» ход работы над лентой), их длительном личном общении.

Сложный идейно-душевный мир мастера экрана демонстрируют агентурно-оперативные материалы дела-формуляра «Запорожец» ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ на А. Довженко[184]. В нем содержатся оперативные наработки 1928–1946 гг. При этом разработку режиссера вели органы госбезопасности как Украины, так и Союза ССР, поскольку тот длительное время работал и в Москве. Дело на А. Довженко велось с «окраской “украинская контрреволюция”», в 1930-х гг. его подозревали в участии в «украинском контрреволюционном националистическом подполье». Известно стало и о том, что он служил в армии Украинской Народной Республики, участвовал в составе отряда гайдамаков в штурме завода «Арсенал» в январе 1918 г. и подавлении прокоммунистического восстания его рабочих (о котором затем снял художественный фильм с противоположных идейных позиций). В конце 1919 г. житомирской ЧК приговаривался к «концлагерю до конца гражданской войны», однако благодаря заступничеству Украинской коммунистической партии («боротьбистов») был отпущен и сделал карьеру в советских структурах, побывал на дипломатической работе в Варшаве и Берлине (правда, по словам самого Довженко, это престижное бюрократическое поприще его не устраивало – он рассчитывал за границей «учиться рисованию»).

Режиссера плотно «освещала» многочисленная агентура, преимущественно из творческой среды и близкого профессионального окружения (включая «маршрутированных» из Москвы коллег), приятелей и друзей, а также его односельчанин – один из лидеров Украинской автокефальной православной церкви 1920-х гг. Василий Потиенко – конфидент ОГПУ – НКВД «Сорбонин». Среди негласных источников оказались личный друг – писатель «Уманский», приятель – харьковский художник «Стрела», композитор «Черный», писатель «Павленко», ученый «Философ», кинооператоры «Тимофеев» и «Самойлов», шофер «Алексин». Развернутые материалы давал конфидент «Охотник», по словам контрразведчиков, на завершающем этапе войны работавший над «информационными материалами о ползучем национализме в рядах украинской интеллигенции», используя свои качества «квалифицированного агента, занимающего видное положение в украинских литературных кругах» («Охотнику» даже предлагалось устроить личную встречу с секретарем ЦК КП(б)У Н. Хрущевым).

17 июня 1940 г. нарком внутренних дел СССР Л. Берия, ознакомившись с агентурными материалами на «Запорожца», приказал взять его в более активную агентурную разработку, применив также перлюстрацию его корреспонденции, наружное наблюдение, прослушивание телефонных каналов и другие «литерные мероприятия». Из Москвы по заданию НКВД СССР в Киев приезжали для участия в разработке представители киносреды «Гринвальд», «Альберт», «Верова», «Викторов», «Журналист». В середине 1940-х гг. к разработке «живого классика» был причастен и упоминавшийся полковник С. Карин-Даниленко. К «изучению» кинематографиста привлекался и суперагент советской спецслужбы Николай Глущенко («Художник», «Ярема»), в то время состоявший в негласном аппарате 4-го Управления НКГБ СССР[185].

Агентурные материалы, подчеркивая талант А. Довженко (равно как и крайне нездоровые, неприязненные и конкурентные отношения между представителями украинского советского творческого Олимпа), отмечают напряженное, часто депрессивное и неуравновешеное состояние духа творческого работника. Ему были присущи «страшное себялюбие, честолюбие, неуживчивость, болезненная обидчивость» (агент «Холмский», март 1931 г.). Режиссер много пил, страдал перепадами настроения, нередко впадал в истерическое состояние и плакал, опасался ареста. Сняв фильм «Щорс» и пользуясь расположением Сталина, вел себя по отношению к коллегам «грубо-деспотично» (агент «Тимофеев»). О воспеваемом им же рабочем классе отзывался как о «быдле», «скоте», интресующемся только «сном, едой, женой», мог рассказывать анекдоты о Сталине, лично уделявшем время для встречи с кинодраматургом.

Конфиденты сообщали, что Александр Петрович «резко осуждает всю систему советского воспитания – школу, комсомол, общественные организации, …цензуру в искусстве и “весь тон жизни”» (агент «Стрела», июль 1940 г.), догматику официальной идеологии, подчеркивает вынужденный характер работы над «Щорсом» по «прямому приказу Сталина», яростно и уничижительно критикует партийных и кинематографических чиновников, коллег-«трусов», воспевающих советскую действительность.

«Запорожец» во хмелю нередко допускал такое публичное поведение, которое стоило бы жизни его согражданам. Так, в сентябре 1936 г. в присутствии «Стрелы» Александр Петрович в состоянии сильного опьянения с балкона Дома творчества писателей в Ирпене «в резких и истерических тонах буквально кричал о своих недовольствах», ругал засилье «русских, грузин и евреев», заявлял – «украинской культуры нет», ее загнали в сферу «гопака и шаровар», возмущался тем, что «нация украинцы – изменник на изменнике» и т. п. Отмечалась и его подконтрольность супруге – актрисе Юлии Солнцевой[186].

Конфиденты подробно осветили убеждения и мировоззрение А. Довженко, тем более что он особо не таился, считая многих из них единомышленниками и товарищами. Источники, естественно, не подтверждали членства режиссера в «подполье», именуя его «теоретическим националистом» (агент «Федоров», сентябрь 1936 г.). Националистические настроения режиссера особо подчеркивались в докладной записке НКВД УССР в Москву от февраля 1941 г. «Об активизации антисоветской деятельности националистических элементов среди работников фронта науки и культуры на Украине».

Неоднократно отмечались этнические фобии режиссера. Агент «Альберт» передавал его высказывания (июль 1940 г.): «Русский народ внес в нынешнюю жизнь свои исторические чувства. Раньше искореняли староверов – теперь искореняют оппозицию. Раньше тупо молились – теперь так же тупо повторяют заученные слова из газет. Русский народ – полукровка, в нем татарская кровь, и мордовская… Кацапы, одним словом. Украинцы и добрее, и умнее, и интеллигентнее». «Украинский народ в своих исторических традициях опрятен и человеколюбив. А в традициях русского народа – грязь в быту, грязная матерщина и неуважение к старости» («Стрела», июль 1940 г.).

Довженко возмущала даже новая архитектура Москвы, которой он противопоставлял культурную Западную Украину, «чудесный, культурный и приятный город Черновцы». Довженко всячески хвалил высокий уровень жизни интеллигенции на Западе, заявляя: «а у нас все в серых бушлатах».

В донесениях источников отмечался ярый антисемитизм режиссера, уволившего даже гримера Нудмана за «еврейский тип» внешности. Агент «Ярема», неоднократно бывавший в гостях у Довженко в Москве в военные годы, был шокирован рядом ксенофобских суждений режиссера и его супруги (знавших, что «Ярема» женат на еврейке). Обласканный властью кинематографист критиковал немцев за «идиотскую политику» в оккупированной Украине, сожалея о том, что уступки украинцам в политической и национальной сферах привели бы к иному результату. Вернувшись из поездки в освобожденный Киев (декабрь 1943 г.), Довженко поднимал тему истребления гитлеровцами евреев, на что Ю. Солнцева заявила: «…И хорошо немцы сделали, что освободили нас от этой заразы». «Евреям доверять нельзя», – поддакивал Довженко.

Люди из окружения Довженко дали и определенное представление о его этноконфессиональных предпочтениях. Как доносил агент «Павленко», режиссер «болезненно любит украинскую старину, патриархальный быт украинского села, все, связанное с этим, и ненавидит все то, что этот его мир разрушает». Готов потратить рабочий день и вместо съемок повезти визави осмотреть понравившуюся ему сельскую хату. «Гибнет самобытность нации, – сокрушался он, – песня, одежда, язык, стираются национальные черты характера», приходит в упадок мораль. Содержал пасеку, высказывал желание купить в селе дом и переселиться туда.

А. Довженко резко критиковал политику государственного атеизма и преследования церкви, сокрушался по поводу «гибели» Киево-Печерской лавры, разрушения храмов и памятников старины. «Закрывая церкви на селах, – говорил он агенту “Павленко”, – советская власть убила в народе светлые чувства, а новым ничем не заменила».

Видимо, немалое влияние на мировоззрение режиссера оказал его отец, зажиточный крестьянин, член организации «хлеборобов» при гетмане П. Скоропадском (1918 г.), по словам В. Потиенко – «активный церковник». Как отмечалось в обзорах агентурных даных, Петр Довженко с 1920 г. примкнул к движению автокефалистов, вел в родной Соснице (Черниговщина) агитацию за присоединение к УАПЦ, встречался с митрополитом В. Липковским.

Не может не бросаться в глаза впечатляющее совпадение этнорелигиозных фобий в сознании видных представителей «официальной» украинской интеллигенции, в частности – известного писателя Юрия Яновского[187]. Весной 1946 г. МГБ УССР подготовило широкую справку «Об антисоветских националистических проявлениях в кругах ведущей украинской интеллигенции», вернувшейся в УССР после эвакуации, где приводились и зафиксированные агентурой высказывания писателя времен эвакуации в Уфе[188]. «Опять вылезает Россия, – убеждал собеседника Яновский в разгар войны, – опять вылезает вонючая, смрадная Россия. Пускай сдадут Москву, пускай немцы возьмут Москву, чтобы поняли, чтобы научились тому, чему не могли до сих пор научиться… Зачем говорите на этом противном русском языке… Сейчас начинается церковщина, это значит, что насаждают всюду русских попов, как пауков, и все это с чисто русской жестокостью…». Писатель считал «завышенным счетом» жертвы Холокоста, одновременно напоминая о гибели миллионов украинцев в 1930-е гг. Предсказывал, что «все население Западной Украины» вывезут в Сибирь, произведут «тщательную чистку» Левобережной Украины от местного населения, а взамен привезут людей «из матушки России».

В этом же документе приводятся националистические и «оскорбительные» высказывания именно о русском этносе таких знаковых фигур созданной «Советами» украинской национальной интеллигенции, членов ВКП(б), как видный архитектор Владимир Заболотный[189], писатель Андрей Малышко[190], искусствовед Лука Калиниченко[191]. Последний, в частности, пропагандировал утверждения о том, что «Киевская Русь – это Украина», она не является «колыбелью»» трех восточнославянских народов, и что уже в ту эпоху начал формироваться отдельный украинский народ.

Однако, несмотря на известные органам госбезопасности настроения А. Довженко, он продолжал пользоваться поддержкой властей (правда, резкую критику И. Сталина вызвал, как известно, сценарий его фильма «Украина в огне») и присущим сталинскому времени статусом «живого классика», одного из столпов новой украинской советской идентичности. Таким образом, именно традиционалистский протест против вытеснения индустриальной культурой и урбанизационными процессами, новой идеологией с ее интернационализмом, агрессивным безбожием лежал в основе идеологической оппозиционности нового сословия советской интеллигенции, вынужденной усмирять свой национализм, этнические фобии и чувство собственной избранности в интересах выживания и карьерного роста. Вместе с тем для этой социальной категории религиозные взгляды тесно переплетались с националистическими убеждениями, определенной ксенофобией, историко-культурным отторжением русского и ряда других этносов (фактически «русскость» сливалась с «советскостью» в их конфронтационном мировоззрении), идейно-политической оппозиционностью, что превращало их позицию в вероисповедальной области, скорее, в квазирелигиозный маркер враждебности «новому миру».

Реанимация расколов

Возвращаясь к конфессиональной ситуации периода войны, отметим, что оккупантами и их сообщниками распускались различные богоборческие слухи. Например, был запущен «информационный вирус» о том, что Иисус Христос на самом деле… был германцем, сыном римского центуриона Пантеры (германца по происхождению, попавшего в плен к римлянам и перешедшего на службу в легионы), а «жиды подменили имя».

Нельзя исключать, что разыгрывались и многоходовые комбинации по устранению чужими руками нелояльных к оккупантам и их «союзникам» по подрыву религиозной жизни. В документах НКГБ УССР говорится о том, что в руки Службы безопасности (СБ) ОУН (С. Бандеры) попал адресованный гестапо донос епископа Владимир-Волынского Автономной православной церкви Мануила (Михаила Тарнавского). В нем владыка якобы перечислял членов ОУН среди священников и церковного актива и заявлял: «Преданность немецкому правительству побуждает меня сообщить о злодеянии. Хотя я и являюсь украинцем, но должен быть преданным и честным по отношению к немецкому народу, который освободил нас от жидо-коммунистического ига»[192]. На основании этого письма, утверждали чекисты, Мануил был оуновцами ликвидирован.

Как известно, Мануил 11 мая 1942 г. в Андреевском соборе Киева был хиротонисан во епископа Белоцерковского, викария Киевско-Чигиринской епархии УАПЦ. Вскоре из-за возникших конфликтов с Поликарпом (Сикорским) решил вернуться в юрисдикцию Московского патриархата, принес покаяние митрополиту Алексию (Громадскому) в грехе раскола и 22 июля 1942 г. в Почаевской лавре был перерукоположен во епископа Владимир-Волынского. Обладая хорошими организаторскими способностями, владыка Мануил основал при Успенском соборе во Владимире-Волынском курсы для подготовки священников, диаконов и псаломщиков с 6-месячным сроком обучения. В начале августа 1943 г. к епископу Мануилу приехал епископ Переяславский УАПЦ Мстислав (Скрыпник), потребовавший вернуться к автокефалистам, в противном случае угрожал расправой.

В конце августа или в начале сентября 1943 г. епископ Мануил был похищен неизвестными людьми из своей резиденции при Успенском соборе во Владимире-Волынском и повешен СБ в лесу около Владимира-Волынского. Сообщение о казни архиерея по решению полевого суда и революционного трибунала ОУН за «измену украинскому народу» поместила на первой полосе подпольная газета политического отдела ОУН «До зброї». Ранее, 25 сентября 1943 г., Служба безопасности УПА сообщила, что 11 сентября Революционный трибунал УПА приговорил епископа Мануила к смертной казни через повешение. Сообщалось, что тот признал агентурное сотрудничество с НКВД до 1941 г. под псевдонимом «Гром», участие в разработке националистов, а также последующее сотрудничество с гестапо против «сознательных украинцев»[193].

Однако ряд современников указывал на то, что приписываемые владыке Мануилу письма составлены малограмотно, неуклюже и заметно отличаются от произведений этого эрудированного богослова и прекрасного стилиста. СБ ОУН и УПА широко практиковала пытки и иные «методы воздействия» на подследственных (что приводило к шпиономании и кровавым внутренним чисткам в самих ОУН и УПА, недаром будущий командующий УПА Василий Кук заявил – попади он «на станок» в СБ, то признал бы себя «абиссинским негусом»)[194]. Ясно и то, что на тот момент епископ Мануил явно мешал подконтрольным оккупантам псевдорелигиозным структурам, и визит Мстислава мог иметь роковые последствия.

Как сообщалось в записке об УАПЦ протоиерея М. Семенюка (28 апреля 1944 г.), к тому времени на Волыни были убиты членами ОУН (С. Бандеры) игумен Загаецкого монастыря Магистриан, протоиерей Кременецкого собора отец Феодор (Бркевич) и еще 9 православных священников[195].

Во время оккупации в Киеве появилась «Всеукраинская Церковная Рада» во главе с бывшим полковником армии Украинской Народной Республики (УНР) Николаем Рыбачуком[196], объединившая «националистические элементы». Сам Н. Рыбачук вошел в Украинскую национальную раду (в Раде состояло свыше 60 известных представителей украинской интеллигенции, среди которых было немало пострадавших от предвоенных репрессий). Сама Рада в ноябре 1941 г. выпустила ряд показательных программных документов, в которых шла речь и о намерении восстановить церковную жизнь Украины. Однако в тех исторических условиях неизбежными стали подчеркнутая лояльность и верноподданический тон в обращениях к тому же рейхскомиссару Э. Коху. Через него в Обращении рады выражалась «глубокая благодарность немецкому народу и Адольфу Гитлеру – вождю… великой Германии» за освобождение «героическими немецкими вооруженными силами» Украины, которая теперь займет «достойное место среди европейских народов». Победы Германии – это и победы Украины, писали лидеры Рады. Высказывалось стремление Рады принять участие в возрождении «разоренной евреями и русскими» страны. Подобные же тезисы излагались и в обращении к украинскому народу[197].

Прибывшие из Западной Украины в столицу епископ Никанор[198] и епископ Мстиславский (так в документе, вероятно, имеется в виду Мстислав (Скрипник)) образовали Киевскую епархию Украинской автокефальной православной церкви (УАПЦ)[199].

Как показал на допросах осужденный в июне 1952 г. к 25 годам лагерей бывший член «Всеукраинской церковной рады» Захарий Биденко, этот орган обратился к Э. Коху и на личном приеме у гауляйтера получил согласие на учреждение автокефальной церкви, регистрацию «старых» кадров УАПЦ и сбор церковной утвари и литературы. По предложению Коха, в богослужение ввели обязательное поминовение Гитлера по формуле «Вельмиповажного Фюрера й його лицарське військо». Верхушка УАПЦ неоднократно заявляла о полной лояльности к оккупантам[200].

Возникшая в 1921 г. УАПЦ, констатировали в присущей им стилистике документы госбезопасности, «объединяла в себе украинские националистические элементы, попов и мирян, формально ставила своей целью добиться полной независимости, то есть автокефалии Православной церкви на Украине, оторвав ее от влияния Московской патриархии», воспитывала верующих в антисоветском националистическом духе, среди клира УАПЦ – 95 % офицеров, повстанцев, членов бывших украинских некоммунистических партий[201]. Как отмечалось в директиве НКГБ УССР от 24 августа 1944 г. № 1618/с «О церковниках-автокефалистах», в период оккупации «самораспустившаяся» в 1930 г. УАПЦ (что произошло, подчеркивали чекисты, «в результате мероприятий наших органов») активизировала прозелитскую работу. «…Объединив в себе украинские националистические элементы, – говорилось в этом же документе, – попов и мирян, формально ставила себе целью добиться полной независимости, то есть автокефалии Православной церкви на Украине, оторвав ее от влияния Московской патриархии»[202].

Поликарп (Сикорский), ставший в феврале 1942 г. «Предстоятелем» Украинской автокефальной православной церкви, восстановленной на территории рейхскомиссариата Украина, негласно сотрудничал с немецкой спецслужбой[203]. Запрещенный в служении архиерей «высвятил» 16 «епископов» УАПЦ. Как отмечалось в документе НКГБ УССР, члены клира УАПЦ «в период оккупации… являлись наиболее активными профашистскими агитаторами и пособниками», поддерживали отношения с подпольем ОУН. «Таксой» за рукоположение во иерея у «самосвятов» считались 1000–2500 рублей[204].

Крайне неблаговидную роль сыграл в инспирации «автокефального» церковного раскола «епископ» Мстислав (Степан Скрипник, племянник и адъютант Главного атамана войск УНР Симона Петлюры[205]), на заре независимости Украины (в 1990–1993 гг.) успевший побывать «патриархом» УАПЦ и приложить руку к церковным настроениям на исторической родине[206]. С 1941 года, отмечали контрразведчики, он стал сотрудником одной из зондеркоманд (орган карательной политики), занимался спецпропагандой, став агентом гестапо, находился на связи у гауптштурмфюрера Губера[207].


Епископ Мстислав (Скрипник)


Как показывают информационные документы НКВД – НКГБ (только в ближайшем окружении иерархов автокефалов и автономистов работало 18 квалифицированных агентов советской спецслужбы[208]), там, где Мстислав появлялся в годы войны, он неизменно выступал глашатаем воли оккультно-сатанинского рейха, считавшего ликвидацию христианства одним из приоритетов идеологической деятельности. Феофил (Булдовский) говорил о Мстиславе: «О, это страшный человек. Это бандит в епископском клобуке. Он из тех, что могут убить, удавить человека, если он станет им препятствием… Епископ Мстислав – доверенное лицо гестапо и администратора Поликарпа Сикорского… В келейном разговоре с Мстиславом я с какой-то боязнью спросил его об унии с Римско-католической церковью. А он мне отвечает: “Уния? А почему бы и нет? Разве те, кто пошли на унию с Римом, что-либо потеряли? Пусть с чертом, лишь бы не с Москвой. Но об этом еще рано говорить…”»[209]. Показательно, что, несмотря на «советы» поставленного гитлеровцами бургомистром Харькова профессора Крамаренко, Булдовский наотрез отказался поминать в молитвах родоначальника УАПЦ Василия Липковского[210].

Полезные унтерменши

Впрочем, сами оккупанты в служебных документах давали УАПЦ «унтерменшей» довольно откровенную и циничную характеристику. Показателен в этом отношении подготовленный неизвестным гитлеровским чиновником в конце 1941 г. «Доклад по истории создания Украинской автокефальной церкви и с рекомендациями немецкому командованию о ее запрещении и поддержке Украинской автономной церкви». Автор оценивает УАПЦ как «один из очагов крайнего украинского национализма», «чисто политическую организацию, в которой собираются резкие украинские националисты, стремлением которых является превращение украинской церкви в орудие для их политических целей». Шла речь о курировании УАПЦ («служебной церкви на Украине») созданным оккупантами городским управлением. Прямо сообщалось, что автокефалия «не признана украинским народом», поскольку она «не правомочна» в каноническом отношении («народ называет украинских священников и епископов – самосвяты») и «находилась под покровительством большевиков», которые ее «поставили против православия, чтобы уничтожить последнее»[211].

Представители УАПЦ вошли в созданную немцами комиссию по эксгумации и исследованию жертв НКВД в Виннице, принимали участие в траурных и пропагандистских мероприятиях[212]. С весны 1943 г. Министерство пропаганды Германии развернуло кампанию по дискредитации советских властей, рассчитывая, в частности, на усложнение, путем создания соответствующего общественного мнения, сотрудничества с СССР ведущих стран Запада.

В Виннице начались раскопки мест захоронений (на ул. Подлесной и в других местах) расстрелянных НКВД граждан, оккупанты создали международную комиссию с участием медиков, юристов, журналистов, священнослужителей из 11 стран, союзных или оккупированных рейхом, и нейтральной Швеции. Возглавил комиссию назначенный Министерством пропаганды профессор Герхард Шрадер. С мая по 16 июня было извлечено из могил 509 трупов. 4–7 июня международная комиссия провела исследования тел, вынеся вывод о том, что они убиты выстрелом в затылок 5–6 лет назад. Показательно, что 18 июня в Берлин ушло донесение представителя рейхскомиссариата «Украина» фон Зауккена: «ожидаемое количество трупов 8–10 тысяч»! В 1944 г. в Берлине вышел сборник материалов, утверждавший, что жертвами «жидобольшевизма» в Виннице стало около 9,5 тыс. человек. По немецким данным, 679 тел идентифицировали. После восстановления советской власти все захоронения объявили местами погребения жертв гитлеровского террора.

В связи с этим представляет интерес выявленный авторами документ – спецсобщение 4-го Управления НКГБ УССР в НКГБ СССР от 10 марта 1944 г. Проведенное контрразведчиками расследование вопроса «о раскопках могил замученных органами НКВД» в Виннице показало, что в мае 1943 г. гестапо создало комиссию из сотрудничавших с оккупантами лиц. В частности, ее председателем стал агент гестапо, преподаватель географии пединститута и заместитель редактора газеты «Вінницькі вісті» Трембовецкий, членами – винницкий гебисткомиссар Моренфельд, начальник отдела здравоохранения Винницкого гебитскомиссариата, «украинский националист» Дорошенко (занимавшийся организацией отправки в Германию научно-преподавательских кадров), бургомистр Винницы и член ОУН (А. Мельника) Севастьянов, а также представитель УАПЦ отец Григорий. Фактическим руководителем комиссии (также изучавшей эксгумированные останки) стал сотрудничавший с гестапо сотрудник Министерства пропаганды Шмидт.

С первых же дней эксгумации, сообщили источники контрразведки, немцами запускались слухи о 15 тыс. жертв НКВД, хотя население скептически относилось к версии оккупантов, обращая внимание на несоответствие состояния тел погибших пятилетней давности погребения (участвовавших в раскопках военнопленных, отмечалось в документе, гитлеровцы расстреляли). Одновременно немцы практиковали перенесение останков из могилы в могилу для достижения информационного эффекта. Основным местом захоронения считалась могила по ул. Подлесной. Однако именно в полуподвальном тире по Подлесной, 1, оккупанты расстреляли несколько тысяч евреев. В пропагандистких мероприятиях активно участвовали не только приезжавшие в Винницу И. Геббельс, Г. Геринг и А. Розенберг, но и Поликарп (Сикорский), другие служители УАПЦ[213].

Полиция безопасности и СД в Киеве составила довольно нелицеприятные справки (июнь 1943 г.) на предводителей автокефалов. Администратор Киевской епархии УАПЦ Пантелеимон (Рудык) характеризовался как хитрый человек, легко пошедший до войны на сотрудничество с советской властью. Епископ Никанор (Абрамович) – «человек со слабым характером, легкомысленный, из-за чего несколько раз имел уголовные неприятности», «в политическом отношении безвреден». Епископ Белоцерковский Игорь (Губа) «маскируясь церковью, проводит свою политическую деятельность», «наружный вид больше похож на казака, чем на священника». Отмечалось, что у Мстислава (Скрипника) «единственная положительная сторона его личности состоит в том, что он враждебен к большевизму», «одна из хитрейших личностей украинского национального движения, который… хотел законспирировать свою деятельность через церковь»[214].

В Киеве областное Управление НКГБ (УНКГБ) ликвидировало «Администрацию УАПЦ», распространявшую свое влияние и на Полтавщину и использовавшую для маскировки при поиске неофитов название «Соборно-Апостольская церковь». Поскольку часть клира УАПЦ активно сотрудничала с подпольем ОУН и УПА, на землях Западной Украины контрразведывательные мероприятия по УАПЦ тесно связывались с антиповстанческими. В Волынской области УНКГБ «вскрыло» созданные УАПЦ совместно с ОУН «администрацию и благочиния УАПЦ».

В дальнейшем директива НКГБ УССР предписывала усилить агентурную разработку УАПЦ с одновременным проникновением в националистическое подполье, выявить актив УАПЦ, агентуру немецких спецслужб среди него. Признавалось, что сеть осведомителей среди автокефалов слаба, и тут еще предстоит основательно «потрудиться»[215].

После освобождения Украины от гитлеровцев практически весь «епископат» УАПЦ бежал в Германию, оставшиеся в Украине адепты либо покаялись, вернулись в лоно канонической Православной церкви, либо «заняли выжидательную позицию», либо «стали быстро перекрашиваться». Начались и оперативные мероприятия. По понятным причинам начинаются энергичная оперативная разработка «епископата» и клира УАПЦ, их розыск и задержание органами госбезопасности. В директиве НКГБ УССР начальникам УНКГБ областей от 30 октября 1943 г. внимание особо акцентировалось на том, что автокефалов «широко использовала ОУН… для насаждения оуновского подполья, в частности на селе». Предписывалось взять в агентурную разработку не только клириков УАПЦ, но и в целом всех прибывших из Западной Украины священников[216]. В условиях разворачивающегося масштабного противоборства с украинским националистическим движением и подконтрольной ОУН (С. Бандеры) УПА подобные формулировки автоматически переводили автокефалистов в разряд опасных политических противников.

Как отмечалось в информационном докладе уполномоченного Совета по делам РПЦ при Совнаркоме УССР П. Ходченко (к 1 июня 1944 г.), на то время автокефалисты не имели своего епископа, их формальным руководителем выступал митрофорный протоиерей Андреевской церкви Киева Редько («администратор УАПЦ», как он именовал себя). Патриарший экзарх Украины митрополит Иоанн не возражал против совершения богослужения на украинском языке, «где этого пожелают верующие». Учитывая лояльное отношение к себе, корпорация священников УАПЦ Украины во главе с Редько обратилась с рапортом через экзарха в Москву с прошением о воссоединении с канонической РПЦ[217].

Даже в эмиграции автокефалы продолжали оставаться одним из приоритетов оперативной деятельности советских спецслужб. 5 сентября 1952 г. вышло указание МГБ УССР № 44, предписавшее вести разработку «активных деятелей автокефальной церкви», родственников и близких связей епископата УАПЦ, выявлять их контакты с подпольем ОУН и антисоветской оппозицией в Украине. Архиереи УАПЦ, указывалось в ведомственном документе от 16 февраля 1954 г., «при материальной поддержке американской и английской разведок создали и возглавили на территории Франции, Англии, Германии, США» свои приходы и по заданию спецслужб США «проводят активную антисоветскую деятельность, пользуются американской и английской разведками для подрывной работы против Советского Союза»[218]. Шли документирование и накопление материалов по сотрудничеству УАПЦ с оккупантами.

Так, даже в середине 1950-х гг. КГБ УССР подготовил сводку о «бежавшем в Германию» главе Ровенской епархии автокефалов Платоне (Павле Артемюке), сотрудничавшем в годы войны с местным гебитскомиссариатом и СД[219]. Продуктивно работал по автокефалам завербованный на основе компрометирующих материалов (вероятно, служение на стороне оккупантов) в 1946 г. негласный помощник «Кардинал», по донесениям которого до 1951 г. было «реализовано» посредством арестов свыше десятка оперативных разработок на «националистов и церковников». Источник, сотрудничавший со спецслужбой до середины 1960-х гг., дал обширные сведения на священнослужителей, сотрудничавших с немцами, особенно Мстислава (Скрипника), а также о положении Украинской православной церкви в США и Канаде[220].

Осторожно применять репрессии

С началом изгнания оккупантов директивные документы госбезопасности сразу же внесли контрразведывательную работу в конфессиональной среде в число приоритетов оперативной деятельности восстанавливаемой сети органов НКВД – НКГБ. Уже 18 февраля 1942 г. в указаниях № 61 НКВД СССР «О задачах и постановке оперативно-чекистской работы» на освобожденной территории среди первоочередных задач восстановленным территориальным органам ведомства предписывалось:

• выявлять «состав церковных и сектантских организаций, возникших при немцах», выяснять характер их «вражеской работы» и использования оккупантами, а также брать на учет «местных жителей, проводников этих мероприятий»;

• арестовывать и проводить следственные действия по отношению к «руководителям и активистам церковно-сектантских организаций» (правда, проводить аресты священнослужителей и закрытие церквей запрещалось без согласования с 3-м (секретно-политическим) Управлением НКВД, в составе которого на тот момент действовало «антирелигиозное» подразделение);

• вести поиск среди участников религиозных общин «агентуры германских разведывательных и контрразведывательных органов», включая оставленную на оседание при отступлении;

• изучать формы и методы деятельности противника в религиозной сфере; через агентурно-осведомительный аппарат вести изучение настроений верующих, влияние на них немецкой конфессиональной политики в интересах «определения правильной линии» по отношению к открытым с разрешения оккупантов «церквям и сектантским молитвенным домам»;

• фиксировать, какие храмы были открыты с разрешения немцев, «как использовались церковь и сектанты в целях антисоветской пропаганды», а также выявлять, «какие случаи надругательства над церквями, служителями культа и религии имели место при немцах»[221].

В развитие упомянутого распорядительного документа 10 января 1943 г. контрразведка НКГБ УССР составила для областных УНКГБ «Инструкцию по работе в области религиозных группировок на освобожденной территории Украины». В ней давалась оценка последствиям деятельности оккупационной администрации и спецслужб в сфере вероисповеданий, отмечалось, что немцы «в целях политического влияния на население широко развили религиозное движение», открыв большое количество храмов, молитвенных домов и сектантских общин, «создали значительные кадры попов и проповедников» (сами формулировки свидетельствовали о том, что спецслужба по инерции богоборческой политики всякое расширение возможностей для богослужения рассматривала как негативное и инспирированное врагом явление). Давалась резкая оценка автокефальному движению, «во главе которого был поставлен руководящий центр, состоящий из послушной агентуры немецких властей и их разведывательных органов».

Определялись задачи оперативно-служебной деятельности по религиозной линии на освобожденных землях:

• учесть все действующие храмы, молитвенные дома и монастыри, служащих клириков;

• «рассматривать как оккупантов» и арестовать всех привезенных немцами из зарубежных стран и из Западной Украины представителей различных религиозных течений и сект;

• выявлять и обезвреживать агентуру спецслужб противника и активных пособников оккупантов из числа священнослужителей;

• восстановить связь с агентурой по церковной линии, изучить ее поведение во время оккупации для решения вопроса о дальнейшем ее оперативном использовании;

• особенно осторожно применять репрессии по отношению к тем священнослужителям, которые сотрудничали с оккупантами в силу вынужденных обстоятельств;

• в работе органов госбезопасности не оскорблять религиозные чувства верующих, возобновленные действующие храмы оставлять открытыми лишь в тех помещениях, которые были культовыми до их закрытия;

• добиваться, чтобы «попы были проверенными нашими агентами и руководство приходским советом находилось также в руках нашей агентуры»;

• представляющую интерес религиозную литературу и информацию по конфессиональным проблемам передавать в 3-е (секретно-политическое) Управление НКГБ УССР[222].

Соответствующие изменения были внесены в организационную структуру вторых Управлений-отделов (контрразведывательная работа) Союза ССР, союзных республик и областей воссозданного в апреле 1943 г. Наркомата госбезопасности. В указании № 7 главы НКГБ СССР от 27 мая 1943 г. говорилось, что функция «борьбы с антисоветским элементом» в религиозной сфере возлагается на четвертые подразделения контрразведывательных аппаратов с непосредственным подчинением их начальникам вторых Управлений-отделов. При этом определялся «подучетный элемент по линиям работы»:

• православные (включая обновленцев, автокефалистов, верных грузинской православной и армянско-григорианской церкви, старообрядцев), католики, лютеране;

• мусульмане, буддисты, иудеи и язычники;

• протестантские деноминации (евангелисты, баптисты, адвентисты, пятидесятники), секты хлыстов, молокан, толстовцы, «Истинно-Православная церковь», иоанниты и др.;

• различные теософские и мистические течения, масоны[223].

Изучение религиозной ситуации в Украине занимало не последнее место в профессиональной подготовке сотрудников госбезопасности. На занятиях в Большом зале известного здания на Короленко, 33 (ныне центральное здание СБУ на Владимирской, 33), ведущим лектором на тему «О религиозных группировках и задачах наших органов по борьбе с ними» выступал уже известный читателям «главный религиовед ГПУ» в 1920-х гг., будущий организатор «самороспуска» УГКЦ, заместитель начальника 4-го Управления НКГБ (зафронтовая разведывательно-диверсионная работа) Сергей Карин-Даниленко. Его же привлекали для чтения профильных лекций в Харьковской межкраевой школе НКГБ. Один из руководителей антирелигиозного подразделения НКГБ, И. Богданов, освещал тему «Борьба с антисоветским элементом среди церковников и сектантов, католиков и протестантов»[224].

Для перестройки оперативной деятельности спецслужбы в конфессиональной сфере в соответствии с кардинальным изменением курса церковно-государственных отношений ключевое значение имела директива республиканским и иным территориальным органам НКГБ главы ведомства, комиссара госбезопасности 1-го ранга Всеволода Меркулова от 22 сентября 1943 г. № 84 (с ней предписывалось ознакомить первых секретарей соответствующих комитетов партии). Документ оповещал руководителей-чекистов о состоявшемся архиерейском соборе и избрании Патриарха Московского и всея Руси, а также Синода РПЦ. Информировалось о конкретных решениях правительства и задачах органов НКГБ в «дальнейшей работе по церковникам». Ставились задачи:

• не препятствовать духовенству проводить в жизнь официальные решения по религиозным вопросам, рукополагать и перемещать священников;

• «обеспечить неослабное агентурное наблюдение за деятельностью епископов и остального духовенства Православной церкви, пресекая возможные попытки с их стороны превышения предоставленных им прав или использования этих прав в антисоветских целях»;

• «каждую вновь открывающуюся церковь обеспечивать проверенной агентурой из числа духовенства или церковного актива»;

• «до особых указаний НКГБ СССР не допускать распада обновленческой церкви и перехода обновленческого духовенства в ведение Московской патриархии», о чем проинструктировать агентуру «из числа руководящего состава духовенства»;

• «не допускать со стороны обновленцев каких-либо нападок или активных враждебных действий против сергиевской церкви»;

• усилить агентурную работу среди других конфессий, особенно нелегальных церковных организаций и групп[225].

Как подчеркивалось в упомянутой «Ориентировке о деятельности церковников на Украине в период оккупации и о положении их на освобожденной территории в настоящее время» от 2-го Управления НКГБ УССР, для находившихся на оккупированной территории православного клира и мирян огромное значение имели патриотическая позиция и обращения митрополита Сергия, экзарха Украины, митрополита Киевского и Галицкого Николая (Ярушевича), открытие (с разрешения властей) храмов в прифронтовой полосе.

Красноречиво свидетельствует о существенном потеплении в церковно-государственных отношениях распоряжение НКГБ УССР от 20 июня 1945 г. № 66/д. Московская патриархия, писал С. Савченко, создает во Львове, Луцке и Черновцах «православные миссионерские братства», ставящие «основной целью и первостепенной задачей борьбу с происками и влиянием Ватикана», «подрыв влияния католической церкви», миссионерскую и благотворительную деятельность, издание «церковно-патриотической литературы», «широкую агитационно-пропагандистскую работу против римо-католиков и униатов». Наркомат госбезопасности через аппараты уполномоченных Совета по делам РПЦ приступает к подбору лиц из числа «богословски подготовленных православных монахов, способных вести миссионерскую работу». Органы НКГБ обязывались подключиться к этой работе и до 25 июля подать на кандидатов в миссионеры справки во 2-е Управление НКГБ. Начальникам УНКГБ соответствующих западных областей УССР предписывалось внедрить в братства «проверенную агентуру, работающую по церковникам». К священнослужителям Римско-католической церкви и греко-католикам, препятствующим работе братств, надлежало применять меры профилактики и репрессирования[226].

Хотя качественный перелом в церковно-государственных отношениях и приближался, спецслужбы по-прежнему оставляли за собой право на жесткое регулирование религиозной жизни. На это, в частности, указывало письмо НКГБ УССР своим региональным органам от 18 июня 1943 г.: УНКГБ, говорилось в документе, не контролируют процесс открытия церквей, богослужение возобновляется «без учета оперативной необходимости». Нарком госбезопасности предписывал подчиненным «открывать церкви только после получения моей санкции», докладывая все материалы по религиозной линии во контрразведывательное Управление НКГБ[227].

Патриотическое служение

Однако религиозный подъем населения и патриотическая позиция церкви в годы военного лихолетья не могли уже быть не замеченными властями. Один лишь Местоблюститель Патриаршего престола митрополит Сергий за военные годы 24 раза выступил с архипастырскими обращениями гражданственно-патриотической направленности. Так, в январе 1942 г. он призвал духовенство поддержать партизанское движение и решительно осудил тех клириков и мирян, которые стали на путь коллаборационизма (несколько десятков священников наградили медалями «Партизану Отечественной войны»).

Священники РПЦ вели разведывательную работу, выступали связными партизан, а в отдельных случаях даже посредниками-парламентерами на переговорах о разоружении или нейтралитете – с местными жителями, сотрудниками низовой администрации, вспомогательной полиции, «казачьих» частей и подразделений РОА. Клир и церковный актив оказал немалую помощь народным мстителям продуктами, одеждой, канцтоварами для пропагандистской работы. Выразительную оценку значения содействия церкви дал начальник разведки, а затем комиссар партизанского соединения В. Бегми – Михаил Корчев. На совещании партийного актива Ровенской области (20 марта 1944 г.) он заявил: «Сейчас в селах авторитетной фигурой является священник и учитель. Там, где священник с партизанами, – село партизанское, где священник-националист, – село с националистами». Большая часть священников «пошла к партизанам», «духовенство всегда играло большую роль на селе». Благочинный Навроцкий и семь священников, приводил он пример, созвали митинг в честь партизан-освободителей.

При этом Навроцкий призвал людей перестать «сидеть на двух стульях, пора перейти на твердый русский стул, который преодолеет все, что стоит на его пути. Он призвал народ к борьбе против фашистов. Он проклинал украинских националистов как предателей своего народа, как помощников фашизма. Это имело большое значение, и не случайно этот район стал партизанским районом, таким районом, где мы… черпали лучшие кадры партизан, лучших связных, разведчиков, подрывников». Такой подход поддержал секретарь обкома Василий Бегма, подчеркнув, что клир «помагает поднимать славянские народы на борьбу с общим противником – фашизмом». Одновременно партфункционер предостерег от «опоры на священников», отверг предложения оказать помощь церкви в ремонте храмов, указал, что отношение к РПЦ «отстается таким, каким было по программе нашей партии и Конституции». На Волыни были и случаи активного сотрудничества с советскими партизанами и их «польскими» отрядами католических священников[228].

Следует упомянуть, что возможности спецслужб и партизанского движения целенаправленно использовались для донесения населению оккупированной и освобожденной территории Украины патриотических воззваний Православной церкви и других конфессий. 15 марта 1943 г., например, 3-е Управление НКВД УССР направило в УНКВД для переправки за линию фронта книгу «Правда о религии в России», сборник «Патриотические воззвания главы Православной церкви в СССР митрополита Сергия», «Обращения митрополита Киевского и Галицкого, экзарха Украины Николая», «Обращение Высшего совета евангельских христиан и баптистов», «Обращение старообрядческого архиепископа, Смиренного Иринарха» (по 100 экземпляров)[229].

После судьбоносных для православия решений о восстановлении патриаршества, удовлетворения ряда других потребностей, насущных для восстановления растерзанной церкви, стала меняться и атмосфера на оккупированных землях. «Различными путями, с удивительной быстротой церковники узнали о приеме председателем Совнаркома СССР тов. Сталиным делегации церковников, …о состоявшемся в Москве соборе епископов, об избрании митрополита Сергия патриархом Православной церкви в СССР, о широкой религиозно-патриотической деятельности Московской патриархии и о сборе церковными общинами на нужды Красной армии», – отмечали сотрудники НКГБ УССР в «Ориентировке о деятельности церковников на Украине в период оккупации…». На освобождаемых землях Украины активизировались церковная деятельность, служение благодарственных молебен, произнесение патриотических проповедей, сбор средств.

К марту 1944 г. в освобожденных областях УССР действовало 2113 приходов РПЦ (более всего в Полтавской – 326, в Киеве и области – 213), 7 мужских (до 100 насельников) и 12 женских (1020) монастырей. Совокупно на оккупированной территории УССР (по данным НКГБ) за период войны открылось около 6500 православных храмов и 45 монастырей. Со времени изгнания оккупантов на этих территориях церковь, по неполным данным, собрала в фонд обороны 2 693 686 рублей[230]. Всего же за годы Великой Отечественной войны православные Украины собрали в фонд обороны 45 млн рублей деньгами и натурпродуктами – из свыше 300 млн пожертвований фронту от РПЦ в целом[231].

Органы госбезопасности продолжали осуществлять неусыпный мониторинг положения в религиозной сфере, включая жизнедеятельность Православной церкви. Так, директива С. Савченко от 21 декабря 1943 г. № 852 предписывала УНКГБ давать сведения о монастырях, их насельниках и «притоке» лиц, желающих принять постриг[232]. Правда, знакомя органы НКГБ с уставными документами о деятельности Совета по делам РПЦ и Совета по делам религиозных культов при СНК СССР, ориентировка НКГБ УССР от 7 июля 1945 г. № 80 предписывала чекистам в оперативных мероприятиях «ограничиваться интересами разведывательной и контрразведывательной работы». Осуждалась практика использования местными органами института уполномоченных этих Советов для прикрытия оперативной деятельности, содержалось требование прекратить контроль за работой уполномоченных по делам религии, запрещалось в беседах с агентурой разглашать совмещение Г. Карповым должностей начальника подразделения НКГБ и председателя Совета по делам РПЦ[233].

Под впечатлением небывалого контраста между довоенной и новой моделями церковно-государственных отношений у части клира даже возникали эйфорические ожидания. Так, священник Русанов (Красный Луч, Ворошиловградская область) высказывал уверенность, что скоро церковь станет частью государства, в школах восстановят преподавание Закона Божьего[234].

Одновременно энергичную оперативную работу «по церковникам и сектантам» развернули и органы госбезопасности. Соответственно, руководство НКГБ УССР ставило перед оперативным составом при работе на освобожденной территории задачи приобретения целевой агентуры среди православного клира, «обеспечения агентурного влияния» в епископальных управлениях и благочиниях в соответствии с директивой НКГБ УССР № 610 г/б от 6 ноября 1943 г., выявления осевшей под «сенью церкви» агентуры спецслужб противника[235].

Даже учитывая склонность советских спецслужб к фабрикации дел против политически нелояльных граждан или по отношению к определенным категориям населения, априори считавшимся враждебными («бывшим людям», к каковым причисляли и духовенство), а также принимая во внимание размах вербовочной работы спецслужб противника, приходится признать определенную обоснованность в контрразведывательных мероприятиях в церковной сфере. Как отмечалось в докладной записке от 17 октября 1959 г. КГБ при СМ УССР на имя начальника Секретно-политического управления КГБ при СМ СССР (в 1957–1960 гг.) генерал-лейтенанта Евгения Питовранова (сына священника), после освобождения Украины главным направлением оперативной деятельности в религиозной сфере стало «выявление в этой среде агентуры немецких разведорганов».

Подчеркивалось, что в 1944–1954 гг. выявлено 4 резидентуры немецкой разведки, «действовавшей под руководством авторитетов Русской православной церкви в Луганской, Полтавской, Житомирской и Хмельницкой областях». В Одесской области обезврежена «церковная» резидентура румынской спецслужбы, в Винницкой, Волынской и Житомирской областях – «резидентура Ватикана» из 12 ксендзов. В этот же период разоблачено и осуждено свыше 100 агентов спецслужб агрессоров среди священнослужителей РПЦ, католической, греко-католической и Украинской автокефальной церквей[236].

Разумеется, нередки были случаи, когда основанием для репрессирования были проповеди «антисоветского содержания», призывы с амвона к сотрудничеству с врагом, что в то суровое время расценивалось как прямая государственная измена. Нелишним будет напомнить и о традиционной практике жестокого обращения с подследственными «попами», стремлении продемонстрировать результат, соответствующий политизированным установкам в оперативной работе. Приказ НКГБ СССР от 1 сентября 1945 г. № 00371 «О результатах проверки агентурно-оперативной и следственной деятельности органов НКГБ Украинской ССР» выявил порочную практику ведения дел и «извращенные методы следствия»[237].

Показательно, что в условиях «нового курса» Сталина в религиозной сфере аресты православного духовенства (равно как католических, так и лютеранских священнослужителей) теперь позволялись исключительно с санкции республиканского НКГБ и только при наличии проверенных компрометирующих материалов «об их сотрудничестве с немецко-румынскими разведкой, контрразведкой и полицейскими органами»[238]. Разумеется, аресты шли, однако за решетку попадали и те клирики, которые, увы, пошли на активное сотрудничество с принципиально христианоненавистническим и террористическим режимом «тысячелетнего рейха».

Так, священник житомирского кафедрального собора Михаил Обертович стал резидентом СД, имел на связи агентуру, которая использовалась по линии разработки антифашистского подполья. В Луганске резидентом гестапо стал благочинный города Анпилогов (бежавший с немцами). В частности, он и ряд священников, ставших агентами гестапо, содействовали нацистам в организации угона граждан на принудительные работы в Германию[239]. Как отмечалось в ориентировке НКГБ СССР от 28 апреля 1945 г. № 62, арестованный в 1944 г. агент гестапо, настоятель Михайловского монастыря в Киеве архимандрит Эразм (Довбенко), «предавал советских патриотов», в сотрудничестве с немецкими спецслужбами обвинялся настоятель Лебединско-Николаевского монастыря в Киевской области игумен Валентин. Ликвидированный в ноябре 1944 г. в Запорожской области скит укрывал дезертиров[240].

Среди арестованных – епископ Черниговский Симон (Иваницкий), проходивший как агент гестапо, и епископ Нежинский Панкратий (Гладков). Епископ Симон, в частности, стал печально известен как составитель специальной молитвы «За Германию, освободившую нашу родину»: «Спаси Господи великую державу германскую, правительство и воинство ее, даруй им победу на сопротивных и сохрани их крестом своим честным…». Епископ Панкратий, молясь о «даровании победы» рейху, в своих показаниях отмечал: «Я, не давая официальной подписки и обязательства работать в гестапо, на деле оказался их сотрудником»[241].

Отметим, что о епископе Панкратии имеются и иные суждения: «Ему как наместнику Свято-Успенской Почаевской лавры принадлежит немалая заслуга в проведении Архиерейского собора (18 августа 1941 г.), принявшего решение о соблюдении верности Московской патриархии, о сохранении Украинского экзархата при временном автономном управлении»[242]. Думается, взвешенную оценку деятельности владыки Панкратия (Василия Гладкова, 1892–1945 (?), обстоятельств и обоснованности его репрессирования можно дать лишь после комплексного изучения источников, включая следственное дело.

«Диким» приходам нарком С. Савченко посвятил отдельную директиву № 1328/с от 22 июля 1944 г. Ее стоит частично процитировать: «По имеющимся в НКГБ УССР сведениям, на территории областей Украины существуют “дикие” приходы, нелегальные монастыри и скиты Православной церкви, не подчиненные Московской патриархии и считающие себя “Истинно-Православной церковью” на том основании, что руководители патриархии “продались” советской власти». Указывалось, что в Харьковской области и в Донбассе распространение получили «подгорновцы», в Херсонской – «прокопиевцы», отказывающиеся от подчинения епископату РПЦ.

Наркомом ставилась задача органам НКГБ «через проверенную агентуру» выявлять и брать на учет подобные общины, активно вести их оперативную разработку. «Не затягивая» с агентурным изучением, «катакомбные» организации ликвидировать путем ареста их руководителей (с санкции НКГБ УССР) и актива из мирян, выявлять среди них агентуру немецких спецслужб, дезертиров, активных пособников оккупантов. При этом указывалось, что церкви и молитвенные дома закрывать не следует, «принимая меры к назначению в них наших агентов-священников», а «дикие» приходы – компрометировать перед верующими[243].

Несколько отвлекаясь, вспомним, что примерно в это же время вышла директива, строго указывавшая руководящему составу и оперативникам НКГБ на недопустимость присваивать разработкам, делам и псевдонимам агентов… «странные и оскорбительные» наименования. Разработка сионистов в Черновицкой области именовалась «Голубой воздух», в агентурном аппарате иных УНКГБ состояли негласные помощники или велись дела с псевдонимами «Бандит», «Гроб», «Петух», «Подошва», «Одесские подонки» и др., являвшимися воплощением невообразимой чекистской фантазии. Фигурантов оперативной разработки по сторонникам гетмана Павла Скоропадского в духе классового подхода обозвали «Дармоедами»[244].

«Пророки» и «Самодержцы» под колпаком НКГБ

В докладной записке от 18 декабря 1959 г. в ЦК Компартии Украины председатель КГБ республики (в 1954–1970 гг.) Виталий Никитченко подчеркивал, что в период оккупации оживились сектантские течения, «вероучение которых основывается на антисоветской платформе», – пятидесятники-сионисты, адвентисты-реформисты, свидетели Иеговы – ильинцы, а также Истинно-православная церковь, подгорновцы, иоанниты, иннокентьевцы, хлысты, мурашковцы и др.[245]

Уже в послевоенный период чекисты дали общую характеристику подобным течениям, во многом объясняющую, в контексте тогдашнего видения проблем безопасности государства, характер оперативных мероприятий по отношению к религиозному подполью: указанные группы «переросли в антисоветское подполье из религиозных формирований, построенных по специальной структуре, с наличием своих руководящих центров, нелегальных типографий, шифрами, институтами связников, курьеров и т. п.»[246].

Нелегальные псевдорелигиозные течения, прямо декларировавшие политическое неприятие «краснодраконовской власти», и в военные годы постоянно находились в поле зрения органов НКВД – НКГБ. К примеру, 14 марта 1943 г. вышла директива № 182/СН НКВД УССР областным УНКВД о противодействии «антисоветским» течениям «федоровцев» и «михайловцев». Сообщалось, что их общины, будучи разгромленными чекистами в конце 1940 – начале 1941 г., возродились на оккупированной территории, а часть участников «стала на путь предательства», занимая посты в немецкой полиции и административных органах (правда, иные сектанты проявили нелояльность по отношению к оккупантам и были ими отправлены в концлагерь в Миллерово (Ростовская область)). Ставились задачи по агентурной разработке адептов упомянутых течений[247].

В начале 1944 г. контрразведчики ликвидировали так называемую «церковно-монархическую организацию», действовавшую под видом ставропигиального монастыря под руководством архимандрита Михаила (Костюка). Себя Костюк именовал «самодержцем Всероссийским» и «Патриархом всея Руси». По делу арестовали 28 человек (в основном монахинь). Однако, как показало расследование, под видом монахов у Костюка скрывались активные коллаборационисты, удалось разоблачить нескольких оставленных «на оседание» агентов немецких спецслужб, а заодно и завербовать «ценную агентуру по церковникам», отмечал нарком госбезопасности Украины Сергей Савченко в директиве № 520/с от 23 марта 1944 г.[248]

Особое внимание чекисты обратили на катакомбную «Истинно-православную церковь», ликвидировав 13 ее групп в Киевской, Сталинской, Ворошиловградской, Запорожской областях со 178 участниками (всего численность верных ИПЦ в УССР оценивалась НКГБ примерно в 500 человек)[249]. Письмо НКГБ УССР от 14 февраля 1945 г. № 15/д обвиняло ИПЦ в том, что ее руководители «полностью перешли на службу немецким оккупантам», вели антигосударственную пропаганду и шли на сотрудничество с немецкими спецслужбами, в том числе выполняя их задания в тылу Красной армии[250].

Что же касается упомянутых «иоаннитов», то по ним также был нанесен «оперативный удар» – в рамках централизованной разработки НКГБ УССР «Остров» ликвидировано до 30 их групп, задержано примерно 250 участников, среди них установлены активные пособники оккупантов, а также лица, захватывавшие православные храмы[251]. 30 января 1945 г. НКГБ УССР направил начальникам УНКГБ ориентировку по этому «церковно-монархическому течению». В документе говорилось, что течение фанатичных почитателей Иоанна Кронштадтского возникло около 1885 г. После революции благодаря активистам хлыстовских организаций Петрову и Пустошкину появился нелегальный центр руководства иоаннитами, установивший затем связь с «белыми» эмигрантскими организациями в Париже, Харбине, Порт-Артуре. В Украине в 1918–1923 гг. для зашифровки своих общин они создали сельхозартели «Зерно», «Заря свободы» (в период коллективизации распущены, а их активисты арестованы).

Адепты течения разъехались по СССР, создавая нелегальные монастыри и домовые церкви. В 1940 г. в Сталинской, Ворошиловградской, Харьковской, Запорожской областях НКВД ликвидировал «антисоветское подполье» иоаннитов во главе с архимандритом Пищало. Во время оккупации, подчеркивал документ, иоанниты превратили свои молитвенные дома в «очаги профашистской агитации», их представители привлекались немцами для выполнения разведывательных и контрразведывательных задач, антиправительственной пропаганды. Авторитетам течения Михаилу Медведникову (Кременчуг) и Александру Агееву (Павлоград) удалось скрыться. Для дальнейшей оперативной разработки иоаннитов открывалось централизованное агентурное дело «Остров», по которому только в 1945–1947 гг. привлекли к уголовной ответственности свыше 50 адептов секты[252].

Этому же течению была посвящена ориентировка НКГБ УССР от 20 августа 1945 г. № 93. Отмечалось, что группы сектантов наиболее распространены в Сталинской, Ворошиловградской, Винницкой и Полтавской областях, в 1942 г. создан «Кубанский межкраевой центр» этого течения. Иоанниты стоят на монархических позициях, не признают советской власти, осуждают патриарха за нормализацию отношений с советской властью, ведут катакомбное служение, имеют «схроны»[253]. В УНКГБ по Ворошиловградской (Луганской) области завели групповое агентурное дело по иоаннитам[254] под названием «Компания царя» – лидер «иоаннитов» в этой области, Н. Сидоров, выдавал себя за царя Николая II, что не мешало ему сотрудничать с гитлеровской полицией безопасности и СД.

В годы войны на оккупированной территории Сумской, Полтавской, Запорожской, Кировоградской, Днепропетровской областей возрождалось и течение «подгорновцев» (иное название – «стефановцы»), крайне враждебно настроенное по отношению к «советам» и канонической РПЦ. Подгорновцы (подробнее о них пойдет речь в отдельном очерке) захватили 7 православных храмов, призывали молиться за победу немцев. Разработка «стефановцев» велась по централизованному делу НКГБ УССР «Халдеи», 15 активистов секты подвергли аресту. При этом контрразведка выявила факты сотрудничества ряда участников секты с гитлеровскими спецслужбами. Один из «церковных старост», Сергей Курочкин, например, был завербован гестапо и использовался по линии борьбы с партизанами, ряд выданных им патриотов был казнен оккупантами[255].

Оперативная работа советских спецслужб по ИПЦ и подгорновцам («церковно-монархическому подполью» по тогдашней классификации) будет нами подробнее рассмотрена ниже.

«Проповедники» от абвера

Уже 28 января 1944 г., задолго до полного освобождения Украины, вышла директива № 145/с НКГБ УССР всем региональным органам госбезопасности «О работе по сектантам». Подчеркивалось, что, по агентурным данным, А. Гитлер «в целях разобщения и обессиливания православных церковных организаций способствовал усилению сектантского движения», лично отдавал указания по насаждению разброда, настроений в религиозной жизни в СССР.

Оккупантами стимулировалась активность вышедших из подполья сект, в среде которых энергично приобреталась агентура разведорганов абвера, гестапо, румынских спецслужб (военной разведки Сервичул Сервис и контрразведки Сигуранца). Предписывалось взять на оперативный учет, в агентурную разработку все координационные и периферийные организации сект, их авторитетов и пасторов, указывалось на необходимость приобрести негласных помощников среди влиятельных фигур религиозных общин, выявить всех прибывших из Германии (где открывались специальные миссионерские курсы для сект на Востоке) и Западной Украины миссионеров[256].

Спецслужбы Германии прилагали усилия для распространения в Украине подконтрольных себе протестантских течений, тем более что с 1932 г. духовный центр евангелического движения переместился в Берлин. На оккупированных землях подбиралась способная молодежь на курсы в рейхе, где работал подконтрольный немецким властям «Славянский евангельско-баптистский союз», а в г. Аланс – «библейские курсы» для подготовки проповедников на территориии СССР. По заданию оккупантов часть протестантского актива призывала к сотрудничеству с гитлеровцами, агитировала за переезд на работы в Германию.

В г. Лодзь (Польша) для работы на украинских землях оккупанты создали «центр» баптистов[257] для объединения различных течений в единое, под эгидой Берлина. Как писал пресвитеру-баптисту, руководителю этого течения в Харькове Каплиенко[258], один из руководителей Лодзинского центра Гутма, «немецкая власть хочет объединения всех верующих баптистов, евангелистов и адвентистов в единую Христову церковь». В средине 1942 г. под оперативным контролем спецслужб оккупантов в Пятихатском районе Днепропетровской области прошел Всеукраинский съезд, сформировавший Всеукраинский союз христиан евангелической веры, были созданы и областные центры этого союза, стремившиеся к объединению с общинами баптистов[259].

По данным органов госбезопасности, за период оккупации в УССР легализовалось и возобновило дятельность до 4200 общин различных протестантских течений[260]. Известно, например, что к 1940 г. в УССР оставалось 426 домов молитвы евангельских христиан и баптистов, а в 1942 г. они располагали уже 2778 культовыми объектами, которые посещало свыше 98 тыс. верующих[261].

Среди «антисектантских» мероприятий контрразведки можно назвать централизованное дело «Пророки» на пресвитерско-проповеднический актив трясунов-пятидесятников, с 1930 г. существовавших на нелегальном положении и воссоздавших «Всеукраинскую коллегию епископов», открытую периферийную структуру с разрешения оккупантов (было выявлено свыше 120 общин с 4000 участниками, арестовано 30 активистов)[262].

С 1945 г. легально зарегистрировавшаяся часть баптистов приняла «пятидесятников» в свою структуру, дабы те избежали арестов. Правда, не признавшие власти евангельские христиане стали фигурантами заведенного на них НКГБ в декабре 1944 г. дела «Ожившие» (на актив баптистов-нелегалов во главе с киевским пресвитером Петром Метелицей)[263].

Отдельная ориентировка 2-го Управления НКГБ начальникам УНКГБ от 2 марта 1944 г. посвящалась течению евангельских христиан и баптистов. Они, говорилось в документе, во время оккупации активизировали работу, создали областные, окружные и районные советы. Из Германии прибыли специально обученные в семинарии «Свет Востока» проповедники и миссионеры (среди которых было немало агентов спецслужб). Они открывали на оккупированных землях Украины дома молитвы, выдвигали своих представителей на руководящие посты в местном самоуправлении. Упоминалось, в частности, о большой группе миссионеров Казакевича и Каминского, действовавших среди евангелистов Донбасса. Ориентировка указывала на необходимость роспуска созданных немцами «органов самоуправления», розыска «сектантского актива», сотрудничавшего с противником, приобретения квалифицированной агентуры с целью осведомления и разложения этих конфессиональных общин изнутри[264]. Директива НКГБ СССР № 25 от 21 февраля 1944 г. ориентировала на пресечение агентурным путем попыток сектантских авторитетов массово открывать молитвенные дома и регистрировать общины[265].

Большое значение придавалось разработке течения адвентистов 7-го дня (АСД) и особенно – отколовшихся от него «адвентистов-реформистов» (не признавших, в частности, и решений съездов АСД в части поступления на воинскую службу в период войны). Как установила контрразведка, на оккупированной территории «реформисты» активно сотрудничали с противником, их использовали для спецпропаганды, разведывательной и контрразведывательной работы. Активисты киевской общины Яков и Владимир Рейнеры (сыновья расстрелянного в 1937 г. авторитета АСД) добровольно пошли на сотрудничество с гестапо, вели агитацию за лояльность оккупантам. Руководитель АСД в Донбассе Федор Гладков отдал сына на службу в немецкие карательные органы, распространял антисоветские листовки. По АСД и «реформистам» НКГБ УССР завел централизованное агентурное дело «Оракул». Предусматривалось устанавливать нелегальные молитвенные дома, вербовать агентуру из среды АСД (прежде всего среди руководителей их общин, проповедников, закончивших курсы в Германии), выявлять скрытые связи общин АСД Украины с единоверцами других союзных республик[266].

УНКГБ по Житомирской области в феврале 1945 г. реализовало дело «Михайловцы» на секту «Михаила Архангела» – ее «гуру» Михаил Кокитько именовал себя то «белым царем», то «Михаилом Архангелом», а супруга – «царицей Александрой». Они же объявили «крестовый поход» против советской власти. Винницкие чекисты по делу «Мракобесы» в январе 1945 г. «накрыли» секту «еноховцев» Анастасии Васильевой, открыто называвшей немцев «ангелами-спасителями»[267].

На оперативном контроле находились и мистические группы, которым НКГБ СССР посвятил директиву № 26 от 21 февраля 1944 г. В ней шла речь о попытках «враждебных элементов» создать «антисоветские мистические группировки». Утверждалось, что группы мистиков-антропософов в СССР были связаны с немецкой разведкой, кружки теософов подпали под влияние Великобритании. Резидент немецкой разведки поэт Горский-Горностаев (арестованный в 1943 г.) создал в Москве секту «федоровцев» в честь поэта-символиста Федорова, мистик С. Готовцев создал «Христианский союз молодежи»[268].

Наконец, в число приоритетов противодействия «враждебным сектам» вошло подполье «Свидетелей Иеговы» (СИ, в послевоенный период доставлявшее наибольшее беспокойство спецслужбе разветвленной конспиративной сетью и прямым подчинением своему центру в США, куда стекалась собранная в СССР информация политического и военного характера). В ориентировке НКГБ УССР от 31 августа 1945 г. № 109/д признавалась «значительная активизация враждебной деятельности» иеговистов. Анализ предыстории этого течения свидетельствовал о квалификационном росте «чекистов-религиоведов»: говорилось, что секта «иудействующих христиан» (будущих иеговистов-ильинцев) во главе с бывшим штабс-капитаном Ильиным появилась на Урале еще в 1846 г., основой вероучения стала книга Ильина «Сионская весть». На Украине в составе Российской империи общины СИ начали распространяться с 1908 г., появившись на Винничине, в Донбассе, на территории современных Одесской, Днепропетровской, Харьковской и Киевской областей. Революцию 1917 г. адепты СИ встретили враждебно, как «сатанинскую». Имели связи с зарубежными центрами и руководящими звеньями в Ташкенте и Чимкенте. Подполье СИ в 1938–1939 гг. было ликвидировано НКВД в Харьковской, Сталинской, Днепропетровской, Одесской областях, Молдавской АССР в составе УССР, при этом изъяли значительный объем иеговистской литературы.

Активизировавшись и легализовавшись во время войны, течение СИ заняло откровенно оппозиционное положение: адепты секты вели прогитлеровскую агитацию, распускали слухи о неминуемом поражении Красной армии. После освобождения Украины вновь ушли в подполье, отказывались служить в армии, сотрудничать с властью, получать паспорта, работать в колхозах, подписываться на госзаймы и т. д. Их общины действовали конспиративно, имели достаточно типографской техники, пропагандировали повстанчество и вредительство в экономике. Для оперативной разработки иеговистов НКГБ УССР завел тогда же централизованное агентурное дело «Завет»[269].

Кровавые жертвы

В целом спецслужба сразу же по освобождении значительной части Украины приступила к активным мероприятиям по корректированию конфессиональной ситуации и управлению положением в различных религиозных течениях. В этом отношении показательна директива НКГБ УССР от 13 марта 1944 г. № 943/2. Ею органам НКГБ предписывалось «распустить» созданные при оккупации территориальные центры различных протестантских течений. Одновременно выдвигалось требование подбора из состава «проверенной агентуры по сектантам» (прежде всего евангельским христианам и баптистам) кандидатур для уполномоченных по делам религии с целью их согласованного выдвижения на руководящие посты в общинах[270].

В Ровенской области контрразведчики ликвидировали общину (87 человек) изуверской секты «мурашковцев» («сионистов»). Их лидер Г. Ласкевич («апостол», «пророк Илья») и его фанатичные подручные («12 апостолов») подвергали своих адептов пыткам (вырезание кусочков кожи – «божья печать»), калечили их психически[271]. На особенностях этой секты стоит остановиться подробнее для лучшего представления о том, что ждало религиозное пространство Украины в русле «вероисповедальной» политики рейха.


Первый случай изуверского обряда «снятия печатей» у секты «мурашковцев»


Основатель течения Иван Мурашко родился в 1891 г. в с. Размерки в южной Белоруссии в семье крестьянина. В 1915 г. отправился на заработки в США, где стал адептом баптизма, но с 1919 г. познал «пробуждение» и стал дрейфовать к харизматическим течениям. Вернувшись на родину (территория Полесского воеводства тогдашней Польши) с 1926 г. стал изъявлять стремление к проповеднической деятельности. Примерно с 1931 г. Иван приступил к созданию своеобразной экстатическо-тоталитарной секты, объявив себя «Ильей-пророком», «ангелом Завета и отцом Сиона». Тогда же сошелся с матерью шести детей, баптисткой Ольгой Мурашко, ставшей «пророчицей». Из числа первых адептов были выдвинуты «12 апостолов». Формируется изуверский культ «кровавой жертвы», без которой миру грозит погибель. Первую жертву принесла сама О. Кирильчук – в присутствии «учеников» ей нанесли 13 ран. В дальнейшем практиковалось прилюдное «снятие печатей» (срезание кусочков кожи, вырезание крестов на теле) и сбор жертвенной крови – она играла ключевую роль в диких обрядах мурашковцев (смешав с вином, ею же «причащались»). В декабре 1934 г. на съезде происходит окончательное оформление секты (собралось около 80 адептов) и принятие катехизиса мурашковцев – «Сионского статута», который пытались зарегистрировать в Министерстве вероисповеданий Польши.


«Мать» секты «мурашковцев» Ольга Кирильчук с вырезанными на коже крестами


«Вероучение секты, допускающее прямое общение с духами, порождает соответствующие обряды, – пишут сектоведы. – Мурашковцы, подобно пятидесятникам, признают крещение Духом Святым. Признаком Божьей Благодати они считают “говорение на иноязыках”… Мурашковцы, чтобы усилить религиозный экстаз, быстрее достичь озарения Духом Святым, во время молитвенных собраний устраивают пляски… Они становятся в круг, напевают определенные мелодии, подражая оркестру. Вроде звуков “тур-бам, тур, бам, бари-бари, бам, ром, ба-ри-бам, господи, Христос, забери меня с собой” и т. д. Они берутся за плечи и в такт “музыке” сначала медленно, а затем все быстрее раскачиваются, приплясывая, ходят по кругу. Темп ускоряется. Затем начинают прыгать, вертеться, кричать, пока в изнеможении не падают в обморок. Мурашковцев за их танцы называли еще сионистами-скакунами». Для изнеможения и повышения внушаемости адептам навязывали многочисленные «посты»[272].

Под влиянием «проповедей» Мурашко в 1936 г. свыше 100 крестьянских семей со скарбом двинулись из Белоруссии под украинские Сарны (нынешняя Ровенская область), где на 200 га земли приступили с строительству «Нового Иерусалима» и к ожиданию прихода Сиона. В казарме (бывшей конюшне) люди антисанитарно жили буквально вповалку, начались болезни, повальная чесотка (объявленная «пророком» «богоугодной»), пошла детская смертность. При этом Мурашко и Кирильчук проживали отдельно, в комфортном доме с прислугой – «дворце Сиона». Практиковались поборы натурпродуктами, одеждой на «жертвенник», устроенный Мурашко.

Адептам секты запрещались общественная жизнь, служба в армии, браки вне своего круга. Следует сказать, что польская полиция быстро отреагировала на деяния «пророка». В 1935 г. он и Кирильчук были арестованы. Еще в 1934 г. Мурашко и Кирильчук прошли стационарную психиатрическую экспертизу и медицинское обследование. У «пророчицы» эксперты констатировали истерические состояния, «истерическую дегенерацию» с впадением в обморочное состояние, реатроактивную амнезию. Помимо штрафа, ее приговорили к 6 месяцам заключения с отсрочкой исполнения наказания.

Мурашко, пришли к выводу врачи, физически здоров, имеет «сильный интеллект и высокие умственные способности», эрудирован. При этом страдает параноей, систематическим бредовым состоянием, отличается чувством собственной «сверхценности», эгоцентричен, все подгоняет под свои главные идеи, хорошо адаптируется в социальных условиях.

Побыв под наблюдением полиции, весной 1938 г. И. Мурашко и О. Кирильчук присвоили кассу секты и бежали в Аргентину, «Новый Иерусалим» перестал существовать. Активность тоталитарной секты возродилась в период оккупации (после «совещания» осенью 1941 г.), ведь создатели «нового порядка» делали все необходимое для насаждения деструктивных духовных явлений. После изгнания оккупантов мурашковцы отказывались от воинской службы, дезертировали, за что ряд их «апостолов» и адептов получил 10 лет лагерей. В январе 1945 г. Григорий Ласкевич пытался зарегистрировать общины мурашковцев, насчитывавших до 100 участников.

До 1947 г. остатки мурашковцев состояли в евангельских христианах-баптистах. Однако присущие подобным течениям крайняя гордыня и прелесть духовная привели к тому, что уже в 1947 г. некая Прасковья Шупеник («Сарра») объявила себя руководителем групп мурашковцев Западных Украины и Белоруссии. В следующем же году появилась «мать славы» Любовь Ушенко (бывшая католичка, взявшая под опеку детей О. Кирильчук), объявившая «второй зов» в ряды секты и призывавшая завершить дело И. Мурашко по «строительству царства Христова». Соответственно, возобновились оперативная разработка и аресты адептов секты[273].

В годы войны произошло «возрождение» и своеборазного течения «малеванцев», попавших в разработку органов госбезопасности. В свое время Кондратий Малеванный в Тараще Киевской губернии провозгласил себя «Христом». Под его влиянием жители окрестных сел распродавали дома и имущество в ожидании Страшного суда, собирались толпами, впадали в экстатическое состояние, пребывали в радостно-возбужденном положении. В 1892 г. выдающийся психотерапевт и психиатр академик В.М. Бехтерев описал психическое состояние основателя секты в статье «Параноик Малеванный как виновник своеобразной психопатической эпидемии». Вышла и книга профессора И. Сикорского «Психопатическая эпидемия 1892 года в Киевской губернии», где описывалось состояние «ненормального молитвенного экстаза» малеванцев – они кричали, падали, «словно сраженные», радовались и жалобно плакали, били себя, до исступления танцевали и т. п.

Спецслужба вынуждена была, совместно с органами внутренних дел, принимать меры к пресечению деятельности откровенно деструктивных сект, прямо несших угрозу здоровью и жизни людей. Среди них – «скопцы» (практиковавшие кастрацию), обряд погребения заживо встречался у «иннокентьевцев-татунистов», в подобных же сектах распространялось доведение до самоубийства, жертвоприношения, запрет на брак и пользование общегражданскими документами[274].

Жесткое время – суровые нравы

В годы войны закономерно произошла активизация так называемого «религиозного подполья». Впрочем, следует учитывать (не оправдывая сотрудничества с агрессором), что сама довоенная политика властей и свирепые репрессии против церкви создавали предпосылки для перехода ряда представителей клира (в том числе временного) на сторону врага. Не зря ряд исследователей считают сотрудничество части советских граждан с оккупантом «последним актом Гражданской войны 1917–1920 гг.». Разумеется, присутствовали и мотивы мести со стороны безвинно пострадавших в предвоенный период при форсированном построении «мобилизационного социализма». Среди разоблаченной агентуры немецких спецслужб, отмечали документы органов госбезопасности, оказалось немало детей «репрессированных врагов народа», которых целенаправленно старались привлечь к сотрудничеству разведорганы агрессора. Существовали даже организации старшеклассников, потерявших близких в жерновах «большого террора», которые стремились поквитаться с обидчиками… путем уничтожения портретов и бюстов «вождей»[275].

Что же касается участников «церковного подполья», актива различных катакомбных или псевдоправославных течений, то документы НКВД – НКГБ четко указывают на преобладание среди них раскулаченных, зажиточных крестьян, членов украинских национал-демократических партий, участников национально-государственного строительства 1917–1920 гг., антикоммунистического повстанчества 1920-х и начала 1930-х гг., для которых религиозная фронда стала одной из форм «антисоветской работы монархического характера».

Справедливости ради отметим, что активно сотрудничали с оккупантами и отдельные представители аппарата правящей партии большевиков, советской власти и комсомольских органов. Отмечены случаи инициативного предательства руководителей, оставленных при отступлении РККА групп коммунистического подполья. Как сообщали органы НКГБ УССР, на оккупированной территории «часть бывших коммунистов и комсомольцев стала на путь заискивания и выслуживания перед немцами».

Только на Киевщине среди арестованных агентов и пособников врага оказались 62 члена партии и 91 комсомолец[276]. Глава НКГБ УССР С. Савченко в директиве № 2534/с от 21 декабря 1944 г. потребовал усилить оперативную разработку членов ВКП(б) и комсомольских активистов, которые добровольно явились на регистрацию в оккупационную администрацию, пошли на вербовку немецкими спецслужбами и использовались противником для создания лжепартизанских отрядов-«приманок» и внедрения в антифашистское подполье, сотрудничали с абвером, зондерштабом «Р» (органом антипартизанской борьбы и провокаций), румынской контрразведкой Сигуранцей[277].

Стоит подчеркнуть, что оперативно-розыскные мероприятия на освобожденной территории 1943–1945 гг., включая работу по «церковной линии», прежде всего направлялись на выявление агентуры вражеских спецслужб и активных пособников оккупантов, что, согласимся, было целиком оправдано – учитывая и соображения законного возмездия за содеянное, и необходимость обезвреживания серьезных агентурных (разведывательно-диверсионных) позиций, созданных спецслужбами Германии, Румынии и Венгрии перед отступлением. Известно, что, отходя на Запад, противник оставил в Украине до 200 резидентур (2500 подготовленных шпионов, диверсантов, террористов). Всего же в 1943–1945 гг. органы госбезопасности арестовали в Украине по делам «религиозной окраски» 875 человек, ликвидировали 87 религиозных групп и общин[278].

Нельзя не учитывать задач и атмосферы ожесточенного противоборства с еще не сломленным противником и невиданных злодеяний, совершенных оккупантами. Уже предварительное расследование показало, что на той же Киевщине агрессоры уничтожили свыше 100 тыс. мирных граждан, более 121 тыс. угнали на каторжные работы. В психиатрической больнице имени Павлова в душегубках умертвили 485 беззащитных «убогих», врачей, пытавшихся заступиться за несчастных, – и несть числа таким примерам сатанинской жестокости тех, кого наши предки остановили на марше к «тысячелетнему рейху».

Даже «бескровные» формы сотрудничества с врагом в таких условиях карались весьма сурово, а сами правоохранительные органы и спецслужбы не только действовали в экстремальных условиях бескомпромиссного противостояния с претендентами на мировое господство, но и только что вышли из полосы всеобщего беззакония и кровавых, сфабрикованных компаний по борьбе с «врагами народа». Директива НКГБ УССР № 1075 от 21 июня 1944 г. предписывала вести агентурно-оперативную работу для выявления антисоветских элементов… среди инвалидов Великой Отечественной войны![279] Разумеется, жестко карали и военных преступников. В феврале же 1946 г. на нынешней площади Независимости публично повесили 12 немецких военнослужащих и чиновников – организаторов и исполнителей террора против мирного населения.

Деятельность органов госбезопасности по отношению к религиозным объединениям может быть понята только в контексте того сложного времени, драматических обстоятельств Великой Отечественной войны. По слову Святейшего Патриарха Кирилла, «мы должны делать разумные выводы из исторических событий. Никогда нельзя поверхностно оценивать то, что произошло в прошлом. Нужно всегда стремиться видеть руку Божию и в хорошем, и в плохом, помня, что суд Божий совершается над нами в каждый момент времени. Дай Бог, чтобы эта острота духовного зрения не притуплялась в нашем народе, чтобы мы сторонились греха, зла, неправды и помнили: какой бы силой ни поддерживались это зло и этот грех – будь то сила экономической власти, сила средств массовой информации, сила средств, убеждающих человека, – вся эта сила ничто пред лицом Божиим»[280].

Победа над нацизмом и победа над атеизмом, подчеркивают иерархи Православной церкви, пришли одновременно. Проблема деятельности спецслужб в религиозной сфере в военные годы требует глубокого изучения на основе тщательного, перекрестного использования источников, хотя методы науки всегда будут относительны и поверхностны перед Промыслом Божиим. Разве не впечатляет резкий поворот в сталинской политике в 1943 г.? Разве поверили бы чекисты в 1937 г., что через несколько лет будут с таким же профессиональным рвением защищать распинаемую ими же 20 лет церковь? Об этом стоит задуматься современникам. Да, тогдашние методы противодействия «духовным диверсантам» и изменникам были далеки от рафинированных представлений о «правовом государстве». Но мы-то теперь знаем, к чему приводит длительная и безудержная агрессия тех же деструктивных сект против Святой Руси, колыбели православия на днепровских берегах, душ наших детей.


Пасхальный взлет веры
Православная церковь в Украине в первые послевоенные годы

Покаяние комиссаров

Власти СССР и лично И. Сталин не могли не признать мощного духовно-патриотического потенциала веры Христовой и Православной церкви. В сентябре 1943 г., как известно, возрождается патриаршество – Патриархом становится митрополит Сергий (Страгородский). 31 января – 2 февраля 1945 г. проходит первый (после 1918 г.) Поместный собор Русской православной церкви (РПЦ), утвердивший «Положение о Русской православной церкви». Патриархом Московским и всея Руси был избран (после смерти Патриарха Сергия) митрополит Алексий (Симанский) – сын камергера императорского двора и внук сенатора Российской империи, как особо подчеркивалось в тогдашних документах.


Местоблюститель Патриаршего Престола (1936–1943 гг.), митрополит Сергий (Страгородский)


Интересно, что еще в 1927 г. тогдашний архиепископ Хутынский Сергий намеревался эмигрировать из охваченного жестокими преследываниями церкви в СССР. Управляя тогда Новгородской епархией, он приехал за советом и молитвой к духовнику Александро-Невской лавры схимонаху Серафиму (Муравьеву), ныне широко известному как преподобный Серафим Вырицкий (1866–1949). «Отец Серафим, не лучше ли мне уехать за границу?» – спросил архиерей. «Владыко! А на кого Вы Русскую православную церковь оставите? Ведь Вам ее пасти! – ответил старец Серафим. – Не бойтесь, Сама Матерь Божия защитит Вас. Будет много тяжких искушений, но все, с Божией помощью, управится. Оставайтесь, прошу Вас…». Прозорливый отец Серафим предсказал владыке Алексию и его будущее служение Патриархом в течение 25 лет (как и сталось в 1945–1970 гг.!).

Новый архипастырь, писал в те дни «Журнал Московской патриархии», «совершенно естественно усвоил многие взгляды и принципы» митрополита Московского Филарета (Дроздова), и даже диссертация кандидата богословия владыки Алексия рассматривала взгляды святителя Филарета на воспитание церковью нравственно-правового сознания людей.

Либерализация отношения партии большевиков и властей к церкви принесла свои благоприятные для православных результаты. К 1948 г. в СССР насчитывалось около 14 тыс. храмов (к 1917 г. в Российской империи – 78 897), в которых служило 13 тыс. священнослужителей (к 1917 г. – до 300 тыс.), действовало 85 монастырей.

Правда, не следует преувеличивать «усердие» власти, ведь из 9829 действовавших в СССР к октябрю 1943 г. православных церквей 6500 открылись на оккупированной территории («религиозная политика» гитлеровского режима, исповедовавшего «государственный оккультизм», тема отдельного разговора), в 1944–1945 гг. удовлетворили лишь 9,8 % ходатайств верующих об открытии церквей, отказывали и в возвращении мощей, чудотворных икон, хранившихся в музеях[281].

«…Представьте себе: идет жестокий бой, на нашу передовую лезут, сминая все на своем пути, немецкие танки, и вот в этом кромешном аду я вдруг вижу, как наш батальонный комиссар сорвал с головы каску, рухнул на колени и стал… молиться Богу. Да-да, плача, он бормотал полузабытые с детства слова молитвы, прося у Всевышнего, которого он еще вчера третировал (Курсив наш. – Прим. авт.), пощады и спасения. И понял я тогда: у каждого человека в душе Бог, к которому он когда-нибудь да придет»[282].

Этот потрясающий эпизод приведен в книге, посвященной одному из участников Великой Отечественной войны, для которых она стала началом дороги к Богу, – наместнику Псково-Печерского монастыря архимандриту Алипию (Воронову). Он стал одним из тех, о ком Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий сказал в послании по случаю 60-летия Победы в Великой Отечественной войне: «В огненном горниле испытаний многие обрели или укрепили свою веру. Немало было воинов, которые, исполнив долг ратного служения Родине, после войны стали служить Богу и своему народу в священном сане»[283].

Без тени подозрения

Неподдельный религиозный подъем народа, выстоявшего в страшной войне, определенные послабления со стороны продолжавшего оставаться воинственно-атеистическим режима привели к неожиданному еще несколько лет назад росту воцерковления людей. По молитвам близких затронул он и офицеров Красной армии, среди которых прослойка членов ВКП(б) была особенно высока.

«Много раз я видел в церквях фигуры женщин, склонивших свои колени, опустившихся на холодный каменный пол и с трепетной и горячей молитвой смотревших на пустые глаза икон, – докладывал 25 июля 1945 г. в ЦК КП(б)У один из ведущих в СССР специалистов по “научному атеизму” Б. Кандидов, не на шутку обеспокоенный возможной потерей “фронта работ”. – Плакали и молились с горячей верой, наделялись, что бог – добрый и милосердный, сжалится и спасет их близких, проливавших свою кровь в жестокой борьбе с опасным и страшным врагом»[284].

Для сравнения следует вспомнить, что к началу Великой Отечественной войны в Киеве действовали два храма, а в ряде промышленных областей (Сталинской (ныне – Донецкой), Ворошиловградской, Запорожской и др.) – ни одного! Были закрыты и все монастыри.

«Антирелигиозной пропаганды нет. Научно-просветительская пропаганда этих вопросов не затрагивает. Никто не разъясняет истинного значения этих дикарских обрядов (Церковного служения. – Прим. авт.), их вреда для народа», – сокрушался упомянутый Б. Кандидов, с ностальгией вспоминая времена Союза воинствующих безбожников (СВБ) Емельяна Ярославского (Минея Губельмана). Антирелигиозная секция при Институте философии АН СССР «давно ликвидирована», пишет автор, как и центральный совет СВБ, центральный музей истории религии и атеизма «дышит на ладан». Б. Кандидов «с горя» упрекал церковь… в распространении инфекционных и венерических болезней!

«Научный атеист», хотя и успокаивал себя утверждением о том, что «нынешняя религиозность – явление временное», с тревогой подмечал: «по новой системе строится проповедь, очень большое внимание уделяется искусству (Религиозным сюжетам в искусстве. – Прим. авт.), активизировалась индивидуальная работа с верующими, большое внимание уделяется благотворительности, между духовенством и верующими создана новая система взаимоотношений». Как видим, оценка принципиального безбожника высока и заслуживает быть учтенной и сейчас, при углублении диалога между церковью и обществом.

Власти СССР и лично И. Сталин не могли не признать мощного духовно-патриотического потенциала веры Христовой и Православной церкви. В сентябре 1943 г., как известно, возрождается патриаршество. 31 января – 2 февраля 1945 г. проходит первый (после 1918 г.) Поместный собор Русской православной церкви, утвердивший «Положение о Русской православной церкви». Патриархом Московским и всея Руси был избран митрополит Алексий (Симанский) – сын камергера императорского двора и внук сенатора Российской империи, как особо подчеркивалось в тогдашних документах. Новый архипастырь, писал в те дни «Журнал Московской патриархии», «совершенно естественно усвоил многие взгляды и принципы» митрополита Московского Филарета (Дроздова), и даже диссертация кандидата богословия владыки Алексия рассматривала взгляды святителя Филарета на воспитание церковью нравственно-правового сознания людей[285].

Сталинский «конкордат»

Еще в сентбяре 1943 г. «в пакете» с решением о возрождении патриаршества и послаблениях церкви И. Сталин создал государственный контролирующий орган – Совет по делам РПЦ при Совете народных комиссаров СССР. Совет по делам Русской православной церкви образовали постановлением Совета народных комиссаров СССР № 993 от 14 сентября 1943 г. Его возглавил полковник Наркомата государственной безопасности Георгий Карпов. С 1945 г. он уже – генерал-майор, удостоенный ордена Ленина за «обеспечение» Поместного собора РПЦ 1945 г., возглавивший с мая 1946 г. «религиозный» отдел «О» МГБ СССР.

Г. Карпов (1898–1967), уроженец Кронштадта, служил в «органах» с 1922 г. Возглавляя подразделения НКВД в Карельской АССР и Ленинградской области, печально «прославился» жестоким ведением сфабрикованных дел против «церковно-монархических элементов», а в 1938 г. удостоился ордена Красной Звезды. Когда началась очередная «чистка» чекистов, многих из его коллег расстреляли «за нарушения соцзаконности», а самого Георгия Григорьевича спас перевод в Центральный аппарат НКВД СССР. Но с «церковной линии» в политической контрразведке не уходил, с декабря 1941 г. возглавлял 4-й отдел 3-го (Секретно-политического) управления НКВД, занимаясь «борьбой с церковно-сектантской контрреволюцией». Нужно сказать, что в вопросах религиозной жизни и личностях иерархов он разбирался прекрасно, что и продемонстрировал И. Сталину в длительной беседе перед назначением (прямо по телефону из кабинета вождя чекист и пригласил архиереев РПЦ на ставшую исторической беседу)[286].

«Религиовед» из НКГБ был сдержан, осторожен и дипломатичен, сумел выстроить конструктивные отношения с Патриархией и лично с Патриархом Алексием I. Сам Сталин сразу же очертил офицеру задачу – не изображать из себя «обер-прокурора Синода» и к церкви «в карман не заглядывать». Более того, докладывал Г. Карпов, в 1944 г. правительство отпустило Совету по делам РПЦ 100 тыс. рублей «для расходов в течение года на приобретение ценных подарков высшему духовенству (патриарху и митрополитам) в юбилейные дни, что было разрешено тов. В.М. Молотовым». Эту же смету заложили и на 1945 г. (за годы войны РПЦ собрала и передала в фонд обороны 300 млн рублей. – Прим. авт.).

Совет народных комиссаров обязал Г. Карпова представить в декадный срок Положение о Совете и штатное расписание. По сути, Г. Карпову нужно было создать новый рабочий государственный орган, озаботиться составлением необходимой документации, поиском подходящего здания для Совета и подбором необходимого рабочего персонала. Нужно заметить, что профессиональные чекисты шли на работу в Совет неохотно. Об этом свидетельствуют личные дела сотрудников Совета. Например, помощник председателя Блинов Николай Иванович проработал в Совете менее года.

Все, даже очень незначительные, распоряжения делались и контролировались на очень высоком уровне. Скорее всего, И. Сталин пристально следил за работой Г. Карпова. Уже распоряжением от 23 сентября 1943 г. Совет народных комиссаров обязал исполком Московского городского Совета депутатов трудящихся в 2-дневный срок освободить и передать Совету по делам Русской православной церкви 2-й этаж особняка по ул. Кропоткина, дом № 20. Судя по всему, Правительство спешило создать хорошо работающий государственный орган. Вопросов для решения накопилось очень много. Русская церковь должна была возродиться буквально «из пепла».

Проблемы же в становлении новой структуры управления церковно-государственными отношениями, куда явно не рвались ни чекисты, ни партфункционеры, решались мгновенно и на уровне встреч Г. Карпова с заместителем председателя Совнаркома СССР Вячеславом Молотовым. «Совету по делам Русской православной церкви нужно помочь во всех отношениях. Весь личный состав Совета нужно поставить в привилегированное положение. Выдайте соответствующие пайки для сотрудников аппарата», – распорядился ближайший соратник И. Сталина. Жалованье тут же повысили (зарплата председателя увеличилась с 2500 до 3900 рублей в месяц), члены Совета получили право пользоваться благами Кремлевской столовой, 4-го управления Минздрава СССР, им давались отсрочки по мобилизации в действующую армию. Проблема комплектования аппарата также была решена.

Заместителями и помощниками Г. Карпова стали выходцы из госбезопасности. В. Молотов считал, что подбирать уполномоченных Совета в «областях, освобожденных от немцев, а также где много церквей, целесообразно из чекистов». Самому Карпову Молотов позволил остаться в кадрах спецслужбы: «Если ваше должностное положение в НКГБ не публикуется в газетах и не предано официальной гласности, то я считаю возможным совмещение». К 1948 г. среди сотрудников Совета на местах сотрудники Министерства госбезопасности (МГБ) СССР составляли 20 %. Власти СССР и лично И. Сталин не могли не признать мощного духовно-патриотического потенциала веры Христовой и Православной церкви.

Немало граждан делом восприняло призыв Поместного собора РПЦ 1945 г. ко вступлению в церковный брак и поплатилось за это. В марте 1945 г. в Казани старший лейтенант-танкист Сергей Соловьев, пять раз раненный, кавалер боевых наград, по просьбе невесты в полной воинской форме венчался с ней в храме – и тут же был исключен из партии[287].

Пасхальный взлет веры

Неудивительно, что документы контрольной над Православной церковью государственной инстанции отразили поразившую власть активность верующих на Пасху 1948 г. (тем более что Светлое Христово Воскресенье пришлось на День международной солидарности трудящихся 1 мая). Об этом идет речь в отчете Уполномоченного Совета по делам Православной церкви при СМ СССР по УССР от 18 мая 1948 г.[288]

Совет по делам РПЦ при СМ СССР (далее – Совет), говорится в документе, письмом от 19 марта 1948 г. № 150/с предложил принять меры и не чинить препятствий проведению служб и доступу верующих в храмы. Все было сделано для обеспечения беспрепятственного служения, усиленные наряды и патрули милиции следили за порядком и были готовы пресечь выходки «веселых компаний, возвращавшихся с гуляний и готовых подтрунить над участниками всенощной».

Как отмечали уполномоченные Совета по областям УССР, посещаемость храмов резко выросла, по сравнению с прошлым годом, церкви переполнены и не могут вместить всех прихожан. Все чиновники подчеркивали значительно возросшее присутствие на службах детей, молодежи и военнослужащих.

Представители в регионах УРСР направили руководству достаточно подробные отчеты о праздновании Пасхи, сопроводив их впечатляющей статистикой. Особое внимание обращалось на прихожан, ставивших свечи, осенявших себя крестным знамением и святивших куличи (таковые, видимо, считались «настоящими» верующими):

• в Троицком соборе Днепропетровска собралось около 6000 мирян, среди которых доля детей и молодежи оценивалась в 20–25 %;

• в Николаевском храме Херсона присутствовало на всенощной до 600 человек, в Духовском соборе – свыше 1500, а часть молодежи превышала 10 %. «С уверенностью могу констатировать, что в этом году посетителей в нем (Соборе. – Прим. авт.) было значительно больше…», отмечал областной надзиратель;

• шокировала власть «явка» верующих в индустриальном Харькове, особенно присутствие в храмах групп офицеров («даже майоров», отмечается в отчете), причем офицеры «крестились и покупали свечи»;

• в индустриальной Сталинской области общее число пришедших на службу оценивалось в 300 тыс., в городских храмах молилось от 4 до 15 тыс. человек, в церквях райцентров – 1–3 тыс. прихожан. При этом святило куличи 50–60 % собравшихся, до 40–50 % доходила часть детей и молодежи, четверть – мужчины трудоспособного возраста;

• в Черниговской области с населением в несколько раз меньше Сталинской (Донецкой) пришло славить Господа в Пасхальную ночь столько же, если не больше, людей – 300–400 тысяч;

• паства храмов Житомира на 30–40 % состояла из детей и подростков, до 70 % детей 8–16 лет «стояли со свечами в руках», отмечали бдительные чиновники-«религиоведы»;

• город корабелов и военных моряков Николаев принял в свои храмы не менее 12 тыс. мирян, причем среди молящихся насчитали не менее 100 офицеров, а на военно-морской базе в Очакове молилось не менее 50 военнослужащих;

• Владимирский собор Киева, где правил службу Патриарший экзарх всея Украины, митрополит Киевский и Галицкий Иоанн, принял до 2000 молящихся – далеко не всех пришедших. В столице Украинской ССР «церкви переполнены» – сообщал отчет.

Для «проинформированных» партии и власти потрясением стала перспектива стремительного воцерковления народа, почувствовавшего свои силы победителя в Отечественной войне. Сухая статистика «стоявших со свечами и крестившихся» детей и подростков говорила о формировании нового, познающего Бога поколения. Паства в офицерских погонах, презревшая политотделы, парторганизации и «особистов», воочию свидетельствовала об угрозе марксистско-ленинской идеократии в служивой среде…

Завершался отчет Уполномоченного Совета по делам Православной церкви по Украине выводами о «недоработках» идеологического аппарата, в которых усматривалась основная причина многолюдности на Пасху в действовавших на тот момент в УССР 8931 храме и молитвенных домах. В «предпасхальный период», отмечал П. Ходченко, органы политпросвещения и образования не провели необходимой «разъяснительной работы», молодежь в Пасхальную ночь «не была достаточно отвлечена какими-либо увеселительными развлечениями ни в театрах, ни в кино, ни в самих школах», не выполнили своей роли классные руководители, комсомольский актив, пионервожатые.

К новым гонениям

Как знать, может, взлет веры в Пасхальную ночь 1948 г. стала «последним звонком», подтолкнувшим власти к новым гонениям на Православную церковь, начавшимся в том же году. Началось закрытие восстановленных в годы войны храмов, возобновились аресты священнослужителей, запретили крестные ходы, ограничили свободу передвижения архиереев. Храмы вновь стали отбирать под склады и клубы. За 1949–1951 гг. количество священников уменьшилось от 13 483 до 12 254, монастырей – со 104 до 62[289].

Важной функцией Совета по делам РПЦ (на тот момент – де-факто филиала спецслужбы) стало содействие укреплению послевоенных позиций СССР в Восточной Европе, на православных Балканах и на Ближнем Востоке, где Москва еще сохраняла союзнические отношения с Израилем. По инициативе Запада разворачивались «холодная война» и ядерный шантаж обескровленного страшной войной СССР. В этих условиях требовались асимметричные действия, среди которых – привлечение на свою сторону симпатий зарубежной общественности и мирового православия. Архиерееям ближневосточных церквей, гостившим в Союзе, выделялись щедрые подарки. Митрополит гор Ливанских Илия (Карам), например, получил в дар иконы XIV столетия, взятые из музейных запасников драгоценные панагии и богослужебные предметы, его багаж к концу поездки розросся до 50 мест.

Однако ублажить зарубежных иерархов не получилось. В 1948 г. в Москве планировался созыв VIII Вселенского собора (предыдущий собирался в 787 г.), но форум не состоялся из-за бойкота епископов Константинопольского Патриархата, исправно посещавших банкеты, а не заседания собора (спешно переименованного в «архиерейское совещание», дабы избежать конфуза). Как метко заметил известный богослов, протодиакон Андрей Кураев, «Москва должна была стать “православным Ватиканом”, циничный прагматизм сталинской церковной политики в конце войны и легкий переход к новым гонениям в 1948 г. говорит о том, что никакого… возврата к вере у Сталина не было».

В последние годы сталинского правления, и особенно в хрущевские времена, Совет попал под контроль идеологических органов партии, а чекистов в основном заменили бывшими партийными работниками. Жесткую проверку устроили и Г. Карпову. Как докладывал Сталину весной 1949 г. начальник Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Дмитрий Шепилов, «тов. Карпов ежегодно преподносил подарки высшему духовенству Русской православной церкви за счет государственных средств. Такие подарки были произведены в 1944 г., а затем это из года в год повторялось тов. Карповым. В 1947 г. патриарху Алексию было преподнесено в день его рождения и именин: парчи 15 метров, серебряный кубок и малахитовая коробка на общую сумму 14 552 рубля… В 1949 г. тов. Карпов для подарка патриарху Алексию в день его именин 25 февраля приобрел телевизор стоимостью в 4 тыс. рублей. В свою очередь, тов. Карпов в течение 1944–1947 гг. получал в подарок от патриарха Алексия картины, шкатулку и ковер».

Формальным поводом к новому давлению на РПЦ стал праздник Крещения Господня в г. Саратове в 1949 г. Там освящение воды провел епископ Саратовский Борис с разрешения Волжского райисполкома. По окончании обряда большая группа верующих (300–500 человек) начала окунаться в ледяную воду. 19 февраля «Правда» опубликовала фельетон «Саратовская купель», посвященный «дикому обряду». События в Саратове явились поводом для принятия административных мер против верующих и духовенства. Им было посвящено специальное заседание Секретариата ЦК ВКП(б) – проект постановления ЦК ВКП(б) вину за «саратовскую купель» почти полностью возлагал на Совет по делам РПЦ.

Однако «обер-прокурорство» Г. Карпова оказалось не самым худшим периодом для церковно-государственных отношений. В рамках хрущевского наступления на церковь назначенный вместо генерала Карпова в феврале 1960 г. Владимир Куроедов в своем докладе на Всесоюзном совещании так характеризовал работу прежнего руководства: «Совет непоследовательно проводил линию партии и государства в отношении церкви и скатывался зачастую на позиции обслуживания церковных организаций. Занимая защитнические позиции по отношению к церкви, вел линию не на борьбу с нарушениями духовенством законодательства о культах, а на ограждение церковных интересов». За время правления Н. Хрущева в стране закрылось 6000 храмов.


«…Являясь резидентурой Ватикана»
Римско-католическая церковь и советские спецслужбы

Операция против ксендзов

Период Второй мировой войны знаменовался активизацией оперативной деятельности НКВД – НКГБ по отношению к Римско-католической церкви (РКЦ)[290]. К этому привел целый комплекс причин, имевших как ретроспективный характер, так и связанных с грядущим послевоенным урегулированием и претензиями Ватикана на участие в нем, оформлением западных границ СССР и Украинской ССР, советизацией Западных Украины и Белоруссии, Прибалтики, распространением советского политического влияния на Восточную Европу (о чем были достигнуты, по инициативе У. Черчилля, соответствующие договоренности в рамках создания Ялтинско-Потсдамской международно-правовой системы), подавлением сопротивления польского и украинского националистического подполья.

Следует учитывать и то, что РКЦ на территории Советской Украины в 1920–1930-х гг. стал объектом масштабных преследований и репрессивных кампаний: уже в 1921–1924 гг. в УССР арестовали приблизительно каждого четвертого ксендза, весной 1926 г. – всех нелегально прибывших на замену арестованным священников. Оставшиеся на свободе по указанию заместителя главы ОГПУ СССР Генриха Ягоды брались в агентурную разработку, на них собирались «компрометирующие материалы». По решению ЦК КП(б)У с 1926 г. спецслужба взяла курс на «ликвидацию зависимости католической церкви в УССР от польского правительства». В этом году под надзором ГПУ пребывало 102 ксендза, 219 костельных советов, велась энергичная работа по шельмованию ксендзов с использованием фактов нарушения целибата, «антисоветской агитации» и нелегальных переходов границы, 15 ксендзов привлекли к агентурному сотрудничеству.

В 1930 г. разгрому органами ГПУ подверглась «польская организация» на Правобережной Украине, причем было арестовано свыше 40 католических пастырей и свыше 200 их «связей» среди мирян, были ликвидированы подпольная духовная семинария и нелегальные монастыри в Киеве и Житомире[291]. В 1930-е гг. уже широко практиковались расстрелы, и к осени 1937 г. в Украинской ССР не осталось ни одного служащего священника-католика, все костелы и монастыри закрыли, а 20 июня 1937 г. расстреляли последнего римско-католического иерарха в УССР – епископа Александра Фризона[292].

Чезарепапизм и Третий рейх

С учетом прагматичной и «либерализованой» позиции И. Сталина в религиозных вопросах, продемонстрированной им с сентября 1943 г., становится понятной и менявшаяся позиция Кремля по отношению к римо-католикам и подчиненным Ватикану греко-католикам Западной Украины (Украинская греко-католическая церковь, УГКЦ). Приходится признать, что именно внешнеполитические амбиции и экспансионистская политика Папской курии по продвижению своего влияния на неканоническую территорию на Восток, серьезная вовлеченность клира РКЦ и особенно УГКЦ в антисоветское вооруженное повстанческо-подпольное движение (в сочетании с аффективным грузом прошлого и экстремальными условиями мировой войны, вызревания войны «холодной») привели к жесткому противостоянию советских спецслужб и представителей Ватикана на украинских землях. При этом, как неоднократно случалось в истории, религиозные и иные чувства людских сообществ рассматривались как второстепенные или не учитывались вовсе.

Обстоятельный анализ отношений и устремлений Ватикана в сфере отношений с нацистской Германией и фашистской Италией дан в книге «Измена в Ватикане» кандидата исторических наук, доцента Университета МГИМО Ольги Четвериковой. По ее мнению, данный период и направление внешней политики Святого престола остается весьма малоизученным в силу недоступности документальных материалов (они либо не рассекречены, либо считаются уничтоженными или рассеянными по различным архивохранилищам после массированных бомбардировок Берлина времен Второй мировой войны). Внешние отношения папы Пия ХII (избранного в 1939 г. и получившего характеристики «папы-пангерманиста», «папы Гитлера» и «атлантического папы») развивались в контексте сложных финансовых и политических комбинаций ведущих западных держав в 1939–1945 гг. и выполняли своеобразную роль «связующего звена между либеральным и авторитарными лагерями»[293].

После подписания РКЦ в 1929 г. конкордата (соглашения Святого престола с государством) с Италией (восстановившим Ватикан как государство), а в 1933 г. – с Германией (подписантом со стороны Рима выступил кардинал Э. Пачелли – будущий Пий ХII) наладилось сотрудничество между упомянутыми сторонами. Одновременно Ватикан всю войну поддерживал отношения и с западными демократиями, отдавая приоритет США (куда в 1940 г. переместили на хранение золотой запас Ватикана).

В Ватикане учитывали, что Гитлер, Гиммлер, Геббельс и руководитель внешней разведки РСХА Вальтер Шелленберг находились под влиянием иезуитов. Рейхсфюрер СС Г. Гиммлер (по свидетельству Шелленберга) долгие годы по ночам штудировал книги о «псах господних» из личной библиотеки и в основу организации «черного ордена» СС положил наработки и правила основателя ордена иезуитов Игнатия Лойолы: послушание и беспрекословная дисциплина.

С началом Второй мировой войны Ватикан отказался объявлять Германию агрессором и провозгласил нейтралитет. По словам исследователя Карло Фалькони, при этом папство представляло собой «самое значительное разведывательное агентство в мире», предоставлявшее в том числе подробную информацию о террористической политике нацистов на оккупированных землях СССР и Восточной Европы. Однако в Риме не спешили осуждать зверства агрессоров. Ватикан, стремясь к расширению влияния на Восток, поддержал тоталитарное государство Хорватия, а лидера усташей Анте Павелича («хорватского Гитлера») папа именовал «хорошим католиком и хорошим человеком», несмотря на массовый террор усташей против православных сербов и евреев (что осуществлялось при поддержке и участии католического епископата и клира Хорватии).

Что же касается «евангелизации» советской территории, свидетельствовал на Нюрнбергском процессе (октябрь 1945 г.) бывший вице-канцлер Германии Франц фон Паппен, то ее предполагалось вести через миссионерский отдел или секретную службу Ватикана, продвигая священников вслед за наступающим вермахтом. Как отмечает О. Четверикова, основными спецслужбами Ватикана выступали: разведывательный орган Священный альянс (АС, созданный еще в 1566 г.) и Департамент папской контрразведки (SР, образованный в 1909 г. Пием Х). На упомянутый АС возлагалось проведение на советской территории агентурной операции «План диссертанта», заключавшейся в насаждении католических пастырей по мере продвижения вермахта на Восток и сборе информации, представлявшей интерес для Святого престола. Однако план реализовать не удалось по причине несоответствия его планам германизации советских земель и особенностей политики рейха в религиозной сфере.

Тем не менее, по данным военной разведки США, Ватикан выступил крупнейшим посредником при эвакуации нацистов из терпящей поражение Германии, а также их союзников из Австрии, Хорватии (включая кровавого А. Павелича, прятавшегося до поры в Ватикане), Венгрии (операции «Ватиканский коридор» и «Монастырь», в которых принимал участие кардинал Монтини, будущий папа Павел VI). Для этого были организованы каналы («крысиные тропы») в Испанию, Южную Америку, Австралию и Канаду. Операция проходила под прикрытием Понтификальной комиссии содействия военнопленным и финансировалась через гитлеровские средства, отмытые на черном рынке, субсидии из Вашингтона (шедшие через его представителя в Риме Тейлора). По нелегальным каналам и с паспортами Ватикана, считают исследователи, «ушло» из Европы до 30 тыс. гитлеровцев, значительные объемы золота и другие ценности.

Непростой оказалась и дипломатическая деятельность Ватикана в годы Второй мировой войны. В 1939–1942 гг., отмечает один из ведущих исследователей истории церкви ХХ столетия, доктор исторических наук Михаил Шкаровский, для нее была присуща двойственность. Не желая объявлять, под давлением Берлина и его союзников, «крестовый поход» против СССР, папа Пий ХII одновременно сотрудничал с рейхом, надеясь получить возможность для продвижения миссионерской деятельности в СССР (14 августа 1941 г. даже подписали соглашение между германским военным командованием и Ватиканской восточной миссией, хотя оно не получило поддержки нацистской партии и спецслужб, на практике так и не действовало).

С 1943 г. Святой престол стремился стать посредником между державами «Оси» и западными демократиями. При этом Понтифик осуждал лозунг безоговорочной капитуляции Германии, рассматривал ее в послевоенный период как сильную державу, желал максимального продвижения на Восток католической Польши, опасался коммунизации Италии. Маневры Ватикана привлекали закономерное внимание Кремля, поставившего Наркомату иностранных дел (НКИД) задачу поиска контактов с Папской курией. В декабре 1943 г. глава советского правительства затребовал у контрразведывательного управления НКГБ справку «О состоянии римско-католических костелов на территории СССР» (подготовлена 4 мая 1944 г.). Выяснилось, что в СССР функционируют два костела для обслуживания дипломатического корпуса в Москве и Ленинграде, хотя действует и массовая Греко-католическая церковь в Западной Украине (до 4 млн верных, почти 2400 приходов).

Архипастырь и маршал: шанс взаимопонимания

Общинам РКЦ сделали ряд уступок в западных регионах СССР (в Прибалтике, на западе Украины и Белоруссии), возобновилась подготовка кадров священников. В мае 1944 г. И. Сталин и глава НКИД В. Молотов приняли священника-католика из США Станислава Орлеманского, сообщив ему о готовности не ущемлять права католиков и сотрудничать с Ватиканом. Эта встреча была расценена на Западе как «окольный метод установления гармонии с западным миром» (в Ватикане встречу сочли «советским пропагандистским трюком»). Председатель Совета по делам религиозных культов при Совнаркоме СССР, полковник госбезопасности И. Полянский[294] в январе 1945 г. в беседе с американским журналистом Д. Фишером подчеркнул наличие компромисса властей с РКЦ и униатами в СССР[295].

Не притесняли до определенного времени и Греко-католическую церковь (УГКЦ) в Западной Украине, чему способствовала и традиционно лояльная по отношению к властям позиция главы этой конфессии митрополита Шептицкого. В выступлении Андрея Шептицкого на праздничной сессии собора униатского духовенства 7 сентября 1944 г. подчеркивалось, что в религиозной политике советского правительства в период войны, по сравнению с 1939–1941 гг., произошли большие перемены, и большевики прекратили гонение на церковь.

В свою очередь, несмотря на известную советской спецслужбе «гибкую» позицию А. Шептицкого по отношению к рейху, чекисты считались с духовным авторитетом и общественным весом этой масштабной и противоречивой фигуры среди населения Западной Украины. В последние месяцы жизни митрополита предпринимались попытки изучения его личности, отношения к советской власти (вероятно, для разработки линии отношений с Предстоятелем УГКЦ). Так, 30 августа 1944 г. глава НКГБ УССР С. Савченко утвердил разработанный С. Кариным-Даниленко «План официальной встречи с главой униатской церкви – митрополитом Шептицким». При этом сам Карин действовал под прикрытием должности «исполняющего обязанности Уполномоченного Совета по делам религиозных культов при СНК УССР». Планировалось составить представление о деятельности А. Шептицкого в период оккупации и его «практической линии» по отношению к советской власти, а также склонить архиерея выступить с обращением к УПА с призывом сложить оружие, побудить УГКЦ к активному сотрудничеству с властями, сбору средств для Красной армии[296].

Прибыв во Львов и изучив накопившийся агенутрный материал по А. Шептицкому и его окружению, С. Карин 6 сентября 1944 г. принял во Львовском облисполкоме архиепископа Иосифа Слепого и личного помощника А. Шептицкого, священника Ивана Котива (контрразведчик обратил внимание, что Котив ведет себя властно, буквально выхватил, чтобы опередить И. Слепого, предъявленный Кариным «документ прикрытия»). Как сообщили представители митрополии, Предстоятель болен, парализован, приносит извинения и приглашает посетить его резиденцию.

7 сентября С. Карин посетил митрополичьи палаты, где встретился с А. Шептицким – «огромным стариком в черной опрятной сутане с белым воротником», по описанию чекиста. Митрополит, несмотря на возражения Карина, уважительно именовал гостя «министром», высказал сожаление, что раньше представители власти не встречались с ним. Митрополит, желая расположить собеседника, подчеркнул: «Приветствую братский союз между украинцами и русскими, люблю русский народ, люблю его литературу, знаю лучших представителей русской интеллигенции»[297]. В беседе с С. Кариным-Даниленко А. Шептицкий дал резкие оценки движению ОУН и УПА: «Бандеровщина – это вредное явление, с которым нужно бороться. Хотите – я пошлю своих в леса, уговорить этих слепых людей прекратить борьбу с советской властью… Я считаю бандеровщину большим злом для народа».

Не переоценивая искренности владыки, опытнейший оперработник-«религиовед» пришел к выводу о «переломе» в настроениях собеседника, его разачаровании в немцах, понимании мощи Красной армии, трезвой оценке им положения в СССР и бесперспективности борьбы с Москвой, что имело кардинальное значение для умиротворения региона, где «авторитет митрополита Шептицкого продолжает быть незыблемым». «Нашу тактику в довоенный период, – особо отметил Карин, – исключающую личные контакты с Шептицким, я считаю ошибочной». Митрополита возможно привлечь к процессу умиротворения повстанческого движения[298].

О результатах встречи опытнейший контрразведчик-«религиовед» доложил С. Савченко, а тот, в свою очередь, 14 сентября 1944 г. информировал наркома госбезопасности СССР В. Меркулова. Сам А. Шептицкий характеризовался как «старый украинский сепаратист, германофил», один из создателей подконтрольного Австро-Венгрии «Союза освобождения Украины». Отмечалось, что в беседе с ним Шептицкий заявил: «Я искренне рад, что советская власть освободила нас от этих немцев, и об этой радости и об обязанностях, вытекающих из нее, говорил и говорю верующим и духовенству. Не далее как сегодня у меня состоялся собор местного духовенства и некоторых приезжих. Такие соборы у меня бывают каждый четверг. Так вот, я поучал их, как нужно быть благодарным и покорным советской власти, ниспосланной нам Богом, и духовенство с искренностью воспринимало и воспринимает мои поучения».

10 октября 1944 г. первоиерарх УГКЦ написал послание на имя Сталина, именуя советского лидера «Верховным вождем» и «Правителем СССР, главнокомандующим и великим маршалом непобедимой Красной армии». По поводу вступления советских войск на территорию Западной Украины Шептицкий писал «вождю народов»: «Эти светлые события и терпимость, с которой Вы относитесь к нашей церкви, вызвали и в нашей церкви надежду, что она, как и весь народ, найдет в СССР под Вашим водительством полную свободу работы и развития в благополучии и счастьи»[299].

18 октября 1944 г. в директиве С. Савченко УНГКБ западных областей УССР давалось указание и о «глубокой разработке» А. Шептицкого и его окружения[300]. Для этого были и сугубо контрразведывательные причины. Как впоследствии выяснилось, в митрополию УГКЦ стекалась чрезвычайно разнообразная информация, зачастую совершенно далекая от душпастырской деятельности. Уже после смерти А. Шептицкого в его личном архиве обнаружили не только переписку с Павлом Скоропадским (настойчиво предлагавшим свои услуги немецкой разведке), лидером ОУН Андреем Мельником, главой Государственного центра УНР в эмиграции, но и, к примеру, «итоговый доклад о боевой деятельности группы партизанских отрядов Сумской области с 6 сентября 1941 г. по 1 мая 1943 г.», подписанный знаменитым Сидором Ковпаком, командиром этого соединения[301].

Со временем, уже после начала развернутых репрессий против УГКЦ, бывший личный секретарь владыки Иосиф Кладочный (в 1947 г. получивший лагерный срок) дал показания о возможном сотрудничестве с английской разведкой доверенного лица митрополита – священника Ивана Котива. Агентурная разработка И. Котива отделом МГБ при Горном лагере МВД СССР (Норильск) добыла подтверждения его контактов с Интеллидженс Сервис через львовского раввина и ученого Кона[302].

За спиной у победителей

Возвращаясь к анализу политики Ватикана, прежде всего целесообразно учитывать, какое значение советское политическое руководство придавало оформлению результатов победы над фашизмом (в которую народы СССР внесли наибольший вклад, заплатив колоссальную цену кровью), с какой тревогой в Москве воспринимали информацию о попытках сепаратного сговора с агрессорами. И на этом фоне от зарубежных резидентур Первого главного управления (ПГУ, внешняя разведка) НКГБ поступали сведения о стремлении Ватикана, по сути дела, предельно смягчить последствия поражения для Германии, вбить клин между союзниками по антигитлеровской коалиции, а также желание римского престола дезавуировать возможные геополитические преимущества СССР в стратегически важной для него Восточной Европе[303].

Известно, что до 1943 г. Германия выступала инициатором сепаратных переговоров о мире с западными союзниками СССР, стремясь к расколу лагеря противников и заключению с Западом мира на антисоветской основе. Неофициальным переговорщиком рейх выставил дипломата Ф. фон Папена, посла в Турции, изображавшего оппозиционера по отношению к гитлеровской верхушке. Папен (в 1947 г. приговоренный в рамках денацификации к 8 годам тюрьмы) с мая 1942 г. начал поиск соответствующих контактов через Турцию, Швецию и Ватикан. Как выяснила стамбульская резидентура НКГБ СССР, в 1943 г. он направил в Рим уполномоченного по торговле с Турцией К. фон Лерзнера. Последнего германский посол в Италии Э. фон Вайцзекер свел с кардиналами Д. Монтини и Л. Мальоне, которых уговаривали склонить папу к посредничеству в заключении сепаратного мира с Берлином[304].

На Восточном фронте сохранявшие мощный военный потенциал немцы еще готовились к «решающему» наступлению на Курском выступе, а Ватикан уже развернул усилия своей тайной дипломатии по подготовке к желательному для него послевоенному мироустройству. 20 мая 1943 г. закордонный агент ПГУ НГКБ СССР сообщил в Центр о намерениях папы римского «заключить мир путем переговоров между союзными странами» и «странами оси» (то есть западным демократиям предлагалось предать союзный им СССР). При этом, отмечал оперативный источник, Ватикан «будет стремиться сохранить германскую военную машину от полного распада», видя в ней «единственную защиту против Советской России».

Важную задачу политические фигуры Святого престола усматривали в предотвращении «проникновения в Европу русского влияния и постановке Советского Союза в положение изоляции». За собой же они желали сохранить важную роль в посредничестве и влияние на мирные переговоры в интересах «усиления власти католической церкви в вопросах отношений между странами». Более того, претендовали на статус «единственной моральной силы и решающего фактора влияния на политические формы устройства государств». За счет мобилизации «консервативных католических элементов» папская курия планировала «получить соответствующее политическое влияние в новой Европе», противодействуя при этом созданию «любых других политических комбинаций или коалиций, которые будут иметь демократический характер или прорусские тенденции»[305].

Как сообщила 27 августа 1944 г. резидентура НКГБ СССР в Риме, устремления Ватикана вылились в посредничество при переговорах немецких представителей (Вайцзекер) с У. Черчиллем в Риме. Британский премьер встретился с делегатом рейха без свиты, с одним личным секретарем. Он выдвинул условия полной капитуляции немцев и быстрой оккупации Германии англосаксами, создания ими (без всякого упоминания о советских сателлитах!) временной администрации под контролем Англии и США, а также пожелал активного сотрудничества новой Германии «в устранении опасности коммунизма». Свой интерес Ватикан обозначил в виде пожелания скорейшего создания немецкого правительства, с целью избежать появления «какого бы то ни было просоветского правительства»[306]. Несложно понять, к каким выводам приходило получавшее эти сведения советское руководство.

При известном отношении к католицизму и существующем грузе негативной исторической традиции (папа римский объявил первый крестовый поход против славян еще в 1147 г.), масштабных репрессиях против католического клира в СССР и УССР в 1920–1930-х гг.[307], верные РКЦ становились еще и заложниками рискованных внешнеполитических комбинаций своего первосвященника, откровенно демонстрировавшего желание спасти рейх от полного разгрома.

Эти обстоятельства, наряду с приходом Красной армии в западные районы Украины, Белоруссию и в Литву и активным участием католического духовенства в антисоветском сопротивлении польских националистических формирований, не могли не привести к эскалации ответных мер по линии контрразведки НКГБ СССР. В частности, 31 октября 1944 г. Наркомат госбезопасности издал директиву № 140, нацеливавшую на розыск «агентуры Ватикана, действующей в СССР». Указывалось, что заброска агентуры Ватиканом в СССР с целью «шпионско-подрывной работы» началась сразу же после нападения Германии на СССР. При отступлении оккупантов часть конфидентов осела в освобожденных районах под прикрытием настоятелей костелов, служащих медицинских учреждений, парикмахеров, шоферов. Предписывалось развернуть информаторскую сеть, «способную выявлять агентуру Ватикана и других разведывательных органов», привлекая в нее и «лояльно настроенного авторитетного духовенства, выявлять лиц, ведущих пропаганду распространения католицизма[308].

К директиве прилагался обзор 2-го Управления НКГБ СССР «об антисоветской деятельности Ватикана и римско-католического духовенства в СССР». В нем шла речь о создании в начале войны в Ватикане «комиссии по борьбе с коммунизмом» во главе с бывшим папским нунцием в Литве Луиджи Сенто, «заброске на оккупированную немцами территорию своих агентов для работы среди русского населения». Приводились слова бывшего римского корреспондента агентства «Юнайтед Пресс» Паккарда из январского номера католического журнала «Америкэн» за 1943 г. Автор сообщал, что позиция Ватикана по отношению с СССР не поменялась с 1917 г., за 15 лет подготовлены «священники для работы в России», обученные русскому, украинскому и другим местным языкам для борьбы с «еретическими идеями, которые русский народ воспринимал последние 25 лет».

Анализировались русскоязычные радиопередачи Ватикана, начатые с апреля 1943 г., где декларировалось сближение церквей, «преодоление противоречий с Православной церковью и возвращение к первоначальному единству». Был организован прием папой русских священников с оккупированной территории, которых призывали к «борьбе с большевистским атеизмом». «В Риме встретились две ветви христианства, – комментировала встречу пресса Ватикана, – чтобы вести борьбу с большевизмом, …никто не согласится быть под властью Москвы»[309]. Отмечалась роль католических монастырей (во Львове – свыше 30), вокруг которых «группируются антисоветские элементы, в них воспитываются и готовятся кадры, способные выполнять задания Ватикана по распространению католицизма и проведению шпионской и подрывной работы на территории СССР».

Одновременно папский престол изучал возможности официальных контактов и легальной миссионерской деятельности в СССР. Велась энергичная работа среди советских военнопленных, для чего создан «Комитет русских военнопленных» под руководством князя Оболенского, священника колледжа «Руссикум» Бесчастного и князя Михаила Сумбатова из «Национального центра грузинских эмигрантов» в Лондоне. По данным спецслужбы в том же «Руссикуме», основанном по инициативе ордена иезуитов в августе 1929 г., слушатели получали не только религиозную, но и специальную подготовку, осваивали диалекты русского языка, историю СССР и ВКП(б), изучали быт народов СССР, получали гражданские специальности для прикрытия работы по сбору информации и миссионерской работы в СССР. В колледже преподавали бывшие царские офицеры – участники «белого движения», включая заместителя директора – князя Волконского. Первый набор почти полностью состоял из белоэмигрантов[310].

Нарастала и враждебность по отношению к СССР (разгромившему до 75 % военного потенциала агрессоров) в публичных документах Ватикана. В частности, неприязненные мотивы звучали в Рождественском послании Пия ХII 1944 г. и его выступлениях начала 1945 г. Тогда же Ватикан выдвинул идею «мягкого мира» для Германии, создания антикоммунистической конфедерации Придунайских стран и комитета «Католического действия» для борьбы с левыми движениями. Как реакция советской стороны уже в марте 1945 г. по указанию В. Молотова генерал-майор госбезопасности Г. Карпов направил И. Сталину записку, в которой говорилось о «политическом блоке» Ватикана с фашизмом, стремлении папы к «мировому господству» и «поглощению православия католицизмом».

Уверенность советского руководства в закулисном сотрудничестве Ватикана с гитлеризмом укрепили показания арестованного 28 мая 1945 г. руководителя религиозного подразделения РСХА К. Нейгауза: «…Папа Пий ХII проводил скрытую политику в пользу гитлеровской Германии и оказывал ей моральную поддержку. Это мне стало известно на основе изучения ряда секретных документов и личных бесед с наиболее крупными агентами СД по католическому духовенству»[311].

На свидетельствах Нейгауза стоит остановиться, ведь, по его же словам, чиновник четыре года «выполнял ответственные задания в области религии» по линии РСХА, включая агентурную работу в религиозных кругах. В своих показаниях он прямо заявил: Ватикан – это «одна из тайных движущих сил мировой политики», «резиденция папы – крупнейший центр шпионажа», «каждый активист католик – это агент, и все организации католической церкви служат интересам папской разведки»[312]. Ссылаясь на услышанное от руководителей и заведующего религиозным отделом партийной канцелярии НСДАП Крюгера, Нейгауз утверждал об особой заинтересованности Гитлера в развитии отношений с папским престолом, играющим «особую роль в его внешнеполитических планах».

Послом в Ватикан назначили «доброго католика и ловкого дипломата» Вайцзекера, к которому прикомандировали штурмбанфюрера СС (полковника) VI управления РСХА (разведка) Элингера, а в самом управлении создали «реферат “Ватикан”». 31 июля 1941 г. фюрер издал приказ о запрете преследования и арестов католического духовенства, кроме определенных верхами случаев. Изучались настрения самого Пия ХII, в частности под видом посланца берлинского нунция Орсениго с Понтифтиком встретился агент агентурного отделения церковного реферата IV управления РСХА Денк. Папа заверил собеседника, что он видит угрозу с Востока для христианского мира и «культурная Германия» является «единственным защитным валом против большевизма», поэтому так необходим мир Германии с Западом. С папой контактировал и «крупный» агент этого же подразделения – немецкий коммерсант Франц Хегер, пользовавшийся доверием Понтифика и статс-секретаря, кардинала Мальоне. Хегер доносил, что папа с симпатией относится к немецкому народу и готов на компромиссы с рейхом, оказать помощь в заключении мира с западными державами, «непримирим к большевизму». К поиску возможностей привлечь папу к подписанию сепаратного мира подключили и влиятельного бизнесмена, агента РСХА Хобергера (на аудиенции у папы он получил подтверждение расположенности понтифика к подписанию мира и недопущению полного разгрома Германии и Италии)[313].

Секретные миссии «Драгуна»

Органы госбезопасности, действуя по традиционному алгоритму, с возвращением в Западную Украину продолжили разработку УГКЦ. 8 октября 1944 г. нарком госбезопасности УССР С. Савченко направил начальникам УНКГБ западных областей Украины директиву № 9754/2 «Об агентурной работе по линии Греко-католической униатской церкви, возглавляемой митрополитом Андреем Шептицким». В ней УГКЦ оценивалась как главенствующая в регионе конфессия с 2500 приходов, «чуждая нам и вредная по влиянию легальная и массовая иностранная резидентура на нашей территории». Владыка Андрей (возглавлявший УГКЦ в 1900–1944 гг.) жестко характеризовался как «старый украинский сепаратист-германофил», принимавший участие во всех «украинских националистических комбинациях, инспирированных ранее австро-венгерским и германскими, гитлеровскими разведывательными органами», поддерживающий связь с ОУН.

Утверждалось, что в период оккупации Ватикан через митрополита Андрея пытался объединить УГКЦ и РПЦ под главенством папы римского. Органам НКГБ в Западной Украине поручалось взять в активную агентурную разработку тех представителей униатского духовенства, на которых есть «компрометирующий материал», вербовать новых негласных помощников по линии разработки Ватикана и «продвигать» их в Рим, приобретать агентуру в окружении А. Шептицкого, а также привлекать с этой целью оперативные источники в рядах ОУН[314].

Стоит учитывать, что и самого первоиерарха УГКЦ чекисты (внимательно изучавшие дореволюционные документы контрразведки и жандармерии по проблеме австро-немецкого шпионажа – в СССР публиковались соответствующие сборники документов и книги) считали опытным и многолетним агентом спецслужб. Уже будучи митрополитом, бывший ротмистр австрийской конной гвардии Андрей Шептицкий совмещал прозелитскую работу по распространению унии на православные земли с выполнением задач разведки Австро-Венгрии (присвоившей ему агентурный псевдоним «Драгун»).

Получив от спецслужбы как документ прикрытия паспорт на имя галицкого адвоката, доктора Олесницкого, он через Саксонию прибыл в Белоруссию. Там устанавливает связи с тайными сторонниками унии, белорусскими националистами и так называемыми «литвинами» (даже в 1926 г. биографы митрополита не решились назвать имена белорусских православных священников, тяготевших к переходу под омофор Ватикана). Посетил он и Киев, Вильно, Москву, Петербург. Потеря паспорта, как считают исследователи, привела к расшифровке «Драгуна» перед российской контрразведкой, занесшей его в списки австрийской агентуры. Однако это не остановило бывшего кавалерийского офицера.

Под видом скупщика шерсти, коммивояжера австрийской торговой фирмы, он неоднократно посещал Россию, стараясь привлечь ее граждан к негласному сотрудничеству. В Санкт-Петербурге владыка Андрей создал греко-католическую общину, где готовились священники-униаты, в Москве по его поручению действовал агент австрийской разведки, иезуит Верцинский. Изучались и настроения традиционно оппозиционных властям российских старообрядцев[315].

При резиденции Шептицкого для координации работы по отрыву Украины от Российской империи и создания в ней подконтрольной Вене «монархии» Вильгельма Габсбурга («Васыля Вышиваного») состоял представитель австрийской разведки полковник Гужковский[316]. Как сообщал российский разведчик, генерал-майор Юрий Романовский (1877–1939 гг., умер в эмиграции в Югославии), в Вене в 1914 г. состоялось закрытое совещание по «украинскому вопросу» с участием представителей военного и дипломатического ведомства Австро-Венгрии, функционеров будущего «Союза освобождения Украины» (СВУ) и митрополита, графа Андрея Шептицкого (что подтвердили исследования современного историка Элизабет Хереш в архивах Вены и Берлина). При этом владыка Андрей в августе 1914 г. разработал наиболее детальный план «переустройства» украинских земель под власть короны Габсбургов[317].

В документах НКГБ сообщалось, что А. Шептицкий имел мандат на проведение разведывательной работы от Ватикана (изъятый российской контрразведкой при его аресте во Львове 19 сентября 1914 г. и возвращенный ему Временным правительством России в 1917 г.[318]). По предложению министра юстиции А. Керенского, 29–31 мая 1917 г. был созван собор Российской греко-католической церкви (РГКЦ), на котором назначен экзархом в России иеромонах-студит Леонид Федоров.

«Князь церкви» и спецслужбы рейха

Учитывалось и то, что 5 июля 1941 г. митрополит Андрей обязал духовенство провозглашать «многолетие победоносной немецкой армии». Как утверждал на допросах в отделе контрразведки СМЕРШ 2-й гв. танковой армии (лето 1945 г.) попавший в советский плен начальник отдела абвер-ІІ Берлинского военного округа полковник Эрвин Штольце, «во время оккупации Украины офицер отдела абвер-ІІ, работающий во Львове, доктор Ганс Кох донес мне, что им в нашей работе используется митрополит Шептицкий». Позднее капитан А. Кох организовал во Львове личную встречу шефа абвера адмирала Вильгельма Канариса с Предстоятелем украинских греко-католиков[319]. От абвера при А. Шептицком состоял капитан Вагнер, от ОУН (А. Мельника) – агент гестапо Вергун[320].

Митрополит А. Шептицкий благословил солдат немецкого батальона «Нахтигаль», укомплектованного украинскими националистами: «…Приветствуем освободительницу нашу немецкую армию и ее вождя Адольфа Гитлера. …Просим Всевышнего о победе немецкого оружия над большевизмом. Начинайте с Богом!» 1 июля 1941 г. он же обратился к духовенству и верующим с пастырским письмом, где вермахт также именовался «освободителем». Митрополичий ординариат организовал систематический сбор информации о сторонниках советской власти, для чего в 1942 г. священникам УГКЦ разослали соответствующую анкету. 23 сентября 1941 г. лично поздравил А. Гитлера со вступлением немецких войск в Киев: «сердечные поздравления по поводу овладения столицей Украины златоглавым городом на Днепре – Киевом». В фюрере, отмечал иерарах, он «видит победоносного полководца несравненной и славной германской армии». Украинский народ, по его словам, «вверяет полководческому и государственному гению свое народное будущее при введении нового порядка в Восточной Европе»[321].

В апреле 1943 г. владыка Андрей в радиообращении призвал молодежь ехать на работы в Германию, и добросовестно трудиться даже в религиозные праздники[322]. Часть греко-католического клира звала «не жалеть детей своих во имя победы над большевизмом. Высылайте молодых наших в Великую Германию. Там станут они добрыми специалистами, приобщатся к европейской культуре, …ничего плохого в рейхе с ними не случится». Митрополит благословил солдат-украинцев 14-й дивизии войск СС «Галичина», созданной в 1943 г. из добровольцев, УГКЦ выделила для нее группу капелланов со главе с богословом, профессором Василием Лабой[323].

Однозначную позицию первосвященник УГКЦ занял в ноябре 1943 г. На созванном им архиепархиальном соборе он призвал клир принять меры к тому, чтобы украинские национальные силы в связи с наступлением Красной армии объединились для борьбы с «коммунистическими силами», создали единый блок для борьбы с советской властью. Уже в 1945 г. на допросах арестованные НКГБ митрополит И. Слепой и епископ Чарнецкий назвали до 25 имен священников-униатов, ушедших в УПА или активно помогавших националистическому подполью, сообщили об организованном И. Слепым в конце 1944 г. подпольном госпитале для раненых повстанцев в Уневском монастыре ордена Студитов, нелегальной школе диаконов при Львовской духовной семинарии, где бойцы УПА находились по фиктивным документам. Епископ Чарнецкий признал немалую роль духовенства в том, что, по его словам, «украинское националистическое движение переросло в последнее время в дикий национализм»[324].

Обстоятельные показания о политике Германии и действиях ее спецслужб по отношению к Греко-католической церкви содержались в протоколах допросов руководителя подразделения по вопросам религии и культуры СД в Галичине Герберта-Эрнста Кнорра, находившегося после ареста в Следственной части МГБ УССР. В декабре 1947 г. отдел «О» МГБ УССР обратился к руководству ведомства за разрешением допросить гитлеровского контрразведчика по заранее составленному чекистами-«религиоведами» вопроснику. В последнем содержались вопросы об использовании нацистами религиозных организаций Украины в период оккупации, их политике по отношению к конкретным ведущим конфессиям, агентурной работе в религиозной среде, а также конкретные вопросы в этой сфере.

На одном из допросов (21 января 1948 г., с участием заместителя главы МГБ УССР генерал-майора Попереки[325]) Г. Кнорр заявил: «Национал-социализм был непримиримым врагом христианства, а отсюда и всех религиозных организаций», видя в них серьезного конкурента на пути установления тотального контроля над людьми, не признающего расового неравенства. Беспокоило Германию и влияние Ватикана в мире. Хотя изначально религиозные вопросы были отнесены в компетенцию министерства по делам религии, оно проявило, по словам Кнорра, «бессилие» (до 80 % немцев тяготели к религии), и конфессиональные вопросы передали гестапо (контрольно-репрессивные функции) и СД (по сути, политической разведке и контрразведке, подчиненной с 1939 г. Главному управлению имперской безопасности). «СД, – показал ее бывший сотрудник, – через свою агентуру включалась в церковную жизнь и руководила церковными организациями», насаждала расколы и разложение в конфессиональной среде, компрометировала религиозных деятелей.

На оккупированных территориях СССР, свидетельствовал нацист, поначалу имитировалось покровительство рейха религии и развитию церковной жизни, поскольку «массы еще преданы церкви, …немцы еще не чувствовали себя настолько сильными, чтобы объявить себя вне церкви и религии вообще», хотя конечной целью оставалась ликвидация всех религиозных организаций.

Что же касается Западной Украины, отмечал гитлеровец, то немцы знали, что Греко-католическая церковь являлась «наиболее влиятельной религиозной организацией в жизни народа Галиции», а «митрополит Шептицкий был не только церковным князем, но и политическим руководителем. Его можно назвать некоронованным королем». По отношению к УГКЦ гитлеровцы стали проводить «подчеркнуто мнимо-дружественную политику», оказывали финансовую помощь, разрешили богослужение так, как оно велось до 1939 г., однако строго ограничили массовые религиозные мероприятия прилегающей к храмам территорией.

Раз в месяц высокопоставленный сотрудник спецслужбы проводил личные, с глазу на глаз, встречи с владыкой Андреем, узнавая от него о настроениях духовенства, передавая ему указания оккупантов о воздействии на клир для воспитания его силами населения в прогерманском духе, агитации за отправку молодежи на работы в Германию. «Все требования, которые я передавал Шептицкому в отношении отдельных мероприятий, направленных на укрепление немцев в Галиции, Шептицкий выполнял. Он оказывал влияние на духовенство, которое, в свою очередь, вело профашистскую агитацию среди населения Галиции». Приводились примеры содействия клира УГКЦ в организации сдачи крестьянами сельхозпродукции, наборе в дивизию Вафен-СС «Галичина». Хотя «Шептицкий внешне лояльно относился к немцам и выполнял наши требования», указал Кнорр, «все же СД не доверяла ему», поскольку митрополит вошел в украинские общественные организации и поддерживал активные контакты с националистическим движением.

В конце 1943 г. СД подставила А. Шептицкому своего агента, главного редактора французской газеты «Пари суар», профессора Ренэ. Владыка в беседе с «хорошим французом» откровенно критиковал «лживое дружелюбие немцев», заявил, что фашисты – куда большие враги церкви, нежели Советы, действуют более утонченно. Однако Красная армия скоро будет стоять у ворот Львова, а «Европа станет большевистской». «Конспиративная работа Шептицкого известна СД», – подчеркнул доправшиваемый, но арестовывать его опасались из-за неминуемых народных волнений.

Сотрудник СД пояснил, что немецкие спецслужбы блокировали стремление верхушки УГКЦ к объединению Греко-католической и Православной церквей, не желая образования «национального религиозного объединения», и одновременно стремились оторвать УГКЦ от Ватикана.

СД и отдел 4-Н гестапо, заявил Кнорр, энергично вели агентурно-вербовочную работу среди духовенства и протестантских течений (ряд из них были усилиями СД слиты). Среди известных ему агентов СД контрразведчик назвал канцлера митрополита Шептицкого – Галянта (сотрудничал с СД с начала 1942 г.), настоятелей монастырей ордена Василиан – в Жовкве Евгения Тымчука, в Дрогобыче – Лучинского (его Кнорр вербовал лично в 1942 г.), канцлера Станиславской епархии Бойчука, священника Гавриила Костельника (о нем контрразведчик свидетельствовал на допросах отдельно, что затем МГБ пыталось использовать для вербовки Костельника незадолго до его убийства боевиком ОУН 20 сентября 1948 г.).

«Холодная война» разгорается

В целом же послевоенная позиция советской спецслужбы по отношению к греко-католикам оставалась неприязненной. Клир УГКЦ прямо обвинялся советской спецслужбой в соучастии в разведывательной работе Ватикана. В ориентировке от 31 мая 1945 г. № 56/д (по униатским монастырям) С. Савченко утверждал, что в обителях УГКЦ укрывают «разведывательные кадры, агентуру Ватикана», членов ОУН и польских националистов, монастыри снабжают подполье одеждой, продовольствием и медикаментами. Игуменов именовали «опытными разведчиками, воспитанными руководителем разведки Ватикана неким Тиссераном». Приводился пример женского монастыря при больнице Шептицкого (львовская больница № 3), чьи сестры прошли подготовку в иезуитской школе в Бельгии, занимались лечением раненых бойцов УПА, «окружая их заботой и вниманием», заготавливали для повстанцев медикаменты и перевязочные средства[326].

Кроме того, повышенное внимание уделялось выявлению связей УГКЦ с подпольем ОУН (С. Бандеры), немало лидеров которой вышло из семейств священников-униатов. Уже 12 июня 1945 г. НКГБ УССР оповестил областные управления о выявлении, в ходе оперативной разработки членов Провода ОУН(Б) «Берлога»[327], «неопровержимых доказательств» «тесной связи» клира УГКЦ «с подпольем ОУН – УПА, которому они оказывают всяческую помощь и содействие в вооруженной борьбе с советской властью». Шла речь об укрытии в храмах оружия, агитации с амвонов за помощь антисоветскому вооруженному подполью, проведении богослужений в повстанческих отрядах, налаживании связей отдельных священнослужителей с Проводом ОУН[328].

Как ценную информацию контрразведчики оценили факт задержания в январе 1945 г. в Словении штабом 9-го корпуса Народно-освободительной армии Югославии курьера ОУН с Западной Украины Романа Мировича («после первичного допроса, в силу сложившихся обстоятельств, расстрелянного»). Мирович по заданию одного из руководителей ОУН(Б), генерального секретаря иностранных дел Украинской главной освободительной рады Николая Лебедя доставлял в Рим письма Провода ОУН Ватикану, итальянскому и английскому правительствам. Ему же поручалось попасть в Лондон, добиться разрешения на приезд туда делегации украинских националистов[329].

Определенный материал о «мирских» операциях Ватикана стал поступать из союзных СССР стран Восточной Европы. В 1945 г. был задержан при переходе советско-чехословацкой границы эмиссар Ватикана Колакович (ранее сотрудничавший с гестапо по линии вывления коммунистического подполья). Он имел поручения по установлению контактов с вооруженным подпольем ОУН(Б), определению объемов необходимой ему помощи[330]. В самой Чехословакии (где в 1949 г. вышла книга «Заговор Ватикана против Чехословацкой Республики») нейтрализовали созданую при помощи местного духовенства и с санкции Ватикана информационно-курьерскую линию, связавшую ОУН в Галичине и американскую зону оккупации в Германии. Опорными пунктами линии служили в том числе резиденция епископа Павла Гойдича (Словакия), женский монастырь и униатская церковь в Праге.

В 1950–1951 гг. в стране прошли судебные процессы над тремя католическими епископами-словаками, священниками и монахами, иезуитами, обвиняемыми в том числе в разведывательно-подрывной деятельности в пользу Ватикана, хранении оружия и тайных радиостанций, предоставлении убежищ антикоммунистическим повстанцам, антиправительственной пропаганде[331]. Громкий судебный процесс в 1952 г. состоялся в Польше над участниками «шпионской организации в Кракове» во главе с ксендзом Юзефом Лелито, якобы связанным с американским разведывательным центром в Мюнхене[332].

Воспитанники «Руссикума»

Особое значение имел фактор «польского реваншизма». С начала 1944 г. подконтрольные польскому эмиграционному правительству в Лондоне подпольные формирования в Западной Украине начали операцию «Буря» – попытку установить контроль над землями, захваченными и аннексированными Варшавой в 1919–1923 гг. Как отмечалось в директиве НКВД СССР от 6 февраля 1945 г. № 2894, польское подполье развернуло диверсионно-террористическую деятельность, создает разведывательные резидентуры и подпольную сеть на отдаленную перспективу, «смыкается» с немецкими спецслужбами в интересах совместной борьбы с СССР, а также терроризирует местное украинское население (фактически прибегало к этнической чистке, что подтверждали материалы перлюстрации органами НКВД писем украинцев из зоны конфликта)[333].

В ответ НКГБ УССР открыл централизованное агентурное дело «Сейм»[334], заведенное по распоряжению руководителя ведомства С. Савченко 29 февраля 1944 г. «для концентрации всех агентурно-следственных материалов по польским антисоветским формированиям» с целью проведения операций по предотвращению масштабного восстания сильного польского националистического подполья, стремящегося удержать территории на западе Украины и Белоруссии, входившие в состав Второй Речи Посполитой до 1939 г.[335] Уже к 15 января 1945 г. советская спецслужба арестовала свыше 5800 поляков, из которых 1101 являлись участниками антисоветского подполья, 241 сотрудничал с немецкими органами разведки и контрразведки. К 1 сентября 1946 г. в УССР по 90 агентурным делам и 600 делам-формулярам было ликвидировано 168 польских нелегальных организаций и групп, арестовано 3949 человек, выявлено 22 склада, 29 радиостанций, 7 типографий[336].

В тактическом видении и оперативном планировании НКГБ деятельность РКЦ в Украине и СССР в целом ассоциировалась с разведывательно-подрывной работой и содействием польскому вооруженному подполью. Это подтверждает ориентировка С. Савченко от 12 сентября 1944 г. «О разведывательной деятельности Ватикана и польского духовенства». Еще до 1939 г., писал нарком, в коллегиуме «Руссикум» и других учебных заведениях Рима наладили подготовку агентуры для действий в славянских странах под видом священников, туристов, торговцев. По заданию чекистов, отмечалось в документе, агент-ксендз направил в «Руссикум» письмо, в котором просил допустить его на годичные курсы. В ответе от священника Филиппа де Региса сообщалось: «Для работы в России требуется всесторонняя и специальная подготовка, для этого необходимо пробыть здесь несколько лет. Такому пастырю недостаточно общего курса, но необходимо изучение многих дополнительных предметов».

На землях Польши в довоенный период кадры для миссионерской работы и сбора информации в интересах Ватикана вели основанная в 1932 г. «Семинария заграничная» в Потулицах (Познанское воеводство), «Семинария папы римского» в Дубно, где тон обучения задавали иезуиты, сами священники-выпускники приобретали навыки внедрения в любую социальную среду[337].

В информационном документе НКГБ шла речь о деятельности Ватикана по сбору сведений за рубежом, приводились слова профессора Маурицио Гордилло (1938 г.): «Папа осведомлен о положении в СССР лучше, чем любое иностранное посольство». Давалась характеристика гражданину Франции, епископу Нэве, работавшему в России и СССР в 1908–1936 гг. Последний выступал духовником французского и итальянского посольств, являлся «тайным представителем Ватикана» и агентом французской разведки, награжденным орденом Почетного легиона за работу в СССР. Его преемник на посту настоятеля католического храма в Москве Леопольд Браун заявил собеседнику (агенту НКГБ): «Церковь является огромным информационным орудием и действует в контакте с разведкой»[338].

16 января 1945 г. НКГБ УССР разослал УНКГБ западных областей ориентировку, где шла речь об активизации участия римско-католического духовенства в польском антисоветском националистическом подполье, а также дополнительных усилиях РКЦ к «распространению своего влияния на Восток». Арестованный 4 января ксендз Голондзовский (секретарь совета ксендзов Луцка) и участник подпольного «Комитета освобождения Волыни» сказал подставленному ему агенту НКГБ: «Роль католического духовенства в настоящее время является колоссальной не только в отношении религии, но и в польском общенародном смысле. Духовенство имеет задачей охватить своим влиянием и поляков, проживающих во всех областях Советского Союза».


Епископ РКЦ Адольф Шельонжек


Говорилось и о деятельности «активного агента Ватикана», викарного епископа Николая Чарнецкого, возглавлявшего в свое время духовную семинарию в Дубно, где, как считали в НКГБ, существовал центр подготовки Ватиканом кадров для разведывательной работы в СССР.

Давалась характеристика Луцко-Житомирскому архиепископу Шельонжеку как «видному агенту Ватикана», одному из организаторов польского подполья Волыни и будущему руководителю РКЦ в СССР. Как утверждали чекисты, А. Шельонжек направил в восточные области УССР ксендзов, «известных своей антисоветской деятельностью, поручив им организовать местных поляков для борьбы против советской власти». Свыше 20 священников прошли специальную подготовку во Львове на курсах украинского языка и проникли в Киевскую и Житомирскую области. Говорилось о миссии в Харьков, по заданию Ватикана, немецкого разведчика Волконского. «Фактически агентура Ватикана рассчитывает на более широкий охват своим антисоветским влиянием населения в восточных областях УССР», акцентировалось в ориентировке[339].

14 марта 1945 г. С. Савченко направил руководителям региональных органов НКГБ ориентировку № 33/д. С началом войны Ватикан, писал нарком, развернул заброску на временно оккупированную территорию УССР своих агентов «для ведения шпионско-подрывной работы против СССР». Приводились показания арестованного Львовским УНКГБ подполковника жандармерии Войска Польского и участника подполья Армии Крайовой Белины-Войцикевича: «Ватикан действовал в полном контакте с фашистско-немецкими властями в отношении войны с СССР», чтобы в случае победы Германии «распространить свое влияние в России», немцы же надеялись на помощь Ватикана перед западными державами.

Духовенство РКЦ принимало активное участие в организации украинского и «белопольского» подполья. Сообщалось о вывленных в ряде костелов складах оружия, медикаментов, продовольствия, множительной технике и радиостанциях АК. Вновь упоминался А. Шельонжек, на которого НКГБ возлагал ответственность за создание «школ агентов Ватикана» в Дубно и Луцке, а также за организацию антисоветской группы «Акция Католическая». При этом, утверждалось в документе, чекистами перехвачены донесения Шельонжека папе римскому, «изобличающие его в проведении шпионско-подрывной работы против СССР».

Содержались и оценки роли УГКЦ в вооруженном конфликте советской стороны с движением украинских националистов: «Греко-католическое, униатское духовенство, чья роль исторически сложилась как резко враждебная русским, славянским и советским интересам, активно используется Ватиканом для приобретения и подготовки специальной агентуры в целях проникновения на Восток». Духовенство УГКЦ принимает прямое участие в деятельности ОУН и УПА. Попытки же части римско-католического и греко-католического духовенства сблизиться с советской властью бескомпромиссно трактовались как «один из иезуитских способов сохранить свои кадры и влияние на массы, легально укрепить свои позиции».

Для противодействия Ватикану НКГБ выдвигал задачи проведения агентурных комбинаций по созданию своих оперативных позиций в Восточной конгрегации Ватикана, коллегиуме «Руссикум», папском Восточном институте, монашеских орденах. Предлагалось оперативно использовать «малочисленную прослойку» католического духовенства, «склонную пойти на перестройку своей деятельности и службу интересам советской власти» для разложения РКЦ и осведомления НКГБ[340].

Как видим, в документах советской спецслужбы в одно целое сплеталась прозелитская, миссионерская и собственно информационная работа Ватикана и его клира в Украине. Разумеется, с учетом доктрины «цезарепапизма», традиционного активного влияния Ватикана на международные дела невозможно представить себе инициативные действия Святого престола без целенаправленного и всестороннего информационного обеспечения, создания позиций влияния в политических кругах по всему миру, тем более в регионах компактного проживания миллионов католиков и греко-католиков. Общепризнанная тайная деятельность ордена иезуитов вообще не нуждается в дополнительном рассмотрении.

Наряду с этим острота военно-политического момента, характерный для органов НКВД – НКГБ курс на политизацию и криминализацию деятельности идейно-политических противников в интересах фабрикации масштабных «дел» абсолютизировали в сторону «разведывательно-подрывной» окраски деятельность РКЦ в Украине, где она с 1920-х гг. была объектом незаконных преследований. Вместе с тем вряд ли целесообразно ставить под сомнение наступательность миссионерства Рима, исторически сложившийся экспансионизм папства, тесное сотрудничество РКЦ с польским националистическим подпольем и УГКЦ с движением ОУН и УПА, традиционные методы продвижения влияния Курии, а также в целом вполне мотивированный антисоветский характер политики Ватикана, усугубленный жестокими расправами над клиром и верными католического и греко-католического вероисповедания в 1920–1930-х гг.

По делу «Сейм» в ряде областей Украины прошли аресты «римско-католического духовенства, связанного с белопольским подпольем». Особо отмечалось задержание Луцкого архиепископа, графа Адольфа Шельонжека, в начале января 1945 г., у которого изъяли отчет папе римскому от 30 октября 1944 г. По решению спецколлегии при МВД СССР «архибискупа» 6 мая 1946 г. выслали в Польшу (по другой версии – усилиями Ватикана 15 мая 1946 г. был освобожден из тюрьмы в Киеве)[341].

В конце мая 1945 г. в НКГБ УССР было составлено обвинительное заключение на упоминавшегося А. Шельонжека и семерых католических священников. Сам епископ (1865 г. рождения) обвинялся в том, что лично руководил «деятельностью агентов Ватикана на советской территории», вел разведывательную работу и подрывную деятельность в пользу папского престола. Собранные данные, утверждали следователи НКГБ, он передавал через границу папскому нунцию в Берлине Орсениго для дальнейшей переправки в Рим. Помогал антисоветским повстанческим организациям, стремящимся вооруженным путем восстановить Польское государство в границах 1939 г., санкционировал участие духовенства РКЦ Луцкой епархии в «антисоветских польских националистических повстанческих организациях, ставивших своей задачей отторжение территории западных областей Украины и Белоруссии от Советского Союза». Ему же вменялась засылка эмиссаров Ватикана в восточные области Украины для «насаждения католицизма и сбора разведывательных данных для Ватикана»[342].

Основные обвинения в адрес ксендзов Б. Джепецкого, И. Кучинского, С. Шипта, А. Кукурузинского, А. Беня, К. Галензовского и В. Буковинского состояли в сборе разведывательной информации, политико-экономических сведений об СССР в интересах Ватикана, проведении подрывной деятельности, насаждении католицизма в восточных регионах УССР, антисоветской пропаганде. Часть из них обвинялась в участии в организации «Акция католическая», связях с польским вооруженным подполем. Всех священников Спецколлегия при МВД СССР 6 мая 1946 г. осудила к исправительно-трудовым лагерям на срок от 5 до 10 лет[343].


Греко-католический священник отпевает убитых под Бродами военнослужащих дивизии СС «Галиция» (март 1944 г.)


17 июля 1944 г. вышла директива НКГБ УССР № 1289/с начальникам областных УНКГБ «О работе по линии католической церкви». «Из всех существующих церковных организаций, – отмечалось в документе, – католическая церковь является наиболее крепкой, сплоченной, с многовековым опытом централизованной организацией, имеющей сильное влияние не только среди католиков, но и распространяющей это влияние на верующих других исповеданий». Подчеркивалось, что для РКЦ присущ «крепко сколоченный актив мирян, группирующихся вокруг приходских ксендзов и монастырей». Сама РКЦ вросла в государственную систему Польши, имеет прекрасно подготовленных ксендзов, использует опыт ордена иезуитов по проведению политики Ватикана и служила орудием польских разведывательных органов. Используя свою специфическую терминологию, чекисты объявляли РКЦ в Украине «массовой резидентурой» польских антисоветских кругов.

В качестве мер оперативного воздействия предлагалось:

• поставить на учет все действующие костелы и монастыри, общины РКЦ, епископат и клир, мирян из органов церковного самоуправления взять в «активную агентурную разработку»;

• произвести вербовки агентуры из среды священнослужителей, монашествующих (с использованием «интимных материалов»), церковного актива, поручив вербовки только опытным оперативным работникам;

• выявить связи РКЦ в Украине с Ватиканом, вооруженными националистическими формированиями, установить среди клира РКЦ агентуру зарубежных спецслужб;

• аресты и негласные задержания священнослужителей-католиков производить только с санкции НКГБ УССР[344].

Противодействию попыток Ватикана укрепить свои позиции на территории СССР в спецслужбе придавалось весьма серьезное значение, о чем свидетельствовала директива НКГБ СССР от 31 октября 1944 г. № 140 об активизации розыска «агентуры Ватикана»[345].

Миссионеры или разведчики?

Линию на обвинение римо-католиков в шпионской деятельности развила ориентировка НКГБ УССР № 53 от 20 апреля 1945 г. РКЦ, отмечалось в ней, активизировала работу по упрочению своих позиций на западе Украины, ведет разведывательную работу в пользу Ватикана. Шла речь о ликвидации «антисоветской группы католических священников» под руководством архиепископа Шельонжека. Последний, как отмечалось, на допросах показал о командировании им в восточные области УССР «ряда видных ксендзов» для сбора разведданных. В октябре 1944 г. ксендз Кучинский выезжал по его поручению в Харьков и Днепропетровскую область, создал в Киеве «нелегальный костел», распространял антиправительственную литературу. Был налажен канал связи с Ватиканом через Перемышльского викарного епископа Тумака и папского нунция в Берлине Орсениго. Подчеркивалось, что велась не только разведка, но и пропаганда среди польского населения УССР за восстановление Польского государства в границах 1939 г. Католическое духовенство активно помогало польским нелегальным боевым организациям, подконтрольным Лондонскому эмиграционному правительству. «Осевшие» в Одессе иезуиты Леони и Николи подготовили по заданию Ватикана (осень 1944 г.) информационный материал о положении католиков в СССР[346]. По распоряжению С. Савченко от 12 сентября 1944 г. оба они были взяты в агентурную разработку как «агенты Ватикана»[347].


Священник Греко-католической церкви проводит богослужение для участников вооруженного подполья ОУН


Прошли аресты католического священства, наиболее резонансным стало задержание в апреле 1945 г. и осуждение упомянутых клириков костела святого Петра в Одессе Жана Николи и Пьера Леони[348]. Ж. Николи стал монахом монастыря в бельгийском городе Сент-Жирар и сотрудничал с духовной миссией «Асумционист», имевшей в мире широкую сеть филиалов и богословских учебных заведений. В 1921 г. пребывал во французском армейском контингенте в Турции. Закончил Лувенский католический университет, стал священником. Владел несколькими иностранными языками, освоил русский. В конце 1943 г. по поручению Ватикана отбыл священником в Одессу (которую посещал и в 1942 г., в период оккупации, по указанию миссии «Асумционист»). Остался в городе после его освобождения от немцев и румын.

Его коллега, 36-летний П. Леони, закончил семинарию в Италии, обучался в папском Григорианском университете и одновременно – в упомянутом «Руссикуме», обучаясь богослужению по восточному обряду и изучая русский язык и положение в СССР, в 1939 г. стал священником. Три года служил капелланом в армии Муссолини в Италии, Албании, Греции, попал на Восточный фронт, находился в частях на Донбассе и в Днепропетровске, затем уволился и был направлен Ватиканом в Одессу[349].

На следствии в УНКГБ священники рассказывали о том, что собирали информацию для союзников СССР, однако категорически отрицали шпионскую деятельность, а следствие не могло предъявить убедительных доказательств противоправной деятельности. В ход пошли показания свидетелей о проведении ими «антисоветской агитации и пропаганды». Тот же П. Леони не скрывал своих принципиальных разногласий с советским строем и коммунистической идеологией: «…Я считаю, что в СССР нет демократии и свободы народа… Советская власть лишила народ свободы религии, печати и слова, а также свободного мышления и развития личной инициативы и творчества… Органы советской власти, с одной стороны, преследуют духовенство и религию, с другой стороны – используют православие в борьбе против других религий. Я также считаю, что политика советского правительства ничем не отличается от политики фашизма, который стремится к захвату чужих территорий и порабощению народа». Подследственные откровенно показали о враждебном отношении Ватикана к СССР, который «опасался, что под влиянием СССР в европейских странах может произойти установление советской власти».

Они же рассказали об организации и содержании пропагандистской работы Ватикана против СССР. В обвинительном заключении священникам («агентам Ватикана») вменялись в вину шпионаж и антисоветская агитация. Согласно ст. 58-6 и 58–10, ч. 2, Уголовного кодекса РСФСР 12 ноября 1945 г. Особое совещание (внесудебный орган) при НКВД СССР осудил «Николу Жана Мавритьевича и Леони Пьетро Ангеловича», соответственно, к 10 и 8 годам лишения свободы[350]. Из Воркутинского лагеря Леони выслали в Италию, видимо, досрочно освободили и его «подельника».

По всей Украине прошли аресты и административные преследования католического клира. По подсчетам полтавского историка А. Гуры, из взятых на учет к концу 1945 г. 146 католических священников и 341 религиозной общины к 1949 г. действовало, соответственно, 79 и 241 (то есть прекратили службу 46 % ксендзов и закрылось до 30 % общин РКЦ)[351].

В первое послевоенное десятилетие продолжалось противостояние с Ватиканом советских спецслужб в Украине. Прежде всего оно разворачивалось вокруг проблемы нейтрализации катакомбного движения «самораспустившейся» в 1946 г. при активном участии органов госбезопасности униатской церкви и попыток Ватикана использовать религиозную оппозицию в своих целях. МГБ – КГБ УССР пытались решить и определенные задачи разведывательного характера, состоявшие в попытках внедрения агентуры (приобретенной из числа бывшего клира УГКЦ и церковных активистов) в структуры папской курии или наладить «оперативные игры» для изучения планов Ватикана на Востоке и продвижения соответствующей дезинформации.

Продожалась оперативная разработка общин и клира собственно РКЦ в Украинской ССР[352], направленная на выявление возможных их связей с Римом, пресечение сбора и переправки за рубеж информации о положении в религиозной сфере, а также предотвращение создания нелегальных управленческих структур советских католиков. Советской спецслужбой разрабатывалась и стратегия «освобождения католицизма от папизма» путем создания независимых национальных католических церквей («Русской католической церкви»). Как свидетельствуют документы, замысел создания подконтрольного контрразведке «легендированного» центра УГКЦ появился, по крайней мере, в 1952 г. как составная часть плана мероприятий МГБ СССР по ликвидации подполья ОУН в Западной Украине. Расчет делался и на то, что «карманные» униаты могут способствовать внедрению советской агентуры в Ватикан, зарубежные центры ОУН и западные спецслужбы[353].

Легендированный Центр

Далеко идущий и смелый план создания позиций влияния в Риме был выдвинут в тот недолгий период 1953 г., когда после смерти И. Сталина объединенные МВД и МГБ СССР возглавил первый заместитель Председателя Совета Министров СССР, маршал Советского Союза Лаврентий Берия, а МВД УССР – его ставленник генерал-лейтенант Павел Мешик. В рамках либерализации политики советской власти в Украине, устранения серьезных нарушений законности и «перегибов» в национальной политике и с целью бескровного прекращения вооруженного сопротивления остатков подполья ОУН был разработан комплекс мер государственно-реформистского и оперативного порядка[354].

В мае 1953 г. П. Мешик предложил продуктивному агенту «Автору» («работавшему» долгие годы по разработке национально-сознательной интеллигенции, пользуясь доверием к нему как к старому деятелю национального движения, пострадавшему от репрессий в 1930-х гг.) подготовить меморандум по ряду вопросов: какова роль Галиции в истории Украины, как сделать более привлекательной коммунистическую власть в регионе и кого из авторитетных интеллектуалов он мог бы порекомендовать для участия в «примирении» с подпольем ОУН. На Западе Украины, заявил собеседнику П. Мешик, сделано немало ошибок в национальной и религиозной политике, положение нужно безотлагательно исправлять. Спустя два дня подробные соображения «Автора» были у министра на столе.

Через неделю, 27–28 мая в московском отеле с «Автором» встретились руководители 4-го Управления МВД СССР генерал-лейтенант Сазыкин и генерал-майор Утехин. Откровенно говорилось о замысле создать легендированный Центр ОУН и о руководящей роли в нем «Автора», подчеркивалось, что проект «инициировал лично товарищ Берия». План разработали под руководством Мешика заместитель министра внутренних дел УССР генерал-майор Михаил Поперека, ответственный работник 4-го Управления МВД СССР полковник Иван Хамазюк, руководитель отдела оперативных игр 4-го Управления МВД УССР майор Николай Зубатенко (будущий генерал-майор и зампред КГБ УССР) и подполковник Богданов[355] из Львовского УМВД (куратор «Автора»).

Четко формулировались задачи Провода-«фантома»:

• взять на себя руководящие функции подполья в регионе под предлогом коренного изменения тактики и свертывания вооруженных акций;

• вывести из подполья активнейших его лидеров;

• внедрить советскую агентуру в зарубежные националистические центры, обеспечить ей руководящие позиции в них, блокировать акции, планируемые против СССР;

• вывести на территорию УССР эмиссаров и лидеров зарубежных центров ОУН;

• перехватить каналы связи зарубежных подрывных центров с подпольем ОУН в Галичине;

• создать оперативные позиции в спецслужбах Англии и США, а также в Ватикане.

Основная миссия псевдоцентра заключалась в подчинении подполья и навязывании ему мысли о радикальном изменении тактики – переходе к пропагандистским методам борьбы, работе с молодежью и интеллигенцией, поиске компромисса с властями.

Руководящее ядро Центра планировалось составить из авторитетных для национал-патриотических сил личностей. Иван Крипьякевич – известный историк, ученик М. Грушевского и директор Института общественных наук Львовского филиала АН УССР. Доктор математики, профессор Мирон Зарицкий (отец Екатерины Зарицкой, личной связной и возлюбленной убитого 5 марта 1950 г. командующего УПА Романа Шухевича). Кузен Р. Шухевича, научный сотрудник Львовского этнографического музея Владимир Рожанкивский. Семен Стефаник, заместитель председателя Львовского облисполкома и сын известного писателя Василия Стефаника. Последний, по легенде, выступал руководителем, а реальным шефом, координатором усилий Центра с органами МВД становился «Автор».

Центр создавал филиал в Киеве, опорные пункты в Станиславе, Дрогобыче, Ровно, Львове (в последнем должны были быть «пункты приема курьеров» из-за рубежа). Важная роль отводилась возрождаемой (!) униатской церкви и монастырям (в этой среде органы имели столь сильные позиции, что в успехе использования церковного канала для проникновения агентуры в Ватикан авторы плана не сомневались). Предусматривались различные каналы связи со «своими людьми»: связные под легальным прикрытием (к примеру, проводники международных поездов), курьеры-монахи, мнимые «курьерские группы» ОУН, «беглецы» из Восточного Берлина, переписка родственников. Однако из-за скорого ареста Л. Берии и расстрелянного в один день с ним в декабре 1953 г. П. Мешика план реализован не был.

«Бюро информации» действует

При всех специфике политической заостренности и своеобразии профессиональной лексики, советские органы госбезопасности со всей серьезностью относились к внешней деятельности Ватикана, не разделяя, по сути дела, собственно миссионерскую и разведывательную деятельность. В закрытой работе высшей школы КГБ СССР (1957 г.) о разведке Ватикана сообщалось, что в 1918 г. папа Бенедикт ХV направил в Польшу опытного разведчика, епископа Ахилла Ратти (будущего понтифика Пия ХI) с целью подталкивания Польши к экспансии на Восток и создания, таким образом, долгосрочных позиций для продвижения католичества. Советская литература обвиняла Ратти в прямом сотрудничестве со вторым отделом (разведка и контрразведка) Генштаба Польши. В 1939 г. при государственном секретариате Ватикана создали разведывательный орган Бюро информации во главе с бывшим католическим епископом из России (кадровым дипломатом в прошлом) Александром Евреиновым. Бюро из примерно 150 сотрудников открыло свои филиалы в оккупированных Германией странах, Вашингтоне, Токио, Каире, Гонконге, Бангкоке и к концу войны превратилось в серьезную разведывательную службу, обеспечивающую сведениями заинтересованные адресаты в США, Англии и Германии. Сбором информации занималось несколько сотен источников[356].

После войны разведывательно-информационная служба Ватикана подверглась реорганизации путем слияния Бюро информации и разведки ордена иезуитов. Новый орган, подчиненный Государственному секретариату Ватикана, возглавил генерал ордена иезуитов Жанссен, его заместителем стал руководитель «Центра информации о Боге» и разведки ордена иезуитов (в 1946 г. – свыше 28 тыс. участников по всему миру), монах-доминиканец Шмидер[357].

Отдельно необходимо остановиться на профессиональном подходе и восприятии деятельности папской курии советскими спецслужбами. В понимании органов госбезопасности Ватикан представлял угрозу не только настойчивой прозелитской работой в СССР и попытками продвижения своего религиозного влияния далее на Восток. Чекисты считали одним из приоритетов своей деятельности противодействие разведывательной и пропагандистской работе соответствующих служб понтификата. По их сведениям, подготовка агентуры для работы на востоке осуществлялась в Ватикане под руководством Святой конгрегации для восточной церкви во главе с кардиналом Евгением Тиссераном. Упомянутый «Руссикум» и «Украинский коллегиум» готовил «миссионеров-разведчиков». В пользу версии об активной разведдеятельности Ватикана, сообщали документы НКГБ, свидетельствуют материалы советской контрразведки и показания задержанных «резидентов Ватикана».

Одним из них назывался арестованный в 1941 г. на Украине Москва-Домбровский (попавший в СССР с помощью А. Шептицкого), материалы на которого сохранились в архивном деле оперативной разработки НКВД – НКГБ УССР «Ходячие» (1939–1945 гг.) на А. Шептицкого и епископат УГКЦ. Священник Георгий Москва-Домбровский (1910 г., уроженец Цюриха) принадлежал к ордену иезуитов, в 1939 г. закончил в Риме папский Григорианский университет (также готовивший кадры для работы на Востоке), затем обучался в Дубненской семинарии, неоднократно нелегально переходил новую границу СССР. 29 февраля 1941 г. был задержан пограничниками при переходе кордона в Славском районе Дрогобычской области и арестован УНКГБ. Поскольку эмиссар скрывал задания, полученные им в Ватикане для работы в СССР, в разработку ввели квалифицированного внутрикамерного агента «155».

Тот вошел в доверие к Домбровскому, рассказавшему агенту о секретных установках Ватикана, роли Шептицкого в тайном сотрудничестве с папской курией и ее планах по заброске эммиссаров вглубь СССР. С использованием Домбровского (его предполагалось в перспективе завербовать) планировали провести оперативную комбинацию. Замысел состоял в том, что «155» («освобожденный за недоказанностью преступления») должен был получить от Домбровского «поручения» к А. Шептицкому и содержавшимся в лагере двум ранее задержанным эмиссарам-иезуитам. Будучи подставленным Шептицкому, «155» должен был убедить митрополита в существовании «глубоко законспирированной антисоветской организации». Для ее имитации планировалось создать «конспиративные и явочные квартиры» с содерждателями-агентами в Киеве, Харькове, Одессе, Днепропетровске и Запорожье. На эти точки предполагалось выводить посланцев Шептицкого в восточные регионы УССР.

Завербовав Домбровского, планировалось направить его во Львов (под негласным контролем бригад наружного наблюдения), организовать ему встречу с Шептицким, добиться от последнего «поручений» для адресатов за рубежом и с ними повторно «арестовать» Домбровского при переходе границы. Таким образом, «155» оставался в окружении А. Шептицкого для дальнейших действий.

К тому времени по делу «Ходячие» на митрополита и его окружение давали материалы до 30 агентов, включая известного разведчика, художника Николая Глущенко («Художник», «Ярема»), направлявшегося во Львов проездом в Германию в 1940 г.[358] Среди информаторов спецслужбы можно вспомнить агента «Литератора» – весьма способного молодого человека. Под видом «сына репрессированного» он прибыл во Львов из Киева на учебу в духовную семинарию, сумел войти в доверие к Шептицкому и его близким сотрудникам. Владыка Андрей лично воцерковлял агента, демонстрировал теплое отношение, оказывал духовную и материальную помощь, видимо, готовясь дать «Литератору» поручения в Киев.

Агент, готовившийся в перспективе к заданиям по линии внешней разведки (руководители Львовского УНКГБ даже получили разнос за нарушения правил конспирации в работе с «Литератором»), сумел изучить представителей епископата и священников «святоюрского» круга Шептицкого. Интересна, к примеру, его характеристика от 30 января 1941 г. на Иосифа Слепого (по бытовавшей в Галиции версии – внебрачного сына А. Шептицкого): «Держится всегда важно, гордый и честолюбивый, …самоуверенный. Если хочет чего-либо достигнуть, то не останавливается ни перед какими средствами. Прекрасно умеет обходиться с людьми, занимательный собеседник. Большой эгоист… Властный, любит приказывать, но прекрасно владеет собой и умеет сдерживать себя. В глубине души презирает всех людей, работоспособный, …любит дать почувствовать свою власть и ошеломить человека. Противоречий не выносит, скупой». В натянутых отношениях со священником Гавриилом Костельником (будущим руководителем инициативной группы по воссоединению УГКЦ с РПЦ, которого в то время пытались завербовать), «оба терпеть друг друга не могут и за глаза издеваются друг над другом», оба считают себя теоретиками-богословами[359].


Руководитель Инициативной группы по воссоединению униатов с Православной церковью Гавриил Костельник


Вместе с тем негласному сотруднику нельзя было отказать в аналитическом уме и трезвом понимании реалий духовно-культурной жизни региона, которые он хотел донести и до действовавших довольно грубо, напролом, сотрудников НКВД[360]. В донесении от 12 сентября 1940 г. «Литератор» проявил глубокое понимание социокультурной роли УГКЦ в жизни Галичины: греко-католическая церковь – это не просто религия, но и «общественный центр» народа, ее клирики – «не только парохи[361], но и учителя религии в школах», активисты общества «Просвита», «Ридной школы», активные участники политической жизни[362].

На изучение А. Шептицкого нацелили конфидента Б., бывшего депутата Сейма Польши, «Юра» (перевербованного провокатора польской полиции в рядах Компартии Западной Украины) и его любовницу; певицу «Писню», давнюю знакомую митрополита и интимную связь прелата Ковальского, бежавшего в Германию, а также лечащего врача владыки «Надежного», имевшего широкую клиентуру в церковных кругах Львова и («под большим нажимом») одного из слуг митрополита. Кроме того, агента «Катю» готовили для проведения «комбинации» для дискредитации и вербовки личного секретаря Предстоятеля – священника Ивана Котива[363].

Накануне Великой войны

В январе 1941 г. глава НКВД СССР Л. Берия утвердил «План агентурно-оперативных мероприятий по греко-католической (униатской) церкви в западных областях УССР», ведший к ликвидации этой конфессии, однако вмешалась война[364]. Планировалось, в частности, использовать внутрицерковную оппозицию по отношению к верхушке УГКЦ и лично А. Шептицкому.

К негласному сотрудничеству еще до войны удалось привлечь группу священников-униатов, бывших участников широкого движения русофилов, пострадавших от репрессий австро-венгерских военных властей и венгерских шовинистов-славянофобов в годы Первой мировой войны[365]. Так, привлеченный к сотрудничеству с НКВД «Неспалов», пожилой священник, в донесении от 12 сентября 1940 г. резко отзывался о митрополите Шептицком, именуя его «злейшим врагом» братства славянских народов, «фараоном», «крупным буржуем». Источник описывал ужасы австрийского террора, свирепый режим концлагеря «Талергоф», где погибло не менее 2 тыс. жителей Западной Украины, другие репрессии режима Габсбургов, творимые «при молчаливом попустительстве» Предстоятеля УГКЦ[366].

В 1939–1941 гг. на западных границах СССР задержали несколько «крупных эмиссаров Ватикана», имевших и разведывательные задания. Тогда же, по поручению папы, А. Шептицкий направил в глубинные районы СССР своего секретаря Леонтия Дьякова. В качестве тайного экзарха УГКЦ восточных регионов от Шептицкого с фиктивными документами отправился на лесозаготовки иезуит Новицкий и его коллега, иезуит из США Чижевский (выпускник «Руссикума»). Они устроились на работу в леспромхоз в Молотовской (Пермской) области с целью дальнейшего продвижения в Москву (Чижевский) и Сибирь (обоих арестовали в 1941 г.).

Разведка среди «восточных народов»

Целесообразно привести представления о разведывательной работе Ватикана, изложенные в ведомственных учебно-информационных материалах антирелигиозного подразделения 4-го Управления КГБ при СМ УССР (середина 1950-х гг.), а также подготовленном в 1978 г. 5-м Управлением и 10-м отделом (архивно-учетным) КГБ СССР документальном обзоре «Борьба органов государственной безопасности с подрывной деятельностью католической церкви».

Спецслужбы западных держав – противников СССР, шла речь в указанных материалах, активно используют религиозные объединения «как опорную базу для прикрытия своей подрывной деятельности и вербовки агентуры». Использование религиозного фактора, к примеру, было изначально характерно для британской разведки, с 1910 г. начавшей активно применять Англиканскую церковь по линии шпионажа и инспирировать экуменическое движение («детище английской разведки») за создание «Всемирного совета церквей».

Судя по ведомственным материалам советских спецслужб, досье на определенные направления внешней деятельности Ватикана стало накапливаться Иностранным отделом (ИНО) ОГПУ СССР с 1920-х гг. В сводке ИНО от 10 февраля 1927 г. отмечается, что в 1917 г. папа Бенедикт ХV основал папский институт восточных наук, переданный затем иезуитам во главе с монсиньором Д’Эрбиньи и готовивший «образованное духовенство для восточных территорий». Папа Пий ХI настоятельно советовал католическому клиру изучать обычаи и языки «восточных народов». Как считал понтифик, «большевизм нанес РПЦ смертельный удар, после которого она не сможет подняться, и когда в СССР восстановят свободу совести, народ обратится именно к католичеству. Католическим орденам (иезуитов и доминиканцев прежде всего) давалось указание создавать филиалы на канонической территории православных народов, не останавливаясь перед временным использованием «восточного обряда»[367].

Информация ИНО ОГПУ от 19 июля 1931 г. предупреждала: по согласованию между германскими католическими организациями и Ватиканом с 1 сентября в Вормсе открывается школа католических миссионеров для Прибалтийских государств и СССР (руководитель – эмигрант Кузьмин-Караваев, годовой бюджет 60 тыс. марок), в нее набирается 200 слушателей, упор делается на бывших граждан России. Разведка сообщала и об управленческих органах Святого престола, ведущих работу на Востоке. Дипломатические и иные внешние контакты сосредоточены в компетенции государственного секретариата, куратором «антисоветской работы» по дипломатической линии выступают кардинал Пачелли и Вторая комиссия «ПроРуссия» упомянутого Д’Эрбиньи – доверенной особы понтифика. С августа 1936 г. «ПроРуссию» реорганизовали в особый отдел Третьей конгрегации по делам Восточной церкви[368].

ИНО Главного управления госбезопасности (ГУГБ) НКВД СССР в сводке от 22 октября 1936 г. сообщал о создании в 1934 г. по приказу генерала Ордена иезуитов «особого секретариата» по борьбе с коммунизмом, использующего и методы тайной разведывательной работы путем внедрения в коммунистические организации по всему миру, создания «тайных иезуитских комитетов». Собранная ими информация стекается в 7-ю конгрегацию кардинала Саготи (пропагандистская работа), 6-ю конгрегацию (монашеские ордена) и колледж «Руссикум». Руководил «особым секретариатом» некий Жозеф Леди, 45 лет, отлично говоривший по-русски, знаток российской истории, фанатично ненавидящий коммунизм и «настроенный профашистски». Его помощник, иезуит Штейнметц, через германских иезуитов поддерживал связь с немецкими спецслужбами. Второй же помощник, ирландсикий иезуит Жой, отвечал за разведку в Латинской Америке. В подразделении трудилось до 15 семинаристов «Русскикума» и Восточного института – кандидаты на послушание в Ордене иезуитов[369].

В материалах ИНО ГУГБ от 5 декабря 1935 г. подробно описывался учебный процесс в колледже «Руссикум», являвшемся лучшим по финансовому обеспечению учебным заведением Ватикана, отданным «на откуп» иезуитам. Поступившим в колледж православным предстояло перейти в католичество, для чего 2 месяца с ними вели «основательную и упорную» работу старшие ученики с использованием «катехизиса для русских» отца Станислава Тышкевича. Обучение длилось 6 лет (в том числе 2 года в Григорианском университете изучалась философия, 4 года – богословие), слушатели получали ученую степень по философии или богословию.

В профильную подготовку входили история России, география, изучение быта и нравов местных народов, языки, специфика региона будущей миссионерской работы. Поддерживались контакты с русской гимназией в Харбине, подконтрольной иезуитам. Сообщение 5-го (разведка) отдела ГУГБ НКВД СССР от 3 декабря 1938 г. уточняло, что в «Руссикуме» начальствует прекрасно знающий русский язык эрудит, иезуит Режис, особое внимание уделяется адаптации слушателей к бытовой стороне жизни на территориях на Востоке[370].

Попытки сбора разведывательной информации фиксировались со стороны представителей Ватикана в Москве, высланного за подобные шаги епископа Невэ сменил гражданин США, монах-августинец Леопольд Браун. Как зафиксировали агенты НВКД – НКГБ, его интресовала политическая информация о содержании послевоенной политики СССР (при этом он доверительно сообщал источникам, что собранные сведения предназначены для глав государств США и Британии). В марте 1943 г. Браун просил своего доброго знакомого (агента НКВД – НКГБ «Чайковского») выяснить у ответственных работников ЦК ВКП(б), будут ли перемены во внутриполитической жизни СССР (демократизация), намерена ли Москва повести «экспорт революции», каково будущее Прибалтики и т. д. 25 декабря 1945 г. Браун покинул СССР[371].

Сама РКЦ, утверждали чекисты, «располагает своей мощной разведывательной службой, действующей с 1946 г. в полном контакте с американской разведкой». Последняя, в свою очередь, «захватила монополию по использованию церковно-сектантских центров для подрывной работы против СССР и стран народной демократии» (восточно-европейских союзников СССР)[372].

В документе КГБ УССР описывалась организация разведывательной службы Святого престола (видимо, по материалам внешней разведки КГБ СССР) времен «холодной войны». В 1946 г. под руководством советников из США произошла реорганизация разведки Ватикана, теперь действовавшей под прикрытием международного католического издательства (агентства) ЧИП (аббревиатура от латинских слов «центр информации о Боге»), или «Интер-Чип». Оно включало Главное управление (руководство и контроль), Дирекцию (исполнительный орган), периферийные филиалы, от которых за рубежом выдвигались разведывательные посты (точки), а также контрразведывательный орган.

При этом разведработа опиралась на разбросанные по всему миру парафии, приходы, церковные ордена, а папа Пий ХII в 1948 г. сориентировал все католическое духовенство и актив на помощь в информационной работе. «…Разведка Ватикана с ее многочисленным агентурным аппаратом является самой мощной разведкой мира и самой информированной организацией», она поддерживает постоянный контакт с посольствами США и Англии, только сортировкой поступающей информации в аппарате Ватикана ежедневно занимаются до 200 человек. Университет социальных наук в Риме готовил кадры для специальных информационных мероприятий, востребованных в период «психологической войны».

Подготовкой к выполнению миссий по сбору информации в славянских странах, СССР занимаются коллегиумы «Руссикум» и «Рутеникум». К 1950 г. советской спецслужбе стало известно об учреждении в «Руссикуме» «группы парашютистов» – священников и богословов, предназначенных для выброски с фальшивыми паспортами для миссионерской работы в Восточной Европе и СССР. Открылись годичные курсы для «перешивки» ксендзов в священники «восточного обряда» и изучения русского языка (куда вошли священники – немцы, литовцы, словенцы, белоруссы, итальянцы). В августе 1950 г. внешняя разведка МГБ СССР предупредила МГБ УССР о том, что с 1948 г. в голландском местечке Куленборг близ Утрехта в католическом монастыре открылся филиал «Руссикума» с целью специальной подготовки молодых украинцев – католических и униатских священников – для выполнения миссии в советской Украине. Одним из руководителей филиала стал некий Линский, председатель Объединения украинцев Голландии, связанный с ОУН. Как отмечали разведчики, куратором «Руссикума» от УГКЦ выступает епископ Иван Бучко. Имеется закрытый «сектор “Р”» во главе с митратом Лабой, предусмотрена секретная часть учебной программы, внутренней безопасностью и слежкой ведает начальник административной части, белоэммигрант, полковник Малиновский[373].

Одновременно высказывалась озабоченность тем, что в Западной Украине проживает свыше тысячи бывших униатских священников и до 500 бывших монашествующих УГКЦ, которые, несмотря на переход в РПЦ или формальный отход от религиозной деятельности, «на практике продолжают оставаться активными приверженцами Ватикана». Кроме того, в регионе действуют 45 ксендзов и 118 римско-католических общин[374].

Прозелитская работа использовалась спецслужбами стран НАТО. Приводился пример некоего Фомичева (арестованного в СССР в 1950 г.), ранее направленного с заданиями от английской разведки (видимо, по каналам послевоенной репатриации) экуменистическим центром в СССР под видом активиста Старообрядческой церкви. Ему удалось внедриться в агентурный аппарат МГБ, для чего Фомичеву разрешили «сдать» советской спецслужбе несколько агентов-двурушников британской разведки в Чехословакии[375].

На пути ко Львовскому собору

Окончательно закрепила резко негативное отношение Ватикана к СССР и стимулировала его активное участие в мероприятиях «психологической войны» против коммунистического блока ликвидация Греко-католической церкви в Украине (а затем и в ряде восточно-европейских государств – сателлитов СССР), что привело Рим к потере нескольких миллионов верных[376].

Действительно, административные, репресивные и агентурные методы форсированного «воссоединения» РПЦ и УГКЦ создавали предпосылки для дальнейших конфликтов, скрытого протеста и неискренности в отношении верующих Западной Украины к власти. О характере самой процедуры объединения церквей на Львовском соборе марта 1946 г. убедительно говорит тот факт, что двое из троих членов Инициативной группы[377], до 70 % делегатов-священников и 77 % присутствующих мирян предварительно в экстренном порядке были включены в агентурно-осведомительный аппарат НКГБ.

Привыкшая «решать вопросы» религиозной жизни жесткими методами, власть вряд ли могла действовать иначе, а тесно связанное с УГКЦ бескомпромиссное вооруженное движение ОУН и УПА, международная обстановка стремительно разворачивающейся «холодной войны» (при стратегическом значении Западной Украины как моста в Восточную Европу и на Балканы) практически сводили на нет возможность эволюционных сценариев.

К тому же НКГБ было известно, что еще в ноябре 1943 г. митрополит Андрей Шептицкий собрал «архиепархиальный собор», где призвал греко-католический клир употребить свое влияние с целью объединения всех антикоммунистических сил в единый национальный блок для противостояния наступающей Красной армии и борьбы с советской властью. Позднее, на допросах в 1945 г. митрополит И. Слепой и епископ Н. Чарнецкий назвали не менее 25 священников, ушедших в УПА и вооруженное подполье. Сообщили, что Уневский монастырь ордена Студитов имеет постоянные связи в повстанцами, содержит нелегальный госпиталь, а сам И. Слепой в конце 1944 г. организовал подпольную школу диаконов для служения в повстанческих рядах (при этом сам же Н. Чарнецкий признавал, что «украинское националистическое движение переросло в последнее время в дикий национализм», признавая в этом и вину проповедей со стороны УГКЦ).

В основе же проблемы лежал грубый слом традиционной конфессии как несущей конструкции цивилизационной специфики земель на запад от Збруча. О ней емко сказал председатель Инициативной группы по подготовке объединения церквей Гавриил Костельник, посетивший в конце 1944 г. Москву. 26 декабря 1944 г. эта делегация греко-католиков во главе с братом А. Шептицкого – архимандритом Климентием[378] встретилась в здании НКГБ на Лубянке с председателем Совета по делам религиозных культов при СНК СССР Садовским и руководителями профильных подразделений спецслужбы[379].

При этом под легендой «армейских генералов-политработников» с гостями-униатами встретились начальник контрразведки НКГБ СССР генерал-лейтенант Петр Федотов («Иванов»), начальник Главка по борьбе с бандитизмом НКВД СССР генерал-лейтенант Александр Леонтьев («Лебедев») и прекрасный знаток проблем Галичины и украинского националистического движения, шеф 4-го Управления НКГБ (зафронтовая разведывательно-диверсионная работа) генерал-лейтенант Павел Судоплатов («Сергеев»)[380].

Г. Костельник, используя заготовленные тезисы, взялся от имени «передовых кругов украинской интеллигенции западных областей» ознакомить высокопоставленных визави с ситуацией в регионе: «Народ Западной Украины встретил вторичный приход советской власти без энтузиазма… Галичане в течение долгих веков находились под воздействием западной культуры, по своему укладу и политическому мировоззрению значительно отличаются от украинцев восточных областей. Отсюда понятны и их предубеждения относительно советской власти, а также сила бандеровского движения». В регион прибывают для советизации «неопытные люди, не умеющие строить свои отношения с местным населением». Население Западной Украине имеет неверное представление о жизни в СССР, а местная интеллигенция долго ориентировалась на Германию, связывая с ней надежды на восстановление Украинского государства. Жители края «болезненно переживают» передачу Польше Холмщины, хотят видеть в составе Украины и Закарпатье, – добавили другие члены делегации, пообещав, что «греко-католическая церковь будет вести борьбу с УПА путем разъяснения и проповеди», «переговоров о ликвидации бандитских формирований»[381].

Впрочем, обещания «урезонить» антисоветских повстанцев вскоре оказались дезавуированными самой верхушкой УГКЦ, о чем, в частности, шла речь в обзоре НКГБ УССР от 18 декабря 1945 г., составленном по показаниям арестованных иерархов этой конфессии. Интересно, однако, что в доверительной беседе с опытным разведчиком-нелегалом, агентом «82» (уроженцем Галичины и крупным чиновником Совнаркома УССР, которого весьма уважал, считая действующим участником подпольного националистического движения, и покойный А. Шептицкий), Г. Костельник заметил, что русские относились к ним без вражды. Подходя реалистично, заметил пресвитер, «украинцы только в рамках Советского Союза могут развить свою государственность», а из галицкой молодежи получились бы «неплохие большевики», знай они советскую действительность не понаслышке[382].

Что же касается последствий поездки в Москву, то 16 января 1945 г. И. Слепой созвал в митрополичью резиденцию членов капитулы, священников Львова, Г. Костельника и выступил с докладом о результатах встреч в столице СССР. Признание митрополита о том, что им предложено властями оказать «миротворческое» воздействие на УПА было встречено присутствующими неодобрительно, клир высказывал симпатии к «лесной армии». В начале же февраля И. Слепой на узкой встрече с епископами и архимандритом К. Шептицким высказался в пользу затягивания консультаций с повстанческими командирами, поскольку весной, по его сведениям, начнется мощное контрнаступление немцев, поддержанное восстанием УПА в тылу советских войск[383].

Чужаки с Востока

Действительно, ожидать сочувственного отношения к цивилизационно чуждым пришельцам с Востока в Западной Украине не приходилось. Можно привести немало примеров, когда даже возвышенные советской властью представители галицкой интеллигенции и активисты общественных организаций в душе оставались на крайне враждебных позициях по отношению к «рабоче-крестьянскому строю» (что в полной мере относится и к самому Г. Костельнику).

Так, известная львовская писательница Ирина Вильде, занимавшая солидное место в творческой иерархии Советской Украины[384], была объектом дела-формуляра УМГБ. Чекисты констатировали, что депутат Верховного Совета (ВС) Украины является носителем националистических настроений, в 1946 г. на собрании писателей Львова заявляла об отсутствии в СССР свободы творчества и слова, критиковала выборы в ВС УССР. Имеет связи с подпольем ОУН, о чем дала показания руководитель группы связных и возлюбленная командующего УПА Романа Шухевича – Екатерина Зарицкая («Монета»). Арестованная в 1948 г. референт пропаганды одного из проводов ОУН(Б) Любовь Возняк из камеры передала письмо И. Вильде с просьбой о помощи арестованным националистам. В конце 1949 г. на квартире писательницы Ольги Дучиминской[385] венчалась с русскоязычным инженером Иваном Дробязко, венчал их отец Иллария Лукашевича – соучастника убийства Ярослава Галана[386].

Более того, враждебность к новой реальности сохранялась даже у вознесенных на властные вершины представителей западноукраинской интеллигенции. Показательным является пример сына классика украинской литературы Василия Стефаника – Семена (1904–1981). Будучи (вместе с братом) поднадзорным органов госбезопасности с 1939 г., Семен Васильевич (несмотря на постоянные «сигналы» о его антисоветских настроениях, активную политическую деятельность за рубежом его родного брата-эмигранта) стал заместителем председателя (1946–1953), председателем (1954–1969) Львовского областного совета, в 1953–1954 гг. являлся заместителем председателя Совета Министров УССР, избирался депутатом Верховного Совета СССР и трех съездов КПСС, был удостоен орденов Ленина и Октябрьской революции.

Вместе с тем информаторы МГБ могли услышать от него такие слова (1946 г.): «Нам, украинской интеллигенции, при советской власти ничего не остается делать, как только служить советской системе и по возможности пролезать на командные посты, чтобы облегчить судьбы украинского населения». Будучи в составе официальной делегации в Канаде, вынашивал намерение остаться за рубежом, докладывало МГБ УССР в апреле 1952 г., однако, по словам С. Стефаника близкому окружению, не сделал этого, поскольку ему «не советовали украинские националисты». Арестованный Ярослав Дашкевич, имевший обширные знакомства среди интеллектуалов Галиции[387], сообщил на допросах, что С. Стефаник является «старым авторитетным украинским националистом», сказавшим ему в личной беседе: «сейчас я отбываю золотую тюрьму у большевиков». Задержанный член ОУН О. Продан заявил, что командующий УПА и руководитель подполья ОУН Роман Шухевич таких людей, как Стефаник, бережет не будущее, а сам сын писателя «под маской советского человека скрывает свою националистическую деятельность». Не случайно, считали контрразведчики, руководитель миссии УПА при действовавшей в эмиграции Украинской главной освободительной раде Лопатинский рекомендовал сотруднику американской разведки Биллю при возможности постараться использовать С. Стефаника[388].

Однако было бы неверным не замечать и перемены в настроениях представителей западноукраинской интеллектуальной элиты и интеллигенции в целом. Показательными в этом отношении являются высказывания (негласно собранные органами госбезопасности в порядке изучения «реагирования населения») о значимых событиях культурной жизни региона. В частности, после открытия во Львове по постановлению Совмина СССР филиала Академии наук УССР сводка МГБ УССР (апрель 1951 г.) зафиксировала многочисленные восторженные отзывы ученых и преподавателей города. Так, заведующий кафедрой Львовского медицинского института Максим Музыка (чья супруга, художница Ярослава Музыка в то время отбывала срок в 25 лет лагерей за содействие ОУН) тем не менее заявил в частной беседе: это историческое событие в жизни региона. В свое время, при господстве Австро-Венгрии, подчернул ученый, он закончил с отличием университет во Львове, но ему «как украинцу и сыну дровосека» невозможно было получить работу, и лишь при советской власти сбылись его мечты о научной карьере.

В сообщении МГБ от 20 июня 1951 г. приводились отзывы по случаю проведения в Москве декады украинского искусства и литературы. Объект постоянных идеологических третирований со стороны компартии, академик АН УССР (с 1929 г.), известный филолог и историк Михаил Возняк (1881–1954), настроенный по отношению к Советам, мягко говоря, критично, высказался в присутствии информатора так: декада в Москве стала «большим подарком для нашего народа. При австрийском и польском господстве нам такое и не снилось… А теперь и мы люди… Теперь уважают нашу литературу, наши песни». Пенсионерка С. Магаляс, учитель с 30-летним стажем отметила: при Австрии и Польше мы не имели права на украинский язык, «украинский язык считался неприемлемым в обществе», а сейчас свободно развивается. Иван Франко, с которым она была лично знакома, «всегда считал русских братьями»[389].

На практике, как известно, весной 1945 г. окончательно возобладала «административно-чекистская» модель «самороспуска» УГКЦ. 8 февраля 1945 г. С. Савченко утвердил подготовленный заместителем начальника 4-го Управления НКГБ УССР С. Кариным-Даниленко «План общих мероприятий и агентурно-оперативных действий по линии греко-католической униатской церкви». УГКЦ трактовалась как «легальная резидентура Ватикана», «украинская националистическая организация», пособник «пронемецкого сепаратистского движения» в довоенной Польше. Выдвигалась задача «полной ликвидации» конфессии путем отрыва от Ватикана и воссоединения с РПЦ. Акцент делался на агентурно-вербовочных подходах, компрометации епископата и «непримиримых» клириков, использовании Инициативной группы, в случае необходимости предусматривались и репрессивные методы по отношению к «предателям украинского народа и православия»[390].

Подчеркнем, что РПЦ, прошедшая через невиданные со времен первых христиан физические репрессии и системные государственные гонения, занимала по отношению к воссоединению церквей взвешенную и умеренную позицию. В ответ на создание Инициативной группы Г. Костельника Патриарх Алексий I выступил с посланием «К пастырям и верующим Греко-католической церкви, проживающим в западных областях Украинской ССР»: «Поторопитесь вернуться в объятия вашей истинной Матери – Русской православной церкви». При этом, как заметил известный историк церкви Дмитрий Поспеловский, Патриарх «был слишком хорошо знаком с методами НКВД, чтобы доверять сообщениям о всеобщем и добровольном переходе униатов в православие. Более обосновано мнение, бытующее в кругах Московской патриархии, что, присоединяя униатов, патриархия просто спасла церковь на униатских землях от полного уничтожения»[391].

Алексий I настойчиво разъяснял Г. Карпову, что в идеале «воссоединение совершается по свободному волеизъявлению униатского духовенства, а не под давлением православного духовного начальства при поддержке гражданской власти». РПЦ «не будет настаивать на быстром и насильственном изменении внешних форм богослужения и даже внешнего вида священнослужителей». Предстоятель РПЦ считал «нецелесообразным» проведение специального Всеуниатского собора, предоставив право решения вопроса о присоединении к православию на усмотрение приходов и епархиальных съездов. Предлагалось «шире открыть врата Православной церкви» и, помимо Инициативной группы, принимать греко-католиков в индивидуальном порядке. По мнению Патриарха, куда важнее было «существенное»: исповедание православного Символа веры, непоминовение папы, поминовение Патриарха и своего епископа, празднование Пасхи по своим пасхалиям[392].

Трудно не согласиться и с одним из ведущих исследователей истории церковно-государственных отношений, доктором исторических наук Михаилом Одинцовым: «Патриарх отчетливо понимал, что в условиях конца войны и первых послевоенных лет тяжесть разрешения [вопроса об УГКЦ] падет на государство, которое к тому же отдает предпочтение политико-силовым методам. И церковь осознанно отошла на второй план, указывая государству, что речь идет и о свободе духовного, церковно-юрисдикционного выбора верующего человека, и о разрешении церковно-исторической проблемы»[393]. Когда же дошло до подготовки ликвидации унии в Закарпатье (28 августа 1949 г. в Мукачевском Свято-Николаевском соборе), то уже и чекисты Г. Карпов и И. Полянский, возглавлявшие государственные структуры по религиозной политике, безрезультатно просили ЦК ВКП(б) и СНК СССР умерить административный пыл украинских функционеров и их склонность к грубым приемам «воссоединения» церквей.

Инициативная группа приступает к делу

В адрес УГКЦ неизменно выдвигались и обвинения в прямой причастности к разведывательно-подрывной деятельности. Традиционные клише на сей счет содержались, в частности, в подготовленной МГБ УССР (май 1947 г.) справке «О ходе воссоединения униатской Греко-католической церкви с Русской православной церковью в Западных областях УССР». УГКЦ, отмечалось в документе, возникла «как церковно-политическая комбинация иезуитов» для порабощения Украины и продвижения влияния Ватикана на Восток. Австро-венгерская монархия также «использовала униатов для борьбы против влияния России, организуя через них пронемецкое украинско-сепаратистское движение и подавляя всякое проявление симпатий украинского населения к русскому народу». Униатская верхушка обвинялась в «засылке агентуры» в Российскую империю в годы Первой мировой войны. После оккупации Западной Украины гитлеровцами, говорилось в документе, «глава униатской церкви митрополит Шептицкий и епископат, поддерживая нелегальную связь с Ватиканом, занимались разведывательной работой и принимали активное участие в организации украинского националистического подполья». После изгнания агрессоров «униатское духовенство продолжало занимать антисоветские позиции, являясь, по существу, легальной массовой иностранной резидентурой на нашей территории и опорной базой немецко-украинских националистов»[394].

Считается, что 17 марта 1945 г. И. Сталин одобрил предложенный порядок действий по отношению к УГКЦ, 11 апреля прошла операция по задержанию И. Слепого и еще четырех епископов («святоюрцев», как именовали чекисты группу архиеерев УГКЦ, не желавших перехода в православие), обезглавившая клир и греко-католическую паству[395].

В мае-августе 1945 г. в Киеве прошли республиканские совещания Уполномоченных по делам РПЦ (с участием председателя Совета по делам РПЦ при СНК СССР, генерал-майора Г. Карпова, и председателя Совета по делам религиозных культов при СНК СССР, полковника И. Полянского). Принятые на них решения носили жесткий для греко-католиков характер: максимально ограничить деятельность католических и униатских приходов, запретить ксендзам обслуживать приходы УГКЦ, отказывать в регистрации греко-католическим общинам[396].

Как известно, в мае 1945 г. образовалась Инициативная группа по организации воссоединения во главе с авторитетным богословом, пресвитером Гавриилом Костельником. В группу вошли священники-униаты Михаил Мельник (викарий Дрогобычской епархиии УГКЦ) и декан (благочинный) из Станиславской епархии Антоний Пельвецкий (ставшие конфидентами МГБ «Ивановым» и «Шевчуком» и рукоположенные во епископы РПЦ незадолго до Львовского собора). За 10 месяцев «агитационной работы» группы, сопровождавшейся весьма плотной поддержкой контрразведчиков, действовавших под прикрытием должностей в аппарате церковно-государственных отношений, удалось получить согласие на переход в православие от 871 клирика УГКЦ (вели службу в 1805 приходах). 65 парохов оставалось в «оппозиции», 317 лиц было арестовано (в том числе митрополит И. Слепой, 6 епископов, 197 священников, 13 настоятелей монастырей, 26 монашествующих)[397]. Одновременно на них осуществлялись давление и запугивание со стороны подполья ОУН, ряд священников был уничтожен с оставлением на телах повешенных соответствующих записок.

После акта воссоединения с РПЦ на Львовском церковном соборе 8–10 марта 1946 г. начался непростой и противоречивый процесс непосредственного перехода священников и приходов в юрисдикцию Патриархии. К середине 1947 г. считалось, что канонически оформлено воссоединение 1105 священнослужителей-униатов, 65 находилось в жесткой оппозиции. Формировалась катакомбная УГКЦ, «непримиримые» подвергались репрессиям[398].

«Большевистские темпы» ликвидации УГКЦ привели к тому, что к 1948 г. из 2718 униатских храмов Галичины 2491 вошел в лоно РПЦ, но 188 продолжали служить по греко-католическому обряду. Уже после «самороспуска» УГКЦ в Закарпатье чекисты (подводя первые итоги кампании по борьбе с униатством) сообщали главе МИД УССР Дмитрию Мануильскому (27 февраля 1950 г.): к 1946 г. УГКЦ в западных областях Украины (без Закарпатья) насчитывалось 2594 прихода, свыше 1,5 тыс. священников, 93 монастыря с более 1000 монашествующих. 1085 священников воссоединились с РПЦ, 120 – отказались и ушли с кафедр, свыше 300 священнослужителей подверглись аресту «за активную антисоветскую деятельность и связь с бандитами ОУН». Оказалось закрытыми 80 монастырей, в мир ушло свыше 500 монахов. В Закарпатье к 1948 г. имелись 372 прихода и 275 священников, 355 парафий и 121 священник воссоединились с православием, 56 священников арестовали, 86 оставили приходы[399].

Советская спецслужба считала ликвидацию УГКЦ одним из главных оперативно-служебных достижений послевоенного периода. Как отмечалось в докладной записке о результатах работы по религиозной линии в 1944–1959 гг. 4-го Управления КГБ УССР своему московскому шефу, генерал-лейтенанту Е. Питовранову (17 октября 1959 г.), «в 1946 году через агентуру была проведена работа по ликвидации и воссоединению с православием греко-католической (униатской) церкви», «идеологической и материальной базы бандеровского подполья»[400].

О том, насколько искренним был переход в православие значительной части греко-католического клира, какие настроения и какой острый диссонанс царили во внутреннем душевном мире даже новопоставленных архиереев РПЦ, перешедших из священников УГКЦ, красноречиво свидетельствует сообщение агента МГБ УССР «Петрова» (имевшего широкие возможности для непринужденного общения с епископатом) в беседе с бывшим членом Инициативной группы по воссоединению униатского клира с православием (!), епископом Станиславским Антонием (Пельвецким, ставшим еще в 1945 г. конфидентом МГБ «Шевчуком»). Как сообщало в Киев УМГБ по Одесской области, епископ Антоний, прибывший в июле 1952 г. на отдых в Одессу, в разговоре с «Петровым» откровенно «проявил свою враждебность по отношению к русскому народу», называя его представителей «кацапами» и «москалями». Русский язык, по его словам, «перевернутый украинский», смешанный с иностранными словами. Архиерей РПЦ, в прошлом пять лет проучившийся в Ватикане, восхвалял папу римского: «это хороший и добрый человек», делился он с «Петровым». Высоко Антоний отозвался и о покойном митрополите Андрее Шептицком, с которым имел длительную беседу в 1936 г.: «это был батька всей молодежи и покровитель всех бедных студентов, замечательный человек, великан духовной силы».

Интеллигенция и народ на Западной Украине, заявил епископ Антоний, не любят титула Патриарха – «Московский и всея Руси», достаточно говорить «Патриарх Кир Алексий». Хотелось бы, подчеркивал он, чтобы в Украине была «православная незалежная церковь», а не «московская». Кроме того, Станиславский архиерей высказал негативное отношение к просоветским «странам народной демократии» Восточной Европы и колхозному строительству. Правда, раскритиковал он и националистическое движение: после арестов интеллигенции «бандеровцы потеряли идею», а их «движение превратилось в бандитизм»[401].

Шокированный «Петров» прямо предупредил Патриарха о том, что Антоний «не друг Православной церкви», на что получил ответ: сейчас нет другой кандидатуры, уже в Москве подумаем о замене. Однако многолетний управляющий делами Патриархии протоиерей Николай Колчицкий наедине пояснил «Петрову», что владыка Алексий благоволит к епископу (симпатии Предстоятеля РПЦ к оппозиционным советской власти священнослужителям многократно подтверждены в мемуарах и литературе). «Изучением епископа Антония Пельвецкого, – резюмировали в результате чекисты, – установлено, что он действительно является по убеждению украинским националистом и сторонником католицизма»[402].

«Непримиримые» уходят в катакомбы

Ориентировка МГБ УССР (1950 г.) прямо указывала: «…Униатское духовенство, формально воссоединившись с Православной церковью, продолжает богослужения по униатским обрядам, проводит активную антисоветскую деятельность и поддерживает связь с подпольем ОУН и его бандитскими группами»[403]. Соответствующие настроения бытовали и среди бывшей паствы УГКЦ. Доходило до курьезных просьб мирянок Закарпатья (Хуст) в епархию РПЦ: «дайте нам православного священника, но только чтоб он бороды не носил, был всегда бритым»[404]. Уполномоченный по делам РПЦ при СМ УССР Корчевой в конце 1951 г. отмечал: «…Прошло более пяти лет со дня ликвидации унии, а в деле внедрения православных обрядов сделано мало. Процесс ликвидации унии протекает медленно, причем большинство воссоединившегося с Православной церковью духовенства вводит православные обряды крайне неохотно… Многие воссоединившиеся священники до сих пор поминают православную иерархию так, чтобы верующие не расслышали и не поняли, кто упоминается». Ему вторил известный львовский протоиерей Ванчицкий: «…Акт был в общем формальный. Правда, часть духовенства искренне воссоединилась, но большая часть сделала это только для людского глаза»[405].

В декабре 1949 г. Священный синод РПЦ по докладу архиепископа Львовского, Тернопольского и Мукачевского-Ужгородского Макария, епископа Станиславского Антония и Дрогобычского Михаила рассмотрел вопрос о состоянии богослужения в вошедших в РПЦ бывших униатских приходах. Было решено «решительно приступить» к очищению храмов и богослужебной практики от «латинских нововведений», категорически запретить поминовение на службах папы римского. По своей линии органы госбезопасности тут же отдают распоряжение областным Управлениям – тех, кто сопротивляется «проведению в жизнь указанных решений Синода, рассматривать как сторонников Ватикана, лишь формально воссоединившихся с православием», вести их оперативную разработку в направлении причастности к униатскому подполью и связям с Римом[406].

Немало хлопот контрразведке доставляли ушедшие в оппозицию «неприсоединившиеся» бывшие священники УГКЦ, подпольный епископат, стремившийся установить связь с Ватиканом и проводивший нелегальные богослужения согласно инструкции Восточной конгрегации Ватикана, а также нелегальный руководящий центр РКЦ в Украине – четыре ксендза, связанных с понтификатом через Польшу. Временно подпольный епископат возглавил нелегальный викарный епископ УГКЦ Николай Хмелевский, в 1948 г. получивший от осужденного митрополита И. Слепого (через бывшего настоятеля монастыря Де Вохта) письмо о назначении генеральным викарием УГКЦ.

Уже в конце 1949 г. органы МГБ ликвидировали «униатское подполье» во главе с арестованными нелегальным епископом В. Балагураком и бывшим настоятелем монастыря ордена Редемптористов Р. Бахталовским, которые поддерживали отношения с нелегалами ОУН, пытались наладить канал связи для передачи информации и получения инструкций из Ватикана. Аресту подвергли группу «неприсоединившихся» священников-униатов, собиравших разведданные, медикаменты и хирургические инструменты для националистического подполья. Более того, бывший пастырь УГКЦ Р. Яценкив оказался членом ОУН с 1944 г. и командиром УПА под псевдонимом «Гром-Громенко». Бывший священник из Дрогобычской области М. Блозовский с 1946 г. ушел в подполье, участвовал в боевых акциях и терактах, собирал разведданные для Ватикана для переправки их с курьерскими группами ОУН в англо-американские зоны оккупации Германии[407].

10 января и 27 марта 1950 г. УМГБ западных областей УССР провели операции по «изъятию греко-католического духовенства, поддерживающего связи с оуновским подпольем», при этом арестовали 78 парохов (приходских священников), 10 подпольщиков ОУН, 47 семей священников выселили в восточные регионы СССР. Всего же лишь в 1949–1950 гг. лишили свободы 80 священников и 38 монашествующих ликвидированной конфессии (в том числе 4 игуменьи женских обителей).

Особое внимание чекисты уделяли ликвидации монастырей, поскольку, как считалось, они являются «местами концентрации антисоветского элемента из числа монашествующих и остатков униатского духовенства, проводящего активную работу по укреплению католицизма» и связанного с ОУН. Как сообщалось в отчете о работе Уполномоченного Совета по делам религиозных культов при Совете Министров УССР П. Вильхового (10 сентября 1948 г.), «все греко-католические монастыри… враждебно отнеслись к воссоединению Греко-католической церкви с Русской православной церковью». Как пример приводился Креховский мужской монастырь ордена Василия Великого (василиан) во Львовской области, имевший типографию, при немцах (именовавшихся «освободителями украинского народа») выпускавшую газету антисоветской направленности, выпускавшую портреты А. Гитлера 10-тысячными тиражами[408].

К июлю 1950 г., сообщал министру госбезопасности СССР В. Абакумову первый секретарь ЦК КП(б)У Леонид Мельников, оставалось действующими 4 униатских монастыря с сотней насельников, около 300 монахов осело по частным квартирам, до 100 вело бродячий образ жизни и проповедовало[409].

В 1957 г. КГБ полагал пребывающими в «униатской оппозиции» (не воссоединившихся с РПЦ, но и не имевших возможность легально править богослужение) 364 священника и до 500 монашествующих УГКЦ (немало из них группами по 3–5 человек жили «по-монастырски» в миру), к концу 1959 г., соответственно, 327 и 469 (из них в Закарпатье – 108 и 40)[410]. По радио, через поездки родственников в Польшу, по почтовым каналам они умудрялись получать указания и литературу из Ватикана, чей понтифик Пий ХII 26 января 1956 г. выступил с посланием об укреплении католицизма в мире. Благоприятной средой для катакомбной УГКЦ являлись бывшие участники движения ОУН и УПА, тем более что к июню 1955 г. в регион уже вернулось после досрочного освобождения из лагерей 12 275 лиц, осужденных за участие в националистическом движении[411].

Проект «Киевская церковь»

Преемник А. Шептицкого, арестованный в апреле 1945 г. митрополит И. Слепой, руководил бывшей паствой через «нелегальных епископов-викариев» из сибирской ссылки (репрессированного архиерея по делам «Рифы», «Крестоносцы», «Униаты», «Иезуиты» и др. разрабатывало до двух десятков агентов КГБ). Упомянутая разработка «Рифы» была заведена КГБ УССР в январе 1958 г. в связи с получением сведений о существовании руководимой Слепым тайной религиозно-политической организации «Ассоциация святого единства», ставившей целью отрыв Украины от СССР и создание подчиненной Ватикану «Киево-христианской церкви»[412].

И. Слепой в ссылке не только работал над капитальным трудом по истории Греко-католической церкви, но и разработал ряд концептуальных положений религиозно-политического характера, призванных составить идеологический фундамент деятельности нелегальной униатской церкви. Они, в частности, излагались в изъятых КГБ рукописях «По зову предков» и «Бороться неустанно». Их основные постулаты излагались в письме заместителя председателя КГБ УССР генерал-майора Н. Мороза начальнику Секретно-политического управления КГБ СССР генерал-лейтенанту Е. Питовранову от 29 января 1958 г.

В этих работах, отмечалось в документе, проповедуются «основные националистические концепции, направленные в итоге на отрыв Украины от Советского Союза», делается попытка противопоставить «разные духовные пути» русского и украинского этносов, поскольку «украинскому народу ближе западные народы». Конструировалась не существующая в истории «Киево-католическая церковь», которая якобы изначально была католической, а УГКЦ объявлялась формой этой церкви, основанной на «чувстве национальной солидарности». Православие подвергалось огульной критике как «неполноценная религия». Вся история Древней Руси объявлялась историей исключительно украинского народа, более древнего, чем русский, а племя полян («украинцев») являлось якобы самым культурным. Украинская церковь всегда боролась с Константинополем и Москвой, а Богдан Хмельницкий вырвал Украину из западного мира, утверждал автор[413].

Как сообщала агентура отдела МГБ при Особом лагере № 3 МВД, работавшая по делу разработки И. Слепого («Униаты»), целями митрополита являются разрушение православия, «духовное завоевание России» в интересах Ватикана. И в лагере он ведет тайную деятельность, «прекрасно играет на слабых струнках своих соотечественников», опутывает сознание людей «с иезуитской тонкостью», действует скрытно, осторожно, весьма интересуется светскими делами[414].

Самого митрополита, сообщалось в документе КГБ СССР, адресованном в УКГБ по Красноярскому краю (2 июля 1956 г.), дважды (в 1946 и 1954 гг.) пытались привлечь к негласному сотрудничеству. Однако при попытках вербовки И. Слепой «показал себя до фанатизма преданным Ватикану, категорически отказался перейти в православие, неоднократно заявлял, что он не считает для себя возможным быть «осведомителем» органов госбезопасности… Наряду с этим Слепой заявлял, что ликвидация униатской церкви является большой ошибкой и он смог бы сотрудничать с органами госбезопасности при условии» хотя бы частичного восстановления УГКЦ[415]. В 1963 г. отбывшего 18 лет лагерей больного митрополита выслали из СССР.

«Оттепель» ускорила возвращение осужденных греко-католических клириков в Западную Украину, что всерьез беспокоило секретно-политические подразделения КГБ. «Являясь убежденными сторонниками идей Ватикана, – отмечалось в ведомственных документах, – после возвращения из мест заключения устанавливают между собой связь и проводят активную работу по возрождению униатской церкви и распространению католицизма, …блокируясь в своей враждебной деятельности с украинскими националистами». Подчеркивалась ведущая роль посланий митрополита И. Слепого, направляемых им из ссылки «униатскому подполью» Галичины во главе с епископом Николаем Чарнецким (наладившим канал связи с Ватиканом)[416].

Свои, назначенные Ватиканом «провинциалы» были у монахов ранее разогнанных духовных орденов. Создавались организационные звенья («округа»), по агентурным данным в Западной Украине верные папе униаты образовали «Ассоциацию священного единства». В лагерях Воркуты создали «Коалицию католических священников».

Бывший епископ Василий Величковский (в 1963 г. назначенный Ватиканом Местоблюстителем главы УГКЦ и рукоположивший не менее 40 священников катакомбной церкви) сумел не только провести сбор подписей под обращением к Правительству СССР о восстановлении УГКЦ, но и всерьез напугал органы КГБ подготовкой в Тернополе «массового провокационного выступления верующих по изгнанию из церквей православных священников». Трудами Величковского в 1963–1965 гг. открыли нелегальные курсы греко-католических священников в трех областях Галичины, дома для катакомбных монастырей во Львове, Ивано-Франковске и Долине, оборудовали фотолаборатории для тиражирования литературы, «нарезали» зоны ответственности для подпольного епископата[417].

Спецслужба изъяла установочные рукописи подпольной УГКЦ «Бороться неустанно», «По зову предков», в которых не только содержались рекомендации по организации религиозного подполья, но и выдвигались лозунги отделения Украины от СССР, создания подчиненной Ватикану «Киево-христианской церкви», отмежеванию от «неполноценного православия»[418].

К 1959 г. в УССР насчитывалось около 96 тыс. верных РКЦ (из них 35 тыс. – в Винницкой обл., 15 тыс. в Закарпатье, 12 тыс. в Дрогобычской, 10 тыс. – в Житомирской), работало 170 костелов и каплиц, однако в них служили всего 66 ксендзов (36 из них пребывали в негласной оперативной разработке КГБ). По линии католиков использовались 136 агентов органов госбезопасности. Кроме того, в разработке находились 130 бывших епископов и священников-униатов.

22 человека проходили по многолетней централизованной оперативной разработке «Рифы», главным фигурантом которой был преемник Шептицкого – митрополит Иосиф Слепой. Считалось, что до 100 «непримиримых» клириков-униатов продолжают богослужения в катакомбных условиях, по линии бывшей УГКЦ работали около 150 агентов КГБ[419]. Всего же в 1943–1958 гг. в Украине арестовали 88 римо-католиков и 601 греко-католика – «потенциальную агентуру Ватикана и опорную базу украинских буржуазных националистов», по оценке советской спецслужбы[420].

Ряд оперативных источников («Бандура», «Ириней» и др.) использовался как маршрутная агентура. По каналам туризма в Италию или во время поездок к родственникам в диаспору они пытались установить контакты и завязать разработку ректора «Руссикума» Иринея Назарко, генерального архимандрита ордена «Василиан» Павла Миськива, генеральной настоятельницы ордена «Служебниц» Химий, авторитетных священнослужителей-католиков. Агент «Верный», в прошлом священник УГКЦ, проверенный в разработках катакомбного подполья униатов, готовился к бессрочной командировке (выводу и внедрению в закордонные религиозные центры).

Источник «Тихий» вошел в доверие к И. Слепому, удачно был «подставлен» чекистами в Польше польскому кардиналу Вишенскому, папскому визитатору, арихиепископу Ивану Бучко. Правда, сами чекисты отмечали низкую результативность подобных вояжей в силу подозрительного отношения к ним в Ватикане, настороженности – того же «Иринея» встретили осторожно, подвергли обстоятельным опросам. Агент «Нина» (несмотря на полученные во Львове рекомендательные письма от «неприсоединившихся» униатов) вообще имела изобилующую «белыми пятнами» и метаморфозами биографию (включая возвращения из монастыря в мир), так что шансов на доверительное общение в Ватикане у нее не оставалось[421]. Больше повезло негласному помощнику «Стягу» (Псевдоним изменен. – Прим. авт.), который с 1944 г. результативно разрабатывал среду УГКЦ и подполье ОУН, где по его материалам произвели многочисленные аресты. Со временем он выехал на постоянное местожительство за рубеж и до начала «перестройки» поставлял достоверную информацию о «замыслах Ватикана и закордонных антисоветских клерикально-националистических центров»[422].

«Вселенские» замыслы КГБ

По мере демократизации общественной жизни в постсталинском СССР, возвращения в УССР досрочно освобожденных клириков РКЦ и УГКЦ, развития международных связей страны с Западом и поиска путей разрядки международной напряженности усложнялись и задачи спецслужбы по удержанию под контролем католической религиозной среды и «непримиримых» униатов. Это лишний раз подчеркнул созыв 15 сентября 1958 г. совещания в КГБ СССР по проблемам оперативной работы по католикам, в котором ведущую роль играли представители КГБ Украины. Одним из ключевых вопросов, вынесенных на обсуждение, стал проект «отрыва католической церкви в странах народной демократии от Ватикана» и отделение РКЦ в СССР от папского престола.

Предлагалось для отделения советских католиков и подготовки к созданию «Русской католической церкви»:

• провести кампанию по компрометации католического духовенства (нарушения целибата, материальные злоупотребления и т. п.) и через агентуру из епископата направить письмо в Ватикан с просьбой разрешить «централизованное руководство католической церковью в СССР»;

• создать деканаты (благочиния) РКЦ во главе с проверенными агентами-ксендзами;

• учредить печатный орган советских католиков, провести масштабную кампанию по подрыву репутации Ватикана и подготовке окончательного разрыва[423].

Однако даже для такой мощной спецслужбы, как КГБ, подобный «вселенский план» оказался неосуществим. В октябре 1959 г. Ватикан провел конференцию 12 униатских епископов зарубежных стран, принял послание к украинскому народу и верующим всего мира «в защиту гонимой украинской католической церкви», хранящей верность Святому престолу. Тогда же, докладывали оперативные источники, провели укрепление Восточной конгрегации папской курии, «руководившей подрывной деятельностью в социалистических странах». За первый месяц 1960 г. было не допущено поступление в СССР 40 тыс. экземпляров католической литературы[424].

Негласное противостояние продолжалось. В частности, планом работы 4-го отдела 4-го Управления КГБ при СМ УССР (1960 г.) предусматривалось создание инициативной группы по подготовке отрыва католиков СССР от Ватикана (агенты-ксендзы «Аргус», «Путнис», «Кардинал»), проведение оперативной игры (совместно со внешней разведкой) с кардиналом Леони в Ватикане, подстава агентуры префекту Восточной конгрегации Ватикана[425].

Папская курия активно включилась в психологическую войну. Как отмечал уже после гибели СССР Петер Швейцер, автор нашумевшей книги «Победа» (о роли тайной стратегии США в распаде СССР и Варшавского блока), «на оперативном уровне в борьбе против России[426] объединились спецслужбы и агентурная сеть США, Израиля и сионистских организаций, Ватикана и западноевропейских стран»[427]. Как писал украинский поэт и видный государственный деятель, академик НАН Украины Борис Олийнык, «Карл Бернстайн, взяв интервью у 75 представителей рейгановской администрации и Ватикана, пришел к выводу, что 7 июня 1982 г. в результате встречи между Рональдом Рейганом и папой Иоанном Павлом ІІ было достигнуто направленное против СССР, Польши и других стран Восточной Европы соглашение о проведении тайной кампании с целью ускорения процесса распада коммунистической системы»[428].

Преддверие «храмовой войны»

Использование религиозного фактора в подрывных информационно-психологических мероприятиях стало одной из важнейших составляющих массированной и всесторонней кампании по дестаблизации СССР, развернутой администрацией президента США Рональда Рейгана с начала 1980-х гг. В аналитических документах КГБ УССР отмечалось, что зарубежные пропагандистские акции, связанные с эксплуатацией темы УГКЦ, особенно активизировались в связи с подготовкой к празднованию в СССР на общецерковном и государственном уровне 1000-летия Крещения Руси[429].

В добытом «оперативным путем» разведкой КГБ УССР докладе Государственного департамента США (январь 1987 г.) «Подавление украинской католической церкви в СССР» содержались рекомендации по инспирированию в Советской Украине «враждебных проявлений на почве униатства». Как подчеркивали аналитики Госдепа, «украинский католицизм является наиболее сильным и представительным выразителем культурных и религиозных связей Украины с Западом и основным препятствием для укрепления единства советского народа». В материалах госбезопасности освещались мероприятия по использованию фактов преследования религии в СССР в психологическом противоборстве. В частности, шла речь о формировании специальных групп диаспорных украинцев, прибалтов по линии туристических связей с СССР, которые должны были устанавливать контакты с религиозными конфессиями (католиками, греко-католиками, протестантами и др.), доставлять религиозную и пропагандистскую литературу, инструкции по оппозиционной деятельности.

Активизировалась издательская деятельность. Как пример приводилось издание 3-томного сборника (на украинском, польском и основных европейских языках) «Структура украинской церкви», серии «Мартирология украинских церквей», на которые Ватикан и ЦРУ США ассигновали $ 2 млн[430].

При этом внешнее применение «организационного оружия» опиралось на существование (несмотря на оперативные усилия КГБ и репрессии) греко-католического подполья. В подготовленной КГБ для ЦК Компартии Украины «Справке о подрывной деятельности противника в связи с предстоящим 1000-летием введения христианства на Руси» (по состоянию на 1 ноября 1987 г.) приводились данные о том, что с 1946 г. «катакомбные» иерархи УГКЦ высвятили 119 униатских священников, постригли в монашество 165 человек (причем рукоположение и постриг осуществлялись не только в Западной Украине, Казахстане, Прибалтике и Сибири, то есть м