Андрей Борисович Земляной - Отморозки: Другим путем

Отморозки: Другим путем (Отморозки-1)   (скачать) - Андрей Борисович Земляной

Андрей Земляной
Отморозки
Другим путем

* * *

Оформление обложки Бориса Аджиева


© Андрей Земляной, 2017

© Борис Орлов, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017


1

На германском фронте продолжаются бои. На Северо-Западе немецкое наступление остановлено на рубеже р. Дубиссы.

На участке фронта в районе р. Оржиц и Лыдыня 30 июня (даты по ст. стилю) германские войска предприняли наступление силами до корпуса. 1-я, 2-я сибирские стрелковые и Сибирская казачья дивизия отразили наступление, не дав немцам продвинуться более чем на километр, несмотря на сильный артиллерийский огонь.

Военная хроника. Газета «Русский инвалид»

АФИНЫ, 17(30).VI. В понедельник утром английский крейсер бомбардировкой совершенно разрушил склад керосина в Листа, близ Смирны. Вслед затем тот же крейсер подошел к Чесме, потопил находившийся там парусник и с успехом обстрелял турецкие позиции близ города.

ЛОНДОН, 17(30).VI. «Times» сообщает:

Крейсер «Гесар» 14 июня бомбардировал порты Чесму, Лидию и Аглелию на азиатском берегу, против Хиоса, и уничтожил склады снарядов и керосина на Лидии и таможню на Аглелии.

В Чесметурки расстреляли 2000 винтовочных обойм, поддерживая огонь против крейсера, но без всякого результата. (ПА).

САЛОНИКИ, 17(30).VI. С Митилены сообщают:

В этом море прервано всякое сообщение. Турки поставили здесь большое количество мин, чтобы помешать действиям подводных лодок.

Греческое население на побережье Мраморного моря сильно страдает, вследствие обвинения его турками в доставке бензина на подводные лодки. (ПА).

«Русское слово», Июнь 1915 г.
«Немцев не вожу»

15 июня легковой извозчик, следуя с двумя седоками от Балтийского вокзала, заявил, остановив лошадь, полицейскому чину, что он не желает ехать дальше, так как седоки говорят по-немецки. Седоки предъявили документы в том, что они высылаются в Германию, присовокупив, что следуют на Финляндский вокзал. Последнее подтвердил и извозчик, но все-таки попросил освободить его от немцев даже без какой-либо платы за часть проезда. Немцам пришлось нанять другого извозчика.

Газета «Петроградский листок», 15 июня 1915 г.

– Желаю здравствовать, господин подполковник – Крепыш штабс-капитан с жутко изуродованным шрамами лицом привычно бросил руку к фуражке.

Дивизионный врач улыбнулся одними губами и ответил на приветствие:

– И вам доброго здоровьица, Глеб Константинович. Искренне рад вас видеть, – покривил он душой.

Лицезрению штабс-капитана Львова он совершенно не радовался: «Нет, офицер – по всем статьям! Не красавец, так с лица воду и не пить, а вот все остальное – мое почтение! Из гвардии сам попросился в армию, – подполковник Раевский уж постарался навести самые точные справки, – и не потому, как проигрался или, упаси Господь, что-то порочащее офицерскую честь, а исключительно по зову сердца и долга. На Балканскую войну отправился. А после в гвардии восстанавливаться не стал, что характеризует Глеба Константиновича со стороны самой наилучшей. И воевал хорошо: „Станислава“ с мечами и „Владимира“ с мечами честно заслужил. Но только вот говорят о нем нехорошее. Будто бы звереет господин Львов в бою, человеческий облик теряет».

Владимир Семенович Раевский полагал себя врачом опытным, да и успел насмотреться на то, что с людьми война делает – японскую кампанию от первого до последнего выстрела в действующей армии прошел. И потому не без оснований полагал, что «накатило» на штабс-капитана после того ранения. Осколком снаряда зубы повыбивало, лицо разворотило, да и контузия, опять-таки… Вот тогда-то все и началось: узрел Глеб Константинович в зеркале «ряд волшебных изменений милого лица»[1] и взбесился. Солдаты от его муштровки стонут, офицеры шарахаются.

Недавно вот снова учудил. На дне ангела заместителя командира полка принялся капитан Вельцбах о своих родственниках в Германии рассказывать. Нет, понятно, что пьян Вельцбах был до положения риз, но надо же иметь и уважение к родственным чувствам. Неприятно ему в своих по крови стрелять. Все с пониманием отнеслись, уж и забыли, а тут Львов эдак с улыбочкой, которая на его лице вовсе звериным оскалом смотрится, и говорит:

– Благодарю вас, господин капитан. Теперь буду знать, что на правом фланге у меня – потенциальный предатель… – Потом возвел очи горе и добавляет, словно бы про себя, но так, что всем слышно: – Надо бы там отсечную позицию оборудовать…

И добро бы просто сказал. Вельцбах тогда покричал, попробовал даже Глеба Константиновича на дуэль вызвать, но его успокоили быстро. Владимир Семенович лично ему в рот два лафитника шустовского влил – он и успокоился. Даже похрапывать принялся. Вот только на следующий день Львов свое обещание выполнил и поперек траншеи отсечную позицию отрыл. Даже рогатку с проволокой откуда-то раздобыл и траншею-то и перегородил.

И так со всеми. Даже со своим товарищем по юнкерскому училищу, штабс-капитаном Лисовским, не ладит. Хотя и вежлив и, как говорят господа англичане, корректен, а нет-нет да и прорвется такое, что оторопь берёт.

И вот же случилось, что племянница Владимира Семеновича – Зоя Карташева, набившаяся в сестры милосердия прямо в его лазарет… Впрочем, тут уж нечего против истины грешить: Раевский сам ее к себе забрал. Все ж под приглядом. А то перед сестрой нехорошо вышло бы.

И вот эта самая Зойка-шалунья, стрекоза Зойка, которую он знал с пеленок, умудрилась влюбиться в это чудо-юдо морское. И ни на какие уговоры не поддается. «Он очень интересный человек! Он очень смелый человек! И вообще: я его люблю!»

Правду сказать, Львов – партия не из последних. Хоть и дальний, а родич князьям Львовым, и, говорят, что ворожат ему где-то там, в эмпиреях… И честен, не пользуется дурным девичьим чувством, во всяком случае – пока. Но вот не лежит у него душа к этому штабс-капитану. Не лежит, и все тут!

Объект же нелюбви господина Раевского тем временем поцеловал Зойке кончики пальцев, обнял ее на прощание и угнездился в седле подведенного ротным ординарцем коня. Еще раз помахал рукой своему «предмету» и потрусил нескорой рысцой в сторону передовой. Раевский с неодобрением посмотрел ему вслед, потом с таким же неодобрением взглянул на лучащуюся счастьем Зойку, но тут же позабыл обо всем, так как в этот самый момент ему доложили о прибытии давно заказанных лекарств. Владимир Семенович отправился к стоявшим поодаль от палаток санитарным повозкам с красными крестами на беленных известью бортах и совсем позабыл о своих недавних размышлениях.

А виновник тягостных раздумий дивизионного врача подполковника Раевского в этот самый момент ехал вдоль набитой сотнями повозок колеи и предавался совершенно другим размышлениям, хотя и тоже весьма тягостным.

Основной его мыслью было: «И как же это меня угораздило?»[2] Жил себе, жил, никого не трогал… почти… иногда… Нет, все-таки разумного объяснения тому, как мужик хорошо за пятьдесят, счастливый муж, отец и дед вдруг в одночасье оказался на фронте Первой мировой. «Шел, споткнулся, упал, ударился головой. Очнулся – … ФРОНТ!» И ведь самое обидное, что почти так оно и есть…

Глеб Константинович Львов извлек из кармана портсигар с массивными золотыми накладками, вытащил папиросу, чиркнул спичкой и закурил. Машинально протянул портсигар ординарцу:

– Будешь?

– Премного вам благодарны, Глеб Константинович, – младший унтер-офицер чинно принял папироску, замолотил кресалом по кремню, раздул фитиль и тоже окутался клубами сизого табачного дыма.

В отличие от своего командира, ординарец не утруждал себя особыми рассуждениями. Странный у них ротный, ну да и бог с ним. Солдатешки, знамо дело, стонут от евойных придирок, но больше для виду: кормёжка в их роте самая-пересамая, сапоги у всех целые, шинелки – тоже. И попусту класть своих их благородие сам не станет и другим не дает. Так что хоть и постанывают солдатики, а скажи кто из чужаков хоть слово против их командира ротного – пущай Господа благодарит да ангелов-заступников, коли зубы в горсти не унесет! А то! Небось вся рота видела, как их благородие артельщика мордовал за прокисшую капусту. Так отделал – ого! В иной деревне конокрада легче бьют. А напоследок макнул их благородие штабс-капитан болезного мордой в прокисшие да вонючие щи и держал там, покуда тот едва-едва не сварился! С той поры его солдатешки сильно зауважали.

А что с придурью штабс-капитан, так оно и ничего. Известно – барин. А у бар всегда придурь какая ни на есть, а сыщется.

Вот взять хотя бы, как он в ординарцы попал. Ехал себе, ехал в Белгорайский полк, а тут их благородие возьми да и подвернись. Постоял-постоял, потом ушел куда-то, а потом и приказывают: собирай, мол, свои пожитки, да вот с их благородием и ступай. Оказалось, что их благородие Глеб-то Константинович его у ротного в карты выиграл. И как-то так запросто сразу с ним стало – даже удивительно! Опосля уж как-то не выдержал, спросил: зачем я, мол, вам понадобился-то, вашбродь? А Глеб Константинович только усмехнулся эдак да и говорит: «А усы, мол, мне твои приглянулись. Тебе, – говорит, – еще бы бурку да папаху…» Вот и знай-понимай: не хотит сам говорить, а коли так – так тому и быть. Чай, не поп – их благородие не исповедую.

Тем временем штабс-капитан Львов отбросил окурок и снова погрузился в воспоминания. Вот шел себе человек слегка навеселе от старого друга, да еще и сослуживца-однополчанина в придачу. Шел себе, шел – и надо ж ему было ввязаться в разборки каких-то малолетних преступников. Двоих свалил, а потом ка-а-ак дали по голове – аж в глазах потемнело.

Проморгался – здравствуй, …, Новый год! Прет на тебя какой-то бешеный реконструктор в прусском фельдграу образца одна тысяча девятьсот четырнадцатого года, да еще и норовит штыком в животе поковыряться. А штык у него ни хрена не резиновый, а самый настоящий, стальной. Как увернулся, сразу и не вспомнить, а в руке что-то тяжелое как раз оказалось – этим-то тяжелым и двинул реконструктора в висок. Аккурат под обрез кожаного шлема с пикой.

Тяжеленная штуковина в руке оказалась пистолетом маузер, а при нажатии на спуск выяснилось, что он еще и заряжен. А вокруг месились… никакие это не реконструкторы! В натуральной траншее шла рукопашная между бородачами в форме русской армии и какими-то гадами в немецкой форме. Прежде чем он успел сообразить, что собственно происходит, рука сама подняла маузер, и двое прусских гренадеров отправились на встречу с создателем.

Дальнейший бой помнился плохо, урывками. Он кого-то бил, от кого-то уворачивался, куда-то бежал… Это потом, уже после, молоденький прапорщик с окровавленным рукавом кителя поинтересовался: почему вместо привычного уставного «За Веру, Царя и Отечество!» господин штабс-капитан изволили бешено вопить: «За Родину! За Сталина!»? И кто, собственно, такой этот Сталин?

Выяснилось, что умелыми действиями штабс-капитан Львов не только остановил атаку противника, но и перешел со своей ротой в контратаку, ворвался на плечах отступающего противника во вражеские траншеи, захватил два пулемета и три десятка пленных, в том числе двух офицеров. Во всяком случае, именно так был написано в представлении к очередному «Стасику». Только получить он его тогда не успел. На следующий день схлопотал по морде куском снаряда. Хорошо хоть, что жив остался…

Вернулся в свой полк лишь зимой, заодно раздобыв себе в роту нового ординарца. Услышал, как кто-то в воинском эшелоне окликнул своего товарища, и встал как вкопанный. Еще бы, такая фамилия! А уж когда выяснил, что и имя-отчество совпадают… Ну кто бы тут устоял? Выцыганил будущего героя гражданской войны у его комроты, и вот – он теперь рядом едет. Еще бы его комиссара отыскать… хотя он, кажется, на фронте в Империалистическую не воевал.

А вообще-то жить здесь можно. Правда, неохота за Николашку Кровавого воевать, но… там видно будет, как оно дальше сложится. Зато вот Зоенька – это нечто. Как в свое время завидовал герою «Юнкеров» Куприна, а тут – вот оно! Чистенькая такая, нежная барышня, романтичная и… да и сексуальная, чего уж тут. Ладно, уже недолго осталось: еще неделька, много – две, и крепость падет. С открытыми воротами…

В этот момент сзади что-то громыхнуло. Раз, другой, а потом… Потом на землю сошел ад…


Борис Владимирович Анненков, есаул четвёртого сибирского казачьего полка, ехал в расположение госпиталя, чтобы свидеться с сестрой милосердия Антониной, и тоже размышлял о бренности бытия.

Размышлял о том, как вообще получилось так, что он, полковник и вообще заслуженный человек, полез вытаскивать мальца, залезшего в трансформаторную будку в их дворе. Мальчишка вполне живой сидел в углу будки, а перед ним бушевал шар плазмы от выгорающего трансформатора.

Того парнишку он выкинул наружу, зацепив за ногу, а вот сам не успел.

Очнулся на койке в госпитале, куда его предшественник по телу загремел, получив лёгкое пулевое ранение и контузию. Ранение было лёгким, а вот воспаление и последствия оного – вполне тяжёлыми.

Рефлексии и метания вообще были не свойственны полковнику Рябинину. И, оказавшись в теле есаула, он тоже не стал бегать по палате, заламывая руки, а спокойно и аккуратно перебрал по кусочкам всё, что досталось ему от памяти прежнего владельца, собираясь провести весь отпущенный ему век не в доме скорби, а вполне деятельно и активно.

Есаул командовал сотней в составе полка, и командовал неплохо, судя по состоянию дел в подразделении. Казачки были сыты, одеты по нормам, и даже патронный голод не слишком свирепствовал. Конечно, за время лежания в госпитале дела слегка пошатнулись, но, прибыв домой в полк, он быстро навёл порядок.

Позиционная война, к которой скатилось противостояние на германском фронте, заключалась в редких атаках и контратаках, а чаще в обстрелах и попытках укрыться от таковых в глубоких окопах.

Пулемётов в сотне не было вовсе, а дивизионная пулеметная команда имела лишь двенадцать вьючных пулеметов, которые пока подготовят к бою – уже новый бой начнется. Если, конечно, будет кому начинать…

Артиллерийский дивизион – полковых пушек гениальные стратеги царской России просто не предусмотрели! – две батареи по восемь орудий, вот только гаубицами казаков не наделили. Впрочем, как и все остальные дивизии Российской империи. А трехдюймовками много не добьешься…

Вот так и воевали, изводя население собственных стран в бессмысленных атаках сквозь колючую проволоку под треск пулеметов и хлопки мосинских, маузеровских и манлихеровских винтовок…

За прошедшие полгода он успел поучаствовать в деле уже несколько раз и заработал себе репутацию безрассудно смелого офицера, в частности за один случай, когда лично уничтожил десяток ворвавшихся в разбитый окоп германцев, стреляя с двух рук. Но вообще бывший полковник Рябинин старался не отсвечивать, вживаясь в новый для себя мир и осваивая новые отношения. Для него было немного дико, что офицер запросто мог измордовать солдата за любую провинность, а их питание и обмундирование было вообще вне интересов командиров рот, батальонов, эскадронов и сотен. Те в основном проводили время за потреблением спиртного, игрой в карты и разговорами ни о чём.

А новый Анненков вместо этого стал потихоньку учить своих солдат. Для начала отобрал десяток метких стрелков и, выбив для них новые, с ещё не расстрелянными стволами, винтовки, заставил пристрелять и во время атаки огонь этого десятка прикрывал роту эффективнее пулемётов.

Потом навёл маскировку на всё хозяйство сотни, особо прикрыв отрытые блиндажи и огневые точки. Казаки сначала бурчали на придурь командира, заставившего их рыть укрытия не только для себя, но и для лошадей, но когда в старый загон сотни ударило сразу два снаряда, задумались…

Еще есаул ходил со своими казаками за линию фронта. Сперва – изредка, потом – все чаще и чаще. Из таких набегов казаки приносили трофеи, которые весьма ценились: винтовки и пистолеты, мясные консервы, мед и варенье, по которым успели соскучиться, немецкий шнапс, коньяк, а еще – пресные галеты, которые обожали их лошади. Но самым главным трофеем был бесценный опыт.

Начальство смотрело на эти набеги как на причуду, а то и на придурь, но не мешало и не запрещало. В конце концов – война. Вот разве что иной раз смущали казачьи рассказы о том, как их благородие «…ка-а-ак даст ерманцу в ухо с ноги, а тот так и сомлел. А ужо опосля господин есаул, щепочек нащипамши, принялся расспрашивать ерманского лефтенана, а ён поперву тильки орать, но потом усе доложил, ага. Ну и отмучилси…» Но на подобное предпочитали закрывать глаза: разведка – вещь нужная, а охотников[3] – вечный некомплект. Ну и пусть себе ходит есаул Анненков врагов резать, коли ему охота. Все ж Отечеству на пользу… Анненков постепенно приобрел славу офицера боевого и грамотного, только нравом уж больно крутого да повадками страшноватого…


И вот теперь он ехал в дивизионный госпиталь, рядом с которым располагалась мастерская, чтобы забрать маузер-98, к которому оружейники должны были прикрепить оптический прицел. На эти прицелы пришлось распотрошить два телескопа артиллерийской разведки: трофейный и отечественный[4]. Немецкий телескоп Анненков затрофеил при налете на вражескую гаубичную батарею, а русский банально спер у зазевавшихся артиллеристов. Они его до сих пор ищут…

По результатам испытаний есаул собирался заказать ещё десяток таких винтовок, благо, что самих маузеров в роте было предостаточно. Немцы стабильно снабжали их оружием в местах стычек или любезно отдавали в своих окопах. Проблема с оптикой тоже решалась: мастер обещал попробовать использовать немецкие артиллерийские или офицерские призматические бинокли, которые опять же можно отыскать в немецких же окопах… Ну, и повидать Антонину Платоновну Анненков тоже собирался. Соединить, так сказать, приятное с полезным…


Гул самолётов в небе застал его в каком-то полукилометре от палаточного городка. Четыре немецких биплана пытались оторваться от настигающих их «Ньюпоров» с эмблемами Российской армии.

«Интересно, а что собираются делать наши славные летуны, когда догонят немцев? – усмехнулся про себя Анненков-Рябинин. – Все „еропланы“ безоружные, летчикам только и остается друг в дружку из пистолетов и карабинов палить… И толку?»

Но тут он ошибся. Один из русских самолетов обошел неуклюжую немецкую этажерку сверху, и от него вниз потянулась какая-то веревка. Авиатор решил использовать самое страшное оружие воздушного боя – металлический трос с якорем-кошкой на конце. Русский пилот пытался зацепить этим вундерваффе своего немецкого коллегу за крыло, фюзеляж или еще что-нибудь – одним словом, разрушить самолет противника.

К огромному изумлению Бориса Владимировича, нашему летчику удалась его затея. Что-то такое он у немца оторвал, что у того сложилось одно крыло, и самолёт нелепо закувыркался к земле.

Впечатленные зрелищем, уцелевшие немцы решили максимально облегчить самолеты, и вниз посыпались бомбы…

Немецкий наблюдатель, сидевший в корзине аэростата «Парсифаль», увидел взрыв и кинулся к артиллерийскому дальномеру, установленному тут же, в гондоле. Засек расстояние, аккуратно перенес на карту и взялся за трубку телефона:

– Они нашли русский штаб, герр майор! – прокричал он с еле сдерживаемым удовольствием. – Наши аэропланы нашли штаб русских и обозначили бомбами его местоположение. Записывайте координаты… – И после того, как кончил диктовать, прибавил: – Спускаю вниз пенал с картой, герр майор!

– Отлично, Шальк, отлично, – раздался искаженный динамиком голос майора Боймера. – Продолжайте наблюдение и корректируйте нашу стрельбу.


Восемнадцать пятнадцатисантиметровых гаубиц sFH-02[5], несших на своих стволах гордую надпись «UltimaRatioRegum» – «Последний довод королей», приготовились начать пристрелку. Громыхнула правофланговая гаубица – с «Парсифаля» пришло сообщение: «Перелет». Второй выстрел. Небесный наблюдатель сообщил: «Вилка. Недолет». Майор Боймер поднял руку и скомандовал:

– Внимание! Прицел тридцать пять! Заряд полный! Три снаряда беглым! Стрелять по готовности! ОГОНЬ!!!


Несмотря на то, что и сами бомбы были отвратительного качества, и было их немного, одну палатку госпиталя они все-таки умудрились превратить в кровавое месиво. Но это ровно ничего не значило по сравнению с тем, что случилось несколько минут спустя.

Казалось, что в расположении лазарета разверзлась земля и началось извержение вулкана. Все заволокло дымом и пылью, вверх взлетали столбы огня и земли, и ад мог показаться чудесным тихим уголком в сравнении с расположением полевого госпиталя семнадцатой пехотной дивизии.

Грохот взрывов заставил жеребца шарахнуться в сторону, но есаул дал шенкеля и вытянул коня нагайкой. Обиженный скакун всхрапнул и рванулся вперед.

Выскочив на открытое место, Анненков на мгновение замер: ни лазарета, ни мастерской просто не существовало. Вокруг некогда тихой зеленой поляны теперь стояли какие-то жуткие обломки, похожие на осколки гнилых зубов. «Это деревья под обстрел подвернулись, вот их и посекло», – сообразил Рябинин и огляделся.

Вместо ровных рядов брезентовых палаток теперь – лунный ландшафт. Курятся дымом здоровенные – метра в два в глубину – воронки. Остатки повозок, какие-то разбросанные железяки… На месте хирургической палатки, где Тонечка ассистировала как хирургическая сестрица, обрывок брезента с нашитым красным крестом и…

Борис Владимирович заскрипел зубами так, что жеребец Бокал испуганно присел, захрапел и попятился. С обрывков брезента на Анненкова смотрела голова сестры милосердия Антонины Платоновны Савельевой: чистенькая, ладненькая головка в кипенно-белой косынке с кокетливым красным крестиком. Из-под косынки выбивался непокорный локон и спадал на маленькое розовое ушко. Вот только больше ничего у Антонины не было…

Словно откуда-то через вату до есаула донеслись яростный мат и стрекот авиационных двигателей. А потом…

Анненков с несколько отрешенным «боевым» удивлением увидел пехотного штабс-капитана, который прыжками мчался к опрокинутой двуколке, волоча за собой пулемет. Пехотинец с перекошенным от ненависти и многочисленных шрамов лицом натужно хэкнул, рванул тяжеленный «максим» вверх и взгромоздил его на колесо лежащей на боку повозки. Сбросил стопор вертикальной наводки, откинул крышку и быстро заправил ленту, до того болтавшуюся у него на шее.

Борис Владимирович не успел еще подумать, что сейчас у штабс-капитана перекосит ленту, как сам уже оказался вторым номером возле пулемета. Руки приняли брезент, пальцы быстро пробежались по головкам патронов…


– Ну, бл…, держитесь! – тугая длинная очередь ударила вверх, и рой пуль прошёл сначала чуть ниже «Альбатроса», а через секунду догнал его, превращая летательный аппарат в подобие костра. Было видно, как пилот пытается сбить пламя, а потом вдруг от охваченного огнем самолета отделилась маленькая фигурка и камнем рухнула вниз, к земле.

– Что, фриц, катапульта не сработала?! – зло проорал штабс-капитан.

– Лево, девять часов, – не обратив внимания на слова неизвестного зенитчика, сообщил Анненков и тут же слегка вздрогнул, сообразив, что сейчас может и раскрыться. Таких команд в этом времени еще не отдают…

Но штабс-капитан не заметил непонятной команды, или же наоборот – хорошо понял ее звериным чутьем бойца. Он резко повернул пулемёт на импровизированном вертлюге в указанном направлении и принялся «нащупывать» второй самолет. Через несколько секунд тот полого заскользил, теряя высоту, и за ним потянулась пухлая ниточка дыма…

Последнему самолету повезло. Несмотря на старания Анненкова, лента дала-таки перекос, и пока штабс открывал крышку, устраняя задержку, уцелевший немец скрылся за верхушками деревьев.

А вокруг уже начиналось шевеление выживших. Нестроевая команда растаскивала обрывки полотна – искали выживших, а чудом уцелевшие раненые бродили призраками по бывшему лазарету, пытаясь осознать, что с ними произошло.

Штабс-капитан еще какое-то время держался за рукоятки «максима», затем повернулся к Анненкову:

– Есаул, – хрипло вытолкнул он изо рта. – Скачите в штаб семнадцатой пехотной, сообщите, что нашему госпиталю песец пришел. Толстый такой…

С этими словами он повернулся и пошагал куда-то. Борис Владимирович не стал его догонять. За свои жизни казаком Анненковым и полковником Рябининым ему доводилось видеть людей в таком состоянии. Сейчас штабс-капитан может и генералу в морду дать, и государя императора пристрелить, ежели они – не дай им бог! – под горячую руку подвернутся…

– А чего это он там про катапульту говорил? – ни к кому не обращаясь, спросил есаул, вскочив в седло. – Или это мне померещилось?


Сидя в передовой линии окопов и рассматривая передний край немцев в бинокль, Анненков не мог отделаться от мысли о странном штабс-капитане. То, что он тоже попал, как и есаул, не в своё время, было понятно. И мужик, видно, боевой. Но вот раскрываться перед ним есаул не торопился. К этому его приучили годы службы в разведке, когда одно случайное слово могло стоить жизни десяткам человек.

После артиллерийского налета на госпиталь Анненков-Рябинин думал недолго, но плодотворно, и весьма. Ему не составило большого труда убедить командира полка полковника Михайловского в том, что необходимо провести очередную разведку на немецкой территории. Разведданные необходимы всегда и лишними попросту не бывают. Оставалось лишь согласовать свой выход за линию фронта с командиром шестьдесят шестого полка семнадцатой дивизии полковником Симансоном[6].

Давида Петровича Симансона на месте не оказалось: он отбыл в штаб дивизии по вызову командующего дивизией генерала Стремоухова. Но начальник штаба полка, подполковник Рыбальский[7], милостиво разрешил поиск. Сославшись на занятость, он предложил есаулу самому согласовать свои действия с командиром роты, на участке которой поиск и будет иметь место. Ну, а дальше – дело техники. За бутылку хорошего коньяка капитан Вельцбах[8] согласился пропустить казачьих пластунов, поразился, что есаул пойдет сам, один, пожелал удачи и больше не вспоминал об этом.

И вот теперь, одетый в простую солдатскую гимнастёрку и подпоясанный ремнём, на котором висели два нагана и длинный острый «алтайский» нож, бывший полковник наконец наметил себе примерную трассу и, бросив наказному: «ждать», беззвучно канул в темноту.

Ночью в это время ещё не воевали. Точнее, воевали, но мало, редко и неуспешно. А вот есаул, знавший о ночной войне если не всё, то очень многое, был тут словно рыба в воде. Обошёл окопчики наблюдателей, с лёгкостью миновал сначала одну, потом другую линию траншей и через час вошёл в лес, за которым и находилась та самая артиллерийская батарея. Легкая волчья рысь совсем не утомляла тело, и ещё через час он уже лежал у опушки, наблюдая за ночной жизнью немецких артиллеристов.

– Край непуганых идиотов… – тихо произнёс он, глядя на то, как сложены ящики со снарядами, а также на ленивую расслабленную охрану из трёх солдат, стоявших в совершенно нелогичных местах – разумеется, с точки зрения офицера двадцать первого века.

Труднее всего было найти палатку командира, но, резонно предположив, что та будет находиться в некотором отдалении от солдатских, есаул с третьей попытки обнаружил искомое.

Майор Боймер спал сном человека, достойно выполнившего свой долг, и сладко похрапывал в темноте. Он так и не проснулся, когда широкий и острый словно скальпель клинок вошёл ему в сердце. Самым трудным оказалось отпилить саму голову от бренного тела, но опыт не подвел, и, аккуратно разделив шейные позвонки, есаул справился вполне быстро и даже не слишком запачкавшись.

Некоторое время он потратил, оставляя сюрпризы для артиллеристов, и вскоре уже двинулся в обратную дорогу.

Заметив шевеление на том участке, где он переходил линию фронта, Анненков взял вправо и решил выйти к своим через другое подразделение.

Спрыгнув в окоп, подсвеченный парой керосиновых ламп, остановил вскинувшего было винтовку часового окриком «Свой!» и огляделся.

Давешний штабс-капитан сидел в отнорке и деловито набивал маузеровские обоймы патронами, что-то тихо выговаривая своему вестовому.

– Какая встреча, господин штабс-капитан, – есаул улыбнулся. – А что вы тут, собственно, делаете, когда все приличные люди спят?

– Я вот тоже хотел у вас это спросить, – ворчливо отозвался офицер и внимательно посмотрел на гостя. – Это вообще-то моя позиция, и окопы мои. А вот что вы тут делаете, это вопрос. Не просветите?

– А вы никак за ленточку собрались? – проигнорировав вопрос, насмешливо поинтересовался есаул, глядя на приготовления штабс-капитана. – И с какой же, простите, целью? Не посчитаться ли с одним туповатым артиллеристом?

– А хоть бы и так! – с вызовом бросил ротный. – Останавливать будете?

– Нет. Не буду. Только смысла в той прогулке немного, – Анненков широко улыбнулся и, сдёрнув с плеча сидор, бросил его под ноги неприветливому офицеру. – Всё уже украдено до вас.


Глеб Константинович Львов, в далеком прошлом будущем – Лев Николаевич Маркин, сидел на дне траншеи и смотрел вслед ушедшему есаулу. Это вот он случайно сейчас сказал, или?.. Да нет, не может такого быть! Мало ли что этот казак скажет…

Офицер развязал оставленный сидор и тихонько охнул. Оттуда выкатилась голова. Отрезанная. В полотняных подусниках, так популярных у прусских офицеров. Еще бы! Сам кайзер такие пользует.

Кроме головы, в вещмешке обнаружилась залитая кровью офицерская фуражка, вырванные с мясом погоны немецкого майора, судя по маленьким значкам – артиллериста, и какие-то документы. При неверном свете четырехлинейной военной лампы Львов шепотом прочитал:

– Майор Фридрих фон Боймер, командир тяжелого полевого дивизиона…

– Вашбродь, это хто ж таков будет… был? – поинтересовался ординарец.

Он как-то очень спокойно отнесся к отрезанной немецкой голове, словно бы все шло так, как и надо.

– Надо полагать – тот самый гад, который сегодня наш госпиталь разнес, – тихо ответил Глеб Константинович. – Ох, ё-о-о-о… Только раз такое видел. В Сербии. Все надеялся, что больше и не доведется.

И он снова задумался. М-да, вот так вот жизнь поворачивает: не успел отскочить – придавит на хрен! Ну, кому мешало, что он жил себе и жил? На работе – инженер, дома – тихий, спокойный подкаблучник при любимой жене, любимых же детях и обожаемом внуке, у которого даже первый зуб прорезался…

И ведь стал уже забывать, что когда-то командовал своим бойцам «Напред! На нож!»[9] или старательно выцеливал кишинёвских пулеметчиков и афганских духов… Все это было… было… и прошло. Только вот теперь пошло по кругу… Б…ь!

– Э-эй, штабс-капитан! – негромкий оклик из темноты.

Перед ним появился тот самый есаул. Вот только… Пластун, что ли? Два нагана, у пояса… финка?! И без шашки… М-да, вот такой вот «самый обычный» есаул. Твою дивизию!..

– Я тут у тебя мешочек оставил, – и короткий смешок. – Может, вернешь?

Львов напрягся, а потом неожиданно для самого себя выдал:

– Махнем не глядя, как на фронте говорят?

Есаул на эту подначку никак не отреагировал, а просто молча протянул руку. Львов собрал все «трофеи» в мешок и уже готовился передать его казаку, когда тот неожиданно сказал, чуть прищурив глаза:

– Я дам вам «парабеллум»…

Львов крупно вздрогнул, но потом просто кивнул головой и передал казаку мешок. Анненков, в свою очередь, протянул ему трофейный пистолет на немецком же ремне.

– С кем имею честь? – запоздало спросил Львов.

Они взаимно представились, и от Анненкова-Рябинина не укрылась несколько излишне бурная реакция на его здешнюю фамилию. Было похоже, что штабс-капитан Львов лишь колоссальным усилием воли удержался от вопроса: «Тот самый?» Но форсировать события бывший полковник не собирался, а потому просто отдал честь и пошагал туда, где ждал его приказный[10], оставленный с лошадьми…


Львов прошел в землянку, поставил на стол бутылку с засургученной головкой, налил половину стакана, предварительно извлеченного из подстаканника, и молча выцедил водку сквозь зубы. К нему сунулся было подпоручик Зорич – тот самый бывший прапорщик, который так интересовался Сталиным, но Глеб так посмотрел на него, что тот мгновенно испарился.

Штабс-капитан налил второй стакан, потом подумал и кликнул ординарца. Если отбросить всю ту шелуху, которую рассказывали об этом человеке, все глупости фильмов и анекдотов, то будущий герой гражданской войны был мужиком честным, не сукой и не дураком, а смелым и верным товарищем. Такого все же лучше иметь при себе: авось, когда здесь начнется свистопляска семнадцатого года, такой друг пригодится. Да и собеседником он оказался веселым и неглупым.

– Будешь? – спросил он унтера и, когда тот кивнул, прибавил: – Кружку давай.

Ординарец притащил не только кружку, но и фунт ржаного хлеба, кусок сала и миску, в которой лежали два толстых помятых малосольных огурца.

– Ваше здоровье, ваше благородие! – провозгласил он, поднимая свою медную посудину.

– Прекрати, – поморщился Львов. – Завтра, в строю, я тебе – благородие, а тут… – он махнул рукой. – За нас.

Стакан ударился о кружку, оба мужчины захрустели огурцами.

– За тех, кто не дожил, – произнёс штабс-капитан второй тост.

Ординарец перекрестился и выпил, проигнорировав закуску.

– Чегой-то стряслось у вас, Глеб Константинович, – не спросил, а констатировал ординарец, глядя на то, как ротный вытаскивает из чемодана вторую бутылку.

Тот молча кивнул и плеснул водки в стакан и кружку. Унтер подождал, понял, что никаких объяснений не последует, и принялся рассказывать какую-то веселую историю из жизни самарских обывателей. Львов слушал, даже смеялся в нужных местах, а потом вдруг…

Враги сожгли родную хату,
Сгубили всю его семью.
Куда теперь идти солдату,
Кому нести печаль свою?
Пошел солдат в широко поле
На перекресток трех дорог.
Нашел солдат в широком поле
Едва приметный бугорок…

– …Ну, завтра германцу будет, – сказал бывалый солдат и сплюнул на пол землянки. – Довели супостаты нашего соколика, будет им ужо…

– Чаво будет? – спросил молоденький первогодок из недавнего пополнения и поежился.

– Того и будет, – в разговор вступил третий, с лычками ефрейтора. – Завтра либо в штыки поползем, либо в ночь наш в гости к ерманцу отправится. Ты как, Семенов, пойдешь ерманца резать?

– Нам что? – рассудительно произнес здоровяк, тоже с погонами ефрейтора, и затянулся папиросой «Пушка». – Нам се равно: скажеть их бродь – пойдем резать. Нам шо ипонца, шо ерманца… А скажеть – не пойдем… – И добавил: – Дай песню дослушать, Силантий. Душевно выводит…

Хмелел солдат, слеза катилась,
Слеза несбывшихся надежд.
И на груди его светилась
Медаль за город Будапешт.

– И на груди его светилась медаль за город Будапешт! – в унисон рявкнули два голоса, и все стихло.

– Вот коли щас про сербов затянет – ночью резать пойдем, – сообщил опытный Силантий. – А ежели про артиллеристов – в штыки ударим.

Солдаты ждали долго, но в траншее было тихо.

– Дядька Силантий, – поинтересовался первогодок. – А ежели на приклад вообще ничего не запоет?

– Цыть, дура! – оборвал его ефрейтор. – Ну-кась, мужики, кажись, поет, нет?

Тамо далеко, где цвета лиман жмут
Тамо е сербской войсци едини био пут[11]

– Вот так вот, – вздохнул бывалый. – Сам пойдет, с собой всех не потащит. Добёр…


2

Июль 1915 года, Северо-Западный фронт: на подступах к Митаве идут упорные бои между наступающей германской Неманской армией и русской 5-й армией. Немцы пытались окружить русских, но конный корпус генерала Казакова сорвал эти попытки.

13 июля начались бои в Польше на подступах к Праснышу. Немцы силами до трех корпусов пытаются форсировать Нарев, русская армия Литвинова оказывает сопротивление, медленно отходя к Праснышу. Идет эвакуация Варшавы, русские выгадывают время…

«Паризьен», Военные новости. Париж, 17 июля 1915 г.
От штаба Верховного главнокомандующего

Между Двиной и Неманом в ночь на 17 июля и утром того же дня германцы вели безуспешные атаки на Вауск. Южнее, на фронте Константинов – Кринчи – Субоч – Трашкуны, мы потеснили их передовые части. К западу от Ковны вечером 16 июля дружным штыковым ударом мы выбили неприятеля с нескольких позиций, захваченных им поутру.

На Нареве 17 июля неприятель небольшими силами продолжал попытки переправиться на левый берег реки близ устья Шквы, а к востоку от Рожан вел атаки частного характера в районе сел. Жабин – Рембише. Мы сохранили прежний фронт.

На левом берегу Вислы 17 июля мы отразили атаку неприятеля к северо-западу от Влоне. Неприятельские войска, переправившиеся на фронте Магнушев – Козенице через Вислу, были нами в течение того же дня энергично атакованы. На участке ниже устья Радомирки неприятель выбит из лесов правого берега и отброшен на острова и отмели Вислы. Выше по Висле неприятель удерживается в районе посада Мацеевице.

Между Вислой и Бугом нашим войскам в ночь на 17 июля было указано перейти в подготовленные в тылу позиции. Противник не препятствовал занятию нами нового фронта, на коем 17 июля наши войска устраивались без боя. Город Люблин и участок железной дороги между станциями Новая Александрия и Реиовец нами оставлены.

На Буге наши войска продолжали выбивать неприятеля с некоторых участков его позиций к югу от гор. Сокаля. Неприятель, по свидетельству пленных, понес здесь в течение последних дней тяжелые потери.

На прочих фронтах без перемен.

Газета «Новое Время», Петербург, 19 июля 1915 г.
Шаляпин на экране

Приехавший вчера в Москву импресарио г. Резников сообщает, что Ф. И. Шаляпин согласился принять участие в съемке для экрана.

Выступит он в роли Иоанна Грозного в драме «Псковитянка».

Сценарий для постановки будет разработан самим Ф. И. Шаляпиным по историческим материалам.

В картине примут участие до 400 человек.

Съемки будут происходить в Москве и Пскове.

Режиссировать будет г. Иванов-Гай.

В настоящее время уже идут подготовительные работы к съемке.

Съемка с Ф. И. Шаляпиным начнется с 10 августа.

Импресарио г. Резников по окончании съемки картины будет показывать ее по всем крупным городам России, Англии и Америки.

Газета «Раннее Утро», 19 июля 1915 г.

Тремя неделями позже произошло событие, которое окончательно расставило все по своим местам. Господа офицеры 66-го Бутырского пехотного полка, отведенного с передовой на отдых в маленький местечковый Новый Двор, встретились с офицерами 4-го Сибирского казачьего полка, оказавшимися там же и по тому же поводу. И встреча эта оказалась, можно сказать, исторической.

В низком сыром зале «лучшего ресторана» городка, где, казалось, в стены навечно въелись запахи плесени и бедности, разместилось практически все офицерство обоих полков. Встреча эта – не первая, поэтому уже никого не волнуют причины драки солдат пулеметной команды и казаков из второй сотни, никому не интересны подробности удивительного пари между подъесаулом Краповым и капитаном Ентальцевым, равно как и результаты этого дикого спора. Никто не собирается играть в «тигр идет», да и метать банк тоже как-то никому неохота. Тянется ленивая бесконечная беседа «ни о чем», ну да еще поругивают германцев, правда – с осторожностью. Ни у кого нет желания просто так злить капитана Вельцбаха и подпоручика Айзенштайна. В конце концов, они совершенно не виноваты в том, что их родственники сейчас воюют на противоположной стороне. Судьба…

– …Самое главное сейчас – это сохранить рыцарское, честное отношение к противнику, – произнес прапорщик Соболевский из второго батальона. – Нельзя давать себе ожесточиться, потому что война закончится, а потом будет просто стыдно смотреть в глаза своим соседям.

От столика, стоявшего в дальнем углу, донеслось ироничное хмыканье. Все повернулись туда. Ну, разумеется! Господин штабс-капитан Львов, как обычно, имеет свое «особливое» мнение. То-то с ним за стол никто и не сел.

Штабс-капитан Львов в полку – белая ворона. Нет, никто не посмеет назвать его трусом – ордена не позволят! За два сбитых германских аэроплана его даже к «Георгию» представили, и можно не сомневаться – очень скоро грудь штабс-капитана украсит белый крестик. Вот только воюет он… Так не сражаются благородные люди, так дерутся одни дикари с Андаманских островов или еще там откуда. Видно, набрался штабс-капитан Львов от своих братушек-сербов во время войны на Балканах всякого, вот и пытается теперь здесь в ход пустить. Поэтому-то господа офицерское собрание Бутырского полка его – нет, не то что к себе не допускают, но держат от себя на расстоянии. Впрочем, он и сам ни с кем не сближается, так что все идет ровно, к обоюдному удовольствию обеих сторон.

Все это негромкими голосами поведали офицеры-пехотинцы офицерам-казакам, ожидая одобрения своего поведения. Казаки осмыслили услышанное, поспрашивали своих товарищей из пехоты о методах войны, внедряемых удивительным штабс-капитаном, и, к удивлению и огорчению бутырцев, признали действия Львова совершенно правильными и верными.

– Ваш штабс-капитан натурально – пластун, – подытожил рассуждения войсковой старшина Инютин[12]. – Германцев в ежовых рукавицах держит, ну так на то и война. А дикарского в том, чтобы ночью во вражий стан сходить, ничего нет. И зазорного ничего. Генералиссимус Суворов нижних чинов и офицеров тому же учил. Нет, господа, – усмехнулся казак. – Коли уж вам охота на истинного башибузука посмотреть, так вот он, – Инютин мотнул головой в сторону другого столика, где в компании бутылки очищенной и немудреной закуски покуривал папироску одинокий есаул. – Прошу вас: есаул Анненков собственно персоной.

– А позвольте узнать, чем же славен сей есаул, что вы его в башибузуки записываете? – слегка театрально поинтересовался командир первого батальона подполковник Борисов. – Очень даже приличный офицер, не лишенный приятности в лице и разумности во взгляде.

Есаул действительно выглядел так, словно вот-вот должен был отправляться на Высочайший смотр. Подтянутый, в сияющих сапогах и в мундире, что называется, с иголочки.

– Прямо картинка, а не есаул, – заметил кто-то из бутырцев.

– Что есть, то есть, – войсковой старшина дернул себя за ус. – И сам – словно на парад, и сотню свою так же содержит. Оторвись у кого пуговица, да заметь это Борис Владимирович – тут уж у казака только два пути и есть: один – в холодную под арест, да на хлеб и на воду суток на десять, второй… – Инютин, явно пародируя есаула Анненкова, придал голосу хрипотцы и гордо закинул назад голову: – А принеси-ка мне, молодец, винтовку немецкую. Или немца приведи, чтобы пуговку тебе на место пришил…

– И что?

– Обычно приносят… или приводят, – казак рассмеялся густым хорошим смехом. – Что-то я не припомню, чтобы он в последние месяца два кого-то под арест сдавал…

– Вот из-за таких героев, – тихо прошипел штабс-капитан Вильнек-Вильмовский, – нас потом всю ночь артиллерией и поджаривают.

Говорил он тихо, но из угла, где сидел «пластун», негромко, но четко донеслось:

– Лучше, конечно, день святого труса праздновать да на своих солдатах геройство показывать.

Вильнек-Вильмовский, известный в полку своей любовью к рукоприкладству, побагровел, но промолчал. Подполковник Борисов, как старший по званию, вместо ответа снова театрально развел руками: видите, мол, каков?

Казаки же не отреагировали никак. С одной стороны, «пластун» прав, с другой – стоит ли его правота ссоры с соседями? И потом, они сейчас такое могут рассказать…

– Это все незначительно, – веско сказал Инютин. – Подумаешь, воевать ночами или что-то там. А вот помните, господа, недели с три тому в вашей дивизии лазарет под артиллерийский налет попал? Так вот, той же ночью ушел наш Анненков на германскую сторону. Один. А под утро возвратился с таким трофеем!.. Мы, право, уж и не знали, что делать.

Войсковой старшина выдержал паузу, во время которой офицеры-пехотинцы чуть не лопнули от любопытства, и бухнул:

– Принес он отрезанную голову того самого пруссака, что этим гаубичным дивизионом командовал!

Бутырцы с минуту молчали, точно пораженные громом, а потом заговорили все разом:

– Как?! Как отрезанную?! Почему?! Для чего?! Да как же это?!

– Да, господа, – наслаждаясь произведенным эффектом, проговорил Инютин. – Именно отрезанную голову. И пояснил, что сделал это для того, чтобы прочим немцам в другой раз неповадно было по «Красному Кресту» палить.

На сей раз пауза затянулась намного дольше. Несколько офицеров шестьдесят шестого хватили едва не по стакану коньяку, несколько – по стакану водки…

– Вы, верно, не слышали, что командир германской дивизии, стоящей против нас, прислал на следующий день нашему командиру генералу Стремоухову письмо с извинениями за сей прискорбный случай. Дескать, подобное иногда бывает: артиллеристы неверно поняли данные, принятые с аэростата наблюдения и… – подполковник Борисов пожал плечами и повторил: – Случайности неизбежны, особенно на войне, но вот это… Отрезать голову офицеру, это, знаете ли… Просто невероятно!

Вельцбах, Айзенштайн и еще несколько офицеров поднялись:

– Просим нас извинить, господа, но мы вынуждены откланяться. Пребывать в одном месте с этим палачом, этим дикарем для нас невозможно.

И тут снова подал голос штабс-капитан Львов:

– Сдаваться пошли или поминки по невинно убиенному пруссаку устраивать? – спросил он. – Ну-с, в добрый путь-с, не смеем задерживать-с…

Вельцбах резко обернулся:

– Я вызываю вас, штабс-капитан Львов, – крикнул он на весь зал. – В любом месте, любым оружием!

В зале стало тихо. Дуэли между офицерами были запрещены, но в мирное время этот запрет соблюдался не слишком строго. Однако с началом войны запрет превратился в настоящее табу, наказанием за нарушение которого было разжалование в рядовые…

– Принято, – произнес Львов, вставая. – Как вызванный, я выбираю оружие…

– Шашка, револьвер, дуэльные пистолеты – что вам будет угодно! – снова крикнул Вельцбах, а остальные офицеры молча закивали: дуэльный кодекс свят, и Львов в своем праве.

– Вот уж нет, – нехорошо оскалился Львов. – Дуэль будет на немецких ушах. Кто за два дня добудет меньше отрезанных ушей противника, тот на третий день пустит себе пулю в висок. Так мы и дуэль проведем, и врагу радостей прибавим.

И пехотинцы, и казаки пораженно молчали. Всякого можно было ожидать, но такого…

– Дельно, – неожиданно нарушил тишину спокойный голос есаула Анненкова. – Уважаю, штабс-капитан, идея великолепна… Хотя вы, безусловно, даете вашему противнику фору: ведь в случае чего он может прибавить и свою пару, – и есаул улыбнулся ТАКОЙ улыбкой, что у многих холодок пробежал по спине, а двое пьяных аж протрезвели…

– Это… это не дуэль, это – варварство! – срываясь на визг, закричал Вельцбах. – Так не дерутся!

– На войне дерутся именно так и только так, – отрезал Львов и пристально посмотрел на своего противника. – Ну?

– Позвольте, Глеб Константинович, но ведь это будет самоубийство, – откашлявшись, рассудительно произнес подполковник Борисов. – Грех все-таки… и, уж простите, туретчиной отдает…

– Немцев к нам не звали, – бросил из своего угла Анненков. – А коли уж пришли – так пусть на себя жалобы пишут. Да, господин подполковник, а газами наших солдат травить – не варварство? Травить хлором, вызывая мучительную смерть всех подряд, включая некомбатантов и медицинский персонал? Чем это достойнее и благороднее смерти в результате диверсионной вылазки? Кто-то, мнящий себя законодателем мод в военном деле, решил, что газы – это хорошо, а вот резать горло – плохо?[13]

– Европа – колыбель цивилизации… – неуверенно произнес кто-то из офицеров.

– Огорчу вас господа, – негромко, но ясно произнёс Львов. – Для Европы всё, что делает она – есть правильно, а всё другое – нет. В тысяча шестьсот сорок первом году в Ирландии проживало более полутора миллионов человек, а в пятьдесят втором осталось лишь семьсот тысяч. Таким образом, за одиннадцать лет ирландский народ потерял до половины своего населения. Англичане травили опием Китай, а во время англо-бурской войны массово брали в заложники членов семей буров и морили их голодом. Французы? То, что они творили, да и сейчас творят в Алжире, иначе как дикостью и беззаконием и назвать-то трудно. Людей без суда уничтожают тысячами и просто закапывают живьём в землю. Кого забыли? Германцев? Ну, если не считать их посещений России, начиная со времён Тевтонского ордена и заканчивая сегодняшним днём, то я бы вспомнил милые шалости кайзера в Германской Юго-Западной Африке, где было уничтожено около семидесяти тысяч человек. Они просто догоняли уже сдавшихся солдат африканского племени гереро и вырезали их, словно скот. Ну, а о художествах испанцев и англосаксов в Южной и Северной Америке, наверное, всем известно. Если нет, то лишь одна цифра: около пятидесяти миллионов индейцев были уничтожены на территории нынешних Североамериканских Соединенных Штатов. И сделали это всё те же цивилизованные европейцы. В основном, конечно, британцы, но руку приложили и все остальные. Да и о чем говорить, если даже короли Франции мылись два раза за всю жизнь: когда их обмывали при крещении и уже после смерти. Чума, холера, дизентерия и вши – вот они, достижения европейской цивилизации. Европа – колыбель палачества, садизма и человеконенавистничества, а не цивилизации!

Повисла тишина, которую нарушил Анненков:

– Кстати, самая большая коллекция отрезанных голов находится у британского офицера Робли.

Львов усмехнулся:

– Ну, вот. Кто-то обвинял господина есаула в варварстве, а он просто следует новейшим достижениям европейской цивилизации[14].

– И, кстати, насчет самоубийства, – добавил из своего угла Анненков. – Проигравший может встать на бруствер и постоять там. Ну, а если уж совсем невмоготу – можно и помочь. Лично я готов оказать ему такую услугу…

И, откинувшись на спинку стула, он засвистел мотив траурного марша Шопена.

В который раз Львов прокручивал в голове все детали встреч со странным есаулом, и голова, распухшая от тяжких мыслей, уже начинала ощутимо побаливать. Вот вроде ничего такого тот и не сказал. Явных артефактов в речи не слышно. Но столько совпадений с крылатыми фразами покинутого времени… Или всё же нет? Ну, сказал про парабеллум. Так вон он, лежит на столе. Вычищенный, смазанный и готовый к бою. Или вот на фразу «махнём не глядя» даже бровью не дёрнул. Львов, поднаторевший в полевых допросах ещё в той жизни, это мог сказать весьма определённо. Но есть в Анненкове какая-то чужеродность, есть. И этот взгляд – смотрит на оружие, словно взрослый на детские игрушки. Или будто бы сравнивает залежалый товар с первосортным, оставшимся где-то в другом месте.

Львов снова закурил и сквозь дым увидел, как распахнулась дверь в комнату.

Анненков, причина его беспокойства, стоял на пороге и с лёгкой полуулыбкой смотрел на хозяина.

– Господин штабс-капитан, а не подскажете, где можно купить славянский шкаф?

Фразу эту Анненков выбрал специально. Она была в меру дурацкой, чтобы можно было всё списать на шутку или желание выбить собеседника из мыслительного ступора вот такой же идиотской репликой.

Львов, не торопясь, затушил недокуренную папиросу и вздохнул:

– Шкаф продан. Осталась никелированная кровать.

– С тумбочкой?

– С тумбочкой[15] … – Львов, чувствуя, как напряжение последних дней отпускает, рассмеялся и кликнул вестового.

– Василий, принеси чего закусить и постой там, посмотри, чтобы нас не беспокоили! – затем молча разлил водку в две маленькие рюмки и пододвинул одну гостю. – Ну, за встречу?

– Не на Эльбе, конечно, но что-то эпическое в этом есть, – Анненков кивнул и, смахнув с головы фуражку, присел напротив.

– Ты откуда?

Несмотря на обтекаемый вопрос, Львов сразу понял, что казак имеет в виду.

– Из две тысячи шестнадцатого.

– И я, – есаул покачал головой. – Получается, нас ровно на сто лет откинуло. – Занятно. Ну и как тебе прошлое?

– На сто один, но жить можно… – Львов улыбнулся. – Только вот будущее не радует, ты уж извини. Революция, потом гражданская, потом вообще кавардак полный.

– И? – Львову на мгновение показалось, что его собеседник чуть напрягся. – Предлагаешь отменить революцию?

– Это невозможно… – штабс-капитан покачал головой. – Невозможно, да и не нужно. За триста лет своего царства Романовы столько дел наворотили, что теперь только в топку. Нет у них исторической перспективы. Большевики тоже не ангелы, но они хоть в перспективе правильные. Такую страну построили.

– И затем просрали.

– Просрали, – согласился Львов. – Только уже не большевики, а приспособленцы и воры, пролезшие во власть. Наша беда была, как ни странно, в том, что нахватали территорий с враждебным населением и после были вынуждены подкармливать его в ущерб самой России. Грузии всякие, Азербайджаны, Кыргызстаны и прочие…

– Согласен, – Анненков качнул головой. – Только вот что делать, ума не приложу. Ну, воюем мы с тобой. Справно воюем. Ну, сохраним пару сотен жизней, и всё? Для этого нас с тобой… сюда?

– Может, и для этого… – Львов задумчиво кивнул и, услышав шаги в сенях, поднял ладонь в предостерегающем жесте.

Ординарец быстро расставил на столе кусок сала, полкруга колбасы, небольшую мисочку с огурцами и побольше – с квашеной капустой. После чего вопросительно поднял взгляд на командира.

– Спасибо, Василий. Выставь там часового у крыльца. Пусть сюда никого не пускает и сам не лезет.

– Сделаем, вашблагородь, – кивнул тот и вымелся из дома.

Выпили, чинно закусили, и Анненков вопросительно посмотрел на собеседника, призывая продолжить разговор.

– А ты кем был-то? – Львов отработанным движением вновь разлил водку.

– До пенсии? – Анненков усмехнулся. – Сначала командовал ротой отморозков, потом исполнял всякие…

– И всяких… – рассмеялся Львов.

– Да, чаще именно всяких, – Анненков кивнул. – Ну а напоследок учил подрастающее поколение тонкостям профессии. А ты?

– Афган, Приднестровье, Югославия… – коротко перечислил Львов. – В двух последних – артиллерист, командир батареи. Знаю в основном ствольную и минометы, хотя и с реактивной дело имел.

– Занятно… – есаул покачал головой. – И что делать будем, друг-попаданец?

– Ну, в общем, вариантов у нас немного… – Львов нахмурился и вздохнул. – До революции уже сделать ничего нельзя. Ну, только что беречь солдатиков, сбивать в нормальное подразделение да быть готовыми ко всему. А там ловить шансы да чистить дорогу.

– А кого чистить будем? – Анненков ощутимо подобрался.

– Да вот хоть того же Троцкого, Зиновьева, Каменева… да мало ли их. Ягоду, если где увижу, так шлёпну без раздумий.

– И этого, как его… – Анненков запнулся.

– Ежова, что ли? – Львов усмехнулся. – Ну, тоже можно. Хотя он скорее не предатель, а просто дурак. Исполнительный, аккуратный, въедливый, безынициативный дурак.

– Слушай… – есаул на секунду задумался. – А вот ты по специальности кто?

– Военный? Я же сказал.

– Да нет, – казак нетерпеливо взмахнул рукой. – Это понятно, что ротой ты уж точно командовал. А по гражданке?

– Химик-технолог. Если точнее – химик-технолог производства лакокрасочных веществ.

– Это интересно! – Анненков оживился. – А взрывчатку нормальную ты сделать можешь?

– Это смотря, что ты считаешь нормальной взрывчаткой… – штабс-капитан задумался, а потом спросил: – А чем тебя тринитротолуол не устраивает?

– Так вроде в снарядах сейчас пироксилин? – удивился Анненков и разлил ещё по одной.

– В наших – да, во французских и английских – мелинит, а в немецких – уже тол. Так что берёшь снаряд, аккуратно снимаешь взрыватель – и на водяную баню. Кстати, в наших снарядах крупного калибра – вообще амматол… А зачем тебе это?

– Да хочу мин наделать. А то хожу в тыл, как дурак. Тут же минно-взрывного вообще кот наплакал. Даже взрывателей нормальных и то нет.

– Ну, положим, взрыватель нормальный при наличии мастерской я тебе сделаю. Тол добудем, убойные элементы – тоже не проблема. Так что тут препятствий не вижу. Вот разве что какие-нибудь хитрушки типа замедлителя или еще чего – это проблема. Не в том смысле, что проблема сделать, а вот рассчитать точное время… Экспериментировать, однако, придется…

– Ну, так не боги горшки обжигают, верно, пан инженер?

Львов вскинулся:

– Слушай, ты по званию меня, конечно, крепко старше, да и по подготовке мне против тебя светит либо палата интенсивной терапии, либо погост, но я тебя, не шутя, предупреждаю: не называй меня так!

Рябинин посмотрел на нового товарища и молча кивнул. И лишь когда была выпита еще одна рюмка, тихо спросил:

– Так сильно ляхи напакостили?

– Даже еще сильнее, – мрачно ответил штабс-капитан. – Я из-за них в реанимацию загремел, работы лишился да еще под суд влетел так, что еле-еле отмахался…

И он кратко рассказал немудрящую историю о том, как приехали гордые ясновельможные паны на его завод и принялись «внедрять передовую технологию». Будучи начальником цеха, предназначенного на «модернизацию и интенсификацию», Маркин отчаянно сопротивлялся, хорошо представляя, что может произойти при перегрузке старенького оборудования, но никто не захотел его слушать. Ну а потом случилось то, что и должно было случиться: грянул взрыв. Начался пожар, ядовитый дым заполнил цех, а рабочие по обычному русскому разгильдяйству не удосужились взять на рабочие места противогазы. Начальник цеха вместе с аварийной командой вытаскивал своих мужиков, спасая от отравы и пожара, и сам наглотался ядовитых испарений так, что полгода провел в больнице. А выйдя, оказался под следствием: поляки попытались переложить вину на него. Маркин остался на свободе только потому, что следователь, сам недолюбливавший «ясновельможных», помогал, подсказывая инженеру, как и что лучше отвечать.

По окончании рассказа Анненков-Рябинин помолчал и спокойно пообещал больше никогда и ни при каких условиях не равнять товарища с поляками, чтоб им всем подохнуть, ну, кроме будущего маршала Рокоссовского и полярных летчиков Нагурского и Леваневского.

– Дзержинского с Менжинским позабыл и Марию Склодовскую-Кюри! – засмеялся Львов и вдруг посерьезнел: – А ты в курсе, что тебя в двадцать седьмом расстреляют?

– Да? А я полагал – раньше, – притворно удивился есаул. – Вот я и думаю: может, все-таки всех большевиков зачистим?

– А кроме них и ставить-то больше не на кого, – задумчиво произнес штабс-капитан. – И потом: мы сейчас с тобой знаем столько, что из тебя легко конкурент Буденному получится. – Тут он вдруг засмеялся, замахал руками: – Анне́нков, наш братишка – с нами весь народ! Приказ голов не вешать и идти вперед! – пропел он негромко.

Анненков тоже засмеялся.

– Как у тебя все легко выходит. А через кого к большевикам подойдешь?

Львов хмыкнул:

– Ну-у, найдутся добрые люди… А вот, кстати, – он встал и позвал в полный голос: – Василий! Унтер-офицер!

Через минуту в горницу вошел ординарец:

– Я, вашбродь!

– Прекращай! Это, – он показал на есаула, – свой человек. И запомни, братишка, – тут он хлопнул унтер-офицера по плечу. – Если со мной вдруг чего случится, этот есаул тебе – отец, мать и Господь Бог. Слушайся его, как пророка, тогда генералом помрешь. Уяснил?

Ординарец посмотрел на Анненкова, задумался, а потом вдруг неожиданно спросил:

– А что, твое благородие господин казак: за германцем, окромя того раза, – он мотнул головой, напоминая о судьбе майора Боймера, – часто ли ходили? А то мы с Глебом Константинычем, почитай, через два дни на третий ерманца резать ходим…

Он замолчал, но в его молчании подразумевалось: «Если ты меньше нашего немцев убил – невместно тебе мною командовать…»

– Хорош, – лениво бросил Анненков-Рябинин. – Где ж ты такого откопал, товарищ штабс-капитан?

– Места знать надо, – засмеялся Львов-Маркин. И, уже обращаясь к ординарцу, добавил: – Кружку тащи.

– Однако, нравы у тебя, – цокнул языком Анненков. – С нижними чинами водку пьешь, поди и кашу из одного котелка хлебаешь?

– А что, нельзя? Сам так не привык? Или, не дай бог, отвык?..

Вместо ответа есаул хмыкнул и покрутил пальцем у виска.

– Ну вот. А с таким человеком тебе водку точно пить не приходилось…

– С чего ты взял? Ты что думаешь, мы там совсем серые были? Инженеров только на картинках видели? Да я, если хочешь знать, с доктором наук однажды пил. С химиком, между прочим…

Теперь Львов уже не смеялся, а просто-таки ржал:

– Ты что, думаешь, я про себя сказал? Ха! – он чуть придвинулся и заговорщицки прошептал: – Я про унтер-офицера. Ты, между прочим, его давно знаешь…

– Я?! Да я его впервые вижу!

– Не-а! Ты его на фотографиях много раз видел. И в кино…

– Погоди-погоди, это что, Жуков, что ли?

Штабс-капитан опять заржал:

– Историю ты проходил… и прошел… мимо. Жуков – драгун. На всякий случай: Рокоссовский – тоже. А Василевский сейчас – поручик…

Анненков-Рябинин надолго задумался. Вернулся ординарец с кружкой, и Львов разлил водку уже в три емкости:

– Ну, за знакомство? Прошу любить и жаловать: Борис Владимирович, Василий Иванович…

Есаул подавился водкой:

– ЧАПАЕВ?

Унтер-офицер Чапаев удивленно вылупился на казака:

– Вашбродь, а вы меня откуда знаете?..


Несколько дней подряд новые товарищи провели вместе, обсуждая планы на будущее. То, что касалось непосредственно боевой деятельности, по обоюдному согласию взял на себя Анненков-Рябинин. Его опыт и знания в тайной войне превосходили все, что знал Львов-Маркин, в разы, а все, чем могли похвастать бойцы начала двадцатого века – на порядки.

Анненков принялся основательно гонять и казаков, и пехотинцев, лично преподавая рукопашный и ножевой бой, маскировку и скрытное перемещение, первую помощь, целевую стрельбу из всего, что стреляет. В конце обучения есаул собирался устроить совместные учения своей сотни и роты Львова, с тем, чтобы добиться максимальной слаженности взаимодействия. Кстати пришлись и два десятка ветеранов, воевавших в японскую войну и участвовавших во многих сотнях пограничных стычек на дальневосточных рубежах. Настоящие потомственные пластуны, они сначала некоторое время проверяли есаула на прочность в учебных схватках, и только лично убедившись в высоком боевом мастерстве командира, начали участвовать в обучении других казаков. Там было и скрытное перемещение, и снятие часовых, ножевой бой и многие другие премудрости, которыми, конечно, владели пластуны, но было их в казачьей среде довольно мало. Каждый двадцатый, а может, и меньше, а бывший полковник Советской Армии очень хорошо знал цену обучению личного состава. Ему нужен был настоящий инструмент для войны, а не толпа лихих парней, которые сгорят за одну атаку.


Во время первого же дня занятий произошел случай, который напомнил Анненкову-Рябинину, что заниматься необходимо не только физической подготовкой, но и душевным здоровьем нарождающихся штурмовых войск специального назначения.

После того, как неуемный есаул скомандовал: «Вольно! Разойдись! Можно курить и оправиться!», казаки и пехотинцы мгновенно разделились на две группы. В принципе, это было естественно: своих уже знают, а к вновь прибывшим надо приглядеться, да и не на тренировке, а в реальном деле. Казаки уселись в кружок, вытащили кисеты и принялись сворачивать самокрутки и набивать трубочки, искоса поглядывая на запаленно дышащую «махру», занявшуюся тем же. Впрочем, ради справедливости, надо отметить, что казаки выглядели не лучше и дышали ничуть не тише «серых шинелей»: есаул гонял и тех, и других совершенно одинаково, а пехотинцы из роты Львова не были ни новичками, ни неумехами…

– Закоптила, закоптила «махра», – высказался кто-то в кругу казаков.

Вроде и негромко совсем сказал, но пехотинцы услышали.

– А что, господа казаки, – произнес один из унтеров, внимательно оглядывая сибиряков. – Я гляжу, не сподобились вы трофейным табачком разжиться? Германцы не дали? Мож, отсыпать?

И с этими словами он протянул казакам пачку трофейных сигарет с яркой надписью RAMZES.

– Не нуждаимси, – бросил в ответ старший урядник[16] Мержан. – У их вкусу нет. То ли дело – свой. Ить домом пахнет… Да и то: кому по бедности по траншеям ерманским побираться, а кому – глотки ерманцам резать.

В кружке казаков послышались одобрительные замечания и тихие смешки.

– Ну, господа казаки, вы, видать, многим глотки резанули, коли знаете-полагаете, как мы у ермана куревом побирались, – спокойно ответил унтер. – Оно ж, известно дело, завсегда так: казаки резать, а нас в ихних окопах водкой да куревом привечают.

– Боже ж мой, – вступил в разговор другой унтер с ярко выраженной семитской внешностью. – И мине таки сдается, что господа казаки таки о германских солдатах и германских окопах знают только по чьим-то рассказам. Я бы даже сказал, что это были не рассказы, а самые настоящие сказки…

Теперь засмеялись в компании пехотинцев.

– А ты бы помолчал, жид, – зло процедил кто-то из казаков. – Целее будешь…

– Да уж, какой из жида солдат, всем доподлинно известно, – хмыкнул Мержан. – Не тебе нас учить, немаканый…

– Ой-вей, я уже испугался и уже боюсь, – унтер-еврей поднялся, оказавшись здоровенным детиной с внушительными заросшими рыжим волосом кулачищами. – Какие из казаков солдаты, я таки не знаю. И никто не знает. Но у мине интерес вот за что: почему в солдаты берут даже боязливых, совершенно мирных евреев, – при этих словах кто-то из пехотинцев негромко хохотнул, – а вот казаков – нет? Ви же, господа, не солдаты[17], я правильно помню?

– Воны на отдых суды приехали, – прогудел крепыш с лычками ефрейтора. – Тольки на конях ездют да шашечками помахивают.

– Да шоб тоби, бисова сына, так черти отдыхать у пекле заставили! – вскочил на ноги приказный Катасонов. – Шоб батьку твоему на том свете так отдыхалося!..

– Вы, пехтура, охолоньте, – рассудительно посоветовал старший урядник Кудинов. – А то, не ровен час…

И он выразительно качнул кулаком. Вот это он сделал напрасно…

Унтер-офицер Доинзон шагнул вперед:

– Я таки интересуюсь, и что будет, если час вдруг окажется не ровным? – спросил он, тоже сжимая кулаки. – Нет, мине просто интересно…

– Обдрищутся господа казаки, – спокойно заметил здоровяк ефрейтор, становясь рядом со своим товарищем. – А господин есаул нас потом их дерьмо убирать заставит…

– Да ты у меня щас кровью умоешься, рожа свиная! – взревел Мержан и мгновенно сбил ефрейтора с ног ловкой подсечкой из арсенала полковника Рябинина.

Но, к изумлению всех казаков, упавший тут же захватил своими ногами ноги урядника и резко повернулся, сбивая противника на землю. В прошлой будущей жизни Маркин долго занимался самбо и многое успел передать своим подчиненным…

Еще через секунду между казаками и пехотинцами разгорелся самый настоящий бой – стенка на стенку. Пока еще ни та, ни другая сторона не пытались схватиться за шашки, кинжалы, тесаки и нагайки, но было ясно, что долго ждать не придется…

– Смирно! – негромкая команда прозвучала, как выстрел.

И она подействовала. Бойцы прекратили драку и выстроились друг напротив друга. Есаул прошелся между двух неровных шеренг, которые злобно зыркали на противников.

– Если кому-то мало нагрузок, скажите мне, а не кидайтесь друг на дружку, ровно коты драные, – спокойно проговорил Анненков. – Ну-с, и с чего вам приспичило не фрицев, а своих товарищей колотить?

– Так что, вашбродь господин есаул, – Кудинов исподлобья посмотрел на пехотинцев. – Не дело это, коли всяка пехтура казаков собачить будет.

– Да? А скажи-ка мне, Кудинов: сколько у тебя «Георгиев»?

– Один, господин есаул. Нешто забыли? Вы ж меня к ему и представляли.

– Один… А вот у Доинзона – два, и медаль еще. И ты, значит, его не собачил, а только он тебя, – Анненков-Рябинин в деланом изумлении поднял брови. – Вот, смотри-ка, что морда жидовская себе позволяет: мало того, что обогнал казака по «Георгиям», так еще и собачит бедного, беззащитного, немого Кудинова. Я так это понимать должен? Ну, кому стоим, чему молчим?! В самом деле онемел?

Пока казаки, понурившись, молчали, есаул повернулся к пехотинцам:

– А вы, судари мои, что тут устроили? Ах, трофейными цигарками попрекнули, от чего, мол, не разжились? А вот скажи мне, ефрейтор Семенов, ты до какой линии вражеских траншей доходил? До второй? А казаки в рейд на сорок верст иной раз уходят. Тебе немецкий блиндаж почистить – пара пустяков, так тут до родной землянки два шага шагнуть, и ты дома. А казаку – в прорыв войди, да там пошали, да из прорыва выйди. Им не до цигарок и прочего баловства.

Теперь и пехотинцы опустили головы. Дело представало совсем в другом свете…

– И вот что я вам скажу, голуби: с сегодняшнего дня нет тут ни казаков, ни пехотинцев! Есть штурмовики. И будете вы костяком первой в мире штурмовой бригады специального назначения. И драться вам предстоит бок о бок, плечом к плечу. А сейчас… – Анненков выдержал театральную паузу: – Разойдись!

Но не успели еще пехотинцы и казаки сделать и двух шагов, как ударило:

– В одну шеренгу… становись! На номера рассчитайсь!..

После этого между казаками и пехотой установился если и не добрый мир, то, как минимум – доброе перемирие. Однако Анненков дал себе зарок: в самое ближайшее время вплотную заняться моральным климатом. Да и политической подготовкой тоже бы не помешало.

Но было и то, что казаки и пехотинцы не знали совсем, но что срочно требовалось в той войне, к которой Анненков готовил штурмовиков. Язык жестов, работа с картой, наблюдение за объектом и вообще быстрое ориентирование в ситуации и принятие решений, для чего часто устраивались командно-штабные учения с младшими командирами, где есаул подбрасывал каверзные вводные.

Новые револьверы с глушителями оценили все, прозвав их ласково «Анечками», и получили их сначала пластуны, а позже и те, кого командиры сочли достойными, превратив таким образом вполне утилитарную вещь в знак отличия.

Потом Анненков выпросил на время пулемётчика-мастера, и тот взялся за подготовку ротных пулемётчиков. Несмотря на то, что самих пулемётов ещё не было, кадры нужно было начинать готовить загодя.

Самым сложным оказалось обучение бою в помещении. Казаки вместо вдумчивой спокойной и постепенной зачистки всё рвались с шашкой наголо, и есаулу стоило немалых трудов обуздать эту дурную привычку. Тут пехотинцы, навострившиеся под руководством Львова захватывать вражеские блиндажи, давали сибирякам сто очков вперед. Зато у казаков на ура шла другая дисциплина: скоростная стрельба и стрельба в движении, и равных им тут не было. Для учёбы использовали германские винтовки и пистолеты, так как к ним было огромное количество патронов, и через некоторое время вся рота перешла на маузеры-96 и 98, вызывая как зависть солдат других подразделений, так и недоумение и вопросы офицеров.

А ещё он научил троих солдат и пару казаков выплавлять тол из снарядов, и теперь у него «в загашнике» уже собралось больше ста килограммов этого ценнейшего военного сырья, постепенно превращавшегося в мины.

Рябинин ещё сделал бы из маузера-96 пистолет-пулемёт, но приличных станков для этого не имелось ни в полковой, ни в дивизионной мастерской, и эту идею пришлось пока задвинуть подальше.

Как есаул и собирался, он провёл совместные учения своей сотни и роты Львова, потратив изрядное количество времени на согласование планов с армейским руководством, но в итоге остался страшно недовольным результатом.

Львов, наблюдая терзания друга, лишь усмехнулся, а позже, когда они обмывали первые учения, произнёс:

– Что, полковник, не приходилось тебе такой толпой командовать? Это тебе не спецназ СССР.

– Да не то слово, – Анненков скривился.

– Но вот ты взгляни на это дело с другой стороны. Посмотри на уровень наших солдат и сравни… да хоть бы и с егерями. Кто кого заборет?

– Ну, при равной численности, так на так и выйдет, – подумав, сообщил Анненков. – Не будет у егерей лёгкой прогулки.

– Вот. А работаем мы с людьми всего ничего. Так что это только первый шаг, и шаг в правильном направлении, как ещё непременно скажет друг всех пионеров.

Дальнее планирование Анненков-Рябинин переложил на плечи товарища.

– Ты ж все равно историю знаешь, а я только дату революции и помню, – заявил он Львову. – Так что тебе и карты в руки.

– Да что я там знаю? – вяло огрызался тот. – Что я тебе – профессор, что ли?

– Ну, если тебе дальнего планирования мало, займись техническим оснащением, – припечатал есаул. – Нам вон до хрена всего понадобится, вот и займись…

И Львов-Маркин занялся в меру своих скромных сил и способностей. Во-первых, он раздобыл где-то пару сигнальных пистолетов чоберт[18] калибром почти сорок миллиметров, приделал к ним складные плечевые упоры и после долгих и отчаянных трудов переделал полтора десятка осветительных ракет в гранаты с двухсекундным взрывателем. Во-вторых, на трофейные деньги купил пять охотничьих двустволок и превратил их в натуральные сицилийские лупары. А в-третьих, свел короткое знакомство с саперами, у которых выменял на три парабеллума и один карманный маузер ящик пироксилиновых шашек. Правда, после этой торговой операции он имел долгую и неприятную беседу с двумя офицерами из контрразведки, но сумел выкрутиться. Как это ему удалось, штабс-капитан не объяснял, ограничиваясь лаконичным: «Язык до Киева доведет», но Анненков заметил, что товарищу явно неприятно об этом говорить.

Вершиной же его творения стала бутылка с зажигательной смесью, сочетавшей в себе лучшие черты жидкости «КС» и напалма. Анненков лично опробовал эту новинку на старом, полуразвалившемся сарае и остался доволен: сарай сгорел, несмотря на все попытки его потушить.

За эти несколько дней Рябинин и Маркин почти сдружились. Единственной «черной кошкой» в их отношениях оказалась попытка есаула переманить к себе Чапаева, на что штабс-капитан не на шутку обиделся. Впрочем, ненадолго: уже к вечеру инцидент был исчерпан, и оба пили мировую, причем вместе с причиной короткого разлада.

Шестнадцатого августа Львов получил заветный белый крестик, а заодно вместе с поздравлениями от генерала Стремоухова еще и предложение принять охотничью команду[19] семнадцатой дивизии.

– …Вы, Глеб Константинович, поймите: ваши набеги на германские траншеи получили изрядную известность, – генерал-майор Стремоухов изобразил отеческую улыбку. – И вот кого же мне теперь, после выбытия капитана Елисеева, ставить на команду охотников, как не вас? Да меня просто не поймут, если я не поставлю нашего свежеиспеченного кавалера, дорогой мой. Еще и шептаться станут, будто я, мол, не даю хода молодым, подающим надежды…

Львов по привычке из другой жизни задумчиво почесал нос, поправил несуществующие очки, которые Маркину прописали последние пять лет, и отрапортовал:

– Слушаюсь, ваше превосходительство! Прошу вас об одном: в моей роте есть солдаты и унтер-офицеры, которые неоднократно ходили со мной в поиски… то есть я хотел сказать – в ночные набеги на германцев. Разрешите мне взять их с собой.

– Да ради бога! – Стремоухов всплеснул руками. – Берите, кого только вашей душеньке угодно будет, Глеб Константинович! У охотников, доложу я вам, такая убыль рядового состава, что хоть всю роту приберите, все равно – еще и списочного числа не достанет!

«Ого! – поразился про себя Львов. – Что же такого натворил бедолага покойный Елисеев, что охотничью команду выбило едва не на девять десятых?!» Но вслух ничего такого не сказал, а только поблагодарил и попросил разрешения немедля отбыть в полк, собирать, так сказать, вещи. Однако же бумагу с разрешением забрать из роты своих людей взять не забыл…


Капитан Елисеев не был ни дураком, ни трусом, да и офицер из него получился не из самых плохих. Просто ему не везло.

Совсем молодым подпоручиком он участвовал в обороне Порт-Артура. Воевал неплохо и честно заслужил «клюкву»[20] и «Владимира» с мечами, а также досрочное производство в чин поручика. Казалось, что перед молодым офицером открывается блестящая карьера, но… Он дважды проваливал экзамены в Академию Генерального штаба, трижды переводился из полка в полк, несколько раз пролетал мимо чина штабс-капитана, хотя уже давно выслужил ценз. И все вроде как обычно: ни в чем особо не провинился, просто всегда находился кто-то, кому либо родня ворожила, либо командир дивизии особенно жаловал, либо просто был лучше него.

Правда, Елисеев держался. Не спился, не оскотинился, не вымещал зла на нижних чинах и не плюнул на службу, а безропотно тянул свою лямку. Но мечтал, мечтал…

Мечтал штабс-капитан о том, как он добьется многого и все-таки умрет генералом. Так и представлял себе, словно гоголевский Бальзаминов, как выедет он перед строем дивизии, обязательно – на белом коне, как привстанет в стременах, как отдаст команду и под гром полковых оркестров пройдут перед ним его чудо-богатыри, сверкая штыками и сотрясая небо громовым «ура!». Так что когда началась война, штабс-капитан Елисеев, ставший к тому времени командиром охотничьей команды, воспрянул духом и приготовился к быстрому восхождению по карьерной лестнице к кавалерству славному и чинам заоблачным…

И снова судьба ехидно повернулась к нему не улыбающимся лицом, а той частью, о которой не принято говорить в приличном обществе. В самом начале кампании четырнадцатого года команда охотников использовалась в качестве подвижного резерва дивизии, вот только как-то ни разу этот резерв не понадобился. Так что офицеры линейных батальонов получали чины и награды, а командир охотничьей команды снова остался ни при чем.

А потом наступило затишье, и охотники снова оказались без дела. Основные события происходили далеко на Западном фронте, а здесь стояли, не сменяясь, незначительное количество строевых частей и ландвер. Однажды добытые разведданные не менялись от раза к разу, и командир дивизии просто запретил использовать охотников, довольствуясь теми сведениями, что поступали из рот с передовой. К тому же в полках находились отчаянные забубенные головушки, которые сами на своих участках ходили к германцам, брали трофеи и пленных, и разведотделу штаба дивизии этого хватало вполне.

Даже присвоение очередного звания «капитан» за дело у Лодзи не могло удовлетворить Елисеева, страстно мечтавшего о служебном взлете. И он решился попытаться переломить злую судьбу.

В начале августа, выбрав одну из безлунных ночей, новоиспеченный капитан повел свою команду на захват штаба девятой дивизии ландвера. В случае удачи он мог смело рассчитывать на продвижение по службе и даже на «Георгия». И у него почти получилось. Охотники сумели тихо подобраться к самому штабу, бесшумно сняли часовых. Бой с охраной штаба уже подходил к своему логическому концу, когда на выручку своему командиру примчался входивший в состав дивизии кавалерийский полк. И все кончилось очень плохо.

Елисеев до последнего прикрывал отход своих охотников. Он лично застрелил обер-лейтенанта и пятерых драгун, но дальше наган дал осечку, и тяжелая кавалерийская сабля поставила крест на всех его мечтах и надеждах…

В штабе семнадцатой дивизии решили не афишировать подробности гибели охотничьей команды, чтобы не подрывать боевой дух офицеров и нижних чинов. Поэтому-то Львов ничего и не знал ни об охотниках, ни об их командире. Однако он все-таки чувствовал, что что-то тут не то, и потому возвратился мрачный, как туча…


– …Ну так я не понял, чего ты переживаешь? – поинтересовался Анненков, выслушав товарища. – Попадаешь в дивразведку, так тебе ж лучше! И людей натаскаешь, и мы с тобой чаще видеться на передовой будем. А уж трофеев теперь будет – хоть этим самым местом жуй!

– Так-то оно так, – покачал головой Львов. – Да только ты меня с собой не путай. Это тебе привычно: «Батальонная разведка, мы без дел скучаем редко…», а я? Я и был-то обычным строевым командиром, никаких спецназовских дел ни черта не умею. Комроты – это я умею, ну комбатом еще могу… А охотничья команда, между прочим, фактически – разведбат. Разве что численность малька поменьше. И что мне с ними делать прикажешь?

– Ну, ты прямо интеллигент, – засмеялся есаул. – Рефлексируешь не по-детски, как будто Солженицына перечитал. Ты вон еще руки позаламывай или «Голос Америки» послушай…

– А я еще Галича могу спеть, – хмыкнул Львов. – Я до армейки вообще – диссидентом был. Только малолетним и дурным.

– Ой, удивил! У нас замполит Галичем увлекался. Знаешь, как они с особистом дуэтом пели? У самого Александра Аркадьевича с таким надрывом не получалось…

Когда приятели отсмеялись, штабс-капитан все же вернул разговор на грешную землю:

– Видишь, какая штука: тут немцы должны наступление начать. Между прочим, как раз на нашем участке. Прорвут фронт, возьмут Вильно, и откатимся мы все хорошенечко так на восток…

– А поточнее? В смысле: по датам?

– Блин, есаул, я тебе что – Советская Военная Энциклопедия? Вроде в конце августа – начале сентября… Там еще конная группа генерала Гарнье – четыре кавдивизии – по нашим тылам прошерудит…

– А-а-а, ну тогда у нас с тобой еще две недели минимум, – Анненков благодушно откинулся на спинку облезлого, промятого кресла, которое где-то отыскали пехотинцы и притащили своему комроты. – Гарнье, Гарнье… Летчик, что ли?

– Скорее, авиаконструктор, – засмеялся Львов[21].

– А и черт с ним. Чего сидишь, как не хозяин? Клади орден в котелок – обмывать будем…


3

ПРИКАЗ
АРМИИ И ФЛОТУ
23 августа 1915 г.[22]

Сего числа Я принял на Себя предводительствование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами, находящимися на театре военных действий.

С твердою верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим Земли Русской.

На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою написано: «НИКОЛАЙ».

Ставка
Новый цеппелин-невидимка

«Сен-Голлер Тагеблат» описывает первый пробный полет нового германского цеппелина, самого усовершенствованного типа и имеющего свойство быть почти невидимым с земли.

Аппарат сначала летал над Констанцским озером с большой скоростью и подвижностью, потом направился внутрь страны и вернулся к своему ангару при наступлении вечера.

Этот дирижабль длиннее и изящнее всех прежних, сооруженных до войны. Боковые рули гораздо крупнее прежних и позволяют более быстрые виражи.

Новый дирижабль имеет форму рыбы; его металлический остов не просвечивает сквозь покрышку.

Этот последний – серебристо-серого цвета, но без отблеска на солнце. В туманную погоду гигантский цеппелин совершенно сливается с окружающим пространством, и при незначительной высоте его уже совсем не видно.

«Петербургский листок», 3 сентября 1915 г.
Возвращение экспедиции Вилькицкого

Архангельск, 3 сентября. Полярная экспедиция флигель-адъютанта Вилькицкого прибыла в 11 ч. 40 мин. утра в составе судов «Таймыр», «Вайгач» и «Эклипс» и была торжественно встречена главноначальствующим, губернатором, городскими представителями и горожанами. Все здоровы.

«Ведомости», 4 сентября 1915 г.

На следующий день оба товарища с больными головами лежали в грязной канаве, пережидая артналет. Ночью десятая немецкая армия ударила на Свенцяны и прорвала фронт. Утром восьмая немецкая армия также перешла в наступление, и на Новый Двор, свято полагавший себя тыловым городом, обрушился артиллерийский огонь.

– Вот же я дурак! – после близкого взрыва Львов сплюнул забившую рот глину. – Надо же так проколоться!

– Э-э, чего за самокритика? – Анненков протер запорошенные глаза. – Ну, забыл точные числа, с кем не бывает?

– Да едрит Мадрид, если бы я числа забыл! Я ж, олух царя небесного, забыл, что сейчас у нас – старый стиль! То бишь юлианский календарь!

Есаул секунду осмысливал услышанное, а потом дико заржал:

– Так я тогда – еще дурнее! Когда ты числа называл, мне бы, идиоту, спросить: а по какому стилю? Я ж все-таки не совсем сапог, хоть что-то да знаю…

Стапятимиллиметровый гаубичный снаряд, разорвавшийся в опасной близости от гостеприимной канавы, заставил обоих прервать самобичевание. Когда закончился звон в ушах, Анненков-Рябинин вытащил из-за голенища сапога сложенную трехверстную карту:

– Смотри, вот твоя охотничья команда. Как закончится артподготовка, включаешь сверхзвук и мчишься к ним. Приказ о назначении у тебя с собой?

– Так точно, господин есаул, – кривая усмешка. – И как будем связь держать?

– А что проще? Я тебе трех казачков пришлю, а ты мне – троих своих дашь.

– На делегатах связи можем погореть. Захватят, допросят как следует, и пиши пропало…

– А мы бумажную волокиту разводить не будем. Что надо – на словах передадим… – есаул хмыкнул. – Тут еще до методов экстренного потрошения не додумались, так что ничего сразу узнать не выйдет. А то и вообще не выйдет: тут вон за обстрелы извиняются, а ты – «допросят, как следует»…

Штабс-капитан подумал и молча кивнул.

– Ага, стрельба стихает… – Анненков резко взмахнул рукой: – Пошел!

Львов выскочил из канавы и помчался, петляя обезумевшим зайцем. Анненков посмотрел ему вслед, потом прикинул что-то, взглянул на часы и рванул в другую сторону – туда, где оставил своего коня…


К полудню Львов добрался в расположение, приведя с собой почти всю свою роту. Когда он сообщил о своем новом назначении и предложил добровольцам, желающим перейти в охотники, выйти из строя, вся рота во главе с двумя подпоручиками дружно шагнула вперед. Оставив подпоручика Полубоярова со взводом собирать оставшееся ротное имущество, штабс-капитан поспешил взять под свою руку охотничью команду.

Из прежних охотников в строю осталось лишь восемнадцать человек. Ни одного не то что обер-офицера – унтер-офицеров не осталось! Львов оглядел коротенькую шеренгу своих новых подчиненных, посмотрел на их мрачные лица, мятое обмундирование и висящие ремни, и ему очень захотелось сплюнуть. Еле удержался…

– Подпоручик! – позвал он Зорича.

Тот подбежал, придерживая шашку.

– Возьми унтера Петрова, ефрейтора Семенова и приведи этих орангутангов в человеческий вид!

Зорич с сомнением оглядел охотников и тихо спросил:

– Господин штабс-капитан, больно уж Петров с Семеновым того-с… руками убеждать любят.

– Вот пусть и убеждают – на доступном для этих зверьков уровне. Командуйте, подпоручик, а я в оружейку пройдусь, посмотрю, что нам за наследство досталось?..

К радости Львова, в числе снаряжения охотничьей команды обнаружился ручной пулемет «мадсен» с тремя запасными магазинами на двадцать и тридцать три патрона. Штабс-капитан тут же наложил на такую полезную вещь свою тяжелую лапу: он не без оснований полагал, что на данный момент является самым лучшим пулеметчиком Русской императорской армии. Разве что есаулу Анненкову уступает, хотя это еще стоит проверить…

Штабс-капитан едва-едва успел принять командование, когда прямо в расположение его подразделения вылетел эскадрон прусских улан. Опустив пики, немцы рванулись в атаку…

– Рассыпься! Огонь – по готовности! – рявкнул Львов и метнулся в сторону.

Он бежал к старой полуразвалившейся мельнице, стоявшей возле некогда большого и глубокого, а ныне заболоченного пруда. За ним гигантскими прыжками мчался Чапаев, тащивший на себе целый ящик патронов, два запасных магазина и приспособление для их набивки. А со стороны охотников уже хлопнул первый выстрел, потом второй, а потом поднялась частая винтовочная пальба.

На бегу штабс-капитан оглянулся и удовлетворенно вздохнул: уроки Рябинина не пропали втуне. Его солдаты рассыпались, используя каждый бугорок, каждую ложбинку для укрытия, и яростно огрызалась, не допуская улан до ближнего боя.

Потеряв до трети всадников, эскадрон заколебался, спешился и вступил с русскими в яростную перестрелку. Но Львов не сомневался в исходе боя: его бойцы стреляют всяко разно не хуже улан, а числом превосходят чуть ли не вдвое. Так что пулемет пока и не нужен. Но занести и установить его на укрытой позиции необходимо: мало ли, как дело повернется? Бой – дело такое, случиться может всякое…

– Накаркал! – зло прошипел штабс-капитан и выматерился так густо и хитро, что Чапаев чуть не выронил снаряженный магазин, дав себе обещание запомнить этот красивый пассаж.

На помощь эскадрону подходил остальной полк. Из развалин мельницы было хорошо видно, как разворачиваются эскадроны, как спешиваются кавалеристы в фельдграу, как коноводы гонят в сторону лошадей и как солдаты примыкают к карабинам штыки.

– Вашбродь, да чего ж ты ждешь? – прошептал ординарец, от волнения забывая субординацию. – Давай, Глеб Константинович, стреляй, стреляй!

– Не бубни под руку! – прошипел Львов, и добавил новый загиб, еще крепче прежнего. – Нишкни, Чапай!

Он примерился к пулемету, покрепче упер приклад в плечо, пошевелил пальцем, разминая сустав…

Очередь прорезала грохот винтовок, точно нож мешковину. Маркин не зря был в Советской Армии пулеметчиком: первые же пули сбили с ног осанистого полковника, а вторая очередь накрыла стоявших рядом офицеров.

– Ага, сволота! – восторженно завопил Василий. – Что, фрицы, скусно?

– Заткнись, пожалуйста, – вежливо попросил Львов. – От твоего голоса в ушах звенит почище, чем от пушки. Чеши лучше в роту и тащи сюда второй взвод. А не то нас тут сейчас убивать начнут…

Немцы не сразу сообразили, откуда бьет этот пулемет. А когда сообразили, было уже поздно: к русским подошел на помощь третий взвод с подпоручиком Полубояровым. Пехотинцы не мешкая установили трофейный «максим», предусмотрительно укрытый запасливым Львовым от недреманного начальственного ока, и атака спешенных улан на старую мельницу захлебнулась под огнем двух пулеметов.

Вернувшийся к командиру Чапаев ликовал, торопливо набивая магазины. Он так увлекся этим занятием, что не сразу расслышал шепот командира:

– …обидно. Черт, как обидно – вот так нелепо сдохнуть…

Сначала Василий не поверил своим ушам, а потом попытался вскочить на ноги. И вскочил бы, если бы лежавший рядом Львов не ударил его под колено и свалил обратно наземь.

– Василий Иванович, скажи честно: ты дурак, или просто карма у тебя такая – под дурные выстрелы подставляться?

Ответ Чапаева потонул в грохоте «мадсена». Длинная, на две трети магазина, очередь свалила целый десяток улан, а остальных заставила вжаться в землю, мечтая затеряться в невысокой траве. С правого фланга застучал MG-08, окончательно срывая очередную попытку атаки.

Когда стрельба поутихла, младший унтер-офицер Чапаев все-таки рискнул спросить:

– Ваше благородие, а чего помирать-то собрались?

Прежде чем ответить, штабс-капитан вытащил из кармана портсигар, достал ароматную папиросу «Зефир», закурил и выпустил тонкую струйку дыма.

– Видишь ли, Василий Иванович, – произнес он неестественно спокойно, – долго мы не продержимся. Нас застукали, считай, со спущенными штанами, так что особых надежд на благополучный исход этой драки у меня лично очень мало. И с каждым отстрелянным патроном остается их все меньше и меньше…

– Но почему?!

– Потому, – жестко отрезал Львов. – Их тут – целый полк, а нас – и полной роты не наберется. Патронов нам хватит на два, пусть – на три часа хорошего боя, а потом? В плен мы сдаваться не собираемся, значит, в штыки? Я вам скомандую: «На нож!», и пойдем мы в свою последнюю атаку…

Василий Иванович задумался. Только что он был готов торжествовать очередную победу, к которым привык, служа под командой Львова, но жестокие слова штабс-капитана заставили его взглянуть на ситуацию с другой стороны. И хотя эта сторона ему не больно-то нравилась, он не мог не признать правоту Львова. Надо бы отойти, но как оторваться от этих треклятых германцев? Да и куда бежать? Где теперь искать своих? Кто знает, сколько этих немцев и докуда они смогли добраться?..

Уланы снова поднялись в атаку. В этот раз пулеметчики экономили патроны и подпустили немцев поближе. Вместе с длинными, напористыми очередями почти в упор в наступающих полетели ручные гранаты, и атака снова захлебнулась.

На мгновение стрельба полностью прекратилась, и наступила какая-то странная, ненормальная тишина. Лишь где-то далеко бухали орудия да изредка вскрикивал какой-то тяжелораненый улан.

Внезапно Львов приподнялся на локте и прислушался.

– Чапаев, слышишь? – спросил он тихо.

Василий Иванович напряг слух и явственно расслышал топот множества копыт.

– Ну вот, собственно, и все, – все с тем же истерическим спокойствием произнес штабс-капитан. – Знаешь, что это такое?

Хотя унтер и догадывался, но почему-то отрицательно помотал головой.

– Это кавалерийский полк. Еще один. И идет к нам… – Львов усмехнулся какой-то мертвой усмешкой и хлопнул Чапаева по плечу: – Василий Иванович, ты песню «Врагу не сдается наш гордый „Варяг“» знаешь? Можешь запевать, потому что это – наш последний парад…

С этими словами он вытащил свой маузер, прищелкнул колодку и положил его рядом, потом поудобнее ухватил пулемет…

Уланы, как видно, тоже услышали подходящее подкрепление и снова рванули вперед. Пулеметы снова загремели, но боеприпасы к немецкому трофею уже заканчивались, поэтому подпоручик Полубояров приказал экономить патроны. Правильное решение, но не в такой ситуации…

Ободренные тем, что плотность огня упала, немцы бросились вперед. «Мадсен» яростно огрызался короткими очередями, ожесточенно хлопали трехлинейки, но с каждой минутой становилось все понятнее: русским не устоять…

Чапаев сунул набитый магазин своему командиру и вдруг услышал совершенно не подходящие к погонам штабс-капитана слова. Львов не пел, не кричал, а словно бы яростно выплевывал слова:

Это есть наш последний
И решительный бой…

Даже через грохот выстрелов уже доносился напористый тугой стук копыт. И вдруг…

«Шашки-и-и… ВОН!»

– Наши! – заорал, вскакивая, конопатый рыжий ефрейтор с Георгиевским крестом на груди. – Ура!


Борис Владимирович Анненков гнал своего жеребца Бокала, а в голове есаула уже считал варианты настоящий тактический компьютер. Полковник Рябинин прикинул возможные варианты развития немецкого наступления, и все эти варианты ему очень не нравились.

Движение кавалеристов на Минск – и город рухнет им прямо в руки. Прямо как в сорок первом, мать его! Пойдут на Вильнюс – ничуть не лучше. Вильно в это время – город, куда важнее в стратегическом плане, чем Минск. Э-эх! Если бы русское командование заранее позаботилось о создании мобильной группы хотя бы из трех-четырех дивизий кавалерии с достаточными артиллерийской и саперной составляющими, могли бы спарировать удар. Или нанести свой удар по тылам и линиям снабжения противника. Но все воюют по старинке: медленно перемещают пехотные части со скоростью двадцать, много – тридцать километров в сутки, стараются раздолбать оборону друг друга только артиллерией, причем без нормальной разведки целей, а потом – в штыки! Ура! Стратеги хреновы!..

Где-то в стороне грохотали орудия, хлопали шрапнельные снаряды, но в расположении четвертого Сибирского казачьего полка еще было тихо. Правда, «тихо» означало лишь то, что не было боя…

В казачьем полку царило то, что обычно именуют «пожар в бардаке во время наводнения». Еще не паника, но очень близко. Их высокоблагородие полковник Михайловский изволили пребывать в банальном ступоре. Соображал, видать, болезный, что это такое с ним и с его полком приключилось? Его заместитель, войсковой старшина Инютин, наоборот: метался по штабу вспугнутой курой и отдавал противоречащие друг другу приказы. Прочие же господа офицеры исхитрились сгрудиться в одном месте – должно быть, чтобы, ежели что, одним снарядом всех и накрыло, – и ждали, пока персоны начальствующие примут хоть какое-то решение. А сами проявить инициативу отказывались категорически…

«Ну, если так – вперед!» – решил про себя Анненков-Рябинин, соскочил с коня и упруго подошел к Михайловскому:

– Господин полковник, срочное сообщение.

– Э-эм? – откликнулся Михайловский и посмотрел на Анненкова мутными глазами снулой рыбы.

«Блин-клинтон, еще бы от него перегаром тянуло, точно сказал бы, что пьян», – хмыкнул про себя есаул, но вслух продолжил:

– Наши соседи – Бутырский пехотный полк просят помощи. Их кавалерия атакует, числом – до бригады.

– Хм-м? – недоверчиво поинтересовался полковник. – Э-э-э?

– Их артиллерией кроют, дивизионная артиллерийская бригада в стороне, наверное, разбита. Помочь надо, господин полковник. Раскатают ведь махру…

Михайловский долго молчал, а потом внезапно встрепенулся, словно бы ото сна, и рявкнул во все луженое казачье горло:

– Полк! Слушай мою команду! Первая, третья, четвертая сотни – под командой есаула Анненкова, остальным – за мной! Двумя колоннами – в расположение шестьдесят шестого полка! Марш-марш!

Когда Анненков-Рябинин пробегал мимо остальных офицеров полка, кто-то бросил ему негромко:

– Спасибо, есаул. А то ведь как каменный уже третий час сидел…

Как и было приказано, двумя колоннами полк влетел в Новый Двор. И сразу же выяснилось, что делать здесь более нечего. Судя по всему, батальоны полка захватили врасплох минимум две кавалерийские дивизии немцев. Они расшвыряли русских, перебили тех, кто пытался оказать сопротивление, разогнали или пленили остальных и теперь ушли вперед, громя тылы семнадцатой пехотной дивизии и стремясь вырваться на оперативный простор.

– Вы опоздали, Борис Владимирович, – подвел итог Михайловский. – Нам здесь больше делать нечего. Кончились наши героические серые шинели…

Рябинин скрипнул зубами. Да, все верно: пехоту разбили и рассеяли, теперь ее не собрать. Во всяком случае, им. Но вот Львов… Спецназ своих не бросает!

«Да не мог Маркин просто так себя отдать! Уж хотя бы день, да продержался бы… или в леса свалил… – Анненков стиснул кулаки. – Опыт не пропьешь и не продашь. Должен он сопротивляться…»

– Где-то там, – есаул указал плетью, – базируется охотничья команда семнадцатой дивизии. Я слышу стрельбу…

Никакой стрельбы Анненков, разумеется, не слышал и слышать не мог, но говорил так уверенно, что полковник Михайловский невольно прислушался.

– Действительно, – произнес он задумчиво. – Мне кажется, что я тоже что-то такое слышу…

– Определенно стреляют, – подтвердил хорунжий Башков. У него едва-едва пробивались усики, и это было его первое дело. Он ужасно трусил предстоящего боя, а больше того – что кто-нибудь заметит, как ему страшно. – Совершенно точно: пачками садят!

Само собой, что никто ничего не слышал, но никто не хотел показаться глухой тетерей. Все офицеры заговорили, загомонили, наперебой утверждая, что они ясно слышат бой.

– Так чего же мы ждем, господа? Вперед! Марш-марш!

И полк помчался туда, где на старом, брошенном фольварке располагались охотники…

Через полчаса бешеного галопа до казаков действительно донеслась стрельба. Звуки залпов словно пришпорили казаков, и они поскакали еще скорее. Анненков еле-еле успел уговорить полковника выслать вперед дозор с тем, чтобы разобраться: какими силами обороняются наши, какими силами атакует противник и откуда ловчее вмешаться в бой?

Есаул лично возглавил пошедших на разведку. Он заставил казаков спешиться и подобрался по-пластунски почти к самому расположению вражеских кавалеристов.

Немцы заметно нервничали. Уже третья атака, казалось бы, на беззащитную против кавалерии пехоту русских, но проклятые русские не подались назад ни на шаг, а потери составили едва ли не половину полка!

Появление у противника пулеметов оказалось неприятным сюрпризом, и уланский полковник решил, что с него хватит терять своих солдат в бесплодных атаках. Он отправил двух улан к соседу за помощью и теперь с нетерпением ожидал ответа от восемнадцатого саксонского гусарского полка. Но все никак не мог дождаться…

…Двое улан и гусарский лейтенант нещадно нахлестывали коней. Саксонцы уже спешат на помощь своим товарищам, и нужно немедленно сообщить командиру уланского полка об этом и о том, что саксонцы идут по старой лесной дороге, которая не отмечена на карте.

Особенно торопился лейтенант Вейзен. Он совсем недавно выпустился, окончив обучение, в полк, буквально два месяца тому назад получив заветные офицерские погоны, и теперь, теперь…

В прошлое посещение родного дома в Альбертштадте – маленьком городке под Дрезденом – лейтенант чувствовал себя подлинным триумфатором! Отец привел его в свою любимую пивную и…

– …Ну-с, господин лейтенант, – веско произнес учитель гимназии, которую три года назад закончил юный Вейзен. – Значит, вы едете на фронт, добывать победу для Фатерлянда?

– Да, – ответил лейтенант, с трудом подавив в себе желание прибавить «господин учитель». – Нас отправляют на восток, чтобы решить вопрос с Россией.

– И это правильно! – воскликнул учитель с жаром. – Это великолепно! Я всегда говорил, говорю и буду говорить: будущее Германии – на востоке! Мы возьмем эти земли и построим там новый порядок! Германский порядок! – он щедро наполнил рюмки отца и сына Вейзенов и поднял свою. – Прозит!

– Прозит! – поддержали его отец, почтмейстер и начальник станции.

– А я говорю – нет! – рявкнули в унисон брандмейстер и полицмейстер. – Надо как можно скорее принудить Россию к миру и обрушиться всеми силами на Францию! Мы должны разгромить французов и преподать урок этим предателям-англичанам! Ведь верно же, господин лейтенант?

«Господин лейтенант» купался в лучах славы, наслаждаясь тем, что его мнения спрашивают первые люди города. Его распирало от гордости, и он просто растворялся в мечтах о будущем…

А теперь Вейзен мечтал о Железном кресте. Если в следующий раз он приедет домой с крестом на кителе, то… Его отец, чиновник магистрата, будет на седьмом небе от счастья, а Лизхен… впрочем, тогда можно подумать и о ком-нибудь другом: все-таки Лиззи безнадежно глупа и провинциальна. В конце концов, герой войны может рассчитывать и на лучшую партию. Вот, например, у барона Гидау подросли две дочери, и старшая – Ольга – чудо как хороша! Однажды он видел ее, когда она прогуливалась в открытом ландо. Тогда она не обратила на него никакого внимания, но на героя войны… О, это совсем другое дело!..

Тут на лейтенанта Вейзена снизошло вдохновение, и он будто наяву представил себе свидание с баронессой Ольгой. Но почему-то это его не удовлетворило, и он задумался о том, что у его полковника, графа Рейнхарда фон Клотца тоже, по слухам, имеется дочь-красавица. И вполне возможно, что полковник обратит внимание на своего офицера-героя…

Мечты унесли лейтенанта в заоблачные эмпиреи, и ему же виделось, как сам кайзер вешает ему на шею крест голубой эмали[23] и предлагает юному герою обратить внимание на одну из его дочерей. Но внезапно все оборвалось, причем самым неожиданным и неприятным образом: что-то с ужасающей силой ударило его чуть ниже уха. В голове сразу же зашумело, перед глазами заплясали яркие огоньки, и лейтенант сам не заметил, как вывалился из седла.

Вейзен пришел в себя и с удивлением обнаружил, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Вернее, пошевелить он может, только при этом почему-то перехватывает горло и становится нечем дышать.

– Не надо дергаться, – произнес негромкий голос на вполне приличном хохдойч. – Не стоит, а то удавишься.

Над лейтенантом стоял высокий, плечистый человек в русском мундире. Вейзен покрылся холодным потом: мундир оказался казачий! За свое недолгое пребывание на фронте юноша успел наслушаться леденящих кровь историй о нечеловеческой жестокости и безудержной кровожадности казаков. И вот он попал в руки этих людоедов, которые пожирают германских младенцев и пьют кровь германских девушек?! Боже, боже!..


Анненков смотрел на пленного офицера с холодным любопытством токаря, прикидывающего, какой резец использовать первым, какой – вторым. Наконец он принял решение и обратился к пленнику:

– Ну-с, любезный, и куда же вы так спешили? Давайте, излагайте быстрее, у меня мало времени.

Лейтенант судорожно сглотнул, затем попытался что-то сказать, но лишь беззвучно открыл и закрыл рот.

– Послушайте, гусар, – полковник Рябинин окончательно взял власть в свои руки. – Вы из саксонского полка, здесь – прусские уланы, – он перехватил взгляд лейтенанта и надавил своим взглядом. – Я понимаю, что Львов натянул уланам глаз на жопу и они запросили поддержки. Вопрос первый: на помощь должен прийти только ваш полк или вся дивизия? – тут он перешел на шипение взбешенной кобры, продолжая давить пленника взглядом: – Отвечай, засранец, а не то я тебе сейчас глаз вырежу!

С этими словами он вытащил нож и приставил острие к лицу Вейзена.

Лейтенант заверещал пойманной крысой и сделал попытку отползти, но аркан, которым он был спутан, затянулся, и пленник задергался и захрипел.

– Ну! Выкладывай!

И, рыдая от страха и унижения, Вейзен принялся выкладывать. Ему очень не хотелось отвечать, но умирать не хотелось еще сильнее…


– …Так что, господин полковник, необходимо бить сейчас, пока не поздно.

Михайловский помолчал, а затем кивнул. В свое время он по малолетству не успел на турецкую войну, потом не попал на японскую, а теперь… Теперь ему очень хотелось показать, что он не уступает своим многочисленным предкам, прославившим род Михайловских в войнах и сражениях. Поэтому раздумывал полковник недолго. Привстав, он крикнул:

– Казаки! За мной! Марш!

Уже подлетая к дороге, казаки опустили пики и с разгона влетели в стройную колонну саксонских гусар. Те смешались, разлетаясь, точно брызги от камня, брошенного в лужу, последний эскадрон кинулся наутек, остальные же приняли бой в самых невыгодных условиях. Казаки набрасывались на немцев с разных сторон, свистели шашки и гремело страшное русское «ура!».

Два эскадрона, шедших передовыми, попытались оторваться от противника, уходя на позиции уланского полка. Четвертый Сибирский рванулся за ними. Казаки снова взялись за пики и, настигая, кололи немцев в спины. Те пытались отбиваться саблями, но тщетно. За весь бой с обеих сторон не прозвучало и десятка выстрелов.

Наконец лес раздался, и Анненков, привстав в стременах, увидел развалины какого-то строения, к которому ползли фигурки в фельдграу и касках с четырехугольными навершиями. Он не успел отдать команду, как справа от него раздалось:

– Шашки вон!

И на улан обрушилась казачья лава. Спешенные уланы не умели обороняться от всадников. Будь они верхами, они еще могли бы попробовать за себя постоять, но тут…

Кто-то пытался стрелять, кто-то выставлял бесполезный штык, кто-то хватался за саблю, а большинство ударилось в бессмысленное бегство, стремясь хоть на миг продлить свою жизнь…


4

Немцы пользуются сочинением московского профессора

«Опиньон» сообщает, что у многих немецких солдат, убитых в районе применения немцами удушливых газов, были найдены маленькие брошюры с рисунками. Эти брошюры были отправлены в генеральный штаб, где после перевода выяснилось, что брошюра содержит извлечения из труда профессора московского метеорологического института Михельсона, известного своими наблюдениями в области русской климатологии.

Брошюра была отпечатана в 1904 г.

В начале войны она была издана в сотнях тысяч экземпляров.

Немцы слепо доверяются наблюдениям, указанным в брошюре, и на основании их применяют свои удушливые газы.

Профессор Михельсон, по словам той же газеты, узнав о том, как немцы воспользовались его трудом, работает над тем, чтобы найти средства борьбы с удушливыми газами.

Полезные указания, собранные им, он изложил в брошюре, названной: «Когда немцы пользуются удушливыми газами».

«Петроградский листок», 4 сентября 1915 г.
Модницам на руку

Варшавские портнихи открыли в Петрограде несколько мастерских, благо с ними приехали и их мастерицы. Так как многие состоятельные дамы и прежде возвращались из-за границы в столицу, прикупив в Варшаве наряды, то и сейчас варшавянки не без основания рассчитывают на заработок; к тому же у нас именно нет портних средней руки: они работают задешево, кое-как, другие – дерут «за фасон» безбожные цены.

«Русское слово», 4 сентября 1915 г.

Через сорок минут все было кончено. Остатки улан и гусар согнали в кучу, а навстречу Анненкову вышел Львов. Полковник Рябинин оглядел товарища и невольно усмехнулся:

– Что, друже, лавры Рэмбо спокойно спать не дают?

Львов-Маркин недоуменно моргнул, почесал нос и лишь потом понял. Расхохотался, снял с плеча пулемет и стянул с головы повязку, удерживавшую потные волосы.

– А я, честно говоря, думал, что больше похож на Шварца…

– На убийцу ты похож, – хмыкнул Анненков. – Вон сколько накрошил, даже меня в дрожь кидает…

– Ага… Трындеть – не мешки ворочать. Тебя в дрожь только Хиросима бросить может. И то если с Нагасаки и Токио объединится…

– Ну-ну… Веселишься?

– Радуюсь, что жив остался.

Анненков-Рябинин удовлетворенно кивнул:

– Это – да…

– Слушай, я тут вспомнил, что ты должен вывести полк из окружения, – сказал Львов. – И краем уха слыхал, что ваш полковник погиб в сабельной атаке…

Анненков снова кивнул:

– Я видел, как его застрелил какой-то офицер. Его тут же срубили, но поздно…

– А еще я слышал, что вроде как единственный есаул в полку, который уцелел. Так, нет?

– Так, а что толку? Командовать будет войсковой старшина Инютин, так что…

– А он где? – быстро спросил Львов. – Что-то я его не видел.

– Да вон там, – Анненков-Рябинин махнул рукой. – Сидит наш герой, шевельнуться не может. Его дважды штыком достали.

– Ага, – задумчиво произнес Львов. – Так я пойду, доложусь ему?

– Иди-иди… – есаул уже шагал к своей сотне. – Как закончишь – подходи. Надо кое-что обкашлять…

И он двинулся дальше, слегка удивляясь едва донесшимся тихим словам штабс-капитана: «Ты даже не представляешь, как надо-то…»


Львов появился в расположении анненковской сотни минут через двадцать пять – тридцать. Подошел к есаулу и весело спросил:

– Ну, и чего ты говорил про вашего подполковника? Подхожу я к нему, докладываюсь по форме, а он, бедолага, остыл уже…

Полковник Рябинин посмотрел на товарища, заглянул в его слишком честные глаза, а затем ухватил штабс-капитана за плечо:

– А пойдем-ка, поговорим… – и потащил его за собой.

– Ты чего, рехнулся? – спросил он, когда оба отошли метров на сто и никто не мог их услышать. – Ты на хрена это сделал?

– Что?

– Можешь кому другому баки забивать, а мне – не надо! Ты зачем Инютина актировал?!

– Я?!

– Наконечник от копья! Ты объясни внятно: на хре-на?! А если бы кто-то увидел?

– Никто ничего не увидел, – усмехнулся Львов. – Подумаешь, бином Ньютона: дурака, в котором и так душа еле держится, чуть-чуть подтолкнул.

– Ты в следующий раз подумай! Полезно, знаешь ли!..

– Да чего ты так кипятишься, полковник?! Ну, упокоил я какого-то Инютку, так ты ведь сам говорил…

– Ни хрена я тебе не говорил! И больше такой самодеятельности не требуется!

– Да ладно тебе.

– Бл…! Офонарели вконец! Баха слушаете, Рембрандта обсуждаете, а потом режете всех вокруг! Я с вас чумею, дорогая редакция… – Анненков-Рябинин покачал головой. – Ну, и чем ты его приголубил?

– «Вязальной спицей». Вот… – и Львов-Маркин вытащил не то очень длинный стилет, не то очень короткую рапиру.

– Дай-ка взглянуть… Где ты это взял? – Анненков с недоумением повертел оружие в руках и признался: – Не видал такого. И что это будет?

– Прошу любить и жаловать: французский штык к винтовке «Лебель», получивший у немцев прозвище «вязальная спица». У немца одного затрофеил… – штабс-капитан усмехнулся. – Он, видать, на Западном фронте эту игрушку притырил, а я – у него… Он тоньше нашего, плюс рукоятка имеется. В семнадцатом с такими в окопы врывались…

Возвращая штык, Анненков невесело усмехнулся:

– Всегда опасался вашего брата – образованных да начитанных. Хрен поймешь, чего от вас ждать…

Львов лишь рассмеялся.

– Ладно, – сказал Анненков, – раз ты такой образованный, излагай: чем это наступление кончится?

– Ну, Вильнюс потеряем, Минск – тоже… кажется…

– Та-а-ак… – Анненков задумался. – Сколько у тебя штыков?

– Перед боем было человек триста, сейчас, надо полагать, меньше…

– Замечательно. У меня перед боем было восемьсот тридцать два человека. Сейчас тоже меньше.

– Может, отпустишь перекличку сделать? – Львов-Маркин вдруг усмехнулся. – Между прочим, у меня два пулемета. Вот этот, – он встряхнул «мадсен», – и трофейный MG-08. Правда, к последнему патроны почти кончились…

Анненков заржал:

– Твое благородие, ты в своем уме? Сейчас трофеи соберем – у тебя к нему патронов будет хоть залейся.


Выяснилось, что под началом есаула Анненкова насчитывается шестьсот тридцать два казака и сто девяносто охотников. Конечно, немного, хотя не так уж и мало. С вооружением дело обстояло намного лучше: в отряде имелись два пулемета, девятьсот двенадцать трехлинейных винтовок пехотного, драгунского и казачьего образца[24], двести шесть револьверов наган и триста одна ручная граната.

Кроме того, имелись восемь пистолетов маузер, два кольта и три браунинга «второй номер»[25]. Еще были трофеи, в числе которых: кавалерийских карабинов маузер – тысяча тридцать одна штука, пистолетов парабеллум LP-08 – сорок пять штук, гранат ручных немецких – сто двадцать штук. Сабли и пики пересчитывать не стали: нечего возиться с бесполезным металлом. Вернее – с металлоломом…

После того как поверка личного состава и инвентаризация успешно завершились, настал черед выработки плана дальнейших действий…


– …Господа офицеры!

Собравшиеся в чудом уцелевшем хуторском амбаре офицеры встали.

Анненков-Рябинин прошел к импровизированному столу и уселся на старый бочонок:

– Прошу садиться.

Львов устроился на трофейном складном стуле, остальным пришлось довольствоваться здоровенным обрубком бревна и перевернутой поилкой.

– Господа, на повестке дня главный вопрос: что будем делать дальше?

– То есть как? – ахнул подъесаул Черняк. – Мы что, сдаваться будем?!

– Ну, это – вряд ли… – хмыкнул Анненков.

– И, если я правильно понимаю, в плен нас брать будут тоже очень вряд ли, – прошептал Львов так тихо, что никто ничего не расслышал.

Лишь есаул угадал это по губам и чуть заметно кивнул головой, после чего приказал:

– Прошу высказываться от младших к старшим.

Двое подпоручиков и хорунжий предложили пробиваться к своим. Следующим говорил Львов-Маркин:

– Предлагаю остаться в тылу противника и нанести максимально возможный ущерб его коммуникациям и тылам.

– Как это?! – раздались недоуменные голоса. – Что значит «остаться»?

– Если кто-то плохо помнит историю Отечественной войны, поясняю: как Денис Давыдов.

Анненков снова кивнул, но на сей раз так, что это заметили и поняли все.

– Я согласен со штабс-капитаном, – заявил Черняк. – И опыт славных героев Дона Платова и Уварова учит нас тому же.

– Ну, до героев Дона нам еще далеко, – холодно заметил Анненков, – но мыслите вы, господа, в правильном направлении. Штабс-капитан, а напомните-ка мне: кто там командует сейчас у немцев?

– Где именно командует, господин есаул? – уточнил Львов. – Вас интересует командующий армией, кавалерийской группой, атаковавшей нас, или командующий фронтом? Я полагаю, что вас не интересуют кайзер Вильгельм и начальник Генерального штаба Фалькенгайн? – улыбнулся он весело.

– Не интересуют, – все так же холодно подтвердил Анненков. – Кто командует фронтом?

– Генерал Пауль фон Гинденбург. Десятой армией, которая нам врезала, – генерал-фельдмаршал Герман фон Эйхгорн, господин есаул.

– И как, по-вашему, наш командующий против него, а?..

Штабс-капитан задумался, затем определил:

– Алексей Ермолаевич Эверт – генерал неплохой. Имеет боевой опыт, да и авторитетом в войсках пользуется… Опять же – грамотный штабной работник… – он снова задумался, а потом закончил: – А все же против Эйхгорна он, пожалуй, не тянет… Нет, точно: Эверт Эйхгорну не соперник, особенно с учетом преимущества в организации, связи и логистике.

– В чем, извините? – спросил изумленный подъесаул Черняк. – В чем они нас превосходят?

– В логистике, – пояснил вместо Львова Анненков. – Новомодное словечко, означающее снабжение – от перевозок до складской работы, – он немного подумал и добавил: – На будущее, Глеб Константинович, будьте осторожнее со словами, которые вы подцепили на Балканах. Их понимают далеко не все.

Львов негромко фыркнул, но ответил совершенно спокойно:

– Прошу меня извинить, господа. Иногда очень трудно отказаться от удовольствия воспользоваться емким словом…

Он собирался сказать что-то еще, но есаул перебил его:

– Я полагаю, господа, что мы изрядно поможем нашим войскам, если нанесем визит в штаб герра Эйхгорна. Особенно, если наш Эверт ему уступает…


На следующий день Анненков разослал разведывательные группы с целью уточнения окружающей обстановки. К вечеру почти все группы вернулись, доложив однотипное: «Господин есаул, в двадцати верстах, в районе деревни Солонье, обнаружили германский разъезд. Бой не приняли, отошли». Менялось только расстояние – от пятнадцати до двадцати пяти верст, да название и тип населенного пункта.

Выслушав очередной типовой рапорт, Анненков-Рябинин поморщился и, наконец, не выдержав, спросил:

– Почему не приняли бой, сотник?

– Но, господин есаул, – растерялся тот. – Я не знал численности противника, и потом…

– Потом уже ничего не было, – оборвал его Анненков. – Что вы узнали?

– Что на хуторе Вербивки германцы…

– Сколько?

– Ну, мы видели только разъезд, но я полагаю…

– Сотник, вам карты дать? – снова прервал его Анненков.

– Карты? Какие карты?..

– Гадальные. И длинную юбку с цветастым платком. И будете гадать на картах, как и полагается цыганке.

Сотник Емельянов побледнел и пошел красными пятнами:

– Вы не смеете…

Анненков смерил его ледяным взглядом:

– Вы свободны, сотник. И, кстати, вы не видели: штабс-капитан уже вернулся?

– Мне кажется… – начал Емельянов, но тут буйная натура Анненкова возобладала над полковником Рябининым, и разрушенный хутор сотряс дикий рев разъяренного медведя:

– Идите креститесь, гимназистка! Убирайтесь, пока я вам морду не разбил! Кажется ему, медиум х…в! Вон!!! Я сказал – ВОН!!!

Сотник выскочил точно ошпаренный, а Анненков еще немного побушевал, прежде чем полковник Рябинин сумел обуздать потенциального атамана. Есаул постоял несколько секунд, затем занялся дыхательной гимнастикой. Сел, помедитировал, после чего достал портсигар и серебряную спичечницу и с наслаждением закурил.

«Ну почему они здесь такие?! Вроде и не тупые, а вот поди ж ты!.. То на разъезд напасть менжуются, то в одиночку готовы с шашкой наголо эскадрон вражеский атаковать… Интеллигенты, мать их так!.. Вот и выходит, что кроме Маркина и послать-то некого. Только неспокойно как-то… Впрочем, как и всегда, когда приходится иметь дело с непрофессионалами. Этот „любитель“ тоже тот еще фрукт…»


Львов бесшумно отвел ветку и вгляделся в наступающие сумерки. Ага, вот и он, красавчик. Клиент. «Наш интересант», как говорит Рябинин. Офицер. Командир отдельной саперной роты. Гауптман, надо полагать. Хотя может оказаться и майором, но это хуже. Если майор застрял на должности комроты – хреновый это майор. Разве что из молодых да ранних, но это тоже не айс. Выскочек не любят и инфу дают в обрез, только то, что действительно необходимо. Но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. А ворованному – тем более…

Штабс-капитан махнул рукой, и рядом с ним материализовался ефрейтор Семенов. Львов указал ему на часового, потом провел ребром ладони по горлу.

– Слухаю, вашбродь, – чуть слышно выдохнул ефрейтор и исчез. А через десять минут исчез и часовой. Беззвучно, словно испарился…

Львов поднялся и, почти не таясь, двинулся к дому, в котором скрылся немецкий офицер. Следом за ним тенями встал и пошел добрый десяток бойцов его бывшей роты. Не оглядываясь, штабс-капитан показал рукой на окна, затем растопырил пальцы. От группы отделились четверо с Чапаевым во главе и бесшумно переместились к обоим окошкам мазанки. Все так же не спуская глаз с крыльца, Львов хлопнул себя по бедру, где вместо положенной шашки висел длинный кинжал. Этот жест означал требование обойтись без стрельбы. А уже в следующее мгновение штабс-капитан распахнул слабо скрипнувшую дверь.

– Wer da?[26]

– Nicht wichtig[27], – ответил на том же языке Львов.

И коротко двинул поднявшегося ему навстречу гауптмана под ухо рукоятью кинжала…


– Ну вот, – Львов развалился на скамье, закинув ногу на ногу. – Вот тут все документы, которые имелись у нашего очаровательного гауптмана фон Данвица, – на стол легла битком набитая холщовая сумка. – А вот тут, – он небрежно бросил на стол кожаный планшет, – приказы от командования.

Он вкусно затянулся «зефириной» и выпустил в потолок струю ароматного голубоватого дыма.

Штабс-капитан гордился своей разведкой и ожидал похвалы.

– Гауптман за дверью? – больше для проформы поинтересовался Анненков.

– Ну, так. А где ж ему быть, болезному? – Львов ухмыльнулся улыбкой довольного чеширского кота. – Заносить?

– А что у него с ногами? – удивился Анненков-Рябинин. – «Что он там натворил с пленным? Колено прострелил для сговорчивости? Мог, зараза…» – пронеслось у него в голове.

– Да все нормально у него с ногами, – хмыкнул штабс-капитан. – Я просто приказал его в брезент запеленать и нести.

– Зачем?!!

– А для испуга. Что пугает больше всего? Непонятное. Ну, вот я и… – и он неопределенно помахал рукой.

«Вот ты ж, психолог недорезанный! Курс психологии за речкой проходил, зачеты в Тирасполе сдавал, а диплом на Балканах защитил…»

Тем временем два здоровенных ефрейтора втащили слабо дрыгающийся сверток и, небрежно раскрутив его, вытряхнули на земляной пол расхристанного человека в форме немецкого офицера. Тот еще несколько минут неподвижно лежал, хватая ртом воздух, потом надсадно закашлялся, с трудом приподнялся и неуклюже сел прямо там, где лежал.

– Mein Gott! Was wares?[28] – выдавил он из себя, глядя бессмысленными глазами на Анненкова.

– Вы в плену, гауптман, – есаул подошел поближе и слегка наклонился над немцем. – Прошу вас быстро и четко отвечать на мои вопросы. Это и в ваших интересах: мне необходима информация, и я ее получу. А вот какими методами – зависит только от вас…

– Господин есаул, а давайте я ему ногу отрежу, – предложил на неважном немецком Львов, напуская на себя самое зверское выражение. – Заодно и поедим, а?

– Слушай, кончай дурака валять! – обронил Анненков-Рябинин уже по-русски. – Тоже мне, доктор Фрейд отыскался.

– Почему Фрейд? – удивился Львов-Маркин. – Я ж не яйца ему предложил отрезать…

– Заткнись, а?

– Все, все, уже заткнулся.


Напуганный до полусмерти гауптман отвечал быстро, не запирался и лишь изредка бросал полные ужаса взгляды на Львова, видимо, ожидая, что этот сумасшедший русский сейчас действительно начнет резать его на куски. И именно поэтому прозевал тот момент, когда Анненков-Рябинин со словами «Ну, вот, похоже, и все…» неуловимым движением ударил пленника шомполом в ухо.

– Едрить, – только и смог произнести Львов, глядя на завалившееся кулем тело. – И эти люди запрещают мне ковырять в носу?[29]

– А нечего в нем ковыряться, – усмехнулся одними губами Анненков. И, окинув товарища внимательным взглядом, добавил: – Смотрю, ты чем-то недоволен, твое благородие?

– Хм-м, – откашлялся Львов. – Знаешь, я, может, и не вовремя сейчас влезу, но все-таки ты мог бы мне и моим ребятам хоть спасибо сказать. За такой-то подарок… – И он указал на валявшееся на полу тело.

Рябинин помолчал, затем взъерошил буйно вьющиеся иссиня-черные анненковские волосы и в свою очередь спросил:

– Спасибо? А за что, собственно? – и, предваряя возражения или вопросы штабс-капитана, пояснил: – Вы просто выполнили свою работу. Выполнили нормально. И за что же тут благодарить? Ты вот, когда инженером был, что, каждый раз рабочих благодарил за то, что они смену отстояли? Или за то, что продукция без брака получилась?

Львов задумался, а затем произнес:

– Ну, нет, конечно, но иногда – хвалил. Особенно, если одна бригада свою работу выполнила, а остальные – нет.

– Вот из-за этого у нас социализм и провалился! – неожиданно зло бросил Анненков. – Привыкли хвалить просто за выполненную работу! Разбаловали всех, вот и результат… Ладно, – он сел к большому ящику, развернул карту: – Смотри. Вот здесь у них, – остро отточенный карандаш ткнулся в точку с надписью «Ораны»[30], – железнодорожная рота. Вырезать ее сможешь?

– Один?!!

– Совсем дурак? Со своими, разумеется.

– Ну-у-у… – Львов хмыкнул. – А благодарность перед строем будет?

– Посмотрим по результатам, – без улыбки сказал Анненков.

– Сделаем…

– Ну, вот и хорошо. А я с тремя сотнями наведаюсь вот сюда…

Карандаш вывел тоненькую стрелку, упершуюся острием в надпись «Марцинканце»[31].


Анненков повел казаков к еврейскому местечку Марцинканце, где, по словам покойного гауптмана, располагался лагерь временного содержания русских военнопленных. Пройти сорок километров по лесу не очень сложно, если, конечно, вы к этому подготовлены. В противном случае, такая прогулка запомнится надолго.

Но для сибирских казаков литовские леса казались чем-то вроде парка или сада: сравнения с настоящим «лесом» – тайгой – они не выдерживали. Лиственные деревья, слабый подлесок, отсутствие звериных троп – что это за лес такой? Так, баловство…

Казаки двигались двумя большими группами сабель по двести. Каждая из групп шла с собственным охранением и передовыми дозорами, практически без связи с соседями. Но если есть карты и есть люди, умеющие их читать, то связь особо и не нужна. Пока бой не начнется. Но уж что-что, а звуки боя услышать можно издалека.

Анненков-Рябинин взглянул на свою трёхвёрстку[32] и тихо выругался: маршрут, проложенный по этой бледно-цветной карте, уже кончился. То есть кончился не сам переход, а карта. Вздохнув, есаул вытащил из планшета немецкую трофейную пятикилометровку. Пошевелил губами, переводя названия, затем достал из нагрудного кармана френча карандаш с серебряным защитным колпачком и прочертил направление. После чего вынул из того же планшета лист бумаги, перекинул обе ноги на одну сторону седла и принялся писать приказ второй группе, положив планшетку себе на колено. Подозвал к себе своего казака из наиболее сообразительных и приказал:

– Скачи-ка, братец, к подъесаулу Черняку да передай: выходить к Марцинканцам запрещаю впредь до моего первого выстрела. А вот здесь, – он протянул безусому приказному записку, – маршрут следования по квадратам трофейной карты. Все понял?

– Так точно, вашбродь, – выдохнул приказный, с восторгом глядя на своего командира. – Дозвольте скакать?

– Скачи, скачи, братец. Да поспеши.

Но дополнительно подгонять юного приказного не стоило. Семен Гулыга, восемнадцати годов от роду, обожал своего есаула – настоящего лихого казака – и всеми силами старался как можно больше на него походить. Он так же, как и Анненков, отчаянно лез в немецкие окопы, ходил за линию фронта – за винтовками и за славой, и достаточно быстро снискал себе славу безрассудного удальца. А подглядев как-то за утренней разминкой своего кумира, Гулыга постарался запомнить его странные движения и теперь с упрямством фанатика каждый день изгибался, прыгал или замирал в невероятных позах.

…Он гнал коня так, что, казалось, еще немного – и конь взлетит и помчится по низким облакам.

Анненков отвел на доставку сообщения час, но он сильно недооценил юного приказного: Черняк читал распоряжение командира ровно через тридцать восемь минут.

– Принимай вправо! – рыкнул подъесаул, ознакомившись с новыми вводными. – Сворачивай к ручью: руслом пойдем. И шевелись, станичники! Чай, не померли, чтобы так копаться.


На маленькое местечко Марцинканце опустился вечер, и суета дня замерла вместе с отгорающей зарей. Стихла брань соседок, шумные непоседы-дети разбежались по домам, маленькое стадо уже вернулось в стойла. Замерцали в мутных стеклах окошек огоньки, но скоро погасли и они, погружая Марцинканце в дремоту. Лишь трактир продолжал жить своей буйной, неумолчной жизнью, особенно теперь, когда рядом с местечком расположился батальон ландвера, охранявший сляпанный на скорую руку лагерь военнопленных.

Немецкие солдаты толпами валили в маленький трактир, желая съесть что-то, отличное от опостылевшего солдатского котла, залить тоску по дому скверной водкой, да и просто почувствовать себя немножко не в армии. Трактирщик – старый пейсатый еврей с висящим сизым носом – сбивался с ног, спеша обслужить нахлынувших новых посетителей. Его расплывшаяся жена уже не справлялась одна на кухне и взяла себе в помощь одну литовку и одну польку, но все равно – заказов было слишком много, так что она предвкушала очередную ссору с мужем, когда придет время требовать третью помощницу. От этих размышлений говядина у нее получалась жесткой, рыба – пересоленной, а фаршмак – жидковатым. Только куры выходили из-под ее рук на загляденье: нежные, лоснящиеся жирком, сияющие золотистой хрусткой корочкой…

Именно такую курицу и заказал себе оберст-лейтенант[33] Шумахер, командовавший батальоном и бывший по совместительству комендантом VK-GL–VIB[34]. Он уселся за относительно чистый стол – «только для господ офицеров, никого таки больше сюда не пускаем!», с чувством выпил рюмку сладкого самогона, настоянного на луковой шелухе и потому налитого в бутылку с криво наклеенной этикеткой «Cognacъ», закурил сигарету и принялся ждать, когда же дочь хозяина, грудастая Рахиль, принесет ему ожидаемую жар-птицу.

Настроение у оберст-лейтенанта было великолепным. Война начинала ему нравиться: боев нет и его ревматизму больше не угрожает окопная сырость, дождь или снег. Его ополченцы – зеленые сопляки и обросшие жирком старые служаки – не доставляли слишком много хлопот, щадя усталые нервы своего командира. И хотя его батальон носил нелицеприятное наименование Ersatz-Bataillon[35], но все-таки… Да и, положа руку на сердце, офицер, прослуживший в войсках больше тридцати лет, не принимавший участия ни в одной мало-мальски заметной кампании и дослужившийся за все это время лишь до оберст-лейтенанта, вряд ли мог рассчитывать на что-то большее. Зато здесь тихо, спокойно, жизнь течет размеренно, а страшные русские, оказывается, совсем не страшные, когда без оружия и за проволокой.

Рахиль, поводя могучим аппетитным бюстом, поставила перед Шумахером надтреснутое глиняное блюдо, на котором в окружении оранжевых морковных кружочков, золотистых колечек поджаренного лука и натертой бордовой свеклы возлежала ОНА. Жареная курица. Душистая, жирная, желанная, точно невеста…

Оберст-лейтенант Шумахер налил себе еще рюмку этого сомнительного Cognacъ, опрокинул ее в рот, взялся за вилку и нож…

– Аufstehen! Hände hoch![36] – И несколько выстрелов, дабы развеять сомнения в решительности приказавшего.

Все бывшие в трактире – и Шумахер, и начальник его штаба гауптман Рашке, и батальонный адъютант лейтенант Хуммельштосс, и солдаты эрзац-батальона, и старый трактирщик, и даже грудастая Рахиль – мгновенно оказались на ногах и подняли руки так высоко, словно пытались дотянуться до потолка.

В зале трактира оказались люди в форме русских казаков, но… ОНИ БЫЛИ ВООРУЖЕНЫ! Оберст-лейтенант икнул, у него закружилась голова, а в брюках вдруг стало как-то очень горячо и мокро.

– Бросайте оружие на пол и выходите к двери, – приказал кто-то на отменном немецком, тщательно выговаривая слова, словно учитель в гимназии. – Кто дернется – стреляем без предупреждения.

Дергаться никто не собирался, и немцы, бросив оружие, медленно потянулись к выходу…


Атака на Марцинканце прошла практически бесшумно и бескровно. Разве что часовых на вышках вокруг лагеря пришлось упокоить винтовками с оптическими прицелами. Но, так как вышек насчитывалось всего пять, то и хватило для них всего двух снайперов, заранее подготовленных Анненковым в своей сотне. Да еще молоденький лейтенант, командир второго взвода первой роты, которая в эту ночь несла внешнее охранение лагеря, попытался поднять своих ополченцев в атаку и был тут же расстрелян из двух десятков винтовок, бивших чуть ли не в упор.

Захваченных немцев загоняли в дощатые бараки, из которых предварительно выводили русских, которых набралось две тысячи семь нижних чинов и двадцать четыре офицера. Нижних чинов Анненков приказал накормить из батальонного немецкого котла, а офицеров лично отвел в трактир, куда по этому случаю немедленно вернули трактирщика и его дочку. Еврею в общей сумятице кто-то из особо ретивых казачков исхитрился дать по шее, однако не сильно, и к моменту своего возвращения трактирщик и думать забыл об этой мелкой неприятности. Рахиль пострадала значительно сильнее, впрочем, пострадала или наоборот – вопрос оставался открытым. Да, конечно, она испытала на себе, что означает пристальное мужское внимание двоих лихих казаков из анненковской сотни. Вот только казак и старший урядник давно служили под началом своего есаула, а потому точно знали: прелюбодействовать дозволяется, но исключительно по взаимному соглашению участвующих сторон[37]. Поэтому Рахили сперва были предложены две трехрублевые бумажки, затем цена выросла до семи серебряных рублей, а в конце концов обладательница роскошного бюста стала богаче на золотой полуимпериал, серебряный рубль, потертый четвертачок и трофейную серебряную марку[38]. Так что в трактире пришлось обходиться без подавальщицы, а выставленным вокруг местечка дозорным – лишь облизываться, слушая сладострастные охи и ахи, доносившиеся с ближайшего сеновала.


Охотничья команда подошла к Оранам уже в темноте. Несколько разведчиков обошли разъезд с обеих сторон и занялись исполнением приказа штабс-капитана – нарушить связь.

– Ну, шо, робяты? – фельдфебель Варенец окинул взглядом столб, четко выделявшийся черным на фоне серого, быстро темнеющего неба. – Хто на столб полезет? Хто у нас на ярмонках за сапогами ловчее всех лазал?

– Дык, эта… – рассудительно проговорил младший унтер-офицер Сазонов. – Пров Савельич, а для ча, к примеру, на столб лезти? Яё ж, проволовку энту, ловчее убрать можно…

– Ловчее? А ну-кось, покажи, как так?

– Дык эта… Я тут живо.

И, прихватив с собой трех солдат, Сазонов исчез в темноте. Варенец прислушался: «От же черти! По самому по насыпу бегуть, а ни камушек не хрустнет, ни железо не бряцнет. Хорошо их благородие Глеб Константиныч обучил, значить. И то сказать: в иных ротах по сто, по полтораста душ уже схоронили, а их рота – ровно заговоренная. В большом бою, оно, конечно, тоже православные ложатся – так на то и вой на, будь она неладна! А все ж за все время командирства у их благородия штабс-капитана тольки что пятнадцать мужиков и сгинули. Остальные – живы, слава богу. Пораненные, ясно дело, имеются, ну так оно и ничего: опосля лазарету – домой на побывку. А домой – оно завсегда приятственно».

Где-то невдалеке раздались приглушенные голоса, затем что-то тихонько звякнуло, надрывно взвыла баба и тут же умолкла: должно быть, чья-то крепкая ладонь зажала крикунье рот. А минут через десять перед фельдфебелем снова стояли Сазонов с солдатами. Варенец издал восхищенное шипение: каждый из стоявших перед ним держал на плече косу-литовку.

– Вот оно, значится, так, – Сазонов подошел к столбу и каким-то очень привычным движением смахнул вниз провода. – Чичас, Пров Савельич, до другого столба сбегаем, там тоже скосим. А проволовку – с собой. Во-первых, пригодится для ча, а во-вторых – пущай-ка фрицы поищут, чего взад тянуть.

– Ловко, – признал фельдфебель. – Ты давай-ка, Сазонов, тогда и займись. А остальные – кому стоим, муфлоны, ровно бабы на сносях? Не спать, робяты! Собирай провода и мотай…

– Куда? – робко спросил кто-то из новобранцев и тут же получил сакраментальный ответ: «На муда!»

Солдаты любили Львова не только за сытную пищу и заботу об их жизнях. Умение говорить на простом, понятном для мужика языке добавляло в копилку командира немало весомых плюсов. И все в роте охотно перенимали меткие словечки, злые определения и ехидные ответы своего штабс-капитана, который и не замечал, что речь его подчиненных постепенно наполняется неологизмами.

Сам же штабс-капитан в это время осторожно шел вдоль нескольких домов разъезда. Его интересовал длинный пакгауз, в котором, наверное, и обосновалась железнодорожная рота. Во всяком случае, других строений, способных вместить этих военных железнодорожников, поблизости не наблюдалось…

Он молча поднял руку, и рядом с ним бесшумно возник унтер Чапаев. Львов указал на пакгауз и сделал движение, словно открывал дверь. Потом провел рукой по горлу и приложил палец к губам. Василий Иванович понимающе кивнул и потряс растопыренной рукой. Штабс-капитан показал ему четыре пальца – мол, четверых возьми с собой. Чапаев снова кивнул и исчез.

Как Львов ни старался, он так и не смог разглядеть не то что фигур посланных на съем часовых, но даже намека, даже неясных теней. Вот только стоял себе немец с винтовкой у плеча, а вот уже и не стоит. А вот и еще один исчез. Ну, ладно, пора идти – пообщаться с железнодорожниками Кайзеровской армии в приватной обстановке.

И тут кто-то тронул его за рукав. Львов мгновенно обернулся, а в руке у него точно по волшебству возник длинный кинжал. Но это оказался всего-навсего подпоручик Зорич, который, отчаянно жестикулируя, пытался показать, что у него имеется важная информация. Штабс-капитан отступил несколько шагов назад и присел, скрывая и себя, и возможные звуки разговора за высоким плетнем.

– Ну?

– Глеб Константинович, там какие-то странные пруссаки стоят. Во-о-он там… – Зорич указал на небольшое помещение – то ли цейхгауз, то ли склад ремонтного оборудования, и продолжил взволнованным шепотом: – Форма у них странная. Не серая, а зеленоватая такая. Егеря, что ли?

– Егеря? Откуда им здесь взяться?

– Не знаю, но только это – не пехота. Может, и не егеря, потому как кони у них…

– Много?

– Считать не стали, а на слух – десяток, наверное…

«Ага… Десяток или больше лошадей, а по численности – чуть более взвода. Ну, больше в этот сарай просто не затолкать… И кто же это у нас такие? – лихорадочно размышлял Львов-Маркин. – Ну, вспоминай, вспоминай, склеротик чертов! Конные егеря?.. Да не было в Кайзеровской армии такого рода войск. Какая-нибудь егерская тыловая команда? А какая? Что я вообще помню про этих долбаных егерей образца 1914–1918? Ни хрена».

– Хорошо, Зорич, пойдемте, разберемся: с кем это нас свела нелегкая военная судьба?

Прихватив с собой «мадсен» и весь второй взвод, они, стараясь не шуметь, направились к приюту странных «егерей». В это же время подпоручик Полубояров с остальной охотничьей командой двинулся к пакгаузу.

Но бесшумного захвата не вышло ни там, ни там. У странных егерей тревогу подняли кони, которые при приближении чужаков принялись фыркать, храпеть, тревожно ржать и брыкаться. На шум из маленького склада выскочили несколько солдат, чьи мундиры и в самом деле напоминали егерские. Выскочили и тут же рухнули под ударами клинков, но один все же успел заорать. Львов, плюнув на тишину, одним прыжком оказался в дверях склада и засадил очередь на весь магазин. В полумраке склада, скупо освещенного полудесятком маленьких керосиновых ламп, раздались вопли и стоны, но одновременно грохнула и пара выстрелов в ответ. Штабс-капитан было занервничал, но быстро взял себя в руки и перекатом ушел в сторону, чтобы не оставаться мишенью на фоне открытых ворот. Еще катясь по полу, он заменил магазин и, вскочив, врезал короткой туда, откуда били вспышки ответной стрельбы…

У Полубоярова вышло еще хуже. Одновременно с охотниками по постам двинулась смена. И, естественно, подняла тревогу, наткнувшись на тела часовых. Пакгауз окружили, взяв под прицел все трое ворот, но пока взять немцев не представлялось возможным…

Если бы не пулемет, охотникам пришлось бы туго. Но «мадсен» короткими очередями прижал находившихся внутри к полу, а в ворота влетели точно наскипидаренные ефрейторы Семенов и Полозов, тащившие с собой последний запасной магазин и набитый патронами «сидор». Они мгновенно определились, где расположился их командир, и метнулись к нему.

– Вашбродь, во – патроны!

– Молодцы, своевременно, – короткая очередь распластала двоих немцев, а остальных снова прижала к полу. – Эй, господа! Сдавайтесь, ваше положение безнадежно. Сейчас ручными бомбами закидаем!

Немецкий у Львова хромал, но понять его было можно. Однако вместо капитуляции снова прогремели несколько выстрелов. Штабс-капитан прислушался…

«Хех, а палит-то он из люгера. Видать, солдатики до винтарей не добрались. Ну-ну…»

– Офицер, я уважаю вашу храбрость, но с парабеллумом против пулемета много не навоюешь! Сдавайтесь, гарантирую жизнь и гуманное обращение…

Нет ответа. В этот момент Семенов вдруг оторвался от набивки магазина, прислушался, а потом огромным охотящимся котом сиганул куда-то в темноту склада. Короткая возня, густой мат и жалобный вскрик.

– Усе, вашбродь, упокоил мазурика, – Семенов встал во весь свой немалый рост. – Остальных можно вязать: винты у них в пирамидах, туточки стоят…

Львов позвал остальных из взвода, и скоро склад наполнился шумом, бранью, радостными возгласами и обиженным ворчанием. Семенов чутьем охотника-уральца угадал, где прятался прусский лейтенант, а слабый щелчок подсказал ефрейтору, что у противника кончились патроны. И он рискнул и выиграл. В темноте склада нож оказался сильнее незаряженного пистолета.

Лампы разожгли, и Львов оглядывал помещение. Действительно, егеря… вроде бы… Он наклонился к мертвому лейтенанту, вглядываясь в красивое породистое лицо, уже подернутое смертной бледностью.

– Хороший был воин, – сказал он наконец. – Храбрый. Похороните его, братцы…

– Ага, ща! – вдруг выдал Семенов зло. – Он же, гнида така, вас зацепил, вашбродь, а вы – туда же, хоронить. Псам его скормить, и вся недолга!

Львов удивленно огляделся и, увидев залитый кровью левый рукав кителя, почувствовал резкую, дергающую боль, такую сильную, что невольно зашипел, со свистом втягивая сквозь зубы воздух.

– Зацепил – служба у него такая, Семенов, – выдавил он из себя. – А мы все-таки нормальные люди и должны смелость уважать… – Подумал и добавил: – Сложись дела по-иному – могли бы плечом к плечу воевать.

Семенов ничего не ответил, потому что в этот момент кто-то из полумрака заорал:

– Вашбродь! Бежите сюды! Тута пулеметы!

Львов поспешил на голос и через пару минут осматривал великолепный трофей: восемь пулеметов на каких-то незнакомых колесных станках.

– А ну-ка, ребятки, – он повернулся к своим солдатам. – Тащите-ка мне вон того тощего с погонами фельдфебеля. А вы, Иван Николаевич, – обратился штабс-капитан к Зоричу, – извольте-ка взглянуть. Не знакома система?

Подпоручик подошел, оглядел трофеи и задумался.

– Нет, господин штабс-капитан, впервые вижу. И не слыхал про такие никогда… – он виновато развел руками. – Вроде и похожи на «максим», а сразу видно, что не то…

В это время к офицерам подвели пленного фельдфебеля.

– Имя, фамилия, часть? Быстро, иначе… – Львов обдуманно не закончил фразу, помня о том, что неопределенность пугает уже сама по себе.

Фельдфебель вытянулся и с достоинством доложил:

– Йоганн Кунтц, фельдфебель шестой прусской линейной пулеметной команды.

– Пулеметной команды? От какого же вы полка? От егерского?

– Никак нет, – фельдфебель позволил себе немного расслабиться. – Мы – линейная команда, приписанная к первой армейской дивизии. Подчинялись семнадцатому армейскому корпусу, а теперь должны были следовать в четвертую кавалерийскую дивизии, которой и передаемся в подчинение.

– Так, ясно. Что за система пулеметов?

– Дрейзе MG 08/15, господин гауптман.

– Вы хорошо разбираетесь в русских званиях, фельдфебель?

– Я готовился к сдаче экзамена на офицерский чин.

– Очень интересно… Уведите пока…

Львов занялся пулеметом и вскоре разобрался в его схеме. Зарядил, разрядил, попробовал разложить станок… «Хорошо, что захватили именно такие, – думал он про себя. – Они на вьюках перевозятся, да и, пожалуй, полегче нашего максимки будут…»

– Так, братцы, а ну-ка взяли три этих пулемета и к подпоручику Полубоярову. Пора заканчивать эту комедию, а то неровен час кто-нибудь еще заглянет на огонек…


Через полчаса все было кончено. Железнодорожная рота, последние двадцать минут изнемогавшая под сосредоточенным огнем четырех пулеметов, капитулировала. Немцев выводили из пакгауза, сгоняли в кучу, и вскоре они просто тупо сидели на влажной от утренней росы земле под бдительной охраной взвода охотников. Львов проверил трофеи, отложил в сторону несколько распоряжений с пометкой «Streng geheim»[39], внимательно изучил карту, а затем подозвал к себе Зорича и Полубоярова.

– Вот что, Иван Николаевич и Порфирий Иванович, есть у меня к вам вопрос. Что будем с пленными делать?

– То есть как? – растерялся Зорич, а Полубояров, видимо уже что-то поняв, уточнил с холодной вежливостью: – Вы предлагаете их убить, господин штабс-капитан?

– А вы что предлагаете, господин подпоручик?

– Но господа, господа, разве можно так? – смешавшись, Зорич даже тряхнул головой, словно пытаясь отогнать от себя страшное видение. – Мы же должны их доставить в лагерь…

– Ваня, не дури, – все так же холодно бросил Полубояров. – Где эти лагеря и как ты их собираешься туда доставить? По воздуху?

Львов внимательно оглядел Порфирия Полубоярова, но ничего не сказал.

– Но так же нельзя…

– Так предложи свое решение, Ваня. Расскажи нам, как можно?

Зорич потрясенно молчал. Львов подошел к Полубоярову, взял его за руку:

– Значит, так. Вы все понимаете, так что играть в прятки не стану. Сегодня я возьму это на себя, но следующий раз – за вами, Порфирий Иванович. Берите все пулеметы, кроме двух, три взвода и двигайтесь к Марцинканцам. Я вас догоню.

Под командой Полубоярова большая часть охотников двинулась вдоль железнодорожного полотна. Оставшиеся со Львовым солдаты, получив приказ, деловито устанавливали пулеметы, подтаскивали коробки с лентами, проверяли винтовки…

– Дядька Силантий, – спросил тихонько рябой рыжий первогодок Кузякин. – Это что ж, мы щас ерманцев… того?..

– А что? – поинтересовался унтер-офицер Петров. – Поджилки затряслись?

– Дык… Не по-божески это.

– Ну да? – удивился унтер. – А скажи-ка мне, друг ситный: помнишь ты, как о девятом годе конокрада спымали? Помнишь аль нет?

– Помню, как не помнить, – Кузякин, родом из той же деревни, что и Петров, кивнул головой. – Яво ишо на кол садили… всем обчеством.

– Верно, – Петров достал кисет и свернул цигарку. – А ты что в те разы делал?

– Дык… Кол я стругал, дядька Силантий, нешто ты забыл? Ты ж мне сам и велел: стругай, говоришь, раз батьки нет, стал быть – старшой. Я, то есть…

– О как! А скажи-ка мне, Спиридон Кузякин: на кол садить – по-божески али нет?

– Дык… Ён же лошадей бы свел – чем пахать? Поперемерли б с голоду-то…

– Значит, за коней – на кол и ладно, а ерманца, что землю твою забрать желает, с пулемета – не по-божьи?

Кузякин задумался. В таком ключе он себе войну еще не представлял. По всему выходило, что дядька Силантий прав, но все-таки какой-то червячок оставался и сосал простую кузякинскую душу.

– Целик – один! По фронту – ОГОНЬ! – громыхнул львовский голос, и два «Дрейзе» ударили по сидящим немцам длинными очередями. Одновременно захлопали винтовки, а потом все стихло. Пулеметы деловито разобрали, навьючили на лошадей, и охотники поспешили следом за ушедшими товарищами. Петров подъехал к Кузякину, увидел, что тот все еще мается, и негромко, почти ласково сказал:

– Дура ты, Спирька. Приказ для солдата – первейшее дело. Приказ тебе ихбродь отдал? Отдал. Стал быть, на ем и грех.

И, заметив, что Кузякин повеселел, тут же отъехал в сторону.

В Марцинканце тем временем шли «переговоры на высшем уровне». А как еще можно назвать беседу полковника – командира 97-го Лифляндского полка из состава 25-го корпуса – с командиром 4-го Сибирского казачьего полка?

Полковник Иван Иванович Крастынь[40] воздал должное жареной курице, которая так и не досталась оберст-лейтенанту Шумахеру, выпил несколько рюмок того самого удивительного напитка, носившего не менее удивительное название «Cognacъ», и теперь настаивал на том, что как старший по званию он просто обязан возглавить прорыв группировки русских войск из окружения…

– …Есаул, в конце концов, я не только старше вас по званию, но и просто, по годам старше. Мой опыт военного, участвовавшего в Ляоянском и Мукденском сражениях, вряд ли не стоит учитывать. И поэтому я настоятельно прошу – нет! – я требую, чтобы весь наш сводный отряд прорывался вместе на соединение с главной частью войск.

Услышав об участии в сражениях русско-японской, Анненков, до этого молча слушавший и тихо зверевший, насторожился и внимательно оглядел сидящего перед ним полковника. Его очень заинтересовали награды. «Та-а-ак-с… „Стасики“ три и два, „Аннушки“ три и два… Только „Владимир с мечами“ – боевой, но он какой-то невразумительно новенький… Ох и заливаешь ты, высокоблагородие, насчет своих военных подвигов: участвовал бы ты хоть при Мукдене – новенький „Володя“ третьим бы уже был. А то, глядишь, и „Георгия“ бы отхватил».

Анненкову ужасно захотелось высказать в лицо этому «временно исполняющему обязанности командира полка» все, что он думает о бойцах героического тыла, но полковник Рябинин задавил это желание на корню и лишь негромко попросил Крастыня:

– Вы, господин полковник, не слишком-то щеголяйте своими подвигами против японцев. Не дай бог, кто-нибудь еще на ваши награды взглянет да и сложит два и два… Некрасиво может получиться.

Иван Иванович поперхнулся подкрашенным луковой шелухой самогоном, закашлялся, а потом долго молчал. Наконец выдавил:

– Я очень просился на фронт, есаул. Можете мне не верить, но… – он виновато пожал плечами.

– Верю, – коротко сказал Анненков-Рябинин. – Судьба нас не балует, что есть, то есть. Господин полковник, я пойду со своими людьми в рейд по тылам противника, и даже если бы вы были генералом, вам все равно не удалось бы меня остановить. Поверьте, что урона немцам от нашего рейда будет куда как больше, чем от прорыва к нашим.

Крастынь задумался и вдруг горячо спросил:

– Слушайте, Борис Владимирович, а возьмите и меня с собой, а? Возьмите, я не буду вам обузой! Я солдат и…

– Иван Иванович, – укоризненно покачал головой Рябинин. – Ну, вы сами-то не понимаете, что этого я сделать не смогу? Во-первых, кто-то должен возглавить выход освобожденных пленных. Кто это сделает лучше вас? Во-вторых, уж извините – возраст. Я знаю, что говорю… – Он закурил. – Сколько вам? Сорок девять? Пятьдесят?

– Пятьдесят два, – вздохнул Крастынь и потупился.

– Ну, вот, пятьдесят два. И вы хотите черт знает сколько верст проскакать в седле? Ночевать под открытым небом в грязи, а то и в снегу? Полноте, Иван Иванович, дорогой. Вам пора уже в генералы выходить, дивизию или хотя бы бригаду принимать: Владимира-то вы, вижу, честно заработали. Ну, не держите на нас сердца: не могу я вас взять с нами в рейд.

Полковник налил себе стакан самогона и молча его выпил, после чего впился в остатки курицы.

– Есаул, – наконец произнес он глухо, – а ты мне роту дай. Дай мне роту, и посмотрим: могу ли я спать в грязи и скакать за тридевять земель?

Анненков задумался. Крастынь был честен и действительно рвался в бой. Его звание… Ну что ж: полковник готов командовать ротой? Бывало и такое, только в другие времена и в другой армии. Но русские – русские всегда!

– Как в плен попали, Иван Иванович? – спросил он, закуривая новую папироску. – Только, чур, не врать.

При последних словах Иван Иванович, было, вскинулся, но взял себя в руки и сказал просто:

– Глупо попал, Борис Владимирович. Сонного взяли. Германская кавалерия вырезала наши посты, а потом… – он сокрушенно помотал головой. – Проснулся, а на меня две винтовки смотрят. Я – за револьвер, а мне – прикладом в грудь…

– Понятно…

Полковник Рябинин вдруг поймал себя на мысли, что если бы две винтовки наставили на него, то у этих стрелков быстро появились бы проблемы со здоровьем. Вплоть до летального исхода. Впрочем, он тут же отбросил подобные размышления и обратился к Крастыню:

– Хорошо бы получить от вас данные об офицерах, которые могли бы пригодиться нам в нашей… м-м-м… операции. Кто, так же как и вы, захотел бы принять в ней участие. Сможете?

– Пожалуй, – кивнул головой тот. – Вам написать, или запомните?

– Постараюсь запомнить, – одними губами улыбнулся есаул.

– В таком случае, рекомендую вам штабс-ротмистра Васнецова. Отчаянный молодой человек, в плен попал оглушенный, но, по рассказам его драгун, бился как лев.

– Отлично, поговорю с ним. Еще кто-то?

– Поручик Ванценбах. Легкое ранение головы, но в седле сидеть сможет. Прекрасный офицер, я его с четырнадцатого года знаю.

– Поговорите с ним сами, раз хорошо его знаете. Еще?

– Штабс-капитан Дубасов. Родственник адмирала, хотя и дальний. Из гвардии перевелся в действующую армию. Георгия заслужил.

– Хорошо. Кто-нибудь еще?

Крастынь замялся:

– Видите ли, Борис Владимирович, я не успел с остальными сойтись накоротке. Так что…

– Понял, спасибо и на том. И вот еще что… – Анненков впился взглядом в пожилого полковника, – свободной роты для вас у меня нет. Соберите ее из тех, кто был с вами в плену. Оружие дадим, остальное – на ваших плечах.

Полковник Крастынь поднялся, одернул мундир:

– Я вас не подведу, господин есаул. Располагайте мной по своему усмотрению. А сейчас – прошу извинить. Я пойду к своей роте.

И с этими словами он вышел из трактира, едва не столкнувшись в дверях с входящим Львовым.

Есаул посмотрел на плюхнувшегося за стол товарища и задержал взгляд на левой руке, висящей на перевязи:

– Это что?

– Стреляли… – с интонацией мишулинского Саида ответил Львов.

– А ты?

– Тоже…

– И как?

– Они велели передать, что больше не будут… – штабс-капитан принюхался. – А пожрать здесь дадут?

Анненков жестом подозвал трактирщика и бросил на стол «синенькую»[41]:

– Сделай так, чтобы мой друг остался жив, но надолго позабыл о еде.

Пейсатый трактирщик часто-часто закивал головой.

– Таки вам сначала одну курочку или сразу две?

– Сразу три, – хмыкнул Львов и повернулся к Анненкову: – Что-то ты уж очень много даешь, братишка. Давай-ка по куре, и выпить. Если не хватит…

Тут он неуклюже полез в левый карман правой рукой за бумажником, но есаул остановил его:

– Хватит, еще и останется. Тут из выпивки – только самогон, так что пяти рублей хватит за глаза.

Еврей-трактирщик печально вздохнул, но возразить не посмел и побрел отдать распоряжения на кухню. Тем временем Анненков спросил товарища:

– Как дела в Оранах?

– Нормально. Кроме меня, никто не пострадал, связь нарушена, разъезд взрывать не стали. А еще у меня для тебя подарочек есть, даже два…

– Интересно, и что это за подарочки такие?

– Ну… – Львов уставился в потолок. – Да так, ничего особенного. Горн для твоих казаков надыбали. Красивый такой, серебряный…

– Не тяни, не на экзамене… Я ж по твоей довольной морде вижу, что ты что-то полезное раздобыл.

– Да ну, какое там «полезное». Так, по мелочи… – судя по всему, Львов собирался изгаляться и дальше, но, увидев суровое лицо и заледеневшие глаза есаула, передумал: – Пляши, твое благородие. Восемь пулеметов вьючных тебе приволок. К ним патроны, четыре двуколки для боеприпасов, ну и всякое там остальное, включая ЗИП.

Анненков-Рябинин некоторое время осмысливал услышанное, а потом спросил коротко:

– Откуда там такое богатство? У железнодорожников пулеметы нашлись?

– Да нет, – махнул рукой Львов и поморщился: от резкого движения заболела рана. – Линейная пулеметная команда там обнаружилась. Следовали к своей кавдивизии, ну вот мы и…

– Молодцы! – искренне похвалил есаул. – Действительно молодцы. А с рукой что?

– Фигня. Сквозное ранение мягких тканей, кость не задета. Поболит и перестанет…

– Ты сейчас самогоном продезинфицируй, – приказал Анненков, – а то, не ровен час, гангрену поимеешь.

– Не… Ежели что, так это она меня поимеет…

– Веселый ты, я смотрю, – покачал головой Анненков-Рябинин. – Все в солдатики никак не наиграешься?

Львов помолчал, подумал и ответил без улыбки:

– Знаешь, по всему выходит, что да. Видно, не настрелялся в свое время досыта. Вот теперь и добираю.

Анненков только вздохнул.


5

Продолжаются позиционные бои в районе Сувалки. Вильно оставлен русскими войсками, армия отведена на запасные позиции.

Отряд противника, пытавшийся овладеть станцией Молодечно, отбит. В нескольких местах средней Вилии и у города Вильны отряды германцев переправляются на левый берег реки.

У Поречья севернее Слонима наша артиллерия разбила неприятельский понтонный мост, часть переправившегося противника была взята в плен.

При атаках укрепленных позиций противника северо-восточнее Колки наши войска, преследуя неприятеля, потушили зажженный противником мост через Стырь и вынудили неприятеля бежать в леса. Село Колки занято нами.

«Новое Время», 5 сентября 1915 г.

Покушение на русские транспорты на Дунае

БУХАРЕСТ. На днях ночью на Дунае было совершено очередное покушение на наши транспорты по пути в Сербию. У румынского берега, у Журжева, два агента немецкой организации – один немец, другой – турок – бросились вплавь, имея с собой четыре поплавные мины, чтобы пустить их по течению навстречу шедшему каравану. Не справившись с течением, пловцы оказались у болгарского берега, где, желая отдохнуть, ухватились за якорный канат разгружавшейся русской баржи. Их заметили, и оба немедленно были вытащены на баржу. К сожалению, один успел убежать, другой с вытащенными минами был самоуправно забран с русской баржи болгарскими властями. Ясно стремление болгар скрыть неудавшееся покушение в угоду туркам и немцам. Наши дипломатические власти извещены о случившемся.

«Санкт-Петербургские ведомости», 5 сентября 1915 г.

Новое паломничество

Не считаясь с пятью часами езды, алкоголики Петрограда, обладающие средствами, паломничают теперь в Тихвин, где продажа виноградных вин не запрещена. Отдохнув в гостинице и утешив душу виноградным зельем, паломники возвращаются с запасом лафита тихвинских виноградников. Торговцы пользуются случаем и дерут 2 рубля за то, что обходится себе не дороже 75 копеек.

«Раннее Утро», 5 сентября 1915 г.

От штаба кавказской армии

За 3 сентября

В приморском районе перестрелка.

На ольтинском направлении в районах Христаспора и Веза удачные поиски наших разведчиков. В дутахском направлении столкновения наших разъездов в районах Ширван-Шейк и Мишван с турками.

В Ванском районе перестрелка нашей конницы с турками у селения Застан и горы Келереш.

На остальном фронте без перемен.

За 4 сентября

На приморском, ольтинском и дутахском направлениях удачные действия наших разведывательных частей.

В Ванском районе столкновения нашей конницы с бродячими шайками курдов к востоку от Бегрикала.

На остальном фронте без перемен.

«Столичная Москва», 5 сентября 1915 г.

На следующее утро отряд Анненкова, пополнившийся на четыреста шестьдесят семь нижних чинов и семь офицеров, готовился к выходу в рейд. Остальные освобожденные пленные под командой капитана Радзиевского собирались идти в противоположную сторону. Они уже построились в колонну по четыре и ждали только приказа к маршу.

Анненков, Крастынь, Львов и Дубасов последний раз беседовали с Радзиевским.

– Значит, лесом до Вавиорки, а там держите строго на восток. Выйдете к Новогрудку, если, конечно, он еще наш…

– Не советую ввязываться в драки, – сказал Анненков. – Патронов у вас – по пятидесяти штук на ствол, этого на хороший бой маловато. Да три сотни вообще безоружных, с лопатами и кирками. Так что, если встретите что-то совсем небольшое – взвод там или неполную роту – режьте всех без сомнения. Заодно и довооружитесь. А вот с подразделением большей численности – не советую…

– Не советую, съедят[42], – промурлыкал Львов.

Анненков поморщился, но Крастынь подхватил идею штабс-капитана и с жаром поддержал его:

– Вот именно, Петр Юзефович. Беспременно съедят!

Радзиевский еще раз заверил всех, что он учтет все пожелания и предложения, затем отдал честь и через минуту-полторы тысячи человек пришли в движение. Колонна втянулась в лес и скоро совсем исчезла из виду. Некоторое время об ушедших еще напоминали кружащие над верхушками деревьев вспугнутые птицы, но вот пропали и они.

Анненков повернулся к своим офицерам:

– По коням, господа. Пора и нам…


…Через два дня сводный отряд вновь собрался на останках разрушенного хутора. Теперь он насчитывал больше тысячи человек и фактически представлял собой кавалерийскую бригаду. Анненков-Рябинин так и эдак прикинул, просчитал возможности своей маленькой армии и окончательно уверился в том, что пора идти на Ковно – наносить визит в штаб германского Восточного фронта. Для выработки маршрута он и пригласил к себе командиров своих подразделений.

Все собрались в штабном блиндаже, который недавно закончили строить пленные немецкие уланы и гусары. На вполне естественный вопрос штабс-ротмистра Васнецова о том, на кой ляд понадобился есаулу блиндаж, если все равно скоро уходить, Анненков ответил с усмешкой, что ему нужен не блиндаж, а нужно, чтобы пленники убряхтались так, что даже и помыслить не могли о побеге или бунте. С такой постановкой вопроса Васнецов еще не сталкивался, но, поразмыслив, нашел идею глубоко верной. Он даже собрался было заставить драгун своего полуэскадрона заняться чем-то подобным, дабы те не сидели без дела и не натворили чего от скуки, но есаул запретил.

– Если вам и вашим солдатам нечем заняться, то ступайте-ка к штабс-капитану Львову: он вам быстро дело найдет…

Васнецов не ждал беды и ничего плохого в совете Бориса Владимировича не усмотрел, а потому отправился к Львову. И через полчаса уже ползал по грязной земле, проклиная все и вся, а вместе с ним ползали его подчиненные, проклиная своего командира и этого изверга, новоявленного Ирода – штабс-капитана Львова, чтоб у него чирей в интересном месте вскочил!

Ползаньем дело не ограничилось – в арсенале пыток у Львова также имелись занятия рукопашным боем, стрельба навскидку, изучение пулемета и еще много чего такого, что нормальному офицеру и в голову не придет.

Однако всему на свете приходит конец, и после четырех дней интенсивной подготовки Анненков наконец решил, что его бригада готова к активным действиям. Накануне он беседовал об уровне подготовки со Львовым-Маркиным, и тот усомнился в степени готовности бойцов сводного отряда. Но полковник Рябинин в кратких энергичных выражениях сообщил своему товарищу, «что первичная подготовка у бойцов есть, а более глубоким обучением займутся более строгие учителя. Немцы. И нечего мне тут ля-ля…»

Офицеры собрались в блиндаже и расселись вокруг грубо, но крепко сколоченного стола, на котором лежали трофейные немецкие карты. На большой двадцатикилометровке стрелки обозначили маршрут следования, а рядом лежала стопа листов писчей бумаги с разработанными заданиями на марш. Этой работой последние три дня и занимался импровизированный штаб господина есаула, руководство которым он полностью возложил на Львова – в дополнение к прочим обязанностям.

Господа офицеры изучили маршрут, обсудили задание на марш и высказались в том смысле, что можно уже завтра выходить в направлении на Ковно. Общему решению воспротивился только Львов, который всем своим видом показывал полнейшее несогласие с решением командира…

– …Скрытно движемся вдоль дорог, соблюдаем маскировку! – скомандовал Анненков и повернулся ко Львову: – Ну, что там у тебя?

– Проблемка, ваше благородие, – Львов-Маркин характерно почесал нос и поправил несуществующие очки. – С картами у нас проблема. Нет карт на эту местность. На ближайшие пятнадцать кэмэ есть, а дальше – все…

– Совсем нет? – уточнил есаул. – А это что?

И он ткнул пальцем в двадцатикилометровку, в углу которой красовалась пометка GroßeGeneralstab[43].— Это мне мерещится?


– Вот бля… ха-муха! Это – мелкомасштабная карта, господин есаул. Вы б еще по глобусу командовали. Крупного масштаба нет. Напоремся легко: всякую мелочь типа временных дорог, смолокурен, отдельно стоящих зданий в масштабе 1:2 000 000 никто не обозначает…

Анненков помолчал, поиграл желваками…

– Та-а-ак…

– Это еще только половина «так». А вторая половина «так» – припасов у нас дня на три, не больше.

– Считая сегодняшний?

– Увы… Причем основная проблема – с лошадьми. Возимого запаса овса хватит только на сегодня, потом придется переводить на подножный корм…

Анненков-Рябинин снова помолчал, а потом попросил:

– Поройся-ка в памяти, Глеб Константинович – ты же здесь воевал. Крупное имение, латифундия какая-нибудь поблизости имеется?

Теперь пришел черед задуматься Львову. По нему было видно, что он прикидывает и так и эдак, но все никак не может вспомнить ничего подходящего…

– Есть! Есть крупное поместье! – вдруг просиял он. – Поместье Балицких! Правда, не больно-то близко – до него километров сто – сто двадцать будет. Но уж поместье реально здоровенное!

– Вспоминай еще: припасы там найдутся?

– Должны быть. Там одних работников – человек триста, да лошадей, поди, столько же, да еще…

– Достаточно. План нарисовать сможешь?

– Не-а… – Львов огорченно развел руками, – Я там и не был никогда… – Он криво усмехнулся. – Я не люблю пшеков, ты же знаешь…

Рябинин сухо рассмеялся:

– Балы, симпатичные паненки, польская кухня… И от всего этого ты отказался? – он вдруг подмигнул. – Уважаю! Не можешь поступиться принципами. Прямо Нина Андреева[44] … Это, господа, была у нас супруга инспектора гимназии. Мы ее с Глебом Константиновичем имели «счастье» оба знавать… – тут же пояснил он собравшимся.

Никто, кроме есаула, не обратил внимания на Львова, который одними губами, без звука, обозначил: «Ты что плетешь, гад?..»[45]

Крастынь наклонился к Ванценбаху и тихо шепнул:

– Кажется, хорошо, что Петр Юзефович ушел… Могла бы и дуэль быть…

Ванценбах так же тихо ответил:

– Бог с вами, господин полковник, какая дуэль? Это было бы убийство… – он уже успел познакомиться накоротке с учебой Львова и Анненкова и имел счастье наблюдать, как Львов отбивался от троих нападающих, а потому закончил: – Я Бога благодарю, что я – швед. К шведам Глеб Константинович неприязни не испытывает… кажется… Анненков поднял руку, призывая всех к тишине:

– Господа офицеры, мы выдвигаемся к имению Балицких. Васнецов и Черняк со своими отрядами обеспечивают боевое охранение по флангам. Глеб, берешь половину своих, и в передовой дозор. Выступаем в пять ноль-ноль. Вопросы, предложения, дополнения? Нет? В таком случае все свободны. Глеб Константинович, задержитесь…

Зорич, выходивший последним, услышал, как Львов произнес негромко: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…», но не придал этому значения. За штабс-капитаном давно укрепилась слава любителя непонятных слов и выражений, значения которых никому не понятны, а сам объяснять отказывается наотрез…

– Ну, и какого черта я узнаю об этом только сегодня? – поинтересовался Анненков-Рябинин, когда часовой закрыл дверь, оставив их вдвоем. – Что, раньше не мог сообщить?

– А когда?! – окрысился вдруг Львов. – Ты на меня навалил столько, что я скоро, как меня зовут, забуду! Физподготовка новичков – плевать, что у меня рука ранена, работа с оружием – спасибо, что хоть холодняк на себя взял, минно-взрывное дело, и – до кучи! – начальник штаба! Я что – двужильный, или у меня головы две, а ног – четыре?

Анненков молчал, ожидая, пока его товарищ спустит пар, а когда тот слегка успокоился и перестал сердито сверкать глазами, усмехнулся:

– Ты ведь рассказывал, что начальником был. И батареей вроде командовал. И что – каждую пушку бегал лично заряжать и наводить? Или у каждого станка, или что там у тебя было, сам лично танцевал? Ни мастеров, ни бригадиров, ни командиров огневых взводов у тебя не было?

Львов обиженно засопел. А Анненков продолжал:

– Ты, друг дорогой, решил сам все на себя взвалить, а теперь меня винить? Не-е-ет, так у нас любовь не получится. Кто тебе мешал кого-нибудь из своих унтеров и ефрейторов на физуху поставить? Того же Василия Ивановича? Я? А с пулеметами у тебя только ты один работать и умеешь? Ты давай-ка не наговаривай на своих хлопчиков: они у тебя сообразительные и понятливые, а ты их в загоне держишь. Все грудью своей норовишь прикрыть, мать-героиня, понимаешь.

Понимая, что есаул-полковник прав, Львов пристыженно молчал.

– Значит, так, – подытожил Анненков. – Ты – начальник штаба сводной партизанской бригады, а по совместительству – начальник бригадной разведки. Вот этим и занимайся, и чтобы больше я тебя так не песочил, а ты меня так не подводил! Вопросы?

– Никак нет, – вздохнул Львов. – Разрешите идти?

– Не разрешаю. На-ка вот, – Анненков протянул другу свою флягу. – Глотни, полегчает… И ступай штабными делами заниматься: задание на марш рассчитать и – мне на утверждение…


В имении Балицких ждали гостей. Собирались приехать соседи: пан Смолецкий с супругой и дочерью, пан Микульский с двумя племянницами и пан Туск с супругой. Туска соседи не любили: был он глуп точно бревно, не образован словно пещерный житель, да к тому же – подхалим и лизоблюд, готовый кланяться любой власти и даже с русским исправником всегда здоровался первым. Но его супруга Малгожата, отличавшаяся красотой и любвеобильностью, примиряла соседей с фактом существования ее мужа. И пан Балицкий, и двое его сыновей, и пан Смолецкий с сыном и племянником, и пан Микульский, и русские офицеры до и в начале войны, и германские офицеры теперь – все они имели счастье оценить убранство спальни красавицы Малгожаты и наградить пана Туска дополнительными украшениями на голове.

Приглашены были также офицеры штаба тридцать восьмого резервного армейского корпуса и стоявшей рядом пятой гвардейской дивизии. Общество обещало быть блестящим, и старый Франц Балицкий расстарался вовсю. Столы ломились от яств: запеченная оленина и паштеты из дичи, нежнейшее фрикасе из молодых гусей и изысканные французские раковые супы с сыром и без, ростбиф и свинина в пивном соусе. Рейнвейн здесь соседствовал со старкой, а балтийская сельдь – с астраханской икрой. На десерт повара приготовили мороженое с коньяком и торт, на котором красовались выполненные из сахара и марципана прусские каски и сабли.

Нельзя, однако, сказать, чтобы ясновельможный Франц так уж любил немцев. В прошлом году, когда тут стояли русские, он задавал такие же пиры и такие же балы. Надо же, в конце концов, выдать замуж засидевшуюся в девках Юстысю – беспутную дочку, позднего ребенка, которую баловали все Балицкие. И добаловали: Юстыся чуть было не отправилась по этапу в Сибирь за членство в этих клятых «Угольках»[46] и шашни с дурнем Пилсудским, курва его мать! Вот кто теперь захочет взять такую девку, хоть бы и с таким приданым? Из местных – никто: всем известно, какие нравы в этих «углях» царили – Клеопатра бы позавидовала! А офицеры – да что они могут знать? Да к тому же они все либо москали, либо немаки. Таких и не жалко. И на приданом можно сэкономить: нечего кормить всяких лайдаков.

Майор Лампрехт из пятой гвардейской привел еще и дивизионный оркестр, так что танцы предстояли великолепные. Франц Балицкий закатил глаза и причмокнул губами. Вот когда в девяносто третьем году были большие маневры, он дал восемнадцать балов, да каких! Гостей – больше сотни, танцы, игра… Микульский тогда выиграл у какого-то графа – офицера гвардейской артиллерии – двести восемь тысяч рублей!!! А покойный князь Адам Пузына проиграл свое Виленское имение в две тысячи десятин безвестному армейскому поручику. Кажется – драгуну…

Пан Адам потом долго выкупал имение: и сам ездил в Петербург, и дочерей посылал хлопотать, и в конце концов сумел уломать счастливчика продать обратно родовое гнездо. Интересно, сколько потом у Пузын народилось внуков-байстрюков? Пан Балицкий хихикнул. А княжны Пузыны были чудо как хороши! Особенно средняя, Зофия… Зосенька… Эх, бывало…

Но тут появление гостей отвлекло Франца Балицкого от приятных воспоминаний. Подъехал автомобиль, на котором прибыл начальник штаба тридцать восьмого корпуса генерал-майор Ципсер в сопровождении двоих адъютантов. Следом за автомобилем подкатил сверкающий новым лаком экипаж, в котором гордо восседали пан Туск со своей любвеобильной супругой.

Пан Балицкий лично вышел навстречу господину Ципсеру и лично сопроводил его в залу, где и занял приятной беседой. Впрочем, ненадолго: подъехали еще гости, грянул оркестр, и по зеркальному паркету закружили первые пары. Пан Балицкий угостил генерала Ципсера старым коньяком – ровесником победы германского оружия под Мецем и Седаном, и поинтересовался насчет поставок для нужд армии хлеба, сала и фуража. Ципсер благосклонно пообещал составить протекцию гостеприимному хозяину и свести с нужными людьми из интендантуры.

Юстыся Балицкая танцевала с офицерами, пленяя их своими грацией, красотой и легкостью манер, но одновременно шокируя своими мыслями о некоей непонятной «независимости» мифической Польши.

– Разве вы не понимаете, герр обер-лейтенант, что поляки должны быть свободными? – с жаром наседала она на своего кавалера, гвардейца фон Рауха. – Свобода – неотъемлемая часть самосознания любого поляка!

– Но, мадемуазель, почему же только поляка? – сопротивлялся фон Раух, который в бытность свою студентом в Геттингене близко сошелся с анархистами. – Свобода – для всех. Почему вы выделяете поляков?

Задавая этот вопрос, он аккуратно сместил руку с талии обольстительной националистки на… в общем, чуть-чуть пониже…

– Потому что поляки достойны ее больше всех! – обдавая офицера ароматом французских духов, с жаром вещала патриотка, не обратив внимания на маневры его руки. – Разве вы не согласны?

Обер-лейтенант сдвинул руку еще ниже, ощутил приятную упругую округлость и согласился с доводами возмутительницы спокойствия. Ободренная этим, Юстыся продолжила убеждать немца в богоизбранности польского народа и необходимости немедленного создания польского государства. Фон Раух переместил прекрасную пропагандистку за портьеру, к окну, и принялся подтверждать каждое слово польской Боудикки[47] страстным поцелуем.

Бал шел своим чередом. Уже напился пан Туск и теперь с пьяной самоуверенностью разглагольствовал о том, что вся Европа должна объединиться и поставить Россию на место, уготованное ей самой историей – место прислужницы Польши. Уже пани Туск исчезла куда-то вместе с майором Лампрехтом. Уже Крыся Смолецкая уловила в свои сети сразу троих молодых офицеров из штаба корпуса и теперь флиртовала со всеми тремя одновременно…

Оркестр старался вовсю. Вальс сменял падеспань, мазурка – вальс, и кружились, кружились пары. Гости постарше уютно устроились за ломберным столом и уже чиркал по сукну мелок, отмечая взятки и робберы… Ах, господа, какая война? Война – это там где-то, где кровь, грязь и смерть. Да и какое дело цивилизованным людям до какой-то войны? Война меняет границы, но не меняет Европы. Ведь мы все европейцы, господа, не так ли?..


…Чапаев осторожно тронул штабс-капитана за рукав:

– Вашбродь, там праздник какой-то…

– Что празднуют? – машинально спросил Львов, но тут же поправился: – Народу много?

– Много… Во дворе – тринадцать солдат да четыре мотора[48]. Еще кареты стоят…

– Ага, – скривился Львов. – Значит, кому – вой на, а кому – мать родна? Сволочи…

– Сволочи и есть, – согласился Чапаев. – Режем?

– Осторожно бы надо, – подумав, сказал штабс-капитан. – И парочку – живьем, на предмет поговорить.

– Эт мы чичас, эт мы мигом… Петров, Семенов, Елизаров – к командиру живо!..


Скучавшие солдаты не заметили, как к дому с разных сторон подобрались невидимые и неслышные тени. Мягкие прыжки – по совету штабс-капитана все уже давно научились обматывать форменные сапоги мягкой кожей и фиксировать ее ремнями – и немцы рухнули под ударами кинжалов. Двоих били рукоятями ножей и тесаков, а потом быстро-быстро скрутили позаимствованными в конюшне имения вожжами. Мигнул трофейный электрический фонарик – все чисто.

Львов с остальными появился во дворе особняка Балицких через несколько минут. Огляделся, снова подозвал Чапаева:

– Приберитесь тут, а потом…

Не докончив фразу, он резко пригнул Василия за стоящий автомобиль и сам спрятался там же. Из стеклянных, залитых светом дверей вышел офицер.

– Курт! Садись в автомобиль и съезди в город! Привези мне цветов! Красивых… Курт! Ты где?! Опять надрался, пьяная скотина?!! – офицер сделал несколько шагов с крыльца и завертел головой, ослепленный резким переходом из света в тьму. – Курт! Немедленно ко мне! Ну, погоди…

Больше сказать он ничего не успел. Львов перекатился под машиной, резко захватил горло немца на удушающий «неразрыв» и завалил на себя. Слабый хрип, короткое дерганье…

– Этого пакуйте, а одного из языков можете кончить. Все равно, с собой брать не будем.

Ефрейтор Семенов нагнулся и равнодушно полоснул одного из связанных немцев по горлу трофейным тесаком. Второго подхватили под мышки и потащили прочь от освещенного дома, где гремела музыка и слышались веселые голоса. Никто из гостей и хозяев еще ничего не знал.


– …Вы готовы отвечать? Если «да», кивните.

Очумевший от боли обер-лейтенант фон Раух судорожно кивнул.

– Карп, рот ему освободи и будь наготове.

Унтер-офицер кивнул, а Львов снова перешел на немецкий:

– Если попробуете кричать в расчете на легкую смерть, предупреждаю заранее: легко уйти у вас не получится. Заткнем рот, кастрируем, ослепим, отрежем язык и остальные пальцы на руках, и оставим. Всю жизнь будете жить во тьме и молча, мучаясь от собственного героизма. Это доступно?

Фон Раух снова кивнул.

– Тогда давайте быстро и четко: сколько человек в доме?

– Н-но я не знаю… О боже!.. Я правда, правда не знаю!!!

– Чапаев, отставить! Это я неправильно задал вопрос. Сколько гостей и хозяев в доме?

– Десять офицеров, четверо местных помещиков. Еще есть женщины…

– Это не интересно. По вашей оценке, количество слуг?

– Человек сорок, возможно, больше…

– Кто офицеры? Имена, звания, должности?

– Генерал-майор Ципсер, начальник штаба тридцать восьмого корпуса. Майоры Лампрехт и Пургольд – офицеры Генерального штаба[49]

– А что они тут делают? Инспекция?

Несмотря на боль в обрубке правого мизинца, фон Раух очень удивился.

– Они – из штабов. Лампрехт – из нашего, пятой гвардейской, Пургольд – из штаба корпуса. Они…

– Ладно, это не так важно. Кто еще?

– Гауптман Закс и обер-лейтенант Ребер, адъютанты штаба корпуса. Оберст-лейтенант фон Фойербах – мой командир…

– Ваш, а еще чей? Ну?

– Четвертого гвардейского гренадерского полка.

– Так, дальше?

– Обер-лейтенант Шоппе и гауптман Кёстер – дежурные офицеры нашего штаба. И майор Крампе – дежурный офицер штаба корпуса. Все.

– Я умею считать до десяти. Кто десятый? Быстро!

– Я…

Львов хмыкнул и чуть заметно кивнул. Державший пленника унтер зажал ему рот рукой и, как учили, коротким рывком свернул шею.

– Вот что, мужики: нечего нам ждать. Аккурат но заходим в особняк, вяжем четверых офицеров, остальных – кончать. Штатских пока не трогать.

– Донесут, ваше благо… то есть, командир…

Львов усмехнулся:

– Ну, это – вряд ли… Пошли, обормоты, хрена ли расселись?

Полтора взвода почти бесшумно набежали на имение и просочились внутрь…


– …Оставьте меня! Я желаю говорить, и я буду говорить! – орал пьяный до невменяемости пан Туск. – Только в союзе с Польшей, Европ-па… пшепрашем… Европа может остановить это русское варравст… враварст… вар-вар-ство! Кто пьян? Я? Я не пьян! Я вполне твердо стою на ногах и даже могу танцевать поло-о-о-онез… А я буду танцевать! Кто посмеет остановить ясновельможного шляхтича, а? Вот то-то, господа офицеры! Ще кайзер не сгинел! За что?!

Последняя реплика относилась к бравому майору Пургольду, который дал в ясновельможную морду за оскорбление его величества. Туск упал и больше не вставал, но когда обеспокоенный Балицкий нагнулся над ясновельможным паном, выяснилось, что он банально заснул. Несколько дюжих слуг утащили его отсыпаться, в благодарность за что пан Туск основательно обмочил своих носильщиков вместе со своими штанами.

– Уф! – тяжело вздохнул старый Франц, когда пьяного унесли. – Извините, господин генерал, но он не отпускает жену в гости одну. Приходится терпеть…

– Ну что вы, что вы, дорогой мой, – Ципсер благосклонно улыбнулся и погладил по голове сидевшую рядом с ним Малгожату Туск. – Вам совершенно незачем извиняться: все радости жизни обязательно сопряжены с какими-то неприятностями. Вот, например, война – это, безусловно, неприятность, но если бы не война, я был бы лишен удовольствия познакомиться с вами и воспользоваться вашим гостеприимством. Такова судьба рода человеческого.

– Да, да, да. Война – ужасная неприятность, – покивал головой Балицкий. – Но…

– Но ты, пшек, даже представить себе не можешь, насколько эта неприятность велика!

Малгожата Туск завизжала, Франц Балицкий икнул, и лишь генерал-майор Ципсер сохранил молчание при появлении в зале нового гостя. Впрочем, Ципсер молчал только потому, что незваный гость сильно ударил его рукоятью кинжала чуть ниже уха и генерал свалился с кресла, точно куль с грязным бельем. Но молча…

– Оружие – на пол! – рявкнул гость с погонами русского штабс-капитана. – Руки вверх! Немцы – подходим по одному, сообщаем свое имя и звание. Остальные – на пол, мордами вниз и руки держим на виду. Кто дернется – стреляем без предупреждения. Выполнять!

Первый из немецких офицеров шагнул вперед с поднятыми руками. Его мгновенно обыскали, крутя в разные стороны, точно портновский манекен, затем стремительно скрутили руки за спиной и спутали ноги.

– Второй пошел! – приказал Львов.

Та же процедура, занявшая не более минуты.

– Третий пошел!.. Четвертый пошел!.. Пятый…

На пятом вышла заминка: обер-лейтенант Ребер рванулся из рук охотников и попытался вырвать из кармана маленький маузер «ТР»[50]. Но тут же грохнул выстрел, и Ребер распластался на полу с простреленной головой. Больше эксцессов не последовало, а майор Крампе даже предупредил, что у него в кармане лежит маленький браунинг.

Наконец последнего офицера скрутили, и короткую колонну немцев повлекли к выходу. Тут хозяин имения решился подать голос:

– Позвольте мне встать, господин штабс-капитан. И разрешите поздравить вас с блестяще проведенной операцией. Помню, во время маневров девяносто третьего года…

– Заткнись, пшек! Будешь говорить, когда тебя спросят! Аксенов! Ко мне, бегом!

К Львову подбежал невысокий, гибкий, словно плеть брюнет цыганистого вида.

– Слушаю, командир.

– Возьми с собой четверых и дуй в конюшню. Возьмешь пару коней получше и – лётом к есаулу! Передашь, что имение взято, «двести», «триста» нет, пусть идет к нам. Повтори!

Аксенов повторил и уже готов был бежать, исполнять, но тут голос снова подал Балицкий:

– Я бы настоятельно попросил, господин штабс-капитан, предупредить вашего солдата, чтобы он не смел трогать жеребцов английской скаковой породы. Они, знаете ли, стоят столько, что на них можно целую роту купить. Я ими очень доро… А-а-а!

Маркин окончательно победил Львова, сохранявшего еще какие-то понятия начала XX века, и с наслаждением врезал с оттяжкой сапогом по зубам лежавшего поляка.

– Ты, мразота, своих кляч ценишь больше, чем жизнь русского солдата? А ты не забыл, сволочь, что твоя родина воюет и каждый воин – твой защитник? Забыл. А я тебе сейчас напомню.

Он коротко, без замаха, ударил ногой – теперь в бок…


– …Глеб Константиныч, ваше благородие, командир, да оставьте вы его! – Чапаев висел на плечах Львова, а фельдфебель Варенец и старший унтер-офицер Доинзон старались загородить собой воющее окровавленное тело, еще так недавно бывшее блестящим паном Балицким. Но все никак не удавалось, и тогда Василий применил средство отчаяния: отпустив Львова, он схватил со стола непочатую бутылку с шампанским, открыл ее и окатил штабс-капитана холодной пеной.

– Фу, дурень, – заморгал тот. – Это ж пить надо, а ты – поливать. Что я тебе – шлюха дорогая, что ты меня в шампанском решил искупать? Так все равно: ты – не в моем вкусе!

Солдаты радостно засмеялись: командир пришел в себя. Но к их радости примешивалась тревога. Нет, за их штабс-капитаном и раньше водились такие приступы ярости, но то – в бою, а тут… Вроде как и без причины…

– Глеб Константинович, – рискнул наконец Доинзон. – А за что вы его так? Ну, кроме того, что он с немцами снюхался?

– Лейба, а ты всерьез не понимаешь? – помолчав, спросил Львов.

Тот растерянно развел руками.

– М-да… Хорошенькая у нас жизнь в государстве Российском, если народ привык скотом жить, – вздохнул штабс-капитан. – Нам нужно известить есаула и как можно быстрее, так?

– Да…

– Кроме того, если Аксенов напорется на немцев, ему еще и ускакать нужно тоже побыстрее, верно?

– Да…

– А эта гнида готова рисковать жизнью и Аксенова, и всех нас, лишь бы его обожаемым жеребцам английской породы ничего не сделалось. Так что он нас всех: и тебя, и меня, и Варенца, и Чапая – всех, дешевле трех каких-то коняг оценил. За карман свой дрожит. Только при этом своей жизнью он за них рисковать не хочет, наши норовит под пули подставить. Понял?

Унтер кивнул и отошел в сторону. А Львов велел найти управляющего и сел в кресло, тяжело переводя дух. Ныла раненая рука, а внутри все просто клокотало от ярости. При таком отношении к людям оставалось только удивляться: как хоть кто-то из дворянства пережил революцию и гражданскую? Да резать их под корень, как бешеных собак!

Успокаивался он медленно. Уже его охотники угостились с барского стола, честно выполняя его единственный наказ «Не напиваться!», уже вывели из залы захваченных поляков, уже начали даже грузить припасы, и было слышно, как в ночном дворе перекрикиваются мобилизованные слуги, а он все сидел и думал. Нет, он и раньше знал, что «вальсы Шуберта и хруст французской булки» доставались в самом лучшем случае пяти процентам населения России. Знал и о том, что остальные девяносто пять процентов жили весьма скверно. Но вот НАСКОЛЬКО скверно, и даже не в материальном, а в моральном смысле – этого он себе представить не мог. Конечно, то, что каждые три года в России – голод, от которого вымирали чуть ли не целыми уездами, он знал. Однако когда умирают незнакомые люди, пусть и тысячами – вроде не так и страшно. Статистика, конечно, печальная, но что поделать? А вот теперь он увидел, что вело к этому кошмару. Его солдаты, которых только в армии и приучили есть мясо не только раз в месяц, которые с огромным трудом восприняли его требование перестать каждый раз обращаться к нему «ваше благородие», оказывается, так и не могут понять такой простой истины, что они – люди! Тоже люди, как, например, семейство Романовых или всякие там Юсуповы или Ширинские-Шихматовы[51]! Господи! Да как же ты допустил такое над своими-то детьми?!

Тут его мысли перескочили на другой вопрос: что делать с поляками? По-хорошему, надо бы всех зачистить, но… Жалко же, черт возьми, совсем! Это ж прямо какой-то массовый расстрел получится…

– …Нет, я пройду!

Резкий голос молодой женщины вывел его из раздумий. Перед ним стояла настоящая фурия в бальном платье со сложной, замысловатой прической, в которой сияла огнями бриллиантовая диадема.

– Я хочу вам сказать, милостивый государь, что вы – негодяй. Впрочем, что ожидать от москаля! Но можете быть уверены: я сообщу обо всем, что здесь происходило! И весь мир узнает о том, что вы – негодяй и разбойник!

– Правда? – заинтересованно спросил Львов, оглядывая собеседницу с ног до головы.

– Правда! И не смотрите на меня так: я вас не боюсь! Я никогда не боялась москалей и сейчас готова признать правоту пана Туска, хоть он и не слишком умен: вас и вашу Россию надо давить, точно клопов! Вы недостойны жить на этой земле, убийца! Насильник!

– Насчет «насильника» – идея, возможно, была бы и неплоха, – хмыкнул Львов, задержав взгляд на бурно вздымавшейся груди разгневанной девушки, – если бы не одно «но»: тигры, мадемуазель, объедками не питаются. Так что вынужден вас разочаровать: вам ничего не грозит.

Пани Балицкая даже не поняла, что сказал ей этот русский убийца, но потом разразилась площадной бранью такого пошиба, что штабс-капитан все с той же улыбкой произнес: «Именно это я и имел в виду».

Балицкая сыпала угрозами, клялась пустить по следу русского отряда всю немецкую армию, чем вызвала короткий смешок Львова, кричала, что любой честный человек обязан положить все силы на борьбу с русскими азиатами…

Несколько солдат, остававшихся в гостиной, уже тихонько спорили между собой: как и куда ударит эту бешеную девку их командир, понимая, что он не просто зол, он – в ярости.

– А знаете, – улыбнулся вдруг Львов, прерывая гневный монолог минут через пять. – Большое вам спасибо. Серьезно, вы мне очень помогли. Не знаю вашего имени, да и не имею особого желания его узнавать, но спасибо.

– И чем же это я вам помогла, негодяй? – гордо подбоченилась Юстыся Балицкая.

– А сейчас узнаете… – Он обернулся и крикнул: – Чапаев!

– Слушаю, командир!

– Выводи-ка всю эту шляхетскую сволочь во двор. Возьми пулемет, и… Смотри там, чтоб никто не ушел.

– Слушаюсь! – Чапаев ухватил пани Балицкую за плечо. – Пошла, сучка!..

– Что?! – Юстыся побледнела. – Что? Вы не смеете…

– Смею, – снова улыбнулся Львов. – И очень вам благодарен, потому что именно вы убедили меня в правильности такого решения. Василий, убери ее с глаз моих, а не то меня сейчас стошнит.


Основной отряд, получив известие о захвате имения Балицких, уже подходил к поместью, когда в ночи загремели пулеметные очереди. Анненков немедленно остановил движение и с укоризной обратился к гонцу от Львова:

– Что же ты, братишка, докладывал, что все нормально, а там – стрельба?.. – тут он прислушался и махнул рукой: – Продолжать движение! Извини, ефрейтор, это я погорячился. Один пулемет всего работает…

– Господин есаул, – осторожно сказал Аксенов. – Вы, верно, в темноте не доглядели – не ефулейтор я. Рядовой.

– Это ты – темнота, – усмехнулся есаул, – если простых вещей не понимаешь. Раз командир сказал – ефрейтор, значит – ефрейтор…

Охотники еще утаскивали со двора тела расстрелянных, когда к ним подъехал Анненков.

– Где командир?

– В доме, вашбродь. С генералом толкует.

– Ага, – есаул соскочил с седла и бросил поводья своему ординарцу. – Пойдем, покажешь, – обратился он к отвечавшему, – а то мне его в этой хоромине час искать.

Однако искать штабс-капитана явно не понадобилось бы и без провожатого. Уже поднимаясь по лестнице, Анненков явственно расслышал захлебывающийся, плачущий голос, который быстро-быстро докладывал о расположении частей тридцать восьмого корпуса. Есаул пошел на голос и скоро оказался в кабинете.

Тут, привязанный к креслу, сидел абсолютно голый человек, а над ним нависали двое охотников, которых Львов-Маркин в свое время обучал методам экспресс-допроса. Методы были грубыми, можно сказать – дилетантскими, но эффективными. Правда, после такого допроса всегда приходилось отмывать помещение.

– Кого потрошишь? – поинтересовался Анненков, прикрывая за собой дверь.

– Генерал-майора Ципсера, начальника штаба тридцать восьмого корпуса Рейхсхеера[52], – ответил Львов из-за стола, сидя за которым он быстро писал карандашом протокол допроса. – Только знаешь, какой-то он тупой: ни черта толком не знает и не помнит. Все из него приходится клещами тащить… в фигуральном смысле, разумеется.

Анненков-Рябинин посмотрел на голого генерала и усмехнулся:

– И в самом натуральном смысле – тоже, верно?

Не отрываясь от записей, Львов пожал плечами:

– Не мы плохие, жизнь плохая…

– Ладно, закончишь – протокол немедленно ко мне. Да, а кого это ты во дворе исполнял?

– А… – Львов дописал и махнул рукой. – Поляки тут… были…

Анненков-Рябинин покачал головой:

– Ну, ты маньяк…

– Сказали мне в военкомате и отправили служить в спецназ, – продолжил Львов без улыбки. – Слушай, я перед тобой повиниться хочу.

– Боже, спаси и сохрани! Что ты еще натворить успел?

– Ну, этих офицеров немецких… Их же скоро хватятся, искать начнут, вот и устроят нам похохотать… – Львов огорченно вздохнул. – Понимаешь, я думал, что если штабные, то ценной инфы из них добыть – раз плюнуть. А они и не знают особо ничего. Ну, то есть знают, конечно, только без карт и прочих документов мало что сказать могут. Память – штука своеобразная.

И он снова вздохнул.

Анненков-Рябинин посмотрел на своего боевого товарища, подумал и спросил:

– Интересно, а ты понимал, что их искать станут, когда принимал решение на захват?

– То-то и оно, что знал, да вот, понимаешь, польстился…

Есаул взглянул на огорчённое донельзя лицо друга и вдруг весело рассмеялся. Львов воззрился на него с недоумением, потом несмело улыбнулся и, наконец, тоже засмеялся. Он почувствовал, что его друг знает что-то, что спасет их от беды, и искренне радовался тому, что не подвел всех, как говорится, под монастырь…

– Вот что я тебе скажу, – отсмеявшись, хлопнул по плечу штабс-капитана Анненков. – Если бы на дворе конец двадцатого века стоял, я бы тебя даже ругать не стал. Просто сказал бы: ты сделал, тебе и исправлять. И пошел бы ты хвосты рубить, – и он энергично рубанул рукой воздух. – И лег бы, скорее всего… Но сейчас у нас, считай, тепличные условия. Связь хреновая, команд, натасканных на противодиверсионные мероприятия, нет и в помине, отряды зачистки и охраны тылов с собаками, следопытами и воздушной разведкой отсутствуют как класс. Так что искать офицериков, конечно, будут, только, по нашим с тобой понятиям – вяло и безынициативно. А если мы им еще и какую-нибудь версию подкинем – совсем хорошо. Могут и плюнуть. Так что не журись: все не так плохо, как тебе кажется.


На другое утро имение запылало, подожженное с четырех концов. А отряд есаула Анненкова ушел в лес, изрядно пополнив запасы продовольствия, фуража и всех тех мелочей, которые могут пригодиться в дальнем походе. Как и предсказывал полковник Рябинин, немцы хватились своих штабистов лишь к полудню, так что на пепелище посланные на поиски попали лишь утром следующего дня. Осмотрели все, что осталось от особняка и пристроек, и вынесли свой вердикт: гости и хозяева перепились, устроили пожар и погибли в огне. Правда, один особо глазастый лейтенант усмотрел в позах обгорелых тел какую-то неестественность, но руководивший поисками майор попросил своего подчиненного не изображать из себя Шерлока Холмса и не отвлекаться на всякую ерунду, а тщательнее заполнять форму отчета о происшествии. Ведь если бы пожар был поджогом, бандиты наверняка утащили бы драгоценности, которых в развалинах дома обнаружили немало. А то, что ни у одного из тел не найдено оружия, так господа офицеры сюда не стрелять, а развлекаться приехали. И вообще, винтовки и сгореть могли… Не могли? Ну, значит, где-то в глубине, под углями и пеплом лежат. Хотите поискать? Нет? Тогда не отвлекайтесь.

А две сотни выживших слуг, отсидевшиеся по щелям и спрятавшиеся в окрестном лесу, переждали нашествие немецких солдат и позже разбрелись по сёлам, порождая разговоры о кровавых бесчинствах русских войск.


6

От 7 сентября

В Рижском районе – столкновения на реке Экау и усиление огня неприятельской артиллерии. Наводившийся немцами мост у селения Плаака, северо-западнее Митавы, был нами взорван. В районе железной дороги юго-западнее Иллукста в ожесточённом бою у м. Штейдерн наши войска вновь овладели своими прежними окопами. В окопах захвачено много ружей, патронов и снаряжения.

В районе двинского шоссе, юго-западнее Двинска, оживлённые бои в озёрных дефиле. Из селения Видз, восточнее железной дороги Ново-Свенцяны – Двинск, противник был выбит.

В Виленском районе наши войска после боёв на переправах Средней Вилии отодвинулись несколько на восток. В районе северо-западнее линии Вилейка – Молодечно на многих местах бои за переправы на реке Вилии продолжаются. Во встречных боях с германцами наши войска постоянно выказывают высокие боевые достоинства, действуя спокойно и уверенно в самых тяжёлых обстоятельствах.

«Русское слово», 7 сентября 1915 г.
На лету по провинции

Выступавший недавно в вятском цирке под громкой кличкой «Анатолий Дуров», оказался… военнообязанным германским подданным по фамилии Штадлер.

«Раннее Утро», 7 сентября 1915 г.
«Европейская война»

Биограф «Бон Репо» по-прежнему нагло вводит в заблуждение доверчивую публику. По-прежнему в биографоне вывешиваются во всю стену афиши с аршинными заголовками: «Европейская война. Гебен и Бреслау». Здесь же на огромных афишах «намазаны» и турок, море, аэропланы, пушки и броненосцы, словом, все что хочешь. В действительности ничего этого нет – на экране демонстрируются не войска на фронте, а, очевидно, толпа обитателей Хитрова рынка, шатающаяся по Воробьевым горам. Вместо же Гебена по волнам экрана плавает какая-то «старая калоша» с пушкой на носу.

«Кубанский Курьер», 7 сентября 1915 г.

– …А, дьявол! – Львов не успел отвести ветку березы, и она больно хлестнула его по лицу.

– Осторожнее надо, – без всякой интонации сказал Анненков. – Ну, давай, разведка, докладывай.

Сводный отряд, который, с легкой руки полковника Крастыня, офицеры и солдаты между собой уже начали именовать «бригадой имени Дениса Давыдова», четвертый день двигался по лесам Гродненской пущи. Первый день всем миром крепко штурмовали некстати обнаружившееся болото, не обозначенное ни на одной из имевшихся карт, второй день – приходили в себя.

Скорость движения по лесу приводила Анненкова-Рябинина в тихое отчаяние, и он отправил Львова на разведку с задачей выяснить приемлемые пути следования…

– Так что, товарищ полковник, – наедине Львов-Маркин позволял себе именовать товарища званием Рябинина, на что тот сперва сердился, но потом плюнул. – Ситуация не самая хреновая, но от блестящей далека, как Гренландия от Антарктиды. Вокруг немцы. По всем дорогам идут части численностью до полка пехоты со штатными средствами усиления и артиллерией в придачу. Расшибить мы их, конечно, сможем, но без потерь не обойтись, и если после такой драки останется от нас хоть половина – считай, нам крупно повезло.

– А если без дорог? – спросил Анненков.

– А если без дорог, то вот, – Львов развернул на колене карту и ткнул пальцем с обломанным ногтем. – Вот сюда, по крайней мере – в этом направлении, идет просека. По ней можно двигаться, и, возможно, мы выйдем из Гродненской пущи к местечку Гожа. Пленные сообщали, что там или совсем нет немцев, или какие-то смешные тыловые команды типа фуражиров или ремонтёров[53]. Вот только…

– Что?

– Просека узкая – вздохнул Львов. – Растянемся на пару верст минимум. И если нас там встретит кто – неприятностей нахлебаемся полным ведром…

Анненков задумался, но ненадолго.

– Других вариантов все равно нет. Веди, – он махнул рукой. – Оттуда свернем на Сувалки, обойдем их с запада и двинем на Ковно.

Отряд медленно двигался по Гродненской пуще – лесу не слишком густому, но достаточно обширному. Скорость очень сильно снижали повозки обоза, и отряду еще повезло, что большей частью это были двуколки, обладавшие, в сравнении с обычными телегами, «повышенной проходимостью». Они относительно легко проходили переплетения корней и путаницу ветвей кустарников, но телеги то и дело застревали, и солдатам с казаками стоило изрядных трудов продвинуть их вперед.

В очередной раз застряла телега с боеприпасами, намертво попав колесом меж двух узловатых корней. Анненков, оказавшийся поблизости, не задумываясь, соскочил с седла и присоединился к толкающим и тянущим бойцам.

– А ну-ка, ребята, пропусти командира! – он ухватился за спицы колеса, напрягся и отдал бессмысленную, но, как всем в России давно известно, волшебную команду: – Три-пятнадцать! Э-эх!

– Пошла, пошла! – простонал жилистый казак, ухватившийся за то же самое колесо.

– Давай, давай! – прикрикнул сотник Карий, командовавший освобождением транспортного средства. – Навались! А ну, еще давай!

– Жене своей это скажи! – прошипел Анненков, у которого трещала спина. – А ну, впрягайся, не стой столбом!

Но Карий не успел ни «впрячься», ни даже осознать, что команда относится к нему. Тележное колесо выскочило из ловушки корней, телега рванулась вперед, и несколько человек упали, не сумев удержаться на ногах. Повело вперед и Бориса Владимировича, но он выровнялся и устоял. А через секунду уже выговаривал Карию:

– В другой раз, сотник, не стесняйтесь. Присоединяйтесь к своим казачкам. Дело-то общее.

– Но, господин есаул, – опешил Карий, – как же так? Офицер все же.

– Вам не стыдно вместе с рядовыми казаками в атаку ходить? – смерил его Анненков холодным взглядом. – Тогда в чем же дело? И то – работа, и это – работа. Причем, по большому счету – одинаково направленная на оборону Родины. И что же вас смущает?

Сотник задумался, а потом кинул руку к фуражке:

– Виноват, господин есаул. Не додумался. Больше не повторится.

– Очень надеюсь, – с этими словами Анненков снова вскочил в седло и двинулся дальше вдоль длинной походной колонны.


– О, как! – толкнул плечом шедшего рядом солдата казак. – Учись, махра: у нас и есаул вместе со всеми горбатится! Добёр! И справедлив!

– Добёр, – согласно кивнул пехотинец и поправил на плече ремень винтовки. – Почти как наш штабс-капитан, Глеб Константиныч, храни его Пресвятая Богородица. Он тоже с нами и окопы рыл, и мешки, када провиянт забирали, таскамши. Никакой солдатской работы не бегат, все с нами, все, как и мы…

Казак помолчал, прикидывая: не стоит ли обидеться и доказать «пяхоте», что один их есаул Анненков стоит десятка таких штабсов, как Львов, но потом раздумал. Он хлопнул пехотинца по плечу:

– Ну, так! Даром, что ли, они – не разлей вода?! Дружки первеющие. Стал быть, едины думы имеют.


На другое утро отряд Анненкова вышел почти к самой Гоже. Как и сообщали пленные офицеры немецких штабов, никаких войск там не было. Собственно говоря, жители Гожа даже и не поняли, что через них прокатился фронт. Знать-то они это знали, а вот ощутить на своей шкуре – так и не ощутили. Посланные на разведку охотники вернулись без пленных, но зато привели местного эконома. Он охотно рассказал, что немцы прекратили обстрел Гожи и ее окрестностей уже месяца полтора как и только по этому признаку жители поняли – немцы ушли вперед. Потому что русские войска отступили примерно дней за пять до окончания обстрелов.

Эконом оказался словоохотливым, хитроватым белорусом, который вроде и рассказывал все, что знает, но вместе с тем опасается: как бы из этой откровенности не вышло чего плохого и для него, и для села. Он с жаром убеждал «господ воинских начальников», что в Гоже ни провианта, ни фуража в достатке нет, и очень советовал идти на близлежащий Липск, а то и еще вернее – на Шиплишки, уверяя, что там «богато немаков, и зброи, и припасов яких разных, бо господа офицеры будут премного довольны».

– Ну и что с таким хитрованом делать? – спросил, смеясь, Анненков. – Предлагай, ты ж у нас образованный.

– Шлепнуть его, чтобы про нас не растрепал, – предложил образованный Львов.

– Какое-то у тебя образование однобокое, однако… Хотя, вообще-то… – Анненков задумался. – Валяй, только без шума.

…Когда, получив доклад от подпоручика Полубоярова, Львов подъехал к Анненкову, тот только вопросительно взглянул на него. Вместо ответа штабс-капитан также молча провел ладонью по горлу. Есаул кивнул и развернул карту:

– Так, значит, Сувалки обойдем все же с востока. На Шиплишки нам придется миновать Вейсее, Лодзее и пересечь железную дорогу от Августова на Вильну. Вперед, разведка; на тебе – разработка маршрута.


На шестой день пути передовые дозоры «сводной бригады имени Дениса Давыдова» донесли, что впереди – окраины Шиплишек. Сутки восемь офицеров, включая самого Анненкова-Рябинина, вели тщательную рекогносцировку местности, определяя количество немецких солдат, расположение постов, точки возможного сопротивления.

Анненков поднял бинокль и вгляделся в темноту. Где-то там сейчас подъесаул Черняк, подчиненный на сегодня Львову, и сам дружок-иновременец разбираются с караулами. Ага, вот и фонарик мигнул. Зелененьким, значит, у Львова – чисто. Осталось только Черняка дождаться. Ну вот и он… Твою дивизию!!!

Почти одновременно с миганием красного огонька темнота взорвалась заполошной стрельбой. Кто опростоволосился – Львов или Черняк, Анненкова не интересовало, теперь нужно только как можно быстрее задавить сопротивление в зародыше, иначе… Думать о том, что будет «иначе», совершенно не хотелось, и есаул взмахнул рукой, одновременно посылая своего Бокала вперед. За ним, засвистев и завизжав, покатилась казачья лава.

Всадники влетели в город и понеслись по грязным улочкам Шиплишек. Прямо под копыта коня выскочил какой-то немец без мундира с винтовкой наперевес. Рябинин никогда не занимался фехтованием, поэтому полностью отдался во власть рефлексов есаула Анненкова. И Борис Владимирович не подкачал. Удар шашкой развалил незадачливого фрица только что не напополам. Тут же появился второй. Анненков перегнулся, свесился с седла и ткнул немца острием клинка. Шашка пробила противника насквозь, Борис Владимирович вырвал ее из тела, крутанул кистью, стряхивая с клинка кровь, и погнал коня дальше.

Сзади орали и свистели его казаки, взблескивали в неверном лунном свете клинки, качались пики. Полковник Рябинин вдруг понял, что никакие занятия, никакая подготовка, никакое обучение не могли, не могут и никогда не смогут вытравить из степных бойцов этой страсти к отчаянным конным атакам, когда ветер в лицо, когда бесится и визжит конь, когда свистят клинки и воют от ужаса враги…

Немцы были всего лишь люди, обычные люди, и они не выдержали этого кошмара. То тут, то там из домов выбегали солдаты и очертя голову бросались наутек. Стрельба стихла: должно быть, охотники и пехотинцы решили сэкономить патроны и обойтись ножами и штыками. Анненков срубил какого-то солдата, который пытался перелезть через забор и уйти огородами, и тут же ему попался на глаза улепетывающий человек в нижнем белье, на голове которого совершенно нелепо смотрелась кое-как нахлобученная офицерская фуражка. Шашка уже взлетела вверх, но тут Анненков-Рябинин спохватился: такого бобра надо брать живьем.

Он перекинул ноги на одну сторону и, поравнявшись с немцем, прыгнул сверху, сбил с ног и поймал на болевой. Тот захрипел, забился, потом обмяк и ткнулся лицом в уличную грязь. Анненков рывком перевернул его:

– Где военные склады?! – прорычал он. – Говорю, убью!..


Нельзя сказать, что обер-лейтенант Фриц Вигман – трус, но когда ты ночью в тылу просыпаешься от перестрелки, а потом на тебя, ничего не соображающего, накидывается чудовище в образе русского казака – поневоле наложишь в штаны! Штаны, правда, остались чистыми, но холодным потом он облился сразу. Ведь русский требует показать военный склад, которого в этих непроизносимых Шиплишках нет и никогда не было![54]

– А-а-а…. Э-э-э…

– Ты что мычишь, вшивая корова? – боже, какой голос у этого русского! Так, наверное, ревет медведь…

– Н-но здесь нет военного склада…

– Что?! Врать будешь, засранец?! – жесткая рука сжала горло, перекрывая доступ кислорода.

– Ахр…

– Говори, свинская собака, где склады?

– Т-там… – Вигман попытался показать рукой, но тут же взвыл от дикой боли в вывернутом суставе.

– Головой мотни, засранец!

Кивок головой. Сильные руки вздернули лейтенанта вверх и поставили на ноги:

– Веди! И без фокусов!..


Все еще держа немца на изломе, Анненков крикнул в темноту:

– Сулацкий! Ко мне! Возьми еще троих и прими-ка, – тут он брезгливо поморщился, – это! И за мной…

Четверо казаков окружили немецкого офицера, и Осип Сулацкий легонько ткнул его пикой пониже спины:

– Топай, фриц…

Немец вздрогнул и что-то залопотал, опасливо косясь на казаков. Анненков прислушался и захохотал:

– Господин есаул, чего это он? – удивился Осип.

– А это не он, а ты, – смеясь, ответил Борис Владимирович. – Спрашивает, откуда ты знаешь, что его Фрицем зовут, и клянется, что видит тебя впервые в жизни…

Вникнув в комизм ситуации, казаки откровенно заржали, а один из них – приказный Веденеев – простонал сквозь смех:

– Ты ж у нас, Осип, ходок известный. Можа, мамку его знавал, а?

Анненков перевел и засмеялся еще сильнее, услышав от Вигмана в ответ, что это совершенно невозможно, потому что его мать никогда не выезжала за пределы родного Бонна…

– Хихикаете? – поинтересовался вынырнувший из темноты Львов. – Тоже дело. Господин есаул, я тут тебе подарочек отыскал. Посмотреть не хочешь?

– Хочу, – сразу посерьезнел Анненков.

Если учесть, что последним «подарочком» от штабс-капитана оказались восемь пулеметов, то новый подарок может быть чем угодно: «Большой Бертой», танком, крейсером «Гебен» или дирижаблем «Цеппелин».

– Пошли?

И не дожидаясь ответа, Львов зашагал куда-то в темноту.


– …Господи, что это за монстр? – спросил пораженный Анненков-Рябинин, оглядывая несуразный, но явно бронированный автомобиль, похожий на грузовик.

В кузове этого странного ублюдка автопрома и танкостроения стояло нечто, более всего напоминающее увеличенный раз в десять пулемет максим на тумбе с большим коробчатым щитом. На броне виднелась полусодранная надпись, сделанная по-русски: «Кап…ан Гурд…»

– Разрешите представить, товарищ полковник: эрзац-бронеавтомобиль на базе грузовика «Паккард»[55]. На вооружении – автоматическая пушка Максима-Норденфельда калибром тридцать семь миллиметров. Скорострельность – около пятидесяти выстрелов в минуту. Читал я где-то когда-то, что один такой бронеавтомобиль попал к немцам в качестве трофея, так это он, похоже, и есть.

– Та-а-ак… – протянул Анненков, обходя вокруг бронемонстра, и повторил: – Та-а-а-ак… Машина на ходу?

– Ща узнаем. Я уже послал парней бензин искать.

– Если не на ходу, сможем эту дуру демонтировать?

– Сможем, – уверенно сказал Львов. – Я те даже больше скажу: тут еще одна такая же дура на обычном лафете имеется. Вроде бы их просто в кузов грузовиков ставили и – аля-улю, гони гусей! Грузовик, ясное дело, подбили и поленились сюда тащить, а дуре ничего не сделалось, вот ее и – того… Ну как, твое благородие? Угодил?

– М-да уж… Нет слов, одни междометия… – И с этими словами Анненков-Рябинин обнял друга и крепко сжал. – Везучий ты, чертяка! В следующий раз, я понимаю, ты танк «тигр» захватишь?

– «Леопард» А2, – поморщился Львов-Маркин. Рука еще окончательно не зажила, а объятия Анненкова были воистину стальными…

Следующий день прошел в Шиплишках удивительно спокойно. Никаких эксцессов, если не считать двух неприятных случаев. Первым оказались трое немцев, спрятавшихся в погребе и переждавших там ночной налет. А утром они, изрядно намерзшись в своем подземном укрытии, решили попробовать уйти из городка и дать знать германскому командованию обо всех тех безобразиях, которые творятся у них в тылу. Их заметили, при попытке захватить началась стрельба. Погиб один драгун из эскадрона штабс-ротмистра Васнецова, но и из беглецов не уцелел никто.

Вторым чрезвычайным происшествием оказалось изнасилование местной жительницы двоими рядовыми из роты Крастыня. Взбешенный этим известием, Анненков приказал повесить обоих негодяев, и насильников повесили на площади напротив костела. Рота, было, заволновалась, но к Крастыню примчался Львов со своими охотниками и двумя пулеметами, и волнение как по волшебству стихло.

Анненков озирал склад, который оказался ни много ни мало складом трофейного вооружения и амуниции, и на душе у него становилось весело. Бронеавтомобиль, да еще и на ходу, два полностью исправных легковых автомобиля «Руссо-Балт», один из которых оказался даже заправлен, восемь полевых трехдюймовок и одна 48-линейная легкая гаубица, семь пулеметов «максим» и три «мадсена», две тысячи винтовок, полмиллиона патронов – всего и не перечислить. Правда, у одного «мадсена» заклинило затвор, а два «максима» не тянули ленту, но оружейники заверили, что вот еще пара дней – и все будет в норме. Не извольте беспокоиться, господин есаул…

Но вот кроме оружия, которым теперь вся «сводная штурмовая бригада имени генерала-лейтенанта Давыдова» снова оказалась снабжена даже с переизбытком, все остальное Анненкову как-то не очень нравилось. За время путешествия по лесам и болотам форма у людей истрепалась, и даже господа офицеры нет-нет да и щеголяли прорехами в кителях или галифе. А про порыжевшие ремни и сапоги можно было и не говорить.

Полковник Рябинин не любил небрежности во внешнем виде, а есаул Анненков просто с ума сходил, видя у подчиненного оторванную пуговицу или прореху в гимнастерке. И вот, наконец, свершилось: в этих богом и людьми забытых Шиплишках обнаружился склад обмундирования. Правда, немецкого, но он не придал этому большого значения. Даже наоборот – обрадовался, так как вспомнил о возможностях авиаразведки и быстро сообразил, что колонна войск в фельдграу, движущаяся по дороге в любом направлении, не вызовет у немецких авиаторов никаких вопросов или подозрений. И со спокойной душой отдал приказ: всем переодеться в немецкие трофеи…


– …Твое благородие, ты с дуба рухнул или съел чего? – Львов в упор посмотрел на своего друга. – Ты чего творишь? Хочешь, чтобы у нас начался бунт, бессмысленный и беспощадный?

– Постой, постой, – не понял Анненков. – Ты чего на меня накинулся? Что я те сделал?

– Не сделал? А как насчет твоего приказа переодеться в немецкое? Мне, знаешь ли, тоже не улыбается, чтоб меня, в случае чего, повесили, как шпиона.

– Не понял?

– Чего ты не понял? Если, не дай бог, я сейчас в плен попаду, то мне – лагерь, да к тому же – плохо охраняемый. Я оттуда и сбежать могу, – Маркин ухмыльнулся. – Тем паче, что мой Львов немецкий знает. Не как родной, но знает. А если я немецкую форму на себя напялю, разговор со мной будет короткий. А веревка – длинная!

– И что? Ты в плен собрался?

– Я – нет, хотя может случиться всякое. А вот господа офицеры воду мутят, да и солдатики волнуются. Здесь еще Женевские и прочие конвенции соблюдаются почти, как прописано. Тут к пленному даже невесту могут пропустить. И приедет, и выйдет за военнопленного замуж, и домой вернется, и никто ее не интернирует…

Анненков-Рябинин недоверчиво посмотрел на своего друга:

– Врешь?

– Чтоб я на мине подорвался! Где-то мне попадалось, что за время Первой мировой таких свадеб сыграли полторы тысячи[56], – Львов хмыкнул. – Вой на джентльменов, что ты хочешь.

Анненков-Рябинин глубоко задумался: «Действительно, получалось как-то не комильфо – офицеры таких фокусов не поймут. Да и солдат взбунтуют. Легко и непринужденно. Но делать-то что-то надо! Нельзя же бесконечно мотаться по тылам немецкой армии в РУССКОЙ военной форме! Вычислят, окружат, прижмут к реке и – крышка! „Если прижмут к реке – крышка!“[57] Хотя… Постой, постой…»

– Осип! – позвал он своего ординарца. – Принеси-ка, пожалуйста, мои запасные погоны и немецкий мундир.

Через пару минут Осип, успешно совмещавший обязанности ординарца, денщика и даже повара, появился с мундиром фельдграу и зелёными полевыми погонами.

– Ты хорошо помнишь определение комбатанта по Гаагской конвенции[58]?

– Чего? – уставился на него Львов.

– Того самого, – и, улыбаясь, полковник спецназа процитировал по памяти: – «Военные законы, права и обязанности применяются не только к армии, но также к ополчению и добровольческим отрядам, если они удовлетворяют всем нижеследующим условиям: имеют во главе лицо, ответственное за своих подчинённых; имеют определённый и явственно видимый издали отличительный знак; открыто носят оружие; соблюдают в своих действиях законы и обычаи войны.

Ополчение или добровольческие отряды в тех странах, где они составляют армию или входят в её состав, понимаются под наименованием армии»[59].

– И что? – все еще не понимал Львов. – Погоди, так ты… – начал догадываться он.

Его брови медленно поползли вверх, когда Осип и Анненков в две иглы моментально пришили к немецкому мундиру русские погоны. Затем есаул взял фуражку, содрал с нее немецкую кокарду и прикрепил российскую…

– Вот так, – удовлетворенно сообщил Борис Владимирович и надел новый головной убор. – Я еще и ордена наши на грудь повешу. И стану полностью соответствовать определению комбатанта. Вопросы?

– Никак нет, – пораженно выдохнул Львов-Маркин. – Да-а, брат… Ну, ты даешь…

– Китайцы говорят, что закон – как столб: перелезть нельзя, а обойти – можно, – сказал Анненков наставительно. – Иди, служивый, служи дальше.

На другой день колонна в фельдграу вышла из Шиплишек и двинулась по дороге в направлении на Лубово и Крживоболе, рассчитывая оставить более крупные населенные пункты Кальварию и Мариамполь восточнее. Накрапывал мелкий противный дождь, и потому только вблизи можно было разглядеть кокарды на фуражках и бескозырках, да еще и то, что погоны у офицеров отливали не серебром, а зеленью.


…Второй день марша начался спокойно. Дымили походные кухни, солдаты, драгуны и казаки споро шуровали в котелках ложками, прихлебывая горячий сладкий чай из медных кружек. Львов, сидевший вместе со своими охотниками, встал:

– Так, парни, – произнес он, убирая кружку в ранец. – Заканчиваем прием пищи, готовимся выходить в дозор. Чтоб, когда я вернусь, все уже в строю стояли, словно вас туда обухом вбили!

С этими словами он направился туда, где вместе с казаками завтракал Анненков. Хотя солдаты, драгуны и казаки уже давно слились в единую общую массу, которую Анненков-Рябинин назвал «штурмовиками», а Львов именовал непонятным для окружающих словом «ДРГ», все же бойцы предпочитали хотя бы изредка собираться по старым подразделениям вместе с привычными «первыми» командирами…

Однако дойти он не успел: неподалеку грохнул винтовочный выстрел, за ним еще один и еще.

Львов в два прыжка оказался возле Анненкова:

– Кто там? – спросил он у есаула.

– Васнецов со своими… Был в охранении… А ну-ка, возьми десятка два своих охотников и разберись: в чем там дело?


Через полчаса к Анненкову верхом подлетел Чапаев. Быстро козырнул и доложил, что Васнецов со своими драгунами наткнулся на какой-то немецкий пехотный взвод и не нашел ничего лучше, как попытаться истребить незваных гостей. Вот только штабс-ротмистр неверно оценил численность противника, и вместо взвода или хотя бы роты вылетел на батальон немцев, которые, не будь дураки, уже развернулись в боевые порядки.

– Командир просил три пулемета: тот, который на тачанке, и два вьючных. И еще ручник, – закончил Чапаев. – И чтоб наши охотники все к нему шли. А вам просил передать, чтоб уходили – сами разберемся.

Анненков оглядел Чапаева с ног до головы, убедился, что посланец, хоть и спешит, но совершенно спокоен, и решил, что Львов прав: нечего лезть в драку всеми силами. Во-первых, долго, во-вторых, сами себе мешать станут. А потому он кивнул головой и приказал всем строиться.

– Борис Владимирович, а может, нам лучше пойти на помощь и окружить этих германцев? – предложил полковник Крастынь. – Нас много больше батальона, так что…

– Так что вы все правильно говорите, Иван Иванович, – кивнул головой Анненков-Рябинин, – но только в том случае, если у нас за спиной – наши части, и мы не боимся ввязаться в большую драку. А сейчас Львов прав: нанесет как можно больший урон противнику, заставит его занять жесткую оборону, а потом просто уйдет и оставит немцев с носом.


Львов приподнял голову и убедился, что не ошибся: немцы действительно скапливаются в ложбинке для атаки. Но только поздно, фрицы, поздно. Теперь, когда подошли пулеметы, и счет по ним – пять-ноль в нашу пользу, вам окапываться бы надо. И сидеть, как мыши под веником. Впрочем, дело ваше, личное. Хотите помирать, так кто ж вам доктор?..

– Передай по цепи, – сказал он лежащему рядом ординарцу. – Огонь по моему выстрелу. Гранаты и ручные гранатометы не использовать, бить только из винтовок и пулеметов.

Он подтянул к себе «мадсен», прицелился. Вот сейчас пруссаки встанут, вот сейчас…

Немцы не обманули ожиданий штабс-капитана и, дружно выскочив из ложбинки, понеслись в атаку. Львов подождал, пока первые добегут метров на сто пятьдесят, и дал очередь.

Немцы оказались в огневом мешке. Четыре пулемета – два станковых и два ручных – ударили разом, поливая наступающих свинцом точно водой из шлангов. Одновременно ударили залпами винтовки, и немцы оказались перед выбором: отступить назад в ложбинку или браво умереть здесь. Они выбрали первый вариант и стали отползать назад, но тут…

С гиком и посвистом из редколесья на поле вылетело шикарное ландо с гербами рода Балицких на дверцах. Правда, вместо обычной пары его влекли четыре лошади, запряженные квадригой.

Ландо лихо развернулось, и с него, отсекая немцев от спасительной ложбины, заработал еще один станкач. Рядом с импровизированной тачанкой спешивались драгуны под командой Васнецова, которые не остались беспечными зрителями, а тоже вступили в бой.

Львов удовлетворенно посмотрел на происходящее. Вот так, классическая огневая засада! Он повернулся к Чапаеву:

– Василий Иваныч, постреляй-ка, – попросил он. – А я покурю пока…

Чапаев взялся за пулемет, а штабс-капитан достал из кармана портсигар, трофейную зажигалку и закурил, перевернувшись на спину, с наслаждением выпуская дым в серое сырое небо. Он чувствовал себя победителем, военным гением, Суворовым, Наполеоном и маршалом Рокоссовским в одном лице…

– …Командир!

От крика он чуть не проглотил папиросу.

– Командир, там еще немцы подходят!

Львов-Маркин резко перевернулся на живот и приподнялся, но так, чтобы не особенно подставляться под возможные выстрелы. Действительно: со стороны шоссе двигались две пешие колонны, которые быстро разворачивались в цепи.

– Срочно передать Васнецову: отходить к лесу, в бой не ввязываться. Мы прикроем, – приказал он.

Охотники развернули замыкавшие огневую ловушку фланги и открыли заградительный огонь. Это замедлило движение немецкой пехоты, и Львов уже понадеялся, что немцы не станут лезть на рожон, но тут прямо на подходившее подкрепление во главе со штабс-ротмистром вылетели драгуны. Да еще и в конном строю…

– Мать моя женщина! – простонал Львов. – Да что ж он, сука, творит?!

Несколько залпов чуть только не уполовинили драгун, и штабс-капитан уже готовился поднимать своих охотников в штыковую атаку, чтобы спасти хоть кого-то из подчиненных Васнецова. И в этот момент от леса ударил пулемет с тачанки.

Перекрестные очереди заставили немцев прижаться к земле, и изнемогающие под огнем драгуны наконец смогли отойти. В качестве временного командира – Львов не видел, чтобы Васнецов уходил вместе со своими бойцами, – к драгунам был послан Полубояров. Он же получил приказ организовать отход «волнами»: одна часть отходит, в то время как другая прикрывает отступающих огнем.

Но теперь, при подавляющем численном превосходстве немцев, отход явился сложной задачей. Хотя германская пехота и не имела пулеметов, огонь с обеих сторон оказался примерно равной плотности, и русским досталось изрядно. Уже в лесу, куда немцы сунуться все же не рискнули, Львов велел всем уцелевшим рассчитаться по порядку номеров и ужаснулся: под его командой осталось всего двести двадцать пять человек из почти четырех сотен, начинавших этот бой.


Сводная бригада под командованием есаула уходила лесными дорогами. И дело было не в том, что Анненков опасался преследования – он не сомневался, что Львов и Васнецов придержат немцев и отобьют у них охоту догонять уходящих, а просто по неизбывной привычке предусмотреть все возможные варианты развития ситуации. Эта привычка выработалась у полковника Рябинина под воздействием весьма серьезных причин и более чем весомых аргументов и не раз спасала жизнь и самому полковнику, и его подчиненным в том, другом времени, которое еще только должно наступить…

Для ускорения движения пехотинцев, сколько возможно, разместили на телегах, двуколках и орудийных лафетах. Подчиняясь зеленому пупырчатому земноводному, Анненков все же уволок с собой две трехдюймовки. Нет, он взял бы и больше, он взял бы все и гаубицу в придачу, но столько упряжных лошадей просто не нашлось. Остальную артиллерию пришлось бросить, и Анненков вместе с подрывниками с особым злобным удовольствием минировал пушки и снарядные ящики, ставя вместе с минами примитивные поводковые взрыватели на неизвлекаемость.

В голове колонны двигался казачий разъезд, за ним – бронеавтомобиль, а дальше – повозки и телеги с ранеными, продуктами, патронами, снарядами, фуражом. И весь этот транспорт солдаты облепили так густо, словно какие-то невиданные насекомые попали на липкую ловчую бумагу.

Лишь очень немногие шли пешим порядком, и над их коротенькой колонной то и дело слышались команды: «Шире шаг! Подтянись!»

Анненков обернулся и посмотрел на свое воинство. Да, теперь в них трудно узнать вчерашних пленных или очумевших от обстрелов окопников. Потрёпанное, кое-как зашитое обмундирование сменилось новеньким фельдграу, на котором цветными пятнами выделялись русские погоны да треугольные трехцветные шевроны на рукавах. Их в шутку предложил Львов по аналогии с белогвардейскими, но офицеры и солдаты с жаром поддержали абсурдную, казалось бы, идею и теперь щеголяли российским триколором. На лицах идущих и едущих горел огонь веры и желания победить. Мимо него шли бойцы, воины, привыкшие громить и убивать врагов и готовые в любой момент сделать это еще и еще раз.

В той, прошлой, жизни, которая еще не наступила, да и не известно – наступит ли, полковник Рябинин никогда не командовал таким количеством людей, но аппетит приходит во время еды, и он уже жалел, что нет у него нормальной сапёрной роты, нет зенитчиков, авиации и вообще очень многого. Но люди – были. И сейчас они шли за ним, поверив, как своему командиру, а это дорогого стоило…

– Командир, – к нему подлетел казак из тылового охранения. Козырнув, он доложил: – Наши вернулись… – и прибавил со вздохом: – Побили их богато…

Анненков развернул коня и поскакал назад. Там вдоль колонны, обгоняя легковые автомобили, на которых наскоро установили пулеметы, рысили охотники и драгуны. Впереди ехал Львов, с таким видом, словно его осудили на смертную казнь и теперь везут на исполнение приговора.

Есаул подъехал вплотную:

– Докладывай!

Львов помолчал, собираясь с духом, но затем четко выдал:

– Драгуны Васнецова столкнулись с батальоном немцев, следующим на пополнение фронтовых частей. Вместо того чтобы отойти к лесу и отсечь противника, я принял ошибочное решение загнать вражеский батальон в огневой мешок. Немцы потеряли до двух третей личного состава, но к ним на помощь подошло еще до двух батальонов пехоты. Я отдал приказ отступать, но выполнить его уже не сумели. В результате по моей вине погибли штабс-ротмистр Васнецов, подпоручик Полубояров и более ста драгун. Все…

Солдаты, слышавшие этот доклад, заволновались. Кто-то из уцелевших драгун вдруг резко подался вперед:

– Ваше благородие, разрешите доложить? Наговаривает на себя господин штабс-капитан. Штабс-ротмистр, светлая ему память, сам в атаку полез без ума и нас за собой поволок. И когда б не их благородие, – он указал на Львова, – мы там все и легли бы!

Драгуны и охотники выразили согласие со словами неожиданного адвоката кивками и одобрительным гулом. Анненков-Рябинин внимательно посмотрел на товарища, но тот упрямо мотнул головой:

– Моя вина. Мне их надо было сразу в лес уводить, они б за нами не сунулись, а я тут Ганнибалом себя вообразил, Канны затеял… – он махнул рукой, – ну вот и получилась Зама[60] вместо Канн…

– Люблю непонятные слова, – осклабился Анненков. – Органон, макробиотика[61] … Ладно, Ганнибал, проехали. Немцы за вами гонятся?

– Пока нет. У них одна пехота была, так что гнаться за нами им просто не по силам. Но… – Львов-Маркин почесал нос и опять поправил несуществующие очки. – Думаю, они нам это все просто так не оставят. Либо в погоню кого-то пошлют, либо кем-нибудь перехват попробуют наладить. Их там все-таки изрядно полегло…

– Усилить наблюдение по всем направлениям! – приказал Анненков. – Усилить дозоры и боевое охранение вдвое! Ну а ты, друг любезный, – обратился он к штабс-капитану, – сам нагадил, сам и приберешься в случае чего. Вопросы? Нет? Вот и хорошо…


7

События дня

Французы утвердились на правом берегу Эн-Марнского канала по обе стороны сапиньельского сторожевого поста. Колонны пехоты и обоз были рассеяны французскими снарядами на дороге от Сен-Мориса к Тилло, вдоль реки Маас.

Германцы обстреляли предместье Арраса тяжелыми снарядами. Итальянская артиллерия на Карсо выбила неприятеля из леса Монте-Козик и преследовала его шрапнельным огнем. Лес сгорел.

В Самсуне все овраги заполнены трупами. Армяне истреблены в вилайетах Сиваском, Эрзерумском и Трапезундском. Дети и молодые женщины отданы албанским эмигрантам.

Начальник китайских арсеналов посетил шведские сталелитейные и железопрокатные заводы. По-видимому, ведутся переговоры о поставке военного материала.

Закрыта чрезвычайная сессия датского рикс-дага.

П. Л. Барк после краткого пребывания в Париже выехал в Лондон на совещание трех министров финансов.

Россией дано согласие на отправку Германией и Австрией 25 врачей и 50 санитаров американцев для лечения военнопленных. (С. т.).

Скончалась М. Г. Савина

9 сентября 1915 г.
Массовое прибытие беженцев

Вчера, 8 сентября, через питательный пункт Николаевской железной дороги прошло до 1300 человек беженцев и их семей. Большая часть беженцев отправлена в различные центральные губернии. Помимо того, в вагонах ютится до 2000 человек на станции Сортировочная Николаевской дороги. Большинство этих беженцев – железнодорожные служащие, которые будут устроены на железнодорожную службу. Вчера же много беженцев прибывало по Варшавской железной дороге. Между прочим, трое беженцев были подняты на путях Варшавской линии. Они упали из вагонов во время следования поездов. В каретах скорой помощи их перевезли в больницы.

«Столичная Молва», 9 сентября 1915 г.

Ночь прошла спокойно, но на другой день «сводная бригада» обнаружила погоню…

– Вашбродь! – подскочивший казак поправил немецкую бескозырку с русской кокардой, выпрямил спину и откозырял. – Тыловые заметили германцев. Полк драгунский.

– Хорошо, – Анненков кивнул. – Давай, братец, найди-ка штабс-капитана Львова и передай ему, чтобы начинал. Со всем своим хозяйством и по полной программе…

Минно-взрывное снаряжение, наспех изготовленное практически на коленке, было разнообразным как цыганское тряпьё, но куда надёжнее и намного опаснее, чем простые вшивые тряпки. К тому моменту, как Анненков спешился, у обочины уже орудовали лопатами десятка четыре солдат, а молодой паренёк-телефонист с погонами вольноопределяющегося тянул трофейные провода в глубь леса.

– Не так… – есаул остановил землекопов, – ты под углом копай, чтобы смотрело в сторону дороги.

Самый ценный подарок установили в середине минного поля, развернув большую дубовую бочку открытым отверстием вдоль дороги. На это изделие у есаула были особые планы, и с ним он провозился дольше всего, хотя полагал, что будет наоборот. Осколочные мины – пироксилиновые шашки, обсыпанные рублеными гвоздями и металлическим мусором, собранным по всем деревням, через которые прошли анненковцы, – изготовили семнадцать штук. Больше не получилось из-за отсутствия поражающих элементов. Узнав о том, что гвоздей больше нет, Анненков мученически возвел очи горе и в который раз проклял российскую отсталость.

Готовые мины сейчас ставили в ряд, соединяя электродетонаторы проволокой. Вчерашние крестьяне управлялись с лопатами быстро, и через полчаса всё было не только выкопано и закопано, но и скрыто подходящей маскировкой, а Анненков и Львов вместе с конвойной сотней залегли метрах в ста от дороги, поджидая германских кавалеристов.

Первой проскочила разведка и, не заметив ничего подозрительного, скрылась за поворотом. А через полчаса показались походные колонны драгун.

Шли драгуны кучно, по четыре в ряд, и, подпустив их до приметной ветки, Анненков положил руку на плечо Львова:

– Давай.

Тот резко опустил шток взрывной машинки, и с лёгкими хлопками из земли вылетели жестяные бидоны осколочных мин. Подрыв произошёл почти одновременно, и облака стальной картечи стеганули по людям и лошадям, перемешав в одно мгновение живую плоть и дорожную пыль в кровавое месиво.

Крики умирающих на секунду заглушили все звуки, но сразу же после взрывов на дорогу начали падать деревья, рассекая колонну на части, и загремели другие взрывы. Хороших мин – всего семнадцать штук, но были мины и похуже, которые тоже собирали свою кровавую дань с дороги.

Когда Анненков в бинокль увидел, как сквозь завалы пробивается плотное ядро всадников, среди которых торчал флаг, он вздохнул и, отняв окуляры от глаз, печально посмотрел на товарища.

– Жги тварей, Глеб.

– Щас, – тот споро подсоединил к машинке последнюю пару проводов и, вытянув шток взрывмашинки, снова качнул его вниз.

Пироксилиновая шашка весом три килограмма вытолкнула пятидесятилитровый бочонок с напалмом вперёд и, одновременно разрушив его, распылила облако горючей смеси почти на сто метров дороги. Огненное облако мягко накатилось на ещё живых, и над дорогой повис рёв, в котором не было ничего человеческого.

Эхо криков блуждало по лесу ещё несколько секунд, но на самой дороге всё уже стихло. Выжившие забились по обочинам, а мёртвым было уже всё равно.

– Вахмистр! – Анненков строго посмотрел на вытянувшегося во фрунт казака. – Трофеи собрать, раненых добить.


По пути к Ковно «бригада» четырежды натыкалась на этапируемых пленных, после чего происходила мгновенная смена ролей, и бывшие конвоиры проклинали тот день, когда появились на свет. Весьма энергично, хотя и недолго.

Большинство освобожденных пленников «бригада» всасывала в себя со скоростью, сделавшей бы честь самому мощному пылесосу или небольшой аэродинамической трубе. Казаки, пехота, артиллеристы и вообще все, что было встречено подразделением в германских тылах, втягивалось в структуру и распределялось уже в автоматическом режиме.

Кое-кого отпускали в самостоятельные прорывы. Это в первую очередь касалось штаб-офицеров, не желавших подчиняться Анненкову и не одобрявших пример полковника Крастыня. Иногда уходили и отчаянные головушки из обер-офицеров, прихватив с собой немного продовольствия и вооружившись трофейным оружием. Одного из таких «забубенных» Львов очень долго уговаривал остаться, но тот был непреклонен. Этому ротмистру претило переодеваться во вражеское обмундирование, и вообще, на взгляд Анненкова, этот грозный муж обладал чрезмерной независимостью и гипертрофированным самомнением.

– Да отпусти ты его, – наконец махнул он рукой, послушав уговоры друга. – Хочет идти, пусть идет. Идите, ротмистр, получайте винтовку, патроны и сухарей на дорожку.

Освобожденный пленник ушел. Анненков собирался было спросить у Львова, какого пса товарищ так приставал к этому ротмистру, но тут его присутствие срочно потребовалось у казаков. Те сумели разговорить каких-то местных жителей и выяснили нечто, что очень заинтересует их командира, или, как все чаще и чаще называли его в «бригаде», – атамана.

Новости действительно стоили того. Местные рассказали о ковенском гарнизоне, о его слабости и малочисленности, и за делами Анненков совсем позабыл странное поведение штабс-капитана.

А вспомнил только вечером, когда увидел сидящих под накинутой буркой Львова и Чапаева. Они молча прихлебывали из фляжки, и Анненков-Рябинин вдруг с удивительной ясностью понял: это кого-то поминают.

– Кто это у нас новопреставился? – поинтересовался есаул.

Чапаев бросил быстрый взгляд на СВОЕГО командира и не удостоил есаула ответом. Львов же протянул флягу товарищу и просто сказал:

– Вечная память ротмистру Каппелю…

– Вечная… – согласился Анненков и отхлебнул, но тут же поперхнулся. – Кому?!

– Ротмистру Каппелю, Владимиру Оскаровичу, прикомандированному к пятой Донской дивизии, – меланхолично пояснил Львов и протянул руку за флягой. – Ты или пей, или отдай, а коньяком плеваться грешно.

– Мама дорогая, – только и смог сказать Анненков-Рябинин и сделал большой глоток. – А что это с ним приключилось-то? Несчастный случай?

– Да уж пулю в затылок трудно назвать счастливым случаем, ты не находишь?

– И кто это его? – спросил есаул, уже зная ответ.

– Помянем, – сказал, помолчав, Львов. – Я его, как мог, уговаривал, а он, сука, ни в какую. Ну, разве мог я такого кадра на волю отпустить? Вот мы с Василием Ивановичем и…

– М-да, Василий Иваныч, – усмехнулся Анненков. – Не будут на тебя каппелевцы в психическую атаку ходить.

– А и неча ходить, – согласился Чапаев, принимая из рук есаула флягу. – Помянем?..

В Ковно входили с трёх сторон, заблаговременно перерезав все телеграфные провода, выставив заслоны на дорогах и заминировав железнодорожный путь.

В три часа ночи ещё темно, но подробные карты с указанием первоочередных, второочередных целей и способы связи получили на руки все командиры рот и отдельных команд.

Ковно тех лет представлял собой небольшой городишко, вся жизнь которого была сконцентрирована вдоль главной улицы.

Когда-то мощную и хорошо вооружённую Ковенскую крепость немцы за время осады почти полностью разрушили, и теперь в ней вяло копошились трофейные команды. В общем, никакого оборонительного значения сама крепость уже не имела, но туда всё же пришлось отправить до роты солдат, чтобы прикрыться, если дедушкам гитлеровских захватчиков взбредет в голову нанести удар со стороны разгромленных фортов.

Казаки сначала просачивались в город небольшими группами, а сигналом к атаке должна была послужить ракета красного огня, которую Анненков собирался запустить только после окончания штурма штаба.

Сам штаб был взят мгновенно. Тихие хлопки револьверов с глушителем были совсем не похожи на звук выстрела и напоминали скорее хлопнувшую от сквозняка дверь, и часовые штаба полегли, не успев оказать никакого, даже символического сопротивления.

Уже через минуту Анненков допрашивал дежурного офицера, отчаянно не желавшего говорить. Но уже через две минуты он буквально захлёбывался от искреннего желания облегчить душу всемерным сотрудничеством.

– Хорунжий, давай срочно по адресам! – оторвавшись от очумевшего от боли офицера, есаул протянул казаку бумажку. – Сам езжай вот сюда, а сюда пошли ещё кого-то. Этого перевязать и суньте куда-нибудь под замок.

Подловив какого-то припозднившегося прохожего, казаки быстро исполнили приказание, притащив двух полуодетых немцев и ворох тряпья, шитого золотом и позванивающего орденами.

– Та-а-ак, – Анненков широко улыбнулся, словно встретил двух старых друзей. – Полагаю, что имею честь лицезреть генерала фон Гинденбурга и генерала Людендорфа?

– У вас нет чести! – седоволосый и усатый Гинденбург вскочил. – Напасть ночью, как разбойники…

Лицо Анненкова заледенело.

– Я напоминаю для тех, кто плохо соображает, что вы находитесь у нас дома. В России. А выгонять непрошеных гостей из дому можно в любое удобное время. И поменьше размахивайте руками, генерал. А то довезёте их до Петербурга в багаже.

После того как ракета озарила алым пламенем небо, резкие хлопки винтовочных выстрелов захлопали уже по всему городу. Полуодетые немцы метались в предрассветных сумерках, словно застигнутые врасплох тараканы, и так же быстро погибали под плотным огнём солдат и казаков.

Собственно, боя как такового не было. Тыловые части немцев, расслабившиеся вдали от фронта, просто не понимали, что происходит, когда оказывались в лучшем случае запертыми без оружия и даже обмундирования.

Единственным, кто попытался сделать хоть что-то, оказался батальон охраны штаба десятой армии. В нем отыскались два пулемета, а командир батальона, майор Венцель, погоны получал не за успехи на балах.

Подняв по тревоге своих солдат, майор Венцель повел солдат в атаку и даже несколько потеснил роты Крастыня и Дубасова. Русские отчаянно сопротивлялись, цепляясь за каждый переулок, каждый дом, каждое дерево, но силы были не равны… Венцель рассчитывал, что ему вот-вот удастся выбить обнаглевших русских из города, но в этот самый момент на ликвидацию неожиданного очага сопротивления прибыл лично есаул Анненков с двумя сотнями казаков и бронеавтомобилем с загадочным названием «Кап…ан Гурд…».

Автоматическая пушка Максима-Норденфельда и пара станковых пулеметов с тачанок быстро сделали свое черное дело: немцы дали деру вдоль по главной улице. Майор Венцель пытался их остановить, но паника у бегущих заставляет забыть и чины, и звания. Так что боевитого майора просто ткнули несколько раз штыками и побежали дальше. Впрочем, далеко убежать все равно не вышло: пешему от конного убежать можно, но только в лесу, а не в поле или на широкой городской улице. Казаки собрали страшную жатву своими шашками, и уже к шести утра город полностью контролировался русскими войсками. В здание штаба, на котором подняли русский флаг, потянулись вестовые с докладами.

Как и сообщали местные, войск в Ковно оказалось совсем немного. Пулемётная команда, любезно поделившаяся своим вооружением, полевые мастерские, занимавшиеся переделкой «максимов» с русского патрона под немецкий, охранный батальон и два эскадрона драгун – вот, собственно, и все.

Кроме упомянутого батальона охраны штаба, всех остальных захватили «со спущенными штанами». Никакого сопротивления, за исключением десятка-другого одиночных выстрелов, оказать никто не успел, а в основном даже и не пытался. Пленных немцев согнали в костел, где и оставили под охраной Крастыня и его роты.

Горы штабной документации немецкой армии, даже не просматривая, паковали в мешки, собираясь вывезти если не всё, то как можно больше. Глядя на растущие кучи имущества, командиры хватались за голову, но ведь всё это было нужно или могло пригодиться в ближайшем времени!

Например, трофейное обмундирование солдаты уже примеряли взамен изорванного в боях и в срочном темпе перешивали погоны. Очень уж не хотелось нижним чинам «бригады» объясняться с грозным «атаманом» Борисом Владимировичем. Тот за оторванную пуговку так взгреет, что дым пойдет, а уж про порванный мундир и говорить нечего. Так же удалось сменить сапоги тем, у кого они были не в порядке, а патронов вообще раздали столько, сколько едва смогли унести.


Анненков рассматривал трофейную карту и, задумчиво напевая «Не думай о секундах свысока…», пытался построить маршрут возвращения к своим. Пошалили они в тылах предостаточно, и кроме того, требовалось срочно доставить Гинденбурга и Людендорфа в ставку Главнокомандующего. Но дистанция в шестьсот километров никак не проходилась смешанным конно-пешим составом, отягощённым обозом, за сколь-нибудь внятное время.

Рядом с индифферентным выражением лица сидел Львов, следя, словно кот, за движениями линейки и карандаша.

– А почему ты не хочешь поехать на поезде?

– Да, боюсь, билеты нам не продадут, – машинально ответил Анненков, но, спохватившись, в упор посмотрел на товарища: – Это ты вот что сейчас сказал? Поезд?

– Ну да, – на голубом глазу подтвердил Львов. – Наберём вагонов по станции, воткнём пару паровозов на каждый…

– Поставим на платформы пушки и пулемёты… – подхватил мысль Анненков. – Блиндируем остальные…

– Даже этого не нужно, – штабс-капитан вздохнул. – Там на запасных путях есть вагоны для особо тяжелых грузов. Они полностью стальные. Видать, щебенку привезли, балласт там или ещё что. Там в один вагон как раз пара пулемётов входит, а то и все четыре. А стенки там то-олстые…

– И пару листов к паровозу сваркой прихватить, – есаул задумчиво стукнул карандашом.

– Плазменной? – уточнил Львов. – Или, думаешь, здесь есть лазерная?

– Что, вообще никак? – глаза у Анненкова округлились. – От бл… каменный век! Им ещё и сварку изобретать?

– Изобрели её, конечно. Но вот в депо паровозных её ещё долго не будет. И, кстати, там на боковых путях грузили госпиталь наш.

– Какой такой «наш госпиталь»? – опешил есаул.

– А вот такой, – штабс-капитан усмехнулся. – Захватили где-то немчики полевой госпиталь. Ну, раненых в плен сдали, а докторов и персонал, так как они хоть и в военной форме, но некомбатанты, повелели грузить в вагоны и отправить в расположение русских войск, как, собственно, и предписывают конвенции и прочая ересь.

– Ты?..

– Да, – Львов кивнул. – Всех наших раненых уже сплавил к ним и озадачил оказанием первой помощи.

– И чего сидим, чего ждём? – риторически спросил Анненков, заправляя гимнастёрку и цепляя шашку. – Давай скачками, бронесилами заниматься, марш! Нас бравые фрицы уже наверняка собираются поджарить на медленном огне. Ты шашлык любишь?

– С собой в виде главного блюда? Откажусь, пожалуй, – Львов быстро собрался и, выйдя из дома, где временно расположился штаб, крикнул ординарцу:

– Василий Иваныч! Прикажи собирать имущество и сам собирайся: мы переезжаем в депо на станцию.


На станцию войска входили, горланя новую песню, разученную солдатами:

Зелёною весной под старою сосной
С любимою Ванюша прощается,
Кольчугой он звенит и нежно говорит:
«Не плачь, не плачь, Маруся-красавица».
Маруся молчит и слёзы льёт,
От грусти болит душа её.
Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси
Капают слёзы на копье.
Кап-кап-кап, из ясных глаз Маруси
Капают горькие,
Капают, кап-кап,
Капают прямо на копьё.[62]

Приехавший чуть раньше Анненков с улыбкой смотрел на подтянутых и накормленных солдат с начищенными сапогами и новенькими винтовками, а рядом суетились врачи из полевого лазарета, перегружавшие своё небогатое имущество – тороватые немцы забрали у них и лекарства, и хирургические инструменты, и даже перевязочный материал! – из теплушек, выделенных им германским командованием, в классные вагоны, среди которых имелся один, переоборудованный в операционную. Все это богатство планировалось разместить во втором составе.

Едва не сбив его, из состава вылетела хорошенькая девушка в униформе сестры милосердия и, чуть не плача, смотрела на проходивших мимо солдат, крепко сжимая кулачки.

Пожилой мужчина в форме полковника подошёл к ней и, достав из кармана салфетку, протянул девушке:

– Ну, что же вы, голубушка… Всё уже хорошо. Скоро будете дома. Матушка ваша уже, наверное, все глаза проглядела…

– Вы не понимаете, Константин Яковлевич, – девушка всхлипнула. – Эта песня… она…

Анненков резко развернулся и посмотрел в глаза медсестре:

– Что, знакомый текст?

Александра Хаке, сестра милосердия госпиталя четвёртой армии, стояла, не в силах отвести взгляд от красавца-есаула, сжавшись, словно кошка перед броском, а наблюдавший эту странную метаморфозу начальник госпиталя никак не мог понять, почему милейшая Александра, выпускница Московских медицинских курсов, так странно отреагировала на неплохую, но всё же явно строевую песню, распеваемую солдатами, и вот теперь словно готовится вцепиться когтями в лицо этого есаула.

О командире этой «сводной бригады» слухи ходили по всему фронту, причем один – чище другого, но все рассказчики сходились в одном: есаул – редкостный башибузук, кровь льет, словно водицу, и ни себе, ни своим казакам, ни тем более противникам ни спуску, ни пощады не дает.

Хотя и в самой Александре странностей тоже было немало. Внебрачная дочь героя японской войны, художника, литератора и вообще разносторонне развитой личности, и Антонины Хаке из старинного русского рода Коц была, в общем, как все, до того случая, когда на поле боя, вытаскивая раненого поручика, попала под близкий взрыв немецкого шестидюймового снаряда.

Контуженую, но чудом не посечённую осколками, её вытащили солдаты. Они же доставили её в госпиталь, передав на попечение врачам.

Очнулась она только через сутки и первое время была не в себе, едва узнавая подруг и знакомых, но со временем всё наладилось, и даже более того. Словно что-то сдвинулось в ее прекрасной головке, и Александра не только накладывала повязки, но и вполне квалифицированно зашивала мелкие раны, а однажды весьма удачно ассистировала при внутрибрюшной операции, фактически вытащив казака-хорунжего с того света, вовремя перехватив начавший кровоточить сосуд.

Но глаза её… Доктор даже сейчас, что-то говоря девушке, избегал смотреть в её тёмно-зелёные глаза – столько силы и пронзительной ярости в них светилось.

– Простите, не имел чести быть представленным… – есаул коротко поклонился, звонко щёлкнув каблуками, – Анненков Борис Владимирович. Волею военных судеб предводитель этой банды, – и он с насмешкой качнул голову в сторону солдат, проходивших идеально ровным, точно на параде, строем.

– Александра Александровна Хаке, – сестра милосердия машинально присела в книксене, протянув руку для поцелуя.

Тот, коснувшись губами чуть загрубевшей от карболки руки, поднял на Александру пронзительный взгляд.

– А не приходилось ли нам встречаться, Александра Александровна? Возможно, вы знавали Ивана Васильевича, ну того самого, у которого с профессией были нелады?

Александра заметно дёрнулась.

– Того, который сменил профессию? – тихо, на грани слышимости произнесла она и с такой надеждой посмотрела на есаула, что тот уже безо всякой улыбки серьёзно кивнул.

– Того самого. И его невольного визави, известного под именем Шурик.

Доктор непонимающе переводил взгляд с Анненкова на Шурочку и обратно. Он понимал: что-то происходит, но никак не мог понять, что именно? Вот вроде со стороны всё в порядке. Встретились двое и выясняют про общих знакомых. Но между этими двумя явственно потрескивало что-то, словно готовая обвалиться балка или электрические разряды в аппарате профессора Рентгена.

Анненков, внимательно отслеживавший не только реакцию Александры, но и поведение доктора, улыбнулся и успокоительно кивнул:

– Всё в порядке, господин полковник. Мы, хоть и не были знакомы ранее, но вот выяснилось, что довольно близки. Можно сказать, друзья по несчастью и в данной ситуации почти родственники.

Спокойный тон и уверенность есаула как-то передались Александре, и она, слабо улыбнувшись, кивнула доктору, подтверждая слова офицера.

– Господин штабс-капитан, я ненадолго похищу вашу подчиненную. Минут на десять-двадцать, не более, – и с этими словами Анненков подхватил девушку под локоток и повлек куда-то в сторону.

Они отошли буквально на десять метров. Девушка передвигала ноги точно сомнамбула, ощущая лишь, как держит ее этот странный офицер. Вроде и нежно, но не вырвешься.

Александра уже хотела что-то сказать, когда Борис Владимирович раскрытой ладонью остановил её и щелчком пальцев привлёк внимание ординарца:

– Осип. Тишина.

– Есть, вашбродь, – бородатый вахмистр кивнул, и почти мгновенно вокруг них на расстоянии пятнадцати шагов спиной к ним встали казаки, отсекая всех любопытных.

– Ну, сказывай, девица-красавица, из каких таких годов в это время попала?

Но вместо ответа Александра, почувствовав, что тоска и безнадёга, захлёстывавшая её последний месяц, уходят, просто уткнулась в увешанную орденами грудь есаула и горько, навзрыд разревелась.

– Ну, милая, всё, все… – Анненков гладил Александру по спине и тихо, убаюкивающе говорил в пульсирующем ритме, постепенно снижая темп: – Не могу сказать, что всё кончилось, но в обиду мы тебя точно не дадим. Кого хочешь сковырнём, только скажи.

Постепенно из бессвязных реплик и отдельных предложений есаулу удалось собрать полную картину жизненной ситуации очередной игрушки неведомых сил.

Александра, так её звали и в том времени, была дочкой крупного банкира, а в прошлом – такого же крупного бандита. В девяностые годы он успешно подвизался на ниве рейдерства, а потом, к девяносто восьмому, как отрезало. Саша помнила отца уже солидным бизнесменом, и только пара наколок на широких, словно лопата, руках бывшего борца-вольника напоминали о прошлом.

Отец, страстно желавший сына и получивший его, о дочери вспоминал лишь в дни рождений и праздники, пытаясь богатством подарков компенсировать недостаток внимания. А Саша закончила «второй мед» – знаменитую «Пироговку» – и работала на станции скорой помощи, наотрез отказавшись переходить в построенный для таких же, как она, «деток» элитный медицинский центр.

В тот день она ехала на работу, когда увидела, как от лобового удара уходит в кювет «Субару-Форестер». Машина сразу же загорелась, и, распахнув дверцу, Александра едва успела вытащить малыша в детском кресле на заднем сиденье. Метнувшись за его мамой, потерявшей сознание, даже не успела ничего понять, как волна огня накрыла и её, и машину.

– …А потом взрывы, грохот, я вся в лохмотьях каких-то, и мальчишка совсем, двадцати, наверное, не было, весь в ранах. Он, должно быть, меня собой прикрыл от взрыва, а дальше ничего не помню и очнулась уже в госпитале…

– Всё, Саша, всё… Не могу сказать, что всё кончилось, но если хочешь, найдём тебе денег и переправим, куда скажешь. Хоть в Южную Америку, хоть в Австралию.

– А ты… вы?

– «Там» был полковником особо хитрых войск. Я, кстати, здесь не один, – Анненков улыбнулся. – Тут ещё один такой же бедолага мается. Штабс-капитан Львов… – и, уловив заинтересованный взгляд девушки, улыбнулся, – потом я вас познакомлю. Так вот мы, пожалуй, останемся. Это наша земля, Саша. Нам от неё никуда не деться. И даже вперёд ногами уйдём только в эту землю…


Неожиданно большую помощь в деле создания эрзац-бронепоезда оказали ремонтные бригады в депо. Сразу же получилось сформировать первый состав и начать его погрузку. Даже раненые участвовали в укреплении вагонов, набивая скобами шпалы прямо на стены теплушек.

Анненков вошел в депо, оглушенный шумом, грохотом и лязгом. Первое, что бросилось ему в глаза – платформа, на которой возвышался… возвышалась… возвышалось некое удивительное сооружение в виде пятигранной усеченной пирамиды. Борта платформы закрывали металлические листы, которые активно скрепляли и наращивали десятка два рабочих. Они выхватывали клещами из жаровен багровые раскаленные заклепки, матерились и отчаянно колотили кувалдами, но все делали быстро и четко. Внезапно пятигранная пирамида легко повернулась и продемонстрировала изрядную амбразуру, прикрытую щитом, установленным на стволе пушки Максима-Норденфельда. «Так это – бронебашня?! – изумился Борис Владимирович. – Однако…»

Трое рабочих бойко красили еще горячую от клепки бронебашню в защитный цвет с камуфляжными пятнами. Анненков покачал головой и пошел дальше. И тут же наскочил на Львова, стоявшего вместе с человеком в инженерной тужурке и форменной фуражке возле паровоза, который так же защищали листы толстого железа. Еще на подходе он услышал голос товарища:

– … Так ответьте мне, господин Белышев, где вы здесь увидели отверстия диаметром три и три восьмых дюйма? – Львов-Маркин вдруг схватил инженера за шиворот и натурально ткнул носом в чертеж. – Где, мать твою?! Где, недоучка гребаный?! Покажи мне этот размер хоть где-нибудь на этом чертеже, ты, му…ило?!!

Дальше полился такой высокопробный мат, что Анненков аж присвистнул. Его друг действительно подошел к созданию бронепоезда творчески. Весьма творчески…

– Э-э, отпусти дурака! – крикнул он, перекрывая грохот и лязг. – Ты же сейчас ему морду совсем разобьешь!

Львов отпустил инженера и толкнул его в грудь с такой силой, что тот сел на рельсы.

– От б…! Из-за тебя чертеж испачкал… Ну, и чего приперся? – повернулся он к Анненкову. – У меня еще полтора дня осталось, чтобы это бронечудо закончить. Завтра к вечеру оба готовы будут.

– Ты как бронебашню-то сделал? – спросил есаул, поразившись тому, как изменилось лицо друга. Он словно светился, радуясь привычной – пусть не совсем привычной, но очень похожей! – работе, обстановке, шуму, беготне и всему тому, что происходит на любом предприятии во время аврала.

– Легко, – осклабился Львов. – Собрали колодец из шести шпал, сверху воткнули обрезанную колесную пару в двух ступицах и пол поставили. Остальное – дело техники… Куда лезешь! – заорал он вдруг и кинулся к соседнему вагону. – Ты что творишь, апездол! – донеслось уже тише.

Анненков посмотрел на то, как Львов-Маркин распекает какого-то пожилого мастерового в промасленной спецовке, а тот пытается оправдаться, размахивая руками, повернулся и пошел к выходу. Тут и без него есть кому команды командовать и решения решать. Похоже, бронепоезда у них будут…


На офицерском совете определили порядок движения. Конные части должны пойти своим ходом, но без лишнего груза и имущества, так что они вполне могли двигаться со скоростью десять-двенадцать километров в час, пять-шесть часов, а это фактически и была скорость поездов тех времён, по изуродованному войной рельсовому пути, с маломощными и порядком изношенными паровозами.

Зато путь по железной дороге был не только быстрее, но и не изматывал солдат постоянными маршами и позволял в случае чего встретить атаку в боеготовом состоянии.

Всего загрузили три состава при шести паровозах, собрав для этого дела практически всех, кто мог эксплуатировать такой непростой транспорт, как паровоз, и, прицепив для надёжности к каждому по два тендера с углём. С помощью немецких полевых телефонов протянули связь между паровозами внутри составов.

Во главе этого каравана шел бронепоезд, ко всеобщему изумлению, самый настоящий! Две «овечки», зашитые котельным железом, два броневагона с пулеметами, три бронеплощадки с орудиями, штабной вагон, тоже зашитый котельным железом, – Львов заставил рабочих сделать все возможное и невозможное. На борту этого чуда красовалась надпись, выполненная славянской вязью: «За Родину!», и Анненков хмыкнул, представив себе, скольких усилий его товарищу стоило не продолжить этот лозунг…

В штабном вагоне, ранее принадлежавшем Людендорфу, поставили телефонный коммутатор для связи с вагонами и локомотивами, и Львов-Маркин с удовлетворением принял на себя командование главной ударной силой «бригады».

Потратив почти сутки на все приготовления, поезда один за другим покидали станцию, вытягиваясь в линию. Связь между составами решили держать флажным семафором, заранее обговорив десяток простейших сообщений и команд.

В первом и последнем составах располагались пушки – в Ковно рачительный Анненков-Рябинин затрофеил целую немецкую батарею, пулемёты, число которых выросло уже до тридцати штук, не считая тех, что стояли на бронепоезде, и пехотинцы, расчёты орудий и пулеметов, офицеры и весь военный скарб. В среднем эшелоне разместился госпиталь и все раненые, калечные и вообще небоевой состав. К каждому поезду прицепили по открытой платформе, на которых дымили полевые кухни, а в последнем составе готовили еду ещё и для казаков, скакавших налегке.

Казаки должны были по пути выдвигаться вперёд и в стороны, уничтожая телеграфную связь, и станции поезда должны проходить уже после обрыва проводов. Ещё у казачьего арьергарда была важная миссия – взрывать железнодорожные стрелки и разрушать водонапорные башни, пробивая водосборные баки.


Три состава – почти сто вагонов – двигались по дороге, раздолбанной военными перевозками, со скоростью не выше пятнадцати километров в час, а чуть впереди по боковым дорогам скакали казачьи разъезды.

Есаул Анненков шёл вместе с передовой сотней и, завидев вдалеке строения железнодорожной станции, сверился с картой. Это, должно быть, Кошедары – первая станция на долгом пути к Минску.

– Хорунжий! Давай заходи с юга и глянь там на немчиков. Если что серьёзное увидишь, сразу красной ракетой сигналь, ну а атака – зеленая…

– Есть! – молодой хорунжий бросил руку к козырьку фуражки и вместе с десятком всадников скрылся за поворотом дороги.

Зелёная ракета поднялась в небо как раз в тот момент, когда Анненков уже начал терять терпение.

– Пики – к бою! Шашки – вон! В атаку… марш-марш! – И казачья лава начала набирать ход.

Страшен и неудержим удар разогнавшейся конницы. Всадники, сметая жалкие попытки сопротивления, пронеслись по улицам тихого городка и ворвались на станцию. Первым делом они превратили в обломки оба телеграфных аппарата, зарубили четырех немецких телеграфистов и одного местного, некстати подвернувшегося под клинок. По-хорошему, следовало бы уничтожить и остальных связистов, испуганно жавшихся по стенам, но Анненкова уже немного подташнивало от обилия пролитой крови. Поэтому он просто приказал запереть их в подвале.

Казаки подошли к делу «творчески», в стиле Львова-Маркина. Не найдя подходящего подвала, они прикладами и нагайками загнали бедолаг в угольную яму, навалили сверху какие-то доски, которые для верности забросали углем, обломками камня и всяким мусором. Затем, быстро перестреляв десяток солдат из тыловой роты, взорвали телеграфные столбы, разбили изоляторы и на мелкие куски порезали провода.

Охотники Львова, выскочившие из вагонов, приняли посильное участие в общем веселье, повесив на вокзальных дверях немецкого коменданта, а чтобы ему не было скучно, вместе с ним вздернули и начальника станции. Хорунжему, пытавшемуся остановить это безобразие, «львовцы» ответили, что «командир – их благородие штабс-капитан Львов, велел за „колом-брым-сионизм“[63] вешать безо всякой жалости, чтобы всем прочим неповадно было!» Услышав это дивное определение, случившийся поблизости Анненков хохотал так, что чуть из седла не выпал.


Так и пошли, обрывая связь и сбивая немногочисленные заслоны из тыловиков.

Мелочь типа полустанков и разъездов проскакивали, не останавливаясь, а первую остановку для пополнения углём и водой сделали только на следующий день, перед Вильно на станции Лентварис. Анненков и Львов лично обошли все три состава и, убедившись в том, что все готовы, решили продолжить движение.

Значительное сопротивление впервые встретилось только под Вильной, в которую железная дорога входила с юга. Саксонский сто первый гренадерский полк, направлявшийся на фронт, где продолжались упорные бои, грузился по вагонам. Орали фельдфебели, ругались офицеры, толпились солдаты, ржали полковые лошади, не желавшие заходить в тесные вагоны. На одном из перронов густо дымили полевые кухни. На дорогу подданных кайзера полагалось накормить, и по всему вокзалу, перебивая запахи угольного дыма, осевой смазки и креозота, расплывался вкусный аромат гуляша с квашеной капустой, щедро заправленной мясом и салом.

Казаки ворвались в это вавилонское столпотворение точно обезумевшие волки в овчарню, разрывая и рубя всех напропалую. Саксонцы растерялись: уж кого-кого, а казаков здесь ожидали увидеть в самую последнюю очередь. Шашки и пики собирали свою страшную жатву, и лишь когда на земле валялась уже добрая сотня трупов, гренадеры наконец опомнились и начали оказывать сопротивление.

Хлопнуло несколько одиночных выстрелов, ахнул нестройный винтовочный залп, и сквозь казачий рев пробилась визгливая команда: «Bajonett auf!»[64]. На правом фланге от вагонов неожиданно врезал длинной очередью оживший пулемёт. Казаки подались назад, уходя от кинжального огня в реденькую рощицу.

Сняв первую жатву с немецкой беспечности и халатности, казаки имели все шансы умыться кровью, так как из самого Вильно на звуки выстрелов уже наверняка спешили подкрепления, а было их здесь по самым скромным оценкам никак не меньше пары полков.

Анненков только поднял к глазам бинокль, когда из-за поворота выползла змея бронепоезда. Головная платформа сразу засверкала вспышками пулемётных выстрелов, а из середины басовито ударила автоматическая пушка, и на позициях германцев разверзся настоящий ад. С одной бронеплатформы била поставленной «на картечь» шрапнелью трехдюймовка, и по всей привокзальной территории хлестали тугие облака тяжелых круглых пуль. Вторая пушка с максимальной скорострельностью молотила гранатами, разнося в пыль строения, вагоны, локомотивы, семафоры – словом все, до чего могла дотянуться прямой наводкой. К общему веселью добавился без малого десяток пулемётов, и германцам стало совсем нехорошо.

От глазастых казаков в небо взлетели три цветные ракеты: «Внимание! К немцам идет подкрепление!», а еще одна указала направление. Обе пушки тут же перенесли огонь, и над бегущими к станции фигурками в фельдграу распустились пухлые ватные облачка шрапнели. «Коса смерти»[65] принялась собирать свой страшный урожай…

Кто-то пытался поднять белый флаг, нацепив портянку на штык маузера, но на это просто не обратили внимания, вбивая «просвещённых» европейцев в так страстно желаемую ими русскую землю.

Внезапно грохот пушек и пулемётов стих, и казачьи сотни, чуть было не растерзанные германцами, начали обратно стягиваться к станции, где уже давно орудовали сводные диверсионные группы.

– Спасибо, Глеб, – Анненков тяжело сплюнул густую пыль, достал флягу и, прополоскав рот, снова сплюнул, а уж после жадно стал пить, проливая воду на китель. – Ух! – Он утёр рот и широко улыбнулся. – Вовремя ты подоспел…

– А чего в лоб-то попёрлись? – Штабс-капитан, стоявший у подножки вагона, окинул взглядом поле бойни.

– Так у нас один шанс был – шугануть их, и пока фрицы сопли собирают, тут уж вы и подойдёте и в тыл им врежете. А иначе они бы тут и бронепоезду козу устроили. Видишь, главный путь загородили?

– Да, пока их оттаскивали в сторону, много чего могли бы сделать, – Львов кивнул. – Тут их не меньше двух полков… было.

– Вашбродь, разрешите доложить! – Подъехавший сотник коротко отсалютовал командиру. – Погибших двенадцать нижних чинов и два урядника. Раненых тридцать пять, из них тяжело – двое.

– Раненых в госпиталь, убитых в мертвецкий вагон, и посмотри там, может, кого заменить, – Анненков посмотрел на солдат из взвода трофейщиков, шустро таскающих ящики с боеприпасами и ревизующих отбитые пулемёты, и покачал головой: – Глеб, мы с тобой породили монстров. Ты посмотри на этих боевых хомячков, они же сейчас начнут отрывать обшивку с вагонов.

– А вдруг пригодится? – Львов рассмеялся. – Нет уж, видели глазки, что покупали – теперь хоть ешьте, хоть повылазьте.


8

События дня

Продолжают поступать сообщения о действиях крупного отряда казаков и русской пехоты в германском тылу, в результате чего сеть немецких военных перевозок на Минском направлении совершенно дезорганизована. По сообщениям, заслуживающим доверия, командует сводным отрядом есаул 4-го Сибирского полка Борис Анненков.

Союзники продолжают сильный обстрел турецких позиций в районе Анафарта с целью подготовить занятие господствующих высот.

Итальянские войска согласованными действиями в горной зоне Кортина д`Ампеццо оттеснили неприятельские отряды, проникшие в долины Топаны.

На сербской границе скопились большие германские силы с многочисленной артиллерией.

Немцы расставили мины в районе международной морской территории у южного выхода Эрезунда.

Согласно заявлениям Радославова, Болгария перешла на положение вооруженного нейтралитета. (Соб. т.)

Греческое правительство решило принять меры, тождественные с мерами, принятыми Болгарией.

Между королем, Венизелосом и главным штабом существует полная солидарность.

В Германии на 18 сентября назначена перепись скота.

В Тегеран благополучно прибыли из Исфагана русская и французская колонии. Положение в Тегеране улучшается. Состав наших сил в Казвине увеличивается.

Статс-секретарем Лансингом подписано соглашение относительно регулирования вывоза товаров из России в Североамериканские Соединенные Штаты.

Впервые после своего выхода в отставку Брайан посетил Вильсона. Брайан отправляется в Европу для агитаций в пользу заключения мира.

В разных пунктах Минской губернии закрыто 40 контор, магазинов и агентств фирмы «Зингер».

Сын тамбовского фабриканта Асеева сформировал на свои средства большой автомобильно-конный санитарный отряд.

«Новое Время», 11 сентября 1915 г.
Изобретение для военных целей итальянского патера Альфани

Итальянский священник, патер Альфани, директор обсерватории в Ксимениано, сделал очень важное изобретение для военных целей.

Им устроен такой аппарат, который позволяет бросать бомбы с аэропланов с любой высоты и при любой скорости.

На вопрос журналиста патер Альфани подтвердил, что им действительно сделано такое изобретение, но от объяснений уклонился.

«Это касается, – сказал он, – военных вопросов, которые священны и должны быть сохранены в тайне».

Флорентинская газета «Национе», 12 сентября 1915 г.

Бригада взяла в Вильно почти тысячу пленных, девать которых анненковцам было просто некуда. Пока они сидели на площади перед зданием вокзала, вернее – перед тем, что от него осталось, под охраной сотни казаков. Те прохаживались вокруг пленников, напуская на себя вид свирепый и воинственный. Выглядело это все более чем странно, ведь и пленники, и пленители носили одинаковую форму. Может быть, именно поэтому немцы как-то очень быстро успокоились и даже попытались завязать беседу со своими охранниками. Несколько человек, видимо, владели русским языком, потому что казаки, знавшие по-немецки только «Halt! Hände hoch!»[66] и еще несколько подобных команд, снизошли до ответов.

Глядя на эту «идиллию», Анненков тронул Львова за рукав:

– Только нам здесь братания недоставало, – произнес он негромко. – Сходи, разберись…

Львов вопросительно посмотрел на командира, и тот чуть заметно кивнул. Штабс-капитан подозвал Чапаева, и они вместе отправились к своим охотникам. Через несколько минут на площадь выскочил бледный как смерть подпоручик Зорич. Он, должно быть, ужасно переживал и волновался, но тем не менее скомандовал твердым и уверенным голосом:

– Аufstehen!

Пленники вскочили и без дополнительных команд выстроились в колонну по четыре. Повинуясь приказам подпоручика, казаки повели пленников на пути, и минут через пять оттуда загремели пулеметы.


– …Ла-ла-ла! – напевала Александра, примеряя к своей прическе – куда более богатой, чем в прошлом-будущем – принесенную Львовым роскошную шляпку. Он со своими бойцами прогулялся по городу и набрел на шляпный магазин.

С недавнего времени, когда она узнала, что здесь не одна, психологическое состояние девушки значительно улучшилось. Она повеселела и словно расцвела. Доктор Проходцев даже решил, что Александра влюбилась. Вот только никак не мог понять: в Анненкова или в его верного «кардинала» – Львова. В отличие от дикого есаула, об этом по фронту историй не ходило, но и того, что доктор видел, вполне хватало, чтобы понять: эти двое – два сапога пара! Рядом с красавцем-есаулом покрытый шрамами крепыш Львов выглядел эдаким утесом: грозным, холодным и очень надежным. И Проходцев слышал завистливые ахи и охи других сестер, смотревших на штабс-капитана, принесшего Сашеньке такой неожиданный подарок…

– Ла-ла-ла! Все пучком, а у нас все пучком! – неожиданно выдала девушка, пытаясь разглядеть себя в маленьком зеркальце. – Там, где прямо не пролезем, мы пройдем бочком![67]

В этот момент совсем рядом загрохотали пулеметы, раздались дикие крики. Машинально глянув в окно, доктор пришел в дикий ужас: на путях расстреливали пленных немцев. Особенно страшным было то, что командовавший этим кошмаром Львов спокойно покуривал папироску, стоя возле одного из бешено плюющихся свинцом пулеметов с таким видом, словно выполнял обыденную, рутинную работу.

– Что там? – Хаке тоже сунулась к окну.

– Александра, не надо вам это видеть! – Проходцев загородил девушке дорогу.

– Ну, доктор, ну, миленький, – Сашенька состроила уморительно-просящую гримаску. – Ну, что там такое?

– Там… э-э-э… – доктор замялся, и тут Александра проскользнула мимо него и выглянула прежде, чем он успел ей помешать.

– А-а-а… – разочаровано протянула она. – Расстреливают…

И снова вернулась к зеркалу.

– Боже мой! – Проходцев чувствовал себя так, словно его ударили. – Александра Александровна, как вы можете говорить об этом ТАК?!

– Как? – девушка удивленно посмотрела на него. – А как я должна об этом говорить?

– Но… Там же убивают безоружных людей! Ваш Львов…

– Врагов! – отрезала девица. – Врагов, пришедших на нашу землю с оружием в руках!

– Но, позвольте, они же сдались…

– И куда их деть прикажете, Константин Яковлевич? – спросила Александра. – Отпустить, чтобы они снова потом наших убивали? Или как? Да они вон у нас в соро… – тут она запнулась и резко помотала головой. – Нельзя их отпускать. А с собой тащить да еще кормить… Ну вот и…

И, показывая, что разговор окончен, девушка отвернулась. «Действительно, что тут такого? – думала она. – Взрослый же человек, а рассуждает как-то странно…»

Пулеметы тем временем смолкли, и в вагон вошел Львов: спокойный, уверенный, надежный. Поздоровался с Проходцевым, затем оглядел Александру в новой шляпке и картинно закатил глаза:

– Хотя именно про вас, Сашенька, поэт сказал: «Во всех ты, душенька, нарядах хороша»[68], но сейчас вы просто ослепительны!

Та улыбнулась кокетливо, и между ними завязался легкий, ни к чему не обязывающий разговор.

Доктор смотрел на них и никак не мог понять: снится это ему, или на самом деле человек, только что хладнокровно убивший тысячу человек, может спокойно флиртовать с девчонкой, а та, зная об этом, также спокойно принимает его ухаживания…

– Ужасный век, ужасные сердца![69] – прошептал он…


К линии фронта решили не подползать, а прорываться с боем, хоть и в утренних сумерках.

По данным разведки и показаниям пленных, линия фронта проходила между станциями Молодечно и Красная, и сейчас поезда почти крались, делая не больше десяти километров в час, тревожно осматривая пространство вокруг через прицелы.

Замеченную вдалеке воинскую часть проскочили мимо, как и полевой госпиталь в районе Лебедево.

Первой значительной стычкой на этом этапе стало уничтожение драгунского разъезда в составе неполного эскадрона, который в три десятка пулемётов просто смели с дороги.

Батарея полевых пушек, развёрнутая в сторону русских позиций, стоявшая в полукилометре от дороги, почти вся досталась артиллеристам и автоматической пушке, перемешавшим восемь орудий и расчёты в сплошное месиво так, что подскочившим казакам было уже нечего брать.

Они уже возвращались, когда между поездами и батареей вклинилась спешащая куда-то колонна из трёх броневиков. Приземистые кургузые машины сначала развернули стволы в сторону казаков, но по ним в упор ударили пушки с платформ, вздыбив фонтаны земли рядом с автомобилями и повредив один из них. Артиллеристы быстро поправили прицел, и развернувшиеся в сторону поезда пулемёты успели дать лишь короткую очередь, когда снаряд, выпущенный со ста пятидесяти метров, разнёс чудо германской инженерной мысли в клочья. Последний оставшийся броневик попытался развернуться на дороге, когда его одновременно нащупали очереди пулемётов и автоматическая пушка, превратив машину в кучу дымящегося железа.

– Спасибо, Господи… – вовсе не религиозный Анненков оторвался от стереотрубы, размашисто перекрестился и посмотрел на стоявшего рядом казака. – Хорунжий, сигнал на поезда – «красный». И повторите сигнальной ракетой.

Плотный чёрный дым вырвался из трубы паровозов, и бронепоезда начали набирать ход. Теперь таиться уже не было никакой нужды, и требовалось проскочить линию фронта как можно быстрее. Казаки заняли заранее оговорённое место сзади второго состава и тоже прибавили ходу.

Солнце поднялось достаточно, чтобы осветить косыми лучами вторую линию окопов, куда забегали едва одетые солдаты кайзера. Десятки пулемётов прошлись по серым фигуркам, буквально вспенивая территорию фонтанами земли, крови и рикошетами от пулемётных щитов, разнося укрепления и выкашивая немецкую оборону в полукилометровой полосе вдоль железной дороги.

Спешно развёрнутые немцами пулемёты первой линии окопов лишь бессильно чиркнули по блиндированным бокам, серьёзно зацепив только пару роскошных вагонов из бывшего генеральского состава, но людей там не было, так что обошлось разбитыми стёклами да попорченным сервизом прекрасного мейсенского фарфора.

А пушки и пулемёты бронепоезда били вдоль окопов, словно заведённые, и лишь когда в воздух взвилась зелёная ракета, выстрелы стихли. Справа и слева от железной дороги шла полоса изъеденной воронками земли, и вот уже показались окопы, где, обалдев от прорыва бронепоезда под трёхцветным, бело-сине-красным флагом без страха в рост стояли русские солдаты.


Остановились только на станции Радошковичи, где потребовалась дозаправка водой. И сразу же поезда отогнали на боковые пути, освобождая главный ход. Из поездов стали выходить солдаты, а казаки, державшиеся впритирку к составу, затеяли что-то кашеварить. Анненков и Львов тоже вышли из вагона, и, блаженно потянувшись, есаул подмигнул товарищу:

– Ну, вырвались. Что теперь будет, интересно?

– Что будет, что будет… – Львов хохотнул. – Будет море бумаги и отчётов. И трофеи сдать и вообще…

– Хорошо бы нас в одной части оставили, – кивнул Анненков. – А то, боюсь, разбросают.

– Ничего, тут скоро такое начнётся, соберёмся сразу… – Львов стряхнул пепел с папиросы и прислушался. – Никак наш уважаемый док с кем-то воюет?

Анненков тоже прислушался, и через людской гул явственно различил чуть визгливый голос начальника госпиталя.

– Пойдем-ка, глянем… – Анненков выбросил недокуренную сигарету и пошёл широким шагом вдоль состава к зданию станции, а следом сразу же подхватились казаки.

Когда они вошли в центральный павильон, скандал уже перешёл в стадию взаимных угроз. Доктор, стоя перед толстеньким и невысоким мужчиной в пехотном мундире, тряс кулачком и что-то говорил неразборчивое.

Когда Анненков вник в существо вопроса, то одним жестом заставил доктора замолчать и посмотрел на поручика.

– Скажите, господин комендант, нас вы не пропускаете, потому что нет сопроводительных документов. Это мне понятно. Всё же бронепоезд – это серьёзно, и его движение нужно согласовать. Но вот чем провинился полевой госпиталь, я, хоть убейте, понять не могу. Вы понимаете, что там полно раненых, и смерть каждого на этой станции будет на нашей совести?

– А вы, господин есаул, меня совестью не пугайте! – отрезал комендант ледяным тоном. – Я на этой станции и поставлен для того, чтобы не пропускать всяких, не поставленных в график. И мне, уж извините, всё едино: госпиталь, бронепоезд или курьерский. Сказано – не поедет, значит, будет стоять вплоть до особого распоряжения!

В ответ стоявший молча Львов правой рукой выдернул из колодки маузер, упер его в лоб коменданта и демонстративно взвел курок. Одновременно он достал левой рукой часы на длинной цепочке и щелкнул крышкой:

– Если через пять минут состав не отправится к Минску, то через пять минут одну секунду на этой станции будет новый комендант.

– Патруль! – тонко завизжал поручик, не смея, однако, даже на миллиметр двигать головой.

Три солдата и прапорщик, видимо, были совсем рядом, так как вбежали в зал буквально через пару секунд, но остановились, смотря в дула двух пулемётов Мадсена, которые таскали с собой казаки охранного взвода. Дружно клацнули затворы винтовок, и Анненков-Рябинин с удивлением и удовлетворением отметил, что подпоручик Зорич, как всегда бледный, тем не менее, решительно навел на прапорщика свой трофейный парабеллум.

– Связать, держать под охраной, – негромко бросил есаул, не сводя взгляда с побледневшего и съёжившегося поручика, а Львов добавил:

– А время идет, господин поручик, время идет…

…Начальник госпиталя, бежавший к разводившему пары составу, от которого с бешеной скоростью отцепили все вагоны, кроме медицинских, и с такой же скоростью поменяли паровозную команду, размышлял о том, что, возможно, штабс-капитан Львов и есаул Анненков не так уж и не правы, применяя столь жестокие методы на этой войне. Ведь если бы не жёсткая, даже жестокая позиция Львова, многие раненые могли бы просто умереть на этой станции, не дождавшись нормальной операционной…


Этот выезд к командующему Западным фронтом Эверту Николай II считал просто необходимым. Германская конница отброшена к озеру Нарочь, фронт стабилизируется, а самое главное – в Могилев начали поступать странные известия о вспыхивающей то в одной, то в другой неприятельской части панике. Вроде бы беспричинной, но разведка, хотя и не может сказать ничего определенного, утверждает, что это – неспроста. Императору очень хотелось, чтобы разведчики не ошиблись: после долгого отступления дух войск упал, и нужна, очень нужна какая-нибудь успешная операция – пусть хоть и небольшая, но обязательно успешная! И паникующий противник – самая удобная мишень для удара…

Императорский поезд прибыл в Минск с опозданием – поздно вечером. Встреча прошла скомканно: караул, отстоявший под мелким противным дождем несколько часов, производил своими мрачными лицами гнетущее впечатление, оркестр гнал встречный марш в ускоренном темпе, Эверт хмурился, и только извечно холеные красавцы-адъютанты несколько скрашивали происходящее. Император Николай II расстроился настолько, что даже практически отказался от ужина. Так, пожевал рябчика, съел немного телячьего бульона с пашотом и даже от любимых груш на десерт отказался. Спать лег, пребывая в отвратительном настроении, и не стал, как делал обычно, писать любимой жене, рассудив, что в таком состоянии напишет что-нибудь эдакое, от чего Аликс будет переживать и волноваться…

Сон несколько развеял дурное расположение духа, и за завтраком Николай с удовольствием съел свой любимый свежевыпеченный калач, обильно прослоив его чухонским маслом. Горячий чай и пара папирос окончательно успокоили императора. Ему почему-то показалось, что сегодня случится именно та радость, которую предрекал ему старец Григорий. Ведь он точно сказал еще в начале лета, что до конца года его посетит нечаянная, нежданная радость. А вот какая – не сказал…

С ожиданием этой радости он вошел в штаб фронта. Эверт доложил о состоянии дел, о том, что германские войска оставили Поставы и вот-вот будут взяты Дуки. Командующий фронтом показал императору на карте, где именно находятся эти самые Поставы и эти самые Дуки, и сообщил о частях, продолжающих наступление.

Затем начались пространные рассуждения о «снарядном голоде, о слабой подготовке пополнений и нехватке всего, что потребно для наступления». От этого Николай заскучал так сильно, что с огромным трудом подавил зевок. Как же любят его генералы бесконечно жаловаться на трудности. Можно подумать, что они в траншеях сидят, мерзнут и кормят вшей… бр-р-р-р, какая мерзость! А ведь солдатики не жалуются, его солдатики держатся, а когда надо – умирают за Веру, Царя и Отечество. Вот с них бы брать пример этим генералам… А они все время жалуются. Все время, все время, все вре…

– Ваше величество, вам дурно?

Боже, он, оказывается, задремал! Николай встал, прошелся вдоль висящей на стене карты, улыбнулся смешному названию «Михалишки» и даже произнес его вслух, пробуя слово на вкус. Личный адъютант императора генерал Алексеев тут же предложил вести наступление именно на Михалишки, император благосклонно кивнул. Почему бы и нет? Может, именно наступление на эти Богом забытые Михалишки и будет той самой радостью? Или…

– Ваше величество, не прикажете ли подавать второй завтрак?

Он снова благосклонно кивнул. Действительно, есть уже хочется, и надо покушать поплотнее. Еще ведь нужно будет посетить войска…

Второй завтрак по заведенному раз и навсегда порядку был подан ровно в час дня. Николай с удовольствием отведал и осетрины, и зернистой икры, и отварной телятины, воздал должное жареной ветчине, любимым сосискам, залитым пикантным соусом, а также съел небольшую порцию драгомировской[70] каши. Флигель-адъютант Мордвинов льстиво заметил, что каша – прямо из солдатского котла. Этот намек на то, что император питается так же, как и его солдаты, Николаю понравился, и он пожелал сфотографироваться с миской каши в руках. Офицеры бросились искать фотографа, когда вдруг в комнату вбежал начальник связи. Он размахивал каким-то листом, задыхался и выглядел так, словно был близок к помешательству.

– Должно быть, ему сообщили, что он – в тягости, – пошутил генерал-адъютант Татищев[71], намекая на приятно округлую фигуру связиста.

– А это, вероятно, рецепт, – засмеялся Николай, указывая на бумагу.

Все дружно подхватили смех, но тут связист все же опомнился, вытянулся во фрунт и доложил:

– Ваше императорское величество! Только что получена телеграмма от командующего второй армией генерала Смирнова[72]! На его участке из германских тылов прорвались наши войска, численностью до бригады! Вместе с ними вышел какой-то бронепоезд! Командовал этими войсками есаул Анненков! Они больше месяца совершали рейд по тылам противника и нанесли ему ряд поражений!

«Вот и она – радость, – разочарованно подумал Николай. – Хотя, конечно, неплохо, что этот есаул вывел столько войск, да еще и бронепоезд у немцев захватил. Нужно наградить и его, и прочих отличившихся. И, наверное, нужно сделать это лично…»

– Но самое поразительное, ваше величество… – полненький подполковник снова задохнулся, – эти войска доставили множество трофеев и троих пленников!

– Только троих? – удивленно спросил Эверт. – И об этом стоило сообщать отдельно?

«Да уж, три тысячи были бы намного лучше», – усмехнулся император про себя.

– Но зато, каких пленников! – отдышался начальник связи. – Это генералы Гинденбург, Людендорф и Эйхгорн!

Вот тут и штаб, и свита словно бы взорвались гулом, вопросами и восторгами. Татищев наклонился к монаршьему уху и негромко произнес:

– Вот, государь, и причина паники у германцев.

Уничтожены штабы армии и фронта…

«Ай да старец, ай да пророчец! – восхитился Николай. – Не обманул. Радость, да еще какая!»

А вслух приказал:

– Я хочу видеть и героев, и их пленников! – Ему стало вдруг удивительно легко и уверенно, и он продолжил: – Немедленно! Мы немедленно едем к ним! Автомобиль мне!

Штабные и свитские опешили. Вот уж чего России точно не нужно, так императора, попавшего в плен!

– Ваше императорское величество – откашлялся Эверт. – А не лучше ли дождаться их здесь. Смирнову мы сейчас же прикажем организовать их отправку в Минск, и уже к утру они будут здесь…

– Ну что же, к утру – так к утру, – легко согласился Николай. – Тогда прикажите пока подать шампанского!


На станции Радошковичи начиналось настоящее светопреставление. Генерал Смирнов, получивший приказ от Эверта подготовить и направить вышедших из окружения героев в Минск на встречу с государем императором, велел своим подчиненным проверить: готовы ли герои к такому торжественному моменту? Может, у кого-то ремень потерся или гимнастерка как-то криво подшита? А то ведь, не дай боже, у кого-нибудь из особо нерадивых нижних чинов сапоги порыжели?! И в таком виде – к императору?!! К самодержцу?!! Нет, сие решительно недопустимо! Плохое обмундирование заменить, и немедля, а еще – доставить две или три бочки ваксы, смотря по потребности…

Ответ, полученный Смирновым, произвел на Владимира Васильевича действие, сравнимое по эффекту с разрывом восьмидюймовой бомбы: все вышедшие из окружения одеты в германские мундиры! ВСЕ!!! Включая офицеров! Единственное, что отличает окруженцев от немцев, – российские погоны и кокарды.

– Как они дошли до такого?! – едва смог выдавить из себя Смирнов, пытаясь представить себе, ЧТО скажут император и командующий фронтом, когда увидят ЭТО? – Немедленно переобмундировать всех!

Интенданты схватились за головы. Положим, на складах еще кое-как можно отыскать две-три тысячи комплектов обмундирования, но мундиры нужны разные! РАЗНЫЕ!!! Где прикажете сыскать почти тысячу казачьих мундиров, да еще сибирских казаков?! Или без малого сотню гренадерских, если в армии нет ни одного гренадерского полка?!

Задача не решалась своими силами, и, проклиная все и вся, Смирнов попросил помощи у командующего фронтом. К его бесконечному удивлению, генерал Эверт отозвался на просьбу подчиненного и поставил задачу отыскать недостающее на складах фронта. Отысканное следовало немедля отправить на станцию Радошковичи любым возможным способом: хоть поездом, хоть на телегах и фурах, хоть сами несите!

И вот в восьмом часу вечера на Радошкевичи обрушилась лавина всего, что только можно было себе вообразить. Офицерам выдавали новенькие английские френчи из тонкого сукна, новые, пахнущие лаком хромачи, парадные фуражки, сияющие разноцветными околышами. Нижним чинам доставались новенькие гимнастерки, свежие, ненадеванные шинели, разящие дегтем и свежей юфтью сапоги. Казакам привезли форменные кители, пики, на замену уланских немецких, портупейные перевязи и еще много, много чего, что в обычной фронтовой жизни почти и не встретишь…

Вся эта свистопляска продолжалась глубоко за полночь, когда наконец последний солдат одернул новенькую гимнастерку и доложил: «Так что, готов, ваше благородие!» И лишь после этого на станцию Радошкевичи опустился долгожданный покой.

Покой продолжался минут десять-пятнадцать, когда вдруг все снова зашумели, задвигались, а над станцией полетели команды: «По вагонам! Вторая рота, становись! На погрузку, колонной, марш!» Запыхтели, засвистели паровозы, солидно ухнул и лязгнул бронепоезд, стукнули вагоны, и эшелоны двинулись, набирая ход, в сторону Минска…


В ту ночь Николай II спал плохо. От возбуждения он просто никак не мог заставить себя заснуть, то и дело вскакивал и беспрестанно курил. Радость. Нет, не радость, а настоящий восторг – вот, что напророчил ему старец Григорий. Но как, откуда Распутин мог знать о чем-то подобном? Что же это? Действительно, ему открывается будущее?

Мысли скакали, точно лягушки в весенний день. Только что император думал о Распутине, а вот уже сидит у стола, пытаясь решить: чем же ему наградить этого героического есаула? И как держать себя с пленённым Гинденбургом? Покровительственно похлопать его по плечу и напомнить о поражении второй армии Самсонова? Или наоборот: подчеркнуто сухо, корректно показать, что это – естественный финал, который ждет в России любого вражеского генерала? Но как мог старец Григорий узнать об этом?

Вопросы роились, путались и переплетались. Внезапно из всей этой мешанины всплыла история капитана-лейтенанта Белли, взявшего Неаполь со ста двадцатью моряками десанта. Когда император Павел I узнал о взятии Неаполя, он поначалу отказывался поверить в такое чудо, а затем воскликнул:

– Белли думал удивить меня и Европу, так и я его удивлю!

Император пожаловал капитан-лейтенанту орден Анны 1-й степени, по статуту положенный особам не ниже полного адмиральского чина. Это был поступок, это был жест… А вот и решение: надо тоже наградить этого есаула первой степенью Анны. Хотя… это как-то мало: Неаполь – это не похищение командующего вражеским фронтом. Нет, надо что-то большее…

Николай заснул лишь к трем часам ночи, но заснул успокоенный: он придумал, чем и как он наградит героя есаула. Заодно надо и генералам нос утереть, а то распустились, обросли жиром за мирное время. И все, от первого до последнего момента нужно будет зафотографировать, а может быть, даже синематографическую ленту отснять…

Император проснулся в восемь часов утра и сразу же спросил: прибыли ли герои? Узнав, что поезда должны прибыть на вокзал в течение получаса, Николай II не выдержал и, словно мальчишка, заторопил свиту. Без завтрака, лишь выпив стакан сладкого чая, монарх выскочил из временной штаб-квартиры и велел гнать автомобиль на вокзал. Ему не терпелось…


9

От 14 сентября

Немецкие атаки в районе города Экау были отбиты огнём. Артиллерия противника продолжает развивать свой огонь в различных пунктах Рижского района. Огнём нашей артиллерии неоднократно прогонялись аэропланы противника в районе Шлока и прекращались его саперные работы.

На многих местах Двинского района бои разгораются с прежней силой. Многочисленные атаки немцев на Новоалександровском направлении отбиты. Огневой бой достиг высокого напряжения.

Стремительной атакой нашей кавалерии в пешем и конном строю на переправах через верхнюю Вилию, в район Долгинова, немецкая конница, в составе своих старых полков, была рассеяна, причём захвачены в плен 6 офицеров, 65 нижних чинов и 3 пулемёта, а больше 100 немцев изрублено. Наши потери незначительны.

В районе западнее Вилейки шел крайне упорный бой. Четыре немецкие атаки были отбиты. Новой атакой наши войска были потеснены. Бой не прекратился.

Одна из наших армий, действующих в этом районе, взяла у немцев за истекшую неделю 13 орудий, из них 5 тяжелых, 33 пулемёта, 12 зарядных ящиков и свыше 1000 здоровых германцев.

«Русское слово», 15 сентября 1915 г.
Отопление окопов

Никольская община сестер милосердия приступила к сбору пожертвований на печи для отопления окопов наступающей зимой. Модель печи была выработана доктором Е. П. Радиным. Изготовленный по модели образец печи был доставлен в действующую армию, и там печь признана удобной и желательной.

Все изготовленные печи будут направляться в действующую армию на имя главных начальников снабжения армии.

Пожертвования на печи принимаются в центральном складе общины: Неглинный пр., д.15, тел. 561-10.

«Трудовая копейка», 12 сентября 1915 г.

Анненков впервые чувствовал себя гостем. Он двинулся в Минск не привычно верхом, а на бронепоезде. «За Родину!» медленно, никуда не спеша шел малым ходом, а в командном вагоне Львов уступил есаулу свое место и теперь стоял у распахнутой бронезаслонки, куря одну папиросу за другой.

– Нервничаешь? – не столько спросил, сколько утвердил Анненков.

– Есть такое дело, – откликнулся товарищ и выбросил окурок. – Тьфу, аж во рту уже горчит…

– А чего нервничаешь? – теперь уже точно спросил есаул.

– Не знаю. Что-то мне не спокойно. Если угодно, чуйка…

– И что она тебе вещает? – заинтересовался Анненков-Рябинин.

Полковник спецназа хорошо знал, что пресловутая «чуйка» – вещь очень важная и не прислушивается к ней разве что законченный болван. Его самого эта чуйка много раз спасала от больших неприятностей. В том самом, бурном прошлом, которое пока еще не наступило. Возможно, теперь и не наступит…

– Сам не пойму… – Львов машинально вытащил из портсигара новую папиросу. – Вот неспокойно мне, и все. Ну, не могу я объяснить…

Анненков напрягся. Львов-Маркин был не из тех людей, которые станут дергаться и волноваться только от предстоящей встречи с царем-батюшкой.

Не слишком-то он его уважает, чтобы так переживать. Значит, что-то идет не так. А что?..

– Пойду-ка я пройдусь, – выдал вдруг Львов. – К любимым пушкам прогуляюсь, с ребятами потреплюсь… – и уже на самом выходе неожиданно добавил: – Скажи, жаль, что Сашка уехала, да?

И, не дожидаясь ответа, вышел, закрыв за собой железную, глухо лязгнувшую дверь…

Анненков остался один и тоже закурил. Что может случиться в штабе фронта? Диверсия? Ой, вряд ли! Диверсантов тут, кроме него, пожалуй, что и во всем свете не сыщется. Налет вражеской кавалерии? Еще менее вероятно – группа генерала Гарнье понесла такие потери, что конницы у немцев почитай что и не осталось. А что тогда? Что?..

На столе штабного вагона зазуммерил телефон. Анненков поднял трубку:

– Командир, с поста на передней платформе передают: Минск видно.

– Понял, – ответил есаул и дал отбой.

Он встал и прошелся по низкому вагону, чуть не задевая потолок головой. Поправил ордена, проверил оружие. Все хорошо. А было бы еще лучше, если бы не чуйка Львова…

Бронепоезд медленно вползал на минский вокзал, за ним теснились два эшелона с солдатами. И вдруг…

Словно громом грянула передняя трехдюймовка, и высоко в небе вспухло ватное облачко шрапнели. Но пушка не умолкала, посылая вверх снаряд за снарядом, а там пытался увернуться от разрывов неуклюжий двухмоторный биплан странных очертаний. Но вот от самолета повалил дым, и он пошел на снижение, все круче и круче забирая к земле. Пушка грохнула в последний раз, и стало видно, как от самолета с германскими крестами на крыльях и фюзеляже полетели ошметки. Грянуло «ура!», а Анненков-Рябинин лишний раз поразился тому, какая все-таки это надежная вещь – чуйка…


…Когда началась орудийная пальба, на вокзале вспыхнула паника. Свита пыталась увести Николая прочь от этого страшного места, но тот замер, словно изваяние, и лишь неотрывно смотрел в небо, где шрапнельные пули пытались нащупать аэроплан. А когда германец задымил и начал падать, император все так же каменно повернулся к генералам:

– Вот, германские аэропланы уже и сюда добираются, – произнес он без всякой интонации. – А вы ничего не предпринимаете, господа. Почему?

Эверт покраснел и принялся оправдываться, что это – одиночный аэроплан и вряд ли мог нанести большой ущерб, но самодержец остановил его движением руки:

– Нам с вами, Алексей Ермолаевич, хватило бы одной маленькой бомбы. С лихвой. А сколько у него их было, мы не знаем…

На этом его перебил грохот, раздавшийся в небе. Аэроплан исчез в облаке взрыва. Николай покачал головой:

– Сбившего – к «Георгию». И весь орудийный расчет – к «Георгию»!

И в этот момент на вокзал медленно вполз зашитый железом бронепоезд. На передней платформе все еще задирала свой хобот вверх трехдюймовка с большим щитом. А возле щита по стойке «Смирно!» стояли офицер и несколько солдат.

– Молодцы! – крикнул им Николай.

– Рады стараться! – рявкнули в унисон солдаты, и в их крике утонуло офицерское «Покорно благодарю!».

Генерал-адъютант Татищев махнул рукой, и оркестр заиграл бравурный гренадерский марш, особенно любимый Николаем II. Стальная махина встала, и от нее к императору направился стройный высокий красавец-казак. Следом за ним, четко и споро, выходили солдаты и вставали в шеренгу. С платформ спускались артиллеристы, откуда-то взялись казаки-сибирцы, увешанные оружием. Эти встали на особицу, словно маленькая свита своего командира.

Анненков подошел к императору и представился, а затем коротко доложил о рейде и его результатах. Николай слушал есаула восхищенно и блаженно улыбался при перечислении взятых с бою населенных пунктов. При упоминании Ковно он повернулся к Эверту:

– Вот, Алексей Ермолаевич, вы Ковно сдали, а Борис Владимирович его снова захватил.

Командующий фронтом ничего не сказал, лишь зло посмотрел на есаула. Понесла же его нелегкая в Ковно! Мимо не мог пройти?..

– А кто у вас аэроплан сбил? – спросил Николай, бесцеремонно прерывая доклад. – Что за молодец? Как это у него ловко вышло!

– Опыт, ваше величество, великое дело, – четко отрапортовал Анненков. И пояснил: – Штабс-капитан Львов уже сбил ранее два вражеских аппарата, а бог, как известно, троицу любит!

– Ко мне! – приказал монарх, а когда Львов подошел, обнял его за плечи. – Молодец! Герой! Артиллерист?

– Никак нет, ваше императорское величество, командовал охотничьей командой семнадцатой дивизии.

– Вдвойне молодец! В рейде, верно, разведкой управлял?

– Никак нет, – ответил вместо Львова Анненков. – Штабс-капитан являлся моим заместителем, правой рукой и начальником штаба.

Николай оглядел Львова с ног до головы и остался доволен увиденным.

– Ну, вот что, герои. Удивили вы меня. Приятно удивили и обрадовали. Ну да я вас сейчас тоже и удивлю, и обрадую…

Повинуясь знаку императора, флигель-адъютант Мордвинов подал ему драгоценную шкатулку. Николай открыл ее…

– Есаул, жалую вас кавалером ордена Андрея Первозванного, – громко провозгласил он. – Служите верно!

И с этими словами он самолично надел на обалдевшего Анненкова-Рябинина голубую ленту с косым крестом. Футляр со звездой он всунул есаулу в руки и еле дождался уставного ответа.

Свита и штаб фронта застыли почище, чем в немой сцене гоголевского «Ревизора». Оркестр без приказа вдруг заиграл гимн «Коль славен»[73]. Эверта чуть не хватил удар: у него этого ордена нет, да и, по чести сказать, не предвидится! Алексеев надулся, как мышь на крупу: какого-то есаулишку – орденом, положенным третьему классу[74]?! Да что же это творится?!

– Вот те, бабушка, и Юрьев день, – прошептал Татищев, который кавалером этого ордена был и поэтому завидовал меньше прочих. – Был есаул, да разом – в генерал-лейтенанты. Фортуна…

На фоне этого награждение Львова орденом «Святого Георгия» третьей степени прошло как-то буднично и не особенно заметно. Солдаты, все еще оравшие ура в честь командира и императора, восприняли появление на шее штабс-капитана креста белой эмали как нечто естественное и понятное. А Николай просто-таки разошелся: на всех прибывших пролился дождь наград. Все нижние чины – участники рейда – получали Георгиевский крест, все офицеры – орден «Святого Георгия» четвертой степени. Кроме того, государь объявил, что все получают следующее звание или чин, а Анненкова и Львова он своей монаршей волей произвел в генерал-лейтенанта и полковника соответственно, причем Львову досталось еще и старшинство по производству[75].

Дабы подсластить пилюлю, полученную штабом фронта и свитой, Николай II тут же наградил Эверта орденом «Владимира» первой степени с мечами, Смирнова – орденом «Святого Георгия» третьей степени, прибавив, однако, что надеется видеть побольше сбитых германских аэропланов. На всех штабных и свитских излился сверкающий водопад чинов и орденов, и, в конце концов, все решили, что есаул – пусть его! Пусть носит орден, который носят только генералы. Побольше бы таких Анненковых – чины бы быстрее шли!..


– …Ну, твое превосходительство, – Львов усмехнулся, – и как тебе наш царь-батюшка?

Оба сидели у лучшего минского портного Юсима[76] в ожидании «построения» новых парадных мундиров, в которых они должны были предстать сегодня вечером перед императором и самодержцем всероссийским на обеде в свою честь. Расчувствовавшийся Смирнов, которого государь, кроме награждения, произвел еще и в полные генералы, помог друзьям-товарищам с выбором мастера, а почувствовавший дружеское расположение к героям Татищев, ни за что ни про что получивший вожделенного «Георгия», оказался столь любезен, что послал свитского офицера предупредить портного, дабы шил как может скоро! И даже еще скорей!

И вот теперь оба сидели в ожидании, покуривая папиросы и попивая горячий чай, в который Анненков добавил немного рома.

На вопрос своего друга Анненков задумался, а потом выдал короткое, но исключительно емкое определение:

– Слабак!

Львов кивнул. В свою очередь Анненков спросил:

– А свора его как тебе?

– Свора – как свора. Чего еще от них ожидать? Эверт – в коленках слабоват, Алексеев – сволочь первостатейная, Татищев… – тут Львов на секунду задумался, – единственный из них, кто верен по-настоящему. Но ни ума, ни иных талантов Бог ему не дал…

– А с чего ты взял, что он – верный?

– А он остался с семьей Николая до самого конца. До дома Ипатьева. Хотя, в общем, понимал, что ничем хорошим эта эпопея не закончится…

Они замолчали, дымя папиросами.

– Я все тебя никак не спрошу, – лениво обронил Анненков. – Ты зенитчиком, что ли, служил? Лихо ты самолеты сшибаешь…

– Нет, – ответил Львов. – Просто эти этажерки только слепой не собьет…

– Надо как-нибудь тоже попробовать…

– Попробуй. Тебе понравится…

И в этот момент взмыленный портной вынес оба мундира. Товарищи примерили и остались очень довольны. Щедро расплатившись с Юсимом и его подмастерьями, они вышли на улицу.

– Пойдем, что ли, Саньку найдем? – спросил Львов.

– Пойдем, – согласился Анненков. – Ей приятно будет.

– Еще бы: целый генерал к ней пришел!

Анненков рассмеялся.


На обед в свою честь герои явились, притащив с собой почти весь персонал полевого госпиталя, пояснив, что, поскольку их отправили раньше, то все они несправедливо забыты. Щедрый Николай тут же наградил врачей орденами, а санитаров – медалями. Даже сестры милосердия удостоились георгиевских медалей, и, кроме того, император сообщил, что в честь беспримерно героического рейда по тылам противника будет отчеканена особая медаль. Он даже набросал примерный эскиз…

Присутствие девушек, и к тому же хорошеньких, приятно разбавило мужское общество на торжественном обеде. Ели много, но пить старались в меру. Расчувствовавшийся Николай после девятой рюмки водки как-то очень по-отечески обнял Анненкова за плечи и спросил:

– А скажи мне, Борис Владимирович, очень тяжело было?

– Нелегко, – признал Анненков. – Но, ваше императорское величество, есть два ментора, с которыми не поспоришь…

– Это какие же? – заинтересовался царь.

– Инстинкт самосохранения и долг перед Родиной. Жить очень хочется, а служить России необходимо. Вот с этими «руководителями» все и обошлось…

Николай помолчал, обдумывая услышанное. В глазах у него блеснули слезы…

– Если бы у меня была тысяча таких офицеров, как ты, – провозгласил он, – сейчас в нашем плену сидел бы не только Гинденбург, но и сам кайзер Вильгельм!

Анненков-Рябинин внимательно посмотрел на монарха. «Клиент дозрел, – понял он. – Самое время. Если сейчас дать еще выпить – забудет все, что наобещает, а сейчас…»

– Ваше императорское величество, государь. Вы можете получить и больше таких, как я, и причем даже лучших.

– Как? – удивился Николай. – Кто же этот волшебник, что даст мне тысячу или больше анненковых?

– Извольте создать особую часть, дивизию, – негромко, словно вколачивая каждое слово в мозг собеседника, сказал Анненков-Рябинин. – Только из георгиевских кавалеров. Вооружите их самым лучшим оружием, дайте особые права и бросьте нас… то есть их на штурм. Вы увидите: такая дивизия будет стоить трех, а то и пяти немецких!

Николай II на мгновения завис, потрясенный открывшейся перспективой: гвардия – это гвардия, а вот дивизия из понюхавших пороху георгиевских кавалеров – это, скажу я вам…

– Господа!

Все замерли. Смолкли голоса, музыка, только едва слышно тихое дыхание: император говорит!

– Мы приняли решение создать особую стрелковую дивизию георгиевских кавалеров! – произнес Николай на удивление четко и ясно. – Командовать этой дивизией мы поручаем генералу Анненкову, начальником штаба назначаем полковника Львова!

Подумал и добавил:

– Все участники рейда по вражеским тылам зачисляются в отдельную Георгиевскую патроната Императорской фамилии дивизию автоматически!


Газеты на следующий день вышли с кричащими заголовками, и вся Россия только и обсуждала, что блистательного Анненкова и его героев, из которых теперь государь создает нарочитую дивизию. Теперь немец-перец-колбаса на собственной шкуре узнает, каково оно – дразнить русского медведя!..


Как и предполагал Львов, основные скачки начались в день сдачи законно награбленного имущества. Предварительно оба провели беседы в подразделениях, объяснив, что нет необходимости тащить с собой всё барахло. Деть его всё равно некуда, а с учётом того, что неизвестно, когда и куда их переведут для формирования, это имущество просто придёт в негодность.

Кроме того, негласно всем участникам рейда были розданы больше ста тысяч рублей из захваченных немецких касс и различных финансовых учреждений, встреченных на пути, что положительно сказалось на желании бойцов сдать ненужное. Само собой, пулемёты, патроны для них, пистолеты и прочее носимое и не только имущество, включая автоматическую пушку Норденфельда и бронеавтомобиль «Кап…ан Гурд…», сдавать никто не собирался. Анненков, подойдя к бронемонстрику, похлопал его по стальному боку и произнес:

– «Гурд» значит – «друг», – чем поверг всех присутствовавших в состояние ступора, пока полковник Львов не посоветовал прочитать слово «гурд» задом наперед…

Прямо на железнодорожных путях начинали вырастать горы шинельного сукна, ремней, немецких винтовок, гранат и вообще всякого военного барахла. Притащили даже пушки, коммутатор и полевые радиостанции, чтобы общая масса выглядела внушительнее.

Всё это тщательно пересчитывалось, заносилось в специальные книги и увозилось на склад, после чего отрядная касса пополнилась неплохой суммой за сданные трофеи, которая тоже была роздана в отряде.

Сами Львов и Анненков, ничуть не смущаясь, затрофеили из германского штаба чуть больше ста тысяч рублей, видимо, предназначавшихся для закупки продуктов у жителей оккупированных территорий, и больше двухсот тысяч марок, которые ещё нужно было превратить в рубли.

Приказом государя-императора сводную бригаду переформировывали в дивизию и направляли под Петербург для пополнения. На момент выхода из окружения в бригаде числилось две с половиной тысячи бойцов и командиров, и требовалось ещё никак не меньше двенадцати тысяч, чтобы довести состав до дивизионного.

Но все эти проблемы мало волновали новоиспечённых кавалеров высших российских орденов.


В полевом генеральном штабе Германии царил натуральный хаос. Фалькенхайн[77] даже не мог вообразить, куда подевалось командование Восточным фронтом и весь штаб десятой армии. И как это объяснять кайзеру? И кто теперь станет руководить наступлением против русских?

Вернуть фон Притвица[78]? Ну, нет! Он уже показал, на что способен, когда в прошлом году русские чуть не заняли Восточную Пруссию. Фон Притвиц слишком нерешителен, а здесь и сейчас нужна твердая рука.

Назначить командующим Макензена[79]? Да, это можно, но только как запасной вариант. Макензен сейчас командует силами армий сразу трех государств: Рейха, Двуединой монархии и Болгарского царства. Он нужен на Сербском фронте…

Принц Рупрехт[80]? Это идеальная кандидатура! Его можно посылать хоть сейчас… хотя именно сейчас его посылать и нельзя. Его шестая армия сдерживает в Шампани две армии противника – английскую и французскую, и только его железная рука может противостоять натиску тридцати дивизий тринадцатью. Нет, принца нельзя отрывать от боев…

Фон Белов? Он командует своей восьмой армией и просто не потянет фронт. Его кузен Отто[81]? Армия «Неман» – вот его предел как командира! Фон Гальвиц? Слишком упрям и слишком придерживается старой школы, пренебрегая полевыми укреплениями. Но кто же, кто?!

Эрих фон Фалькенхайм обхватил голову руками и с ужасом понял, что заменить исчезнувших Гинденбурга, Людендорфа и Эйхгорна просто некем. На западе идут упорные бои, необходимо решать вопрос с Сербией, иначе эта заноза в подбрюшье Австрии и дальше не даст подданным Франца Иосифа нормально воевать. И назначить на должность командующего фронтом некого. Совсем некого.

– Фалькенхайн? – в трубке телефона раздался голос кайзера. – Почему я узнаю о проблемах на востоке самым последним, Фалькенхайн?

Далее последовал краткий, но весьма энергичный экскурс в физиологию генерала и всего генерального штаба, от которого Фалькенхайн покрылся испариной. Он уже понимал, что сейчас свершится непоправимое, но противостоять этому ему не под силу. Человек не может справиться с землетрясением или тайфуном. А Вильгельм II характером очень напоминал и тайфун, и землетрясение, и все прочие стихийные бедствия разом.

– Мною как главнокомандующим принято решение! – рубил кайзер. – Командовать Восточным фронтом направляется кронпринц Вильгельм!

«Боже, сделай так, чтобы это оказалось сном, – тоскливо подумал Фалькенхайн. – В задницу Сербию, в задницу англичан и французов в Шампани, пусть назначат принца Рупрехта, пусть Макензен бросает все и мчится спасать положение в России… и пусть я проснусь!»

Худшего выбора кайзер сделать не мог, разве что поручил бы командовать фронтом своей супруге.

Кронпринц Вильгельм в свои тридцать три года был человеком недалеким, не слишком грамотным, и уж конечно – не полководцем! Хотя и носил звание генерала кавалерии. На Западном фронте кронпринц, командуя пятой армией, снес весь план Шлиффена в задницу, поддавшись собственным амбициям и предприняв наступление, которого вовсе и не требовалось. Сейчас молодой генерал командовал группой армий «Кронпринц», но Фалькенхайн прекрасно знал, что на самом деле там всем заправляет начальник штаба – талантливый и грамотный фон дер Шуленбург[82].

Вспомнив о Шуленбурге, начальник полевого генерального штаба несколько воспрянул духом: Шуленбург может что-то сделать. Правда, на Западе остается дыра, но уж ее-то вполне возможно заткнуть кем-нибудь. Повысить по цепочке и…

– Начальником штаба фронта назначается генерал фон Хееринг[83]! – громогласно сообщил кайзер в телефонную трубку, и Фалькенхайну показалось, что у него остановилось сердце. Эта пара – кронпринц и Хееринг – стоили друг друга.

«Старый дурак и молодой дурак! – беззвучно шевелил губами генерал. – Боже! Разбуди меня!»

– Командовать же десятой армией мы поручаем генералу фон Шуберту[84]! – закончил кайзер и бодро добавил: – Приказы о назначениях уже подписаны и высланы в войска! Вы слышите меня, Фалькенхайн? Вы хорошо меня слышите?

Впервые за все его военную карьеру у генерала Фалькенхайна появилось острое желание застрелиться. Можно стерпеть никчемного командующего фронтом. Во всяком случае, кронпринц – не клинический идиот! Можно пережить и назначение Хееринга, в конце концов, он грамотный и знающий генерал, хотя и не блещет талантами ни стратега, ни тактика. Но пережить назначение на должность командарма десять – главной ударной силы на востоке! – Шуберта, который за всю войну не одержал на полях сражений не то, что победы, а хотя бы ничьей, зато покрыл себя славой неутомимого бойца на поле тайной закулисной войны и усердно интриговал как против своего начальства, так и против своих же собственных подчиненных – это уже перебор!

– Ваше величество… – пискнул Фалькенхайн. – В-ваше в-величество…

– И не благодарите нас, Фалькенхайн. Если вы не делаете свою работу – кто-то должен сделать ее за вас! К вечернему совещанию жду новых исправленных планов наступления на востоке. До вечера!

– До вечера, мой кайзер… – выдохнул Фалькенхайн, но кайзер уже дал отбой…


Прибытие нового командующего фронтом вместе с другими кандидатами на занятие вакантных должностей в штабах фронта и десятой армии резко осложнило обстановку на Восточном фронте. Кронпринц, считая, что русские армии ослаблены предыдущими операциями, измотаны обороной и отходом, решил добить противника одним мощным ударом. Фон Хееринг горячо поддержал своего шефа, и они вместе быстро набросали план грандиозного наступления, имевшего своей целью взятие Минска, Смоленска и выход чуть ли не к самой Москве.

План был хорош. Можно даже сказать – великолепен. После дальнейшей проработки, разработки и уточнения он включал в себя точную временную таблицу – кто, когда и где должен оказаться с тем, чтобы активно помогать своим соседям. Рассчитан и утвержден расход снарядов, патронов, перевязочного материала, кофе, хлеба, картофеля, фуража, сала и мяса, заказано точно вычисленное количество вагонов и локомотивов, в том числе – и для пленных; выделены строительные материалы для создания полевых укреплений в местах возможных контратак противника.

Одним словом – прекрасный план стратегического наступления фронта. К сожалению, как и любой другой план, он не был лишен некоторых недостатков. Мелочи, если подумать. План кронпринца и фон Хееринга основывался на скудных и недостаточных разведданных, требовал такого количества боеприпасов, которого на Восточном фронте не имелось, не учитывал эшелонированной обороны противника и вообще не рассматривал возможного противодействия русских войск, которым отводилась роль каких-то жертвенных баранов.

Но приказ есть приказ, и 31 октября германские армии перешли в наступление, которое уже на следующий день обернулось катастрофой. Оказалось, русские сами готовились перейти в наступление.

Кронпринц Вильгельм рвал и метал, орал на подчиненных, фон Хееринг отдавал приказы, один чуднее другого, а фон Шуберт умудрился потерять за три дня почти двенадцать тысяч убитыми, ранеными и пленными, к тому же над ополовиненным тридцать девятым резервным корпусом нависла реальная угроза окружения.

На фронте началась полная неразбериха. Восьмая армия попыталась помочь десятой, но русские наступали и на ее фронте. Девятая армия, вынужденная приказами штаба передать один из корпусов попавшему в переплет фон Шуберту, попятилась под ударами русских, оголила фланг четвертой австрийской армии, и тем стало совсем худо.

Пользуясь бестолковым управлением германской армии, русские войска прорвали фронт в трёх местах и устремились вперёд. Австрия была обречена, так как подкрепления из Рейха просто физически не успевали, а прибалтийский фронт был вот-вот готов обвалиться. Словно вымещая обиду за все поражения русского оружия, солдаты рвались вперёд, сметая полки и дивизии, и над Германией уже вполне явственно замаячила перспектива поражения в войне.

Накануне нового, 1916, года русские вступали в освобожденную Варшаву. Но на этом русская армия остановилась.

Стремительно заканчивались боеприпасы, не хватало обмундирования, винтовок, пулеметов, самолетов, грузовиков, один словом – всего! Только подлость и глупость имелись, как обычно, в избытке. Генерал Алексеев, мечтая о воинской славе, сумел-таки подсидеть осторожного, но, в общем, толкового Эверта и дорвался до командования Западным фронтом. И тут же запорол прекрасно спланированное и согласованное наступление Северного и Западного фронтов. Русский натиск застопорился, и казалось, что русские выдохлись.


10

НА АВСТРО-ГЕРМАНСКОМ ФРОНТЕ

От штаба Верховного главнокомандующего

На фронте Варшавского района в нескольких местах вчера отмечено удачное действие нашей артиллерии.

В районе юго-восточнее Плоцка вечером 15 ноября противник повёл наступление на деревню Радзаново. К половине вчерашнего дня оно было остановлено и более не возобновлялось.

15-го же ноября, вечером, на левом берегу реки Нарев одной из наших частей было атаковано расположение противника западнее деревни Дренжево.

После штыкового боя большая часть германцев была переколота. Три офицера и 85 нижних чинов германцев взяты в плен. Наши потери, вследствие стремительности действия, были ничтожны – 4 убитых и 10 раненых.

На фронте от Рижского залива до румынской границы вчерашний день прошёл спокойно.

Женщины-приказчики в городских лавках

Ввиду недостатка в торговых служащих-мужчинах, городское управление стало замещать в своих лавках должности приказчиков женщинами, что и имеет место, например, в Охтенском городском лабазе (по Среднеохтенскому проспекту), где половина приказчиков состоит теперь из женского персонала. Против такой замены ничего не имеют и покупатели, так как женщины мягче относятся к публике и не говорят ей общепринятых в настоящее время дерзостей.

«Петроградский листок», 18 ноября 1915 г.

По официальным данным, охрана Швейцарией неприкосновенности ее границ за истекшее время настоящей войны обошлась этой маленькой нейтральной республике в 250 млн. франков.

* * *

Английское правительственное бюро изобретений получило предложения от 8000 изобретателей, из которых многие сделали по нескольку предложений. Лишь весьма незначительная часть предложенных изобретений оказалась, по мнению бюро, пригодной для использования.

* * *

Префект парижской полиции предписал, чтобы прейскуранты на съестные продукты были вывешены на видных местах в магазинах, торгующих ими оптом или в розницу. Еженедельно цены на эти продукты будут устанавливаться представителями розничных и оптовых торговцев.

«Раннее Утро», Москва, 19 ноября 1915 г.

По прибытии к месту дислокации в Тосно Анненков, Львов и остальные офицеры бригады, что должна была скоро превратиться в дивизию, развили бурную деятельность. И тут же столкнулись с проблемами в виде чиновничества и начальства…

– …Борь, съезди, разберись с этой сволочью! – бухнул с порога кабинета Львов. – А то я там устрою…

Анненков поднял на друга красные от недосыпа глаза и ответил:

– Не поеду: у меня и без того дел хватает. Ты – начальник штаба, вот сам и разбирайся…

– Тогда готовь операцию по освобождению меня из тюрьмы! – припечатал ладонью по столу полковник. – Не уверен, что мне дадут Сибирь, а не вышак, если я пристрелю пару ворюг в генеральских погонах…

Анненков помотал головой, прогоняя сон, и посмотрел на Глеба внимательно. Он мгновенно оценил рассаженные костяшки на руках, да и таких мутных от бешенства глаз он не видел уже давно…

– Выкладывай, – коротко приказал он.

Из рассказа Львова выяснилось, что, так как в дивизии еще не назначили кассира, он поехал сам получить деньги на жалованье по всей дивизии и на приварок для нижних чинов. Ему ответили, что денег нет. Львов сунул в нос телефонограмму. Ему ответили, что ошиблись. Он пошел к начальству. Начальство развело руками. Львов снова извлек на свет божий телефонограмму. Начальство извинилось: бывает. Плюнув на все, Львов пошел к генералу. Генерал приятно улыбался, клялся разобраться и наказать, но денег не давал и даже отказывался назвать сроки, когда они точно будут. Львов уже собирался вернуться не солоно хлебавши, когда к нему в коридоре подлетел какой-то невнятный интендант и шепнул: скажите, что возьмете восемь десятых от суммы. Деньги отыскать можно, главное, чтобы всем хорошо жилось…

Львов поинтересовался, от чьего жалованья надо «отъесть» эти самые двадцать процентов, чтобы нашлись деньги? Ему ответили, что это – уже внутреннее дело дивизии. Полковник пошел заново и сказал так, как советовал интендант. Деньги нашлись. Дальше он помнил плохо. Вроде бы летели по кабинету чьи-то выбитые зубы, вроде бы чья-то кровь мазалась по столешнице и кто-то орал дурноматом, зажав то место, которым размножаются ворюги-снабженцы, потому что именно туда угодил подкованный каблук сапога…

Сообразив, что такого погрома ему не простят, Львов кинулся в дивизию, четко понимая: оттуда как с Дона – выдачи нет. И вот он теперь здесь…

– Понятно, – сообщил Анненков и велел собрать сотню казаков. – Жди, – бросил он Львову. – Я поехал беспорядки поощрять…

Появление Анненкова армейское казначейство встретило с восторгом. На его подчиненного полковника Львова тут же посыпались жалобы, претензии и обвинения. Присутствовавшие при этом жандармы молчали: казнокрадство было известным бичом Российской империи, но полковник и в самом деле перегнул палку. Мыслимое ли дело: три сломанные челюсти, один пробитый череп и бог знает сколько переломанных рук и ребер – врачи еще не закончили. И в довершении всего – мошонка, отбитая настолько, что доктор, покачав головой, сообщил, что не знает, удастся ли ее сохранить…

Анненков слушал, напустив на себя покаянный вид, кивал и обещал разобраться. Осмелевшие казначеи увеличили поток жалоб, расписывая разбитые часы, сломанные чернильные приборы, разорванные ведомости и отчеты. Анненков дослушал все жалобы, а потом положил руку на эфес шашки.

– Ну, так… – он вдруг резко и оглушительно свистнул.

Коридоры наполнились шумом и топотом сапог. В казначейство влетели казаки.

– А что это? – поинтересовался слегка побледневший жандармский ротмистр. – Казаки зачем?

– Я же обещал разобраться, – успокаивающе улыбнулся Анненков, но от его улыбки мог успокоиться разве что слепец. Или покойник… – Вот и разберусь… – и уже обращаясь к казакам: – Жандармов не трогать!

Казаки разлетелись по казначейству, выдергивая из-за столов всех, кого только находили и тащили во двор. Во дворе каждого вытащенного, под угрозой нагаек и шашек, заставляли лично съесть все свои доносы и жалобы. Экзекуция дополнялась тем, что пока жертва давилась бумагами, остальные служащие казначейства нараспев, точно дьяконы в церкви, заунывно повторяли библейские тексты: «Не укради!», «Не возжелай достояния ближнего своего!», «Если глаз твой соблазняет тебя – вырви его вон!».

Во время этого театрализованного представления Анненков очень спокойно, но достаточно громко, чтобы слышали казначейские, изложил жандармскому ротмистру, что налицо попытка диверсии против армии – воровать деньги казначейских явно надоумили германские шпионы. И он готов это доказать: достаточно полковнику Львову, мастеру разведки, тщательно допросить служащих военного казначейства, как…

Что «как», ротмистр не дослушал, сломавшись от душившего его смеха. Отдышавшись, он заверил грозного генерала, что предпримет самое серьезное расследование данного прискорбного случая, раскрытого исключительно благодаря решительным действиям георгиевского кавалера полковника Львова, его непосредственного начальника генерала Анненкова и его сослуживцев – казаков из отдельной штурмовой Георгиевской патроната Императорской фамилии дивизии…

Отправив казаков с полученными деньгами в расположение, Анненков ринулся к генералу Татищеву. Илья Леонидович благоволил Анненкову и где-то даже сожалел, что ему не придется воевать в такой великолепной дивизии, как штурмовая Георгиевская. С Борисом Владимировичем у них завязались вполне приятельские отношения, и, когда Анненков рассказал Татищеву обо всем происшедшем, тот долго смеялся, а потом побежал в свою очередь первым поведать об этом казусе императору Николаю.

Император характер имел легкий и посмеяться любил. Поэтому, когда Татищев, не любивший казнокрадов, благо немалое состояние позволяло не красть самому, в лицах описывал Николаю II все случившееся в военном казначействе, тот смеялся как ребенок. Он снова и снова заставлял адъютанта повторять особо понравившиеся моменты, и Татищев с удовольствием пересказывал, добавляя все новые и новые подробности.

Первые жалобщики пришли к царю как раз в тот момент, когда он посвящал в события сегодняшнего дня жену и старшую дочь, опуская, разумеется, некоторые нескромные подробности.

– …И вот, дорогая Аликс, догоняют его казачки, хватают и ласково так говорят: «Горячих бы тебе, как вору, и положено, прописать, да нельзя – чин у тебя. Ну, значится, выпишем холодных». И, представьте себе: сдирают с него брюки и голым… хм-м… сажают этим самым прямо в натуральном виде в ледяную лужу.

Императрица и Ольга заразительно рассмеялись, и Николай вторил им радостным смехом. В такой ситуации любая жалоба могла лишь ухудшить и без того печальное положение жалобщика, так что все осталось почти без последствий, если не считать того, что на следующий день полковника Львова вызвали во дворец. Император с супругой попросили его продемонстрировать свою силу, и полковник на глазах монаршей четы и старшей цесаревны сломал чугунную кочергу. Императрица восхищенно ахала, Николай пригласил Львова принять участие в охоте на медведя, а цесаревна зазвала на чай, попросила считать себя ее другом и заходить попросту, без церемоний. Лишь перед самым уходом император, подойдя чуть ли не вплотную, негромким, каким-то задушевным тоном порекомендовал обласканному полковнику на будущее быть аккуратнее и соизмерять свою силу и прочность казначейских челюстей…


…По территории Обуховского завода шагал широкоплечий полковник в новеньком с иголочки черном кителе с окантованными георгиевским кантом погонами согласно приказу императора «О введении в частях Отдельной штурмовой Георгиевской под патронатом Императорской фамилии смешанной дивизии особой формы парадной, повседневной и полевой одежды». Этого крепыша с глубокими шрамами на лице узнавали: он бывал здесь часто. И каждый раз – с каким-то новым требованием, подкрепленным бумагой с требованием: «выдать подателю сего» – и далее по списку, скрепленной простенькой подписью: «Николай». На заводе уже предоставили Георгиевской дивизии броневые листы, какие-то странные лафеты к пулеметам, а в конце концов – и самые пулеметы, только почему-то без кожухов водяного охлаждения, а с другими, похожими на кожуха пулеметов Мадсена. А теперь полковник Львов пришел требовать чего-то нового, хорошо хоть, что немного обычно просит…

– …Потому-то армия есть зло самое главное! – услышал Львов негромко, но весьма эмоционально произнесенные слова.

Он с интересом повернулся и увидел группу рабочих, куривших возле высоченной кучи угля. «Та-а-ак, это я, кажись, удачно зашел», – подумал Львов-Маркин и направился к беседовавшим. Подошел поближе, достал из кармана серебряный портсигар с накладной монограммой, угостил собравшихся дорогим табаком.

– Позвольте и мне в вашу мудрую беседу вмешаться? – спросил он, закуривая. – Кто-то полагает, что армия есть зло. Идея понятна: не будет армий, не будет и войн. Но вот как сделать так, чтобы все армии исчезли в один момент у всех разом? Иначе выйдет как-то не слишком хорошо: у нас армии уже нет, а у соседа – есть. И что он с нами сделает?

Рабочие замялись. Полковник говорил вроде разумные вещи, да и многим тут он был знаком: не брезговал советоваться с рабочими, а иногда даже сам вставал к станку. Но все же он – власть.

– Могу поклясться офицерской честью, что о нашем разговоре я не стану сообщать ни заводскому начальству, ни – тем более! – полиции или жандармам. Просто мне хочется понять: это вот – прекрасные мечты, или есть какая-то программа действий?

Один из рабочих вдруг поднялся:

– Знаете что, Глеб Константинович, зла нам от вас никогда никакого не случалось. Только добро: давеча вы ж нам из своего кармана деньги платили. Хоть и по трешнице, а больше мы такого ни от кого не видали. И ведь не в первый раз уже, – он замялся. – А только, простите уж, нет вам веры…

– Почему? – изумился Львов. – Я кого-то обманул, или вы знаете таких людей? Ну, вот вы, – он ткнул пальцем в грудь рабочего постарше, – вы, Бушмакин, слышали, чтобы меня хоть раз на враках поймали?

Простое словца «враки» как-то разрядило напряженность. Мастеровые потолкались плечами, попереглядывались, а потом один из них с отчаянным видом тряхнул головой:

– А, была – не была! Иудой окажетесь – совесть вас заест, потому как есть она у вас! Слушайте, только потом не обижайтесь…

И на Львова посыпалась странная мешанина из тезисов «Манифеста коммунистической партии», работ Бакунина и Бланки, статей Ленина и Каменева. Полковник слушал и кивал, соглашаясь или не соглашаясь с услышанным, а потом вдруг предложил:

– Вот что, люд рабочий, разговор такой – не на один час. Если я после гудка вас у ворот подожду – найдете какой-никакой трактир, где посидеть да поговорить можно? Стол – с меня, – прибавил он, понимая, что рабочие не так богаты, чтобы запросто сидеть по трактирам.

– Я приду, – ответил «отчаянный», не задумываясь. – Приду, только уж вы, господин полковник, один приходите.

Львов отрицательно мотнул головой:

– Извините, но со мной пара-тройка моих бойцов будет. Им тоже послушать полезно…


– …И вот поэтому армия – насилие над человеком! – горячился Василий Авдеюшкин – тот самый «отчаянный». – Вот, к примеру: вы посылаете человека на пост, а он просто ужасно устал. И он заснет на посту, а если нет, то потом может даже заболеть. Все мы тут знаем, что после авральных работ с людьми деется, ученые ужо.

– Можно возразить? – спросил Львов. – Только, Василий, давайте сначала определимся: вы какой платформы придерживаетесь? Ну, попросту: вы – анархист? Эсер? Эсдек? И если последнее, то большевик или меньшевик?

Авдеюшкин смешался, но тут вдруг заговорил молча сидевший до того в углу человек в замасленном пиджачке:

– А зачем это вам знать, господин полковник?

– А затем, многоуважаемый незнакомец, чтобы, во-первых, понять: есть ли смысл возражать вообще, а во-вторых: правильно подобрать аргументы. Глупо ссылаться большевику на Плеханова, а эсеру – на Ленина, не так ли?

Человек в замасленном пиджаке кивнул головой, а Львов, уже с самого начала определивший, что это – не рабочий, удовлетворенно хмыкнул. Кажется, связь налаживается.

Он прихлебнул чай, раскусил румяную баранку и вопросительно посмотрел сперва на Авдеюшкина, потом – на незнакомца:

– Так как же?

– Так это… ну… прямо говоря – большевик!

– Отлично! – улыбнулся Львов. – Так вот: Энгельс дает определение свободы, приписывая его, правда, Спинозе, следующим образом: «Свобода есть осознанная необходимость»[85]. Вы можете спросить моих товарищей по оружию, если почему-то не верите мне: нужен ли часовой?

– А то! – без приглашения откликнулся Чапаев. – Без часового никак нельзя. Подкрадутся – да не то, что в штыки, в лопаты сонных-то и возьмут! Без шума. Так что часовой беспременно нужон. И коли солдатик тот, о котором ты говорил, – он ткнул пальцем в сторону Авдеюшкина, – не самоубивец и не дурачок первеющий, который соплю подобрать не может, – не станет он на посту спать. Бывает, конечно, всякое, – он нахмурился, – но так на то и унтера, и командиры, чтоб уследить.

– И в морду дать, – негромко добавил «замасленный».

– А хоть бы и в морду, – вскинулся старший унтер Семенов. – Ты сперва посмотри, каково это по закону в арестантскую роту попасть или там в холодную, на хлеб да на воду, а потом суди. По мне так пусть и в морду, пусть даже командир, – тут он зябко дернул плечами, – в морду, только не в холодную. А оставить без наказания нельзя, науки не запомнит. Вот наш командир, – Семенов посмотрел на полковника, точно на икону. – Скока его помню – не больше десяти раз морды бил, и все разы – за дело. Потому как лучше, чтобы сразу, чем неделю под арестом сидеть. Да и бил командир с умом: солдату и от врага достается, так что только так – для памяти…

– А сам? – спросил незнакомец.

– И сам бил, – уверенно ответил унтер-офицер. – И командир меня предупредил, чтобы уж коли драться, то не часто и с рассудком.

– Послушать вас, так вашему командиру армию давать надо, – деланно усмехнулся оппонент. – И будет тогда там полный пансион…

– Курорта не обещаю, – засмеялся Львов вполне искренне, – но нормальные условия жизни в армии будут. Да они и сейчас есть: многие солдаты только в армии узнают, что такое «есть досыта».

– И заодно узнают, как убивать… – съехидничал «замасленный» и добавил: – Судя по вашим спутникам, вы их хорошо обучили этому делу.

Львов посмотрел на него очень серьезно, а потом спросил:

– А вы знаете, чем кончилась первая в истории попытка социалистической революции? Историю Парижской Коммуны напомнить? Нет уж, дорогой мой человек, всякая революция лишь тогда чего-то стоит, когда может защитить свои завоевания![86] И армия для этого необходима, причем такая армия, когда одни командуют, а другие, осознавая, что сие необходимо, – подчиняются.

«Замасленный» долго изучающе смотрел на полковника, а потом просто спросил:

– Я смотрю, вы читали и Маркса, и Энгельса?

– И с работами Ленина знаком, – добавил Львов, с содроганием вспоминая общественные дисциплины, которые он, «осознавая необходимость», изучал в институте.

– И при всем при том – офицер, – задумчиво произнес его собеседник, а затем внезапно добавил: – Я забыл представиться. Евсеев Дмитрий Гаврилович[87]. А вы – очень интересный собеседник, господин полковник. Я бы с удовольствием поговорил с вами еще раз.

– Приходите запросто, – улыбнулся Львов. – Представьтесь часовому и скажите, что идете ко мне, – вас мигом проведут.


– Ты что это сияешь, точно пятак надраенный? – поинтересовался Анненков, глядя на довольное лицо друга. – Клад нашел?

– Лучше, – Львов загадочно улыбнулся. – Пляши, командир. Кажется, я нашел нам грамотного замполита!..


С неба весело сияло новогоднее, оно же – рождественское – солнышко, под ногами мягко похрустывал мягкий снежок. Сашенька поскользнулась на покрытом утоптанным снегом тротуаре, превратившемся в ледяную корку, ойкнула и привычно выдала крепкое словцо. Проходивший мимо господин в пальто с бобровым воротником неодобрительно покачал головой, и девушка смутилась. Львов поддержал ее за локоток и рассмеялся в спину благовоспитанному прохожему. Тот понял, кто смеется ему вслед, неприязненно передернул плечами, но оглянуться не рискнул и лишь ускорил шаг. Полковник невольно расправил плечи, и тут же раздался веселый девичий голосок:

– Ой-ей-ей, какие мы страшные, какие мы грозные, – веселилась Сашенька. – Такого дяденьку напугал!

– Балда ты, Санька, – тоже засмеялся Львов. – Тебе просто еще никогда не было под шестьдесят, и ты не понимаешь значения старой шутки: «Если вы проснулись и у вас ничего не болит, значит, вы умерли!» А мне, видишь, как повезло: помолодел, постройнел, силенка вернулась… Поневоле потянет себя показать.

– Ой, да брось ты! – Александра смешно наморщила носик. – Я тебя старым не видела и не хочу думать, что с папиком целуюсь!

И она звонко чмокнула Львова.

По прибытии в Петроград Анненков и Львов внезапно поняли, что теперь, в мирной обстановке, им обоим просто необходимо иногда выговориться перед современником, который при этом не носил бы погон и сапог. Эта потребность оказалась даже сильнее плотских желаний, хотя, разумеется, ни один из них не собирался отказываться от телесной близости, если Саша согласится.

К немалому их удивлению, девушка не отказалась ни от одного из кавалеров. Некоторое время полковник и генерал избегали смотреть друг другу в глаза, пока наконец Анненкова-Рябинина не осенило. Во время тяжело ползущего разговора о делах во вновь формируемой дивизии он вдруг остановился на полуслове, а потом со всей силы шарахнул товарища по плечу так, что тот аж покачнулся.

– Глеб, если ты давно не видел идиота, то посмотри на меня! Или в зеркало, – и счастливо засмеялся.

Львову на секунду показалось, что Анненков-Рябинин тронулся умом… или двумя умами? Но тот немедленно все объяснил:

– Ты что-нибудь слышал о нравах девушек из меда? Ну, вспоминай!

– Погоди, ты хочешь сказать… – начал Львов.

Но Анненков продолжал смеяться:

– От нецензурной брани сначала краснеет девушка из консерватории, потом – молодой милиционер, потом – лошадь одесского биндюжника, потом – столбик, к которому она привязана, и только после них всех – девушка из меда! – хохотал он. – А мы с тобой – два старых ханжи! Ах да ах, ох да ох! Как же так, она с двумя спит?! Да ей в той жизни, может, и со взводом спать доводилось, а мы тут развели антимонии!

Теперь хохотал и Львов. Он вспомнил веселую песенку из фильма «Республика ШКИД» и пропел:

Не женитесь на курсистках,
Они толсты, как сосиски,
Коль жениться захотите,
Раньше женку подыщите,
Эх-ма, труля-ля…
Раньше женку подыщите…
Поищи жену в медичках,
Они тоненьки, как спички,
Но зато резвы, как птички
Все женитесь на медичках,
Эх-ма, труля-ля…
Все женитесь на медичках…

– Ну, жениться мы на ней, пожалуй, не станем, – отсмеявшись, сказал Анненков.

– А то рога будут – эх-ма, труля-ля! – закончил Львов.

И друзья договорились выработать график встреч со своей раскрепощенной современницей. Согласно этому графику сегодня – очередь Львова. Вот они и гуляют с Сашенькой по зимнему Питеру, расцвеченному и приукрашенному к Рождеству…

Львов не любил особо шумных центральных проспектов, а потому гуляли они в основном по небольшим улицам, заворачивали в маленькие кофейни, кондитерские, обедали в кухмистерских, а то и просто – в трактирах. Здешняя жизнь, с недавних пор ставшая и ее жизнью, удивляла и поражала Александру, и если Анненков показывал ей внешнюю сторону – блестящие проспекты, вычурные парки или сияющие дворцы, то со Львовым она узнавала что-то неожиданное об обыденной, каждодневной жизни этого времени, которую не встретишь на балу или у «Донона»[88]. Хотя и Львов пару раз сводил девушку в «Медведя»[89], но ей там не слишком понравилось: к полковнику сразу полезли какие-то промышленники, пытавшиеся получить подряд на поставку чего-то в «их» дивизию. Сашенька, оказавшаяся в составе лазарета Георгиевской дивизии, как-то сразу начала воспринимать ее как родной дом, совершенно игнорируя дом своей матери, Антонины Хаке…

– Ой, а что это он делает? – спросила она Львова, указывая на извозчика.

Тот, сидя на козлах, разрезал большой дымящийся пирог и принялся закладывать в него какие-то черные куски, которые выгребал большой деревянной ложкой из услужливо подставленного разносчиком небольшого бочонка.

– Не понял вопроса, – удивился полковник. – По-моему, парень собрался закусить. А что, у тебя какие-то другие мнения на его счет?

– А что это он в пирог закладывает? Черное… – произнесла девушка с интонациями Вовки из тридевятого царства.

– Икру, – ответил Львов.

– Дурак, – обиделась Сашенька. – Не знаешь, так и скажи, а глупости говорить и я могу…

Львов взглянул на нее с интересом и резко призывно махнул рукой:

– Эй, любезный! Любезный! – рявкнул он так, как бывало в бою выдавал бессмертное: «За Родину! За Сталина!». – Да, офеня, мать твою за ногу об забор! Ко мне! Бегом!

Только тут разносчик понял, что господин полковник изволят обращаться к нему, и рванул на зов бодрой рысью: гневать такого сурового фронтовика, да еще при барышне, это может и лупцовкой кончиться. Да сам же еще и виноват будешь…

– Что прикажете, ваша милость? – спросил он, подлетая к грозному офицеру. – Чего изволите?

– А ну-ка, любезный, спроворь-ка барышне извозчичий обед! – скомандовал полковник и, к изумлению торговца, протянул ему серебряный целковый. – Сдачи не надо, но барышне честно скажи: сколько твоя снедь стоит?

Тот засуетился, залебезил:

– Барышня, покушайте, покушайте. Вот-с, пирожка-с с ливером-с… – из закутанного овчиной короба возник громадный, чуть не в локоть длиной пирог, исходящий паром и вкусным духом. – Не сумлевайтесь: мы ливер свежий кладем, печеночка-с…

Ловким движением он вытащил откуда-то маленький ножичек и, перевернув пирог, вспорол его румяное, поджаристое брюхо. Пар повалил сильнее, а разносчик перетянул себе на живот бочонок, прикрытый чистой холстиной. Под холстиной открылась длинная большая ложка, воткнутая во что-то черное:

– Икорочки паюсной, солененькой, барышня… Не извольте сумлеваться – астраханская-с икорочка-с…

Александра изумленно ткнула ложкой, с трудом отодрала кусок, поднесла к глазам… Это действительно была черная икра, только какая-то… сплющенная, что ли?

Кусок странной икры отправился в нутро пирога, за ним последовал другой, третий…

– Вот-с, – пирожник подобострастно поглядел сперва на Александру, потом – на Львова. – Вам не прикажете?

Полковник отрицательно помотал головой и напомнил:

– Цену честно назови.

– Так-с, ну, пирожок – гривенничек с двумя семишниками, да икры на двугривенный… И того, стал быть, тридцать четыре копеечки…

– Спасибо, любезный… – Львов махнул рукой. – Свободен… – И с этими словами он повернулся к Сашеньке, которая с опаской оглядывала своеобразное угощение. – И кто тут дурак?

– Ну, прости… – девушка лукаво склонила голову и тут же спросила: – А чего здесь икра такая дешёвая?

– Так это – паюсная. Зернистая подороже будет. Рубля три за фунт, то есть – шесть-семь рублей за кило. Впрочем, если тебе хочется, можно тебя икрой накормить, как Луспекаева в «Белом солнце пустыни» кормили…

В этот момент Сашенька наконец рискнула откусить от чудовищного пирожка с комбинированной начинкой маленький кусочек. Пожевала, прислушиваясь к ощущениям…

– Вкусно. Только как-то странно…

– Обычная еда российских извозчиков, – сообщил Львов. – Я об этом у Боборыкина[90] читал…

После краткого пояснения, кто такой Боборыкин, девушка засмеялась, раскрошила оставшуюся половину пирожка воробьям и голубям, тут же слетевшимся на дармовое угощение, и сказала:

– Вот, а прежнюю жизнь ты уже и забывать стал.

В «Белом солнце» фамилия-то, между прочим, не «Луспекаев», а «Верещагин»… – Она снова хихикнула. – «Луспекаев, уходи с баркаса!» – так, что ли?

Львов засмеялся вместе с ней и рассказал об актере Луспекаеве, игравшем таможенника Верещагина, о его болезни, о том, что тот воевал в партизанах и был разведчиком… Сашенька слушала, приоткрыв рот, а потом грустно спросила:

– Я – дура, да? Совсем дура?

Вместо ответа полковник поцеловал свою спутницу, но та не успокоилась и после поцелуя продолжала:

– Мне иногда кажется, что вы с Борисом все-все-все знаете. А я такая тупая… Хоть бы что-нибудь полезное запомнила…

– Ну, если подумать, то ты сейчас – светило медицины международного масштаба, – ответил Львов, – и о методах и способах лечения знаешь больше, чем все остальные врачи мира, вместе взятые и сами на себя перемноженные.

– Не-а… – грустно ответила девушка. – Что с того, что я знаю, как действуют антибиотики, например? У меня их все равно нет, а как их делать – я не знаю…

– Ох, Александра, Александра… – деланно вздохнул ее спутник. – Вот умная же ты девушка, красавица… Спортсменка, опять же, разве только что не комсомолка, а такая балда. Ты названия этих лекарств знаешь?

– Конечно, только не всех. Пенициллин там, тетрациклин, сульфаниламид, аминогликозид…

– Ну, а теперь соображай давай: сколько времени понадобится толковому химику синтезировать препарат по названию? Плюс время на проведение испытаний препарата. И через год у тебя – лекарство уровня панацеи. И нобелевка в кармане…

От этих слов Сашенька повеселела и предложила отметить будущую Нобелевскую премию чем-нибудь более существенным, чем один, пусть и большой, пирожок.

– Кофе с пирожными или чай с коврижками? – поинтересовался Львов.

– Кофе здесь какой-то не такой, – надула губки Александра. – Привкус странный. Давай чай.

– Давай, – и оба отправились в ближайший трактир.

В «чистой» половине трактира – части, отведенной для состоятельной публики – они выбрали уху из белорыбицы, вареную телятину, кулебяку на пять углов и имбирную «патриаршую» водку. Попробовав ее, Сашенька долго пыталась откашляться, а потом сообщила, что патриархи – святые мученики, если пьют ТАКОЕ!

На десерт был подан отдельный самоварчик объемом не более литра, калужское тесто и маленькие пряники с начинкой из варенья.

– Слушай, Глеб, – спросила вдруг Александра. – А зачем же вы хотите все это испортить? Ой, какое варенье желтенькое! Это из чего?

– Из морошки… – ответил Львов и переспросил: – А что «это» мы хотим испортить?

– Ну, вот все вот это… – девушка обвела рукой с зажатой ложечкой зал, в котором пили и ели люди. Вкусно ели и сладко пили…

– Ах, это… Вальсы Шуберта и хруст французской булки, это, что ли? – и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: – Сколько стоит наш обед, малыш?

– Ты отдал пять рублей, – задумалась Сашенька, – а официант вернул тебе рубль и какую-то мелочь, которую ты ему оставил… Около четырех руб лей.

– На эти деньги семья, например, слесаря из Нижнего Новгорода из четырех-пяти человек живет неделю без малого, потому что отец семейства получает сорок «рэ» в месяц. И это еще хорошее жалованье, можешь мне поверить. Далеко не у всех такое есть. Зато у «Донона» заказывают блюда стоимостью в семьдесят или даже сто рублей.

– Но вот тот пирожок… он же сытный… можно наесться…

– Можно. Один раз. А можно пойти и взять что-то подешевле: жареные мозги, воблу, щи с ливером, студня… Студня на копейку тебе граммов сто дадут. Еще на копейку хлеба и перекус по калорийности – круче, чем в «Макдоналдсе»… Но это – только еда. А вещи, а комната для жилья, а дрова или уголь?

– И как же? – девушка прикрыла рот рукой.

– А так же! – зло усмехнулся Глеб. – Полстраны живет на грани голодной смерти. Иногда переходя за эту грань… Крестьяне хлеб с лебедой жрут, чтобы меньше съесть – горький он. Пустые щи для сытости обратом[91] белят и – на здоровьице! Хотя какое уж там здоровье…

Александра внимательно на него посмотрела, подумала, помолчала.

– Вы правильно все делаете, – тихо произнесла она наконец. – Только все равно: жалко, что такого больше не будет…

– Зато будут полеты в космос, электричество в каждом доме, хлеб без лебеды… Стоит оно всего вот этого?

– Стоит, – вздохнула Сашенька. – Но пока можно, я еще чуть-чуть этим попользуюсь, ладно?..


11

НА АВСТРО-ГЕРМАНСКОМ ФРОНТЕ

От штаба Верховного главнокомандующего

БЕЗ ПЕРЕМЕН

«Русское слово», 3 января 1916 г.
К кончине С. И. Уточкина

ОДЕССА (от нашего корреспондента). Известие о кончине в Петрограде одесского кумира-спортсмена Уточкина произвело сенсацию. Покойный проявил необычайные способности во всех областях спорта. Ловкий конькобежец, прекрасный автомобилист, пловец, мотоциклист, воздухоплаватель, он десятки раз подвергался опасности. Уточкин много читал и прекрасно владел пером. На почве авиации он сблизился с Куприным, описавшим совместные полеты с Уточкиным.

Во время погрома, рискуя жизнью, спасал евреев. На почве неудачной любви пристрастился к кокаину, гашишу, дважды душевно заболевал, нуждался, но категорически отказывался от поддержки влиятельных и богатых друзей.

«Русские Ведомости», 3 января 1916 г.

Екатеринодарский виноторговец Евангулов выписал из Одессы более 1000 бутылок зубровки, но так как Екатеринодар закрыт для ввоза спиртных напитков, то догадливый купец просил отправить зубровку на соседнюю станцию Пашковку, откуда думал перевезти живительную влагу в Екатеринодар на подводах. Но ящики были конфискованы и вся зубровка выпущена в реку.

«Раннее Утро», 3 января 1916 г.

Субботний день третьего января выдался на удивление солнечным и тёплым, что для Петербурга было в общем нечастым явлением. Горожане толпами гуляли по городу, и все общественные места были заполнены принарядившейся публикой, отражающей все слои общества. Вот с работницей в душегрейке и цветастом платке прошёл молодой парень в новеньком нагольном полушубке, штанах, заправленных в начищенные сапоги, и высоком картузе. Вот из фотографической студии вышла семья – дородный господин в светлом тяжелом пальто с бобровым воротником и такой же шапке и женщина в роскошной котиковой шубке и маленькой зимней шапочке, пряча руки в муфту белого меха. С ними шли дети: двое мальчиков в псевдорусской одежде – суконных зимних кафтанчиках и войлочных бурках, и девочка-подросток в шубке как у матери, из-под которой выглядывал край бело-голубого бархатного платья.

Сквозь толпу скользили громкоголосые разносчики мелкого галантерейного товара, папирос, конфет, зазывалы театров и концертных залов, гремели конские подковы и шипели полозья саней, а недалеко, в Екатерининском сквере, несмотря на морозец, играл военный оркестр, услаждая прогуливающуюся публику звуками вальса…

– …А вот тут, Сашенька, располагалось знаменитое кафе и ресторан «Север», где в советские годы подавали замечательные пирожные и торты, – Анненков посмотрел на вывеску, где значилось: «Андреев, булочно-кондитерская», и в удивлении приподнял брови. – Однако и сейчас он здесь. Не желаете пирожных?

– Пирожные, позавчера – пряники, конфетами каждый день засыпаете… – надула губы девушка. – Так я быстро растолстею и стану жирная и страшная.

– Львов тебя к пролетарской пище приучает? – усмехнулся Борис Владимирович. – Ну, в принципе, правильно, а то скоро всей страной перейдем на пайковую воблу с пшеном, черный хлеб, репчатый лук и чай с сахарином… И хрен тогда кто растолстеет!

– Глеб еще сказал, что чай будет морковный, – сказала Александра без улыбки. – Но успокоил, что нам это не грозит…

– И опять он прав: уж мы-то позаботимся о том, чтобы у нас все было…

– И вам ничего за это не было, – рассмеялась Сашенька, и Анненков поддержал ее веселым хохотом.

– Ну, раз не хочешь пирожных – пойдем, перекусим, – отсмеявшись, сказал генерал. – Вон там – ресторан «Палкинъ». Очень достойное заведение: их черепаховый суп специально из Франции приезжают попробовать… И публика там приличная: Блок заходит, Чехов бывал…

– Пошли, – легко согласилась девушка. – Черепаховый суп я, правда, не люблю, но на Блока посмотреть – это я хочу! И на Чехова – тоже!

– На Чехова – не получится, – хмыкнул Анненков. И в ответ на удивленный взгляд Александры пояснил: – Помер он. В девятьсот четвертом помер. Но богемы всяческой там предостаточно, может, кто интересный и встретится…

Парочка неспешно пересекла Невский проспект и вскоре уже входила в фойе ресторана. А еще через несколько минут, оставив роскошную шубку и генеральскую шинель на алой подкладке в гардеробной, Анненков и Хаке вошли в залу, мгновенно приковав к себе взгляды всех, кто в этот час был гостем «Палкина». И если взгляды женщин останавливались на статном казачьем генерале в парадной форме чёрного цвета с выделяющимся на тёмном фоне мундира орденом Андрея Первозванного и с массивной кобурой на поясе, то мужские взгляды неизменно приковывала его спутница – стройная девушка в легком, воздушном, совершенно не зимнем платье, с украшенной творением Фаберже высокой прической и – что было удивительнее всего! – с георгиевской медалью на высокой груди.

Услужливая память подсказала им, что это – не кто иной, как герой «Ковенского прорыва», обласканный самим государем императором генерал-лейтенант Анненков, а его спутница – должно быть, одна из сестёр милосердия, побывавшая в том знаменитом деле.

Подбежавший метрдотель – простого официанта к такому гостю не подпустят! – рассыпался в любезностях, высыпая на дорогих гостей целый водопад улыбок, поклонов и «ерсов»[92]. Он порекомендовал на закуску тертых рябчиков и салат из маслин, икры и печеных яиц, затем предложил попробовать тунца с дыней, устричную похлебку, седло барашка с рисом по-македонски и русский зимний маседуан[93].

Анненков величественно кивнул, пожелав также го-сотерн[94] для дамы и коньяку для себя.

– Как вы, однако, быстро адаптировались в этом мире, – Александра посмотрела на генерала с нескрываемым удивлением. – А меня все эти «извольте-с, попрошу-с» смущают до невозможности… – Она тихо засмеялась приятным серебряным смехом. – Всё время ощущение, что нахожусь на сцене и скоро опустят занавес, а мы разойдёмся по домам.

– К сожалению, нет, – Борис вздохнул. – На сцене предстоит кровавый спектакль, и сцена эта – у нас дома. Впереди семнадцатый год, революция и все сопутствующие мероприятия. Ещё не передумала насчёт отъезда?

– Нет, наверное… Точно – нет! – Саша очень серьезно посмотрела собеседнику в глаза. – Глеб мне очень много объяснил, а ты – ты больше просто показываешь… – Она вдруг заговорила горячо и несколько бессвязно: —Теперь, когда я точно знаю, что смерти нет, уехать… А вас – единственных людей, которые мне здесь… вы ближе, чем братья, чем родители, чем муж… мужья… И вы в какую-нибудь дыру в Австралии меня не засунете… Вас тут будут убивать, а я – живот на пляже загорать?.. Я… – Она поплотнее, на грани приличия, прижалась к боку Анненкова и с силой руками повернула его лицо к себе. – Я, конечно, не образец добродетели, но сволочью никогда не была! Я жить не смогу, если буду все время думать, что кто-то из вас в это время лежит с пулей в животе или с осколком в голове… И я – с вами, хоть вы тут сталинизм устанавливайте, хоть Северную Корею делайте! Вот!

То, что Александра не была «образцом добродетели», друзья уже выяснили. На другой день после эпохального рассуждения о нравственности медичек, Александра собрала обоих и в ультимативной форме потребовала «перестать меряться письками».

«Как вы не понимаете, что дороги мне оба. И устраивать всякие страсти из-за местных предрассудков я не собираюсь».

Так и повелось, что они встречались с Александрой по очереди.

Сегодня полковник Львов сидел над очередным докладом для Ставки Главковерха, и Анненков с Сашей уехали без него.

– Кстати о театре, – Борис с улыбкой посмотрел на Сашу. – Можем взять билеты на какой-нибудь спектакль. Например, Шаляпина послушать…

– А я бы с удовольствием послушала джаз, – она вздохнула. – Только вот где его в этом Петербурге взять?

– Да, вероятно, пока негде, – Борис кивнул. – Но вот лет через десять – пятнадцать запросто. Тогда, может, после ресторана прокатимся на санях по Неве? Можем аж до самого Шлиссельбурга прокатить…

– Боря, не нужно меня развлекать, – Александра улыбнулась. – Я действительно взрослая девочка, несмотря ни на что. Мне просто хорошо вот так гулять под руку, сидеть в ресторане, заходить в магазин и чувствовать себя безопасно, словно в бункере. Мне этого сильно не хватает. Всё вокруг чужое, несмотря, что вроде как своё, родное, но сто лет – всё-таки срок.

В этот момент официанты принесли заказ. Сашенька с сомнением посмотрела на вилочки, лопаточки, тарелки, в которых лежало что-то совершенно незнакомое, и шепнула Анненкову:

– Слушай, я про такие блюда не то, что не слышала, а даже и не подозревала, что они могут существовать. Как это есть-то?

– Ртом, – так же тихо отозвался генерал и рискнул ткнуть ложечку в какое-то странное месиво. – Слушай, а вкусно, – похвалил он, прожевав, и скомандовал: – Навались!

Глаза Бориса, с теплотой смотревшие на Александру, вдруг вильнули куда-то в сторону и заледенели. Левая рука его, внезапно ставшая жёсткой и такой же подвижной, словно манипулятор промышленного робота, сдвинула Сашу чуть в сторону, а правая скинула клапан с кобуры.

– Господин генерал, ваше превосходительство! – мужчина в темном костюме и щегольском белом галстуке подходил к их столу, радостно улыбаясь и размахивая руками. Он повернулся в зал и закричал: – Господа, здесь находится сам генерал Анненков, победитель тевтонских захватчиков! Шампанского герою!

Оркестр, который до этого тихонько наигрывал что-то лирическое, врезал «Гром победы раздавайся…»[95], и в зал вплыла целая процессия, несущая на огромном серебряном подносе бутылку таких чудовищных размеров, что Анненков свободно мог бы в ней утопиться. Ото всех столов поднимались мужчины и женщины, приветственно вознося бокалы. Не любивший французской кислятины, Борис Владимирович выматерился про себя, но с улыбкой принял бокал.

После того как вино было выпито, господин в строгом костюме слегка поклонился:

– Разрешите отрекомендоваться: Дорошевич Влас[96], – на стол легла визитная карточка на муаровой бумаге. – Газета «Русское слово». Не соблаговолите ли ответить буквально на пару вопросов?

– Знаете, Дорошевич, – раздался мягкий, вежливый голос. – Вы как-то обижались на слово «репортеришка», но сами сейчас ведете себя именно так, что подпадаете под это неприятное, но верное определение.

Анненков огляделся, чувствуя себя попавшим в капкан зверем. К нему подходил благообразный господин, чем-то похожий на Чехова, а следом за ним толпились еще какие-то странные личности. На вид опасности от них не намечалось, но было в них что-то хищное, шакалье.

Благообразный тем временем подошел, поклонился и представился:

– Меньшиков Михаил Осипович[97], газета «Новое Время». Если вы, ваше превосходительство, соберетесь отвечать господину Дорошевичу, то, возможно, сочтете возможным уделить и мне немного вашего времени?

– Я позволю себе так же, как и эти господа, рекомендовать себя сам, – к столику уже протискивался еще один «представитель второй древнейшей профессии». – Измайлов, «Петербургский листок». Скажите, ваше превосходительство, что вы чувствовали, когда брали в плен германских генералов?

– Господа! Господа! Господа!

На твердый женский голос обернулись все, кроме Анненкова. Александра, вышедшая из-за стола, с улыбкой посмотрела на журналистов:

– Предлагаю вам не устраивать здесь стихийного митинга или карнавала в Рио-де-Жанейро, а спокойно и обстоятельно поговорить в удобном для всех месте. Не стоит заставлять нашего генерала повторять одно и то же много раз подряд. Соберитесь вместе, заранее подготовьте ваши вопросы, а мы со своей стороны постараемся, чтобы на встречу прибыли также полковник Львов, руководивший в рейде штабом сводной бригады, и кто-нибудь из нижних чинов и унтер-офицеров, чтобы у вас сложилась наиболее полная объективная картина интересующих вас событий. Надеюсь, что такой вариант вас устроит больше, чем заданные впопыхах два-три вопроса, не так ли?

Газетчики, ошарашенные появлением нового – и прекрасного! – действующего лица, синхронно закивали головами. Дорошевич рискнул осведомиться об имени красавицы и высказал надежду, что госпожа Хаке также будет присутствовать на встрече с журналистами. Затем встал вопрос: когда и где произойдет такая встреча?

– А вот хоть бы и в Дворянском собрании, – предложил Меньшиков. – Зал арендуем вскладчину, а время… Завтра вас устроит, ваше превосходительство?

– Вероятно, да… – кивнул в замешательстве Анненков.

Работники прессы выразили свой восторг, еще раз подняли бокалы в честь героя и русского оружия и разошлись, толкуя между собой о невиданном ранее мероприятии.

Борис заглянул в глаза Александре:

– Саша, ты чего творишь? На хрена мне это всё?

– Ещё благодарить будешь, глупый! – девушка озорно улыбнулась. – Ты же понимаешь, какую силу имеют средства массовой информации? Вот мы и сделаем тебя не только героем, но и всеобщим любимцем. А воспользуемся для этого всеми грязными технологиями, которыми так славен двадцать первый век. Тебе же самому решать любые проблемы потом будет проще.


– …К командиру! – услышал Львов нетерпеливый голос, и в кабинет бомбой влетел поручик Зорич. – Господин полковник, на КПП явились какие-то господа и просят о встрече с вами. Утверждают, что вы им назначили.

– Я? – удивился Львов. – Что-то я такого не помню… А кто такие, как выглядят, что говорят?

– Глеб Константинович, один представился Евсеевым, второй – какой-то Михайлов из Всероссийского земского союза.

– Евсеева я знаю. Ну, велите пропустить, Иван Николаевич. Посмотрим, кого это к нам господин Евсеев притащил?

Зорич, исполнявший сейчас обязанности дежурного офицера в штабе дивизии, ушел, а Львов-Маркин глубоко задумался. «Михайлов, Михайлов… Что-то, где-то, когда-то я такое слышал… Феликс? Нет. У того псевдонимы все больше польские были: Яцек, Юзеф, Доманский… Киров? Тоже нет. Он только Киров да Миронов… Молотов? Нет… Калинин? Нет… Фрунзе? Фрунзе?!!»

В дверь осторожно поскреблись, и на пороге кабинета возник Евсеев, а следом за ним – человек в земгусарском френче и шерстяной фуражке без кокарды.

– Прошу вас, проходите, – Львов встал и сделал приглашающий жест. – Дмитрий Гаврилович и вы… – тут он внимательно пригляделся ко второму гостю, понял, что не ошибся, и уверенно закончил: – И вы, Михаил Васильевич. Честно говоря, не ожидал вас увидеть у себя в гостях.

Фрунзе удивленно шарахнулся назад, но Львов остановил его:

– Не подумайте плохого, Михаил Васильевич. Во время нашего рейда довелось нам как-то наткнуться на разгромленное жандармское отделение. Мои охотники собрали и принесли мне уцелевшие документы. Так вот, представьте себе, что одним из них оказалась ориентировка на вас. Там-то я и увидел ваши фотографии и прочитал известные жандармам псевдонимы: Михайлов, Трифоныч, Арсений. Я вполне удовлетворил ваше любопытство?

Фрунзе покачал головой:

– Любопытство – вполне, вот подозрения не вполне рассеяли…

– Ну, это как раз понятно: вы видите меня впервые, Дмитрий Гаврилович – второй раз в жизни, но надеюсь, что мы видимся не в последний раз? И у вас будет возможность узнать и меня и моих товарищей получше.

Он проводил гостей за стол, приказал подать чаю и уселся на свое место:

– Так что же привело вас ко мне? Простое любопытство, желание побеседовать, или есть какое-то дело?

После небольшой паузы ответил Евсеев:

– В прошлый раз мы с вами коснулись очень интересных вопросов, господин полковник. Ваши взгляды кажутся нам и нашим товарищам в общем правильными, но для полковника, обласканного царем, несколько неожиданными…

– А что же вас удивляет? – приподнял брови Львов. – Обласкан царем, говорите? О да! Обласкан. Говорю безо всякой иронии… – Он закурил. – Вот только вот какая штука получается: за эту ласку я заплатил кровью, а десятки моих подчиненных – жизнями. И в их смертях, и в моих ранах виновен все тот же обласкавший меня царь, который поставил над нами хреновых генералов, не дал нам достаточно современного оружия, не обеспечил нужной подготовки… И что же получается? Что и я, и мой командир, Анненков Борис Владимирович, награды за свои подвиги получили, а почему за них же никого не наказали? – Глеб помолчал, давая гостям время осмыслить услышанное, выпустил клуб ароматного табачного дыма, а потом спросил: – И вас удивляет, что после этого я не махровый монархист? А с какого, простите, кипариса, мне им быть?

– Как вы сказали? «С какого кипариса»? – засмеялся Фрунзе. – Хорошее выражение, никогда его не слышал…

– Дарю, – великодушно улыбнулся полковник.

– У нас к вам вот какое дело, Глеб Константинович, – посерьезнел Фрунзе. – Мы понимаем: война может затянуться очень надолго. И нам необходимо усилить свое влияние в армии. Необходимо вести агитацию в войсках, в первую очередь – во фронтовых частях. Можно ли рассчитывать на вашу помощь? – и прибавил: – Я правильно понял, что генерал Анненков придерживается ваших же взглядов?

– Во всяком случае, очень близких, – кивнул Львов. – Что касается помощи, то хотелось бы понять: что вы хотите конкретно? Если вы рассчитываете на то, что мы займемся агитацией сами, то я вынужден отказаться: мы можем принести куда больше пользы РСДРП (б), оставаясь на наших должностях. Если же вы хотите, чтобы мы прикрыли присланных агитаторов – что ж, я готов. И Борис Владимирович готов. Но есть одно условие: мы должны заранее знать, что конкретно собирается сказать тот или иной агитатор. Некоторые постулаты Маркса или утверждения Ленина вчерашние крестьяне просто не поймут, а я мог бы подсказать, как правильно донести до солдат ту или иную мысль.

– Это разумно, – согласился Фрунзе. – А о какой пользе вы говорили?

– Ну, например, о помощи в организации и проведении вооруженного восстания. Насколько я помню, Владимир Ильич еще в шестом году говорил о возможности и необходимости вооруженного восстания, но он теоретизировал…

– Слушайте, а откуда вы столько знаете? Как вам попали работы Маркса, я еще понять могу, но вы говорили о работах Ленина… Они-то у вас как оказались?

– Удивлю вас, но с работами Ленина я познакомился, еще будучи юнкером. У нас преподавал один очень хороший офицер – участник обороны Порт-Артура, так вот он искренне полагал Ленина – самым выдающимся возможным лидером России за последние двести лет, который затмит даже Петра Великого, – полковник отхлебнул чай и принялся за вяземский пряник. – Вы пейте чай, пряники берите… Если уж я вас жандармам сдавать не собираюсь, то травить вряд ли буду, а?..

Фрунзе чуть улыбнулся, а Евсеев засмеялся.

– Так вот, – продолжил Львов, когда гости воздали должное чаю. – Ленинские работы мне интересны, а то, что интересно – найдешь обязательно. Несколько экземпляров «Искры» я, например, прочел в Сербии…

– Да, вы же воевали на Балканах, – кивнул Фрунзе. – И как?

– Что «как»? – полковник улыбнулся, но улыбка вышла кривая. – Как воевал или какое впечатление от этой войны? Если первое, то хорошо, если второе – очень неприятное.

– Почему?

– Видите ли… Я воевал в отрядах македонских партизан, и мои бойцы мечтали о независимости своего народа. Кстати, многие из них придерживались крайне левых, я бы даже сказал – радикально левых взглядов…

Львов прервался и надолго замолчал. Но когда гости уже решили, что продолжения не будет, заговорил снова:

– Знаете, что САМОЕ СТРАШНОЕ на войне? Нет? Так вот: самое страшное, это когда вчерашние союзники и друзья оказываются сегодняшними врагами. Сербы арестовали меня и держали под стражей дома, а в это время моих парней… Я потом встретил одного из них. Случайно. Он плюнул в мою сторону, решив, что я их предал… – Полковник закурил и в несколько затяжек прикончил папиросу. – Я объяснил ему, что произошло. Он поверил. И рассказал мне, что случилось с ними… – Новая папироса кончилась еще быстрее. – Сербы окружили мой отряд, потребовали сдать оружие. Они не подчинились… Их расстреляли. В упор из пушек… Веко – его звали Веко – уцелел потому, что его оглушило первым же снарядом. Сербы сочли его мертвым… Собственно, именно тогда я и понял окончательно, что дорога моя – к революционерам, – закончил Львов.

Фрунзе снова пристально посмотрел на полковника:

– Странный вывод из военных действий, пусть и жестоких…

– Ничуть. Сербским солдатам и младшим офицерам – до фонаря, будет Македония независимой или нет. Да и македонцев они ценили как хороших бойцов и верных товарищей по оружию. А вот сербская верхушка и король Александр хотели новых земель, новых подданных…

Все трое долго молчали. Наконец Фрунзе все же продолжил свою мысль:

– С агитаторами мы вас поняли, а вот с восстанием… Оружием поможете?

– Артиллерию, броневики и аэропланы дать не сможем: их немного, да и самим нужны. С пулеметами сложно, но на две-три штуки можете рассчитывать смело. Винтовки и пистолеты – легко, но в разумных пределах.

– «Разумные пределы» – это сколько?

– Тысяча винтовок и пара сотен короткоствола. Если будем соблюдать меры предосторожности, то и обучить человек полста сможем. Стрельба, действия в городе, в лесу, в ближнем бою… Мы подготовим инструкторов, а уж потом они обучат свои рабочие дружины или отряды Красной гвардии, или что там у них будет…

Слушая все это, Фрунзе откинулся на спинку стула. На такое большевистская организация Петрограда не могла даже надеяться. Да что «надеяться»: такого не виделось даже в самых смелых мечтах! Ах, Евсеев! Молодец! Такого человека сразу углядел! Молодец! Нужно срочно сообщить Старику[98]: в Петрограде появилась возможность заиметь настоящую боевую силу.

– Хорошо, – медленно произнес он. – Ваши предложения интересны, не скрою. Что от нас хотите вы?

– Листовки для солдат, газеты, брошюры. И мы с атаманом хотим попросить рассмотреть вопрос о нашем вступлении в партию…


Здание Дворянского Собрания на Итальянской к указанному сроку было набито битком. Пришли журналисты десятков городских газет и даже их коллеги из иногородних изданий. Александра, которая чувствовала себя в этой толпе словно рыба в воде, с удовлетворением окинула взглядом зал, украшенный полотнищами георгиевских цветов, разодетую публику и улыбнулась. Всё пока шло по плану. Львов, Анненков и десяток тщательно отобранных солдат и унтер-офицеров ждали в отведённой им комнате, а распорядитель мероприятия, громогласный Аполлинарий Феоктистович, метался вдоль рядов, усаживая наиболее именитых гостей. Всем раздавались программки, где был описан порядок задавания вопросов и прочий регламент.

Стулья для гостей поставили полукругом, а для георгиевских кавалеров установили полукресла на возвышении – там, где обычно сидел оркестр. Кроме того, были ещё ложи для особо важных гостей и императорская ложа, которая, судя по всему, в этот раз будет пустовать.

Ровно в два часа пополудни распорядитель, тщательно проинструктированный Александрой, поднялся на подиум и, прозвенев в серебряный колокольчик, начал пресс-конференцию.

– Господа, приветствую вас всех на этом удивительном собрании, где журналисты петербургских и иных изданий смогут лично задать вопросы героям Ковенского прорыва. Встречаем его превосходительство генерала-лейтенанта Анненкова, его превосходительство генерала-майора Крастыня, его высокоблагородие полковника Львова, его благородие хорунжего Бельского, фельдфебеля Чапаева, приказных Чембурова, Самойлова и ефрейтора Гагарина.

Под аплодисменты зала, через боковую дверь вошли все поименованные и сели согласно воинским чинам. Анненков впереди, справа и слева Крастынь и Львов, и остальные по сторонам.

– Напоминаю, господа, что перед тем как задавать вопрос, желательно представить своё издание. Первым начнёт Фадей Егорыч Бельский из «Русского Слова».

Со своего места встал высокий худощавый мужчина в пенсне и бородке клинышком, весьма похожий на Чехова.

– Господин генерал, и в нашей, и в зарубежной прессе масса весьма различных описаний вашего героического прорыва. Хотелось бы послушать о нём из первых уст.

– Да, в общем, ничего особенного, – Анненков, глядя с возвышения на забитый публикой зал, едва заметно усмехнулся. – Воспользовались неразберихой и плохим состоянием вражеских тылов и совершили рейд сначала до Ковно, а оттуда уже с комфортом на поездах до Минска. В пути уничтожили до четырёх полков германской пехоты и кавалерии и захватили некоторое количество трофеев, кои и были сданы по прибытию.

– Меньшиков, газета «Новое Время». Германская пресса обвиняет вас в нарушении правил войны. Пишут, что вы расстреливали пленных и даже пытали.

– Как говаривал Марк Твен: «Слухи о моей смерти были несколько преувеличены». Прежде чем подробно и полно ответить на ваш вопрос, напомню о приказе командира пятьдесят восьмой Баварской бригады генерала Стенгера: «С сегодняшнего дня пленных больше не брать. Всех пленных, даже в значительном количестве, немедленно расстреливать. Так же поступать с ранеными, всё равно, имеют ли они при себе оружие или нет». Пленные австрийцы и немцы сообщают, что только во время боевых действий у Равы Русской были расстреляны более пяти тысяч наших пленных. Так что не немцам рассказывать нам о правилах войны после подобных случаев и варварских газовых атак на наших фронтах.

– И все же, господин генерал? – поинтересовались одновременно Дорошевич и какой-то неопрятного вида субъект в дорогом костюме английского покроя.

– Я напомню вам и всем здесь присутствующим, что инциденты, в которых нас упрекают, происходили на территории Российской империи. Можете поверить мне на слово: на нашем пути мы не раз встречали следы пыток у освобожденных нами пленных. Так что если даже и происходили какие-то эксцессы, то мы всего лишь платили им той же монетой. Гибель же некоторого количества взятых нами в плен германцев вызвана только тем, что не было возможности отправить их в лагеря военнопленных и что они не дали нам обещания больше не участвовать в войне против России ни при каких условиях. Даю слово офицера: мы отпустили всех, кто давал нам такое обещание, на свободу.

Собравшиеся одобрительно зашумели, а Анненков встал, расправил плечи и громко и отчетливо произнес:

– Мы не звали находников в наш дом, и какой бы грязью они нас не поливали, мы обязательно вышвырнем их вон, да так, чтобы другим неповадно было!

Зал вспыхнул аплодисментами, а Львов незаметно усмехнулся и подумал: «Во дает спецназ! Ни слова не солгал, но выходит так, что немцы – в дерьме, а он – весь в белом…»

– Газета «Петербургский листок». Вопрос его превосходительству генералу Крастыню. Известно, что вы после освобождения из плена приняли роту.

Не было ли умаления вашей чести быть под командованием есаула?

Крастынь усмехнулся.

– Сначала такая мысль была. Но, господа, боевого опыта у меня было немного, и те способы войны, которые практиковали Борис Владимирович и Глеб Константинович, в корне отличаются от всего, что я знал. И сейчас, по прошествии времени, могу сказать, что для меня было честью служить под командованием Бориса Владимировича Анненкова. За один рейд я узнал достаточно, чтобы написать целый курс для Академии Генерального Штаба. О многом по причине военной тайны рассказать не могу, но скажу, что полк германских гусар был уничтожен в течение пять минут и без малейших потерь с нашей стороны.

– «Берлинер Тагеблатт»[99] пишет, что вы применили какое-то исключительно варварское оружие, от которого германские солдаты горели заживо, – произнёс господин в визитке и с блокнотом в руках.

– Более варварское, чем ядовитые газы? – спросил с места Анненков, удивлённо приподняв брови. – Право же, господа, не мы первые начали эту гонку. А теперь всё. Этого джинна просто так в бутылку не загнать.

– Газета «Русское знамя». Вы считаете, что войну нужно заканчивать?

– Любую войну начинают не для того, чтобы она длилась столетия. И эту войну тоже нужно заканчивать. Тем более что совершенно очевидно, что это не наша война. Неясность задач этой войны, её целей расшатывает устои общества, ухудшает и без того тяжелейшее положение нашего народа, ведет к массовым бунтам. Вдумайтесь, господа: в России восемьдесят процентов крестьян. Вся армия за исключением тонкой прослойки офицеров – крестьяне. И вот придёт такой вот крестьянин с фронта домой и увидит, что он платит налог за десятину рубль с полтиной, а помещик – двадцать копеек. И что он сделает? Ветеран, обученный убивать и не боящийся смерти – ни своей, ни чужой?

– Я не хочу оказаться в роли гомеровской Кассандры, – добавил Львов, – но, думаю, что не согласился бы стать таким помещиком. Я – человек завистливый, но тут завидовать будет нечему…

– Так что не в конце войны дело, – продолжил Анненков. – Её, разумеется, нужно заканчивать как можно быстрее. Дело в преобразованиях нашего общества, которые назрели и перезрели уже давно. События девятьсот пятого года были только первым звоночком. Предупреждением Господним для тех, кто надеется, что праздник ограбления народа будет вечным…

– Газета «Свет». Ваше превосходительство, вы, получается, откажетесь воевать, если прикажут?

– Ну, кто вам сказал такую глупость? – Анненков улыбнулся, – Не путайте личное мнение и воинский долг.

– «Московские ведомости». Вопрос его благородию полковнику Львову. Господин полковник, что самое тяжёлое было в вашем прорыве?

– Самое тяжёлое? – Глеб задумался… – Самым тяжёлым, как и для всякого хорошего офицера, было решать, кому жить, а кому умереть. Посылаешь в разведку пару бойцов и не знаешь, вернутся ли они живыми… Хоронить друзей тоже тяжело.

– «Биржевые ведомости», – господин в тёмном костюме и галстуке вытянул руку, привлекая внимание. – Ваше превосходительство, какого рода преобразования вы считаете наиважнейшими?

– Господа, я военный, а не политик или – упаси господи! – социальный философ, как господа Пуришкевич, Гучков, Бердяев или князь Кропоткин. Но полагаю, что землю в собственность наш народ давно уже отработал. Вернуть землю тем, кто её обрабатывает, кто кормит всех нас, кто вынес на себе все основные тяготы этой и всех других войн, – есть непременное и основное условие внутреннего мира. Мир на границах империи и внутри неё – вот что должно быть целью всякого человека, радеющего за государство.

– Опасные вещи вы говорите, господин генерал, – молодая женщина со скуластым лицом поднялась из первого ряда. – Не страшно?

– Я, сударыня, своё уже отбоялся. Отбоялся давно и в других местах, – генерал улыбнулся.

– Газета «Русское Слово»… – Влас Дорошевич не сидел, а стоял в боковом проходе, но в силу этого оказался ближе, чем остальные «акулы пера». – Господин полковник, как вы считаете, чего не хватает в нашей армии?

– Да всего, – Львов усмехнулся. – Оружия, обмундирования, грамотных нижних чинов и тем паче офицеров. Да вот, к слову, количество пулемётов в германской армии втрое больше, чем у нас. А патронов на учёбу выделяется столько, что солдат учится стрелять только в бою. И чаще всего так и не успевает научиться, потому, как некому это делать и некогда. Стреляет куда-то в сторону противника, да и ладно. И у нас, и там, в Европе, воюют кровью. Нынешнюю армию кто-то очень верно назвал «армией дешевого пехотинца». Смысл в том, что побеждает та сторона, которая может обрушить на один участок фронта больше артиллерийских снарядов, а потом вывести в поле больше активных штыков. Но эта идея уверенно терпит фиаско на Западном фронте. Заваливают врага трупами, надеясь, что у противника люди кончатся ранее, чем у него самого.

– И какой же выход вы предлагаете?

– Тут не может быть одного рецепта, – полковник развёл руками. – Держать «на всякий пожарный случай» миллионную профессиональную армию невозможно. Не выдержит ни один бюджет. Но и полностью призывная армия тоже мало чего стоит… – Он помолчал и продолжил: – Возможно, но весьма сложно держать огромные войсковые склады, откуда будет вооружена и одета армия по призыву. Нужна гибкая структура, и, конечно, обучение солдата всему, чему нужно, должно вестись не в окопах, а заранее. Возможно, на допризывных курсах.

– Но ведь учебные команды и роты есть везде…

– А давайте мы сейчас спросим того, кто сам и прошел эту учебную команду. – Львов с улыбкой повернулся к скромно сидевшему ефрейтору с двумя крестиками и медалью на груди: – Ефрейтор Гагарин, расскажите нам, где и когда вы учились стрелять?

– Так, это ж… – растерялся тот. – Командир, вы ж сами… Глеб Константиныч, нешто запамятовали? Вы ж меня цельный месяц так школили – чуть тока дым не шел.

Гагарин всё порывался вскочить, но Львов остановил его:

– Сиди, сиди. Набегался и еще набегаешься. Ты не мне, ты вот им расскажи: сколько ты патронов извёл в учебной команде? И, пожалуйста, говори громче, не в поиске…

– Так эта… ну десятка полтора, да…

– А у меня в роте?

– Так кто ж считал-то! – вскинулся ефрейтор. – Мабуть – с полтыщи, мабуть – поболе. Так вы ж ишшо винтарь мне самолично подбирали, помните? Чтоб по руке, значить, чтоб бил пуля в пулю…

Львов кивнул и продолжил уже в зал:

– Не хотите поинтересоваться: за сколько шагов ефрейтор уверенно свалит противника?

Зал зашумел, заволновался, а Гагарин приосанился и с гордостью ответил:

– Ежели с моей, котору мне командир подбирали – у ей ишшо телескоп, так и за версту. Известное дело. А ежели винтарь обычный, трехлинейный – так за шесть сотен шагов промашки не дам. Тока енто ишшо как свету будет. Ночью-та из трехлинейки помоги господь, хоша бы за двести шагов попасть…

В зале снова зашумели, захлопали, а та самая скуластая девица вдруг выскочила на подиум и поцеловала покрасневшего, опешившего Гагарина.

– И много у вас в дивизии таких-то орлов? – спросил Дорошевич, улыбаясь.

– Так эта, господин хороший, у нас в роте, почитай, кажный третий личного винта имат, а остальные тоже… уж на сто-то саженей никто пули дуром не положит!..

– И откуда же взялось столько патронов? – воскликнул кто-то, быстро перемноживший полтысячи на количество бойцов в роте.

– Так, германец и поделилси, – ефрейтор хитровато улыбнулся. – Мы ж его со всем вежеством, а он нам и ружья, и патроны, и вообще – всё, что надобно…

В зале раздались смешки.

– «Вестник Европы»… – Солидный мужчина с небольшим брюшком и выглядывающей из-под пиджака толстой золотой цепью встал. – Вопрос господину Анненкову: господин генерал, как вы относитесь к тому, что против вас заведено дело в полевой жандармерии германской армии?

– Спокойно, – ответил Борис Владимирович, вызывая смех в зале. – И заранее обещаю: по прибытии в Берлин я, вместе с моей дивизией, обязательно зайдем в их жандармерию…

– А там посмотрим: что за дело, кто завел, зачем завел? – закончил за товарища Львов под общий хохот…


На следующий день в газетах только и обсуждали, что удивительное интервью Анненкова и его сослуживцев. К сказанному генералом относились по-разному: консерваторы – с нескрываемым осуждением, либералы – с некоторым удовольствием, к которому, однако, примешивалась явная опаска, радикалы – с восторгом. Ленин в своем выступлении на интернациональном митинге в Берне восьмого февраля 1916 года сказал:

«У нас в России с самого начала войны рабочие депутаты в Думе вели решительную революционную борьбу против войны и царской монархии. Пять рабочих депутатов: Петровский, Бадаев, Муранов, Шагов и Самойлов распространяли революционные воззвания против войны и энергично вели революционную агитацию. Царизм приказал арестовать этих пятерых депутатов, предал суду и приговорил к пожизненному поселению в Сибири. Уже месяцы вожди рабочего класса России томятся в Сибири, но дело их не разрушено, их работа в том же направлении продолжается сознательными рабочими всей России[100]. И к этому делу присоединяются даже такие верные слуги кровавого царизма, как офицеры и генералы, в частности – небезызвестный Анненков, которые во всеуслышание заявляют: „Цели войны не понятны никому!“ и предупреждают, что продолжение бессмысленных убийств приведет к социалистической революции. Они, конечно, лукавят: эти цели прекрасно понимают капиталисты, обогащающиеся на этой кровавой бойне. Но даже анненковы и львовы видят неизбежность пролетарской революции…»


12

НА АВСТРО-ГЕРМАНСКОМ ФРОНТЕ

От штаба Верховного главнокомандующего (Карта 10 верст в дюйме)

За истекшие сутки были лишь столкновения в войсках генерала Иванова, где неприятель на фронте Среднего Немана пытался приблизиться к нашим окопам, но всюду был отражён нашим огнём.

«Русское слово», 17 января 1916 г.

Не утихает скандал, связанный с выступлением героя войны генерала Анненкова. Комитет промышленников Юга России принял постановление о создании фонда вспомоществования Георгиевской дивизии и выделил на нужды знаменитой части пятьсот тысяч рублей.

Генерал Анненков, присутствовавший на этом заседании, уверил промышленников, что каждый рубль, выделенный ими, пойдёт на оснащение части наилучшим оружием и снаряжением, и предложил создать независимую комиссию по учёту трат фонда.

Как жаль, что многие миллионы рублей, собранные по всей России, не дошли до страждущих, разойдясь по карманам мздоимцев!

«Биржевые Ведомости», 18 января 1016 г.
Максим Горький

Для нас, русских людей, – сказал в беседе с нашим репортером Максим Горький, находящийся ныне Москве, – наше хаотическое время, время бесшабашного разгула и безумного мотовства – явление вполне нормального, т. е. логического порядка.

Россия – страна мирных, не воинственных и если не совсем некультурных, то малокультурных обывателей, которых не могут не тяготить ужасы войны.

Мы далеко не похожи на спокойно-рассудительных англичан и на сухо-расчетливых немцев, которые хорошо знают, чего они хотят в данное время от войны, – им это ясно, а поэтому у них развивается неутомимая энергия и планомерность действий в деле достижения сильно выраженных в них потребностей. И если они устали физически и материально, то они полны, с их точки зрения, моральных сил. В них не может быть той неудовлетворенности самими собой, какую испытываем мы…

А если это так, в чем едва ли есть основание сомневаться, то и становится ясной причина нашего разгула некоторой части обывательского общества. Люди известного сорта, с неопределившимися нравственными устоями, когда почувствуют себя неудовлетворенными, начинают метаться из стороны в сторону с желанием забыться, отдохнуть.

Печальная действительность наших дней и однотонное содержание газетных столбцов переполняют насыщенный ужасами войны мозг обывателя, отчего последний и бежит опрометью в первую попавшуюся ему на пути дверь: фарса, оперетки, ресторана и других мест развлечений, где блеск, азарт, вино и женщины. Это – явление не новое в нашей жизни. Оно свойственно всем недалеким, тупым людям.

Остановить развивающийся разгул и мотовство под силу только времени.

«Раннее Утро», 17 января 1916 г.

Анненков в изумлении смотрел на высокого, заросшего до глаз бородою человека, вошедшего в его кабинет в штабе дивизии.

– Вы кто, любезный? – спросил он сурово и собрался позвать адъютанта, чтобы вывести вон незваного гостя, но тут странный визитер неожиданно поймал взгляд генерала и буквально впился в него глазами.

Анненков почувствовал, как по телу разливается какая-то слабость. «Гипноз! Ах, ты ж, Мессинг недорезанный! Ну, сейчас я тебе устрою…»

Методикам защиты от гипнотического воздействия полковника Рябинина учили серьезно и качественно. В голове сразу всплыла таблица эффективности взрыва в зависимости от массы и типа заряда, и Борис принялся словно перелистывать страницы, все ускоряя и ускоряя темп. Одновременно он вызвал в памяти картины боев и допросов, только в качестве основных действующих лиц ввел в своего непонятного посетителя…

Слабость ушла резко, точно воду из ведра выплеснули. Незваный гость тяжело вздохнул, вытер лоб рукавом дорогого пиджака…

– Зря вы так, Григорий Ефимович, – усмехнулся Анненков одними губами. – Я ведь мог вам и голову отвернуть…

– Ну, здравствуй, мил-человек, – Распутин без приглашения уселся напротив. – Вели-ка мадеры подать, очень она помогает силушку восстанавливать…

– А может, мне велеть караул позвать? – поинтересовался Борис. – Да взять под арест неизвестного, который без пропуска проник на территорию военной части?

Распутин быстро и остро глянул на собеседника, удивленно пожевал губами:

– А ведь можешь, – покачал он головой. – Силен… А скажи-ка мне, мил-человек, папашку-то почто обидел?

– Кого? – теперь удивился Анненков. – Я вашего батюшку в глаза не видел. Да и вы, кажется, тоже его как-то не очень… – сделал он неопределенный жест рукой.

– Вот умный ты, а дурак, – улыбнулся Распутин, от чего сделался похожим на веселого лешего. – Папашка у нас у всех один – царь-государь. А ты его обидел…

– Так ты в этом смысле, Гриня? – Рябинину надоело тыканье гостя, и он решил играть в эту игру вдвоем. – А чем же это я его обидел?

– А тем, что правду сказал, – спокойно глядя куда-то мимо Анненкова и чуть улыбаясь, сообщил Григорий Ефимович. – Кто ж ее, правду-матушку-то, любит? От нее ж открещиваются, отмахиваются, глаза зажмурить норовят. А ты взял – да как щенка шкодного всех в нее носом-то и ткнул. Зачем?

– Григорий Ефимович… – Анненков помолчал, а потом спросил: – Скажите, вам не доводилось бывать в подвале особняка Юсуповых? Еще не доводилось, верно? А ведь и полутора лет не пройдет, как побываете… М-да… И это будет ваша последняя экскурсия.

Распутин пристально вгляделся ему в лицо, а Борис попытался вызвать в памяти все, что помнил из книги Пикуля и фильма «Агония». Они сидели молча, минуты убегали, но тишина кабинета прерывалась лишь строевой песней, доносящейся снаружи…

Наконец Распутин вздохнул, опустил глаза и наклонил голову. Анненков нажал кнопку электрического звонка и приказал вошедшему адъютанту принести стаканы и бутылку мадеры…

– Ты кто? – спросил Григорий Ефимович, сделав длинный глоток. – Ангел или демон?

– Всего понемножку, – усмехнулся Борис Владимирович. – Смотря с чьей стороны поглядеть…

– Значит, сперва травить будут, потом бить, потом стрелять, а потом еще и утопят?..

Анненков молча кивнул.

– А с папашкой потом что будет?

– Убьют. Расстреляют в подвале в Екатеринбурге. Вместе с женой, детьми, генералом Татищевым и еще несколькими…

– Детей-то за что? – перекрестился Распутин.

– Да, в общем, от озверения, – пожал плечами Анненков. – Знаешь, если своих детишек, от голода померших, разика три закопать, в царских потом безо всякой совести пальнешь…

– И Алешеньку?..

– Цесаревича? Обязательно. Его первым, после Николая…

Григорий Ефимович зябко повел плечами:

– Страшно… А потом-то лучше стало?

Генерал задумчиво покачал головой:

– Лучше-то лучше, да только потом войн было много. Так что и намерзлись, и наголодались…

– Тогда зачем все это? Ты ведь, вижу я, с ними пойдешь? – Распутин с совершенно несвойственным ему каким-то просящим выражением попытался заглянуть в глаза Анненкова.

– Не шали, – погрозил пальцем Рябинин. – Я к этим штукам тоже приучен… – Он помолчал, подумал, вздохнул. – Нет, Григорий, не выйдет ничего. Ну, вот ты старался, как мог, и чем все кончилось? То есть – кончится? Царевы же ближники тебя и того… И меня, если против них пойду, а не идти нельзя: все одно тем же самым и завершится. Только еще и хуже может стать.

– И в мальчонку стрелять станешь? – быстро спросил Распутин. – Не сам, ясно, а вот так: пошлешь тех, кто стрельнет? Своих, которых выучил и выпестовал, точно волчат? И не говори, что у них другие дела найдутся: другие палачи сыщутся, а ты, ровно Пилат, руки умоешь?

Анненков нахмурился и долго молчал.

– Нет, – сказал он наконец. – Можешь не верить, но я все сделаю, чтобы и он, и семья уехали. И денег на дорогу дам, и подскажу, куда лучше бежать. В Англию, например, ни в коем случае нельзя – выдадут, гниды помойные.

Теперь долго молчал Распутин.

– Верю тебе. Ты – служивый и служишь не за страх, не за корысть, а за совесть. И раз сказал – сделаешь. Добро… – он поднялся. – Пойду я. Проводи меня да скажи там, чтобы в другой раз пускали к тебе незамедлительно. Не боись, – усмехнулся он в бороду, – часто тебе докучать не стану. А коли чем смогу – помогу…

Уже в дверях он обернулся:

– Караульных своих не брани да не наказывай. Спят они. Коли сможешь – научи их тому, что сам умеешь. Мне любопытно: получится у тебя али нет?

Анненков вышел следом и прошел вместе до КПП, где сладко спали дежурный и трое часовых. Проходя мимо, Григорий Ефимович легонько тыкал пальцами каждого из них в лоб. Те тут же встряхивались и принимались изумленно озираться, а осознав, что рядом стоит их командир – их атаман, виновато опускали глаза…


Тем временем Георгиевская дивизия постепенно вырастала, устанавливалась и крепла, превращаясь в полноценную боевую единицу. Кое-что, как и всегда бывает, шло через пень-колоду, что-то не получалось и вовсе, но в основном дивизия уже сейчас по силе и слаженности уверенно могла сражаться с целым корпусом. Не без шансов на успех…

Желающих служить в Георгиевской штурмовой оказалось столько, что не только дивизию – корпус можно формировать, да еще и на пополнение останется. И это тоже оказалось проблемой: каждая Георгиевская Дума[101] посылала слишком много кандидатов! Анненков и Львов, собиравшиеся сперва сами лично беседовать с кандидатами, взвыли от такого наплыва и лихорадочно принялись подбирать себе помощников и заместителей.

Генерал Крастынь и есаул Череняк, подъесаул Емельянов и поручик Зорич впряглись в собеседования с кандидатами, но и этого было недостаточно. Георгиевская Дума Западного фронта прислала не просто кандидатов, а еще и с указанием должностей, которые они обязаны занять. Полковник Лоде[102], например, прибыл в дивизию на должность командира первой бригады. Он наорал на ни в чем не повинного Емельянова, пообещал навести здесь настоящий порядок, велел арестовать Чапаева, произведенного к тому времени в зауряд-прапорщики, а когда его самого арестовали и потащили на расправу к Анненкову, долго размахивал постановлением Георгиевской Думы, утвердившей его в этой должности. Разумеется, фон Лоде отправился восвояси, равно как и другие особо шумные и нахальные господа, но легче от этого не стало. Вместо одного фон Лоде на должность командира первой бригады явились сразу четверо: по одному – от Северного и Юго-Западного фронтов, а от Кавказского – аж целых двое! Как видно, у командующего фронтом великого князя Николая Николаевича-младшего худо было не только с военными науками, а даже с умением считать до двух[103]. О чем думал Николай Николаевич, назначая на одну должность сразу двух штаб-офицеров, осталось загадкой, но отбиваться сразу от обоих кандидатов пришлось самому Борису Владимировичу.

Когда все кончилось, в его голове остались только бессмертные строки Симонова: «Как я выжил – будем знать только мы с тобой…», поэтому он без зазрения совести отправил Львова разбираться с остальными двумя и потом очень удивился, когда выяснил на следующий день, что одного из кандидатов Глеб одобрил и взял в дивизию. Правда, не на должность командира бригады, а на куда более скромную – командира полка, но все же…

– И как звать-величать этого молодца? – поинтересовался Анненков, постепенно приходя в себя после общения с посланцами великого князя.

– Полковник Усубов-ага Ибрагим-ага Муса-оглы[104], – бойко доложил Львов.

Папироса медленно падала из рук генерала. Он вытаращил глаза:

– Как?! У зубов – ага?

– Зря ты так, – вступился за своего протеже Глеб. – Толковый мужик, я про него еще в институте слышал. Айзеры рассказывали: он у них за пару месяцев почти настоящую дивизию сформировал и резался так, что аж дурно становилось. Сам знаешь: Кавказ, простые нравы, кровь льют только так…

– А-а-а… ну, значит, наш человек, – подытожил Анненков. – Пришли его ко мне: потолкую с ним по душам…

Каждый день по нескольку часов тратилось на беседы с кандидатами, и это утомляло до невозможности. Неожиданную помощь друзьям оказала Сашенька. Может быть, она и не разбиралась в тонкостях военной науки, но зато, как врач, очень неплохо разбиралась в людях. Однажды Хаке пришла ко Львову – оба уже не помнили, зачем, – и поприсутствовала при разговоре Глеба со штабс-капитаном Кожуховым[105].

Львову кандидат, видимо, не нравился. Он нервничал, явно думая о чем-то другом, невпопад задавал вопросы, не слушал ответы и все время курил, искоса поглядывая на часы. Чувствуя такое отношение, штабс-капитан тоже нервничал и от переживания не нравился полковнику еще больше.

Сашенька скромно присела в уголке и несколько минут терпеливо слушала бессвязный рассказ о деле Овручского полка, о захвате Кожуховым двух немецких орудий и о том, как он лично развалил шашкой пятерых вражеских артиллеристов. Внезапно девушка подошла к офицерам:

– Глеб, мне необходимо с тобой поговорить, – негромко произнесла она и с улыбкой повернулась к Кожухову. – Штабс-капитан, окажите любезность: позвольте нам посекретничать наедине. Право, это не займет более нескольких минут…

Офицер улыбнулся в ответ – несколько натянуто, но, в общем, любезно и вышел из кабинета, бросив на Львова ироничный взгляд, в котором явственно читалось: «Подкаблучник!»

– Сашенька, золотце, что ж тебе такое понадобилось, что ты отвлекаешь меня от дел? – вздохнул Львов и потянулся поцеловать её, но она резко отпрянула.

– Скажи честно, тебе его лицо не нравится? Или он тебя в карты обыграл?

– Что?!

– То! Ты чего парня мучаешь? – Саша внимательно посмотрела ему прямо в глаза. – Ты что, в самом деле не видишь, что это наш парень? Он тебе честно сказал, что приказал раненых немцев добить. Между прочим, поступок вполне в духе твоих большевиков…

– Перестань! Либерастов наслушалась?! И потом: почему это большевики – «мои»?

– Ну, хорошо – наши. И какая разница – большевики, белогвардейцы? Главное, это поступок в вашем с Борькой духе, в духе другого – нашего времени! А это значит, он легко воспримет ваши идеи, ваши принципы и не станет вести себя, как провинциалка перед первым трахом.

Львов закурил новую папиросу и с любопытством посмотрел на девушку:

– И откуда ты все это узнала? По лицу прочитала? Ну, ты прям Ломброзо[106]

– Я тебе дело говорю, а ты обижаешься, – Сашенька обиженно поджала губы, отчего приобрела вид трогательный и немного наивный. – Сам ты ламброза!

Полковник вздохнул и, изо всех сил стараясь сдержать улыбку, рассказал Александре о Ломброзо и его теории.

– В таком случае, на «скорой» все врачи – Ломброзо. Мы, между прочим, не только к сердечникам и язвенникам выезжали, – взгляд девушки слегка затуманился от воспоминаний. Она шумно вздохнула и продолжила после паузы: – Иной раз такое увидишь – Хичкок с Кингом завистливо в сторонке стоят и облизываются. А иной раз решаешь: полицию вызывать или денег на хлеб подкинуть… Так что в людях разбираться научилась, ты уж мне поверь…

– Да я верю, верю, – поспешил ответить Львов, за свою долгую жизнь уяснивший: с женщинами и телевизором спорить бесполезно.

– А если веришь, зови мальчика и ставь его на роту.

Львов хотел было пошутить, что ради прекрасных Сашенькиных глазок он поставит Кожухова и на батальон, а ради её ножек – даже на полк, но, перехватив строгий взгляд подруги, благоразумно воздержался. Однако на всякий случай, все же решил проверить кандидата и, пригласив штабс-капитана, спросил его в лоб:

– Александр Михайлович, последний вопрос: если для спасения жизни вашего солдата нужно будет ударить беременную женщину в живот, что вы сделаете?

От такого вопроса Кожухов сперва задохнулся, скулы его затвердели, но потом он нашел в себе силы уточнить:

– Рукой или ногой?

Львов скосил глаза: Сашенька показала ему язык.

– А есть разница? – спросил он у штабс-капитана.

– Ну… В общем… Господин полковник, а можно я её просто убью?

Львов хмыкнул и, не говоря более ни слова, на бланке дивизии вывел: «Штабс-капитан Кожухов направляется во 2-й батальон 1-го штурмового полка для дальнейшего прохождения службы в должности командира 1-й роты». Размашисто подписался и протянул бумагу офицеру. Затем подал руку для пожатия:

– Александр Михайлович, добро пожаловать! С этой минуты дивизия – ваш дом, нижние чины – ваши дети, а мы все – ваша семья.

Кожухов облегченно вздохнул, взял направление, пробежал его глазами, а затем поднял взгляд на Сашеньку:

– Скажите, мадемуазель, а вы мне теперь кто?

– Я? Я ваш ангел-хранитель! – И она рассмеялась звонко и заразительно…


После этого случая Александру начали активно привлекать к собеседованиям. Вид красивой молодой девушки невольно заставлял кандидата расслабиться, слегка утратить самоконтроль, вести себя более раскованно. Иной раз ей говорили такое, чего никогда не сказали бы никому из офицеров, начиная от генерала Анненкова и кончая зауряд-прапорщиком Чапаевым. Вначале при Сашенькиных переговорах присутствовал кто-либо из командиров, потом стали обходиться двумя-тремя ефрейторами или унтерами, дежурившими у дверей. Бог его знает, как поведет себя отвергнутый кандидат? Может ведь попробовать и руки в ход пустить. И хотя Александра стараниями Бориса, занимавшегося с ней чуть не каждый день, постепенно превращалась в недурного ганфайтера, но береженого бог бережет, а не береженого конвой стережет…

…Дверь кабинета с грохотом распахнулась:

– Командир, там мамзель Ляксандру убивають! – с порога завопил младший урядник Качкалдаков, да так, что аж стекла зазвенели.

Анненков вскочил и молнией бросился вперед. Вихрем промчался по коридорам и ударом начищенного до глянца сапога распахнул дверь, из-за которой несся утробный рык:

– …Маромойка! Балалайка! Да я таких, как ты!..

Взгляду Бориса открылась странная и страшная картина: Сашенька, бледная, точно полотно, стояла, вжавшись в угол, сжимая в кулачке маленький маузер, подаренный Львовым, а на нее пер по кабинету невысокий бочкообразный унтер, на плечах которого висели фельдфебель Доинзон и вахмистр Мержан. Но неизвестный унтер все же медленно, но настойчиво двигался вперед. Хаке закусила губу, подняла пистолет…

Анненков резко шагнул вперед и ткнул нарушителя спокойствия пальцем в основание шеи. Глаза незнакомого унтера на секунду остекленели, ноги и руки расслабились, словно из них разом выдернули кости, и он грузно плюхнулся на задницу.

– Что здесь происходит? – в голосе Бориса Владимировича лязгнул металл.

Мержан и Доинзон, после того достопамятного случая еще в самом начале совместных боевых действий ставшие дружками не разлей вода, дружным дуэтом отрапортовали, что услышали крики, вбежали в кабинет и увидели, как непонятный унтер тянет лапы к горлу «сестрички нашей». Унтер мгновенно получил по шее, но, к их удивлению и досаде, не растерялся, а отоварил обоих и вот…

– А дальше вы, командир, усе таки видели, – закончил Доинзон.

– Ясно… – Анненков повернулся к Сашеньке. – Что это было?

Но в этот момент, так и сидевший на полу возмутитель спокойствия внезапно завыл дурным голосом и расплакался совершенно по-бабьи.

– Тряпка, а еще унтер, кавалер! – презрительно процедил генерал, глядя на то, как сидящий размазывает по грубому, словно вырубленному спьяну топором лицу слезы, и снова посмотрел на Сашу: – И?

– Ну, я только сказала ей, что она, обладая задатками лидера…

– Погоди-погоди… ЕЙ?!!

– Да, – девушка пожала плечами, словно бы удивляясь, что мужики не видят очевидного. – Это же Бочкарева[107]

– Та-а-ак… – протянул Анненков, а затем коротко приказал: – Оба свободны. Возвращайтесь на пост. А мы с тобой, – обратился он к Сашеньке, – побеседуем с этой… этим… короче, с вот этим вот. Ну же, поднимайтесь, любезная, но предупреждаю: еще одно резкое движение – сердце остановлю. Я не великий знаток боевого цигун, но то, что знаю – знаю крепко. Ткну, куда надо, и одной дурой на свете меньше станет… Не веришь?

– Верю, – низким глухим голосом ответила Бочкарева. – Нагляделася, когда Яшка мой с хунхузами хороводился…

Анненков кивнул и снова вернулся к Саше:

– Так что же ты ей сказала?

– Ну, я сказала, что в дивизии ей не выжить. Она – сама лидер, и либо на тебя полезет, тогда ты ее расстреляешь, либо в спину тебя штыком ткнет. Только Глеб ее тогда на куски тупой пилой по живому распилит…

– И чем вы, мадам полюбовница бандита и леди-хунхуз недовольны? – поинтересовался Анненков. – Какого черта лезть на нашего штатного психолога? Что, если ученого убить, его выводы неправильными станут? Ну, и тупая ж ты баба, доложу я тебе…

– Ваша власть, – покорно прогудела Бочкарева. – Надсмехайтеся, когда сила есть…

– Ты хоть грамотная? – поинтересовался Борис. – Писать, читать?..

– Плохо… – Бочкарева помотала опущенной головой, опустила ее еще ниже и закрыла лицо руками.

В этот момент в кабинет влетел встревоженный Львов. Мгновенно огляделся, тут же сориентировался и успокоенно вздохнул:

– Твою мать! Госпожа Бочкарева собственной персоной… Ну, и чего к нам приперлась? Пиши императору, дурында! Создавай свои «женские батальоны смерти»! Только у нас под ногами не путайся, прошмандовка!..

– Глеб, Глеб, – укорила его Александра, – ну что за слова?..

– Пардон, не прошмандовка, а женщина сложной судьбы!

От последних слов Бочкарева резко поднялась:

– Как сказали, вашскабродь? Какие батальоны?

В нескольких словах Глеб рассказал Марии все, что знал и помнил об ударницах, а под конец добавил:

– Одна только просьбишка будет, Мария свет Леонтьевна: придет к тебе дочка адмирала Скрыдлова[108] – гони ее к нам. Уговор?

– Уговор, – кивнула Бочкарева, а затем поклонилась Сашеньке: – Прости меня, бабу глупую. Я ж решила – надсмешку держишь…

Александра лишь улыбнулась в ответ…


Генерал-майор Владимир Григорьевич Федоров сидел за столом и предавался мрачным размышлениям. Что толку в том, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать»? Что могут эти Невтоны и Платоны, если косность и дурость властей не позволяет увидеть необходимость в технических новшествах? Даже война, даже гибель своих солдат на фронтах не могут ничего изменить во взглядах этих господ! Западный фронт уже понял необходимость легкого автоматического оружия, которым можно насытить войска первой линии и значительно повысить их огневую мощь, уже пошли в ход ружья-пулеметы Шоша и Льюиса, а в России? «Я против вашей винтовки, господин Федоров, потому что для нее недостанет патронов…»[109] И это – «хозяин Земли Русской»?! Рачительный хозяин, нечего сказать!..

В дверь кабинета тенью проскользнул денщик. Федоров поднял голову:

– Что там, Петр?

– Ваше превосходительство, там генерал Анненков с двоими ахвицерами пришли-с. Принять просют…

Анненков? «Герой всея Руси»? Не слишком-то приятный тип: очень уж выпячивает свои заслуги… Хотя, надо признать: заслуги действительно велики.

Безвестный есаул одним ударом перевернул весь ход войны, до того, прямо сказать, для России не слишком удачный… Может быть, это – новый Бонапарт? А почему бы и нет? Тому тоже повезло оказаться в нужное время в нужном месте…

– Проси…

В кабинет вошел генерал-лейтенант с Андреевской звездой и Георгием на груди и, против правил, первым отдал честь[110]:

– Здравия желаю, ваше превосходительство!

Вместе с ним вошли крепкого сложения полковник с Георгием на шее и зауряд-прапорщик[111], державший в руке небольшой саквояж черной кожи. Разумеется, тоже георгиевский кавалер. И также, в нарушение принятых в армии правил, оба приветствовали Федорова первыми…

– Прошу садиться, господа. Чем обязан?

Анненков коротко кивнул и, не чинясь, сел вместе с остальными. Но первым заговорил не он, а полковник:

– Ваше превосходительство, мы, – он обвел рукой остальных, – знаем, что вы сконструировали, изготовили и испытали автомат под особый патрон небольшой мощности калибра шесть с половиной миллиметров…

«Черт возьми, а откуда „они знают“? – вихрем пронеслось в голове. – Испытания проходили, так сказать, кулуарно, кроме представителей ГАУ, никого не было, а протоколы до сих пор не опубликованы…» Впрочем, Федоров сразу же успокоился: Анненков вхож в высшие круги власти, ему благоволит сам Николай, так что мог и узнать. И рассказать своим офицерам.

– Это оружие необходимо на фронте как воздух, – продолжал тем временем полковник. – Мы знаем, что вам отказано в производстве ваших автоматов, но понимаем, что это – откровенный идиотизм и глупость несусветная.

– Мы хотим предложить вам, ваше превосходительство, – к изумлению Федорова[112], веско произнес Анненков, – наладить производство вашего оружия на частных заводах. Вот…

Он кивнул зауряд-прапорщику, тот поставил на стол саквояж и открыл его. Федоров посмотрел: там лежали пачки денег. Но не российских рублей: содержимое чемодана сверкнуло разноцветьем иностранных купюр. Франки, фунты, доллары, гульдены, даже марки и кроны…

– Нам нужно пять-шесть тысяч автоматов, – сообщил Анненков негромким, но очень уверенным голосом. – Только не под разработанный вами боеприпас, а под безрантовый патрон арисака 6,5x50.

Сколько времени вам понадобится на то, чтобы организовать производство, и сколько денег нужно, чтобы оплатить необходимую нам партию?

Владимир Григорьевич оторопело сидел и смотрел на эту кучу денег. То, что «андреевский есаул», как называли Анненкова среди офицеров высокого ранга, – человек, что называется, «с зайчиком в голове», не было тайной. Одно его выступление перед газетчиками чего стоило, а расхожая история о том, как он выбивал деньги на жалованье своей дивизии, стала притчей во языцех, но то, что происходило сейчас… Нет, это решительно ни на что не похоже…

– Прошу прощения, господа, но я, должно быть, не вполне вас понимаю, – осторожно начал Федоров. – Вы хотите дать мне, пардон, взятку?

Он ожидал любой реакции: от возмущения до смущенного согласия, но то, что произошло в следующий момент, повергло его в то состояние, которое англичане называют «shock»: офицеры рассмеялись. Не слишком весело, но дружно.

Полковник повернулся к Анненкову и сказал сквозь смех:

– Пожалуй, твое превосходительство, мне «катеньку» и Василию Ивановичу – целковый.

Анненков молча вынул портмоне, достал из него требуемое и положил на стол. Зауряд-прапорщик, пряча рубль в карман, посетовал:

– Эх, атаман, было б у меня денег поболе – спорил бы вместе с командиром, да и в богатеи б вышел.

– Видите ли, ваше превосходительство, – пояснил, все еще улыбаясь, полковник. – Когда Борис Владимирович предложил сразу дать вам денег на организацию производства, я честно предупредил: вы сочтете это взяткой. Он не поверил, и мы заключили пари. Ставка один к пяти. Я рискнул двадцатью рублями, а у Чапаева только двугривенный и был… Так вот: это – не взятка. Это – честная оплата за ваши мозги, ваши связи и ваш труд. Ну и, разумеется, деньги за работу и на материалы.

Федоров слегка ущипнул себя за руку. Нет, больно, значит, он не спит. Но тогда это всего лишь означает, что перед ним сидят сумасшедшие. Его ружья-пулеметы выпускаются в Сестрорецке[113], но в час по чайной ложке, ведь армии не хватает и обычных винтовок – завод просто не может увеличить выпуск. Правда…

– Если вы не шутите, господа, – медленно проговорил Владимир Григорьевич, – то вынужден вас разочаровать: оружейные заводы и так перегружены военными заказами, и наладить производство автоматов, которые пока даже не испытаны в войсках, невозможно. Да еще и в таких количествах…

– Это мы в курсе, – махнул рукой полковник. – Но мы и не претендуем на казенные заводы. Тула, Сестрорецк, Ижевск, Воткинск – с ними все ясно. А вот, например, Мотовилиха. Там можно развернуть производство? Или начнется извечная песня: станки не те, крутят не туда, режут не так и ни рабочих, ни железа и в помине нет?

– Вы имеете в виду завод Пермского лесопромышленного общества? Это хороший завод, – покачал головой Федоров. – И он мог бы взяться за этот заказ. Но у него тоже большой казенный заказ на дистанционные трубки, артиллерийские стволы и снаряды…

– А вы знаете там кого-нибудь, кто мог бы, за известную мзду, – Анненков потер пальцами, словно считал купюры, – подвинуть казенный заказ в нашу пользу?

– Ну, разумеется, такие там есть, – усмехнулся Федоров, – но дорого выйдет, господа, дорого. Каждая автоматическая винтовка обойдется вам рублей в двести – двести пятьдесят…

Анненков быстро переглянулся с полковником, потом оба синхронно кивнули головами:

– Годится, – сказали они в унисон. – Как скоро они смогут выполнить наш заказ? Пожалуйста, посчитайте время при условии вашей самой объемной помощи, – прибавил полковник.

Федоров задумался. При имеющихся мощностях завода, особенно, если бог милует и ни забастовок, ни аварий, ни – храни, господи! – диверсий не будет, то в конце апреля выдадут тысяч пять, в первой половине мая – остальное…

– Если все будет хорошо – через два – два с половиной месяца…

– Это нас устраивает, – уронил Анненков спокойно. – Когда вы сможете свести нас с нужными людьми на заводе и каков размер вашего вознаграждения?

Оружейник опять погрузился в размышления. Если выехать завтра, то дня через три, много – через четыре, Анненков сможет встретиться с заправилами Мотовилихи. Сколько ему понадобится времени – сказать трудно, но при таком натиске – вряд ли много. Он озвучил свои расчеты, офицеры кивнули, а Анненков снова спросил:

– Ваше вознаграждение? Сколько лично вам, ваше превосходительство?

– Мне?! Изволите шутить, милостивый государь?!

– Почему вы так решили, ваше превосходительство? Всякая работа должна быть оплачена, так что…

– Я состою на службе и получаю жалованье от государства! Мне сего достаточно! – отчеканил Федоров. – Я готов вам помочь, потому что почитаю это дело важным и нужным для Отечества! А за подачки… – он задохнулся от возмущения и потому закончил скомканно: – Мне ничего не нужно!

Полковник посмотрел на Анненкова и произнес непонятную фразу:

– Не один ты весь в белом, превосходительство…

Анненков хмыкнул и представил своих спутников:

– Полковник Львов, Глеб Константинович. Наш технический гений…

– Не столько технический, сколько химический, – улыбнулся полковник, пожимая протянутую руку. Ладонь у него была жесткой, сильной и шершавой от мозолей. – Хотя и в технике кое-что петрим… Мне бы чуть позже переговорить с вами, ваше превосходительство.

Федоров попросил оставить титулование и поинтересовался, о чем тот желает с ним говорить. Выяснилась удивительная вещь: винтовка с ее мощным патроном не так уж и нужна на передовой: редко, когда стрелять требуется дальше, чем на восемьсот – тысячу шагов, а основной бой идет на дистанции до пятисот шагов. Поэтому появилась идея: взять патрон пистолета «маузер С-96» и сделать под него оружие, стреляющее очередями. Эдакий пистолет-пулемет…

– Мы тут набросали… Не откажитесь взглянуть, – и с этими словами он вытащил откуда-то из-под кителя небольшую тетрадь и протянул ее Владимиру Григорьевичу.

Федоров взглянул и удивился еще больше. В тетради, которая представляла собой скорее технический регламент, были чертежи, принципиальные схемы и описания процессов изготовления нового оружия. Он углубился в чтение и уже минут через пять понял: перед ним сидит оружейник такого высокого класса, какого ему еще встречать не доводилось…

– Вы во Франции обучались, Глеб Константинович, или в Германии? – спросил Федоров, отложив тетрадку.

– Почему вы так решили? – удивился тот.

Федоров усмехнулся:

– Вы используете исключительно метрическую систему, – пояснил он, всем своим видом показывая, что разгадал гостя. – Даже мою автоматическую винтовку на две с половиной линии обозначили в миллиметрах. Это, батенька, только у французов да у германских инженеров принято…

– Вы и правы, и нет, – помолчав, ответил Львов с какой-то осторожностью в голосе. – Я – самоучка, но учился по немецким и французским книгам.

Федоров кивнул, но ни на секунду не поверил собеседнику. Если Львов – самоучка, то перед ним сидит такой гений, какому Ломоносов и в подметки не годится. А полковник – скорее боевой офицер, чем инженер или механик. Может быть, эти чертежи и описания попали к Анненкову в качестве трофея? Но поговорив со Львовым, он убедился в том, что тот уверенно ориентируется в кинематических схемах, параллелограммах сил, сопротивлении материалов и прочем. Только очень волнуется, даже потеет, но это – понятное волнение начинающего изобретателя, встретившегося с маститым…

Так и не поняв, что это за странный полковник, Федоров согласился принять участие в работе, пообещал Анненкову всемерную помощь в делах, и они расстались, весьма довольные друг другом. Про себя же Федоров решил, что обязательно дознается: что это за полковник Львов, где он учился и у кого?..


– …Ты чего это такой, словно тебя выстирали и отжали? – спросил Анненков у Львова, который, выйдя от Федорова, первым делом снял фуражку и отер вспотевший лоб.

– Тебя бы так, – вяло огрызнулся тот. – Я по твоей милости сейчас словно опять экзамены сдавал. По теормеху, сопромату, начерталке, матведу и еще деталям машин, кажись. Да еще такому профу, у которого шпоры не проканают[114]

– Но ты ж вроде выплыл? – с интересом спросил Анненков. – Или прокололся?

– Вроде выплыл, – устало ответил Львов. – А все ты, блин: давай ППШ, давай ППШ! Маузерами обойтись не могли?

– Ну, хочешь, в следующий раз я пойду объяснять? – усмехнулся Борис.

– На фиг, на фиг! – замахал руками Глеб. – Это мне тогда сначала тебя всем этим премудростям учить придется, а читать институтский курс за пару дней я как-то не готов…


Николай II шагал по кабинету. Дойдя до угла, он круто, по-военному четко поворачивался, точно выполняя на параде команду «Кругом!», и также мерно шагал обратно. Возле заваленного свежими газетами царского стола в кресле неподвижно, напоминая сидящую египетскую статую фараона, застыл Распутин. Казалось, что он не обращает внимания на метания хозяина Земли Русской, но иногда вспыхивающие из-под кустистых бровей глаза ясно говорили: он все видит.

– Ты ему веришь? – спросил Николай на ходу и, не дожидаясь ответа, пошагал дальше.

– Верю, – только и сказал Распутин.

– А если я их прямо сейчас велю казнить? – снова не останавливаясь, спросил царь. – Может, все удастся остановить?

– Нет, – ударило в ответ. – Сил у тебя, папа, нет таких. Их много, а ты… Татищев, да я, да вот этот есаул…

– А если я прямо сейчас Юсупова, Пуришкевича и Дмитрия арестовать велю? Здесь и сейчас?

– А в чем ты их обвинишь? – Распутин поднял на императора колючий взгляд. – Что ты их в холодной держать станешь за то, чего они еще и не сделали?

– Да! Наша воля!

– Папашка, ты это кому другому скажи, а себя не обманывай. Тебя ж через день-два – как императора Павла Петровича… Или как деда твоего…

Николай остановился, опустил плечи и вдруг расплакался, точно мальчишка, рассадивший коленку. Распутин встал, подошел поближе и начал успокаивать императора, воркуя словно маленькому какие-то глупости.

– Что?! Чем я им не угодил?.. – всхлипывал он. – Разве я?.. За что?!!

– За доброту, папашка, – отвечал ему Григорий Ефимович. – За доброту твою и сердце мягкое… Был бы жестким, как отец, – они б дрожали, лишний раз дохнуть бы боялись…

Вдруг Николай резко перестал рыдать и поднял голову:

– Генерала Анненкова! Срочно! Немедленно! Ко мне! Сюда! – закричал он, надрывая горло. – Немедленно отыскать и доставить во дворец! Сейчас же!..


«Ролс-Ройс» из императорского гаража мчал по зимней заснеженной дороге. Глядя в непривычно ровное и от того более прозрачное окно, Анненков пытался прикинуть: а с какой скоростью они едут. Получалось, откровенно говоря, плохо: данных двигателя этого «Серебряного призрака» он не помнил, а определить по звуку было невозможно. Верстовые столбы если и имелись, то их так качественно занесло снегом, что Борис решительно не мог их углядеть. Да и что там можно увидеть, если пообочь дороги сугробы высотой метра в два?!

«А если бы мы поездом рванули, не быстрее бы получилось? Хотя нет: пока до вокзала от дивизии доберешься, пока поезд подойдет… – размышлял он. – Хотя кровавый Николашка может и экстренный поезд обеспечить…» Тут на память Анненкову пришло название старого фильма-катастрофы «Поезд вне расписания», и он с трудом удержался, чтобы не фыркнуть. Но зараза камергер заметил несколько быстрых гримас генерала и истолковал их по-своему. Решив, что Бориса Владимировича укачало, он велел конногвардейцу дать фляжку с коньяком, которую тот мгновенно извлек из какой-то незаметной ниши в салоне. «А интересные обычаи у нашего царя-батюшки, – про себя хмыкнул Анненков. – Неужто правда, что государь – законченный алкаш? Я не заметил, но я, вообще-то, и не врач-нарколог. Мы все больше по другой специфике…»

Но вот наконец за окном замелькали дома предместий, потом – города, и автомобиль выскочил на улицу, распугивая завыванием клаксона извозчиков и прохожих. Пронесшись по городу, «Ролс-Ройс» нырнул под арку Генерального штаба и, поднимая пушистый снеговой каскад, резко затормозил. Прежде чем Борис успел дотянуться до дверной ручки, корнет выскочил из машины и распахнул перед ним дверь:

– Прошу, ваше превосходительство…

В приёмной его не задержали ни минуты и сразу же проводили в кабинет, где точно тигр в клетке ходил из угла в угол император всероссийский. Прямо у двери стояло обитое алой с золотом парчой кресло, в котором тихо сидел Распутин. Однако поздоровался с Анненковым именно Григорий Ефимович, а Николай II только зыркнул затравленным взглядом.

– Здравия желаю, ваше императорское величество! – преувеличенно бодро рявкнул Борис Владимирович и, точно на плацу, лихо откозырял. Распутину он лишь коротко кивнул, негромко прибавив: – Здорово, кержак.

– И тебе не хворать, – откликнулся тот, но с кресла не встал и даже не пошевелился.

Император остановился и секунд двадцать пытался сверлить Анненкова взглядом, но потом вздохнул и опустил глаза…

– Григорий мне все рассказал, – произнес он глухо. – Я верю, что это – правда. Я не знаю, откуда это знаете вы, генерал, но хочу спросить: неужели ничего нельзя сделать?

В последних словах явственно звучали слезы и какая-то дикая надежда – надежда сродни той, с какой смертельно больной человек встречает врача, ожидая, что тот принес, наконец, чудесное средство, которое его исцелит…

Ни Анненков, ни Рябинин не умели врать с честными глазами безнадежным больным. Генерал долго молчал, а потом твердо ответил:

– Нет, государь. У вас нет столько сил, чтобы остановить эту лавину.

– А у вас?

Снова долгая пауза…

– И у меня тоже. Даже если вы сейчас назначите меня командующим фронтом, это все равно ничего не изменит. Слишком много офицеров, высших чиновников и даже ваших родственников страстно желают вашего падения.

Николай молчал. Очень долго…

– Вы – очень сильный человек, генерал. Я не верю, что вы ничего не можете сделать, – проговорил он наконец. – Вы не боитесь их, вы знаете их, так почему же – черт возьми! – почему?!

– Ваше величество, – подумав, ответил Анненков, – вы переоцениваете мои силы. Одиночка не может эффективно бороться с СИСТЕМОЙ. Можно отразить десять ударов с разных сторон, но если система нанесет одиннадцать – все кончено. А большая, разветвленная система может ударить и двадцать, и тридцать раз…

– Боже мой, да что вы такое говорите?! Какая система?!!

– Вопрос задан неправильно, – грустно усмехнулся Борис. – Не «какая», а какие. Против вас борется не одна система, а несколько. Вы стоите поперек дороги масонам, а их весьма активно поддерживают государственные машины нескольких держав. В первую очередь – Британской империи…

Император ошарашенно помотал головой:

– Что вы такое говорите, генерал?! Почему Британия?! Какие масоны?!

Распутин неожиданно встал с кресла, подошел к Анненкову и встал рядом:

– Я тебе, папа, давно говорил: разгони ты эту стаю! Всем этим ложам да ложкам в Сибири самое место! В Нерчинске, для примеру. Там камня немеряно, вот пущай и строят свой каменный храм…

Николай с видом безумца, осознавшего вдруг свою болезнь, рухнул в кресло.

– Боже мой! Боже мой! – забормотал он, тряся головой. – Кто сошел с ума? Я или вы оба? Масоны – это всего лишь игра скучающих бездельников… Англичане… Они же наши союзники…

Слушая этот лепет, Распутин вздохнул, пожал плечами, посмотрел на Бориса и неожиданно четко и твердо произнес на латыни:

– Кого Юпитер хочет погубить, того лишает разума.

Рябинин знал значение этой фразы и вспомнил, что однажды ему довелось слышать, как говорили на латыни двое испаноговорящих эскулапов. Полковник поразился тому, что произношение у Григория Ефимовича оказалось точь-в-точь, как и у этих парней из Чили….

– Послушайте, ваше величество. Вы, конечно, можете считать масонство просто игрой, но не объясните ли мне в таком случае, почему для масона слово его собрата по ложе стоит больше, чем приказ его непосредственного начальника?

Николай молчал, закрыв лицо руками. Анненков подумал и предложил:

– Хотите, я расскажу вам, как это было в другом времени?

Император медленно кивнул, и Борис Владимирович начал:

– Вы говорите, что англичане – наши союзники. А в чем, позвольте спросить? Наши интересы в этой войне? Проливы? Но Англия никогда не позволит нам заполучить их в единоличное пользование. В прошлый раз… – тут он запнулся, но тут же выправился: – В другом времени вас свергли через полгода после того, как Россия едва-едва не выиграла войну. Летом шестнадцатого года Брусилов, командуя Юго-Западным фронтом, прорвал австрийский фронт и поставил их армию на грань катастрофы. Если бы в этот момент на Западе немножко усилили бы натиск, немцы не смогли бы подбросить подкрепления и заткнуть дыру в порядках австрияков. Но дух австрийской армии оказался окончательно сломлен. На Кавказе наши армии давили турок и уверенно двигались вперед. Еще немного, еще чуть-чуть, и война будет окончена победой. Русского оружия, прошу заметить…

Николай и Распутин слушали внимательно и напряженно. Анненков вспомнил все, о чем они говорили с Глебом, и продолжал:

– Боевой дух нашей армии после наступления был на высоте, но тут происходит нечто удивительное: за полгода армия превращается в неуправляемое стадо, которое готово на все: брататься с противником, разбегаться при первых выстрелах, убивать офицеров за приказ наступать. Дезертирство с фронта приобретает устрашающие размеры. А ведь такого просто не должно быть, это не реально, это какой-то кошмар, бред, так не бывает!

– А как же тогда? – спросил Распутин. – Не бывает, но бывает, значит…

Он не закончил, и Борис подхватил:

– Верно подметил, Григорий. Это может быть только в одном случае: если развал армии ведется сверху. Казалось бы, кому это нужно? Немцам? Им, конечно, нужно, но у них нет такого количества агентов влияния. А кому тогда? А тому, кто не хочет отдать России ведущую роль в победе. И кто это? Британия. А как этого добиться? А все очень просто: война, которая нам не нужна ни с какой стороны, всем солдатам и большинству офицеров уже встала поперёк горла. Никто не хочет и дальше рисковать своими жизнями только потому, что где-то во Франции и в Англии какие-то дельцы набивают карманы золотом. Офицерам дают карт-бланш, и начинается разложение армии. Это просто: кого-то поманили чинами, кого-то – деньгами, а кому-то братья из ложи порекомендовали сделать то-то и то-то… В конце шестнадцатого – начале семнадцатого в очередной ваш приезд в ставку генералы Брусилов, Алексеев и Рузский потребуют от вас подписать отречение. Семья ваша, которая к тому времени будет в Царском Селе, фактически станет заложником вашего решения, и вы, конечно, отречение подпишете, потому как даже великий князь Николай Николаевич тоже поддержит заговорщиков, а великий князь Кирилл первым нацепит на грудь символ революции – красный бант!

Говорил генерал негромко, но чётко и ясно, так что каждое слово впечатывалось в память царя, словно выжженное калёным железом.

– Потом – долгие скитания: Царское Село, Тобольск, наконец, Екатеринбург. Вас с семьей содержали в доме купца Ипатьева. Там будут держать несколько месяцев, а после, разбудив утром, заставят спуститься в подвал, якобы для того, чтобы спасти от угрозы захвата или ещё по какой-то выдуманной нужде. И в этом подвале пятеро охранников расстреляют и вас, и всю семью, включая малолетних детей. Зашитые в лиф княжны Ольги бриллианты остановят первую пулю, и они посыплются на пол…

Император икнул.

– Вместе с вами погибнут Евгений Боткин, генерал Татищев и несколько человек из прислуги, которая останется с вами до конца. После трупы подводами вывезут в глухое место и закопают без отпевания и могильного креста. Позже расстреляют и вашего брата. И не думайте, что армия вас защитит: вы слишком мягкий и безвольный человек, государь, от вас не ждут ничего хорошего…

– А масоны? – выдавил из себя Николай.

– Ну, государь… – Борис хмыкнул. – Есть на свете страна, в которой половина парламента и почти все правительство – масоны. И вы знаете эту страну. Между прочим, есть еще одно государство, которую масоны просто основали. Это Североамериканские Соединенные Штаты. У них даже на денежных купюрах масонские знаки. И именно эти два государства, которые на самом деле – одно, вам прекрасно известны…

– Они не одно целое, – оживившись, заявил царь. – Мы помогали во время их гражданской войны одним – кстати, тем, кто сейчас у власти, а англичане – другим…

Видимо, он порывался рассказать Анненкову о визите русских эскадр к берегам США, но тут Борис вспомнил, как то же самое объяснял ему Глеб…


– …Ну, вот ты сам посуди: в одном государстве, где масоны правят практически безраздельно, часть этого государства отделяется и становится независимым. И масоны стоят у власти и там, и там. А теперь вспоминай: сколько тех самых английских войск участвовало в войне за независимость США? Тысяч тридцать – тридцать пять. А теперь угадай: сколько всего числилось в армии Британской короны на тот момент? Получится, что господа из Лондона послали на эту войну менее восьми процентов от наличных сил. Причем даже не задействовали те войска, что стояли рядом, в Канаде. И о чем это говорит?..

– Погоди-погоди… Ты хочешь сказать, что это все – большой спектакль?

– Ну да.

Анненков отхлебнул горячего чая, отведал земляничного варенья, закурил и задумчиво спросил:

– Глеб, а как же английская помощь южанам во время войны Севера и Юга? Мы же еще тогда эскадру посылали?..

Львов засмеялся, тоже отпил чая и сунул ложку в варенье:

– Ох, товарищ генерал, что ж ты леса-то за деревьями не видишь? Вот смотри: в США на тот момент у власти масоны, но их правление неустойчиво: южане отчаянно сопротивляются их власти. Джонни-ребы[115] вообще чем-то здорово смахивают на нас: честь и порядочность у нас на первом месте. Южане готовятся к восстанию, но они еще не готовы. На севере понимают, что когда южане подготовятся, – им будет хана. Тайны, секреты, контроль умов, теневое управление – все это хорошо, но в открытом бою никак не помогает. А южане дерутся ого-го как! И что же происходит? – полковник сунул в рот ложку варенья.

– Что? – спросил Борис, уже понимая, что сейчас услышит.

– Англия тайно обещает поддержку и торопит южан. И те выступают. Британия выполняет свое обещание: газеты сочувствуют делу Юга, конфедератам позволяют заказать несколько кораблей, но… Но этого мало, а больше никто ничего не делает. А бестолковая Россия даже выступает на стороне федералов. А вот скажи мне, превосходительство… – Львов закурил, помахал спичкой, чтобы ее погасить, и придвинул к себе пепельницу. – Как ты считаешь: сколько времени продержались бы наши эскадры против британского флота? Удар, удар – и все… Но почему тогда британцы не врезали нам? Почему они не высадили на помощь южанам хотя бы пару бригад? Можешь мне поверить: пять-шесть полков легко переломили бы ход войны, особенно – в начале…

– Так ты хочешь сказать, что вот этот треп про жидо-масонский заговор – правда? – изумился Анненков.

Вместо ответа Львов захохотал так, что расплескал чай. Отсмеявшись, он, не чинясь, хлопнул генерала по плечу:

– В слове «жидо-масоны» основная часть – «жид». А вот теперь скажи-ка мне, крутой спецназ: если ты хочешь скрыть правду, как лучше всего обмануть?

– Сказать половину правды, а вторую – заменить на ложь, – ответил Борис, не раздумывая. – И когда станут проверять, то правду вычислят, а тогда проканает и ложь… Постой, так это?..

– Именно. Свалить на евреев и направить розыски по ложному пути. Я не скажу, что сионизм, каббала, хасидизм – неправда. Все это есть, только все это – детские игры в сравнении с масонами…


…Все это Анненков и изложил царю, присовокупив, что не напрасно с масонами боролись Елизавета Петровна, Павел I и Александр III.

– А как же революция твоя, – спросил вдруг Распутин. – Сам под этих христопродавцев ляжешь, так, что ли?

– Не-е-ет, – насмешливо протянул Борис. – Это вот – хренушки. С революцией у масонов облом случился. Они – тайная организация, но им противостояла такая же тайная структура. Пусть не столь многочисленная и не столь богатая, но куда более жесткая, молодая и зубастая. Воспользовались большевики масонами, приняли их помощь, а потом – под нож безо всякой жалости. Вырезали так, что еще лет шестьдесят после в стране этой заразы не было. Так-то вот, друг мой Гриша…

В этот момент раздался какой-то слабый хрип. Анненков и Распутин мгновенно обернулись: Николай II стоял не в силах сделать вдох и только царапал ногтями ворот мундира, силясь его расстегнуть. Борис мгновенно подскочил, в одно движение сильными пальцами рванул ворот так, что крючки брызнули на пол, и услышал царский вздох.

Император закашлялся и, отвернувшись к столу, набулькал себе полный стакан воды из графина, который жадно выпил, проливая воду на мундир.

– Я не могу вам обещать сохранить трон. Но обещаю, что Ипатьевского, равно как и никакого другого подвала, не будет. Когда всё случится, я и мои солдаты будут стоять между вами и толпой, жаждущей вашей крови. Только сейчас нам нужно провести окончательную спайку. Пошлите нас на фронт, государь. Братство, скрепленное кровью, сильнее любого другого…

– Идите, генерал. Я… мне… нужно подумать… – на подгибающихся ногах Николай вышел из кабинета, а за ним серой тенью проскользнул Григорий Распутин.


13

От штаба Верховного главнокомандующего

ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

Севернее Варшавского района оживленные артиллерийские бои продолжаются. В районе восточнее Сувалок контратака противника на Олецко отбита. В районе к востоку от Августова нашими войсками взята передовая линия окопов противника у Каменка-Новы.

При взятии предмостного укрепления у с. Легионово нами захвачено 2 орудия, число других трофеев выясняется. Большинство защитников укрепления погибло в рукопашной схватке.

«Новое Время», 7 марта 1916 г.
Насаждение немцами белорусинства

В Вильне недавно начала выходить новая газета на белорусском наречии под заглавием «Новая Белорусская Виленская Часопис». Эта газета печатается, однако, не кириллицею, как, например, печаталась «Наша Нива» приснопамятного Уласова (Власова), а латинскими буквами. В статьях этой газеты проводилась мысль о том, что белорусская культура составляет только своеобразный оттенок латинско-польской культуры.

Вместе с тем немцы разрешили в Гродно издание первой еврейской газеты под заглавием «Гроднаер Цейтунг». Характерно, что еврейский текст газеты допущен только условно с переводом на литературный немецкий или польский языки. Переводы печатаются параллельно с еврейским текстом.

«Краковский Час», 7 марта 1916 г.

Владивостокский житель Б. Ф. Сержант несколько месяцев тому назад получил печальное известие о том, что его сын Вячеслав, 18 лет, ушедший добровольцем в действующую армию, убит, а 17 февраля сын явился домой в трехмесячный отпуск с орденом св. Георгия за храбрость.

«Петербургский листок», 9 марта 1916 г.

Обучение солдат и офицеров дивизии занимало столько времени, что о походах в театры и рестораны пришлось позабыть. Даже Александру запрягли обучать средний командный состав основам первой помощи и гигиены. Кроме того, в дивизии сформировали свой авиаотряд, правда, всего из пары «Сикорских», за которыми Львов лично мотался на «Руссо-Балт» в Москву, но и это уже было большим подспорьем в плане авиаразведки, так как маскировка пока толком не применялась никем из воюющих сторон.

Подразделения связи, технического и материального обеспечения, формирование штаба и многие другие проблемы безжалостно отъедали время, выделенное на непосредственно боевую подготовку. Но, в конце концов, всё заработало и в основном потому, что прошедшие обучение командиры начинали заниматься с командирами младшего звена, а те стали передавать опыт непосредственно солдатам. И здесь огромную помощь оказала «Инспекторская служба», созданная из ветеранов и тех, кто прошёл обучение непосредственно у Анненкова и Львова. Эти солдаты и старшины точно знали, какой результат нужен, и, участвуя в учениях на уровне взводов и рот, подсказывали командирам подразделений, что именно упущено и что нужно подтянуть.

Вначале офицеры дивизии ещё что-то пытались вякать про строевую подготовку, но когда до них дошла степень интенсивности занятий, даже самые упёртые сочли, что раз в неделю по одному часу вполне достаточно.

Предметом обсуждения также стала сапёрная рота, набранная из самых аккуратных и спокойных парней, потому что работа со взрывчаткой не терпит суеты и небрежности. Сапёры учились минировать, делать взрывные устройства в полевых условиях и быстро создавать оборонительные сооружения.

На дивизию удалось получить почти тысячу пулемётов Кольта и некоторое количество пулемётов других типов, включая вырванные с кровью у авиаторов федоровские ручники.

Но основным оружием дивизии стали автоматы Фёдорова под лёгкий патрон от арисаки, которых было много на складах и которые производились на Петербургском патронном заводе.

Вид автомата немного изменили, перенеся переднюю рукоять вперёд, укоротив ствол и заменив деревянный приклад откидным металлическим. Таким образом, вес оружия удалось снизить до пяти килограммов, что было чуть больше, чем мосинская винтовка.

И сразу же встала проблема ношения резко увеличившегося боезапаса. Пехотинец мог носить без особого напряжения до пятнадцати килограммов снаряжения, так что пришлось пересматривать всё носимое имущество солдата, исключив массу ненужных в бою вещей, которые мог таскать. Но разгрузочные системы пришлось делать, взяв за основу «Пояс-А» Советской армии. Он был сравнительно прост, легко надевался и снимался и не мешал пользоваться поясными подсумками.

В разгрузку входило пять автоматных магазинов, три гранаты, индивидуальный медпакет, фляга, брикет пеммикана[116], десять метров тонкой, но крепкой верёвки и сигнальные ракеты двух цветов. Кроме этого, был ещё рюкзак, в котором находилась непромокаемая плащ-накидка и всякое прочее воинское имущество. Командир взвода обходился без веревки и одного запасного магазина, но зато в его распоряжении имелась четырехкратная подзорная труба и простенький зеркальный перископ.

Солдаты мгновенно оценили новинку, особенно когда из-за ошибки офицеров на стрельбище один солдат выстрелил в другого и пуля застряла в автоматном магазине.


К весне шестнадцатого года Варшава и часть захваченных территорий была возвращена Россией, но дальнейшее наступление тормозилось возведёнными немцами долговременными укреплениями, включая бетонные доты и глубокие, до пяти метров, окопы, не поражаемые обычной артиллерией.

После лёгкого скандала в Генштабе Николай II вызвал Анненкова во дворец и лично приказал прибыть на фронт для прорыва немецкой линии укреплений: «Потому что эти бездельники не знают, как нужно воевать! Покажите им, генерал!» А при встрече один на один – Распутин не в счет, он, заглядывая в глаза Борису, негромко и как-то просяще сказал: – Вы просили послать вас на фронт. Я выполняю вашу просьбу. Приведите обратно как можно больше солдат, Борис Владимирович. Может быть, вам… нам удастся что-то сделать, чтобы переломить эту страшную ситуацию…


Переместить дивизию к линии фронта непросто, учитывая, что вместе с бойцами едут лошади, повозки, автомобили и бронеавтомобили, пушки, мастерские, госпиталь и остальное хозяйство.

Выгрузка в Сувалках шла без малого три дня: двадцать семь составов разгружались под крики, ржание лошадей и топот сапог носящихся туда-сюда подразделений.

Анненков и Львов почти не вмешивались в процесс, давая возможность командирам самим показать, кто на что способен. Часть предполагалась высокой мобильности, и разгрузка-погрузка была важным элементом этой мобильности.

К большому удивлению Бориса и Глеба, всё прошло более или менее штатно. Никого не раздавили упавшей пушкой, никто не влетел под колёса, и всё имущество доехало в относительно целом виде. Личный состав, сытый и обмундированный, весело двигался по дорогам, распевая новую строевую песню:

Пройдут года, но вот из дали
Минувших лет, минувших лет
Мелькнет одно:
Так наши деды воевали
Давным-давно, давным-давно,
Давным-давно!
А коли враг в слепой надежде
Русь покорить, Русь покорить
Придет к нам вновь,
Его погоним, как и прежде
Давным-давно, давным-давно,
Давным-давно![117]

Громыхали пулеметные тачанки, которых на взвод полагалось по две штуки, повозки, которых в каждом взводе имелось пять, мерно взрыкивали авто с установленными счетверенными «максимами» – по одному на каждый батальон. Стрелковый батальон вообще весь двигался на грузовиках – грузовозах по-здешнему. Темп передвижения держался на уровне десяти километров в час, так что за сутки Георгиевская штурмовая прошла около полусотни километров.

Командующий фронтом генерал Алексеев не собирался предоставить Анненкову и его дивизии возможности снова отличиться, но изо всех сил старался сделать так, чтобы Георгиевская штурмовая прекратила свое бренное существование на этом фронте, да и на этом свете. Его, как и многих других, совершенно не устраивало наличие императорского любимчика, «андреевского есаула», который пользуется особыми привилегиями и полномочиями. На северном фасе Западного фронта имелось как раз такое место, где этот башибузук сломает себе шею…


С тех пор, как остановилось русское контрнаступление пятнадцатого года, немцы основательно укрепили фронт Восточной Пруссии. Шесть-семь линий траншей, да еще каких! Глубина их достигала шести метров, а в узлах сопротивления врыты бетонные укрытия на две-четыре амбразуры для пулеметов. Германское командование, не мудрствуя лукаво, приказало просто повторить те сооружения, что встречали англичан и французов во Фландрии и Шампани. Алексеев полагал, что прорыв такого фронта без тяжелой артиллерии в количестве хотя бы сотни стволов невозможен. Вот потому-то Георгиевская штурмовая и оказалась на острие бессмысленной, самоубийственной атаки армии генерала Смирнова. Его, кстати, тоже не мешало бы поставить на место, а то что-то загордился Владимир Васильевич, загордился. Поговаривают, что на его место метит. Вот пусть и остудит головушку…


Ночь даже на фронте редко бывает очень уж шумной. Разве что под утро, где-нибудь часа в четыре… Тоненький, почти умерший месяц робко подсвечивал многорядное проволочное заграждение и изрытую снарядами полосу влажной холодной земли перед ним. Изредка взлетала одинокая осветительная ракета – какой-нибудь особо бдительный немец решал оглядеть свой сектор наблюдения повнимательнее, да только света она почти не добавляла. Иногда с той или другой стороны стучала короткая пулеметная дробь, но вообще все было тихо. И даже самый внимательный часовой не смог бы разглядеть несколько теней, бесшумно двигавшихся вдоль колючки…

Вот одна тень скользнула в малюсенькую ложбинку – так, канавку, след от борозды, едва слышно скрипнула проволока, а затем короткий взмах рукой. Остальные тени задвигались чуть скорее, на мгновение и вовсе пропали из виду, и вдруг обнаружились уже за проволокой – прямо перед стрелковым бруствером первой траншеи. А нижняя линия проволоки так и осталась приподнятой на крепкие ветки-рогульки…

Все так же бесшумно тени перетекли через низкую преграду из мешков с песком и насыпанной земли, растворяясь в глубокой тьме оборонительного сооружения. А минут через десять по траншее послышались негромкие шаги, мелькнул огонек сигареты – смена караула. Немцы шли, не таясь, даже негромко переговаривались. А чего бояться, если ты идешь по своей траншее, много ниже уровня земли, и увидеть тебя может только Божий ангел. Ну, или особо зоркий наблюдатель с какого-нибудь чокнутого дирижабля, которому ночью не сидится спокойно в эллинге.

Примерно так и рассуждал мысленно немецкий лейтенант, а ефрейтор с двумя стрелками также молчаливо соглашались со своим командиром. Но их мысли неожиданно прервались самым грубым образом: темнота на дне траншее вдруг поднялась, уплотнилась и кинулась на них черными злыми сгустками. Никто не успел не то что крикнуть, а даже сообразить, что произошло, как все четверо немцев лежали без сознания. Черные тени быстро «упаковали» свою добычу, просунув в рукава мундиров пленников длинные, прочные жерди, и, пропустив их насквозь, вытащили вторые концы через штанины. Заткнули и завязали немцам рты и потащили языков к себе, на сторону русских войск…

…В блиндаже было светло и уютно. Тихо шкварчала железная печка, весело фыркал стоявший на спиртовке и распространявший вокруг себя дивный аромат кофейник. На застеленном чистой скатертью дощатом столе расположились чашки толстого фаянса, несколько тарелок, открытые банки с консервами и свежий пшеничный хлеб. Командир шестьдесят восьмого пехотного полка полковник фон Шрадер сидел у стола и читал новые донесения и рапорты с передовой. Судя по ним, активность русских в последнее время заметно снизилась. Что это: русские замышляют что-то на их участке или оттянули силы для усиления группировки в другом месте?

Фон Шрадер протянул пачку донесений своему офицеру Генерального штаба:

– Что вы думаете об этом, Юрген? Нам надо ждать больших неприятностей, или наши милые друзья затеяли подкинуть дерьма кому-то из соседей?

Майор Вильске вынул изо рта сигару, отложил потрепанный французский роман, который он случайно раскопал в каких-то руинах, и, взяв документы, погрузился в чтение. Тем временем денщик налил полковнику кофе, и тот воздал должное консервированным сосискам, куриному паштету и черносмородиновому повидлу, запивая этот харч богов свежесваренным мокко.

– Наши разведчики докладывают, что тяжелой артиллерии здесь у русских нет. А прорвать наш фронт без серьезной артподготовки – нереально, – уверенно заявил Вильске, откладывая бумаги и тоже принимаясь за еду. – То, что прибыла какая-то новая дивизия, ничего не значит: прежнюю могли либо отвести на отдых, либо перебросить в ударную группировку куда-то под Лодзь.

– Спасибо, герр майор, вы подтвердили мое мнение, – кивнул головой полковник. – Я полагаю так же. Прошу, – и он придвинул к Вильске бокал рейнвейна.

Генерал Анненков, лично возглавивший одну из групп дальнего поиска, вздохнул и подал знак, отменяющий операцию. Захватывать таких гусей ни в коем случае нельзя: еще неизвестно, кого пришлют этим «геноссен» на замену. Вдруг прибудет кто-то умный?..

Тени откачнулись от блиндажа и растворились в темноте. Через полтора часа в ночи громыхнул взрыв. Подбежавшие солдаты увидели жуткую картину: на месте полкового склада курилась здоровенная воронка. Должно быть, кто-то из русских пальнул наугад из пушки или легкой гаубицы и – вот тебе на! Угодили прямо в склад.

Вместе с патронами и ручными гранатами шестьдесят восьмой пехотный полк не досчитался полкового интенданта – толстого, вечно всем недовольного оберст-лейтенанта Шлегера и его заместителя – гауптмана Мормана. Видно, полковые снабженцы решили провести на складе инвентаризацию, и их вместе со всем содержимым разметало на атомы…


…Допрос пленных, и в первую очередь раздобытых самим генералом интендантов шестьдесят восьмого полка, позволил составить надежную карту переднего края вражеской обороны и получить очень точную информацию о силах и средствах противника.

В штабной землянке ярко светила девятилинейная керосиновая лампа, подвешенная над столом с расстеленной картой. Над ней склонились двое: Анненков в накинутом на плечи черном кителе с генеральскими погонами и Львов в полковничьем мундире, тоже черного цвета, но без ремня, кобуры и портупеи. Лишь из-за голенища сапога торчала рукоять длинного кривого тесака.

Оба нещадно дымили зажатыми в зубах папиросами, прикидывая что-то и так, и эдак. Борис тыкал то в одну, то в другую точку карты остро отточенным карандашом, а Глеб измерял что-то циркулем, периодически меняя раствор, и беззвучно шептал полученные значения…

– Ну, и?.. Что скажешь?..

– Да, мля… – полковник Львов оторвался от рассматривания линии немецкой обороны, покачал головой и повернулся к Анненкову. – Мысли есть, атаман?

– Как не быть-то? – генерал уселся верхом на обшарпанный стул, покачался, словно скакал куда-то верхом, и принялся загибать пальцы. – Идея номер раз: ночью тихо просочиться в первую линию окопов и зачистить её. Потом во вторую. Начав движение основными силами, расходимся ненадолго веером, вырезая тыловые части и артиллеристов. Ну и далее рвануть по тылам, пока не очнулись.

– А вторая? – улыбнулся Львов. Они рассуждали так похоже, что один часто озвучивал мысли другого…

– Вторая – устроить германцам огневой вал, и под его прикрытием влезть к ним за пазуху. Смотри, – он достал из кармана свёрнутую фотографию укреплений и развернул её. – Тут у немчиков совсем тонкая полоска. Тыл у них прикрыт болотом, так что они особо и не переживают.

– Думаешь пройти по болотам?

– А что нам болота. Это же не мазурская топь. Пройдём.

– Идея хороша, но… Нет здесь таких толковых пушкарей, чтобы нормально организовать огневой вал, это я тебе как командир батареи со стажем говорю. А любая ошибка в прицеле – хоть на полтысячной! – сотни погибших от «дружественного огня»[118]

– Хм… Не знал, что это – так сложно… – Борис пожевал мундштук новой папиросы. – Век живи – век учись…

Львов поправил отсутствующие очки и пристально посмотрел на товарища:

– Ну, а третий вариант?

– А почему думаешь, что есть третий? – Анненков стрельнул взглядом из-под козырька фуражки.

– Так знаю тебя уже немало. Наверняка есть и четвёртый, если не пятый.

– Да есть, конечно, – Борис усмехнулся, – но они совсем уж странные…

– Типа?

– Ну, типа просочиться малыми группами, взять в ножи две-три батареи и влупить по немцам с тыла.

– Веселенькая перспективка… Проще, чем огневой вал, но ненамного… – Глеб почесал нос. – Да, первый вариант как-то более реален. Кого пошлём?

– Первый полк, конечно. Они же у нас самые боеготовые, да и пластунов там больше всего. Типа разведка.

– Да, до настоящей разведки им сто вёрст и все лесом, – Глеб кивнул.

– И я о том же, – Анненков взял с тумбочки стакан в серебряном подстаканнике, налил себе чаю из маленького самовара и, сделав пару глотков, отставил стакан в сторону. – Будешь? Шурочка трав каких-то в чай накидала. Ничего, вкусно…

– А мне, значит, не сделала? – шутливо возмутился Львов. – Вот так, да? Выбросили меня на свалку истории?

– Так она же просила тебя зайти…

– Да подумал, что после совещания и зайду.

– Вот и не жалуйся.

Глеб взял свободный стакан, налил в него чаю и, подумав, набулькал в напиток немного рома. Отхлебнул:

– В самом деле, вкусно… Когда пойдём?

– Так, когда будем готовы, и пойдём, – Борис снова подошел к карте. – Вон за тем лесом накопимся потихоньку, вечером выведем полк на рубежи атаки и в ночь двинемся.


Командующий армией генерал от инфантерии Смирнов смотрел на генерала Анненкова со странной смесью недоверия, надежды и даже где-то испуга. Генерал предлагал ему воспользоваться дырой в обороне, которую он, командир Георгиевской дивизии, собирается устроить в немецких порядках, и ударить, прорывая оборону и выходя в тылы третьей армии.

На этих богом проклятых окопах и колючей проволоке командующий уже оставил несколько тысяч человек в бесплодных попытках прорыва, и вот – здравствуйте, я тетка Матрена! – башибузук, «андреевский есаул» без всяких изысков просто и буднично сообщает, что прорвет германский фронт, и рекомендует ему воспользоваться открывающейся возможностью. Рекомендует! Поневоле поверишь слухам, что у новоявленного «атамана» – «зайчик в голове», о чем и шепчется весь Петербург после скандального интервью трехмесячной давности…

– Как только наша дивизия уйдёт в прорыв по тылам, а вы ударите по флангам соседей, фронт если и не рухнет, то изрядно зашатается. После чего, если Алексеев не самоубийца, в наступление переходят армии соседей. А там уж как распорядится военное счастье и уровень дурости наших и германских начальников…

– Можно ли уточнить, когда и как ваша дивизия собирается «уйти в прорыв»? – чуть насмешливо осведомился генерал.

– «Когда» – легко. Через три дня, ровно в один час по полуночи. А «как»… – Борис иронично хмыкнул. – Какая вам разница, ваше высокопревосходительство? Если я объясню вам, как мы это сделаем, то вы, Владимир Васильевич, либо сочтете меня сумасшедшим, либо просто не поймете…

«Да тебе, мил-друг, в желтом доме самое и место, – подумал Смирнов, но вдруг вздрогнул оттого, что совершенно ясно понял: человек, настолько уверенный в своих силах, либо сделает, что обещал, либо умрет. А пресловутой „печати смерти“, известной почти всем старым солдатам, он на лице Анненкова не видел…»

– Все-таки попробуйте объяснить, Борис Владимирович, – попросил он. – Я очень постараюсь понять.

Анненков вздохнул и принялся за объяснения. К его изумлению, минут через пятнадцать-двадцать Смирнов кивнул и произнес:

– Я вам верю, господин генерал. Вы прорвете фронт. Но скажите: может быть, и нам всей армией стоит уйти в рейд по тылам противника? Такого германцы точно не выдержат…

– Не советую, – Анненков мотнул головой. – Мы можем делать до пятидесяти вёрст в день, и это не форсированным маршем, а если так, то и до сотни. Немец просто не успеет ничего собрать, как мы будем уже далеко. А вот на вас навалятся и справа и слева. Сначала отсекут от основных сил, а потом уничтожат. А если ударите по тылам, то отсекать вас будет некому. Не беспокойтесь, Владимир Васильевич: Кенигсберг мы брать не планируем. Это будет ваша победа.

– А могли бы? – взгляд командующего блеснул недоверчивой усмешкой, к которой, однако, примешивалась изрядная доля почти детской веры в сказку.

Смирнов вздрогнул, когда стоявший перед ним человек в черном мундире гусарского кроя просто ответил:

– Взять – возьмём. Да только потом не удержим, – Анненков развёл руками. – Размолотят нас там. Мясом завалят. А вот устроить праздник германцам – это мы запросто. Да так, что им вообще не до вас будет. Так что, Кенигсберг – ваша забота…


Через трое суток, дождавшись безлунной ночи, двенадцать штурмовых групп по двадцать человек в полной тишине подползли к первой линии окопов и начали кровавую работу.

Щелкнули бойками бесшумные наганы, и часовые с наблюдателями, стоявшие через каждые двадцать метров, умерли практически одновременно, не успев даже понять, что уже оказались на том свете. Черные тени перевалили через валы и ворвались в немецкую оборону, точно волки в овечью отару. В ход пошли тесаки и ножи, с покрашенными в серый цвет лезвиями, и началась полная зачистка.

Анненков напряженно вглядывался в темноту – туда, где скрывались немецкие траншеи. Пока все тихо, значит – все идет как надо. Внезапно хлопнул одинокий винтовочный выстрел, и Борис Владимирович до скрипа стиснул зубы. Но тишину ночи больше никто и ничто не нарушало, и он облегченно вздохнул.

В этот момент с разных сторон взлетели серии ракет: две красные, одна зеленая. Штурмовики докладывали: первая линия траншей захвачена…

Не глядя назад, Анненков дал отмашку рукой. Есаул Черняк выскочил из наблюдательного пункта и дал две синие ракеты. По этому сигналу первая штурмовая рота саперов осторожно двинулась к проволоке. Солдаты быстро и четко минировали заграждение, намечая двадцать проходов.

Снова в ночи взлетела ракета. Одна. Зеленая…

– Атаман, у саперов все готово, – из-за спины сказал Черняк.

– Вызови штаб, – бросил Борис, не отрываясь от бинокля. – Львова сюда на ПНП[119] вызови.

Черняк схватил трубку полевого телефона:

– Амбар? Здесь первый! Срочно второго на связь! – тут его лицо приобрело удивленное выражение, и он переспросил: – Меченый? К нам ушел? И давно?

Выслушав ответ, он дал отбой и повернулся к Анненкову:

– Атаман, в штабе говорят, что Меченый часа полтора как к нам ушел.

Генерал опустил бинокль, посмотрел на есаула, а потом выдал такую матерную тираду, что Черняк аж присел.

– Знал ведь, что этого отморозка нельзя одного оставлять! – шипел Анненков, глядя в никуда. – Начальник штаба дивизии, бык педальный, уперся со штурмовиками немцам глотки резать! Дожили, твою дивизию! Ему еще в штыковую самому сходить осталось и полечь геройски за Веру, Царя и Отечество, чтоб ему лом в жопу, раскаленным концом наружу!..

– Почему? – выдохнул Черняк.

– Что – «почему»?!

– Почему раскаленным концом наружу?..

– Что не вытащить ни х!.. – и снова бешеный мат.

Личная конвойная сотня атамана Анненкова, разместившаяся тут же, поблизости от ПНП, тряслась в беззвучном смехе. Казаки цокали языками при особо удачных пассажах и давились смехом, слушая «добрые пожелания» атамана своему задушевному дружку – полковнику Львову-Меченому…


Но Анненков ошибался: со штурмовиками Глеб не пошел. В тот момент, когда он должен был содрогаться в приступах икоты[120], Львов лежал в группе бойцов саперно-штурмовой роты. Саперный и стрелковый батальоны дивизии получили почти удивительное снаряжение – стальные кирасы-нагрудники и сферические шлемы, так что теперь Глеб лежал, закованный в броню, и сам себе напоминал эдакого жука. Хищного, разумеется. Взлетела сигнальная зеленая ракета…

– Вперед! – махнул рукой Львов и первым, пригнувшись, побежал к проволоке.

Заряды снесли заграждения, когда саперы не добежали двадцать – двадцать пять метров. Осколков не было: безоболочечный заряд весом десять-пятнадцать граммов амматола безопасен на дистанции свыше пятнадцати метров. Штурмовики ускорились, перемахнули через бруствер и горохом посыпались в траншею.

Кирасиры нового времени сменили передовые отряды и кинулись по проходам во вторую и третью линии обороны. В отличие от «застрельщиков», саперы и стрелки, носившие в дивизии название «тяжелая штурмовая пехота», были не только лучше экипированы, но и куда солиднее вооружены. Автоматы и ручные пулеметы Федорова, заряды взрывчатки на длинных шестах и тяжелые мины чуть не в пуд весом – против бетонных укреплений, огнеметы с напалмом, гранаты, пистолеты, саперные лопатки – предмет особой гордости Анненкова.

Саперная лопатка не входила в снаряжение обычного русского пехотинца или сапера, но Борис Владимирович случайно узнал, что в Россию из Англии прибыла целая партия «валлийских лопаток» – тех самых, с которых потом и скопировали лопатку для РККА, и поспешил наложить на них свою тяжелую лапу. А потом долго учил своих бойцов драться ЛМС[121], даже метать их в цель. Львов тоже не отставал, так что научились штурмовики быстро. Попробуй не научись, когда эти оба-двое требуют…

Вторую и третью линии чистили, уже не стараясь соблюдать тишину.


…Грохнули ручные гранаты, и пулемет, вытащенный немцами в переход между линиями, захлебнулся и умолк.

– На нож!

Группа штурмовиков бросилась вперед, преодолела заграждение из наскоро набросанных мешков с песком и ворвалась в третью траншею. Здесь, возле искореженного MG-08, валялись разбросанные взрывом тела. Откуда-то из-за угла грохнул винтовочный выстрел, пуля с противным визгом отрикошетила от кирасы. Глеб развернулся и дважды выстрелил туда, откуда она прилетела.

– Пригнись, командир! – И тут же над самым ухом ударила очередь ручного пулемета.

Штурмовики рванулись так, словно надеялись обогнать пули. За углом обнаружился пост, откуда тотчас ударил залп десятка винтовок. Двое бойцов упали, но остальные залили все автоматным огнем. В одну из бойниц сунули шест, на конце которого торчала здоровенная жестяная блямба со взрывчаткой.

– Ложись!

Грохнуло, над распластавшимися людьми пролетели куски дерева и какие-то ошметки. И тут же саперы и стрелки кинулись дальше, не желая дожидаться, пока немцы опомнятся…

– Командир! Тут блиндаж!

Львов быстро огляделся. Серьезное сооружение из бетона и неошкуренных бревен.

– Кутейкин!

– Здесь, командир!

– Огнемет сюда! Парни, бейте отсюда по бойнице. Цельтесь на ладонь повыше…

– Сделаем, командир, – и тут же злое шипение огнемета.

Тугая струя пламени ударила точно в бойницу. Оттуда раздались дикие крики, потянул видимый даже в предрассветных сумерках дым…

Глеб метнулся к блиндажу и одну за другой метнул в дверь две гранаты. Грохнуло, рванулась по траншее упругая воздушная волна…

– Nicht schissen!.. Hilfe!..

Из остатков блиндажа выползли двое с поднятыми руками. Впрочем, один смог поднять лишь левую руку – правая безвольно висела сломанной веткой..

– Не надо нам их, – сплюнул Львов.

И тут же сухо треснули автоматы…

– Пошли, парни, пошли! Живее, ребята! Чапаев!

– Здесь, командир!

– Возьми троих и проверь во-о-он тот отнорок.

Что-то он мне не нравится…


…Грохотали пулеметы и автоматы, шипели огнеметы и ухали гранаты. Взлетали на воздух бетонные укрытия, горела земля и дико орали, как и полагается, когда тебя убивают, немецкие пехотинцы. А над всем этим хаосом и ужасом мерно, волна за волной, шли вперед полки Георгиевской штурмовой дивизии…


Попытка германского командования спарировать русский удар кавалерией нарвалась на атаку казачьего полка, усиленного дивизионным бронеотрядом под командой лично генерала Анненкова. Пулеметы с тачанок искрошили немецких драгун в винегрет, а броневики добили разбегающихся.

К восьми часам утра оборона немцев на участке шестьдесят восьмого и соседнего с ним тридцатого егерского полков перестала существовать. Георгиевская штурмовая дивизия ринулась в направлении Альте-Юген[122], а вторая армия принялась активно расширять и углублять прорыв.

При первой же возможности атаман Анненков от всей души вставил фитиля своему начальнику штаба. Он так орал и ругался, что Сашенька Хаке, услышавшая, как один ее любовник костерит другого, искренне пожалела Львова и тем же вечером принялась его утешать всеми доступными ей способами. В результате на другое утро Глеб получил еще один втык от Бориса – за то, что не успел подготовить задание на марш…

К рассвету полоса в пару километров была полностью очищена от немецких войск, а в прорыв уже втягивались русские дивизии. Георгиевские же штурмовики рванулись дальше, расходясь по тактическим тылам. Двигались споро, на лошадях и повозках, и к восьми утра войска уже завтракали из немецких запасов в местечке Элк.

После мгновенного прорыва немецкой линии обороны и начатого в крайней спешке наступления Западного фронта, которое удачно совпало с ударом Брусилова через Карпаты на Будапешт, положение немцев ухудшилось настолько, что в штабах воцарилась настоящая паника, а австрийские части разлетались, словно брызги.

Немало этому поспособствовал рейд Анненкова по тылам германского Восточного фронта. Штурмовики перерезали рокады и декавили[123], уничтожили узлы связи, телефонные и телеграфные линии, разгромили тактические склады, взорвали с полдесятка мостов, тем самым практически полностью предотвратив все попытки немцев хоть как-то среагировать на прорыв фронта. Положение кронпринца Вильгельма сразу стало отчаянным: он не мог своевременно получать информацию о действиях противника, он не знал положения своих войск, он не был в состоянии отдать своевременный приказ и двинуть на угрожаемый участок силы для противодействия. В конце концов, кронпринц принял единственно верное решение: броском отвел уцелевшие войска назад почти на шестьдесят километров и закрепился в приморской части Восточной Пруссии.

Георгиевская дивизия вышла из тылов и отошла на отдых, находясь в оперативном резерве. Алексеев рвал и метал, но ничего не мог поделать: газеты вновь раструбили о прорыве Анненкова, называли его «опорой трона» и «спасителем Отечества», рассыпались в похвалах его подчиненным, а о командующем фронтом упоминали так, словно он был на побегушках у этого башибузука! Поэтому при первой же возможности Алексеев отправил штурмовиков с фронта долой к месту постоянной дислокации, в Тосно.

На солдат и офицеров дивизии вновь просыпался дождь наград, а перед руководством дивизии вновь встали проблемы перевооружения.

По прежним меркам на одного солдата уходило до двенадцати рублей, но оснащение автоматами Фёдорова и новым снаряжением поднимало эту планку до двадцати пяти рублей. Кроме того, широкое внедрение пулемётов, ручных гранат и огромный расход боеприпасов поднимали общую цену дивизии до пятидесяти трёх рублей на человека.

Очень помогали различные фонды и общества, но денег всё равно не хватало.

– Может, пощипаем криминал? – предложил Львов, загадочно улыбаясь.

– Да пощипать-то можно, – согласился Анненков. – Только вот искать этот криминал… Да и найдёшь – не факт, что у них найдутся серьёзные деньги. Разве что общак взять, так, поди, найди его… – он вздохнул. – Нет, тут надо действовать системно. Ну, то есть грабить тех, у кого точно есть и немало.

– Банки, ссудные кассы, ювелиры? – перечислил Глеб.

– Неплохо, но всё не то. Хоть и эксплуататоры, но всё ж свои. А вот взять у чужих, да так, что те не вякнут… – Анненков улыбнулся.

– Да где ж ты таких найдёшь, – Львов задумчиво почесал нос. – Ладно, сдаюсь. Выкладывай, что придумал.

– Так посольство британское. Дом там не очень большой, охраны как таковой нет, да и денег должно быть немало. Из чего-то же они взятки раздают направо и налево?

– Интересно, – полковник задумался. – А охрану на нож?

– На нож не множь, – генерал рассмеялся. – Знаю я пару секретов.


Владимир Гаврилович Филиппов, дородный солидный мужчина с широкими плечами и упитанным брюшком, которого вернули из отставки и назначили руководителем сыскной полиции Петербурга указом царя, прибыл на место происшествия одновременно с генерал-лейтенантом Дмитрием Николаевичем Татищевым – командующим Отдельным Корпусом жандармов. Они учтиво поздоровались и вместе поднялись по широкой и длинной лестнице, ведущей на второй этаж особняка Салтыковых, где находилось английское посольство.

В посольстве, располагавшемся на Дворцовой набережной и выходившем углом на Марсово поле, уже трудились криминалисты во главе с начальником Уголовного сыска России Аркадием Францевичем Кошко. Полицейские генералы не торопясь обошли место преступления, полюбовались на три вскрытых сейфа и, отойдя в малую приёмную, переглянулись.

– Ну, что скажете, Аркадий Францевич? – Татищев без особой приязни, но и без уничижения, посмотрел на заслуженного российского сыщика. – Чья работа?

– Осмелюсь доложить, ваше превосходительство, не наш это контингент, – Кошко покачал головой. – Вон, Владимир Гаврилыч не даст соврать. Отпечатков – никаких. Всё протёрто тщательно и аккуратно. Сторожа были усыплены с помощью неизвестного газа и очнулись уже утром и без последствий. Была, правда, служанка, которая не заснула, она вернулась в два часа пополуночи и открыла заднюю калитку своим ключом. Но поднялась на четвёртый этаж в комнаты прислуги, ничего не заметив, что говорит о том, что действовали взломщики тихо, несмотря на сонный газ. У старшего охранника господина Джима Харрисона следы от уколов медицинского шприца на руке. Сам он ничего не помнит, но я уверен, это именно он рассказал злоумышленникам о расположении сейфов. И как бы не Генерального штаба игры.

– Начальник Генерального штаба Михаил Алексеевич Беляев заверил меня, что не имеет никакого касательства к данному делу.

– А я разве говорил о нашем генштабе? – Кошко усмехнулся и подкрутил чёрный длинный ус. – Я имел в виду генштаб германский. Кому как не им выгодно рассорить нас с союзниками и получить большое количество, без сомнения, крайне интересных документов. Обратите внимание, господа, что вынесли всё вплоть до последней бумажки. Залезли даже в столы посла и его заместителя. Сомневаюсь, что люди, пришедшие за деньгами, стали бы тратить время на такую инсценировку.

– Тогда это совсем не конец истории, – Филиппов нахмурился. – Полагаю, британцы найдут, чем ответить.

– А нам-то что делать? – Татищев нервно повёл плечами. – Что мне докладывать государю?

– А посольство – это вообще не наша земля, Дмитрий Николаевич, – Филиппов усмехнулся. – Выделим на это дело пяток людей, да пусть копают… не спеша. Всё одно – трата времени. Сомневаюсь я, что мы сможем найти этих молодчиков. Уж больно всё быстро и аккуратно сделано.


А молодчики, о которых шла речь, неторопливо просматривали документы британского посольства, находя там прелюбопытные вещи относительно финансирования левых эсеров и вообще революционных элементов. Фамилий было много, и Александра быстро писала список, диктуемый обоими взломщиками, не забывая прикладывать к листку с фамилией соответствующий документ.

– Да, будет работа Феликсу Эдмундовичу, – Анненков покачал головой и закурил. – Но вот генерал Алексеев – ему-то что не сиделось на попе ровно? Денег захотел?

– Или власти… – произнёс Львов.

– Или того и другого… – добавила Александра, и все трое невесело рассмеялись.

– Зато хоть с деньгами проблему решили. Это ж надо – десять килограммов только золотыми соверенами! – Львов бросил взгляд на стол, где лежали два мешка с деньгами и чуть в стороне картонная упаковка золотых монет.

– Теперь всю дивизию переобуем и перевооружим, – Анненков отложил очередную папку и с наслаждением закурил. – И, кстати, а чего мы возимся? Отдадим всё как есть после революции тому же Дзержинскому. Пусть занимается.

– А если там кто-то из большевиков? – Саша ехидно улыбнулась.

– А если там кто-то из большевиков, так тому и дорога в один конец! – Львов рубанул ладонью. – Феликса такой мякиной не проведёшь. Он абсолютный идеалист и бессребреник. Так что – да, давайте заканчивать. Упакуем всё до лучших времён, и пусть спецы там роются…


Швейцарское кафе в этот ранний час было полупустым. Супружеская пара попивала кофе и любовалась видом на прекрасные горы.

– Наденька, ты только взгляни, – мужчина с бородкой обратился к своей спутнице и протянул ей газету. – Ты только посмотри, что вытворяет этот Анненков! Он дает интервью и заявляет, что лично он будет следовать своей присяге до конца, но абсолютно уверен, что дни монархии сочтены. И себя, и своих товарищей он рассматривает исключительно как смертников…

Женщина ничего не успела ответить, когда в кафе широкими шагами вошел крепкий человек в твидовом спортивном костюме. Он приподнял кепи и присел за столик супружеской пары:

– Здравствуйте, Владимир Ильич, Надежда Константиновна.

– А, Михаил Васильевич, дорогой вы наш. – Человек с бородкой порывисто обнял нового гостя. – Ну, рассказывайте, рассказывайте. Как добрались, какие новости из России?

– Добрался замечательно, Владимир Ильич. Если у вас есть требование, подписанное «спасителем Отечества» и лично Николаем Вторым, любые билеты и любые пропуска у вас в кармане! А новости – новости самые приятные: партийная касса пополнилась на целый миллион рублей в заграничной валюте…

– Миллион? Батенька мой, так это же замечательно! Но как вам удалось его раздобыть?

– Мне – очень просто, мне его просто принесли в двух саквояжах. А вот, как и откуда их раздобыл полковник Львов – понятия не имею. Кстати, он просил передать, что вам нужно оказаться в России к началу семнадцатого года. Безопасность будет обеспечивать их штурмовая дивизия…


Примечания


1

Строка из стихотворения А. А. Фета.

(обратно)


2

Фраза из мультфильма «Лягушка-путешественница».

(обратно)


3

Охотниками в Российской Императорской армии именовали разведчиков.

(обратно)


4

Телескопом в начале XX века называли не только астрономический прибор, но и подзорную трубу, укрепленную на штативе. В артиллерийском телескопе на линзу объектива дополнительно наносилась сетка прицеливания.

(обратно)


5

15 cmschwereFeldhaubitze 1902 (нем.) – 15-сантиметровая тяжёлая полевая гаубица 1902 года; германская тяжёлая гаубица времён Первой мировой войны, разработанная в 1902 году и заступившая на службу в 1903 году.

(обратно)


6

Симансон Давид (1859–1933) – русский генерал, первый главнокомандующий латвийской армией. С 1912-го по 1915 год – командир 66-го Бутырского полка.

(обратно)


7

Рыбальский С. Н. (1872–1917) – русский офицер, полковник, погиб во время неудачного наступления летом 1917 года. В описываемый период – начальник штаба 66-го Бутырского полка.

(обратно)


8

Реальное лицо. Погиб в 1919-м, сражаясь в рядах войск Юденича.

(обратно)


9

Вперед! В штыки! (Сербск.)

(обратно)


10

Воинское звание в казачьих войсках, соответствует званию «ефрейтор» в пехоте.

(обратно)


11

Строки из песни «Тамо далеко» – народной сербской песни, посвященной битве на Косовом поле.

(обратно)


12

Инютин Федор Потапович (1870–1937) – казачий офицер. Участник Первой мировой и гражданской войн. Несмотря на то, что был донским казаком, в описываемый период недолгое время находился в 4-м Сибирском казачьем полку. Умер в Болгарии, в эмиграции.

(обратно)


13

Анненков знает, о чем говорит, так как первое применение отравляющих газов на Восточном фронте произошло еще 8.05.1915. Через десять дней произошло массовое применение хлора на фронте шириной 30 верст. Погибли 951 русский солдат и офицер, около 2000 попали в госпиталя.

(обратно)


14

Откровенно говоря, Анненков-Рябинин покривил душой, упоминая английского офицера Робли и его жутковатую коллекцию. Это были т. н. мокомокаи – копченые татуированные головы вождей племен маори – аборигенов Новой Зеландии. Маори обменивали свои трофеи на ружья у англичан, так что сам Робли не отрезал ни одной головы. Львов-Маркин либо не знал об этом, либо просто подыграл есаулу.

(обратно)


15

Диалог-пароль из известного советского фильма «Подвиг разведчика».

(обратно)


16

Воинское звание в казачьих войсках. Соответствует званию «старший унтер-офицер» в пехоте или «старший сержант» в Советской Армии.

(обратно)


17

Унтер-офицер Доинзон помнит совершенно верно: казаки являлись отдельным родом войск, и служившие в них нижние чины так и назывались «казаки».

(обратно)


18

Французский сигнальный пистолет Chouberette состоял на вооружении Германской кайзеровской армии.

(обратно)


19

Так в Русской Императорской армии называли подразделения разведчиков, находившиеся в ведении командиров пехотных дивизий. В мирное время численность охотников дивизии примерно равнялась численности кавалерийского эскадрона (125–135 человек), но в военное время охотничьи команды разворачивались до численности двух усиленных эскадронов (300–325 человек). На вооружении охотников находились специальные средства (дымовые шашки, удвоенное количество ручных гранат, кавалерийские шашки, кинжалы – прямые и бебуты, револьверы наган, иногда – пулеметы или ружья-пулеметы), которых не было в линейных частях.

(обратно)


20

Жаргонное название 4-й степени ордена Святой Анны. Носился не на груди, а в качестве темляка при холодном оружии.

(обратно)


21

Львов намекает на созвучие фамилий генерала Гарнье и немецкого авиаконструктора, основателя авиастроительной фирмы Дорнье.

(обратно)


22

8 сентября по ст. стилю.

(обратно)


23

Имеется в виду орден Pour le Mérite (с фр. – «За заслуги») – высшая военная награда Пруссии, которую носили на шее. Также известен по неофициальному названию «Blauer Max» («Голубой Макс»).

(обратно)


24

Драгунские винтовки состояли на вооружении охотничьих команд. Пехотные винтовки были длиннее, а казачьи были почти такими же, как драгунские, но пристреливались без штыка. Казаки вообще не имели штыков, исключая пластунов.

(обратно)


25

Перечисленные выше пистолеты относились к т. н. «рекомендованным системам», т. е. к системам оружия, которыми офицерам разрешалось, приобретая их за свой счет, заменять штатные офицерские наганы. Их дозволялось носить в строю и вне строя в соответствующих кобурах.

(обратно)


26

Кто там? (Нем.)

(обратно)


27

Неважно (нем.).

(обратно)


28

Мой бог! Что это было? (Нем.)

(обратно)


29

Известный анекдот. Маленький мальчик случайно застал ночью родителей за занятием сексом. Постоял, посмотрел, а потом прошептал: «И эти люди запрещают мне ковырять в носу?»

(обратно)


30

Сейчас – г. Варены (Польша).

(обратно)


31

Ныне – Марцынконис (Литва), головная станция построенной в 1914 году узкоколейной железной дороги.

(обратно)


32

Имеется в виду карта общепринятого в Русской армии масштаба 1 дюйм = 3 версты.

(обратно)


33

Oberstleutnant – подполковник (нем.).

(обратно)


34

«Лагерь временного содержания военнопленных 6Б». VKGL – аббревиатура от Vorübergehende Kriegsgefangenenlager – временный лагерь для военнопленных (нем.); принятое во время Первой мировой войны обозначение полевых лагерей для содержания, накопления и сортировки военнопленных перед отправкой их в тыл к местам постоянного содержания.

(обратно)


35

В Германской кайзеровской армии – батальон, заменяющий собой убывший на фронт батальон, сформированный из ландвера (ополчения) с небольшим количеством строевых военнослужащих.

(обратно)


36

Встать! Руки вверх! (Нем.)

(обратно)


37

Странно, но факт: во время гражданской войны в отряде Анненкова изнасилования карались смертной казнью (обратное утверждают лишь пристрастные свидетели!). Партизаны Анненкова могли смело убить или запытать женщину насмерть, но насиловать было категорически запрещено. Авторы полагают, что и в Первую мировую войну отчаянный Борис Владимирович ввел аналогичные порядки.

(обратно)


38

Таким образом ушлая еврейская дива обогатилась (считая обменный курс марки к рублю равным довоенному – 1:2) на десять рублей семьдесят пять копеек серебром и золотом. Обычно услуги уличных ночных фей в 1915–1916 году стоили не свыше трех рублей, так что она не прогадала. Впрочем, возможно, она того стоила…

(обратно)


39

«Совершенно секретно!» (Нем.)

(обратно)


40

Крастынь И. И. (1863–1915?) – русский офицер, полковник. Участник русско-японской войны, хотя участия в боевых действиях не принимал. В Первую мировую войну воевал храбро, в октябре 1914-го награжден Владимиром с мечами, а в октябре 1915-го – Георгиевским оружием. Данных о точной дате смерти и месте захоронения нет. В описываемый период действительно исполнял обязанности командира 97-го полка.

(обратно)


41

Расхожее название купюры в пять рублей, основным цветом которой был синий.

(обратно)


42

Львов-Маркин цитирует кота Василия из книги А. и Б. Стругацких «Понедельник начинается в субботу».

(обратно)


43

Большой Генеральный штаб (нем.).

(обратно)


44

Андреева Нина Александровна (1938 г.р.) – советский и российский политический деятель. Осуждала перестройку. В настоящий момент – лидер незарегистрированной Всесоюзной коммунистической партии большевиков (ВКПб).

(обратно)


45

Цитата из фильма «Иван Васильевич меняет профессию».

(обратно)


46

«Zarzewie» – «Угольки» (польск.) – молодежная националистическая организация, действовавшая в Царстве Польском и некоторых областях Западной Пруссии. Кроме пропаганды национальной идеи, члены «Zarzewie» также выступали сторонниками «свободной любви» и отличались чрезвычайной легкостью нравов.

(обратно)


47

Боудикка (Боадеция) (33–61) – королева британского племени иценов, возглавившая восстание против римлян.

(обратно)


48

Вплоть до середины 20-х годов XX века словом «мотор» в обиходе называли автомобиль.

(обратно)


49

Офицеры Генерального штаба исполняли обязанности начальников штаба, т. е. разработка планов боевых действий и боевого приказа на основе идей и решений командира дивизии, контроль за исполнением боевого приказа, учет потерь, подача донесений в вышестоящие штабы. В германской армии всегда существовало четкое разделение на войсковых офицеров и офицеров Генерального штаба. Если первые все время служили на командных должностях, то вторые являлись представителями Большого Генерального штаба в войсках, его глазами и ушами. Они изначально были обучены как специалисты штабной службы и в этой ипостаси использовались. Таким образом, штабисты были, с одной стороны, подчиненными своих командиров, с другой – как бы контролирующими представителями вышестоящего штаба. Считалось, что эта двойственность всегда будет обеспечивать своевременность, достоверность и правдивость информации, которую будет получать высшее командование.

(обратно)


50

Пистолет Маузер М1910, калибра 6,35 мм, известный под названием TachenPistole (ТР) – «Карманный пистолет».

(обратно)


51

Старинные русские дворянские фамилии, славившиеся своим богатством.

(обратно)


52

Reichsheer – войска рейха (нем.), название армии кайзеровской Германии в период 1871–1919 гг.

(обратно)


53

Ремонтёры – военнослужащие, в обязанность которых входит поддержание численности конного парка и закупка подходящих для военной службы лошадей у местного населения.

(обратно)


54

Вигмана ввел в заблуждение использованный Анненковым термин Militärlager – военный склад, вошедший в обиход только во время Второй мировой войны. В период Первой мировой войны немцы использовали другой термин – Armee Lager – армейский склад, а термином Militärlager обозначали только крупные (обычно мобилизационные) тыловые склады.

(обратно)


55

Трехтонный грузовик Packard, колесная формула 4x2, мощность двигателя 32 л. с. Имеется в виду бронеавтомобиль «Капитан Гурдов», захваченный в 1915 году немцами.

(обратно)


56

Реальный факт. За время Первой мировой войны к военнопленным всех держав около 1500 раз приезжали невесты с целью заключения брака. Оформить такую поездку было не очень просто, но возможно. И ни одна из этих невест не была ни задержана, ни интернирована…

(обратно)


57

Цитата из фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих».

(обратно)


58

Анненков-Рябинин имеет в виду Гаагскую конвенцию 1907 г. «О законах и обычаях сухопутной войны».

(обратно)


59

Глава 1, статья 1 Гаагской конвенции 1907 г.

(обратно)


60

Название города в Северной Африке, возле которого в 202 г. до н. э. состоялось последнее сражение Второй Пунической войны, в котором Ганнибал потерпел сокрушительное поражение.

(обратно)


61

Не совсем верная цитата слов Сатина из пьесы М. Горького «На дне».

(обратно)


62

Зацепин А., Дербенев Л. «Марш» из к/ф «Иван Васильевич меняет профессию».

(обратно)


63

Не слишком грамотные воины как смогли, так и запомнили чересчур сложное слово «коллаборационизм».

(обратно)


64

Примкнуть штыки! (Нем.)

(обратно)


65

Вопреки распространенному мнению, «Косой смертью» австрийские и немецкие солдаты Первой мировой войны окрестили именно трехдюймовые русские пушки с их шрапнелью, а не пулеметы.

(обратно)


66

Стой! Руки вверх! (Нем.)

(обратно)


67

Потап и Настя, «Все пучком».

(обратно)


68

Из поэмы И. Ф. Богдановича «Душенька».

(обратно)


69

Пушкин А. С. «Скупой рыцарь».

(обратно)


70

Особым образом приготовленная перловая каша, горячо любимая наставником Николая II генералом Драгомировым.

(обратно)


71

Татищев Илья Леонидович (1859–1918) – русский генерал, генерал-адъютант Николая II. Остался до конца с царской семьей и был расстрелян вместе с нею.

(обратно)


72

Смирнов Владимир Васильевич (1849–1918?) – русский военачальник, генерал от инфантерии. Командующий 2-й армией Западного фронта.

(обратно)


73

«Коль славен наш Господь в Сионе» (Херасков и Бортнянский) – неофициальный гимн, широко использовавшийся до официального принятия гимна «Боже, царя храни», в нотных изданиях XIX века сопровождался отметкой «национальный русский гимн». С 1856 года по октябрь 1917 года часы-куранты Спасской башни в Московском Кремле вызванивали мелодию «Коль славен» наряду с «Преображенским маршем».

(обратно)


74

Кавалеры ордена по уставу должны иметь высший дворянский или государственный чин, воинское звание не ниже генеральского. Удостоенный ордена получал военный чин 3-го класса «Табели о рангах» (соответствующий чину генерал-лейтенанта), если не имел равного или более высокого чина.

(обратно)


75

То есть Львов – первый кандидат среди прочих полковников на чин генерала-майора.

(обратно)


76

Знаменитый портной А. Г. Юсим (1872–1949) долгое время работал в Минске и лишь после революции перебрался в Москву.

(обратно)


77

Эрих фон Фалькенхайн (1861–1922) – немецкий военный деятель, генерал пехоты. В 1913-м – военный министр Пруссии, с 1914-го – начальник полевого генерального штаба Германии. В 1916 году назначен командующим 9-й германской армии. Взял Бухарест.

(обратно)


78

Максимилиан фон Притвиц (1848–1917) – немецкий генерал, проигравший в 1914 г. несколько крупных сражений; предложил командованию оставить Восточную Пруссию, после чего был отстранен от командования и заменен Гинденбургом.

(обратно)


79

Август фон Макензен (1849–1945) – немецкий военный деятель, генерал-фельдмаршал.

(обратно)


80

Рупрехт Мария Луитпольд Фердинанд Виттельсбах (1869–1955) – немецкий полководец, баварский кронпринц, генерал-фельдмаршал Баварии и Пруссии. Отличился в боях на Западном фронте, умело действуя против превосходящих сил противника.

(обратно)


81

Речь идет о двоюродных братьях Отто фон Белове (1857–1944) и Фрице фон Белове (1853–1918). Оба были генералами, и оба (Отто после Фрица) командовали восьмой германской армией на Восточном фронте Первой мировой войны.

(обратно)


82

Бернгард Фридрих фон дер Шуленбург (1865–1939) – немецкий военный деятель, генерал от кавалерии (1938). Во время Первой мировой войны – начальник штаба кронпринца Вильгельма Прусского.

(обратно)


83

Юзас фон Хееринг (1850–1926) – немецкий военный деятель, генерал-полковник. Предшественник Фалькенхайна на посту военного министра Пруссии.

(обратно)


84

Ричард фон Шуберт (1850–1933) – немецкий генерал, один из худших полководцев Первой мировой войны.

(обратно)


85

Энгельс Ф. «Антидюринг».

(обратно)


86

Переиначенная цитата В. И. Ленина: «Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться…»

(обратно)


87

Евсеев Д. Г. (1892–1942) – советский государственный деятель, революционер. В дни Октябрьского вооруженного восстания с 25 октября – член Петроградского Военно-революционного комитета. Скончался от болезни в эвакуации.

(обратно)


88

Самый знаменитый ресторан дореволюционного Санкт-Петербурга (Петрограда), один из самых дорогих и изысканных ресторанов Европы.

(обратно)


89

Знаменитый ресторан в дореволюционном Санкт-Петербурге (Петрограде), в котором часто собирались известные промышленники и купцы-миллионеры.

(обратно)


90

Боборыкин П. Д. (1836–1921) – русский писатель, драматург, журналист. Известен как мастер описания быта русской жизни.

(обратно)


91

Обезжиренное после сепарации сливок молоко.

(обратно)


92

Ироничное название прибавляемых в конце слова букв «с» и «ъ» (ер), типа: «Да-с, нет-с» и т. п.

(обратно)


93

Блюдо из свежих и слегка отваренных фруктов, пропитанных ароматическими сиропами, содержащими ликер или коньяк, и мороженого-пломбира. Русский летний маседуан – это земляника, малина, вишня, белая смородина, груши; осенне-зимний – яблоки, груши, персики, абрикосы, виноград, апельсины, ананасы.

(обратно)


94

Го-сотерн – высший сорт белого бордоского вина.

(обратно)


95

Неофициальный гимн России в период конца XVIII – начала XIX века. Написан Г. Державиным, положен на музыку О. Козловским, сочинен на взятие Суворовым Измаила.

(обратно)


96

Дорошевич В. М. (1865–1922) – русский журналист, публицист, фельетонист. Революцию не принял, но и с Белым движением не сотрудничал. Умер от туберкулеза.

(обратно)


97

Меньшиков М. О. (1859–1918) – русский консервативный журналист, публицист и общественный деятель. Антисемит, один из организаторов Русского национального движения. В 1918 году расстрелян за участие в контрреволюционном заговоре.

(обратно)


98

Одна из партийных кличек Ленина.

(обратно)


99

«Berliner Tageblatt» – «Берлинский ежедневник» (нем.) – ежедневная газета, выходившая с 1872-го по 1939 год в Берлине.

(обратно)


100

Ленин В. И. ПСС, т. 27. Далее следует вымышленный текст.

(обратно)


101

Георгиевская Дума – совет кавалеров ордена Св. Георгия части (соединения), принимавший решение о награждении орденом по представлениям командира. Думы армий и фронтов существовали на постоянной основе, Думы корпусов и дивизий собирали при необходимости. Думы также следили за исполнением требований статута ордена и могли даже возбудить дело о лишении награды.

(обратно)


102

Лоде, фон, Владимир Эдуардович – русский офицер, георгиевский кавалер (1915). В 1915 году – командир 10-го стрелкового полка.

(обратно)


103

Считать Николай Николаевич-младший, разумеется, умел, но его душевное здоровье вполне обоснованно внушало серьезные опасения. В бытность командующим Русской армией, он ВСЕ операции согласовывал с Наполеоном, Александром Македонским и пр., чьих духов вызывал на спиритических сеансах, и не предпринимал никаких действий, идущих вразрез с «советами» этих великих полководцев…

(обратно)


104

Ибрагим-ага Усубов (1872–1920) – российский и азербайджанский военачальник, генерал-майор. Хорошо проявил себя в Первую мировую войну, награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. В дальнейшем – активно участвовал в создании армии Азербайджанской демократической республики, руководил закупками оружия и разведкой. В 1920 году – расстрелян.

(обратно)


105

Кожухов Александр Михайлович (1889–1955) – русский, советский офицер, кавалер орденов Св. Георгия, Красного Знамени, Красной Звезды. В описываемый период воевал в составе 309-го пехотного Овручского полка. В РККА с 1919 года. Генерал-майор, участник ВОВ.

(обратно)


106

Ломброзо Чезаре (1835–1909) – итальянский врач, основоположник антропологического направления в криминологии и уголовном праве, основной мыслью которого стала идея о прирождённом преступнике. Ломброзо полагал, что любого преступника, даже потенциального, можно определить физиономическим исследованием.

(обратно)


107

Бочкарева Мария Леонтьевна (1889–1920) – одна из первых русских женщин-офицеров (в 1917 году произведена в прапорщики), создательница и идейная вдохновительница организации женских боевых частей, т. н. «женских батальонов смерти». Персонаж весьма сложный и противоречивый. Расстреляна по приговору Особого отдела ВЧК, за контрреволюционную деятельность.

(обратно)


108

Скрыдлова Мария Николаевна (1898 – позднее 1930) – дочь адмирала Н. И. Скрыдлова, адъютант М. Бочкаревой. В армии Колчака – прапорщик, георгиевский кавалер. Отличалась редкой красотой и отчаянной храбростью, так что Львов знал, кого просил…

(обратно)


109

Фраза, сказанная Николаем II Федорову на аудиенции по поводу демонстрации его автоматической винтовки.

(обратно)


110

Георгиевских кавалеров не имеющие этой награды были обязаны приветствовать первыми, даже если кавалер был ниже чином. В данном случае Анненков-Рябинин, приветствуя Федорова первым, дважды нарушает принятые в Российской армии правила: он старше по званию и имеет «Георгия», в то время как у Федорова этого ордена нет.

(обратно)


111

Зауряд-прапорщик – военный чин, в принципе, равный прапорщику, но как бы несколько неполноценный. В военное время присваивался унтер-офицерам или фельдфебелям, занимающим офицерскую должность, но не имеющим достаточного образования для получения офицерского чина прапорщика.

(обратно)


112

Анненков, имея более высокий чин, обращается к Федорову «ваше превосходительство», что является нарушением субординации или знаком высочайшего уважения.

(обратно)


113

Имеется в виду ручной пулемет («ружье-пулемет») Федорова, образца 1913 года.

(обратно)


114

Львов пользуется студенческим сленгом конца XX века. Названия дисциплин: «теормех» – теоретическая механика, «начерталка» – начертательная геометрия, «матвед» – материаловедение. Авторы полагают, что слова «проф» и «шпора» в пояснениях не нуждаются…

(обратно)


115

Johnny-Reb – «Джонни-мятежник» (англ.) – расхожее прозвище солдат-южан в войну Севера и Юга. Используется и поныне для обозначения жителей южных штатов вообще.

(обратно)


116

Пищевой концентрат на основе сушеного мяса и жира.

(обратно)


117

Гладков А. «Давным-давно».

(обратно)


118

Friendly fire (англ.) – военный термин, подразумевающий, что огонь, от которого часть несет потери, открыт не противником, а своими же, по ошибке.

(обратно)


119

Передовой наблюдательный пункт.

(обратно)


120

Русская народная примета гласит: если кто икает, значит, кто-то икающего сильно ругает.

(обратно)


121

Лопата малая, саперная.

(обратно)


122

Ныне город в Польше Стары-Юхи.

(обратно)


123

Декавиль (декавилька, декавилевская дорога) – узкоколейная железная дорога с быстросборным из готовых секций полотном, без необходимости подготовки насыпи и балласта. Получила название по изобретателю – инженеру Полю Декавилю. Активно применялась во время Первой мировой войны в качестве тыловых путей снабжения.

(обратно)

Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • X