Михаил Борисович Елисеев - Войны Митридата

Войны Митридата (Всемирная история (Вече))   (скачать) - Михаил Борисович Елисеев

Михаил Елисеев
Войны Митридата

© Елисеев М. Б., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Митридат, царь Понта, человек, которого нельзя ни обойти молчанием, ни говорить о нем без внимания, в войне изощренный, славный доблестью, а подчас и воинским счастьем, всегда великий духом, вождь в замыслах, воин в бою, а в ненависти к римлянам – Ганнибал.

Гай Веллей Патеркул

Ведь для войны с Пирром было достаточно четырех лет, с Ганнибалом – тринадцати, Митридат же сопротивлялся сорок лет, пока не был сломлен в трех величайших войнах счастьем Суллы, храбростью Лукулла, величием Помпея.

Луций Анней Флор


Явление Митридата (134–111 гг. до н. э.)


Митридат в античной историографии

Как это ни парадоксально прозвучит, но о Митридате VI Евпаторе[1] нам известно и слишком много и слишком мало. Много – это потому, что войны Евпатора с Римом достаточно хорошо освещены в античной традиции. Царь Понта большую часть своей жизни воевал против республики, и поэтому именно этот период времени нам лучше всего известен. Мало – это потому, что сведения о ранних годах жизни Митридата и начале его царствования больше напоминают легенду, чем историческое исследование. У античных авторов нет связного повествования о борьбе Евпатора за власть в Понте и создании Черноморской державы. Об этом периоде сохранились лишь обрывочные сведения, большая часть которых имеется в «Географии» Страбона, в разделах, посвящённых региону Понта Эвксинского. В них ученый касается некоторых аспектов деятельности Митридата, а также рассказывает о походах его полководцев.

Уроженец понтийского города Амасьи Страбон (63 до н. э. – 23 гг. н. э.) был не только географом, но и историком. Но до нас дошла лишь его «География» в XVII книгах, а другая работа – «История» – не сохранилась, и об этом можно только сожалеть. Дело в том, что дед учёного по материнской линии в своё время входил в ближайшее окружение Митридата VI и Страбон наверняка знал множество подробностей из жизни знаменитого царя. Тем не менее в книгах VII (Истр, Германия, Таврика, Скифия) и XI (Кавказ, Гиркания, Парфия, Бактрия, Мидия, Армения) мы находим некоторые сведения о жизни и деятельности Евпатора. Это прежде всего данные о его войнах со скифами в Таврике и о борьбе за трон Боспорского царства. Также там содержится информация о боевых действиях на Кавказе. Как уже отмечалось, это период жизни царя наименее освещён в письменных источниках.

Совсем иную картину мы наблюдаем при изучении войн Митридата с Римом. Аппиан посвятил этой теме целый раздел, а у Плутарха первая и третья война изложены в биографиях Суллы, Лукулла и Помпея.

Аппиан Александрийский (умер в 70-е г. II в. н. э.) был греком по национальности, затем получил права римского гражданства и в дальнейшем занимал видный пост в администрации Египта. В своей «Римской истории» он хотел показать величие Римской державы, а также справедливость и закономерность установления римской власти над другими народами. Впрочем, не он первый, не он последний, кто старался подобную идею донести до читателей. Хронология произведения охватывала период от царских времён до современной историку эпохи. Свой труд Аппиан построил довольно своеобразно, поскольку описание событий у него происходило по этническому принципу. Автор рассказывал историю различных земель до их присоединения к Риму, в том порядке, в каком они попали под его власть. Из 24 книг до нас дошли целиком 6–8 и 12–17, а кроме того, от некоторых сохранились небольшие, а порой и довольно значительные фрагменты. Несмотря на то что Аппиан очень добросовестно отнёсся к своей работе, приводимые им факты иногда расходятся с данными других письменных источников. В частности, историк неточен с именами, датами, последовательностью событий и географическими именами. Для нас наибольший интерес представляет глава «Митридатовы войны», где главным героем является понтийский царь. Сделав краткий исторический обзор состояния дел в Малой Азии накануне вооружённого столкновения между Римом и Понтом, автор затем рассматривает причины и ход войн.

Рассказ Аппиана прекрасно дополняют биографии Плутарха, посвящённые тем римским полководцам, которые воевали против Митридата. Грек Плутарх, родом из Херонеи, живший в I в. н. э., был очень образованным человеком и талантливым писателем. Он занимал высокое положение в римской администрации. Городок Херонея, в котором проживал Плутарх, находится в Центральной Греции, в области Беотия. Как раз в тех местах, где шли ожесточённые бои во время первой войны Митридата против Рима. Причем одна из решающих битв произошла как раз в непосредственной близи от Херонеи, города, где жил писатель. Не будучи знатоком военного дела и обычно не уделяющий достаточного внимания боевым операциям, эти сражения Плутарх освещает на удивление подробно и грамотно. Вполне возможно, что делал он это на основании местных преданий и других сведений, о которых мог узнать в Херонее и её окрестностях. Недаром Плутарх отмечал, что пишет не историю, а биографии, откуда читатели должны черпать примеры того, чему надо подражать и чего следует избегать. Писатель любит пересказывать сплетни и анекдоты, но именно в его работах сохранилось множество ценных фактов, не упомянутых у других историков. Сулла, Лукулл, Помпей Великий – вот те полководцы, которые сражались с грозным царём и чьи биографии были составлены Плутархом. Сопоставив сведения Плутарха с рассказом Аппиана, мы получаем подробную и яркую картину противостояния Рима и Митридата.

Информацию о рождении, детстве и восхождении на трон Митридата, а также о его подготовке к войне с Римом нам сообщает Марк Юниан Юстин, римский историк, живший в III в. н. э. Юстин – автор извлечения из не дошедшего до нас обширного исторического труда в 44 книгах более раннего римского историка Помпея Трога. Сочинение это называлось «История Филиппа» и было посвящено отцу Александра, македонскому базилевсу Филиппу II. Извлечение Марка Юниана содержит обзор всемирной истории, но основное внимание он уделяет истории Македонии, а также событиям в Малой Азии. Временные рамки – от мифических времен до I века до н. э. Повествование Юстина отличается простотой и доступностью изложения, заключает в себе много интересного, но не следует тщательной хронологической последовательности событий. Подвергнув труд Помпея Трога основательной переработке, Марк Юниан, подобно Плутарху, заостряет главное внимание на описании наиболее занимательных и поучительных фактов, часто недостоверных, но передающих колорит эпохи. Это касается и тех сведений, которые автор сообщает о Митридате, о молодости царя и начале его правления. Хотя, как уже отмечалось, некоторые из этих известий носят легендарный характер. Особый интерес представляет речь Евпатора к своим войскам, в которой очень точно излагаются причины, побудившие царя к войне с Римом. Здесь перед нами однозначно имеет место антиримская традиция, которая присутствовала в труде Помпея Трога. Очень ярко показана хищническая сущность римского государства, именно такой, какой её видели зависимые и покорённые народы.

Также известия о войнах Митридата с Римом есть в трудах римских историков Веллия Патеркула и Луция Аннея Флора. Веллий Патеркул (19 г. до н. э. – 31 г. н. э.) старый вояка, служивший в своё время под знамёнами императора Тиберия, обожал своего командующего. Поэтому его «Римская история» с восхищением рассказывает о деяниях императора. «История» состояла из двух книг. В первой книге описывались события от основания Рима и до разрушения Карфагена и Коринфа, а во второй – от 146 г. до н. э. до битвы при Акции и завоевания Египта Октавианом. Уделил Патеркул достаточно внимания и понтийскому царю, признавая его достойным противником Римской республики и подчёркивая выдающиеся качества: «В войне изощренный, славный доблестью, а подчас и воинским счастьем, всегда великий духом, вождь в замыслах, воин в бою, в ненависти к римлянам Ганнибал». Что и говорить, довольно лестная характеристика. Особенно если учитывать тот факт, что она исходит от римлянина, поскольку те традиционно очень негативно отзывались о своих врагах.

Луций Анней Флор (70—140 гг. н. э.) составил краткий обзор всех войн, которые вел Рим с древнейших времён вплоть до заключения мира с Парфией при императоре Августе. Полностью работа называется «Эпитомы Тита Ливия». Луций Анней родился в Африке. При императоре Домициане он переехал в Рим, затем какое-то время жил и преподавал в Испании и лишь при Траяне вернулся обратно в Италию. В «Эпитомах Тита Ливия» понтийскому царю посвящена глава «Война с Митридатом», в которой Флор, не вдаваясь в подробности, даёт сжатое изложение всего противостояния.

Особое место среди тех античных авторов, кто оставил сведения о легендарном царе, особое место занимает римский историк Гай Саллюстий Крисп (86–35 гг. до н. э.). Крисп является автором исторических монографий «О заговоре Катилины» и «Югуртинская война», а также «Истории», от которой сохранились отдельные фрагменты. В них есть упоминания о Митридате VI. Кроме того, Саллюстий приводит очень важный документ – письмо Евпатора к парфянскому царю Аршаку. Это – классический взгляд на ситуацию с противоположной стороны фронта. Наглядная иллюстрация того, как люди, против которых была направлена римская агрессия, её воспринимали, и как планировали с ней бороться.

Необходимо отметить и греческого историка Мемнона, который жил на рубеже I в. до н. э. – I в. н. э. и оставил историческую хронику «О Гераклее». Автор, уроженец этого города, находившегося на южном побережье Чёрного моря, прекрасно знал то, о чём рассказывал в своём труде. Для этого он использовал городские архивы, а также сочинения своих земляков историков о войнах и походах Митридата Евпатора. Сочинение Мемнона частично сохранилось в выписках и извлечениях константинопольского патриарха Фотия, жившего в IX в. Тем не менее из труда Мемнона можно узнать очень много интересных фактов, о которых не упоминают другие античные авторы.

Также о Митридатовых войнах рассказывает римский историк Флавий Евтропий, занимавший видные посты в империи и бывший консулом в 387 г. н. э. Евтропий является автором краткой истории Рима в десяти книгах – от легендарных времен и до правления императора Валентиниана I, под названием «Бревиарий от основания города». Секст Юлий Фронтин (30—103 гг. н. э.), военный и политический деятель эпохи династии Флавиев, в работе под названием «Стратегемы» (Военные хитрости), также рассказывает о некоторых эпизодах противостояния Митридата и Рима. В капитальном труде великого римского историка Тита Ливия «История Рима от основания города» главы, посвященные войнам республики с царем Понта, до нашего времени не дошли. Но сохранились их периохи – краткие изложения, в которых также содержится интересная информация.


Натиск на Восток

Римская агрессия в регионе Восточного Средиземноморья в III–II вв. до н. э. стала настоящим бедствием для народов Балканского полуострова и Малой Азии. От тяжелой поступи легионов сотрясалась Ойкумена[2]. Рушились государства, богатые и процветающие города стирались с лица земли, а сотни тысяч свободных людей были обращены в рабов и влачили жалкое существование. Надменный и грубый народ с берегов Тибра объявил себя вершителем судеб человечества. И опирался он при этом только на одно право – право силы. То самое право, которое позволяет творить что угодно и с кем угодно до тех пор, пока не появится ещё более грозная сила.

Так же произошло и с Римской республикой. Её полководцы терроризировали соседние государства и народы до тех пор, пока не натолкнулись на неожиданный отпор. В целях грабежа и захвата новых земель, римляне углублялись всё дальше и дальше на восток, где и столкнулись с Парфянским царством. Парфяне, наследники боевых традиций Ахеменидов и скифов-парнов, приняли брошенный им вызов. В битве при Каррах римская армия вдребезги разбилась о сверкающую броню воинов катафрактов. Голова полководца Марка Красса полетела к подножию трона парфянского царя, а гордые римские орлы, перед которыми трепетали страны и народы, были выставлены в качестве трофея в столице Парфии Ктесифоне. Натиск на Восток был остановлен, а позор от этого поражения преследовал римлян на протяжении долгого времени. Но путь к этой победе над сыновьями волчицы, которые ограбили и поработили половину Ойкумены, был долгим, страшным и кровавым.

Кто только не выступал против римлян, кто только не встречался с ними на поле боя! Пирр Эпирский и Ганнибал, македонские цари Филипп V и Персей, правитель державы Селевкидов Антиох III Великий и Аристоник Пергамский. Все эти люди жили в разное время и располагали разными возможностями, но имели одну цель – остановить римскую агрессию. Однако всё было тщетно, и в силу различных причин эти попытки потерпели неудачу.

Первым, кто по-настоящему перепугал квиритов[3], был царь Эпира Пирр, блестящий стратег и тактик, двоюродный племянник Александра Македонского. Идея создания на Западе монархии, подобной той, которую создал его великий родственник на Востоке, увлекла эпирского царя. И здесь римская агрессия против греческих городов на юге Италии пришлась Пирру очень кстати. Италийские греки не могли противостоять планомерному натиску римлян, но призвав на помощь лучшего полководца эпохи, имели все основания рассчитывать на успех. И Пирр сначала их надежды оправдывал. Последовательный разгром двух римских армий чётко продемонстрировал всему миру, кто есть кто.

Но три причины свели на нет все усилия великого полководца. Во-первых, в отличие от своего двоюродного дядюшки, он не обладал должной последовательностью в достижении цели и часто, что-то успешно начав, бросал, не доведя до конца. Великий Македонец такой непоследовательностью не грешил. Наоборот, Александр любое свое начинание доводил до логического завершения. У Пирра же всё было наоборот. Получив приглашение от эллинов Сицилии помочь им в борьбе против Карфагена, царь посчитал свою миссию в Италии законченной и, переправившись на остров, ввязался в новую войну. Не доведя до ума и сицилийские дела, он вновь вернулся в Италию. Но пока царь метался туда-сюда, римляне оправились от разгрома и нанесли ему сокрушительное поражение.

Второй причиной, по которой Пирр потерпел неудачу, было то, что Эпир, служивший ему основной базой, обладал крайне скромными возможностями для проведения таких масштабных мероприятий. Отправляясь в Италию, царь получил довольно серьёзную поддержку войсками и финансами из Македонии, но это было только один раз и в дальнейшем подобная благотворительность прекратилось. А сам по себе Эпир был не в состоянии вести длительную войну с Римской республикой, поскольку материальные и людские ресурсы противоборствующих сторон были просто несопоставимы.

Третья причина вытекала из второй. Нежелание италийских греков нести тяготы войны сводило на нет все успехи эпирского царя. Эллины решили, что раз пришел Пирр, то пусть он и воюет, а их это уже не касается. Но царь так не думал, а потому затребовал от греков денег на содержание армии, а также стал проводить тотальную мобилизацию граждан. Собственных войск для борьбы с Римом Пирру было недостаточно, они могли лишь служить ядром будущей союзной армии. Всё это в дальнейшем привело к конфликту между царем и эллинами. Поэтому Пирр, в очередной раз бросив италийские дела, метнулся на Балканы, где и увяз в войнах с македонцами. Реальнейший шанс остановить римскую агрессию в самом начале был упущен, а греческие города Италии были завоеваны квиритами. Но теперь возник закономерный вопрос – куда дальше эта агрессия будет направлена? На Восток или на Запад?

Легионы направились на Запад. Рим вступил в затяжное противостояние с Карфагеном, и на этом пути республику едва не постиг венный и политический крах. Легендарный Ганнибал, перевалив с армией через Альпы, развязал против римлян настоящий блицкриг. Разгромив вражеские армии в нескольких сражениях и завалив трупами легионеров, поле битвы у Канн, Баркид оказался в одном шаге от долгожданной цели. Но она так и осталась недостижимой. Никто и никогда не ответит на вопрос, почему великий полководец не пошёл на Рим и не уничтожил логово сыновей волчицы. Оставалось сделать последний шаг, но Ганнибал его не сделал. Гадать же, почему он так поступил, и строить на эту тему разные предположения – дело абсолютно неблагодарное.

Карфагенский военачальник мог изменить весь дальнейший ход мировой истории, и тогда многие народы, как на востоке, так и на западе Средиземноморья, не испытали бы ужасов римской агрессии. Лично для него последствия этой ошибки сказались очень быстро, поскольку дальнейшая борьба Ганнибала стала просто длительной агонией. И поражение в этой войне он потерпел не в сражении при Заме, когда впервые был разгромлен в открытом бою, а там, на поле битвы у Канн, когда упустил реальный шанс уничтожить Римскую республику.

После того как капитулировал Карфаген, ситуация изменилась радикально. Запад был побежден, и легионы пошли на Восток. Для государств Восточного Средиземноморья и сотен тысяч людей, которые там проживали, начался сущий кошмар, имя которому было – Рим.

Теперь в бой с агрессором вступили македонские цари, и римлянам пришлось вести три войны, чтобы сломить отчаянное сопротивление Македонии. Не было такой низости и подлости, к которой не прибегли бы римские сенаторы в этом противостоянии, их демагогическая политика переплюнула все международные нормы, которые до этого существовали. Филипп V яростно сражался как против римлян, так и их многочисленных союзников, которые взяли Македонию в огненное кольцо, отражая вражеские атаки с севера, юга, востока и запада. И потерпел он поражение в этой неравной схватке не потому, что македонская военная организация была хуже римской, а потому что на тот момент страна просто не располагала ресурсами для длительной и напряжённой борьбы.

Истощённая десятилетиями непрерывных войн, массовым оттоком на восток и гибелью в далеких походах боеспособного населения, Македония могла рассчитывать на победу только в одном случае – если за её спиной будет стоять союзная Греция. Но этого не случилось, и потому поражение Филиппа V становилось лишь вопросом времени. И если для некоторых монархов той эпохи неудача в отдельно взятом сражении не значила практически ничего, то царь Македонии подобной роскоши себе позволить не мог. Для Филиппа это было смерти подобно, поскольку новую армию ему было просто негде взять. Поэтому, когда в битве при Киноскефалах македонцы были разбиты, базилевс был вынужден сложить оружие и согласиться на все условия римлян.

Его сын Персей находился в совершенно другой ситуации. Произошло это благодаря стараниям отца, который возродил страну из руин, а также очень разумной и грамотной политике самого Персея. Он был полностью готов к войне, располагал самой мощной армией в регионе, а Македония буквально ломилась от запасов оружия, продовольствия и золота. Для успешной борьбы с врагом Персей располагал всем, кроме одного – у него не было той железной воли и целеустремлённости, как у его отца, царя Филиппа.

Историю пишут победители. Римские историки вылили на последнего царя Македонии столько грязи, что просто удивляешься, как такой человек вообще мог оказаться во главе великой страны. И тем более наносить римлянам поражения на поле боя. Но если отбросить в сторону римскую патриотическую чушь, а также личное отношение к царю греческих историков, и взглянуть на Персея непредвзятым взглядом, то мы увидим, что это был умный и толковый правитель, прекрасный администратор и грамотный военачальник. В любое другое время Персей был бы идеальным монархом для своей страны, а как полководец он мог успешно противостоять эллинистическим и варварским армиям. Но так случилось, что ему пришлось стать у кормила власти в страшную годину римского нашествия.

Последний царь Македонии справился бы с любым врагом, но только не с тем, самым страшным и опасным во всей Ойкумене, с которым ему пришлось воевать. Всё, что Персей смог сделать для защиты своей страны, он сделал. Несколько раз ему даже удалось разгромить римлян в открытом бою, но тот тяжкий груз ответственности, что рухнул на плечи базилевса, буквально раздавил его. Он просто не выдержал нечеловеческого напряжения. И это обернулось не только его личной трагедией, но и трагедией всей Македонии. Персей погиб в римском плену, македонская монархия была уничтожена, а некогда великое царство разделено на ряд независимых республик. Однако народ Македонии, помнивший своих великих царей и гордившийся славой предков, не смирился с иноземным господством и снова поднялся на борьбу. Восстание самозванца Андриска, объявившего себя сыном царя Персея и поднявшего народ против Рима, иногда называют IV Македонской войной (150–148 гг. до н. э.). Шансов на конечный успех у македонцев практически не было, но их мужество и доблесть в этой критической ситуации вызывают уважение. Но только не у римских историков, воспевающих героическое прошлое своего народа – хищника.

Здесь хотелось бы отметить вот какой момент. Очень часто исследователи предпочитают умалчивать о тех преступлениях, которые совершали римляне во время своих многочисленных захватнических войн. Однако, когда те же самые злодейства совершают враги республики, негодованию поборников римских добродетелей нет предела. Если македонский царь Филипп V захватывает и разрушает греческие города, то его объявляют извергом и врагом рода человеческого. Но когда это же самое делают римляне, их апологеты смотрят на подобные проделки мягко и снисходительно. Объясняя всё тем, что иного выбора не было у справедливых и благородных квиритов, а глупые греки сами пользы своей не понимали. Сдались бы сразу, и было бы им счастье. Поэтому погром в Сиракузах и убийство Архимеда остаются в тени, а разгром Абидоса македонским царём вспоминают при каждом удобном случае. То же самое касается Митридата. У римских обожателей всегда и везде виноват царь Понта. О том, что творили озверелые легионеры, вместе со своими военачальниками, они стараются умолчать. Такие вот двойные стандарты получаются…

Причем началось всё это не в наши дни. Ещё в XIX в. немецкий историк Т. Моммзен всячески превозносил многочисленные римские добродетели, применительно к внешней политике республики в эпоху больших завоеваний. Забавно, что и сегодня находятся люди, которые верят в эти душещипательные сказки, искренне восхищаясь римскими военными и политическими деятелями, которые по доброте душевной, не преследуя никаких корыстных целей, начали войну с македонцами за освобождение Греции. Не знаю, из чего такие исследователи исходят, но свою кровь за просто так никто проливать не будет, и особенно такой прагматичный народ как римляне.

Что же касается римских полководцев, которые преклонялись перед культурой Эллады, то это вовсе не означает, что они также хорошо относились и к народу, который был носителем этой самой культуры. Когда неотесанный солдафон Муммий сровнял с землёй прекрасный греческий город Коринф, с него и взять-то было нечего, даже римский историк Веллий Патеркул открыто потешался над его невежеством. Другое дело, те из римлян, которые своё эллинофильство выставляли напоказ, декларируя его при каждом удобном случае. Хотя в отношении к грекам их дела доказывали как раз обратное. А. П. Беликов справедливо отметил, что факты свидетельствуют о том, что приходится говорить о «преступлениях филэллинов против эллинов». Вот что он написал по поводу личности, вокруг которой слышатся восторженные охи и ахи некоторых историков: «Фламинин, человек греческой воспитанности, идеализировавший греков и восторженно относящийся к их культуре, разграбил Эретрию и Элатею. Греколюбивый и гуманный римлянин хотел уничтожить всю Беотию и до вмешательства ахейцев успел-таки совершить карательный поход на Коронею. Его действия не отличаются от поступков его предшественников, он охотно использовал террор, а его политику нельзя назвать новой или мягкой».

Примеров аналогичных действий и других римских военачальников при желании можно найти предостаточно. Однако это касалось собственно эллинов, культурой которых некоторые из квиритов восхищались. Но что же тогда пережили другие народы, перед которыми грубые завоеватели не испытывали духовного трепета?

Страшный мировой кризис, начало которого ознаменовало восстание Андриска в Македонии, завершился в 146 г. до н. э. завоеванием Греции и уничтожением двух величайших городов Средиземноморья. На западе римляне стерли с лица земли Карфаген, на востоке разрушили до основания Коринф. И оправданий для этого варварства нет. Поэтому вполне объяснима та ненависть, которую эллины всегда питали к сыновьям волчицы. Неслучайно они смотрели на квиритов сверху вниз, считая варварами и мечтая о независимости Эллады. Именно эта ненависть в дальнейшем приведёт греков под знамёна Митридата Евпатора, а самого царя эллины будут встречать как Освободителя.

* * *

Независимость балканских греков Рим прихлопнул железной рукой. Однако, одновременно с войнами на Балканском полуострове, республика развязала агрессию и в Малой Азии. Первым, кто здесь столкнулся с римлянами на поле брани, был Антиох III Великий, правитель огромной державы Селевкидов. Располагая мощнейшим флотом и могучей армией, а также превосходным военным советником в лице Ганнибала, царь умудрился бездарно провалить все военные операции. Хотя сам план кампании, который он предложил, был довольно неплох – вести войну на чужой территории, для чего было решено перенести военные действия в Грецию. Идея была хороша, но то, как она приводилась в жизнь, не выдерживает никакой критики. Создается впечатление, что Антиох пустил все дела на самотёк, а сам оставался лишь сторонним наблюдателем.

Так называемая Сирийская война продолжалась с 192 по 188 г. до н. э. и закончилась полным военным крушением державы Селевкидов. Примечательно, что такому печальному финалу в немалой степени поспособствовал сам Антиох. В отличие от македонского базилевса Филиппа V, который продемонстрировал удивительную стойкость и мужество в борьбе с римской агрессией, Антиох после первых же неудач впал в уныние, запаниковал и провалил всё дело. По сравнению с маленькой Македонией держава Селевкидов располагала колоссальными ресурсами, но её царю это впрок не пошло. Молниеносный разгром Антиоха, за славные дела прозванного Великим, потряс воображение современников. После такой катастрофы государство Селевкидов было вычеркнуто из числа великих держав и начало неуклонно катиться вниз.

Ещё более плачевный конец был у Пергамского царства. Его правители, начиная с Аттала I, проводили проримскую политику в Восточном Средиземноморье и считались вернейшими союзниками республики в регионе. Именно они в немалой степени способствовали тому, что Рим вмешался в дела на востоке. Сенаторы были благосклонны к Атталидам и всячески их поощряли за счет соседей, в результате чего территория Пергамского царства значительно увеличилось. Что же касается царей Пергама, то они всё это воспринимали как должное. За что в итоге и поплатились. Забыв простую истину про бесплатный сыр и мышеловку, они с помощью римских друзей настолько усилили своё царство, что мудрецы на берегах Тибра задумались: а стоит ли продолжать в том же духе?

Первый тревожный звонок прозвучал очень скоро. Для Эвмена II, который плечом к плечу вместе с римлянами сражался против Антиоха Великого в битве при Магнесии, был специально придуман закон, запрещающий царям вступать в Рим. С одной стороны, сенаторы просто не хотели его видеть, но с другой стороны, не хотели идти на открытый разрыв. Эвмен всё прекрасно понял. Однако плевок стерпел, поскольку поделать уже ничего не мог, развернулся и отбыл обратно в Пергам.

К Пергамскому царству римляне подбирались исподтишка, незримо опутывая его своей паутиной. Апофеозом их деятельности стало устранение последнего царя Аттала III и истолкование по праву сильного его завещания в свою пользу. Несмотря на то что Аттал завещал республике лишь свои личные владения, сенаторы повели дело так, что будто бы он завещал им ВСЁ царство. Не было в те времена пределов римской наглости, цинизму и жадности! Захватывая независимое государство с помощью сомнительных махинаций, они явно перешагивали все пределы допустимых норм того времени. Потому что одно дело принять по завещанию личные владения царя, и совсем другое наложить лапу на всё царство, где проживали сотни тысяч свободных людей, которые не желали иметь ничего общего с римскими варварами. Вот тогда и произошёл сильнейший взрыв народного возмущения, который потряс всю Малую Азию (131–129 гг. до н. э.).

* * *

Борьбу против Рима возглавил побочный сын пергамского царя Эвмена II и сводный брат Аттала III Аристоник, который чувствовал себя обойденным, поскольку сенаторы не принимали в расчёт его права на престол. Но с другой стороны, население Пергамского царства не желало жить под властью иноземцев. В итоге интересы народа и Аристоника пересеклись, и началось мощнейшее движение против римского владычества в Малой Азии. Претендента на трон поддержали некоторые города Эгейского побережья, но были и такие (например, Эфес), которые выступили на стороне Рима. Однако Аристоник нанёс ряд поражений гражданским ополчениям этих городов, «которые из страха перед римлянами не хотели перейти на его сторону» (Юстин).

Повстанцы заняли солидную территорию, и Аристоник уже считал себя царём освобождённого Пергама. Но всё было не так просто. Сначала он потерпел поражение в морском бою, а затем и вовсе был отброшен от моря вглубь страны. Появилась большая вероятность того, что движение захлебнётся. Но Аристоник быстро нашёл выход из трудного положения, и не только собрал новое войско, но и значительно расширил социальную базу восстания. По сообщению Страбона, он «быстро собрал толпы бедняков и рабов, привлечённых обещанием свободы». Однако у подобного действа была и другая сторона медали. Привлекая к себе народные массы обещаниями свободы, Аристоник настроил против себя малоазийских династов, ибо те узрели в его действиях смертельную опасность для себя лично.

В итоге против восставших образовалась мощная коалиция. Её возглавили Митридат V Эвергет Понтийский, Пилимен Пафлагонийский, Ариарт V Каппадокийский и Никомед II Вифинский. Их армии начали военные действия против Аристоника. Когда же в Малой Азии высадились римские легионы под командованием Публия Лициния Красса и соединились со своими союзниками, то многим показалась, что песенка Аристоника спета. Но произошло то, чего никто не ожидал. В битве при Лейке армия повстанцев наголову разгромила войска враждебной коалиции, а голову римского командующего фракийские наёмники бросили в пыль к ногам Аристоника.

Это был неслыханный успех, но он оказался и последним. В далёком Риме с тревогой наблюдали за развитием событий в Малой Азии, но в то же время в сенате присутствовала твёрдая уверенность в успехе экспедиции Красса. Однако когда весть о катастрофе достигла берегов Тибра, там очнулись от благодушной дрёмы и начали действовать быстро и решительно. Консул, Марк Перперна, привёл в Анатолию новые легионы и, в нескольких сражениях разгромив Аристоника, заблокировал его в крепости Стратоникее. Не имея возможности овладеть ей штурмом, римский полководец голодом вынудил восставших открыть ворота и капитулировать.

Но даже после пленения предводителя восстания борьба продолжалась. Новый консул Маний Аквилий, прибывший на смену умершему Перперне, велел отравить источники и колодцы на занятых повстанцами территориях. Действуя такими методами, он одержал победу. Затем началась расправа. Аристоника отправили в Рим и там задушили по приказу сената, а десятки тысяч участников восстания были проданы в рабство. Бывшее некогда независимым, Пергамское царство стало римской провинцией Азия. Эпоха великих царей закончилась, наступила эпоха господства сената.

* * *

Сказать, что население новой провинции Азия ненавидело римлян – значит ничего не сказать. Квиритов не просто ненавидели, их ненавидели люто, до зубовного скрежета, ожидая лишь удобного случая, чтобы взяться за оружие и вышвырнуть оккупантов обратно за море. Некогда свободную страну римские откупщики и ростовщики накрепко опутали долговой паутиной. Италийские купцы прихлопнули местную торговлю, а поборы и налоги наместников подорвали благосостояние населения. По сравнению с римским гнётом, времена правления своих законных царей воспринимались местным населением едва ли не как пора Золотого века. Поэтому вполне понятно, как люди смотрели на своё нынешнее положение и как относились к римлянам.

Да и за что было любить этих самодовольных и наглых иноземцев, которые раздуваясь от чувства собственной значимости нагло диктовали свою волю народам Малой Азии? Римское политическое влияние в регионе заметно усилилось, и правители соседних государств пальцем теперь не смели пошевелить без сенатского соизволения. Римляне совали свой нос везде и всюду, вмешивались во все споры и конфликты, а заодно следили за тем, чтобы, не дай боги, кто-то из царей не усилился. Это стало основной целью их дипломатии, навязчивой идеей, и местным правителям приходилось сильно изворачиваться, чтобы не вызвать подозрений у могущественного соседа.

Таким был этот мир, когда в него пришёл Митридат.


Схватка за власть

В небе пылала комета. Была она сначала малой величины, но поднимаясь по небесному своду, выросла до невиданных размеров. Когда же достиглаона пояса весеннего равноденствия, то закрыла ярким хвостом своим Млечный Путь. И проходило между её восходом и заходом четыре часа. Обещала она огонь и кровь, войну и смерть, гибель царей и крушение могучих держав. С ужасом смотрели люди на небо. Но именно в эти страшные дни у понтийского царя Митридата V Эвергета родился сын, которого тоже назвали Митридатом. Шёл 134 г. до н. э.

* * *

Понт – это область на северо-востоке Анатолийского полуострова, омываемая с севера волнами Понта Эвксинского[4]. Если посмотреть на карту, то мы увидим, что большая часть страны покрыта горами, где природа носила дикий и первозданный характер. Страна была богата лесом, а из полезных ископаемых железом. Именно в Понте проживали легендарные племена черноморских халибов, которые разрабатывали железные рудники и владели секретом халибской стали. В горных долинах и на прибрежных равнинах жители выращивали пшеницу, просо и занимались пчеловодством.

Само Понтийское царство граничило на западе с Вифинией, на востоке с Великой Арменией, а на юге с Малой Арменией, Каппадокией и Галатией. Что в принципе создавало определённые проблемы для понтийских царей, поскольку граница была протяжённой и соответственно доступной для вторжений врага. Во времена владычества Ахеменидов Понт был сатрапией, но после того как держава персов рухнула под ударами армии Александра Македонского, ситуация изменилась. Первым понтийским царём стал Митридат I, перс царского рода, который во времена войн диадохов поддерживал Антигона Одноглазого, но затем покинул его и ушёл в Каппадокию. Уже оттуда Митридат перебрался в Понт, где и сумел закрепиться.

Это было тревожное время. В Малой Азии гремели войны диадохов, тысячи людей гибли на полях сражений, в пламени пожаров рушились города, а поля вытаптывались копытами вражеских коней. Но на севере Анатолии было спокойно. Как следствие, во владения Митридата, спасаясь от ужасов войны, пришло очень много народу, а царь этим очень грамотно воспользовался. В дальнейшем Митридат I значительно увеличил территорию своего молодого государства. Подводя итоги деятельности первого понтийского царя, Аппиан отметил следующее: «Сильно увеличив свою власть, он передал ее своим детям, и они царствовали один за другим вплоть до шестого Митридата, который вступил в войну с римлянами». После Митридата I правили Ариобарзан Понтийский, Митридат II, Митридат III, Фарнак I, Митридат IV, Филопатр[5] и Митридат V Эвергет, отец Митридата VI Евпатора.

Особенно усилилось понтийское царство за время правления царя Фарнака I (умер в 169 г. до н. э.). Он присоединил к Понту большую часть Южного Причерноморья и захватил ряд греческих городов – Синопу, Амис, Армену, Киторос, Котиору, Керасунт, Трапезунт. В 183 г. до н. э. Фарнак перенес столицу царства из Амасии в Синопу, большой и богатый приморский город. Одновременно Фарнак повёл затяжную борьбу с Каппадокией, Вифинией и Пергамом за усиление понтийского влияния в Малой Азии. Но столкнувшись с мощной коалицией и явно недоброжелательной позицией Рима, который поддержал его врагов, Фарнак был вынужден отступить.

Но уже его сын, Митридат V Эвергет[6] (правил в 150–123 гг. до н. э.) вёл совсем другую политику. Он не только вступил в дружбу с римлянами, но оказал им военную поддержку во время III Пунической войны, отправив под стены Карфагена несколько кораблей с десантным отрядом. Понятно, что столь незначительные силы не могли оказать никакого влияния на ход боевых действий. Однако сенаторы оценили этот знак доброй воли со стороны Эвергета. В дальнейшем Митридат V оказал римлянам куда более значимую помощь, когда отправил свои войска против Аристоника Пергамского. После подавления восстания в Пергаме сенат щедро наградил Эвергета, передав ему Великую Фригию (земли в центральной части Малой Азии, в районе современной Анкары).

Понтийское царство усиливалось, влияние Митридата V в регионе росло. Свою дочь Лаодику он выдал замуж за царя Каппадокии Ариарата VI Епифана, сведя к минимуму возможность конфликта между двумя государствами. Но теперь уже в Риме стали с опаской смотреть на усилившуюся мощь Понта. Судя по всему, некоторые основания для этого у сенаторов были. Дело в том, что лучший стратег и доверенное лицо Митридата V, Дорилай Тактик в это время был на Крите, где занимался вербовкой наёмников для понтийской армии. Однозначно, что наёмники Эвергету были нужны явно не для того, чтобы сидеть в казармах и протирать штаны. Они были очень дорогим удовольствием, и не каждый правитель мог себе позволить их содержать. И раз они потребовались понтийскому царю, значит, он собирался их где-то использовать. В Риме справедливо полагали, что театром предполагаемых боевых действий станет Малая Азия. Между тем республика только что подавила восстание Аристоника на территории бывшего Пергаского царства и её позиции в регионе были ещё недостаточно прочными. А теперь ещё понтийский царь забряцал оружием! Ситуация становилась очень тревожной и непредсказуемой.

Однако римляне действовали очень осторожно. Воевать в данной ситуации квириты не хотели, а потому пошли другим путем. Есть царь – есть проблема, нет царя – нет проблемы. Вполне вероятно, что римские агенты проникли в ближайшее окружение Эвергета, где и был составлен заговор. Об этом прямо пишет Страбон: «Евергет изменнически убит в Синопе “друзьями”, составившими против него вероломный заговор». Не исключено, что в нем была замешана и жена Митридата V Лаодика.

Жена Эвергета была личностью примечательной. Её отец, Антиох IV Эпифан[7] был последним действительно великим правителем державы Селевкидов. После страшного поражения в войне с Римом своего отца, Антиоха III Великого, Эпифан сумел на некоторое время восстановить былую мощь страны. Проведя ряд удачных военных кампаний против египетских Птолемеев, Антиох IV чуть было не аннексировал Египет, которое спасло только поспешное вмешательство римлян. После смерти Эпифана на престол вступил родной брат Лаодики Антиох V Евпатор, но просидел на нём всего два года, поскольку был убит своим двоюродным братом Деметрием I Сотером[8]. Впрочем, Деметрия в свою очередь сверг самозванец Александр Балас, выдававший себя за сына Антиоха IV Эпифана. Однако через пять лет Балас потерпел поражение и погиб в войне против сына Деметрия Сотера, Деметрия II Никатора[9]. Как видим, супруга Митридата V была очень хорошо знакома со всеми тонкостями борьбы за власть. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Лаодика могла принять участие в заговоре против мужа. Недаром после смерти Эвергета вся верховная власть регентши при малолетних детях досталась именно ей. Но есть ещё одно косвенное указание на её причастность к убийству.

Дело в том, что реакция Дорилая Тактика, который продолжал вербовать наемников, на события в Синопе была потрясающей: «Услышав, что власть по наследству перешла к его вдове и детям, он отказался ввиду такого положения от возвращения на родину и остался в Кноссе» (Страбон). Поэтому возникает закономерный вопрос: почему стратег предпочел остаться на острове Крит и побоялся вернуться на родину?

На мой взгляд, ответ лежит на поверхности. Дорилай знал, что с приходом к власти Лаодики последует перемена политического курса в стране. И если он вернется в Синопу, то в лучшем случае отправится вслед за своим повелителем, а в худшем угодит в пыточный подвал, где ему будет задан ряд вопросов. И есть большая вероятность того, что эти вопросы будут задавать римляне. В любом другом случае Тактик вернулся бы в Понт, где у него были земли и положение в обществе.

Деятельность Лаодики в качестве регентши также указывает на то, что в убийстве Эвергета были замешаны и квириты. Во-первых, Понт отказался от активной внешней политики в Анатолии, что само по себе было для республики великим благом. Римляне вплотную занимались устройством своей новой провинции Азия, как стало называться бывшее Пергамское царство, и поэтому потрясения в регионе им были не нужны. С другой стороны, Великая Фригия, которую сенат пообещал Митридату V, так и не вошла в состав Понтийского царства, поскольку после убийства царя её никто и не требовал. Недаром впоследствии Митридат Евпатор бросил римлянам упрек в том, что «они отняли у него, бывшего еще ребенком, Великую Фригию, которую они же в свое время уступили его отцу, как награду за помощь против Аристоника» (Юстин). Как видим, выгода от устранения Эвергета была для сенаторов налицо.

Что же касается Лаодики, то забросив внешнеполитические дела, она занялась строительством новой столицы, которую и назвала достаточно символично – Лаодикея. Таким образом, она четко обозначила свои дальнейшие намерения и наглядно продемонстрировала, у кого власть в стране. Понтийское царство медленно, но верно стала скатываться вниз, утрачивая свои позиции в Малой Азии, поскольку оказалось пристёгнутым к колеснице римской политики. Однако были в государстве здоровые силы, которые не хотели мириться с таким положением дел. Были люди, для которых независимость и честь своей родины не были пустым звуком. Но им был нужен лидер, который бы объединил всех недовольных существующим порядком, вдохновил на борьбу и повёл за собой. И когда такой человек появился, то его поддержала вся страна. Это был сын убитого Митридата Эвергета, молодой царь Митридат VI Евпатор.

* * *

Как и положено величайшему герою, рождение Митридата сопровождалось различными знамениями и пророчествами. Трудно сказать, какие из них случились в реальности, а какие были придуманы задним числом. Достаточно вспомнить, чего только в своё время не насочиняли по поводу рождения Александра Македонского, и тенденция становится налицо. Хотя наличие кометы как раз и есть реальный факт. Однако были и другие предзнаменования.

Плутарх в «Застольных беседах» рассказывает о том, что когда Митридат был младенцем, то его пеленки сожгла молния, не оставив на теле никакого следа. Лишь на лбу остался незначительный ожог, который Евпатор скрывал волосами. Развивая тему, ученый грек говорит о том, что когда базилевс был уже в зрелых годах, в комнату, где он спал, ударила молния и сожгла стрелы в висевшем рядом колчане. Именно после этих случаев Митридата стали называть Дионисом. Сходство с этим богом ближайшее окружение царя усмотрело в ударах молнии. Ведь согласно мифу, когда Семела была беременна Дионисом, она погибла от удара молнии Зевса. Однако её сын от этой же молнии получил бессмертие. Вполне возможно, современники считали, что Митридат, как и Дионисбыл неуязвим для молнии.

Митридат очень гордился своим происхождением. Евпатор говорил о том, «что среди предков со стороны отца он может назвать Кира и Дария, основателей Персидского государства, а со стороны матери он происходит от Александра Великого и Селевка Никатора, основателей Македонской державы». Его прадедом по материнской линии был легендарный Антиох III Великий, который первым из царей Азии встретился с римлянами на поле боя.

О детстве и юности будущего непримиримого врага Рима сведений сохранилось немного. Вполне возможно, что некоторые из них носят легендарный характер и были навеяны семейными преданиями Ахеменидов, потомком которых был молодой царевич. С другой стороны, ничего фантастического в этих сведениях тоже нет, и потому безоглядно отвергать их не следует. Вне всякого сомнения, Митридат получил отличное эллинское воспитание, был образованным и начитанным человеком: «Он любил эллинскую культуру, поэтому он знал и выполнял эллинские религиозные обряды; любил и музыку» (Аппиан). Но вот что примечательно. Дело в том, что под внешним блеском эллинистического принца скрывался истинный Ахеменид, жестокий, коварный и непреклонный. В зависимости от политической ситуации, Митридат мог объявлять себя покровителем эллинов и наследником Александра, или же наоборот, придерживаться восточных традиций и вести себя как Дарий Великий или Ксеркс. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

Как уже отмечалось, после убийства Эвергета управление государством оказалось в руках матери Митридата и её советников. Причем расставаться с властью Лаодика не собиралась, несмотря на то, что рядом подрастал сын, законный наследник Митридата V. Страбон конкретно указывает, что у Эвергета было двое сыновей и «унаследовал царство Митридат, прозванный Евпатором, 11 лет от роду». Не исключено, что регентша имела план, как избавиться от собственного сына, поскольку опекуны, которых она к нему приставила, явно не желали царевичу добра. Примеров подобного отношения матерей к своим детям среди эллинистических монархий можно найти немало. Поэтому, назначая наставников юному Митридату, Лаодике было достаточно одного намека, чтобы верные люди поняли её с полуслова. Но с другой стороны, именно опекуны и стали бы крайними, если вдруг с царевичем случится что-то нехорошее.

А нехорошее могло случиться очень легко. Наиболее простым и безопасным способом устранения наследника можно было считать его гибель во время воинских упражнений. Либо необъезженный конь понес, либо копье не туда полетело. Много было вариантов. Поэтому, когда читаешь о том, в каких условиях происходило обучение Митридата ратному мастерству, невольно напрашивается сравнение с гладиаторской школой. Малейшая ошибка с его стороны – и смерть.

Но все эти происки имели обратный результат. Молодой человек не погиб, как хотели бы многие, а наоборот, стал великолепным бойцом и прекрасным наездником. Недаром Юстин, рассказывая о том, как Митридат обучал своих воинов, и при этом лично принимал участие в тренировочных боях, называет его «непобедимым». О великолепной физической подготовке Евпатора свидетельствует и Аппиан: «Телом он был крупен, насколько можно судить по оружию, которое он послал в Немею и в Дельфы; крепок настолько, что до самого конца ездил верхом, мог кидать копья и проезжать в день тысячу стадий, меняя на известных расстояниях лошадей. Он правил колесницей, запряженной сразу 16 лошадьми». Гай Саллюстий Крисп отмечает, что «Митридат был огромного роста и был соответственно вооружен». Царевич мог вполне постоять за себя, и поэтому убийцам пришлось изменить тактику. Наследника решили просто отравить.

Но и здесь нашла коса на камень. История о том, как Митридат с юности принимал яд в маленьких количествах и стал невосприимчивым к отраве, давно уже стала легендой. Но, тем не менее, это исторический факт, который зафиксировал Плиний Старший: «Только ему пришло в голову ежедневно, предварительно приняв обезвреживающее лекарство, пить яд, чтобы этот последний в силу привычки сделался безвредным; прежде всего Митридатом открыты виды противоядий, из которых одно даже сохраняет его имя: он придумал подмешивать к противоядиям кровь понтийских уток, так как эти последние будто бы питаются ядовитыми веществами; существуют написанные для него книги прославленного врачебным искусством Асклепиада, когда тот, будучи вызван им из Рима, послал их взамен в качестве наставлений. Как известно, Митридат единственный из всех людей умел говорить на двадцати двух языках и в течение 56 лет своего царствования он ни к одному человеку из подвластных ему племен ни разу не обратился через переводчика».

Как видим, для понтийского царя это было не просто некое увлечение, позволяющее скоротать время. Евпатор настолько серьёзно занимался темой ядов, что достиг на этом поприще серьезных успехов и стал пользоваться определенным авторитетом в научных кругах. Об этой стороне деятельности Митридата нам тоже поведал Плиний Старший: «Таким образом, Митридат, в соответствии с прочими выдающимися качествами своего ума, в особенности интересовался медициной и, собирая по отдельности сведения у всех своих подданных, населявших значительную часть земли, оставил в своей потайной комнате шкаф с такого рода документами, с образцами лекарств и описанием их действия. Помпей, овладев всей царской добычей, поручил своему вольноотпущеннику грамматику Ленею перевести их на наш язык и, таким образом, своей победой не менее послужил пользе жизни, нежели государству».

Как следствие, Митридат настолько поднаторел в науке об отравляющих веществах и так приучил к ядам свой организм, что когда решил добровольно уйти из жизни, то яд на него не подействовал. Но это произойдёт через много десятков лет. В итоге, попытка устранить царевича с помощью яда потерпела неудачу. Но помимо отравления есть много других средств отправить человека к предкам, и чтобы спасти будущую надежду Понта, было решено вывести Митридата из столицы.

О том, что происходило с Митридатом после бегства из царского дворца, нам рассказывает Юстин. Судя по всему, дело было обставлено так, что наследник чрезмерно увлекся охотой, что было, в общем-то, в порядке вещей. Митридат громогласно объявил на весь дворец, что решил поохотиться, спокойно выехал за городские ворота и после этого очень долгое время не возвращался в Синопу. Вполне возможно, что его и пытались потом вернуть, но царевич действовал с невероятной ловкостью и изобретательностью. Для преследователей Евпатор был неуловим. «В течение семи лет он ни одного дня не провел под крышей ни в городе, ни в деревне. Он бродил по лесам, ночевал в разных местах на горах, так что никто не знал, где он находится. Он привык быстро убегать от диких зверей или преследовать их, а с некоторыми даже мерился силами. Таким способом он и козней врагов избежал, и тело свое закалил для перенесения доблестных трудов» (Юстин).

Если присмотреться, то можно увидеть, что подобное уже происходило с другим великим царём древности – Киром Великим. Создатель державы Ахеменидов тоже долгие годы скрывался от своих врагов, проживая в горах, в хижине пастуха. А когда пришло время, вернулся в блеске славы и расправился с недругами. Однако не надо думать, что Митридат скитался в гордом одиночестве. Были с ним люди, на которых можно было положиться. Были телохранители, были осведомители. Ведь Евпатору необходимо было знать обо всем, что происходит в столице, а поскольку ему туда ход был заказан, то кто-то должен информировать наследника. Скорее всего, небольшой отряд разбивал лагерь в труднодоступных местах и оставался там до тех пор, пока кто-либо из местных жителей или шпионов Лаодики не обнаруживал стоянку. После этого Митридат и его немногочисленные воины искали себе другое место для пристанища.

А. И. Немировский выдвинул версию о том, что некоторое время Митридат скрывался на Боспоре Киммерийском, где был радушно принят царем Перисадом V. Но вряд ли эта теория состоятельна. Если бы такой факт имел место быть, то античные авторы однозначно бы о нем упомянули. Но нет, пишут, что скитался царевич по своей стране.

Е. А. Молев предположил, что Митридат прятался у царя Малой Армении Антипатра, который по достижении беглецом совершеннолетия помог Евпатору вернуть отцовское наследство. А когда его протеже утвердился на престоле, то добровольно передал Митридату свои владения, поскольку не имел прямых наследников. В принципе, ситуация аналогичная бегству Митридата на Боспор Киммерийский – всё то же самое, только вид сбоку. Утверждать наверняка ничего нельзя, поскольку никаких сведений в письменных источниках об этом не сохранилось. Вряд ли власть в Понте Митридат вернул при помощи войск Антипатра, поскольку здесь ключевым моментом являлась поддержка законного наследника Эвергета внутри страны.

Есть большая вероятность того, что здесь своё решающее слово сказала армия, поскольку, если судить по тому, что приключилось с Дорилаем Тактиком, военным ничего хорошего ждать от Лаодики не приходилось. Раз у государства нет активной внешней политики, то зачем тогда ему тратиться на армию? Соответственно, всё это било как по командному, так и по рядовому составу. С другой стороны, недовольство могли выражать и торговые круги Понта, которым усиление торговой конкуренции со стороны римских купцов было очень невыгодно. Все это в совокупности и могло привести к тому, что отстранение от власти Лаодики стало вопросом времени. В 116 г. до н. э. Митридат возвращает себе царство отца.

Всё, что случилось с ним в эти годы, приучило молодого базилевса очень серьезно относиться к своей безопасности и навсегда сделало подозрительным по отношению к окружающим. Об этом сохранилось свидетельство Плиния Старшего: «…Митридат, величайший из царей своего времени, которого разбил Помпей, больше всех своих предков заботился о своей жизни, что, кроме молвы, известно и по фактам».

* * *

И снова в небе пылала комета. Пылала так ярко, что людям на земле казалось, будто небеса залило огнём и боги начали новую войну с гигантами. Закрыв четвёртую часть небосвода, своим блеском звезда затмевала солнечный свет, вселяя в народы страх и отчаяние, пугая как бедняков, так и царей. Семьдесят дней горела она, предвещая великие бедствия и потрясения. В эти судьбоносные дни Митридат Евпатор прибыл в Синопу.

* * *

Возвращение законного правителя было триумфальным, поскольку никто в стране не захотел сражаться за регентшу. Население Понта видело, что власть в государстве медленно, но верно прибирают к рукам римляне, а примеров того, как живут под их властью другие народы, было предостаточно. Отношение к сыновьям волчицы было самое негативное, обогащаться их ценностями никто не желал. Поэтому, когда началась расправа над врагами молодого царя, это было воспринято как должное и не вызвало никакого возмущения.

В отличие от многих правителей эпохи эллинизма, Митридат не стал убивать свою матушку, а просто посадил её в тюрьму, изолировав от общества не в меру активную женщину. Правда, Саллюстий пишет следующее: «Митридат вступил на царство в ранней юности, после того как мать его была отравлена ядом». Однако здесь есть один тонкий момент. Дело в том, что в дальнейшем историк называет в числе убитых родственников не мать, а сестру, которую Евпатор убил вместе с братом Хрестом. Сестру, так же как и мать, звали Лаодикой, и нет ничего удивительного в том, что могла произойти путаница, поскольку сестру Евпатор как раз и убьёт. Но об этом будет рассказано чуть позже.

Что же касается убийства брата, то есть большая вероятность того, что после отстранения от власти Лаодики именно Хрест стал знаменем для проримской партии в Понте. Расправляясь с ним, Митридат, с одной стороны, устранял конкурента, а с другой – лишал римских союзников возможности поставить во главе страны своего человека. Новый базилевс всегда помнил о судьбе отца. Разгром проримской партии ознаменовал резкое изменение всей внешней и внутренней политики Понтийского царства. В Риме это сразу почувствовали, и отцы-сенаторы беспокойно заёрзали на своих насиженных местах.

Митридат между тем сделал довольно хитрый ход. В лучших традициях эллинистических монархов и Ахеменидов он женился на своей сестре Лаодике, тем самым стараясь укрепить своё положение на троне. Таким образом, во главе государства оказался молодой, умный и деятельный царь, прекрасно знающий, что надо его стране. И здесь, надо думать, большую роль сыграло то, что за годы скитаний Евпатор исходил своё царство вдоль и поперек. А заодно пополнил и багаж знаний. Об этом свидетельствует тот факт, что базилевс знал множество языков и мог разговаривать с любым своим подданным на его наречии: «Митридат был единственный из смертных, говоривший на 22 языках, и что в течение своего 56-летнего царствования он не обращался при помощи переводчика ни к одному человеку из подвластных ему племен» (Плиний Старший). В итоге Митридат стал настоящим полиглотом. Это было дано далеко не каждому монарху, например, Птолемеи так и не соизволили выучить египетский язык.

Но что ещё поражало в Митридате, так это стремление изучить многие вещи досконально, докопаться до сути проблемы, вникнуть во всё самому и лишь потом приступить к её решению. В данный момент главной задачей, стоящей перед Евпатором, была необходимость вернуть Понтийскому царству ведущие позиции в регионе, которые были утрачены в годы регентства его матери Лаодики.


Армия Митридата

Если у какого-либо монарха возникает желание значительно увеличить свою территорию, то важнейшим инструментом в этом сложном деле является армия. Именно от её боевых качеств и подготовки командного состава зависит, будут ли успешными замыслы правителя или они потерпят полный крах. Поэтому, перед тем как рассмотреть ранние завоевания Митридата, есть смысл сказать несколько слов об армии Понта.

Армия Митридата была классической армией эллинистического типа, где мирно уживались македонская военная школа Александра Великого и местные воинские традиции. Но становым хребтом армии Понта, её наиболее боеспособными частями, были царская гвардия, подразделения фаланги и отряды тяжелой кавалерии. Остальные войска, представленные в основном местными ополчениями, собирались от случая к случаю и не обладали должной выучкой и дисциплиной. В преддверии военных кампаний базилевсы нанимали контингенты воинов-профессионалов.

Понтийская фаланга была обучена и снаряжена по македонскому образцу. Вооружение воина сариссофора (фалангита) было классическим для эпохи эллинизма: длинная пика – сарисса (от 3 до 5 м в длину), короткий меч ксифос, служивший как колющее оружие или изогнутый греческий меч копис, предназначенный исключительно для рубящих ударов. Из защитного вооружения воин носил шлем халкидского или фригийского типа, льняной панцирь и небольшой македонский щит, до 75 см в диаметре. Благодаря этому фалангит мог держать сариссу двумя руками.

Как известно, в состав армии Македонии эллинистического периода входили отряды отборной тяжелой пехоты – «медные щиты» (халкаспиды) и «белые щиты» (левкаспиды). Высочайшие боевые качества этих воинов были известны во всём античном мире, и после того как корпус прекратил своё существование, осталась традиция – по цвету щитов выделять элитные подразделения фаланги. Цари Понта пошли по этому же пути и создали собственные ударные подразделения, которые выделялись как уровнем подготовки, так и лучшим вооружением. К примеру, в состав фаланги входил отряд халкаспидов («медных щитов»). Об этом есть прямое свидетельство Плутарха в биографии Суллы, где он несколько раз упоминает это подразделение. При описании битвы при Херонее в 86 г. до н. э. мы встречаем информацию о том, что римский строй «был атакован Таксилом с его “медными щитами”». Вполне возможно, что эти элитные бойцы выполняли при Митридате функции гвардейцев.

В состав понтийской армии входили отряды гоплитов из тех греческих городов, которые находились в зависимости от Митридата, а также контингенты наемников, навербованных в различных регионах Причерноморья. Снаряжение греческих гоплитов было традиционным – шлем, панцирь, большой круглый щит, меч и копье. Шлемы были преимущественно аттического или халкидского типа, оставляющие лицо воина открытым. Панцири были льняные, склеенные из нескольких слоев ткани и иногда усиленные металлическими пластинами. Щиты были деревянные, обтянутые кожей и оббитые по краям металлической полосой. Будучи не менее одного метра в диаметре, такой щит служил надежной защитой воину, но поскольку весил около 10 кг, то в определенной степени сковывал его движения. Вооружен был гоплит копьем ксистоном от 2 до 3 м длиной и небольшим прямым мечом ксифосом.

Примечательно, что сведений о том, что воины из греческих городов Малой Азии и региона Понта Эвксинского использовали строй македонской фаланги, до нас не дошло. Скорее всего, они так и продолжали сражаться в строю классической греческой фаланги до 8 рядов в глубину.

Что же касается наемников, то мы видели на примере Дорилая Тактика, как базилевсы Понта вербовали их по всему эллинистическому востоку. Недаром стратег оказался на Крите, который испокон веков славился своими лучниками. Фракийцы и бастарны, умелые и бесстрашные бойцы, также в немалом количестве будут служить Митридату VI. Великолепную характеристику бастарном, как воинам, даёт Плутарх в биографии Эмилия Павла: «Все до одного наемники – люди, не умеющие ни пахать землю, ни плавать по морю, ни пасти скот, опытные в одном лишь деле и одном искусстве – сражаться и побеждать врага».

Тяжелая пехота фракийцев и бастарнов отличалась высокими боевыми качествами. Особенно страшны они были при первом натиске. Вооружены эти воины были либо махайрой – кривым серповидным мечом с лезвием на внутренней стороне клинка, либо фальксом – изогнутым мечом, чей длинный клинок по форме напоминал косу. Из защитного снаряжения фракийцы и бастарны носили шлемы фракийского или халкидского типа, поножи и щиты.

Заслуженной славой пользовалась и лёгкая фракийская пехота. Эти воины, быстрые и выносливые, были незаменимы во время боёв на пересеченной местности и в горах. Соответственной была и экипировка: «У фракийцев в походе на головах были лисьи шапки. На теле они носили хитоны, а поверх – пестрые бурнусы. На ногах и коленях у них были обмотки из оленьей шкуры. Вооружены они были дротиками, пращами и маленькими кинжалами» (Геродот).

Однако основная масса легковооружённых войск – лучники, пращники, метатели дротиков – набиралась в азиатских владениях Митридата. Это были выходцы из небогатых слоёв населения, в основном воины из горных племён. Причем чем больше будет расширяться держава Евпатора, тем больше различных племен и народов встанут под его знамена. Но об этом мы подробно поговорим, когда будем разбирать подготовку Митридата к войне с Римом.

Теперь несколько слов о кавалерии. Сведений о том, что македонская военная школа оказала какое-либо влияние на данный род войск в Понте, у нас нет. И если у Селевкидов существовала кавалерия гетайров, о чем упоминают античные авторы, то о существовании аналогичного подразделения в армии Митридата ничего не известно. Зато очень хорошо прослеживаются традиции Ахеменидов, потомком которых считал себя Евпатор. Именно такой подход к делу позволил понтийской коннице стать грозной и практически непобедимой силой. В кавалерии Митридата служило очень много выходцев из Каппадокии, Пафлагонии и Малой Армении. Заслуженной славой пользовались каппадокийские наездники, недаром Каппадокия переводится как «Страна прекрасных лошадей».

Традиционно, восточная кавалерия делилась на тяжеловооруженную и лёгкую. Наездники лёгкой кавалерии, вооружённые луками, дротиками и короткими копьями, выполняли функции разведчиков, совершали рейды по вражеским тылам, а также занимались охраной коммуникаций. Тяжёлая панцирная конница, где воины и кони были защищены пластинчатыми доспехами, служила для того, чтобы проломить вражеский строй на направлении главного удара и развить успех.

Удивительно, но в состав царской армии входили даже подразделения боевых колесниц с косами, которые к этому времени считались анахронизмом на поле боя. Уже во время походов Александра Македонского было ясно, что век колесниц давно прошел. Лишний раз это подтвердила битва при Магнесии в 190 г. до н. э., когда Антиох III Великий в последний раз встретился с римлянами на поле сражения. Тогда боевые колесницы принесли больше вреда, чем пользы. Но, тем не менее, в армии Понта они присутствовали, и здесь опять-таки можно говорить о сильных восточных традициях. Однако, как показало будущее, Митридат и его стратеги настолько умело использовали этот устаревший род войск, что причиняли противнику страшные потери.

Осадной техникой, а также наведением переправ и строительством мостов ведали царские инженеры. Но здесь обращаться к опыту Ахеменидов было бессмысленно. Для этого дела требовались профессионалы из другой военной школы, люди, которые могли использовать все достижения эллинистической военной мысли.

Владыка Понта прекрасно понимал, что для того, чтобы армия была боеспособной, нужны хорошие военные специалисты, поэтому и нанимал их по всему эллинскому миру. А когда представилась такая возможность, то пополнил ряды командного состава и римскими перебежчиками. «К специалистам обращались даже владыки варваров: Ганнибал призывал лакедемонянина Сосила, Митридат V и Митридат VI – Дорилая Тактика и его племянника Дорилая Младшего» (П. Левек). Страбон характеризует Дорилая Тактика как профессионала высочайшего уровня: «Дело в том, что Дорилай, один из “друзей” Митридата Евергета, был человеком опытным в искусстве тактики. Благодаря опытности в военном деле его посылали набирать наемников, ему часто приходилось посещать Грецию и Фракию; часто бывал он также у наемников с Крита».

Таким образом, мы видим, что в состав армии Понта входили отряды действительно высокопрофессиональных воинов, которые хорошо делали свою работу и получали за это деньги из царской казны. Наряду с постоянными воинскими контингентами они составляли костяк армии Митридата. Племянник Дорилая Тактика, которого тоже звали Дорилай, был молочным братом Евпатора, воспитывался вместе с царём и в дальнейшем занимал ответственные посты в армейском руководстве. Поэтому не случайно, что армия Понта стала самой грозной военной силой в Анатолии. Недаром в течение очень длительного времени Митридату удавалось выдерживать противостояние с римской военной машиной – лучшей военной организацией своего времени.

Опираясь на первоклассную армию, Евпатор переходит к активной внешней политике в регионе Понта Эвксинского. Что и было засвидетельствовано Юстином: «Когда же Митридат приступил к управлению государством, он с самого начала стал думать не о делах внутреннего управления, а об увеличении пределов своего царства». И первым шагом к созданию мощнейшей державы стало установление понтийского владычества над Таврикой и Колхидой.


Создание Черноморской державы (111–106 гг. до н. э.)


От Пантикапея до Херсонеса

В III в. до н. э. начинается длительная и кровопролитная война скифов против наступающих с востока племен сарматов. Скифы не устояли под вражеским натиском и были отброшены к низовьям Борисфена[10] и в Таврику. Это радикально изменило ситуацию в регионе, поскольку теперь скифы оказались зажаты на достаточно узком пространстве. На их землях начинают строиться города и поселения. Согласно сообщению Страбона, эта градостроительная деятельность связана с именем царей Скилура и Палака. Говоря о землях скифов, географ отмечал, что там «есть также укрепления, которые построил Скилур и его сыновья. Эти укрепления – Палакий, Хаб и Неаполь».

Неаполь Скифский, руины которого находятся на территории современного Симферополя, был столицей позднескифского государства, которое Страбон называет Малой Скифией. В III–II вв. до н. э. город значительно расширяется, а вокруг него возводятся мощные крепостные стены, высотой до 8 м и толщиной до 6,5 м. Около городских ворот, недалеко от входа в царский дворец, возводится мавзолей предшественника Скилура, скифского царя Аргота. В большом строительстве, которое развернулось в Неаполе Скифском, значительная роль принадлежала эллинам. Об этом свидетельствуют постройки эллинистического типа на территории столицы, где были найдены греческие скульптуры и фрески. Культура Эллады начинает всё глубже проникать в высшие слои скифского общества. Что же касается правителей Малой Скифии, то они всё больше начинают подражать эллинистическим монархам.

Как видим, скифы обустраивались в Таврике надолго, возводя города и крепости, частично переходя к оседлому образу жизни. Однако для них это имело, как это не покажется странным, и негативные последствия. Дело в том, что военная доктрина скифов всегда подразумевала маневренную войну. Заманивание противника в глубину своей территории, изматывание нападениями мелких отрядов и сокрушительная атака всеми силами, когда враг измотан, – вот основы их стратегии и тактики. А теперь, у стиснутых в ограниченных пространствах Таврики и низовьях Борисфена скифов, такой возможности не было. Их правители не могли ответить врагам словами легендарного царя Иданфирса: «У нас ведь нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно» (Геродот). Вести маневренную войну стало невозможно ещё и потому, что скифы волей-неволей оказывались привязанными к своим городам. Но главной бедой оказалось то, что цари Малой Скифии никак не отреагировали на такое изменение ситуации и не проверили военную реформу. Мобильные отряды конных лучников так и остались главной ударной силой скифов. В противостоянии с сарматами, которые делали главную ставку на тяжёлую панцирную кавалерию, а конных стрелков использовали для прикрытия, такая тактика уже не срабатывала. Что же касается скифской пехоты, то её боевые качества всегда оставляли желать лучшего, и большой ошибкой скифских царей Скилура и Палака стало то, что они не уделили должного внимания этому роду войск.

Хотя действовали скифские цари с размахом. Во время раскопок в Неаполе Скифском было найдено посвящение Ахиллесу, которое сделал наварх Посидей. В тексте говорится о том, что, находясь на службе у скифского царя Скилура, Посидей, сын Посидея, одержал в морском бою победу над пиратами сатархами. Хотя казалось бы, что скифы и море понятия несовместимые. Поэтому можно говорить о том, что начавшееся возрождение Малой Скифии имело серьезные шансы на успех. Однако проблема заключалась в том, что, укрепившись в Таврике, скифские цари вынуждены были столкнуться с Боспорским царством и Херсонесом Таврическим. Именно взаимоотношения между этими тремя государствами и определили дальнейший ход событий в регионе.

* * *

В VI в. до н. э. на территории Керченского полуострова эллины из Ионической Греции основывают ряд колоний. Это прежде всего Пантикапей[11], Нимфей, Мирмекий и Феодосия. На восточном берегу Керченского пролива, который в древности назывался Боспор Киммерийкий, строятся Фанагория и Гермонасса. Само описание пролива содержится в труде Страбона: «Неподалеку находится селение Патраей, от которого 130 стадий до селения Корокондамы. Последнее является концом так называемого Киммерийского Боспора. Так называется узкий пролив у входа в Меотиду[12]; он тянется от теснин между Ахиллеем и Мирмекием вплоть до Корокондамы и маленького селения по имени Акра, лежащего напротив в области пантикапейцев; Акра отделена от Корокондамы проливом в 70 стадий шириной. Ведь лед простирается также до этих пор, когда во время морозов Меотида замерзает, так что по льду можно ходить пешком. Повсюду в этом узком проходе есть удобные гавани».

Также географ рассказывает о том, почему пролив получил такое название: «Некогда киммерийцы властвовали на Боспоре. Поэтому целая часть пролива, простирающаяся до устья Меотиды, называется Киммерийским Боспором». Данный факт ученый эллин отметит ещё раз: «Некогда киммерийцы обладали могуществом на Боспоре, почему он и получил название Киммерийского Боспора. Киммерийцы – это племя, которое тревожило своими набегами жителей внутренней части страны на правой стороне Понта вплоть до Ионии. Однако скифы вытеснили их из этой области, а последних – греки, которые основали Пантикапей и прочие города на Боспоре». Примечательно, что на территории Боспорского царства находился и город с названием Киммерик, который являлся важным опорным пунктом в системе обороны страны на западных границах.

До определенного момента все основанные в этом регионе колонии существовали сами по себе, но возникшая угроза со стороны скифов вынудила эллинов объединиться. Столицей нового государственного образования стал Пантикапей. Однако скифская проблема была решена далеко не сразу. Степняки свободно разъезжали по землям Боспорского царства, причем не только летом, но и зимой. Мало того, своими набегами они умудрялись тревожить даже Фанагорию, невзирая на то что она находилась на восточном берегу пролива. А происходило это по одной простой причине – как мы помним, зимой пролив замерзал. Кроме Страбона об этом свидетельствует и Геродот, отмечая при этом факт миграции скифов на восток: «Море здесь и весь Боспор Киммерийский замерзают, так что скифы, живущие по эту сторону рва, выступают в поход по льду и на своих повозках переезжают на ту сторону до земли синдов».

Экстренная ситуация потребовала экстренных мер, и в 480 г. до н. э. власть в Пантикапее берут выходцы из Милета Археанактиды, представители знатного рода. Благодаря тому, что в их руках оказались ресурсы объединившихся полисов, Археанактиды сумели справиться с вторжениями скифов. На западных границах государства возводится укрепленная линия обороны, протянувшаяся от Меотиды до города Тиритака и вошедшая в историю под названием Тиритакского вала. Вокруг городов возводятся каменные стены, а с некоторыми местными племенами заключаются союзы и их воины в качестве наемников несут службу в боспорской армии.

После того как скифская угроза была ликвидирована, начинается быстрый экономический подъем страны. Появляется множество сельских поселений, где начинает активно развиваться виноградарство и хлебопашество, что в свою очередь служит толчком к развитию торговли. Главным товаром боспорских купцов и торговцев становится хлеб, а Боспорское царство в течение длительного времени будет главной житницей Эллады. Также процветает торговля с Ионической Грецией, Гераклеей Понтийской и Синопой. Примечательно, что Страбон четко делит Боспорское царство на две части – европейскую, которая находится на Керченском полуострове, и азиатскую, которая находится на Тамани. Вот что географ сообщает по данному поводу: «Все племена, подвластные властителям Боспора, называются боспоранами. Главным городом европейских боспоранов является Пантикапей, а азиатских – Фанагорий (потому что так называется этот город). Фанагория, по-видимому, является перевалочным пунктом для товаров, доставляемых из Меотиды и вышележащей варварской страны, а Пантикапей – для товаров, привозимых туда с моря».

В 438 г. до н. э. в Боспорском царстве происходит смена династии и вместо Археанактидов к власти приходят Спартокиды. В результате активной внешней политики им удается захватить Феодосию. Борьба за этот город была долгой и упорной (389–364 гг. до н. э.), поскольку на стороне Феодосии выступила Гераклея Понтийская. Сначала боспорский царь Сатир I потерпел в этом противостоянии поражение, но его преемник Левкон призвал на помощь скифов и одержал победу. Правители Боспора расширяют свои владения на Таманском полуострове, им удается захватить и земли вдоль восточного побережья Меотиды. Страбон сообщает, что именно эллины с Боспора основали город Танис, лежащий в устье одноименной реки[13]. Так же географ дает подробное описание земель, входящих в состав азиатского Боспора: «При въезде в Корокондамитиду находятся значительный город Фанагория, Кепы, Гермонасса и Апатур – святилище Афродиты. Фанагория и Кепы расположены на упомянутом острове при входе в озеро с левой стороны, а остальные города – за Гипанисом в Синдской области. В Синдской области есть место Горгиппия – царская столица синдов, недалеко от моря, а также Аборака».

Как видим, ситуация стабилизировалась, государство расширило свою территорию, укрепилось и в IV в. до н. э. достигает наивысшего расцвета. Однако потом положение дел заметно ухудшается. Связано это было прежде всего с тем, что начался планомерный натиск сарматов на запад. Скифы под их напором откатывались в Таврику и к Борисфену, поэтому правители Боспора стали ощущать натиск варваров на восточных границах государства.

Но помимо внешнеполитических проблем возникли проблемы экономические. Связано это было прежде всего с тем, что роль Боспора как главной хлебной житницы в Эгейском регионе снизилась, а на первое место вышел Египет Птолемеев. Главный торговый партнер Пантикапея – Афины – медленно приходит в упадок.

И наконец, в стране начинаются внутренние неурядицы. В 310 г. до н. э. вспыхнула борьба за власть между сыновьями царя Перисада I – Сатиром и Пританом, с одной стороны, и Эвмелом – с другой. Первых поддержат скифы, второго – сарматы. Победителем в этой схватке выйдет Эвмел, но его правление продлится недолго.

К этому времени у правителей Боспора установились со скифами вполне дружеские отношения, можно даже сказать союзнические. С одной стороны, это объяснялось тем, что у тех и других был один общий враг – сарматы. И если скифы сражались с ними на левобережье Днепра, то боспорские цари вели против сарматов боевые действия в Прикубанье. Защита своих владений на востоке была для них важнейшей задачей, поскольку Фанагория, Гермонасса и Горгиппия своим богатством привлекали варваров. Кроме войны с сарматами боспорская армия и флот вели боевые действия против племен зигов, ахейцев (не путать с ахейцами Балканской Греции) и гениохов, которые проживали вдоль Кавказского побережья и терроризировали весь регион своими пиратскими набегами. Интересную информацию об ахейцах и гениохах сообщает Страбон, поскольку считает, что их предки были выходцами из Эллады: «Как говорят, эту Ахею заселили фтиотийские ахейцы из войска Иасона, а лаконцы поселились в Гениохии; предводителями последних были Крекаси Амфистрат – возницы Диоскуров; по всей вероятности, гениохи[14] получили свое имя от них». Но главным врагом Боспора были именно сарматы.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что между Неаполем Скифским и Пантикапеем установилось взаимопонимание. Скифы помогали своим соседям войсками, а правители Боспора с удовольствием принимали к себе на службу воинственных скифских аристократов, которые со временем входили в состав правящей элиты. Многие простые скифы переходили к оседлой жизни на территории соседней страны и обзаводились собственным хозяйством. Ярким примером того, как скифы помогали своим соседям, является война Боспорского царства с Гераклеей Понтийской за Феодосию. Согласно сообщению Поллиэна, царь Левкон I использовал войска союзников в качестве заградительных отрядов, поставив скифских лучников позади строя боспорских гоплитов и приказав убивать всех отступающих. Как видим, скифам Левкон доверял гораздо больше, чем собственным войскам. Да и в битве на реке Фат в 310 г. до н. э., когда сарматы поддержали претендента на трон в Пантикапее, скифы выступили на стороне законного правителя.

Как видим, сотрудничество было взаимовыгодным.

Однако это касалось дел внешнеполитических, во внутренних же делах на Боспоре Киммерийском царил полный разброд и шатание. Царь Перисад V, несмотря на поддержку скифов, не смог остановить натиск варваров на восточные границы Боспорского царства, чем вызвал всеобщее недовольство в стране. К тому же к кризису внешнему добавился кризис династический. Поскольку у царя не было наследника, то вопрос о том, кто сядет на трон в Пантикапее после смерти Перисада, приобретал важнейшее значение. И здесь мнения представителей правящей элиты расходились радикально.

Военная аристократия, которая в основном была представлена скифами, предлагала надеть царскую диадему либо на одного из её представителей, либо на одного из сыновей скифского царя Скилура и тем самым ещё больше содействовать сближению Малой Скифии и Боспорского царства. Но не меньшее количество знати стояло за то, чтобы передать власть над страной Митридату Евпатору. В этом случае армия Понта сумела бы защитить Боспор от варварских набегов, а царский флот покончил бы с пиратством в регионе, поскольку оно стало приобретать поистине катастрофические размеры.

Проживающие к югу от Горгиппии[15] племена ахейцев, зигов и гениохов на небольших лёгких судах, которые назывались «камары», совершали разбойничьи набеги вдоль всего побережья Кавказа, грабя не только купеческие суда, но и приморские районы. Достоин внимания тот факт, что в доле с пиратами находились и некоторые представители властей Боспорского царства, о чем есть недвусмысленное свидетельство Страбона. «Снаряжая флотилии таких “камар” и нападая то на купеческие корабли, то даже на какую-нибудь страну или город, они господствовали на море. Иногда им помогают даже жители Боспора, предоставляя свои корабельные стоянки, рынок для сбыта добычи». Поэтому борьба с пиратством со стороны боспорского правительства выглядела войной с ветряными мельницами. Другое дело, если бы этой проблемой занялся Митридат…

Стране требовалась серьезная встряска, а Евпатор был тем человеком, который мог это сделать.

* * *

Богат и славен город Херсонес Таврический, один из главных центров эллинов в Северном Причерноморье. Вся западная Таврика находится под его властью, предприимчивые купцы торгуют с окрестными народами, далекими Афинами и городами Малой Азии, а храбрые гоплиты надежно охраняют покой и мирный сон граждан. Начиналось же всё достаточно банально и буднично.

В эпоху Великой греческой колонизации, в 560 г. до н. э. выходцами из города Мегара, расположенного на берегу Саронического залива в Балканской Греции, была основана колония Гераклея. Поскольку она строилась на южном берегу Понта Эвксинского, то и получила название Гераклея Понтийская. Со временем город стал крупнейшим торговым центром в регионе, куда стекались товары из Эллады и Малой Азии, а уже оттуда они попадали в Северное Причерноморье. Со временем интерес гераклеотов к этим землям усилился, и, как следствие, в 422 г. до н. э. они выводят в Таврику свою колонию Херсонес. Поскольку город с таким названием уже существовал (Херсонес Фракийский), то новый город по своему местоположению стал называться Херсонес Таврический.

Построен он был на Гераклейском полуострове и с самого основания, будучи ещё совсем маленьким городком, был вынужден бороться за свое существование с местными племенами тавров. Борьба шла с переменным успехом, но херсонеситы постепенно расширяли свою территорию, вытесняя противника в горы. В полисе постепенно развивается экономика, что в свою очередь начинает оказывать влияние на внешнюю политику Херсонеса. К концу IV в. до н. э. это уже сильное и стабильное государство, значительно расширившее свои владения за счет земель на северо-западе Таврики.

Именно III – II вв. до н. э. являются временем расцвета города. Территория самого Херсонеса в это время существенно увеличивается, а городская планировка перестраивается по Гипподамовой системе. Строятся монетный двор, мастерские по производству керамики, театр. Одновременно со стороны суши Херсонес обносят новыми стенами с башнями, и город превращается в неприступную крепость.

Херсонеситы продолжают захватывать новые земли. Их власть признают крепости Керкентида[16] и Калос Лимен[17] (эллины иногда называли Прекрасная гавань). На новых землях активно развивается хлебопашество, разводятся виноградники, появляются винодельни. Вино, наравне с торговлей хлебом и соленой рыбой, становится одним из главных источников Херсонеса. Об этом нам сообщает Полибий: «Так, прилегающие к Понту страны доставляют нам из предметов необходимости скот и огромное множество рабов, бесспорно превосходнейших; из предметов роскоши они же доставляют нам в изобилии мед, воск и соленую рыбу. От избытка наших стран те народы получают оливковое масло и всякого рода вино; хлебом они обмениваются с нами, то доставляя его нам, когда нужно, то получая от нас». Страбон также заостряет внимание на торговле хлебом и рыбой: «Кроме гористой приморской области, простирающейся до Феодосии, весь остальной Херсонес представляет равнину и плодороден, особенно богат он хлебом. Во всяком случае, поле, вспаханное первым попавшимся лемехом, приносит урожай в 30 мер… И в прежние времена отсюда доставлялся хлеб греками, так же как вывозилась соленая рыба из рыбных промыслов озера». Как видим, город становится важнейшим торговым пунктом в регионе Понта Эвксинского.

До поры до времени Херсонес обеспечивал хлебом не только жителей города, значительное количество зерна шло на продажу. Здесь главным торговым партнером херсонеситов были Афины. Недаром афиняне всегда очень трепетно относились к проблеме проливов, соединяющих Понт Эвксинский с Эгейским морем, поскольку именно этим путем везли в город хлеб из Северного Причерноморья. Правда, со временем Афины пришли в упадок, но торговцы из Херсонеса быстро сориентировались в ситуации и перенаправили свои усилия на торговлю с Родосом и Малой Азией.

Однако растущее благосостояние города вызывало зависть у соседей, среди которых было немало охотников до чужого добра. Это были прежде всего скифы и тавры. И если с таврами гражданское ополчение справлялось весьма успешно, то против скифов шансов у эллинов не было. Примерно с III в. до н. э. натиск скифов на город усиливается, и с этого времени самым тесным образом переплетаются судьбы Херсонеса, Боспорского царства и Малой Скифии. В итоге, между этими государствами завязывается такой тугой узел противоречий, что разрубить его можно только мечом.

* * *

Взаимоотношения между Малой Скифией и Херсонесом складывались иначе, чем между Боспорским царством и скифами. Наступление степняков на полис, которое гражданское ополчение было не в силах остановить, вызвало в городе самую настоящую панику. Херсонеситы ринулись искать себе могущественного союзника, и, как им показалось, нашли. Это были сарматы, кровные враги скифов. Царица Амага благосклонно отнеслась к просьбе эллинов. Поллиэн рассказывает, что «херсонеситы, жившие на Таврике, терпя бедствия от царя находившихся поблизости скифов, попросили у неё права стать союзниками». Далее историк сообщает о том, что царица сарматов Амага написала письмо скифскому царю, «приказав удерживаться от нападений на Херсонес». Но в Неаполе Скифском предупреждению не вняли, за что и поплатились.

Во главе конного отряда Амага внезапно напала на ставку скифского царя и учинила там жестокую резню. В живых остался только наследник трона, которого пощадила Амага. Согласно Поллиэну, царица «вернула землю херсонеситам, сыну же убитого вручила царство, повелев править справедливо и удерживаться от нападений на живущих по соседству эллинов и варваров, видя кончину своего отца». Скорее всего, этим самым наследником оказался Аргот, отец легендарного царя Скилура, возродившего Малую Скифию.

Казалось, что своих целей эллины достигли. Но союз с сарматами оказался недолговечным, и херсонеситам срочно пришлось искать себе нового покровителя. В этот раз им стал царь Понта Фарнак I, дед Митридата Евпатора. В 179 г. до н. э. между базилевсом и Херсонесом был заключен договор. Мраморная плита, на которой он был высечен, была найдена в 1908 г. при раскопках древнего города. Обязательства Фарнака сводились к следующему: «Я всегда буду другом херсонесцам и, если соседние варвары выступят походом на Херсонес или на подвластную херсонесцам страну, или будут обижать херсонесцев, и они призовут меня, буду помогать им, поскольку будет у меня время, и не замыслю зла против херсонесцев никоим образом, и не пойду походом на Херсонес, не подниму оружия против херсонесцев и не совершу против херсонесцев ничего такого, что могло бы повредить народу херсонесскому, но буду содействовать охране его демократии по мере возможности, пока они останутся верными дружбе со мной».

Обратим внимание на то, что в договоре присутствуют такие фразы, как «буду помогать им, поскольку будет у меня время» и «буду содействовать охране его демократии по мере возможности». По большому счёту, это означало только одно – данный документ Фарнака ничему не обязывал. Цари, как известно, народ очень занятой, а потому базилевс Понта на любую просьбу о помощи мог заявить с чистой совестью: времени нет, чтобы вашими делами заниматься, сами разбирайтесь, а если что не нравится, то читайте договор.

И ведь не придерешься! С формальной точки зрения Фарнак прав! То же самое касается и заботы о херсонеской «демократии».

Однако сам факт наличия подобного договора рано или поздно должен был сыграть свою роль. Что и произошло, когда царь Малой Скифии Скилур решил раз и навсегда покончить с Херсонесом. В конце III в. до н. э. скифы повели мощное наступление на земли эллинов и отбили у херсонеситов Керкентиду и Калос Лимен, где поставили свои гарнизоны. Лишившись своих богатых владений на северо-западе Таврики, Херсонес стал испытывать серьезные экономические трудности. Но этим дело не закончилось.

После смерти Скилура царем Малой Скифии стал его сын Палак, который начал вторжение уже непосредственно на Гераклейский полуостров. Вот это уже было смертельно опасно для Херсонеса. Именно здесь находились земельные наделы граждан, стояли их загородные усадьбы, росли виноградники, выращивался хлеб. Скифы же огнем и мечом прошлись по этим землям. Встав лагерем в районе Гераклейского полуострова, Палак рассылал в разные стороны мобильные конные отряды, которые разоряли окрестности Херсонеса, нанося смертельный удар по его экономике. Гражданское ополчение города вело со степняками битву не на жизнь, а на смерть, но под давлением превосходящих сил врага вынуждено было сдавать одну позицию за другой. Дело шло к тому, что Херсонес может оказаться в осаде.

Правящая верхушка города прекрасно понимала, что речь идёт о жизни и смерти полиса. Только помощь со стороны могла спасти Херсонес от гибели. Но Боспор был в дружественных отношениях с Малой Скифией, и рассчитывать на его поддержку было глупо. Оставалась лишь одна сила, способная помочь Херсонесу, – базилевс Понта Митридат VI. Конечно, эллины понимали, что за своё покровительство Евпатор запросит очень высокую цену, и хорошо, если оставит им хотя бы призрак независимости. Но иного выхода не было, Палак железной рукой брал Херсонес за горло. Поэтому в столицу Синопу отправилось посольство из самых уважаемых граждан, чтобы убедить Митридата спасти гибнущий город.

* * *

Базилевс Понта был хорошо осведомлён о том, что творится в Таврике. От купцов и шпионов он знал о том, что происходит в Пантикапее и Херсонесе. Поэтому прибытие посольства херсонеситов для него не стало неожиданностью. Царь заранее всё обдумал и взвесил на весах своей мудрости последствия того или иного решения по существующей проблеме. А вопрос был очень простым – воевать со скифами или нет.

Прежде всего, царя пугала слава этого народа как непобедимых воинов: «Когда до него два царя, Дарий и Филипп, некогда осмелились не то что покорить, а только вступить в Скифию, они с трудом спаслись оттуда бегством» (Юстин). Впрочем, вполне возможно, что Митридат эту войну начал бы и без приглашения херсонеситов. В том, что рано или поздно интересы Рима и Понта столкнутся, базилевс не сомневался, поэтому и занимался в данный момент укреплением своего государства. Средиземноморской державе римлян он собирался противопоставить свою державу, внутренним озером которой будет Понт Эвксинский. Евпатор хотел объединить все эллинские города по его берегам. И Херсонес Таврический становился первым шагом на этом пути.

Опасения, которые терзали Митридата перед принятием решения огромной политической важности, очень точно отразил Юстин: «К Понтийской войне он, Митридат, приступал с гораздо большей робостью и неуверенностью, так как сам был в то время неопытен и неискушен в военном деле; защитой же скифам служат – помимо оружия и храбрости – незаселенные степи и холода, что сулило войску большие трудности и опасности. К этим затруднениям присоединялось также и то, что не было надежды на добычу от врагов-кочевников, у которых нет даже селений, а не то что денег». Однако, отбросив все сомнения, базилевс решение принял – войне со скифами быть!

Но здесь хотелось бы обратить внимание вот на какой момент. Дело в том, что лично Митридат со скифами и варварами Прикубанья и Кавказского побережья воевать не будет. Ведение боевых действий он поручит своим стратегам. Такое поведение идёт вразрез с традициями эллинистических монархов, которые лично водили свои армии в бой. И Александр Македонский, и диадохи, и эпигоны считали делом чести не только вести войско в поход, но и находиться во время битвы в первых рядах своих бойцов. Нередко подобная храбрость оборачивалась катастрофой для армии, что наглядно продемонстрировало поведение Филиппа V Македонского в битве при Киноскефалах и Антиоха III великого в битве при Магнезии. Почему же Митридат вел себя иначе?

Евпатор трусом не был, это он доказал всей своей жизнью. Трус никогда не посмел бы бросить вызов самой страшной силе в Ойкумене – Римской республике. В дальнейшем мы увидим, как Митридат не раз будет лично водить воинов в атаку. Говорить о том, что базилевс ничего не понимал в стратегии и тактике, тоже не приходится. Во время войн с Римом Евпатор в полной мере продемонстрирует свое ратное мастерство, и войска под его командованием не раз будут бить «непобедимые» легионы. Дело, скорее всего, в том, что здесь Митридат следовал воинским традициям не эллинистических царей, а Ахеменидов, которых считал своими предками по линии отца. Персидские цари лично вставали во главе армий только в исключительных случаях.

Поэтому можно говорить о том, что перекладывая ведение войны в Таврике на своих полководцев, Митридат действовал согласно древним персидским традициям. Боевые действия на окраине античного мира не представляли опасности для Понтийского царства, поэтому базилевс и отправил туда тех, кому по должности положено заниматься военными делами. А сам занялся делами государственными.


Война против скифов

Послы Херсонеса Таврического почтительно внимали базилевсу Митридату Евпатору. Царь говорил о том, что он не может оставить в беде эллинов, что дерзких варваров, посмевших нападать на город, надо как следует проучить, и он, Митридат, сделает это. А чтобы жители города окончательно избавились от страха перед скифами, в Херсонесе будет стоять понтийский гарнизон, который будет охранять покой горожан. Послы поморщились от такого заявления, понимая, что в этом случае независимости их полиса придет конец, но иного выхода, как принять условия Митридата, у них не было. Херсонес истекал кровью в борьбе со скифами, варвары опустошали поля граждан, превращая их загородные усадьбы в пепел, и шансов на то, что городское ополчение выйдет победителем из этого противостояния, не было.

Отпустив эллинов, базилевс велел позвать полководца Диофанта. Диофант, сын Асклепиодота, был опытным военачальником, хорошо разбирался как в тактике, так и в стратегии. Разговор был долгим и обстоятельным. Царь пояснил, что основной задачей стратега будет не помощь Херсонесу, а разгром царя Палака. И подчинение Малой Скифии власти Митридата. Но было и ещё одно не менее важное дело, которое требовало от Диофанта совсем иных талантов. Речь шла о Боспорском царстве.

Евпатор прекрасно знал о том, что кризис власти на Боспоре достиг своего апогея. Натиск варваров на восточные границы государства и недовольство широких масс населения произволом правящей элиты делали ситуацию взрывоопасной. Часть боспорской аристократии, купцы и торговцы, были готовы ради установления стабильности и порядка в стране, а также спокойствия на границах отказаться от независимости и признать власть Митридата. Этого же хотело и эллинское население крупных городов. Однако существовало и иное мнение, выразителем которого были военные, главным образом выходцы из Малой Скифии. Они опирались на поддержку армии и оседлого скифского населения в стране.

Исходя из сложившейся ситуации, Митридат велел Диофанту прибыть в Пантикапей и при личной встрече с царем Перисадом V добиться передачи базилевсу Понта власти над Боспорским царством. А произойдёт это путем наследования или же Перисад просто отойдет от дел, значения не имело, важен был результат. Однако зная, что такие вопросы быстро не решаются и времени может пройти много, Митридат поручил Диофанту решить на Боспоре ещё одну задачу. Исходя из того, что Пантикапей и Неаполь Скифский довольно длительное время были союзниками, а скифы не раз приходили Боспору на помощь, военачальник должен был убедить правящие круги в Пантикапее воздержаться от поддержки царя Палака. Иначе война грозила затянуться на длительный срок, и её исход невозможно было предсказать.

Что же касается стратега, то в его распоряжение базилевс предоставил любые войска Понта и любые суммы из царской казны. Диофант низко поклонился царю и покинул дворец.

* * *

Понтийские корабли шли через Понт Эвксинский на помощь Херсонесу. Острые носы триер разрезали волны, ветер надувал паруса, а Диофант, собрав командиров на флагманском корабле, обсуждал план предстоящей кампании. Стратег знал, что скифские отряды свирепствуют в окрестностях города, разоряя усадьбы граждан и вытаптывая их поля, но с моря путь в Херсонес был свободен. Однако Диофант не видел смысла высаживать армию в городе и вступать в битву с Палаком только ради того, чтобы прогнать скифов с принадлежащих херсонеситам земель. Военачальник считал, что есть смысл высадить армию не в Херсонесе, а на противоположной стороне бухты[18]. При таком раскладе Палак вынужден будет либо перебросить всю свою армию против Диофанта, либо часть войск оставить под Херсонесом, а с остальными силами атаковать понтийцев. В первом случае враг автоматически уходил от города и с Гераклейского полуострова, во втором стратег получал возможность бить противника по частям. Поэтому, когда понтийский флот подошел к Херсонесу, Диофант не стал выгружать армию на берег, а сел в лодку и лично прибыл в город. Здесь он ознакомился с обстановкой, выяснил некоторые подробности относительно вражеской армии, договорился с командирами гарнизона о совместных действиях, а затем вернулся на триеру. Наутро корабли Диофанта демонстративно отплыли к противоположному берегу бухты.

Когда Палаку доложили о том, что вражеский флот снимается с якоря и начинает движение в сторону бухты, он быстро сообразил, что к чему. Если Диофант высадит свои войска на берег, то скифы окажутся между молотом и наковальней – с одной стороны понтийцы, с другой гражданское ополчение Херсонеса. Этому необходимо было помешать. Царь решил оставить пехоту в лагере, а сам с кавалерией выступить навстречу Диофанту. Стан скифов превратился в потревоженный муравейник, тысячи людей облачались в доспехи, садились на коней и собирались в отряды. А затем вся эта лавина устремилась к морю.

Флот Диофанта вошел в бухту и двинулся вдоль берега, стратег искал подходящее место для выгрузки войск. Увидев такое, он распорядился, чтобы кормчие подвели корабли как можно ближе к мелководью, и войска начали высаживаться на берег. Но тут появились скифы. Это были знаменитые конные лучники, которых Палак выслал вперед, чтобы помешать высадке понтийцев. Выстроившись вдоль берега, они засыпали градом стрел тяжелую пехоту Диофанта, которая выгружалась с кораблей и по колено в воде брела к берегу. Сраженные стрелами, фалангиты один за другим падали в воду, набегавшие волны покраснели от крови, но понтийские ветераны, прикрываясь щитами, упорно шли на врага. Избегая рукопашной, лучники отступили, продолжая поражать стрелами противника, а сариссофоры достигли берега и стали строиться в фалангу. Но тут появилась тяжелая конница скифов во главе с царем.

Увидев, что враг ещё не построился в боевой порядок, Палак долго не раздумывал, а сразу же повел своих людей в атаку. Однако слаженного удара не получилось, кони выдохлись во время быстрой скачки, и понтийцы сумели отразить натиск. Когда же сариссофоры сомкнули строй, ощетинились длинными пиками и пошли вперед, для скифов всё было кончено. Панцирная кавалерия разбилась о строй фаланги. Не желая больше нести потери, всадники начали поворачивать коней и покидать место сражения. Следом за ними стали уходить и конные лучники. Видя всеобщее бегство, царь Палак хлестнул коня и поспешил за своими воинами. Армия Митридата одержала убедительную победу.

* * *

Об этой операции понтийского полководца сообщают только скупые строки из «Декрета в честь Диофанта», выбитого на постаменте статуи полководца, установленной в Херсонесе. Там говорится, что Диофант, «прибыв в наш город, отважно совершил со всем войском переправу на ту сторону; когда же скифский царь Палак внезапно напал на него с большим полчищем, он, поневоле приняв битву, обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми». Как видим, здесь четко прописано, что военачальник Митридата переправился на противоположную сторону бухты и именно там сразился со скифами. Почему он так поступил, отмечалось выше. Между тем в «Декрете» говорится о том, что стратег принял битву «поневоле». Это могло произойти только в том случае, что Диофант, который искал этой битвы, был вынужден сражаться в очень невыгодных условиях. Например, тогда, когда его войска высаживались на берег. Да и Палак, как видим, напал «внезапно», когда понтийцы этого явно не ожидали.

Вот и получается, что для того, чтобы совершить эту атаку, царю скифов пришлось оставить пехоту под стенами Херсонеса и бросить в битву одну лишь конницу. В противном случае он просто физически бы не успел перебросить войска к месту высадки и застать врага врасплох. Но, несмотря на искусно выполненный маневр, всё равно потерпел поражение.

После разгрома скифов Диофант совершил поход против тавров, чтобы обезопасить город и от этой угрозы. Удача снова сопутствовала стратегу, поскольку в «Декрете» четко говорится о том, что полководец подчинил тавров и основал на их землях город. В принципе, всё выглядит логично, поскольку построив на вражеских землях укрепленный пункт, Диофант сводил к минимуму угрозу нападений варваров на Херсонес. Но есть здесь один момент. Дело в том, что и Страбон сообщает о том, что именно сын Асклепиодота основал в Таврике крепость, но помещает он её в совершенно другое место. «Была еще какая-то крепость – Евпаторий, основанная Диофантом, когда он был полководцем Митридата. Это – мыс приблизительно в 15 стадиях от стены херсонесцев, образующий значительной величины залив, обращенный к городу. Над этим заливом расположен лиман, где есть соляная варница».

Археологи подтвердили, что на западном побережье Крыма, между городами Саки и Евпатория в районе городища Кара-Тобе действительно была древняя крепость. И хотя данная информация идет вразрез с сообщением «Декрета», но можно предположить, что Диофант основал не один укрепленный пункт, а два. Один на западе полуострова, другой в землях тавров, один раньше, другой позже, один во время первого похода, другой во время второго. И лишь избавив Херсонес от внешней угрозы, стратег отправился в Пантикапей на переговоры с царем Перисадом V.

О том, что Диофант делал на Боспоре, «Декрет» сообщает невразумительно и невнятно. Из текста следует, что стратег «отправился в Боспорские местности и, совершив в короткое время много важных подвигов, снова воротился в наши места». То есть в Херсонес. Но что это были за «подвиги» и в чем была их важность, можно только догадываться. Скорее всего, Диофанту удалось решить в Пантикапее два принципиально важных вопроса – о том, что Боспор не поддержит Малую Скифию в войне против Понта и о добровольной передачи власти Перисадом Митридату. Что граждане Херсонеса и прописали в «Декрете» как важные подвиги. Мы не знаем, явился Диофант на Боспор Киммерийский с войсками или без, но молниеносный разгром непобедимых скифов говорил сам за себя. Армия Митридата продемонстрировала свою силу в Северном Причерноморье, и горячие головы в Пантикапее, требовавшие немедленно оказать помощь царю Палаку, заметно поостыли. Да и царь Перисад стал сговорчивее.

Вернувшись в Херсонес, Диофант присоединил к своей армии гражданское ополчение города и выступил в поход на Неаполь Скифский. Столица Скифии и крепость Хабеи сдались победоносному полководцу без боя, поскольку сам Палак с приближенными и остатками войска бежал из Таврики в низовья Днепра. А братья беглеца просто не захотели связываться с Митридатом и выразили полную покорность его полководцу.

Возвращение Диофанта в Херсонес было триумфальным, граждане готовы были носить на руках своего избавителя. Десятилетиями висевшая над городом опасность скифских вторжений растаяла как дым, и произошло это благодаря Диофанту и базилевсу Митридату. Оставив в Херсонесе понтийский гарнизон, стратег погрузил армию на корабли и отплыл в Понт. Он и не подозревал, что скоро вернется обратно.

* * *

Царь Понта Митридат VI благосклонно и внимательно слушал Диофанта, сына Асклепиодота. Стратег рассказывал повелителю о том, как разгромил царя Палака и освободил Херсонес от осады, а затем посетил Пантикапей, где заручился принципиальным согласием Перисада V на добровольную передачу власти царю Понта. Диофант ораторствовал вдохновенно, всячески преувеличивая вражескую мощь и собственную доблесть, но Евпатор был настроен благодушно. Пусть немного похвастается перед базилевсом – заслужил!

Отпустив военачальника, Митридат откинулся на спинку трона и задумался. На первый взгляд, для него всё складывалось очень хорошо. Херсонес признал власть Понта, царь Палак разбит и отброшен в степи, а Перисад V готов отказаться от царства. Но с другой стороны, царь скифов разбит, но не уничтожен, а Перисад это ещё не весь Боспор. Евпатор знал, что в Пантикапее есть люди, которые желают, чтобы Боспорское царство перешло под его руку. Но знал он и то, что не меньшее количество аристократов этого не хочет. Боспорские скифы никогда не согласятся признать над собой власть заморского чужака. Поэтому нельзя было исключать того, что царь Малой Скифии Палак снова соберет войска и начнет наступление в Таврике, а на Боспоре может начаться смута. Митридат понимал, что похвальба Диофанта может оказаться преждевременной и главные трудности ещё впереди. И когда в конце осени базилевсу доложили о том, что скифы снова осадили Херсонес, он не удивился.

Но в этот раз всё было гораздо серьезнее. Не рассчитывая на собственные силы, Палак привлек на свою сторону царя сарматского племени роксолан Тасия. Союз между скифами и сарматами мог присниться Митридату разве что в дурном сне, поскольку такого просто не могло быть. Но, тем не менее, это произошло. Великолепные скифские конные лучники и грозные сарматские катафракты под одним знаменем были той силой, которую практически невозможно победить. И Евпатор велел снова позвать Диофанта.

…Склонившись перед повелителем, стратег выслушал волю Митридата. Царь был краток – скифов разгромить так, чтобы и думать забыли о походах против эллинов в Таврике. В захваченных у Палака городах разместить понтийские гарнизоны. После чего официально отстранить Перисада V от власти и привести Боспор Киммерийский под руку базилевса Понта. С тем Диофант и отправился к войскам.

Полководец понимал, что задача, которую перед ним поставил царь, невероятно сложная. Причем проблема заключалась не только в том, как разгромить объединенное войско скифов и роксолан. Дело в том, что с наступлением зимы судоходство по Понту Эвксинскому прекращалось, поскольку бури и непогода представляли смертельную угрозу для мореходов. А Диофанту надо было перебросить в Херсонес целую армию. Город изнемогал под натиском варваров. Понтийский гарнизон окопался на противоположной стороне бухты в гавани Ктенунт и отражал бешеные атаки скифов и роксолан. И как долго они продержатся, никто не мог предсказать. Поэтому необходимо было идти на риск и отправляться в плавание зимой, иного выхода Диофант из сложившейся ситуации не видел. Потому что если падет Херсонес, то голова стратега падет на плахе. Митридат жесток и не потерпит ослушания.

Но понимал военачальник и то, что Палак и Тасий не ждут прибытия понтийской армии в это время года. Они не сомневаются в невозможности плавания зимой через Понт Эвксинский, а потому уверены в своей безнаказанности. И если переброска армии пройдет удачно, то этим их просчетом можно будет воспользоваться. Отступать Диофанту было некуда, и он велел собирать своих командиров.

* * *

Дозорные на башнях Херсонеса не поверили своим глазам, увидев понтийские корабли. Похожие чувства испытали и Палак с Тасием, им и в голову не могло прийти, что кто-либо рискнет зимой пересечь Понт Эвксинский. С появлением армии Диофанта стратегическая ситуация менялась радикально, о штурме Херсонеса теперь и речи не было. Поэтому цари-союзники сняли осаду и ушли к Неаполю Скифскому, а войска стратега вступили в город.

Полководец Митридата не собирался отсиживаться за крепостными стенами, а сразу же перешел к активным действиям. Оценив обстановку, Диофант решил нанести удар прямо на Неаполь Скифский и таким образом спровоцировать Палака на битву. Стратега не пугало, что неожиданно ударили сильные холода, а в заваленных снегом степях свирепствовали метели. Рассудив, что иного пути у него нет, Диофант присоединил к своему войску отряд отборных херсонесских гоплитов и выступил в поход.

Трудности начались сразу же. Конные стрелки скифов и сарматов появились словно ниоткуда и засыпали марширующую колонну градом стрел. Стратег послал против них критских лучников и легковооруженных воинов, но кочевники не стали принимать боя и скрылись в степи. Но как только войско Митридата двинулось вперед, вражеские наездники вернулись. Снова летели стрелы, снова падали на окровавленный снег гоплиты и сариссофоры, но как только мобильные войска Диофанта вступали в соприкосновение с врагом, скифы и роксоланы разворачивали коней и уходили от прямого столкновения. А затем возвращались и вновь начинали кружить вокруг понтийской армии. Потери росли, враг по-прежнему был неуловим.

Неожиданно стратег обнаружил, что сам себя загнал в ловушку. Идти вперед, под скифскими стрелами было смерти подобно, при таком положении дел вряд ли и половина его армии дойдет до Неаполя Скифского. А те, что дойдут, будут сильно изранены и настолько измотаны переходом, что вряд ли будут боеспособны. Вот тут их и раздавят катафракты сарматов. Но и назад возвращаться было невозможно, поскольку скифы и роксоланы просто перестреляли бы его бойцов во время отступления. Тем временем погода испортилась окончательно. Воины Диофанта замерзали на стылом степном ветру, бросали оружие и снаряжение и зябко кутались в плащи, пытаясь согреться. Поваливший густой снег окончательно остановил продвижение войск, но он же помешал и легкой кавалерии противника продолжить атаки. Порывы ветра швыряли снег в лицо конным лучникам и мешали точно выбрать цель. Понимая, что здесь уже ничего сделать нельзя, Палак велел своим людям уходить, и лихие наездники скрылись за снежной пеленой.

Увидев, что враг ушел, Диофант решил воспользоваться предоставленным ему шансом на спасение. Развернув армию, он повел её на запад, к морю, а затем вдоль побережья на Керкентиду. Потерпев неудачу в походе на Неаполь Скифский, стратег решил атаковать врага с другого направления, там, где его не ждали. Вполне вероятно, что Диофант снова использовал флот и перебросил войска к Керкентиде морем, поскольку в данной ситуации он наверняка избегал встречи с конными лучниками противника. В любом другом случае Палаку и Тасию ничего не стоило снова перехватить понтийскую армию на марше.

Расчет стратега на то, что на северо-западе он застанет врага врасплох, оправдался, поскольку крепости Керкентида и Стены были захвачены с ходу. Однако в Прекрасной гавани (Калос Лимен) успели узнать о появлении понтийской армии и захлопнули ворота прямо перед носом Диофанта. Воины скифского гарнизона решительно заперлись, и полководцу Митридата не оставалось ничего другого, как приступить к правильной осаде города.

Для Диофанта это было очень плохо. Во-первых, потому, что в захваченных городах ему пришлось оставлять гарнизоны и тем самым ослабить главную армию. А во-вторых, держа в осаде Калос Лимен, он невольно оказывался между молотом и наковальней, поскольку Палак с Тасием в любой момент могли прийти на помощь осажденным. И вот тогда стратег оказался бы зажат между крепостью, где засел гарнизон, и огромной варварской ратью, которая в несколько раз превосходила его войска численно. Как показало время, худшие опасения Диофанта оправдались.

* * *

Когда цари-союзники узнали о том, что армия Диофанта осаждает Калос Лимен, то подняли свои войска и выступили на выручку осажденному городу. Палак повел в бой всех, кто мог держать оружие в руках, поскольку прекрасно понимал, что настал судьбоносный момент и от исхода битвы зависит судьба Скифии.

Узнав о приближении вражеских войск, понтийская армия укрылась в укрепленном лагере. Был последний день зимы, когда в туманной дали замаячили первые неприятельские разъезды. Вскарабкавшись на дозорную вышку у ворот, Диофант следил за тем, как вражеские полчища затопляют равнину перед лагерем. Резкие порывы пронизывающего ветра трепали черный конский хвост на шлеме стратега и развевали алый плащ за плечами, но полководец не чувствовал холода. Он понимал, что если Палак и Тасий возьмут лагерь в кольцо и перережут пути подвоза продовольствия, то его армия просто умрет с голоду. Конные лучники скифов и роксолан будут беспрепятственно уничтожать выходившие на фуражировку отряды, а если понтийская армия попробует прорываться, то её расстреляют прямо на марше. Отчаянная оборона Калоса Лимена спутала все планы Диофанта, и теперь ему необходимо было выбраться из этой западни.

Тучи низко ползли по свинцовому небу, ветер усиливался, а стратег по-прежнему стоял на вышке, обдумывая создавшееся положение. Огромная армия Палака и Тасия медленно приближалась к понтийским укреплениям, но Диофант так и не придумал, как ему поступить. Решение пришло неожиданно. Если спровоцировать врага на битву прямо сейчас, то толку от грозных конных лучников не будет никакого, поскольку усиливающийся ветер не даст им вести прицельную стрельбу. Остальное было уже не страшно. Стратег не сомневался, что его сариссофоры сумеют остановить атакующий вал панцирной кавалерии скифов и сарматов. Ибо строй фаланги идеально подходил для отражения атак конницы. Что же касается вражеской пехоты, то её Диофант вообще не принимал в расчёт, поскольку был весьма невысокого мнения о её боевых качествах.

Приняв решение, полководец Митридата действовал быстро, поскольку была реальная опасность того, что ветер либо стихнет, либо изменит направление. Запели трубы, загремели боевые барабаны понтийцев, и армия Митридата начала покидать лагерь, выстраиваясь в боевые порядки на равнине. В центре Диофант поставил фалангу, сделав её стержнем всего боевого построения, фланги прикрыл пафлагонскими и каппадокийскими всадниками, а во второй линии построения поставил херсонесских гоплитов. Лучников, пращников и метателей дротиков стратег оставил в лагере, поскольку пользы от них в данной ситуации не было никакой. Закончив развертывание армии, Диофант повел своих бойцов в атаку. Взяв сариссы наперевес, фалангиты двинулись вперед.

Палак и Тасий, ехавшие на конях впереди своих воинов, немало удивились, когда ворота вражеского лагеря распахнулись и оттуда повалила на равнину понтийская армия. А когда немногочисленное вражеское войско построилось и пошло в наступление, удивились ещё больше. Однако Палак быстро оценил ситуацию и предложил Тасию отвести войска. Но царь роксолан неожиданно заупрямился. Видя колоссальное численное преимущество над противником, он посчитал ниже своего достоинства отступить перед ним. Тщетно Палак убеждал союзника в том, что давать бой здесь и сейчас не следует, поскольку нет возможности использовать лучников. Что в данный момент лучше уклониться от сражения, а затем либо заблокировать вражескую армию в лагере, либо атаковать на марше. Но Тасий не послушал своего скифского коллегу и послал в атаку пехоту роксолан. Палак смирился с неизбежным и отправил следом в бой скифских пехотинцев.

Пешие скифы и сарматы набежали на фалангу, но были отброшены назад. Атаковали снова – и снова были вынуждены отступить. Сариссофоры искусно орудовали длинными пиками, пронзая сразу по несколько человек, кололи атакующих в лицо и в конце концов обратили врагов в бегство. Пешие воины союзников обладали слабым защитным вооружением и выучкой, а потому не могли на равных противостоять закаленным в боях ветеранам Диофанта. Однако беглецов остановили и снова послали в бой.

Тем временем вокруг Тасия стал формироваться ударный клин сарматских катафрактов, которых царь решил лично повести в бой. Панцирная конница скифов уже выдвинулась на фланги и начала охват понтийской армии. Ревели боевые рога варваров, реяли на ветру драконы сарматов, и масса тяжелой кавалерии пошла вперед. Окончательно разгромленная пехота Палака и Тасия разбежалась в разные стороны, когда земля загудела от удара тысяч копыт коней катафрактов. Многим убегающим пехотинцам не повезло, и они были растоптаны лавиной тяжелой конницы. Увидев, что в атаку идут главные силы врага, фалангиты поудобнее перехватили сариссы и теснее сдвинули строй.

Клин сарматов ударил в середину фаланги и намертво там увяз. Прорваться через частокол длинных копий не удалось, многие наездники оказались сброшены на землю. Сариссофоры без устали кололи пиками всадников и лошадей, смыкая ряды и медленно продвигаясь вперед. Сбитые на землю катафракты беспомощно барахтались в своих тяжелых доспехах и их добивали ударами кописов. Изломав в первом столкновении свои длинные пики, роксоланы потянули из ножен тяжелые мечи и начали рубить обступавших их понтийцев. Под их мощными ударами раскалывались шлемы, разлетались на куски щиты, но фаланга ломила вперед железной стеной, всё сминая на своем пути. В бой ринулась легкая конница сарматов, надеясь сбить противника натиском тысяч коней, но фалангиты стояли насмерть. И вскоре Тасий с ужасом обнаружил, что от всего его многотысячного войска осталась лишь горсть телохранителей. Велев трубить отступление, царь роксолан хлестнул коня и помчался прочь с поля боя.

Тем временем тяжелая конница Палака обошла строй армии Диофанта и атаковала понтийцев с тыла. Навстречу им выдвинулось гражданское ополчение Херсонеса. Прикрываясь большими щитами и ощетинившись копьями, гоплиты смело пошли в бой. Скифы втоптали в землю передние шеренги эллинов и стали наращивать натиск. Многие всадники метали копья в противника, а затем били врагов боевыми топорами и палицами, рубили акинаками. Казалось, ещё немного – и греки побегут. Но в это время по скифам ударили пафлагонцы и каппадокийцы, которые до этого не принимали участия в сражении, и битва закипела с новой силой. Закованные в пластинчатые панцири всадники обменивались яростными ударами, рубились мечами, сбрасывали друг друга на землю ударами щитов. Победа склонялась то на одну, то на другую сторону. Однако, когда в бой вступила понтийская фаланга, которая к этому времени опрокинула сарматов, для Палака все было кончено. Большая часть его воинов погибла, остальные бросились прочь с поля боя. Вместе с ними бежал и царь.

Видя, что неприятель разбит наголову, Диофант велел кавалерии гнать его до тех пор, пока хватит сил. Победа была полной и безоговорочной, но побежденного врага надо было добить.

* * *

О том, как проходила вторая кампания Диофанта против скифов, нам известно из текста «Декрета», также некоторую информацию сообщает Страбон. Из текста «Декрета» следует, что царь Палак в преддверии решающий схватки с армией Митридата поднял на ноги всю Скифию: «Палак, полагая, что время ему благоприятствует, собрал всех своих». Но царь не только решил бездумно задавить врага числом, он сознательно выбрал именно тот момент для атаки, когда часть войск Диофант был вынужден поставить гарнизонами в Керкентиде и Стенах. Тем самым ещё больше ослабив свою и без того немногочисленную армию. Поэтому стратегически Палак всё сделал правильно.

Теперь о тактической стороне дела. В «Декрете» говорится о том, что «когда Диофант сделал разумную диспозицию, воспоследовала для царя Митридата Евпатора победа славная и достопамятная на все времена: ибо из пехоты почти никто не спасся, а из всадников ускользнули лишь немногие». Что эта была за «разумная диспозиция», которая привела к столь сокрушительному разгрому союзников, мы не узнаем никогда. Правда, Страбон несколько проясняет ситуацию, причем географ даже приводит данные о численности противоборствующих армий. «Роксоланы воевали даже с полководцами Митридата Евпатора под предводительством Тасия. Они пришли на помощь Палаку, сыну Скилура, и считались воинственными. Однако любая варварская народность и толпа легковооруженных людей бессильны перед правильно построенной и хорошо вооруженной фалангой. Во всяком случае роксоланы числом около 50 000 человек не могли устоять против 6000 человек, выставленных Диофантом, полководцем Митридата, и были большей частью уничтожены».

Как видим, подавляющее численное преимущество было на стороне царей-союзников, но никакой пользы из него они извлечь не сумели. И как следует из текста Страбона, решающую роль в победе Диофанта сыграла именно фаланга. А это могло произойти только в том случае, если Палак и Тасий пошли на армию Понта в лобовую атаку. В любой другой ситуации роль фаланги не была бы столь значительной. Получается, что союзники не смогли использовать свой главный козырь – конных лучников и просто перестрелять немногочисленных врагов, не вступая с ними в ближний бой. В данный момент это могло произойти только тогда, когда мешали погодные условия. В окрестностях Прекрасной гавани нет таких мест, где стратег мог бы укрыть свою армию от конных стрелков – ни высоких гор, ни узких ущелий. Поэтому единственное, что могло повлиять на участие в битве скифских и сарматских лучников – это погода. А она, судя по всему, союзникам не благоприятствовала.

Опять же, согласно «Декрету», у скифов и роксолан «из пехоты почти никто не спасся, а из всадников ускользнули лишь немногие». Если конница не сумела избежать тяжелых потерь и полегла на поле боя практически вся, то и этот факт говорит в пользу того, что тяжелая пехота Диофанта сошлась в прямом столкновении с всадниками Палака и Тасия. Здесь даже панцирной кавалерии сарматов и скифов оказалось не под силу прорвать строй понтийской фаланги. Что же касается варварской пехоты, которая вся была уничтожена, то это неудивительно, если принять во внимание сообщение Тацита о том, как воевали пешие сарматы: «нет никого хуже и слабее их в пешем бою»! Надо думать, что то же самое можно было сказать и про скифскую пехоту. В решающей битве Диофант сумел использовать все сильные стороны военной организации Понта, а Палак и Тасий этого сделать не смогли. Очевидно, что главные козыри степняков – маневренность и быстрота – ими использованы не были, и битва свелась к фронтальному столкновению. Итог был закономерен.

После такого чудовищного разгрома имя скифского царя Палака больше не упоминается в источниках. Вполне возможно, что он убежал в низовья Борисфена (Днепра) или же нашел приют у своего союзника Тасия. Претендентов на власть в Неаполе скифском хватало и без него, недаром Страбон отметил, что у отца Палака, царя Скилура, было 80 сыновей. Что же касается Диофанта, то после своей победы он выступил в поход на Хабеи и Неаполь Скифский, оставив гражданское ополчение Херсонеса осаждать Калос Лимен. В итоге, город будет захвачен, о чем станет известно из надписи на мраморной плите конца II в. до н. э., найденной в 1898 г. Столица Палака и близлежащие крепости будут захвачены стратегом без боя, поскольку защищать их будет некому. Звезда Скифии закатится навсегда, а её цари склонятся перед Митридатом.

В аналогичной зависимости окажется и Херсонес Таврический, который, по свидетельству Страбона, будет выплачивать дань базилевсу: «Жители этой страны вместе с азиатскими областями около Синдики выплачивали в качестве дачи Митридату 180 000 медимнов[19] и 200 талантов[20] серебра». Впрочем, жители города знали, на что шли, когда просили Евпатора о помощи против скифов.


Базилевс Савмак

После разгрома Палака и подчинения Херсонеса Диофанту оставалось сделать самую малость – официально привести под руку Митридата Боспор Киммерийский. Вопрос этот был чисто дипломатический, а не военный, поэтому стратег оставил своё войско и с небольшой свитой отправился в Пантикапей. Как следует из текста «Декрета», миссия полководца увенчалась полным успехом: «Отправившись в Боспорские местности, он устроил тамошние дела прекрасно и полезно для царя Митридата Евпатора».

Большинство исследователей считает, что речь здесь идет о том, что Перисад V окончательно уступил власть над страной царю Понта. Вполне возможно, что и объявил об этом официально. О том, как это происходило, никаких сведений не сохранилось, но кое-что предположить можно. Ведь Митридат говорил, «что он единственный из всех царей владеет не только отцовским царством, но и чужеземными, приобретенными благодаря его широкой щедрости путем наследования, а именно – колхами, Пафлагонией, Боспором» (Юстин). А приобрести Боспорское царство путем наследования Евпатор мог только в одном случае – если его усыновил Перисад.

Однако у других античных авторов никаких сведений об этом усыновлении нет. Страбон просто отмечает сам факт добровольной передачи власти и не более того: «В то же самое время Митридату удалось всех их подчинить силой и стать владыкой Боспора, получив эту область добровольно от владевшего ею Парисада». В дальнейшем географ снова обратит на это внимание. Рассказывая о Пантикапее, он сообщит следующую информацию: «Долгое время городом, как и всеми соседними поселениями близ устья Меотиды по обеим сторонам, управляли властители, как Левкон, Сатир и Парисад, пока Парисад не передал свою власть Митридату. Этих властителей называли тиранами, хотя большинство их, начиная с Парисада и Левкона, были достойными правителями. Парисада даже почитали богом. Последний тиран также назывался Парисадом; он был не в силах противиться варварам, которые требовали большей прежнего дани, и поэтому передал свою власть Митридату Евпатору».

Ситуация представляется предельно ясной, и на основании этих сведений можно говорить о том, что царь Боспора Киммерийского Перисад V добровольно уступил власть над страной базилевсу Понта Митридату VI. Другое дело, кем в этом случае становился сам Перисад – то ли наместником Евпатора, то ли просто оставался у кормила власти до тех пор, пока новый владыка не пришлет ему замену. Вполне возможно, что бывший царь должен был получить какую-либо высокую должность при дворе Митридата.

Казалось, что дело сделано и Диофант может возвращаться в Херсонес, а оттуда с армией в Понт, но неожиданно ситуация резко осложнилась, а затем и вовсе вышла из-под контроля. На Боспоре не всем понравилось, что теперь во главе страны будет стоять иноземный правитель. В Пантикапее вспыхнуло восстание, Перисад V был убит, и на троне оказался новый базилевс, которого ни Диофант, ни Митридат не принимали в расчёт. Звали его Савмак.

* * *

О том, кто такой Савмак и какие цели он преследовал, существует масса самых различных версий, зачастую диаметрально противоположных. Например, С. А. Жебелев говорил о том, что Савмак – это «доморощенный царский раб». Напротив, А. К. Гаврилов писал о том, «что он стоит чуть ли не вровень с Палаком. Естественно, поэтому, предполагать у Савмака какую-нибудь форму семейной связи или приближенности к дому Скилура». Оба утверждения бездоказательны, с уверенностью можно говорить лишь о том, что Савмак был воспитанником боспорского царя Перисада V. О чем прямо говорится в «Декрете»: «Когда же скифы с Савмаком во главе подняли восстание и убили воспитавшего его боспорского царя Перисада». Иногда можно услышать мнение о том, что этим самым воспитанником был либо Диофант, либо Митридат. Однако подобные версии ничем не подтверждаются и выглядят достаточно сомнительно, в то время как предположение о том, что именно Савмак был воспитанником последнего Спартокида, достаточно логично.

Само имя нового базилевса Боспора говорит о том, что он был скиф по происхождению. Как мы помним, немалое количество скифских аристократов служило в рядах боспорской армии, и скорее всего, Савмак мог быть представителем одного из этих кланов. И то, что бездетный Перисад взял его на воспитание, тоже удивления не вызывает. Натиск сарматов и других варварских племен на восточные границы Боспорского царства становился всё сильнее, а скифы, как известно, оказывали в борьбе с ними военную помощь Пантикапею. Поэтому, беря к себе в дом на воспитание маленького скифа знатного рода, Перисад тем самым ещё больше укреплял дружеские связи с правителями Малой Скифии.

Мы не знаем, планировал ли базилевс сделать Савмака своим преемником на троне, но такой возможности исключать нельзя. В этом случае как раз и становится объяснимым тот факт, что во главе восставших оказался именно Савмак и ни кто другой. Молодой скиф уже считал себя будущим базилевсом, но передача власти Перисадом Митридату нарушила все его планы. Причем не только его, но всех скифов на Боспоре. Что случилось в дальнейшем, мы знаем.

Однако разногласия среди историков касались не только личности вождя восставших, но и самого характера движения. Снова приведу два абсолютно разных взгляда на проблему. А. К. Гаврилов выдвигает свою версию развития событий и действий Савмака: «Ворвавшись из скифских пределов в боспорскую столицу, он убивает последнего Спартокида, преследует и Диофанта, слишком рано после победы распустившего свои воинские контингенты». Но это совершенно недоказуемо. К тому же в «Декрете» четко говорится о том, что Савмак поднял восстание, а не организовал вторжение. Ведь в случае внешней угрозы эллины Боспора Киммерийского сплотилось бы вокруг Перисада для отражения вражеского нападения. К тому же не надо забывать, что совсем недавно Малая Скифия была наголову разгромлена Диофантом, и Савмаку там просто не у кого было искать поддержки. Претендент на трон мог рассчитывать только на свои силы.

С. А. Жебелев трактовал это выступление как классическое восстание рабов, ставя его в один ряд с рабской войной на Сицилии и движением Аристоника в Малой Азии. «Это – не дворцовый переворот, произведенный при помощи скифов раздосадованным на Перисада Савмаком; это и не борьба деревни с городом; это – восстание скифских рабов, объединившихся вокруг доморощенного царского раба». Однако никаких свидетельств письменных источников, которые могли бы подтвердить данную версию, нет. Но некоторые ученые, в частности В. Ф. Гайдукевич, решили привлечь для решения проблемы данные нумизматики.

В Государственном историческом музее, а также в музеях Берлина и Лондона находятся семь монет, которые, как считалось, были выпущены во время правления Савмака, поскольку надпись на них можно прочитать как «базилевс Савмак». Правда, существует иная точка зрения, согласно которой эти монеты были отчеканены царем Колхиды Савлаком. Но мы разберем только первую версию. На монете изображена голова в лучевой короне, что подразумевает либо изображение бога солнца Гелиоса, либо самого Савмака в виде этого бога. На данном основании В. Ф. Гайдукевич делает вывод об идейной близости между восстанием на Боспоре и народным движением в Малой Азии под предводительством Аристоника. Посмотрим, насколько это могло соответствовать реальности.

В 133 г. до н. э. Пергамское царство по завещанию царя Аттала III отходит Римской республике – ситуация очень схожа с ситуацией на Боспоре, где Перисад V передал власть Митридату. Но на этом, собственно, всё сходство и заканчивается. Дело в том, что у Аттала был брат Аристоник, который хоть и считался незаконнорождённым, поскольку его матерью была царская наложница, но тем не менее…

Будучи внебрачным сыном царя Эвмена II, Аристоник посчитал, что с ним обошлись несправедливо, и решил отстаивать свое право на трон с оружием в руках. С другой стороны, простой народ Пергамского царства был недоволен тем, что его просто взяли и подарили римлянам, которые на всю Ойкумену славились своей алчностью и жестокостью. Интересы претендента и большей части населения страны пересеклись в одной точке, и в итоге грянул такой мощный социальный взрыв, что содрогнулась вся Анатолия. Аристоник объявил себя базилевсом Эвменом III и при поддержке народа вступил в борьбу с Римом.

Победы сменились поражениями, и, потерпев неудачу в сражении на море, Аристоник отступил от побережья: «Он бежал из Смирны, скрылся на материке, где поспешно собрал толпу бедных людей и призванных к свободе рабов; назвал он их Гелиополитами». Иными словами, царь открыто провозгласил, что его подданные отныне свободные граждане города Солнца. Понятно, что как у рабов, так и у беднейших слоев населения Пергамского царства эта идея вызвала неподдельный энтузиазм, и у движения Аристоника открылось второе дыхание. Новые тысячи людей изъявили желание сражаться за своего царя. Апофеозом восстания стал разгром римской армии под командованием Публия Красса в 131 г. до н. э.

Обратим внимание вот на какой момент. Вряд ли Аристоник планировал столь радикально изменить государственную систему, как об этом заявлял публично. Скорее всего, демагогическая политика последнего пергамского базилевса преследовала вполне конкретную цель – получить дополнительные людские ресурсы для борьбы с Римом. И надо признать, что это ему удалось, ибо людям свойственно выдавать желаемое за действительное. Впрочем, Аристоник был далеко не первым и не последним, кто пошел таким путем. В Ольвии Понтийской, во время осады города македонским полководцем Зопирионом, рабам дали свободу, чтобы они с оружием в руках отстаивали независимость полиса. Так было на Сицилии при обороне города Моргантины от армии восставших рабов. Даже в Риме после катастрофы при Каннах из рабов сформировали два легиона и направили на войну с Ганнибалом.

Однако силы были неравными. Римский сенат привлек к участию в войне царей и династов Малой Азии, в том числе и отца Митридата Евпатора, Митридата V. Аристоник был разбит, осажден в городе Стратоникее и в итоге попал в плен к врагам. После этого прошло много лет, а потому вряд ли про идеи Аристоника могли вспомнить на Боспоре. Да и менталитет у скифов был другой, не им было думать о всеобщем равенстве и забивать себе голову разной идеологической чепухой.

Но с другой стороны, ничего не мешало Савмаку действовать подобно Аристонику и привлечь на свою сторону помимо скифской аристократии и оседлых скифов-земледельцев широкие народные массы и рабов. В канун решающей схватки с Митридатом за трон Боспора Савмак мог обещать своим подданным всё, что угодно. Потому что знал, с каким страшным противником предстоит сражаться. Примечательно, но судя по всему, нового базилевса поддержала и армия, поскольку в противном случае ему вряд ли бы удалось утвердиться на троне.

Как мы помним, в канун восстания на Боспоре существовало две партии – одна требовала передать бразды правления Митридату, другая же выступала против того, чтобы на троне в Пантикапее уселся чужеземец. Царь Понта всячески поощрял и поддерживал тех, содействовал его притязаниям, но вот на что могли рассчитывать его противники? Ответ может быть только один – на помощь правителей Малой Скифии. Здесь выгоды были обоюдные.

Если бы Савмак утвердился на троне Боспора, то тогда царь Палак, опираясь как на военные, так и на финансовые возможности надежного союзника, легко бы расправился с Херсонесом и вышел победителем в противостоянии с Диофантом. Имея такой мощнейший тыл, царь Скифии смог бы проводить гораздо более активную внешнюю политику в отношении соседних сарматских племен.

Но и Боспорскому царству такой расклад сулил несомненные выгоды. Используя военный потенциал скифов, Савмак мог запросто очистить государство от старой прогнившей элиты, которая свои собственные интересы ставила выше интересов страны. Мог задействовать войска своих верных союзников на территории Азиатского Боспора в борьбе против сарматов и других племен. Поэтому можно говорить о том, что если бы боспорские скифы сумели захватить и удержать власть, это пошло бы на пользу всему региону. Главной бедой для Савмака и его сторонников стало то, что Диофант разгромил Палака до того, как на Боспоре произошел государственный переворот. Молниеносные действия стратега Митридата позволили ему одолеть врагов поодиночке.

Ошибаясь относительно идеологической подоплеки восстания, В. Ф. Гайдукевич оказался прав в главном: «Во всяком случае, в тексте декрета государственный переворот на Боспоре представлен как результат восстания скифов, объединившихся вокруг Савмака, а не как заговор Савмака, привлекшего скифов для достижения своей личной цели». Как следует из текста «Декрета», Савмак лично убил Перисада, а был он после этого объявлен царем или же сам себя им провозгласил, история умалчивает. По крайней мере, в «Декрете» он царем не назван.

* * *

В тот момент, когда Савмаком был убит Перисад V, Диофант находился в Пантикапее. Но стратег никак не мог повлиять на ситуацию, поскольку не имел под рукой войск, а с другой стороны, он явно не был готов к такому повороту событий. Иначе он бы не оказался беззащитным перед лицом смертельной опасности. Но восставшие не расправились сразу с Диофантом, и это стало самой большой их ошибкой. Не желая сразу же демонстративно сориться с Митридатом, Савмак решил выждать какое-то время, а затем тихо убрать полководца. Недаром «Декрет» сообщает, что «против Диофанта составили заговор». Удивительно, но у стратега так и не получилось бежать из Пантикапея самостоятельно. Это может свидетельствовать только об одном – ни одно судно не решилось взять к себе на борт полководца Митридата. А произойти это могло только в том случае, если власть нового базилевса была крепкой и его волю боялись преступить. Бежать же из Пантикапея сушей было глупо, поскольку конные скифские отряды легко бы догнали стратега.

Спасли Диофанта херсонеситы. Они прислали за ним корабль, на котором прославленный военачальник и удрал в Херсонес. Этот город должен был стать базой понтийской армии для подготовки к грядущей войне. О том, как разворачивались боевые действия во время войны с Савмаком, можно говорить лишь предположительно. Поэтому то, о чем будет рассказано дальше, есть лишь моя реконструкция событий и не более того. Каждый волен принимать её или нет.

* * *

Диофант, сын Асклепиодота, готовился к войне с Боспорским царством. Стратег отдавал себе отчет в том, что эта война будет гораздо сложнее скифской. Ведь в распоряжении Савмака не варварские орды скифов и сарматов, а первоклассная армия, подготовленная ещё царем Перисадом. Греческие и фракийские наемники ни в чем не уступят ветеранам Диофанта, а скифские лучники запросто подавят критских стрелков, поскольку их значительно больше. Что же касается кавалерии, то и здесь у базилевса был подавляющий перевес. Но решающую роль могло сыграть то, что стратег будет действовать в отрыве от своей базы в Херсонесе, а Савмак сможет рассчитывать на ресурсы городов Боспора. Было над чем поломать голову полководцу Митридата.

Проблема заключалась в том, что у Диофанта не было времени. Чем дольше он не начнет боевые действия, тем сильнее укрепится Савмак на троне. Подтянет новые отряды земляков из Малой Скифии, окончательно склонит на свою сторону эллинское население городов Боспора, а затем подчинит Фанагорию и остальные земли по ту сторону пролива. Вот тогда Савмака из Пантикапея не выбить. И кто его знает, какие мысли после этого посетят сыновей Скилура. А союз между Боспором и Скифским царством в данной ситуации представлял для Диофанта смертельную опасность.

Поэтому стратег готовился к грядущей войне самым тщательным образом. Так, как никогда раньше. Понимая, что наличных сил может и не хватить, военачальник попросил у Митридата подкреплений. Ставки в предстоящем противостоянии были велики, и Диофант знал, что не имеет права на ошибку. Все его прошлые успехи не будут стоить и медного обола[21], если Боспор Киммерийский не признает власть Евпатора.

Полководец решил действовать исходя из сложившейся обстановки. Идти через всю Тавриду и атаковать Боспор с запада было безумием. Во-первых, потому что у Савмака было преимущество в коннице, и в этом случае он мог атаковать армию вторжения на марше, нанеся ей значительный урон ещё до решающего столкновения. А во-вторых, именно на западе была построена древняя система оборонительных сооружений Боспорского царства. Это прежде всего так называемые Тиритакский вал и Аккосов вал.

Как уже отмечалось, Тиритакский вал был построен в эпоху Археонактидов. Общая протяженность его была 25 км, и, начинаясь у Меотиды, он заканчивался у города Тиритака. Аккосов (или Киммерийский) вал был гораздо более мощным сооружением. Он проходил к западу от Тиритакского вала и достигал в длину до 40 км, протянувшись от Меотиды до Понта Эвксинского. Постройку этого мощнейшего оборонительного пояса относят к IV–III вв. до н. э. Высота валов, на которых стояли оборонительные башни, достигала восьми метров, а пятиметровый ров затруднял подступы к укреплениям. Портовый город Киммерик, находившийся за линией укреплений на побережье Понта Эвксинского, мог служить прекрасной военной базой для обороны региона. Поэтому Диофант и считал безумием атаковать границы Боспора с запада. А в том, что все свои войска Савмак отправит именно сюда, стратег не сомневался.

Можно было атаковать Пантикапей с моря, используя флот, но проблема заключалась в том, что от Киммерийского вала до Пантикапея было не так уж и далеко. Савмаку ничего не стоило перебросить войска на помощь столице, и вот тогда армия Митридата оказалась бы между молотом и наковальней. Со всеми из этого вытекающими последствиями требовалось иное решение, и Диофант его нашел.

Главный удар стратег решил нанести по Феодосии. В случае успеха, понтийский военачальник получал отличный плацдарм для дальнейшего наступления на Боспор. Окопавшись в городе и превратив его в свою базу, Диофант мог угрожать уже непосредственно Пантикапею. С другой стороны, если что-то пойдёт не так, то понтийская армия могла укрыться за стенами Феодосии и держать оборону, получая по морю снабжение из Понта и Херсонеса. Поэтому сын Асклепиодота решил все усилия сосредоточить на захвате Феодосии, а в дальнейшем действовать исходя из сложившейся стратегической ситуации.

* * *

В начале весны Диофант отдал приказ своей армии грузиться на корабли. Кроме понтийских ветеранов стратег мобилизовал и гражданское ополчение Херсонеса, бросив против восставшего Боспора все силы, которые можно было собрать в регионе. Надежда была только на победу, поскольку о том, что произойдет в случае поражения, никто даже думать не хотел. Диофант понимал, что Митридат запросто может снять с него голову за неудачу, а херсонеситы отдавали себе отчет в том, что если победит Савмак, то в самом ближайшем будущем их город падет перед варварами. И неважно, откуда они придут – из Неаполя Скифского или Пантикапея.

Флот покинул Херсонес и взял курс на Феодосию. Стратег знал, что главные силы базилевс Боспора выдвинул на запад, ожидая нападения с этой стороны, и молил богов, чтобы Савмак не изменил план обороны. Диофант надеялся, что движение его флота останется незамеченным, поскольку именно фактор внезапности был залогом успеха.

Навархи рассчитали время так, чтобы понтийские корабли появились в виду Феодосии ночью. На палубах толпились готовые к бою сариссофоры, лучники, гоплиты, метатели дротиков и копий. Кормчие подгоняли суда на мелководье, тысячи воинов спрыгивали с высоких бортов и по пояс в ледяной воде устремлялись к берегу, где командиры собирали людей в отряды. С кораблей сгружали длинные штурмовые лестницы, мотки веревок с железными крюками, связки стрел и дротиков. Когда войско изготовилось к бою, вперед вышел Диофант и указал рукой на город. Армия Митридата пошла в атаку.

Железная лавина вражеских войск накатывалась на Феодосию, а в городе не чуяли беды. Горожане спокойно спали в своих домах, дремали на стенах и башнях караульные, а командиру гарнизона даже в голову не могло прийти, что враг уже у ворот. Понтийцы же приближались без боевого клича и победных криков, лишь лязгало оружие в темноте, да земля гудела от топота тысяч ног. И когда их всё-таки заметили, то было уже поздно.

Десятки лестниц были приставлены к крепостным стенам, сотни верёвок с железными крюками вцепились в зубчатый гребень стены. Воины Диофанта как муравьи карабкались наверх, не обращая внимания на летевшие в них стрелы, копья и камни. Ревели боевые трубы, пробуждая ото сна воинов гарнизона и сея панику среди ничего не понимающих горожан. Хватая щиты, мечи и копья, скифы и фракийцы спешили к городским укреплениям, чтобы отразить вражеский натиск, но было уже поздно. Херсонесские гоплиты, изрубив немногочисленную стражу, спустились со стен в город и, сбив массивные засовы, распахнули тяжелые створки ворот. Армия Диофанта вступила в город.

Феодосия пала.

Но битва продолжалась на улицах и площадях обреченного города, наемники Савмака сражались отчаянно при свете факелов и сполохах пожаров. Противники рубились у домов и на ступенях храмов, на агоре и у дворца наместника. Группы защитников сшибались с отрядами Диофанта, звенели мечи, ломались копья, улицы были завалены телами убитых. Но враг наступал единым фронтом, а воины Савмака сражались неорганизованно, единое руководство в их рядах отсутствовало. Часть гарнизона вступила в бой с войсками стратега у городских ворот, надеясь остановить прорыв врага, а другая часть, наоборот, стала пробиваться из Феодосии. Упорные бои продолжались всю ночь и стихли лишь под утро, когда большинство защитников было перебито, а те, кому повезло, покинули город.

Ещё дымились обгорелые развалины, а на улицах не высохла кровь, как Диофант велел выгонять из домов и собирать на агоре горожан, чтобы объявить им волю победителя. Жители Феодосии всю ночь отсиживались по домам, закрывшись на крепкие запоры и прислушиваясь к грохоту сражения и треску пожаров, доносившихся с улицы. Теперь им предстояло узнать дальнейшую судьбу как города, так и свою собственную.

Стратег был краток. Он просто объявил горожанам о том, что отныне они являются подданными царя Митридата Евпатора. Со всеми вытекающими из этого последствиями. И измена монарху теперь будет караться по всей строгости военного времени. После чего Диофант покинул агору и отправился во дворец наместника, чтобы разработать план наступления на Пантикапей.

Полководец исходил из того, как бы поступил он сам, если бы был на месте Савмака. Ответ напрашивался один – бросил бы все наличные силы освобождать Феодосию. Это выглядело логично, и была большая вероятность того, что Савмак так и сделает. Но тогда у Диофанта появлялся шанс нанести удар там, где его никто не ожидает – по Пантикапею. Причем не по суше, где пришлось бы пробиваться с боем, а снова морем. Савмак просто не успеет вернуться назад. Знал Диофант и то, что многие эллины в Пантикапее недовольны господством скифов и в решающий момент окажут вооруженную поддержку понтийцам. А в случае падения столицы расклад на поле боя становился уже другим. Поэтому стратег принял решение дать войскам день отдыха, а морякам велел подготовить флот к новому походу. Надо было спешить, враг мог появиться у стен Феодосии в любой момент.

Когда разведчики донесли, что к городу движется армия Савмака, Диофант велел войскам грузиться на корабли.

* * *

Понтийская армия стояла у ворот Пантикапея. Прикрывая глаза рукой, Диофант изучал городские укрепления. Восходящее солнце ярко освещало крепостные стены, на которых толпилось множество воинов. В утренних лучах блестели шлемы фракийцев, сверкали клинки мечей и острия копий. На башне у городских ворот стояла группа людей в ярких одеждах и сверкающих доспехах, судя по всему, это они руководили обороной столицы. Застать врасплох гарнизон Пантикапея не удалось. Об этом наглядно свидетельствовал чёрный дым, который поднимался из-под котлов с кипятком и кипящим маслом. Предстоял лобовой штурм, но у стратега не было выбора, поскольку он не сомневался, что осажденные уже послали за помощью. Понтийцев было значительно больше, и это надо было использовать. Город необходимо было взять до того, как армия Савмака вернется от Феодосии назад.

Боевые трубы протрубили атаку, и армия Митридата пошла на приступ. Стоявшие на стенах и башнях скифы натянули луки, и тысячи стрел посыпались сверху на тяжелую пехоту Диофанта. Передние ряды атакующих повалились на землю, но новые бойцы устремились вперед, достигли подножия укреплений и, приставив осадные лестницы, стали карабкаться наверх. Со стен полетели камни, копья, полилось кипящее масло. На земле сразу же выросли кучи обожжённых и раздавленных тел, но понтийские ветераны и гоплиты Херсонеса продолжали упорно лезть на стены. Видя, что врага не остановить, скифские лучники ушли в башни и оттуда продолжили расстреливать пехотинцев Диофанта. Фракийские наемники вытащили из ножен мечи и приготовились к бою. В это время понтийцы и греки взобрались на гребень стены, и по укреплениям Пантикапея разлилась рукопашная схватка.

Фракийцы бились храбро и умело. Они были профессионалами и отлично знали свое дело. Воинов Митридата рубили фальксами и махайрами, кололи кинжалами, сбрасывали вниз ударами щитов. Но новые бойцы поднимались по лестницам, протискивались между зубцами и вступали в сражение. Железное кольцо битвы охватило Пантикапей, но перевеса пока не достигла ни одна из сторон – армия Диофанта не могла прорваться за линию укреплений, а у гарнизона не хватало сил отбросить врага от города.

Но судьба по-прежнему была благосклонной к стратегу. В решающий момент боя те из жителей Пантикапея, кто не желал господства скифов и держал сторону Митридата, с оружием в руках вышли на улицы города. Изрубив стражу, они распахнули городские ворота и впустили в столицу армию Диофанта. Поток вражеской тяжелой пехоты хлынул в город. Фракийцы и скифы ещё продолжали успешно отбивать вражеский натиск на стенах, а треть Пантикапея уже была захвачена противником.

Войдя в город, Диофант распорядился очистить стены от защитников, а также немедленно занять акрополь и гавань. От пленных он уже знал о том, что обороной города руководит сам Савмак, а потому хотел взять базилевса живым, перекрыв ему все пути отступления. Но и воины гарнизона, видя, что город фактически пал, массами покидали стены, прорываясь по направлению к акрополю и гавани. Одни хотели как можно скорей покинуть Пантикапей, другие же решили закрепиться на новых позициях и держаться до подхода армии.

Бои шли по всему городу, но бойцы Диофанта одолевали. Правда, в гавани скифам и фракийцам удалось захватить несколько кораблей и благополучно отплыть, но их никто не преследовал, поскольку стратег все силы бросил на штурм акрополя, где засел Савмак. Наемники едва успели затворить ворота крепости и разбежаться по стенам, как начался приступ. Гоплиты били бревном в ворота, а тяжеловооруженные пехотинцы Диофанта снова полезли на стены. Их сбивали стрелами, камнями и копьями, рубили мечами и боевыми топорами, но они продолжали взбираться наверх нескончаемым потоком.

Базилевс Савмак сражался как простой воин, отражая градом сыпавшиеся со всех сторон удары и одновременно отдавая приказания подчиненным. Защитники акрополя стояли насмерть, и в какой-то момент показалось, что им удастся отразить вражеский натиск. Но силы уже были не равны, отбитые в двух местах, понтийцы прорвались за линию укреплений в пяти других. Сражались у царского дворца, у подножия башен, но это была уже агония, шансов на успешный исход битвы у защитников не было.

Савмак вместе с телохранителями отступил к храму Аполлона и на его ступенях принял последний бой. Позолоченные доспехи базилевса были иссечены, шлем помят, щит изрублен, а клинок затупился. Но царь Боспора бился отчаянно, решив дорого продать свою жизнь. Однако Диофант дал своим воинам строжайший приказ брать Савмака живым, и понтийцы не посмели ослушаться своего полководца. Телохранителей базилевса фалангиты перекололи сариссами, а его самого сбили с ног и прижали к земле щитами. Затем, скрутив веревками, отвели к стратегу, а тот распорядился заковать пленника в цепи и под усиленной охраной отправить на корабль.

Последних защитников акрополя добили в царском дворце. Битва за Пантикапей закончилась.

* * *

Падение столицы и пленение Савмака оказались кульминацией войны на Боспоре. Другого лидера местные скифы выдвинуть не смогли, армия распалась, а воины просто разошлись в разные стороны. Кто подался в Малую Скифию, кто в Ольвию Понтийскую, а кто отправился во Фракию. Местные же крестьяне просто вернулись по домам.

Скупые строчки «Декрета» не донесли до нас подробностей штурма столицы Боспорского царства армией Диофанта. Но то, что он был ожесточенным, сомнений не вызывает. Дело в том, что система укреплений столицы очень удачно вписывались в ландшафт, и это отметил Страбон: «Пантикапей представляет собой холм, населенный со всех сторон в окружности на 20 стадий. На восточной стороне города находится гавань и верфи приблизительно на 30 кораблей; есть там и акрополь». Как видим, само местоположение города наводит на мысль о том, что решающая битва за Таврику стоила стратегу дорого.

В «Декрете» вся кампания против Боспора укладывается в несколько строк. Там просто сказано, что Диофант «взял Феодосию и Пантикапей, виновников восстания наказал, а Савмака, убийцу царя Перисада, захватив в свои руки, выслал в царство Митридата». Обратим внимание на то, что в тексте конкретно прописано, что стратег именно взял эти города. А это подразумевает либо штурм, либо осаду. Но на осаду у Диофанта времени не было.

Из этого же текста следует, что после взятия Пантикапея полководец Митридата обрушил репрессии на сторонников Савмака. Но в чем они заключались и насколько были жестоки, мы никогда не узнаем. То же самое можно сказать и о судьбе бывшего базилевса. О том, что он был казнен, нет никаких сведений, и здесь можно предполагать всё что угодно, поскольку Евпатор мог его убить, мог посадить до конца дней в темницу, а мог и оставить на свободе. Ведь путь Савмаку на Боспор после того, как все его сторонники были либо перебиты, либо разбежались, был заказан. А Митридат не отказался бы иметь среди своих приближенных умного и смелого человека. Другое дело, согласился ли бы на это Савмак.

Впрочем, можно предположить, что и судьба победителя была незавидной. После своего блестящего триумфа в Тавриде Диофант навсегда исчезает из поля зрения античных историков. Как будто и не было его. Здесь тоже много чего можно нафантазировать, но, скорее всего, прославленный полководец просто угодил в опалу у Митридата. Говорить о том, что Евпатор банально позавидовал славе своего военачальника, на мой взгляд, глупо, царь Понта такой ерундой никогда не занимался. Он уж если и наказывал своих полководцев, то наказывал действительно за дело. Тогда, когда они переступали грань дозволенного, выходили за пределы своих полномочий и их деятельность начинала идти вразрез с планами царя. Это мы увидим в дальнейшем.

Граждане Херсонеса не скупились на дифирамбы стратегу: «Диофант, сын Асклепиодора, синопеец, будучи нашим другом и благодетелем, а со стороны царя Митридата Евпатора пользуясь доверием и почетом не менее всякого другого, постоянно является виновником блага для каждого из нас, склоняя царя к прекраснейшим и славнейшим деяниям». В городе Диофанта увенчали золотым венком, а его медную статую в полном вооружении водрузили на акрополе у алтаря Девы. Было от чего закружиться голове у полководца! Скорее всего, пребывая на вершине успехов и купаясь в лучах заслуженной славы, Диофант утратил чувство меры и стал позволять себе гораздо больше, чем следовало. Что и было замечено Митридатом, который не терпел подобных вольностей.


Подвиги Неоптолема

О том, что произошло после отставки знаменитого полководца, нам известно только из труда Страбона, да и сами эти сведения носят обрывочный характер. Рассказывая о Боспоре Киммерийском, ученый сообщил следующую информацию: «Ледяной покров же там, в устье Меотийского озера, столь крепок, что в какой-то местности зимой полководец Митридата одержал в конном строю победу над варварами, сражаясь на льду, впоследствии там же летом, когда лед растаял, он разбил их в морском сражении» (II, I, 16). В книге VII, III, 18 Страбон вновь возвращается к этой теме и отмечает, что «в этом проливе, как передают, Неоптолем, полководец Митридата, летом разбил варваров в морском сражении, а зимой – в конной стычке». Как видим, информация очень скудная.

Но кое-что мы все же можем узнать. Прежде всего, что Диофанта сменил стратег Неоптолем. Не надо думать, что новый командующий как полководец уступал своему предшественнику и что Митридат прислал на столь ответственный пост серую посредственность, чтобы самому спать спокойно. Дело в том, что Неоптолем приходился родным братом талантливому военачальнику Архелаю, который был на очень хорошем счету у царя и со временем стал его первым стратегом. Плутарх в биографии Гая Мария отмечает, что его герой хотел вести легионы на восток, «в Каппадокию и к Эвксинскому Понту сражаться с Архелаем и Неоптолемом». Аппиан, рассказывая о Митридате, отметит, что «военачальниками у него были два брата – Неоптолем и Архелай». В дальнейшем историк называет Неоптолема как «второго военачальника Митридата». Во время первой войны понтийского царя с Римом Неоптолем проявит себя с самой лучшей стороны в битве на реке Амний и станет одним из главных творцов победы.

Что же касается вопроса о том, откуда стратег был родом, то здесь нам дает ответ Плутарх, который устами Суллы обращается к брату Неопотлема: «Так, значит, ты, Архелай, каппадокиец и раб». Понятно, что под рабами римляне подразумевали всех подданных Митридата, поскольку сами выросли на республиканских ценностях. Но для нас принципиальным является то, что будущий диктатор назвал то место, откуда братья были родом – Каппадокия.

Подведем первые итоги. Отстранив Диофанта от командования, Митридат прислал на его место в Таврику не менее значимую фигуру. Значит, дело здесь не в том, что Диофант сосредоточил в своих руках слишком большую власть, а в том, что он действительно возомнил о себе слишком много. Неоптолем, судя по всему, был гораздо более лояльным человеком, да и на поле боя в дальнейшем отлично себя зарекомендовал. Одним словом, выбор Митридата оказался удачным.

Ситуация, которая на данный момент сложилась в Боспорском царстве, была достаточно сложной. Династия Спартокидов прервалась, самозваный базилевс Савмак закован в цепи и отвезен в Понт, в стране разброд и шатание. Экономика государства в глубоком кризисе. Победоносный полководец Диофант отстранен от командования и отозван Митридатом в столицу, а в войсках идет брожение, поскольку причины опалы непонятны рядовому составу. Одним словом, сложилось такое положение дел, которое само по себе провоцировало вторжение извне.

Что в итоге и произошло.

Страбон не дает внятного ответа на вопрос, кто же напал на Боспор Киммерийский, он называет их просто варварами. Но под этим понятием подразумевать можно кого угодно. Поэтому попробуем разобраться, кого же имел в виду географ и с кем сражались войска Неоптолема. Причем воспользуемся для этого работой самого Страбона.

Как мы помним, на восточном берегу Керченского пролива находились боспорские города Фанагория, Гермонасса, Горгиппия. Но варвары не идут на них походом, они, судя по всему, нацеливаются прямо на Пантикапей. Получается, что их целью был не банальный грабеж, а нечто большее. Поэтому можно предположить, что часть скифов, поддерживающих базилевса Савмака, сумела прорваться сквозь ряды войска Диофанта и уйти на Таманский полуостров. А когда их вождям показалось, что наступил удобный момент вернуть утраченные позиции на Боспоре, они решили перейти к активным действиям. Но поскольку собственных сил у скифов было недостаточно, то они решили заручиться поддержкой местных племен, проживающих около Меотиды. Страбон достаточно подробно расписал интересующий нас регион: «Вокруг озера Меотиды живут меоты. У моря расположены азиатская часть Боспора и Синдская область. За ней обитают ахейцы, зиги, гениохи, керкеты и макропогоны».

В дальнейшем географ продолжает развивать тему: «К числу меотов принадлежат сами синды и дандарии, тореаты, агры и аррехи, а также тарпеты, обидиакены, ситтакены, доски и некоторые другие. К ним относятся аспургианы, живущие на пространстве в 500 стадий между Фанагорией и Горгиппией». Затем Страбон сообщает ценнейшую информацию: «Все азиатские меоты были подвластны частью владетелям торгового центра на Танаисе, частью же – боспоранам. Однако иногда то те, то другие поднимали восстание против своих властителей». Вполне возможно, что в смутные времена, которые последовали за смертью последнего Спартокида, меоты могли попытаться освободиться от боспорской зависимости.

С другой стороны, мы не знаем, как к этому относился Савмак. Вполне вероятно, что желая заручиться поддержкой меотов, он мог и пересмотреть боспорскую политику по отношению к этому народу. Поэтому, когда его уцелевшие соратники появились в районе Меотиды, меоты приняли их доброжелательно. И оказали всяческую поддержку. Но оговорюсь сразу, это просто моя версия развития событий и не более. Могло быть и по-другому.

Пойти в набег на Пантикапей могли не только меоты, желающих было хоть отбавляй. Те же ахейцы, зиги и гениохи: «После Синдской области и Горгиппии, что на море, следует побережье ахейцев, зигов и гениохов, лишенное большей частью гаваней и гористое, так как оно является частью Кавказа». Главным занятием этих народов, по словам Страбона, был морской разбой, поскольку земля, которую они обрабатывали, была скудной. В набеги они ходят на небольших узких и легких лодках, вместимостью от 25 до 30 человек, которые греки называют камарами. Эти лодки были очень удобны в обращении, поскольку, не имея гаваней, пираты на плечах переносили камары в леса, где находились их селения. Когда же приходило время очередного набега, то они снова несли свои лодки к берегу. Точно так же ахейцы, зиги и гениохи действовали во время набега, когда прятали камары в подходящих местах, а сами разбредались по окрестностям, устраивая охоту на людей. Делалось это с целью получения выкупа, и, как только разбойничья флотилия отчаливала от берега, родственники пленников извещались о сумме, которую надо было уплатить. Постепенно ситуация выходила из-под контроля. Пиратские флотилии безнаказанно свирепствовали вдоль северных и восточных берегов Понта Эвксинского, наводя ужас не только на купеческие корабли и прибрежные территории, но и на приморские города.

Те меры, которые принимали правители соседних земель для борьбы с этим злом, были явно недостаточны. Успешные отражения пиратских набегов и нападения в открытом море на разбойничьи флотилии напоминали точечные удары и не могли решить проблему в целом. Для этого требовался целый комплекс последовательных мер, наподобие тех, которые в будущем реализует Великий Помпей, когда будет очищать от пиратов Средиземное море. И главным залогом успеха в этой борьбе становилась сильная централизованная власть, поскольку мелкие правители в силу различных причин были просто не в состоянии скоординировать свои действия для победы в войне с пиратами. О чем здесь говорить, мы помним, как Страбон прямо указывал на то, что морским разбойникам «помогают даже жители Боспора, предоставляя свои корабельные стоянки, рынок для сбыта добычи». Вот и получалось, что одни в меру своих сил с этим злом боролись, а другие содействовали.

По всему выходило, что именно для ахейцев, зигов и гениохов установление твердой и сильной власти на Боспоре было смертельно опасно, поскольку в этом случае приходил конец их пиратским набегам. Случилось же однажды, что в конце III в. до н. э. царь Эвмел сумел очистить регион от морских разбойников! А Митридат и подавно бы не потерпел, чтобы его владения подвергались грабительским набегам с моря. Поэтому есть весьма веские основания полагать, что именно эти племена приняли участие в зимнем походе на Боспор. С другой стороны, Страбон конкретно говорит о том, что летом на море Неоптолем нанес поражение тем же самым варварам, которых разбил зимой. А кто у нас хозяйничал на море? Правильно, те же самые ахейцы, зиги и гениохи.

Но здесь есть другой интересный момент. Дело в том, что перечисленные выше народы никогда не были сильны кавалерией, их стихией была война на море. И, тем не менее, они идут в поход вместе со скифами. Хотя, по большому счету, ничего удивительного в этом нет. Племенная знать с детства ездила на конях, и надо думать, что не только на охоту или в гости друг к другу.

Правда, был ещё один народ, представители которого могли принять участие в битве на льду – сарматы. Пусть в небольшом количестве, но они могли там быть. Потому что слух о походе на Боспор, который славился своим богатством, должен был быстро распространиться вдоль берегов Меотиды и привлечь степных воинов к участию в этом прибыльном мероприятии. В итоге, должна была собраться довольно пестрая коалиция, в которой главную роль играли племена ахейцев, зигов и гениохов.

Что же касается вопроса о том, почему было решено напасть на Пантикапей именно зимой, то ответ может быть только один – рассчитывали на внезапность и на то, что Неоптолем просто не сумеет вовремя собрать войска. Диофант, чья слава гремела по всему региону, был отстранен от командования и вызван к Митридату, а кто такой этот Неоптолем, варвары и понятия не имели. Поэтому и решились на войну.

Сам переход по льду через Керченский пролив союзников не пугал, для них это было в порядке вещей: «Суровость холодов лучше всего обнаруживается в связи с тем, что происходит в устье Меотиды. Морской путь из Пантикапея в Фанагорию становится доступным для повозок, так что это не только морское путешествие, но и сухопутное» (Страбон). Скифские военачальники и племенные вожди всё рассчитали правильно, за исключением одного, но принципиального момента – они недооценили Неоптолема. У стратега и разведка была поставлена хорошо, и войска он вовремя собрать успел. Не став дожидаться врага на своей территории, Неоптолем решил сыграть на опережение и дать ему бой там, где тот меньше всего ожидал – на льду Керченского пролива.

* * *

Стратег Неоптолем вел боспорскую конницу по скованному льдами проливу. Всадники ехали плотными рядами, поскольку полководец внимательно следил за тем, чтобы походная колонна не растягивалась. В рядах войска Неоптолема были не только боспорские бойцы, но также пафлагонские и каппадокийские наездники, прибывшие вместе с новым командующим из Понта. На битву шли и отряды скифов, признавших власть царя Митридата и теперь воевавших под его знаменами.

Густо валил снег, закрывая видимость, но стратег выслал вперед многочисленные дозоры и был уверен в том, что не разминется с противником. Его воины были готовы к бою и в любой момент могли развернуться в боевые порядки. Но враг не появлялся, и понтийский полководец продолжал осторожно вести свое войско вперед.

Сквозь завесу снежного покрова прорвалась группа всадников и помчалась навстречу приближающейся колонне. Неоптолем поднял руку, останавливая движение войск. Военачальник уже догадывался о том, какую весть ему сообщат разведчики, но всё равно не спешил отдавать команды. Когда же его опасения подтвердились, стратег велел воинам разворачивать строй. Варвары приближались, но полководец не сомневался, что успеет закончить все перестроения. В центре Неоптолем поставил боспорских и скифских наездников, а на флангах тяжелую каппадокийскую и пафлагонскую конницу. Его замысел был прост – втянуть противника в рукопашный бой по центру, а затем массированной атакой панцирной кавалерии разбить врага на флангах и взять в кольцо.

Снег, валивший с самого утра, прекратился, и стратег увидел, как по плоской белой равнине, в которую превратился пролив, движется множество черных точек. Солнечный луч пробился сквозь низкие свинцовые облака, и Неоптолем, прикрыв глаза рукой, продолжал вглядываться в надвигающееся вражеское войско. Варвары волной накатывались на армию Митридата. Мчались в бой, размахивая мечами и потрясая копьями, ахейцы, зиги и гениохи. Взяв длинные пики наперевес, неслись на вражеские ряды, защищенные тяжелыми панцирями из конских копыт сарматы. На полном скаку натягивали луки скифы.

Неоптолем не спеша проехал вдоль рядов своих всадников и подал знак трубачу. В ответ на протяжное пение боевой трубы взревели боевые рога скифов, и их конные лучники выехали вперед из рядов боспорского войска. Вновь пропела труба, и град стрел обрушился на приближающихся варваров. Вздыбились и покатились по льду подстреленные кони, десятки всадников вылетели из седел и полетели под копыта бешено мчавшихся лошадей. А скифы Неоптолема продолжали опустошать свои колчаны, в буквальном смысле засыпав врагов стрелами. Бились на льду раненые лошади, сотни людских и конских тел затрудняли варваром продвижение вперед, и их натиск замедлился, а ряды смешались. Видя, что вражеское войско пришло в расстройство, стратег решил использовать этот шанс и, вытащив из ножен махайру, ринулся в бой, увлекая за собой боспорскую конницу.

Сражение перешло врукопашную, где всё решали индивидуальная подготовка и выучка бойцов. Убрав луки, схватились друг с другом на акинаках скифы, а сарматы побросали длинные пики, которые стали бесполезны и потащили из ножен тяжелые мечи. Каппадокийцы и пафлагонцы, в крепких пластинчатых панцирях, крушили палицами и боевыми топорами ахейцев и гениохов, которые постепенно пятились под этим мощным натиском.

Снова повалил снег, но накал битвы не ослабевал. Кони скользили и падали на льду, многие бойцы, лишившись своих лошадей, продолжали сражаться пешими. Выбитые из седел сарматы, скованные тяжелыми доспехами, барахтались в снегу, пытаясь подняться, и гибли под ударами боспорских наездников. Постепенно всадники Неоптолема стали одолевать. Первыми побежали зиги и гениохи, за ними развернули своих коней ахейцы. От погони их спасло только то, что воины стратега долго добивали сарматов и скифов. Когда же с ними было покончено, остальные варвары уже скрылись за снежной пеленой. Не желая напрасно рисковать в такой ситуации, Неоптолем приказал не начинать преследование.

Победа была полной и безоговорочной, зимний набег варваров на Паникапей потерпел неудачу.

* * *

Неоптолем прекрасно понимал, что отразив вражеское вторжение зимой, он, тем не менее, так и не разрешил главную проблему. Окончательно разбив соратников Савмака, стратег задумался о том, как решить проблему пиратства. Хотя сам ход событий подсказывал, что промышлявшие морским разбоем варвары ещё вернутся. И вернутся на этот раз всей своей силой, на кораблях и камарах, чтобы ещё раз попытаться сокрушить понтийское господство на Боспоре Киммерийском. Поэтому Неоптолем не стал тратить время попусту, а как только пролив освободился ото льда, стал стягивать к Пантикапею, Нимфею и Тиритаке боевые корабли. Вербовал фракийцев, которые после пленения Савмака оказались не у дел и теперь с радостью были готовы снова поступить на службу. Люди стратега в Горгиппии и Гермонассе ловили каждый слух об ахейцах, зигах и гениохах. Через торговцев и рыбаков разведчики пытались выяснить, собирают варвары флот или нет, а если вдруг начнут подготовку к походу, то не Пантикапей ли будет их конечной целью?

Усилия даром не пропали, поскольку к середине лета стало известно о том, что объединенный варварский флот отплыл по направлению к Боспору Киммерийскому. Неоптолем медлить не стал и собрал все корабли в один кулак у города Нимфея. Стратег решил любой ценой не допустить вражеской высадки на берег, поскольку отдавал себе отчет в том, к каким последствиям это может привести. Боспорский флот численно уступал флоту пиратов, зато у Неоптолема были настоящие боевые корабли, которым противник мог противопоставить только захваченные купеческие суда, да небольшие камары. Но ахейцы, зиги и гениохи были уверены в своих силах, делая ставку на колоссальный опыт ведения боевых действий на море. Однако при этом упустили из виду, что одно дело грабить купцов и совсем другое – сражаться против навархов Митридата.

Увидев на горизонте вражеские суда, Неоптолем велел атаковать прямо по центру пиратского флота. Загремели барабаны келевстов[22], задавая ритм гребцам, защелкали бичи надсмотрщиков, и, разрезая бронзовыми таранами морскую гладь пролива, корабли стратега пошли в атаку. На вражеских судах засуетились и забегали моряки, воины спешно разбирали оружие и становились вдоль бортов, а капитаны стали перестраивать флотилию в боевой порядок. Но было уже поздно. Мощный клин боспорских и понтийских кораблей врезался в гущу камар и пиратских судов, множество из которых, не выдержав таранных ударов, сразу же затонули.

Кормчие Неоптолема искусно направляли корабли на вражеские суда, таранами проламывая им борта и ломая весла. Тогда пираты изменили тактику и, пользуясь численным превосходством, решили взять неприятельские корабли на абордаж. Но боспорские и понтийские корабли были буквально набиты наемными фракийцами, боспорскими гоплитами и тяжелыми пехотинцами Неоптолема. Едва только камары окружали какое-либо вражеское судно и забрасывали его абордажными крючьями, как с высоких бортов в лодки прыгали фракийцы и рубили кривыми махайрами гребцов и воинов. Гоплиты и понтийские солдаты перебирались на корабли варваров и вступали с противником в рукопашную схватку, где перевес неизменно оказывался на их стороне. Изрубив команду, воины рассыпали по палубе угли из жаровен, после чего покидали обреченное судно.

Бой был жестоким и коротким, пиратские суда шли на дно одно за другим. Черный дым от сожженных кораблей расползался над проливом, берега были усеяны деревянными обломками, и тысячи мертвых тел покачивались на волнах. Сотни людей барахтались в соленой морской воде, их вылавливали победители и, вытащив на палубу, скручивали веревками. Все большие корабли варваров были потоплены и сожжены, а камары разбиты ударами таранов или захвачены фракийцами. Разгром был невиданный, спастись удалось лишь тем из пиратов, кто самым первым бежал с поля боя. Неоптолем в очередной раз праздновал победу.

* * *

Разбить объединенный флот ахецев, зигов и гениохов в Керченском проливе стратег Митридата мог только в одном случае – если они сами туда приплыли. Другого толкования известия Страбона здесь просто быть не может. Ещё раз процитирую географа: «В этом проливе, как передают, Неоптолем, полководец Митридата, летом разбил варваров в морском сражении, а зимой – в конной стычке». Получается, что пираты были настолько уверены в своих силах, что рискнули атаковать Боспорское царство.

Неоптолем, после победы в ледовом сражении, должен был принять меры к возможному нападению варваров летом, что он, судя по всему, и сделал. Стратег проявил себя достойным преемником Диофанта, и можно говорить о том, что только после его побед власть Митридата над Боспором утвердилась окончательно.

Вскоре в зависимость от Понта подпадает и Ольвия. Этот город, расположенный на правом берегу Днепро-Бугского лимана, наряду с Херсонесом и Пантикапеем являлся важнейшим греческим центром в Северном Причерноморье. Так же как и Пантикапей, Ольвия была основана выходцами из Милета и к концу II в. до н. э. переживала трудные времена. Проблемы были те же самые, что и у эллинов Херсонеса – усиливающийся натиск варваров на город. Правда, ситуация в Ольвии была гораздо хуже, поскольку, в отличие от херсонеситов, которым угрожали только цари Малой Скифии, на город наступали и варвары с запада. В данный момент это были бастарны. Но поскольку скифы оказались загнаны в Таврику, то теперь ольвиополиты вступили в борьбу с сарматами – противостояние, в котором шансы эллинов на победу были минимальные.

Есть большая вероятность того, что именно Неоптолем возглавил поход на помощь Ольвии. Косвенным подтверждением этому служит сообщение Страбона, где ученый отмечает, что «при устье Тираса есть так называемая “Башня Неоптолема”». Мало того, можно даже назвать примерную дату этого похода. В сочинении «Об удаче римлян» Плутарх приводит следующую информацию: «Митридата, когда Рим был охвачен огнем Марсийской войны, отвлекали войны с сарматами и бастарнами». И если с сарматами понтийские войска могли столкнуться в регионе Прикубанья, то с бастарнами им просто негде было сражаться. Кроме как при защите Ольвии.

Что же касается Марсийской или Союзнической войны, то она происходила в 91–88 гг. до н. э., когда против Рима восстали племена его италийских союзников. И если допустить, что в войне с бастарнами и сарматами командующим был Неоптолем, то можно ещё больше сузить её временные рамки. Дело в том, что уже в 89 г. до н. э. мы видим стратега одним из командующих понтийской армией в битве на реке Амний. Да и царский посол Пелопид в том же году заявил римским военачальникам следующее: «Друзьями, готовыми на все, что только он прикажет, являются для него скифы, тавры, бастрены, фракийцы, сарматы и все, кто живет по Танаису, Истру и вокруг Меотийского озера» (Аппиан). А числиться в друзьях у Митридата к этому времени бастарны и сарматы могли только в одном случае – если боевые действия уже закончились и враждующие стороны замирились. И если это действительно так, то можно говорить о том, что царь Понта хотел как можно скорее развязать себе руки в Северном Причерноморье, чтобы начать войну против Рима.

Обращает на себя внимание и следующий момент. Дело в том, что среди вышеперечисленных друзей царя названы фракийцы. Но сведений о войнах Митридата с этим народом в письменных источниках нет. О боевых действиях против скифов, тавров, бастарнов и сарматов информация есть, а про фракийцев отсутствует. Скорее всего, здесь речь идёт просто о тех племенах, которые были дружественно настроены к базилевсу и враждебны римлянам. Это были меды, дарданы, бессы и скордиски. Поэтому их отношения с Евпатором строились по принципу – враг моего врага мой друг. Вряд ли фракийские цари посылали под знамена Митридата свои войска, однако большое количество фракийцев служило в понтийской армии как в качестве простых наемников, так и на командных должностях.

В канун первой войны с Римом в определенной зависимости от Митридата оказались и города западного побережья Понта Эвксинского – Мессембрия, Томы, Одесс, Аполлония Понтийская и ряд других. Об этом свидетельствует тот факт, что там в течение некоторого времени чеканились монеты с портретом Митридата.

Здесь хотелось бы обратить внимание вот на какой момент. Есть большая вероятность того, что после победы над царем скифов и присоединения к своей державе Боспорского царства базилевс Понта принял титул Царь царей. Об этом свидетельствует надпись на постаменте статуи Митридата из некрополя Нимфея. Этот обломок мрамора был найден в 1975 г., сама же надпись восстановлена и переведена Е. А. Молевым. Датируют обломок постамента промежутком между 106 и 102 гг. до н. э. Как раз тем временем, когда вся Таврика склонилась перед Евпатором, что лишний раз говорит о том, что у Митридата были весьма веские основания для принятия такого титула. Вот как эта надпись звучит: «Царя царей великого Митридата Евпатора Диониса (его статую) нимфейцы, своего спасителя и благодетеля, ставшего хозяином положения дел на Боспоре и подчинившего своей власти скифов».

В 1859 г. во время раскопок Фанагории был найден мраморный постамент, на котором была надпись времен царицы Динамии с указанием титула её легендарного деда. В этой надписи говорилось о том, что Динамия «дочь великого царя Фарнака, сына царя царей Митридата Евпатора Диониса». Такой же титул Митридата указан в надписи на фрагменте известняковой плиты, найденной в 1993 г. при раскопках Танаиса.


Покорение Колхиды

Колхидой античные авторы называли земли восточного побережья Черного моря – территории современной Абхазии, западной Грузии и северо-восточной Турции. Эллинам она была известна прежде всего благодаря мифу о золотом руне, но уже Страбон относился к этой древней легенде скептически. Рассказывая о жителях Колхиды, ученый отмечал: «В их стране, как передают, горные потоки приносят золото, и варвары ловят его решетами и косматыми шкурами. Отсюда, говорят, и возник миф о золотом руне».

К VI в. до н. э. племена колхов создают государственное образование, вошедшее в историю как Колхидское царство. Самих колхов историк Аппиан охарактеризовал как «племя, помешанное на войне». Геродот говорит, что «они темнокожие, с курчавыми волосами». Земля Колхиды была очень богата, что делало её привлекательной для завоевателей. «Страна замечательна не только своими плодами (за исключением меда, который большей частью горчит), но и всем необходимым для кораблестроения. Она производит много леса и сплавляет его по рекам. Жители выделывают много льняного полотна, пеньки, добывают воск и смолу. Льняные ткани местного производства пользуются даже широкой известностью. Действительно, они вывозили льняные ткани в чужие страны, и некоторые, желая показать некое родство колхов с египтянами, находят в этом факте подтверждение своего взгляда». Оставим версию о родстве колхов и египтян на совести Геродота, поскольку именно «отец истории» первым запустил в обиход эту байку. Обратим внимание на тот момент, что с конца VI и до середины V в. до н. э. Колхида находилась под властью персидских царей из рода Ахеменидов. А Митридат по отцовской линии выводил от них свою родословную…

Кажется мелочь, но зная талант понтийского царя по поводу и без объявлять себя наследником царствующих монархов, можно не сомневаться, что этот факт он использовал в своих интересах.

Помимо Северного Причерноморья греческая колонизация затронула и восточные берега Понта Эвксинского. В VI в. до н. э. на месте современного города Сухума выходцы из Милета основывают колонию Диоскуриада, названную так в честь братьев Диоскуров, Кастора и Полидевка. Этот город впоследствии станет главным торговым центром эллинов в регионе. Что и было засвидетельствовано Страбоном: «Диоскуриада является началом перешейка между Каспийским морем и Понтом и общим торговым центром для живущих выше и соседних народностей. Во всяком случае, в этот город собирается 70 народностей (согласно другим, которые вовсе не заботятся о действительности, даже 300). Все они говорят на разных языках, так как живут врозь и замкнуто в силу своей гордости и дикости. Большинство их – это сарматы, но все они кавказцы. Таковы мои сведения о Диоскуриаде». В наши дни руины древнего города находятся на дне Сухумской бухты.

Переселенцы из Милета основали и колонию Фасис, которая находилась в устье одноименной реки. Река Фасис – это современная Риони, одна из самых больших рек в Закавказье, истоки которой берут начало на склонах Большого Кавказского хребта. Она впадает в Черное море у города Поти. «Через Колхиду протекает Фасис – большая река, берущая начало в Армении; она принимает притоки – воды Главка и Гиппа, текущие с соседних гор. Фасис судоходен до Сарапан – крепости, в которой может поместиться даже население целого города… На реке Фасис лежит одноименный город – торговый центр колхов, огражденный, с одной стороны, рекой, с другой – озером, а с третьей – морем… земля на морских берегах топкая и в устьях рек болотистая» (Страбон). Согласно сообщению географа, от Фасиса до столицы Понтийского царства Синопы можно добраться за два или три дня пути по морю. Поэтому подчинение этого города было для Митридата задачей стратегической важности, поскольку именно Фасис мог стать опорным пунктом понтийцев при завоевании Колхиды.

Основные сведения о населявших регион народах и племенах нам дает опять-таки Страбон. Отрывок из его «Географии» достаточно велик, но он стоит того, чтобы привести его полностью: «К числу народностей, которые сходятся в Диоскуриаду, принадлежат и фтирофаги[23], получившие это имя от своей нечистоплотности и грязи. Поблизости живут и соаны, которые ничуть не уступают им в смысле неопрятности, но превосходят могуществом; и, быть может, они почти что самые воинственные и сильные из всех. Во всяком случае они господствуют над всеми народностями вокруг них, занимая вершины Кавказа, возвышающиеся над Диоскуриадой. У них есть царь и совет из 300 человек, как говорят, они могут выставить войско до 200 000 человек. Действительно, вся народная масса представляет боеспособную, хотя и неорганизованную силу.

Некоторые называют их также иберийцами – одинаково с западными – от золотых россыпей, находящихся в обеих странах. Соаны применяют для наконечников стрел яд удивительного действия, который своим запахом приносит мучения даже не раненным отравленными стрелами. Прочие народности, живущие около Кавказа, занимают скудные и незначительные пространства земли; напротив, албанские и иберийские племена, которые как раз занимают бо́льшую часть вышеупомянутого перешейка, можно, пожалуй, также назвать кавказскими племенами. Они владеют плодородной землей и могут развить хорошее хозяйство».

* * *

К сожалению, информации о том, как Митридат подчинил своей власти Колхиду и народы, проживающие на восточном побережье Понта Эвксинского, очень мало. Гораздо меньше, чем о войнах базилевса против скифов и повстанцев Савмака. По большому счету, нам и о борьбе Евпатора за Таврику известно очень немного, но даже по сравнению с этим состояние письменных источников, повествующих о походах на Кавказ, удручает. А те, которые есть, противоречат друг другу. Поэтому будем разбираться.

Относительно Колхиды Аппиан замечает, что Митридат «приобрел много пограничных земель: и колхов – племя, помешанное на войне». Но как приобрел, мирным путем или силой оружия, историк не говорит.

Вот что рассказывает по интересующей проблеме Страбон. Делая обзор земель, входящих в состав державы Митридата, ученый сообщает следующее: «Кроме того, он приобрел побережье на западе до Гераклеи, родины Гераклида Платоника, а также и в противоположном направлении – побережье до Колхиды и Малой Армении; эти страны он присоединил к Понту». Как видим, в данном отрывке речь идёт о том, что базилевс раздвинул пределы своих земель до границ Колхиды, а затем присоединил её к своей державе. И не более того. В дальнейшем, развивая тему, Страбон приводит аналогичную информацию: «Скрепив свое могущество, Митридат Евпатор стал владыкой Колхиды». Здесь всё указано четко. Но каким образом царь это сделал, по-прежнему остается загадкой. Как и Аппиан, Страбон не стал вдаваться в подробности.

Затем начинаются разногласия. Историк Мемнон в своей работе «О Гераклее» так пишет о Митридате: «Путем войны он подчинил себе царей вокруг Фасиса вплоть до областей за Кавказом и таким образом возвеличил свою власть и чрезвычайно возгордился». Коротко и ясно – подчинил восточное побережье Понта Эвксинского военной силой.

Но сведениям Мемнона полностью противоречит сообщение Юстина. Римский историк рассказывает о том, что на военном совете в канун первой войны с Римом Евпатор заявил своим полководцам следующее. Оказывается, Митридат «единственный из всех царей владеет не только отцовским царством, но и чужеземными, приобретенными благодаря его широкой щедрости путем наследования, а именно – колхами, Пафлагонией, Боспором».

Получается странная вещь – один источник утверждает, что Колхида была завоевана, другой говорит о том, что она перешла под власть царя Понта по праву наследования. Как это совместить?

Мы знаем, как Митридат мастерски манипулировал такими вещами, как право наследования. Недаром Юстин упомянул Боспор и Пафлагонию. Добавив сюда Малую Армению, где Антипатр завещал Митридату свои земли, мы получим четкую картину того, как базилевс увеличивал своё царство. Ничего не мешало Евпатору что-то подобное провернуть и в Колхиде. Вспомним, что базилевс считал себя потомком Ахеменидов, а Колхида когда-то входила в состав их державы. Пусть и небольшая, но зацепка была. С другой стороны, упоминание о «широкой щедрости» невольно наводит на мысль, что без подкупа здесь не обошлось. Поэтому отвергать сообщение Юстина у нас оснований нет.

Другое дело, что Колхида не была единым централизованным государством, о чём есть свидетельство Страбона. Рассказывая об этой земле, географ вспоминает легендарного Фрикса, выходца из Балканской Греции, женатого на дочери царя Колхиды Эета. Говоря о его наследниках, ученый делает интересное наблюдение: «Последующие цари-преемники владели страной, разделенной на «скептухии[24]». И если на Боспоре передача власти спровоцировала вооруженный мятеж, то и в Колхиде не все местные племенные князьки могли признать право Митридата на власть над ними. Вот этих однозначно пришлось бы приводить к покорности силой. Поэтому можно согласиться с тем, что сведения Юстина и Мемнона не противоречат, а дополняют друг друга.

Итоги деятельности базилевса Понта в Колхиде подводит Страбон: «Когда власть Митридата Евпатора значительно усилилась, страна подчинилась его господству. Царь постоянно посылал туда кого-нибудь из “друзей” в качестве “наместника” или “правителя”. В числе этих “наместников” был Моаферн – дядя моей матери с отцовской стороны. Из этой страны царь получал больше всего помощи для оснащения своего флота».

На вопрос о том, когда же произошло присоединение Колхиды к Понтийскому царству, можно предположить, что это случилось в 105—90-х гг. до н. э. Данная версия подтверждается находками понтийских монет, отчеканенных в эти годы.

Таким образом, в результате походов полководцев Митридата была создана мощнейшая Черноморская держава, а сам Понт Эвксинский стал практически её внутренним озером. Лишь Вифиния и греческие города побережья Геллеспонта не подчинялись Евпатору, да и Гераклея Понтийская также сохранила относительную независимость. Но у Митридата были уже свои виды на эти земли, только до поры до времени он о них помалкивал.

На берегах Тибра сенаторы, разбуженные громом побед понтийского оружия, очнулись от безмятежной дрёмы и с тревогой посмотрели на восток – кто это там потревожил их спокойствие? И то, что они увидели, повергло их в состояние шока, ибо в Азии теперь появилась новая грозная сила, с которой властителям Ойкумены волей-неволей приходилось считаться. Проглядели! Прозевали!

«Отцы отечества» были неприятно удивлены тем, что буквально под боком у них возникло сильное государство, во главе которого стоял талантливый и энергичный правитель. Ведь вся римская политика сводилась к тому, чтобы не допустить вблизи своих границ образования стабильных и прочных государственных образований. А Митридат это сделал. Мемнон прямо пишет о том, что «благодаря этому римляне стали особенно подозрительно относиться к его замыслам и постановили, чтобы он возвратил царям скифов отцовские владения».

Сенаторы были хитры, но в этот раз не на того напали. Согласно сообщению Мемнона, базилевс Понта скромно внимал поучениям из Рима, а затем взял да и заключил со скифами союз официально. Вот и всё, формально не придерешься, и «отцам отечества» пришлось проглотить эту подслащенную пилюлю.

Что же касается Митридата, то больше всего его самолюбию льстила слава победителя скифов: «Благодаря невероятно счастливой судьбе он покорил скифов, до него никем не побежденных». О том же сообщает и «Декрет», где сказано, что «Митридат Евпатор первый поставил над ними трофей». Юстин тоже пишет о том, что Митридат «единственный из всех смертных покорил весь Понт и Скифию, куда никто до него не мог проникнуть и остаться невредимым». Однако истинным победителем непобедимых скифов был не царь Понта, а его полководец Диофант, сын Асклепиодота. В том же «Декрете» четко сказано, что именно стратег «обратил в бегство скифов, считавшихся непобедимыми», и именно благодаря этой победе прославился Митридат.

Но как бы там ни было, авторитет Евпатора как в Малой Азии, так и в Северном Причерноморье взлетел на небывалую высоту. Базилевс Понта, отныне именующий себя не иначе как Царь царей, решил продолжить деятельность по расширению пределов своего царства.


Владыка Востока (106—90 гг. до н. э.)


Игры с огнем

Появление в Малой Азии могущественного государства, созданного Митридатом, вызвало настоящий переполох среди соседей – монархов. По большому счёту, они знали, что Евпатор ведет войны в Таврике и Закавказье, но никак не ожидали, что всё закончится так быстро. И когда понтийские стратеги победоносно закончили боевые действия в регионе Понта Эвксинского, правители лежащих рядом с Понтом земель задались вполне закономерным вопросом – кто следующий? Понимали, что теперь Митридат располагает колоссальными ресурсами и поэтому может себе позволить гораздо более активную внешнюю политику в Малой Азии. И в какую сторону теперь промаршируют понтийские фаланги, известно одним богам. Из державы региональной Понт неожиданно превратился в мировую державу.

У Митридата было два пути, по которым он мог повести свою страну. Первый заключался в том, что царю было необходимо на некоторое время отложить оружие и заняться укреплением внутренних связей между различными землями и областями своего огромного государства. Слишком уж они были разные. Работа здесь предстояла долгая и кропотливая, но и результаты могли превзойти ожидания. Ведь сам факт создания единой державы в Черноморском регионе был огромным шагом вперед.

«Объединение причерноморских городов и земель под властью Митридата Евпатора явилось завершающим этапом подготовлявшегося издавна процесса создания единого государственного образования в этом районе. Оно завершило собой многовековой период обособленного существования отдельных эллинских полисов. Процветание городов под властью Митридата в первые годы его правления выглядело настолько резким контрастом по сравнению с положением греческих городов, подвластных Риму, что в период успехов Митридата все греческие города римской провинции Азия встали на его сторону

Превращение Понта Эвксинского во внутреннее море Понтийского царства представляло купцам причерноморских городов удобный и безопасный в военном отношении путь для торговых операций. Сосредоточение основных торговых интересов этих городов в бассейне Черного моря привело к тому, что внутренний рынок государства поглощал абсолютное большинство торговой продукции, производимой городами и сельскими местностями. Прочность этих внутриэкономических связей стала основным источником силы и могущества Понтийского царства. Создание объединения причерноморских городов и областей предоставило в распоряжение Митридата Евпатора мощную военно-экономическую базу. Костяком этой базы являлись античные города черноморского побережья, служившие основным источником денежных доходов понтийского царя, плацдармами для его военных наступлений и связующими пунктами всей разноплеменной империи Митридата в целом. Действуя в их интересах, Митридат имел крепкую опору. Но как только он оказался неспособным сохранить единство своих черноморских владений, города побережья один за другим покинули его, чем обрекли на полное поражение и личную гибель» (Е. А. Молев).

Второй путь развития страны предполагал активную внешнюю политику Понта в регионе Малой Азии и дальнейшее территориальное увеличение державы Митридата. Подчинение соседних государств. Но он был чреват негативными последствиями, поскольку рано или поздно привел бы к вооруженному конфликту с Римской республикой. И чем такое противостояние закончится, предсказать никто не мог.

На первый взгляд, кажется, что если бы Митридат занялся внутренними проблемами своего государства, то это выглядело бы предпочтительнее того пути, по которому пошел Евпатор. Но это только на первый взгляд. Дело в том, что Рим никогда бы не дал спокойно развиваться и усиливаться Черноморской державе и приложил бы максимум усилий для того, чтобы сорвать этот процесс. И по возможности уничтожить конкурента в регионе.

Для начала сенаторы сколотили бы против Митридата коалицию из малоазийских царей и династов, и спровоцировали их на агрессию против Понта. Но если Евпатор с этой напастью справится, тогда в войну должна будет вступить республика. Под предлогом защиты союзников. И как следствие, вооруженное противостояние Понта с сыновьями волчицы. Получается, что каким бы путем Митридат не повел свою страну, итог был только один – война с Римом. И вопрос для понтийского царя встал по-другому – либо ждать, когда на него нападут, либо самому перейти к активным действиям. Тщательно всё взвесив, царь решил, что пришло время продемонстрировать соседним правителям силу понтийского оружия. Вернуть те территории, которые были утрачены за годы правления его матери.

* * *

Новый поход Евпатор организовал в Пафлагонию, поскольку после смерти Митридата V Эвергета она вышла из-под понтийского контроля. Тогда римляне надавили на царицу Лаодику, и, несмотря на то что наследником считался Митридат, Лаодика согласилась на все требования сенаторов. Именно это и имел в виду Евпатор, когда говорил о том, что «римляне приказали ему, Митридату, уступить Пафлагонию, разве это не было своего рода войной? Ведь его отец получил Пафлагонию не насилием, не оружием, но в результате усыновления, по завещанию, как наследство, после того как вымер род местных царей».

Пафлагония – это древняя страна в Малой Азии, на побережье Чёрного моря, расположенная между Вифинией, Галатией и Понтом. Пафлагония славилась своими всадниками и со стратегической точки зрения была важнейшей областью региона. Поэтому Митридат и решил начать именно с неё. Проблема заключалась в том, что теперь сенаторы очень внимательно стали следить за тем, что происходит на Востоке, и царю надо было действовать очень тонко. Поразмыслив, Митридат решил отказаться от открытой аннексии Пафлагонии, чтобы соблюсти хотя бы видимость приличий. Также он посчитал целесообразным найти себе в этом деле союзника, чтобы было в случае чего с кем разделить ответственность и выступить единым фронтом против Рима. Таким образом, на сцене появился царь Вифинии Никомед III.

Никомед, как и Митридат, имел свои виды на Пафлагонию. В одиночку он бы никогда не рискнул поживиться за счет соседей, опасаясь вызвать неудовольствие в Риме. Но в союзе с Евпатором Никомед не побоялся проигнорировать мнение сенаторов. Договорившись, два царя начали тихо и неторопливо прибирать к рукам сопредельные их землям территории Пафлагонии. При этом аккуратно подготавливали почву для того, чтобы со временем ввести в города и крепости свои гарнизоны. Посчитав, что нужный момент наступил, в 104 г. до н. э. союзники приступили к решительным действиям. Понтийские и вифинские войска перешли границу и, не встречая организованного сопротивления, разошлись по стране. Таким образом, в период со 107 по 103 г. до н. э. Митридат VI и Никомед III полностью оккупировали земли Пафлагонии. При дележе добычи Митридату достались прибрежные районы вплоть до Гераклеи Понтийской, а Никомеду – внутренние земли.

Это был очередной успех Митридата. Казалось, что всё, за что бы он ни брался, обречено на успех. Однако римские сенаторы, до которых наконец-то дошло, что же происходит в Малой Азии, решили принять ответные меры. К Никомеду III и Митридату VI были отправлены посольства «с приказанием вернуть народу пафлагонскому его прежнее положение» (Юстин). Как видим, «отцы отечества» спохватились и попытались исправить ситуацию. Но какое же жестокое разочарование их постигло! «Так как Митридат уже считал себя равным по величию с народом римским, то он дал гордый ответ: ему досталось на долю царство, на которое имел наследственные права его отец; он удивляется, почему оспаривают у него то, чего у отца его не оспаривали. Не испугавшись угроз, он захватывает еще и Галатию» (Юстин). Это был плевок в самодовольные лица сенаторов, но что самое поразительное, они утёрлись и промолчали!

Во-первых, потому, что почувствовали, что с той страшной силой, которая появилась на востоке, теперь просто так не справишься. Война с Митридатом потребует длительной и серьезной подготовки. Во-вторых, положение дел в самой Италии и некоторых провинциях внушало квиритам серьезные опасения. Дело в том, что именно в это время началась новая война с рабами на Сицилии (104—99 гг. до н. э.) и успехи восставших не на шутку переполошили сенаторов. Но не это было самое страшное.

В 102 г. до н. э. германское племя кимвров нанесло поражение римской армии, перевалило через Альпы и прорвалось в Северную Италию. Консул Катулл отступил с войсками за реку По и старался не пропустить варваров на южный берег. Над Римом нависла смертельная опасность. Легионы требовались в других местах, и «отцам отечества» стало не до Митридата.

Но был ещё один немаловажный момент, о котором упоминает Диодор Сицилийский. Этот факт интересен тем, что очень хорошо характеризует нравы, царившие в Вечном городе. Согласно сообщению Диодора, в Риме объявилось посольство Митридата с крупной суммой денег и твердым намерением подкупить сенаторов. И ведь подкупили! Поэтому, когда народный трибун Сатурнин стал обвинять послов в том, что такими действиями они оскорбляют сенат, последовала моментальная ответная реакция. Заручившись поддержкой тех сенаторов, которые приняли взятку, послы обвинили трибуна в том, что он оскорбил понтийскую делегацию.

Оскорбление посольства – вещь очень серьёзная, а римляне, как никакой другой народ, очень трепетно к этому относились. Достаточно вспомнить, что именно убийство их посла было причиной войн с Иллирией, а оскорбление посольства квиритов стало официальным поводом для разрушения Коринфа. Сатурнину за такое самоуправство по отечественным законам грозила смертная казнь, и трибун еле-еле сумел избежать наказания. Как видим, люди Митридата действовали нагло и напористо, благодаря чему достигли определённых успехов. Слова нумидийского царя Югурты, сказанные про Рим, были пророческими: «Продажный город, обреченный на скорую гибель, – если только найдет себе покупателя!» (Саллюстий Крисп).

Однако всех насмешил Никомед III, который в своем цинизме превзошел даже Митридата. Евпатор мог предъявить на Пафлагонию хоть какие-то права, ссылаясь на договоренности отца с республикой, а Никомеду вообще сказать было нечего. Когда к царю Вифинии пришли посланцы сената с требованием вывести войска из Пафлагонии, тот нимало не смутился, а заявил, что вернет свою часть страны законному царю. Послы удивились, какому это такому царю собирается Никомед вернуть захваченные земли, однако подвоха не заподозрили. А хитрец просто взял и поменял имя одному из своих сыновей на имя Пилемен. Суть обмана была в том, что имя Пилемен носили пафлагонские цари, и на основании этого Никомед стал на полном серьёзе утверждать, что он вернул царство законному наследнику. От Никомеда римляне не добились ничего: «Так послы вернулись в Рим, став жертвой издевательства» (Юстин). В отличие от своего вифинского коллеги, Митридат соблюдал некоторую осторожность и, балансируя на грани, не переходил красную черту, которая отделяла его от войны с римлянами.

На том история с Пафлагонией и закончилась.

Если подводить итоги, то ситуация сложилась неоднозначная. С одной стороны, римляне проглотили все обиды и насмешки от вифинского и понтийского царей, временно смирившись с таким положением дел. Но с другой стороны, они сумели реально оценить весь размер опасности, исходящей от Митридата. Сенаторы прекрасно понимали, кто является истинным инициатором захвата Пафлагонии и кто подбил Никомеда на конфликт с Римом. Квириты резко усилили свои действия по сопротивлению растущему влиянию Митридата в Малой Азии. С этим противодействием царь Понта и столкнулся, когда решил вмешаться в дела Каппадокийского царства.


Дела каппадокийские

Когда начинаешь внимательно изучать борьбу Митридата за Каппадокию, то невольно создаётся впечатление, что царь влез в некое болото, увяз в нём и уже не смог оттуда выбраться. Потому что топь затягивала Евпатора всё глубже и глубже. Несмотря на все усилия, эта трясина засосала Митридата, и в итоге он оказался втянут в роковую для него войну с Римом. Действительно, именно дела в Каппадокии стали одной из главных причин, спровоцировавших военный конфликт между республикой и Понтом. Поэтому попробуем разобраться, что же действительно там произошло и зачем эта самая Каппадокия была нужна Митридату.

* * *

После победоносных походов в Северное Причерноморье и установления свой власти в регионе Митридат начинает операции в Колхиде и присоединяет Пафлагонию. Затем Евпатор обратил свой взор на юг, в сторону соседнего Каппадокийского царства. Для подчинения этого государства у Митридата, по его мнению, были две очень веские причины.

Во-первых, в случае включения Каппадокии в сферу понтийского влияния, вся восточная часть Малой Азии оказывалась под его непосредственным контролем. Со всеми вытекающими из этого последствиями. В этом случае Митридат не только значительно расширял территорию своей державы, но и получал доступ ко всем ресурсам Каппадокии. В том числе он мог бы располагать и знаменитой каппадокийской кавалерией. Во-вторых, накануне грядущего столкновения с Римом (а в том, что оно рано или поздно произойдёт, Митридат не сомневался) ему просто необходим был надёжный тыл.

Ещё Митридат V Эвергет, дядя каппадокийского царя Ариарата VI по материнской линии, желая подчинить племянника своей воле и установить, таким образом, понтийское влияние в Каппадокии, женил последнего на своей дочери Лаодике. От неё у Ариарата было трое детей – дочь и два сына, которых тоже звали Ариаратами. Однако, несмотря на то что правитель Каппадокии и его семья приходились понтийскому царю родственниками, тот сильно сомневался в их лояльности. Евпатор понимал одну простую истину – Рим в любой момент может надавить на Ариарата VI и тот сделает так, как будет угодно отцам-сенаторам. Исходя их этого, царь Понта начал действовать.

Митридат не стал мудрить, а с помощью знатного каппадокийца Гордия взял и организовал убийство Ариарата VI. Поскольку наследники царя были ещё малолетними, то власть перешла в руки вдовы покойного, к сестре Митридата Лаодике. На какое-то время сложившаяся ситуация устраивала понтийского царя, но потом она в корне изменилась, и не в лучшую для Евпатора сторону. Виновником этого оказался не кто иной, как союзник Митридата – царь Вифинии Никомед III. После того как он поживился за счёт Пафлагонии, а римский сенат это стерпел, Никомед почувствовал вкус к новым захватам. И вполне закономерно положил глаз на Каппадокию. Пока его понтийский коллега глубокомысленно размышлял над тем, как бы ему незаметно прибрать эту же территорию к рукам и не вызывать при этом излишних подозрений на берегах Тибра, Никомед решил полагаться только на грубую силу.

Пользуясь тем, что во главе соседнего государства стоит женщина, он в 101 г. до н. э. ввёл свою армию в Каппадокию. Понимал ли Никомед, что тем самым он вторгается в сферу интересов Митридата и в этом случае вооружённый конфликт с Понтом неизбежен? Прекрасно понимал и специально для этого придумал хитрый, как ему казалось, план. Едва вифинские войска заняли приграничные области Каппадокии, как Никомед отправил посольство к царице Лаодике с предложением руки и сердца. А заодно пообещал ей и стране защиту от врагов. Царицу такое предложение вполне устроило, и заключив соглашение с Никомедом III, она вышла за него замуж. Соответственно, в каппадокийские города вошли вифинские гарнизоны. Казалось, всё для Никомеда сложилось очень удачно, но он совершенно недооценил своего соседа. Едва вифинцы вторглись в Каппадокию, как понтийская армия была поднята по тревоге. И пока Никомед занимался свадебными приготовлениями да подсчитывал выгоды от сделки, фаланги Митридата уже маршировали на юг.

Появление армии Понта было для Никомеда как гром среди ясного неба. Он растерялся, запаниковал и не знал что предпринять. Между тем понтийские стратеги начали быстро очищать территорию Каппадокии от вифинцев, вышибая из городов один за другим гарнизоны Никомеда. Митридат на всю Азию громогласно объявил, что идёт восстанавливать в законных правах на трон своего племянника Ариарата, и благодаря этому заявлению получил поддержку от каппадокийцев. Очистив страну от войск Никомеда, он провозгласил своего молодого родственника царём этой страны под именем Ариарата VII, а сам удалился в Понт.

Казалось, что всё успокоилось, но это был только первый этап затеянной Евпатором многоходовой комбинации по захвату соседней страны. Что же касается Никомеда, то он оказался выставлен на всеобщее посмешище. Потому что в результате довольно затратной военной кампании царь Вифинии не приобрёл ровным счётом ничего, кроме вдовы покойного каппадокийского царя.

* * *

Через пару месяцев, когда всё улеглось и страсти успокоились, Митридат решил, что пришло время продолжить свою интригу относительно Каппадокии. Евпатору был нужен повод для вмешательства, и царь его придумал, а точнее говоря, высосал из пальца. Он заявил, чтобы Гордий, убийца отца молодого каппадокийского царя, получил право вернуться на родину. Невзирая на весь цинизм и, мягко говоря, нелепость подобного требования, царь Понта в любом случае оказывался в выигрыше: откажет ему Ариарат – и он тут же поведёт свои войска восстанавливать справедливость. А не откажет, так со временем Гордий уберёт и его племянника.

Но Ариарат отказал и решил защищаться от поползновений дядюшки. Мало того, он собрал огромную армию, в которую помимо каппадокийских войск вошли отряды правителей Софены, Коммагены, а также подкрепления, которые прислал Никомед. Митридат не остался в долгу и, по сообщению Юстина, «повел в бой восемьдесят тысяч пехотинцев, десять тысяч всадников, шестьсот боевых колесниц, снабженных серпами». В битве один на один Евпатор легко бы разгромил каппадокийские войска, но благодаря поддержке соседних правителей Ариарат VII располагал внушительными силами. Да и потери даже в случае победы могли быть достаточно велики, а Митридат не мог позволить себе такой роскоши, как терять проверенных в боях воинов. Поэтому поразмыслив, он решил пойти по пути наименьшего сопротивления и устранить главного врага физически. Однако проблема заключалась в том, что сделать это было практически невозможно. Племянник очень хорошо знал коварство и повадки своего царственного родственника и поэтому постоянно был окружён телохранителями.

Но Митридат нашёл простое решение этой сложной задачи. Дело в том, что Евпатор с детства знал одну вечную истину – если хочешь что-то сделать хорошо, сделай это сам.

* * *

Обширная равнина была до краев заполнена готовыми к бою войсками, на одной её стороне стояла армия Понта, на другой – полчища Ариарата. Блестели на солнце шлемы и панцири гоплитов Митридата, ярко сияли начищенные до блеска медные щиты царских гвардейцев, грозно покачивались сариссы в руках понтийских фалангитов. В глазах рябило от пестроты одежд и вооружения горцев, призванных под знамёна Евпатора. Тысячи закованных в тяжёлые панцири армянских всадников с нетерпением ожидали сигнала, чтобы ринуться в атаку, сметая всё на своём пути. Хищно сверкали отточенные как бритвы серпы и косы на боевых колесницах. Порывы ветра развевали царские штандарты с восьмиконечной звездой и полумесяцем, которые были овеяны славой недавних побед над скифами, сарматами и другими народами.

В центре этой громады, сверкая золотом доспехов и царской тиары, стоял на колеснице непобедимый Митридат, чьи владения простирались от Синопы до Колхиды и далёкой Таврики. Царь ждал, когда вернутся его посланцы, которые должны были договориться о свидании между своим повелителем и царём Ариаратом, чтобы дядя и племянник при личной встрече уладили все разногласия. Но вот глашатаи вернулись и сообщили, что царь Каппадокии встретится со своим державным родственником. Митридат должен явиться на встречу без оружия, но помимо этого его должны будут ещё и обыскать, поскольку молодой правитель любимому дяде не доверяет. Понтийский владыка только кивнул в ответ, иного он и не ожидал, а затем отстегнул меч и передал телохранителю. Расстегнув застёжки, Митридат снял позолоченный панцирь, пересел с колесницы на боевого коня и не спеша поехал сквозь расступавшиеся ряды своего войска навстречу группе всадников, которые медленно двигались со стороны каппадокийцев.

Отъехав от понтийских шеренг, Евпатор спрыгнул на землю и стал ждать человека, который, отделившись от людей, окружающих Ариарата, стремительно к нему приближался. Не доезжая до царя, человек спешился, а затем, приблизившись, низко и почтительно поклонился. Митридат благосклонно кивнул, и посланец принялся его обыскивать. О том, что произошло дальше, нам сообщает Юстин. «Когда этот человек стал особенно тщательно ощупывать у Митридата нижнюю часть живота, Митридат сказал, что боится, как бы обыскивающий не нашел там кинжала совсем другого рода, чем тот, какой он ищет». Вогнав в смущение и краску доверенного человека Ариарата, Митридат дружески помахал рукой племяннику, и тот, отбросив осторожность, быстро пошёл навстречу своему родственнику. Евпатор улыбнулся во весь рот и широко раскинул могучие руки, словно собирался обнять дорогого ему человека. Но когда они поравнялись, гигант одной рукой обхватил молодого царя и крепко сжал, а другой выхватил кинжал, спрятанный в складках одежды, и вонзил в шею Ариарата. Кровь ударила фонтаном, обрызгав лицо и руки Митридата, а царь Каппадокии обмяк и тяжело повис у него на руке.

Евпатор резким движением отшвырнул на землю бездыханное тело племянника, высоко поднял руки и издал победный клич. Понтийская армия ответила ему восторженным рёвом, который вырвался из десятков тысяч глоток. А затем двинулась в наступление. Шли в атаку, подняв щиты, гоплиты из понтийских городов, ощетинившись пиками, маршировала на врага фаланга, потрясая копьями и мечами, бежали по равнине отряды горцев, а рядом мчалась тяжёлая армянская конница. Вся эта лавина, обтекая Митридата, накатывалась на каппадокийцев, и те дрогнули, а затем, побросав оружие и снаряжение, стали обращаться в бегство. Владыка Понта по-прежнему стоял над мёртвым телом царя Ариарата VII, вокруг радостно гомонила толпа придворных, а душу Евпатора переполняло ликование – одним ударом кинжала он решил судьбу Каппадокии.

* * *

Но Митридат допустил ошибку, которая имела далеко идущие последствия и в итоге обернулась для него многочисленными неприятностями. Завоевав Каппадокию, Евпатор покинул страну и уехал обратно в Понт, предоставив устройство внутренних дел на только что приобретённых территориях своим наместникам. Почему он так поступил?

Поставив во главе захваченного царства своего восьмилетнего сына и дав ему в соответствии с местными традициями имя Ариарата, Митридат назначил при нём регентом Гордия, которому был столь многим обязан. Очевидно, он думал, что тот сумеет обуздать людей Митридата, наводивших порядок в Каппадокии. Но, судя по всему, у Гордия были другие приоритеты, и на свои функции при новом Ариарате он смотрел несколько иначе. Вместе с наместниками регент подверг несчастную страну самому беззастенчивому грабежу. Жестокость и произвол, царившие в Каппадокии, вызвали ответную реакцию у местного населения, и в результате восстания понтийские гарнизоны были изгнаны из страны. На трон был приглашён младший брат убитого Ариарата VII, который стал править под именем Ариарата VIII. Но Митридат снова повёл армию в Каппадокию, разбил на поле боя очередного племянника и изгнал его из страны. В результате молодой человек впал в нервное расстройство, заболел и вскоре умер, а на троне вновь оказался ставленник Понта.

Казалось, что вновь всё закончилось благополучно для Митридата, но тут в дело опять вмешался Никомед Вифинский, который как огня боялся усиления своего соседа. Но опасаясь военной мощи Понта, Никомед совершил глупость, о которой впоследствии пожалел – он решил впутать в это дело римский сенат. Царь Вифинии не придумал ничего умнее, как посадить на трон Каппадокии самозванца. Очевидно, он посчитал, что раз его предыдущая выходка с Пилеменом прошла без последствий, то и в этот раз всё сойдет с рук. Жена Никомеда Лаодика стала выдавать самозванца за своего третьего сына, и авантюрист отправился в Рим домогаться «царства отцов». Но на глупость Никомеда Митридат ответил своей наглостью. Он отправил в Вечный город Гордия, который стал там вещать, что человек, который в данный момент занимает трон Каппадокии, не кто иной, как сын Ариарата V, правившего в 163–130 гг. до н. э.

Того самого царя, который воевал против Аристоника Пергамского.

Такое открытое глумление переполнило чашу терпения сенаторов, и они вынуждены были вмешаться. В итоге у Митридата отобрали Каппадокию, где к власти пришёл римский ставленник Ариобарзан, не имевший к предыдущей династии ровным счётом никакого отношения. Казалось, что наступил час торжества Никомеда, да только оправдалась поговорка: не рой другому яму, сам в неё попадёшь. Вот вифинский царь и попал – чтобы Митридату не было обидно, сенат отнял у Никомеда Пафлагонию, которую тот захватил в союзе с тем же Митридатом. Вифинская внешняя политика потерпела полный крах. Что же касается Евпатора, то царь Понта затаился до поры до времени, решив пойти другим путём и загрести жар чужими руками.

И были эти руки ни чьи-нибудь, а армянского царя Тиграна II Великого, приходившегося зятем Митридату. Трудно сказать, каким образом Новому Дионису удалось склонить Тиграна к походу в Каппадокию и что он ему за это посулил. Мы только знаем, что во главе посольства к армянскому владыке стоял небезызвестный Гордий.

Юстин отмечает, что новый царь Каппадокии Ариобарзан, римский ставленник, был человеком очень вялым и нерешительным. Вся дальнейшая жизнь этого правителя служит тому подтверждением. С престола он изгонялся пять раз и возвращался на него лишь с помощью римлян. Впоследствии Ариобарзану всё надоело и в 63 г. до н. э. он отказался от трона в пользу сына. Поэтому, едва армянские войска Тиграна вступили в Каппадокию, Ариобарзан быстро собрал своё золотишко, упаковал имущество и укатил в Рим. Ибо только там он чувствовал себя в полной безопасности. В Каппадокии вновь взяли верх сторонники Митридата, у кормила власти снова встал Гордий, а в городах – армянские гарнизоны. Всё вернулось на круги своя.

Но Ариобарзан сидел в Риме и мозолил глаза сенаторам, как свидетельство их бессилия и невозможности найти управу на понтийского царя. В итоге его выставили из Вечного города и отправили на родину, а вместе с ним послали небольшое войско, которое возглавлял пропретор Луций Корнелий Сулла. Этот римлянин, чья слава была ещё впереди, должен был призвать к порядку Митридата, «который стал не в меру предприимчив и чуть ли не вдвое увеличил свое могущество и державу» (Юстин). Набрав дополнительные воинские контингенты в Азии, Сулла вторгся в Каппадокию, разбил армянские войска, изгнал Гордия, перебил массу сторонников Митридата и восстановил на троне Ариобарзана.

Это напоминало какой-то несуразный круговорот, где всё вращалось с калейдоскопической быстротой: не успел Митридат отпраздновать свой успех, а Ариобарзан снова, как ни в чём не бывало, сидит на троне. Римский сенат гнал Митридата в дверь, но понтийский царь упорно лез в окно, и квириты ничего не могли поделать со своим настырным соседом.

Практически одновременно с событиями, которые развернулись в Каппадокии, серьёзные изменения произошли и в Вифинии, где в 94 г. до н. э. скончался царь Никомед III. Благодаря проискам Митридата трон занял не Никомед IV, активный сторонник Рима, а младший сын старого царя, Сократ Хрест, который действовал в русле понтийской политики. Тогда, по примеру Ариобарзана, Никомед IV рванул в Рим, где встретил полное понимание и сочувствие, а также получил обещание, что будет восстановлен в своих царских правах. Для решения всех спорных дел в Малой Азии и исполнения постановления сената по поводу Вифинского царства из Рима были направлены уполномоченные – Маний Аквилий и Манлий Мальтин. Мало того, Митридату Евпатору было предложено поучаствовать в столь богоугодном деле, как возвращение законного монарха на свой престол и оказать посланцам сената помощь войсками.

Но если бы «отцы отечества» знали, к каким плачевным результатам приведёт это злосчастное посольство, то вполне возможно, что названные выше персонажи никогда бы не покинули берега Тибра. Ситуация и так была накалена до предела, но ещё больше её усугубило то, что сенаторы жестоко ошиблись с составом посольства. И для Рима и для Митридата, а главное, для него самого, было бы гораздо лучше, если б Маний Аквилий никогда не появился в Анатолии.

* * *

Но, к сожалению, он появился, и потому есть смысл познакомиться с этим персонажем поближе, ибо именно ему предстоит в дальнейших событиях сыграть роковую роль. Дело в том, что Аквилий был назначен в эту ответственнейшую миссию не просто так, не потому что кто-то в курии наугад ткнул пальцем и попал в него. Нет, выбор был осознанный, и на тот момент он представлялся сенаторам наилучшим. И всё потому, что именно отец этого деятеля был тем самым человеком, который потопил в крови восстание Аристоника, а затем занимался устроением дел в новой римской провинции Азия (бывшее Пергамское царство).

Сказать, что Аквилий-старший был жаден – значит не сказать ничего. Получив огромную взятку от Митридата V Эвергета, он уступил ему Великую Фригию, за что впоследствии был привлечён к суду. Но духом не пал и, дав взятку судьям, был оправдан. Недаром Митридат говорил впоследствии Аквилию-младшему, что «Фригия же в качестве дара за победу над Аристоником была дана вашим же полководцем и, кроме того, у того же полководца была куплена за крупную сумму» (Аппиан). О том, как Аквилий-старший вёл боевые действия в Малой Азии, даже римские историки пишут с возмущением, считая его поступки позором для римского оружия. Потому что по приказу Аквилия-старшего на территории Пергамского царства были отравлены колодцы и источники, чтобы таким образом нанести урон повстанцам. То, что при этом погибли тысячи ни в чем не повинных людей, римлянина не волновало. Как видим, сей муж представлял собой вместилище всех пороков родного города. Ну а что касается его сына, то здесь уместна будет поговорка про яблочко и яблоню.

Так же как и его родитель, Аквилий-младший отличился на поприще подавления народных движений, и если отец усмирил выступление Аристоника, то сын разгромил второе восстание рабов на Сицилии. Правда, в отличие от своего папаши, храбрости ему было не занимать. Что Аквилий-младший и доказал, вступив в единоборство с предводителем восставших рабов Афинионом, собственноручно сразив противника в честном поединке.

Но вернемся к решению сената относительно кандидатуры Аквилия-младшего в качестве римского уполномоченного на востоке. Назначая его для устройства дел в Малой Азии, «отцы отечества» прежде всего исходили из того, что он располагает в этом регионе обширными связями, которые достались ему по наследству от батюшки. Аквилий-младший имел массу доброжелателей как при вифинском, так и при каппадокийских дворах, и что немаловажно, был знаком с представителями понтийской знати.

Поэтому сын устроителя провинции Азия имел все возможности хотя бы на время потушить пожар разгоравшейся войны, и в сенате это прекрасно понимали. Но он этого делать не стал, а наоборот, стал раздувать пламя ещё сильнее. Ошибка сенаторов была в том, что они не учли один очень существенный момент. Дело в том, что Маний Аквилий страдал тем же самым пороком, что и его отец – патологической жадностью.

О том, что Аквилий-младший – вор и вымогатель, в Риме было хорошо известно. Об этом Тит Ливий, ссылаясь на Цицерона, написал в периохах книг к «Истории Рима»: «Маний Аквилий привлечен к суду за вымогательство; так как сам за себя не хотел просить судей, то Марк Антоний, говоря в его защиту, разорвал на груди его тунику, чтобы все видели почетные рубцы на груди; после этого он был оправдан без колебаний». Очень интересный подход к делу был у квиритов.

И потому нет ничего удивительного в том, что на востоке Аквилий решил по примеру отца поживиться за чужой счёт. И в первую очередь за счёт Никомеда IV. Если же быть совсем точным, то за счёт вифинского народа, на которого и так тяжким бременем легли царские долги. Ведь вести войну с Митридатом Никомед один на один был не в состоянии, а помощь со стороны надо было хорошо оплачивать. Аппиан прямо указывает, что «Никомед… дал согласие заплатить большие суммы послам и военачальникам за помощь». Ну а поскольку царь Вифинии такими суммами в данный момент не располагал, то и вынужден был обратиться к тем, от кого в любое другое время бежал бы как от чумы – к римским ростовщикам.

Поскольку Митридат продемонстрировал явное нежелание к сотрудничеству с посланцами сената в деле восстановления на престоле Никомеда IV, то им пришлось самим собирать войска. Прямо в Малой Азии. В итоге Сократа прогнали, и справедливость восстановили. Митридат, поняв, что его претендент на трон Вифинии есть уже отработанный материал и толку от него никакого больше не будет, решил показать сенату свою лояльность. По приказу Евпатора Сократ Хрест был убит, и теперь Никомед мог чувствовать себя спокойно на троне предков. Только был он теперь в долгах как в шелках и самостоятельно практически уже ничего не решал – всё было под контролем римских ростовщиков и уполномоченных.

Вот тут-то Маний Аквилий и взял Никомеда за горло, подбивая его напасть на владения Митридата. Совершить поход на земли недружественного государства и поправить свои дела за чужой счёт. Аквилий убедительно говорил о том, что для вифинского царя появилась хорошая возможность расплатиться с долгами и значительно улучшить своё материальное положение. А заодно ткнуть носом зарвавшегося соседа. И всё это при доброжелательном отношении к Никомеду римских уполномоченных.

Однако подобные беседы велись не только с Никомедом IV. Римляне упорно наставляли на путь истинный и Ариобарзана, подбивая царя Каппадокии вступить в вооружённый конфликт с Митридатом. Аппиан четко отмечает, что именно сенатские уполномоченные, при поддержке тех римских чиновников, которые управляли провинцией Азия, провоцировали царей Вифинии и Каппадокии к нападению на Понт. «Тотчас они (уполномоченные) стали подстрекать обоих, так как они были соседями Митридата, делать набеги на землю Митридата и вызывать его на войну, обещая, что в случае войны римляне окажут им помощь. Однако они оба боялись начинать войну с таким могущественным соседом, опасаясь силы Митридата».

И правильно опасались, ибо не мямле Ариобарзану было воевать с понтийским царём, и не Никомеду, который о тактике и стратегии имел довольно смутное представление. Аквилий это прекрасно знал, но преследовал свой интерес. Потому что как только Митридат окажет агрессорам сопротивление, то его самого можно будет обвинить в чём угодно и на этом законном основании повести против него в бой римские легионы. А для квиритов это означало только одно – грабёж, добыча и слава, словом, весь набор того, что особенно ценилось в республике.

Но перед этим уполномоченным надо было постараться выжать как можно больше денег со всех участников конфликта. Самое забавное, что это было видно абсолютно всем – и Митридату, и Никомеду с Ариобарзаном, и широким слоям населения Малой Азии. Недаром, когда Евпатор во время встречи с Суллой в Дардане довольно нелицеприятно отозвался о римских уполномоченных и итогах их деятельности, то римский полководец с ним сразу согласился. «И все это, – сказал он (Митридат), – они сделали из-за денег, беря их попеременно то у меня, то от них. То, в чем можно было бы упрекнуть большинство из вас, римляне, это – корыстолюбие. Война была вызвана вашими военачальниками, и все, что я совершил для самозащиты, мне пришлось делать скорее по необходимости, чем по своему желанию» (Аппиан). Другое дело, что к этой «самозащите» царь готовился давно и тщательно, но разговор об этом будет ниже.

Тем временем Маний Аквилий не без помощи ростовщиков всё-таки дожал Никомеда, и тот, хоть и не горел особым желанием, был вынужден вторгнуться в земли Понта. Но пограбив вражеские территории, Никомед не стал искушать судьбу и отступил обратно в Вифинию. Однако и Митридат в бой не вступил и от сражения уклонился. Судя по всему, он ещё не был окончательно готов к большой войне, и потому всячески оттягивал её начало, обвиняя Никомеда в агрессии. Этого римляне никак не ожидали, они были уверены, что Евпатор ринется защищать свои владения и сразу же атакует Никомеда. Но тот вместо этого слал к ним послов и жаловался на соседа. Квириты даже не могли вспомнить, когда это Митридат вёл себя подобным образом, обычно на удар владыка Понта отвечал ещё более сокрушительным ударом. Аквилий чуял подвох, но не мог понять, в чём он заключается.

Очень примечателен ответ, который римские уполномоченные дали послу Митридата Пелопиду в ответ на его жалобу на грабительский набег Никомеда. «Мы бы не хотели, чтобы и Митридат потерпел что-либо неприятное от Никомеда, но мы не потерпим, чтобы против Никомеда была начата война: мы считаем, что не в интересах римлян, чтобы Никомед потерпел ущерб» (Аппиан). Понимать это надо так – да, Никомед мерзавец, и мы это знаем, но это наш мерзавец, а потому не смейте его трогать. Здесь какие-либо комментарии излишни.

Однако главной проблемой для римских уполномоченных стало то, что войско, которое они собрали для войны с Евпатором, стояло без дела. Потому что начинать боевые действия без законного повода, а тем более без постановления сената они просто не имели права. Это могло дорого обойтись как самим посланцам, так и местным римским властям. Самым обидным было то, что римляне от Никомеда знали о грандиозных приготовлениях Митридата к войне, но предпринять что-либо против него пока не могли. Царский посол Пелопид просто молол языком, предъявляя им различные требования, которые уполномоченные не могли и не хотели выполнить, поскольку сами решили воевать. Наконец Аквилию и кампании надоела эта пустая трата времени, и они просто выставили за дверь понтийского посла, надавав ему туманных ответов и неясных обещаний. Но дело уже было сделано, и время для Евпатора было выиграно. Митридат к войне был готов и нанёс удар первым!

* * *

Ударил царь Понта не куда-нибудь, а опять по Каппадокии. Войско под командованием его сына царевича Аркафия, талантливого военачальника и отличного кавалерийского командира, вторглось в страну, и Ариобарзан, которому было не привыкать, снова ударился в бега. Как только посланцы сената и римские полководцы в Анатолии узнали об этом, то они сразу же отправили Пелопида назад к Митридату. А чтобы разговорчивый грек не мутил народ на обратном пути, его сопровождал конвой. Сами же уполномоченные стали спешно набирать дополнительные войска в Вифинии, Галатии и Пафлагонии, «не дождавшись решения сената или народного собрания относительно столь значительной войны» (Юстин). Получается, что Маний Аквилий с коллегами сознательно пошли на нарушение закона. Поэтому у них теперь был только один путь – к победе. О том, что с ними будет в случае неудачи, Аквилию-младшему не хотелось даже думать.

Однако пока противник их переигрывал. Митридат сделал ход первым и теперь с нетерпением ждал – а чем же ответят его римские оппоненты?


Гроза надвигается

Война неотвратимо надвигалась, и не было теперь в мире силы, которая могла бы её предотвратить. В том, что с сыновьями волчицы рано или поздно ему придётся сойтись на поле боя, Митридат не сомневался никогда. И если бы война не разразилась в данный момент, то она бы всё равно началась через пять, десять, даже двадцать лет. Столкновение было неизбежно, к этому вёл весь ход предшествующих событий. Римский натиск на Восток рано или поздно должен был наткнуться на ожесточённое сопротивление. И если относительно Митридата можно говорить о том, что столкновение с Римом было для него вынужденной необходимостью, то относительно республики этого сказать нельзя.

Само существование могучего и стабильного государства в Малой Азии было для сенаторов как кость в горле. Для «отцов отечества» в идеале было, чтобы провинция Азия граничила с мелкимии раздробленными государственными образованиями, которые постоянно раздираются внутренними противоречиями. И при этом находятся в состоянии военных конфликтов друг с другом. А сенат, поддерживая то одного, то другого соперника, никому не дает усилиться настолько, чтобы региональные монархи могли избавиться от римской зависимости. Теория управляемого хаоса в действии. Обо всем этом есть конкретные свидетельства античных авторов, которые невозможно опровергнуть. Аппиан прямо говорит о том, что римляне «с подозрением смотрели на страну, подвластную Митридату, становящуюся очень крупной, и желали таким образом разделить ее на несколько частей». Сделать с державой Евпатора то, что когда-то проделали с Македонией, разделив единое государство на четыре республики.

В письме Митридата к парфянскому царю Аршаку, которое приводит Гай Саллюстий Крисп, очень точно показана сама сущность римского государства и приоритеты правящей элиты республики. Царь Понта обращается к своему парфянскому коллеге со следующими словами: «Или ты не знаешь, что римляне, после того как Океан преградил им дальнейшее продвижение на запад, обратили оружие в нашу сторону и что с начала их существования все, что у них есть, ими похищено – дом, жены, земли, власть, что они, некогда сброд без родины, без родителей, были созданы на погибель всему миру? Ведь им ни человеческие, ни божеские законы не запрещают ни предавать, ни истреблять союзников, друзей, людей, живущих вдали и вблизи, ни считать враждебным все, ими не порабощенное, а более всего – царства… Они держат наготове оружие против всех. Больше всего ожесточены они против тех, победа над кем сулит им огромную военную добычу; дерзая, обманывая и переходя от одной войны к другой, они и стали великими».

Невозможно не согласиться со столь блистательной характеристикой своего врага, которую даёт Митридат. Из приведённого выше текста письма мы видим, что Евпатор прекрасно понимал, что другого выхода из сложившейся ситуации, кроме как вступить в войну с римлянами, у него не было. Квириты всегда понимали только один разговор – разговор с позиции силы, по-другому с ними просто невозможно было иметь дело. Это подтверждают слова римского полководца Гая Мария, который незадолго до начала войны сказал Митридату при личной встрече следующее: «Либо постарайся накопить больше сил, чем у римлян, либо молчи и делай, что тебе приказывают» (Плутарх). Евпатор не собирался делать то, что ему приказывают, и уже только поэтому конфликт был неизбежен. Раз сыновья волчицы уважают только сильных соседей, то Митридат заставит Рим уважать Понт!

* * *

Какие цели преследовал Митридат, вступая в эту войну? О самом уничтожении Республики, как во времена Ганнибала, речи быть не могло, зато остановить продвижение агрессора на восток было вполне реально. Евпатор просто надеялся прекратить бесцеремонное вмешательство сенаторов в восточные дела и отучить «отцов отечества» совать свой нос туда, куда не следует. Царь Понта хотел быть независимым в своей внешней и внутренней политике, но как раз этого сенат и не мог допустить.

В целом, сама ситуация к началу войны была для Евпатора достаточно благоприятной. Население Малой Азии изнемогало под римским гнётом, и их единственной надеждой был Митридат – отчаявшиеся люди ожидали прихода с востока Царя-Освободителя, Нового Диониса. Всё это было хорошо известно понтийскому царю, который справедливо полагал, что стоит его войскам вступить в римскую провинцию Азия, как власть квиритов в регионе сразу же рухнет. Учитывал Митридат и тот факт, что в это время в Италии бушевала Марсийская война между римлянами и их италийскими союзниками. Военный потенциал республики был очень сильно ослаблен этой междоусобицей, и Митридат спешил воспользоваться моментом.

Понимая, что в таком серьезном и опасном деле, как война с Римом, без союзников не обойтись, Митридат занялся их поиском. В результате он обратился к армянскому царю Тиграну Великому, женатому на дочери Евпатора Клеопатре. У родственников уже был опыт сотрудничества во время войны за Каппадокию, и в этот раз они тоже сумели быстро договориться. Тигран пообещал тестю поддержку на следующих условиях: «Союзники договорились между собой, что города и сельские местности достанутся Митридату, а пленники и все, что можно увезти с собой, – Тиграну» (Юстин). Но это дела дипломатические, посмотрим, как обстояли дела в армии Понта.

Уже говорилось о том, что по мере увеличения державы Митридата в рядах его армии появлялись представители тех племен и народов, которые совсем недавно попадали в зависимость от Понта. Об этом пишут античные авторы, в частности Юстин: «Митридат, понимая, какую серьезную войну он разжигает, разослал послов к кимврам, галлогрекам, сарматам и бастарнам с просьбой о помощи. Давно замыслив войну с Римом, Митридат еще раньше сумел привлечь на свою сторону все эти племена разными знаками милости. Он приказал также прибыть войску из Скифии…» В дальнейшем скифские всадники будут принимать участие в боевых действиях на Балканском полуострове, однако нельзя исключать и того, что в распоряжение Митридата прибыли и войска из Пантикапея.

Аппиан также перечисляет племена и народы, представители которых сражались под знаменами Евпатора. Среди них историк называет «колхов – племя, помешанное на войне, а из эллинов тех, которые живут на берегу Понта, и варваров, живущих севернее их. Друзьями, готовыми на все, что только он прикажет, являются для него скифы, тавры, бастрены, фракийцы, сарматы и все, кто живет по Танаису, Истру и вокруг Меотийского озера».

Разбирая ход боевых действий в Балканской Греции, Аппиан также обратит внимание на национальный состав армии Митридата: «То были фракийцы, жители Понта, скифы, каппадокийцы, вифинцы, галаты и фригийцы и жители других стран, которые недавно были завоеваны Митридатом». Яркое и запоминающееся описание понтийской армии накануне битвы при Херонее оставит Плутарх: «Сверкание оружия, богато украшенного золотом и серебром, яркие краски мидийских и скифских одеяний, сочетаясь с блеском меди и железа, – все это волновалось и двигалось, создавая огненную, устрашающую картину». Как видим, все источники сходятся в одном – войско Митридата было разнородным и многонациональным. Что создавало определенные проблемы.

Многочисленные воинские контингенты стягивались со всех концов его державы, и понтийские стратеги приложили немало сил, чтобы из этого разношёрстного воинства создать единый боевой механизм. Однако это было очень сложно сделать. В биографии Лукулла Плутарх пишет о том, какой была армия Митридата накануне первой войны с Римом: «Войско, изнутри прогнившее, хотя на первый взгляд блистательное и горделивое». Рассказывая о тех реформах, которые царь провел в войсках после поражения в войне, ученый грек отметил следующий момент: «Он ограничил свои силы и их вооружение тем, что было действительно нужно для дела. Он отказался от пестрых полчищ, от устрашающих разноязыких варварских воплей, не приказывал больше готовить изукрашенного золотом и драгоценными камнями оружия, которое прибавляло не мощи своему обладателю, а только жадности врагу». Как видим, характеристика не самая лестная.

Действительно, создать из многочисленных племенных ополчений, с различным вооружением и разными тактическими приемами, бесперебойно работавшую военную машину, практически невозможно. У Митридата был костяк армии, куда входили гвардия (халкаспиды), фаланга и тяжелая кавалерия. Это были прекрасно обученные и боеспособные войска, но численность их не была велика. Достаточно вспомнить, что армия Диофанта во время операций в Таврике насчитывала всего 6000 человек. Но если этих сил было достаточно для покорения Таврики и Закавказья, а также успешных действий в Малой Азии, то для противостояния с легионами требовались дополнительные воинские контингенты. Причем исправить ситуацию с помощью наемных воинов-профессионалов тоже возможным не представлялось. Отряды наемников были очень хорошо подготовлены, но немногочисленны. Да и стоили они очень дорого.

Общеизвестным является тот факт, что в войне с Ганнибалом Рим одержал победу лишь потому, что располагал колоссальными людскими ресурсами. С аналогичными трудностями столкнулся в своё время и царь Пирр. Разбив римлян в битве при Гераклее, он отправил в Рим своего человека с мирными инициативами. Когда же посол эпирского царя грек Киней вернулся из Вечного города к своему повелителю и докладывал о положении дел, то относительно римской армии сказал примечательную фразу, вошедшую в историю: «Киней боится, как бы не пришлось сражаться с неким подобием Лернейской гидры». Эллин говорил образно, сравнивая республику с Лернейской гидрой, у которой вместо одной отрубленной головы вырастают две новых. Так и римляне вместо одной уничтоженной армии всегда были в состоянии набрать новые войска и отправить на войну.

Теперь такая же проблема возникла и перед Митридатом, поскольку легионы просто задавили бы числом компактную армию Понта. С другой стороны, численный перевес римской армии дополнялся одинаковой и добротной выучкой легионеров. И если Митридат ещё мог значительно увеличить численность своих войск, то добиться единой и качественной выучки от представителей различных племен и народов, входивших в состав его армии, было просто нереально. Поэтому выход был только один – постараться с максимальной пользой использовать те тактические приемы, в которых были сильны воины из различных регионов державы. Скифов – как конных стрелков и разведчиков, сарматов – в рядах тяжёлой кавалерии, гоплитов из греческих городов – для прикрытия флангов фаланги. Горцы были прекрасными лучниками, пращниками и метателями дротиков, и их можно было с пользой для дела использовать в боях на пересечённой местности, а также во время ночных рейдов на вражеские позиции.

Поэтому у стратегов Митридата работы был непочатый край. Военачальники царя были профессиональными военными, не менее талантливыми, чем их римские коллеги. Среди них Аппиан особо выделяет двух братьев, Архелая и Неоптолема, причем последний, как мы помним, успешно воевал с варварами в Северном Причерноморье. Помимо братьев Аппиан упоминает сына Митридата, царевича Аркафия, который командовал армянской конницей. Также высшие посты в армии занимали командир тяжёлой пехоты Дорилай (племянник знаменитого Дорилая Тактика), начальник боевых колесниц Кратер и командующий гвардией халкаспидов («медных щитов») Таксил. Одним словом, было кому сбить спесь с римских вояк, было кому вести к победе армию Понта.

И конечно, не следует забывать про самого Митридата. Царь знал и любил военное дело, был неплохим стратегом и тактиком. Понимая, что его разнородное воинство далеко от идеала, особое внимание Евпатор уделял подготовке войск. Причем, как уже отмечалось, не гнушался лично участвовать в тренировочных боях, поскольку сам был великолепным бойцом. И это не пустые дифирамбы Митридату, данный факт четко зафиксирован в письменных источниках. Юстин так описывает подготовку понтийской армии к первой войне с Римом: «Митридат проводил время не за пиршественным столом, а в поле, не в развлечениях, а в военных упражнениях, не среди сотрапезников, а среди ратных товарищей; с ними состязался он в конной езде, в беге, в борьбе. И войско свое ежедневными упражнениями он приучил к такой же выдержке и терпению при перенесении военных трудов. Таким образом, сам непобедимый, он создал себе неодолимое войско» (Юстин). Евпатор и его стратеги прилагали невероятные усилия, чтобы создать армию, которая могла бы на равных противостоять римским легионам.

Данные о численности армии Митридата сообщает Аппиан. На мой взгляд, с ними можно согласиться, но при одном условии – если считать, что это были действительно все силы, которыми на тот момент располагал Митридат. Соответственно, сюда должны входить и войска, стоящие гарнизонами по всей огромной державе царя, а также контингенты, которые находились на Боспоре и в Закавказье. «У Митридата его собственного войска было 250 000 и 40 000 всадников; военных судов с крытой палубой 300 и с двумя рядами весел 100 и соответственно все остальное к ним оборудование; военачальниками у него были два брата – Неоптолем и Архелай, но над большей частью войска командовал сам царь. Вспомогательные войска привел к нему сын самого Митридата Аркафий из Малой Армении – 10 000 всадников и Дорилай… выстроенных в фаланги, а Кратер – 130 боевых колесниц».

Обратим внимание на царский флот, о котором Плутарх тоже был невысокого мнения. Вновь обращаясь к военным реформам Евпатора накануне третьей войны с Римом, писатель заявляет, что теперь корабли Митридата были «без раззолоченных шатров, без бань для наложниц и роскошных покоев для женщин». Соответственно, напрашивается вывод о том, что все эти излишества во время первой войны присутствовали. Но возникает закономерный вопрос – неужели все четыре сотни боевых понтийских кораблей были оборудованы такими удобствами и в экипажах числились наложницы? Нет, такого просто не могло быть.

Все это имело место только на тех кораблях, на которых плавал лично Митридат и высшие флотские чины. Остальным такая роскошь была не положена по статусу, поскольку их дело воевать, а не нежиться в объятиях невольниц. Евпатор первый бы не потерпел такого подхода к делу. Скорее всего, желая подчеркнуть дикую роскошь азиатского владыки, Плутарх дал волю воображению, и несколько десятков действительно роскошных судов превратились в огромный плавающий гарем из нескольких сотен кораблей.

К тому же Аппиан приводит совершенно иную, и, на мой взгляд, более достоверную, информацию относительно флота Митридата: «Кораблей у него большое количество, часть готовых, часть еще строящихся, и снаряжение, во всех отношениях заслуживающее внимания». В другом месте Аппиан тоже пишет вполне конкретно: «У него триста боевых палубных судов, и к ним он заготовляет еще другие, а за штурманами и за кормчими он разослал людей в Финикию и в Египет». Ни о каких шатрах, наложницах и других нехороших излишествах даже речи нет!

Готовясь к войне, Митридат занялся тем, что в наши дни принято называть информационной войной. Дело в том, что за понтийской армией тянулся шлейф из непрерывных побед, а сам Евпатор считался победителем непобедимых скифов. Вот этот факт царь и стал постоянно использовать в своей пропаганде, утверждая, что он победил тех, кого не смогли одолеть ни Кир Великий, ни Дарий I, ни Александр Македонский. Митридат как бы говорил народам Малой Азии – да, римляне сильны, они сокрушили многие государства и повергли в прах великих царей, но и мы тоже непобедимы. Бойся, враг!

Митридат был величайшим мастером самопиара. Он прекрасно понимал, что жители Анатолии совершенно равнодушны к римским «демократическим ценностям», зато с уважением относятся к местным царям и династам: «Ибо если немногие народы желают свободы, то большинство – законных властителей» (Гай Саллюстий Крисп). Поэтому Митридат всячески подчеркивал своё происхождение и божественную природу царской власти. Юстин передает слова Евпатора о том, что «если он вздумает считаться знатностью с римскими царями, то окажется славнее этого скопища бродяг; что среди предков со стороны отца он может назвать Кира и Дария, основателей Персидского государства, а со стороны матери он происходит от Александра Великого и Селевка Никатора, основателей Македонской державы». И подобные речи находили отклик среди народов Малой Азии.

Но хотелось бы обратить внимание вот на какой момент. Иногда можно встретить довольно странное мнение, что Митридат сознательно не желал обострять конфликт с Римом, желая выставить себя в глазах «международного сообщества» того времени невинной жертвой агрессии. И здесь возникает вопрос – зачем ему это было надо? По большому счёту, соседним монархам было всё равно, под каким лозунгом царь Понта вступает в войну – агрессор Митридат или жертва. Каждый из правителей смотрел на ситуацию с точки зрения пользы лично для себя. А моральный аспект проблемы в данный момент никого не волновал!

Да и перед кем было Митридату изображать невинную овечку? Перед вырожденцами Птолемеями, чей военный потенциал был довольно скуден и не оказывал никакого влияния на ход событий в Малой Азии? Или перед последними Селевкидами, которые сидели на осколках некогда великой державы и не знали, как удержать то немногое, что ещё у них осталось? Или перед мелкими царьками и династами Малой Азии, на мнение которых Митридату было глубоко наплевать? А может, перед эллинами? Но они и так его ждали и были готовы встретить с распростёртыми объятиями, невзирая на то, агрессор он или нет по отношению к Риму. Поэтому вывод напрашивается простой: Митридат знал, что война с Римом будет, и к ней готовился, а разыгрывать из себя невинную жертву ему было не к чему. Царь был хищником и с таким же хищником готовился сойтись в смертельной схватке, а представители «международного сообщества» при любом раскладе оставались лишь зрителями.

В целом же, оценивая подготовку понтийского царя к предстоящей борьбе, можно согласиться с той формулировкой, которую ей дал Юстин: «Митридат подготовил к боям против Рима весь Восток».

* * *

Между тем царь собирался действовать наверняка и, желая избежать различных накладок и неприятных неожиданностей, решил лично осмотреть предполагаемый театр боевых действий. Изучить местность и познакомиться с теми настроениями, которые преобладали среди населения региона. Говоря простым языком, Митридат пошел в разведку. Что опять-таки характеризует его с самой лучшей стороны, как человека, который не привык перекладывать ответственность на других, а предпочитал действовать сам. Это не очередные славословия в адрес Евпатора, а констатация реального исторического факта. «Так как он питал замыслы против Азии, он с несколькими друзьями тайком покинул свое царство и, исходив ее всю, узнал расположение всех городов и областей, причем об этом никто не подозревал. Отсюда он переправился в Вифинию и, точно был уже владыкой ее, наметил удобные места для будущих побед» (Юстин). Скажем так – не каждый полководец рискнет совершить подобную рекогносцировку. Что в свою очередь свидетельствует о том, что был Митридат человеком не только предусмотрительным, но и бесстрашным.

Однако, когда Митридат вернулся домой после долгих странствий, его поджидал очень неприятный сюрприз. Пока царь занимался подготовкой к предстоящей войне, его сестра и по совместительству жена Лаодика наставила мужу рога с ближайшими соратниками Евпатора. Ладно бы, с кем-нибудь одним. Но, как следует из текста Юстина, царица ударилась во все тяжкие, подыскивая себе подходящего партнера. А Митридата Лаодика решила отравить по возвращении. Юстин отмечает, что сделать это она решила потому, что хотела скрыть свою измену, но, на мой взгляд, все было гораздо сложнее.

Вполне возможно, что это ей посоветовал сделать кто-то из многочисленных любовников царицы, которая была просто орудием в руках заговорщиков. Нет ничего удивительного в том, что Митридата попытались устранить в самый канун начала боевых действий. Если бы царь погиб, то и войны бы никакой не было, а сенаторам не нужно было тратить деньги из государственной казны и отправлять легионы на восток. Для квиритов смерть Митридата была наилучшим выходом из сложившейся ситуации.

Однако заговор был раскрыт, поскольку Лаодику выдали собственные служанки. Реакция царя была соразмерной преступлению, неверную жену и всех её многочисленных любовников отправили на плаху. Времени предаваться печали у Митридата не было, поскольку пожар войны разгорался всё сильнее, а римские армии заканчивали сосредоточение для вторжения в Понт.

* * *

Теперь посмотрим, что делали римляне и их союзники в преддверии большой войны. Какими располагали силами и какова была их диспозиция. Главная проблема для Аквилия и его товарищей заключалась в том, что события приняли стремительный оборот, и в Малой Азии просто не оказалось достаточного количества легионов. Взять их было негде, поскольку по поводу войны с Митридатом не существовало ни постановления сената, ни решения народного собрания. К тому же тот факт, что Евпатор оставил безнаказанным вторжение Никомеда, усыпил бдительность римских уполномоченных. Понадеявшись на то, что Митридат не перейдет в наступление первым, они жестоко просчитались. Жадность квиритов сыграла с ними злую шутку.

От безысходности римские полководцы стали набирать воинов где только было можно – в Вифинии, Каппадокии, Пафлагонии, землях галатов. Собственно римских войск, судя по всему, было немного, но они были. Когда же Аквилию удалось сколотить более-менее боеспособную армию, военачальники собрались на военный совет. Обсудив сложившуюся ситуацию, пришли к выводу о необходимости разделения войск. Были созданы три компактные и мобильные армии, которые должны были перекрыть Митридату пути вторжения в провинцию Азия, а также атаковать территорию Понта. Численность этих группировок Аппиан определяет в 40 000 пехоты и 4000 всадников каждую.

План заключался в следующем. Если Митридат нападал на одну из трех армий, то она должна была сковать царские войска боями, а две другие в это время беспрепятственно вторгались в Понт и в Каппадокию. На это указывало само расположение римских войск. Армия Квинта Оппия стояла у границ Каппадокии и, вторгнувшись в эту страну, должна была освободить её от войск царевича Ариарата. Севернее, в Галатии, у самой границы Вифинии, стояли войска проконсула Луция Кассия, которые через Пафлагонию должны были ударить непосредственно по Понту. На самом опасном направлении, там, где ожидали вторжения Митридата в Вифинию, расположил свою армию Маний Аквилий. Из всех римских военачальников он был самый опытный и заслуженный, и его военные таланты равнялись разве что его алчности.

Но Аквилий располагал ещё одним дополнительным козырем, и этот козырь назывался – армия вифинского царя Никомеда IV, в которой насчитывалось 50 000 пехотинцев и 6000 кавалеристов. Войска Аквилия и армия Никомеда находились рядом и всегда могли прийти на помощь друг другу в случае ухудшения обстановки. Но с другой стороны, и Митридат мог попробовать разбить их поодиночке. Как видим, планы римлян и их союзников подразумевали как оборонительные, так и наступательные действия, в зависимости от ситуации.

В итоге было принято решение действовать наступательно. Главный удар через Пафлагонию должны были наносить армия Никомеда и войска Мания Аквилия. Конечная цель – Синопа. Но почему-то получилось так, что войска Никомеда стремительно рванули вперёд, а Маний Аквилий замешкался и отстал. В итоге вифинцы ушли достаточно далеко и без поддержки со стороны Аквилия вторглись на территорию Понта. Но ничего страшного в этом не было. Армия Никомеда была достаточно многочисленной, неплохо обученной и могла дать бой понтийцам. Всё теперь зависело от того, как царь Вифинии распорядится своими войсками.


Шествие Диониса (89–88 гг. до н. э.)


Разгром царя Никомеда

Вышибая ногами пыль из анатолийских дорог, на запад маршировала армия Митридата. Тысячи сарисс, словно лес, качались над головами фалангитов, блестели на солнце большие щиты и доспехи гоплитов из греческих городов. Набросив поверх наборных доспехов светлые плащи, пылили в сторону Вифинии отряды тяжёлой армянской кавалерии, а за ней двигались закованные в пластинчатые панцири сарматские и скифские наездники. Грохотали по дорогам страшные боевые колесницы, пока без смертоносных ножей и серпов – их наденут перед битвой. Шли отряды лучников, пращников и метателей дротиков, набранных среди быстрых на ногу горцев. Часть лёгкой кавалерии ушла далеко вперёд, остальные всадники двигались вдоль походного строя и в тылу наступающей армии, наблюдая за обозом, в котором везли осадные машины. Нескончаемые колонны понтийских войск тянулись до самого горизонта, и казалось, нет в мире такой силы, которая сможет противостоять войскам Митридата. Но где-то там, на закате, находилась вифинская армия Никомеда, готовая вступить в бой с понтийской громадой. Предвкушение предстоящей битвы охватило всю армию Евпатора – от царя до последнего пращника.

Впереди главных понтийских сил шли передовые отряды стратегов Архелая и Неоптолема, а также кавалерия царевича Аркафия. Именно они должны были первыми войти в соприкосновение с врагом. Войска двигались быстро, впереди рысила конница, за ней быстрым шагом шли легковооружённые бойцы и ехали боевые колесницы. Подразделения тяжелой пехоты Дорилая значительно отстали, отягощённые своим вооружением.

Встреча с армией Никомеда произошла в долине реки Амний. Увидев надвигавшиеся на них войска Митридата, вифинцы построились в боевой порядок и двинулись навстречу врагу. Понтийские стратеги по ходу движения также перестроили свой строй из походного в боевой. Мобильные войска, состоявшие из лучников, пращников, метателей дротиков и пехотинцев с лёгким вооружением, ушли в центр, кавалерия Аркафия сместилась на левый фланг, а Архелай с боевыми колесницами и частью пехоты перешёл на правый. Фаланга была далеко, и когда она подойдёт, понтийские стратеги не ведали. Да и разворачивать тяжелую пехоту времени уже не было. Видя, что вифинская армия, которая намного превосходила численностью передовые понтийские отряды, начала охват флангов, Аркафий, Архелай и Неоптолем решили идти в контратаку.

Полководцы Митридата нанесли удар в центре. Их легковооружённые войска неожиданно для врага захватили крутой и скалистый холм, возвышавшийся посреди равнины. Никомед сразу же распорядился прекратить окружение понтийских отрядов и все свои силы двинул против засевших на вершине вражеских пехотинцев. После яростного боя воинов Митридата сбросили с возвышенности и погнали вниз по склону.

Но в сражение уже вступили отряды Неоптолема и Аркафия. Кавалерия царевича врубилась в правый фланг войск Никомеда и привела его в расстройство. Воины стратега также пошли в атаку и столкнулись с вифинской фалангой. Но против тяжёлой пехоты Никомеда у легковооружённых бойцов Неоптолема не было никаких шансов. Сдвинув щиты и ощетинившись частоколом копий, сариссофоры перешли в наступление по всему фронту, и понтийцы не выдержали. Отчаянно сопротивляясь, забрасывая фалангитов стрелами, дротиками, камнями и копьями, воины Неоптолема начали быстро откатываться вглубь долины. Видя, что центр отступает, стала выходить из боя и кавалерия Аркафия. Отбиваясь от наседавших врагов, всадники царевича начали отход в долину. Почуяв вкус победы, воины Никомеда навалилась на пятившегося врага, намереваясь обратить его в беспорядочное бегство.

Но в этот момент на них обрушился страшный и неожиданный удар, который разом положил конец всем надеждам на успех. Обойдя армию Никомеда с правого фланга, в атаку пошёл отряд Архелая. Лучники, зайдя в тыл фаланге, выпустили стрелы практически в упор, и задние ряды сариссофоров повалились как скошенные. Закидав врагов градом метательных снарядов и приведя их ряды в полное расстройство, воины Архелая пошли врукопашную. Выхватив мечи, понтийцы с тыла врубились в вифинские шеренги. У страха глаза велики, и Никомед сдуру развернул всю свою армию против отряда Архелая, оставив в покое отступавшие части Неоптолема и Аркафия. Те получили драгоценное время, перегруппировали свои войска и, перейдя в наступление, в свою очередь ударили вифинцам в тыл. Боевые порядки неприятеля пришли в расстройство, но Никомед попытался парировать этот новый удар понтийцев. Однако счёт шёл на секунды, а их в распоряжении царя уже не было…

Грохот мчавшихся боевых колесниц потряс равнину. Блестели на солнце отточенные серпы и косы, прикреплённые к колёсам. Ветер свистел в ушах возниц, направлявших эти машины смерти прямо в густые ряды вифинского войска. Удар во фланг фаланге был страшен, косы и серпы рассекали сариссофоров на части, отсечённые руки, ноги и куски тел полетели во все стороны. Колесницы продолжали атаку, оставляя кровавые просеки в неприятельских рядах. Возницы гнали их в самую гущу вражеских рядов, боевые кони были забрызганы кровью с ног до головы, а на повозках повисли куски мяса и человеческие конечности.

Ужас объял воинов Никомеда. Бросая пики, копья, мечи и щиты, они обратились в повальное бегство, и паника начала стремительно распространяться по всей царской армии. Полководцы Никомеда пытались организовать сопротивление, но их воины, которых поражали бойцы Митридата, гибли тысячами.

Осознав, что большая часть его войск перебита и что сам он рискует попасть в плен, Никомед удрал с поля боя. Видя бегство своего царя, за ним последовали и остатки его армии. Последнее сопротивление рухнуло, теперь каждый думал только о себе. Царский штандарт упал и был затоптан беглецами. Грозная армия вифинского царя Никомеда IV перестала существовать.

* * *

Это был настоящий триумф понтийского оружия. Победа была достигнута над численно превосходящим врагом, благодаря воинскому искусству понтийских полководцев и доблести простых воинов. Горе-вояка Никомед с немногочисленной охраной бежал в Пафлагонию, а его лагерь, где хранилась царская казна, достался победителям. Вифинцы, которые в большом количестве были захвачены в плен, с ужасом ожидали своей участи. О свирепости понтийского царя в Вифинии были наслышаны.

Но тут перед ними во всём блеске славы и величия явился Митридат. Царь объявил, что не только дарит пленникам жизнь, но даже даст им денег на дорогу. Пусть идут по домам и больше не поднимают оружие против Нового Диониса! Можно представить, каким восторженным рёвом была встречена эта речь царя, воины Никомеда просто не могли поверить в своё счастье. А Митридат целенаправленно гнул свою линию, вещая о том, что воюет только против Рима и его приспешников. Для остальных жителей Анатолии он Освободитель. Так было, так есть и так будет!

Что же касается самого сражения, то оно действительно заслуживает самого пристального внимания, поскольку многочисленная, хорошо вооружённая и обученная армия была разгромлена лишь передовыми частями армии неприятельской, да и те участвовали в битве в неполном составе, у Аппиана чётко прописано, что «фаланге Митридата даже не пришлось вступить в дело». Понтийские стратеги и царевич Аркафий действовали творчески, исходя из той ситуации, которая складывалась на поле боя. Старались по мере возможности координировать действия своих войск и вовремя приходить на помощь друг другу. Особенно хотелось бы отметить то, как мастерски сумел распорядиться боевыми колесницами Архелай, поскольку данный род войск уже во времена походов Великого Македонца считался устаревшим. Но в битве на реке Амний именно они решили исход дела в пользу отрядов Митридата. Понтийские воины сражались храбро, их не испугал громадный численный перевес неприятеля, и в итоге они добились небывалого успеха. Что и было отмечено Аппианом: «Победу одержало войско немногочисленное над превосходящим его намного численностью не вследствие какой-либо сильной позиции или ошибки неприятеля, но благодаря военачальникам и храбрости войска».

Что же касается Никомеда, то как военачальник он проявил себя с самой худшей стороны. Полагаясь лишь на один численный перевес и не утруждая себя решением вставших перед ним тактических задач, правитель Вифинии проиграл битву и в итоге потерял царство. Когда 50 000 пеших воинов и 6000 всадников Никомеда IV после битвы на реке Амний исчезли со стратегической карты, то это в корне изменило всю военную и политическую ситуацию в регионе. Но что-либо исправить ни царь Вифинии, ни его римские покровители уже не могли. Малая Азия сотрясалась от поступи победоносных понтийских войск, сотни тысяч людей готовились к встрече Освободителя, и шансы союзников на победу над Митридатом растаяли как дым.

* * *

Аппиан оставил любопытную запись о реакции римлян на разгром Никомеда: «Таково было первое сражение в войне с Митридатом; римские военачальники были испуганы, так как приступили к столь значительной войне необдуманно и опрометчиво и не получив полномочий от римского сената».

То, что римские полководцы были действительно перепуганы, дорогого стоило, не каждому было дано внушить им чувство страха. И дело даже не в том, что они ввязались в войну без сенатских полномочий, а в том, что Аквилий с товарищами своими глазами увидели, какую грозную силу разбудили. Ибо одно дело войну провоцировать, и совсем другое в ней участвовать. Особенно, когда изначально всё пошло не так, как планировалось.

И хотя после победы понтийский царь остановил основные силы на границе с Вифинией, его полководцы продолжили наступление. На этот раз их жертвой стал тот, кого по праву считали главным поджигателем войны – Маний Аквилий. Именно в расположение его войск удрал Никомед. Однако увидев, что ситуация продолжает стремительно ухудшаться, царь побежал дальше и скрылся в лагере у Луция Кассия.

Как мы помним, в своем распоряжении Аквилий имел 40 000 пехоты и 4000 всадников. Римлянин расположился лагерем на границе Понта и Вифинии, однако узнав о поражении Никомеда и приближении войск Митридата, решил покинуть это место и отступить. Но далеко не ушел. Судя по всему, его войска были застигнуты врасплох у местечка Пахия. Нападение произошло под вечер, когда армия Аквилия отдыхала в лагере после трудного марша, поскольку весь день стремилась оторваться от преследовавших её понтийских войск. Стратег Неоптолем, один из героев битвы на реке Амний, и военачальник Метрофан со своими отрядами с ходу атаковали врага. Вынужденный принять битву в не выгодных для него условиях, Аквилий был разгромлен наголову, потеряв 10 000 воинов убитыми и около 300 пленными. Его лагерь был захвачен, а сам римлянин бежал в долину реки Сангарий, откуда и добрался до Пергама, где затаился как мышь. Как уже отмечалось, для войны против Митридата союзники сосредоточили три ударные группировки, и теперь самая мощная из них была уничтожена.

Что же касается самого Митридата, то он по-прежнему находился с основным войском на границе Понта и Вифинии, занимаясь тем, что наращивал свой политический капитал. Когда его сарматские всадники разгромили кавалерийский отряд Никомеда и пригнали толпу пленных, то Евпатор их снова отпустил, снабдив по традиции деньгами на дорогу. Точно так же он поступил и с теми, кого привели к нему после битвы при Пахии. После этого популярность Митридата взлетела в Малой Азии на небывалую высоту, что в свою очередь не замедлило сказаться на дальнейшем ходе кампании.

Воины, которых сгоняли под свои знамёна Никомед и Луций Кассий, просто-напросто отказывались воевать против Царя-Освободителя, Нового Диониса. Укрепившись во Фригии, в местечке Леонтокефалея, царь и проконсул начали проводить тотальную мобилизацию среди населения. Вооружали ремесленников, земледельцев и прочих людей, не знакомых с военным делом. Но фригийцы не горели желанием защищать римлян, которых ненавидели. В этом с миру по нитке набранном войске царили соответствующие настроения, и когда они дошли до командования, то всё посыпалось. Командиры запаниковали, и Кассий с верными людьми ушёл в город Апамею, а Никомед укрылся в Пергаме. Оставшиеся без полководцев войска просто разбежались.

Римское владычество в Малой Азии рухнуло.


Освобождение Анатолии

Итоги разгрома армии Вифинии подвёл Аппиан: «Так Митридат один этим стремительным натиском захватил все царство Никомеда». Большую роль в событиях, которые последовали после битве при Амнии, сыграла та политика, которую Митридат стал проводить на захваченных землях. Царь искусно позиционировал себя как Освободителя от римского господства и очень гуманно обращался с пленными, снабжая их одеждой и деньгами. Расходясь по домам, бывшие воины Никомеда рассказывали в городах и деревнях о справедливом царе, который воюет с сыновьями волчицы ради освобождения Малой Азии от римского гнета. Это было то, о чем народы Анатолии мечтали долгие годы.

Малоазийские города без боя переходили на сторону Нового Диониса, и победоносное шествие Митридата теперь невозможно было остановить. Одно за другим прибывали к нему посольства из Анатолии и выражали свою покорность, объявляя царя «богом и спасителем». Ликованию народа не было предела. В городе Эфесе была найдена надпись, из которой мы узнаем, какой же лозунг выдвинул Митридат в целях привлечения на свою сторону широких слоев населения. Звучал этот призыв просто и понятно: «Против владычества римлян за всеобщую свободу». Идея была необычайно привлекательна и собирала под знамёна Евпатора тысячи новых сторонников. Стоило победителю въехать в любой освобожденный город римской провинции, как толпы людей в праздничных одеждах устремлялись к нему навстречу, приветственные возгласы сотрясали воздух, а под ноги царскому коню бросали скрученных римских чиновников. Это был звёздный час Митридата, он находился на вершине успеха и упивался своим великим триумфом. Человеческое море, которое бушевало вокруг, ликовало не меньше самого царя. Желанный миг свободы настал, иго ненавистных чужеземцев сброшено, и Царь-Спаситель пришёл на измученную и ограбленную землю. «И все города, воздавая царю сверхчеловеческие почести, именуют его богом» – так описал торжество Митридата Афиней.

Но триумф триумфом, однако помимо торжеств и праздничных приёмов были и другие дела, которые требовали немедленного решения. В первую очередь надо было срочно навести порядок на освобожденных от римского присутствия землях. Большую опасность представляло вражеское войско под командованием Квинта Оппия. Римский полководец заперся в городе Лаодикее на Лике и приготовился к длительной осаде. Засучив рукава, Митридат принялся за работу.

Первым делом он лично объехал города Фригии, а затем посетил место, где когда-то стоял лагерем Александр Македонский. Демонстративно разбив свой стан в этом же месте, Митридат хотел показать эллинам преемственность своей политики и политики Великого Македонца. Затем Новый Дионис отправился по городам Мизии и бывшей римской провинции Азия. И везде его встречал триумфальный приём. Митридат ставил своих наместников, карал римских чиновников и вел себя так, чтобы у людей была возможность сравнить, что лучше – жить под властью римлян или находиться в подданстве понтийского царя. Затем Евпатор посетил Магнесию у Сипила, Эфес и побывал в городе Митилена на острове Лесбос. И снова взрыв всеобщего ликования приветствовал царя, а жители Эфеса, по свидетельству Аппиана, разбили все бывшие у них статуи римлян.

Тем временем войска Митридата заняли часть Ликии и Памфилию, подчинили Карию и подошли к стенам Лаодикеи, где со своим отрядом укрывался Квинт Оппий. Вскоре к армии прибыл Митридат и, не желая терять своих воинов во время штурма, через глашатая объявил следующие условия капитуляции. Наёмники Оппия могут уйти беспрепятственно, а жители города получат неприкосновенность в том случае, если доставят к нему римского полководца. Это предложение устроило всех, кроме самого Квинта Оппия, но поделать он уже ничего не мог. И когда последний римский наёмник вышел из городских ворот, то горожане, окружив военачальника, повели его к Митридату. Издеваясь над обычаями ненавистного Рима, они заставили впереди пленника идти ликторов. Однако вопреки ожиданиям царь обошёлся с Квинтом Оппием очень гуманно, что и было засвидетельствовано Аппианом: «Митридат не причинил ему никакого зла и повсюду возил его с собою без оков, но вместе с тем показывая всем римского военачальника». Правда, Афиней напишет полностью противоположное тому, что утверждал Аппиан. Согласно его версии, Оппий пребывал в оковах, но, на мой взгляд, это было сделано в целях нагнетания драматизма ситуации, о которой рассказывал писатель.

Этот интересный отрывок из произведения Афинея будет процитирован чуть ниже, а пока расскажем о судьбе главного виновника войны – Мания Аквилия, бывшего консула и усмирителя восстания рабов на Сицилии.

* * *

На примере Квинта Оппия мы видели, что Митридат не был одержим патологической ненавистью ко всем квиритам без разбора, и его хорошее обращение с римским полководцем тому подтверждение. Однако с Манием Аквилием, главным виновником начавшейся войны, всё произошло с точностью до наоборот. Он на своей шкуре ощутил, что такое гнев понтийского царя. Как мы помним, после разгрома при Пахе римлянин убежал в Пергам, а оттуда перебрался на остров Лесбос, где и укрылся в городе Митилене. Поэтому, когда эллины Лесбоса решили перейти на сторону Митридата, они схватили бывшего командующего и, заковав в цепи, в качестве жеста доброй воли передали Новому Дионису. О том, что это была именно местная инициатива, а не приказ свыше, сообщает Диодор Сицилийский. Сам царь прекрасно знал, кто именно из римлян был главным провокатором и поджигателем войны, которая в тот момент не была нужна ни Риму, ни Понту. Римский военачальник, ослеплённый алчностью и жаждой легкой наживы, действуя вопреки воле сената, умудрился нарушить даже законы собственной страны. Аппиан конкретно указывает на Аквилия, как на «наиболее виновного изо всего этого посольства в этой войне». Поэтому говорить о том, что бывший римский уполномоченный был очередной невинной жертвой Митридата, по меньшей мере глупо. Достаточно просто внимательно прочитать источники – и все станет понятно. Теперь же наступил час расплаты, и римлянину он был действительно страшен, поскольку для своих личных врагов Митридат был особенно изобретателен в способах казни.

Бывшего уполномоченного, связав верёвками, посадили на осла и в таком виде стали возить по городам Эгейского побережья Малой Азии, громко объявляя, кто это такой. Волна ненависти, которая обрушилась на того, кто являлся для местных жителей олицетворением ненавистного Рима, просто зашкаливала. Впоследствии Цицерон говорил, что всё это время консуляра[25] зверски избивали. Удивительно, что Аквилий вообще тогда остался жив, но нетрудно представить, в каком виде он был приведён в Пергам. В город, который сенат с помощью подлости и обмана незаконно лишил свободы. Митридат неслучайно для показательной казни этого алчного человека выбрал именно Пергам, столицу римской провинции Азия. Царь хотел показать всем, что правление сыновей волчицы подошло к концу и возврата к старому уже не будет. Что же касается лично Аквилия, то Митридат хотел унизить его как можно сильнее, привезя в непотребном виде в город, который завоевал Аквилий-старший. И где сам римский полководец когда-то был господином и богом, чувствуя себя вершителем судеб всей Малой Азии.

Возможно, что когда его тащили по пергамским улицам, тем самым улицам, по которым он раньше ходил как небожитель и властелин, Маний Аквилий и ощутил всю глубину своего падения с заоблачных вершин на грешную землю. Среди беснующихся и исполненных ненависти людей он не видел ни одного сочувствующего лица, не видел в глазах окружающих ничего, кроме гнева и ярости. И когда чуть живого римлянина приволокли на городскую агору, где пылал огромный костёр и прохаживались палачи, Аквилий хотел только одного – скорее бы всё это закончилось. Восторженный рёв толпы взлетел к небесам, когда расплавленное золото из раскалённого докрасна тигля тонкой струёй потекло в горло бывшего триумфатора.

* * *

Митридат неспроста придумал такую необычную смерть своему врагу: «В Пергаме велел влить ему в горло расплавленное золото, с позором указывая этим на римское взяточничество» (Аппиан). Публичная и страшная казнь главного вымогателя денег в Малой Азии, который в целях пополнения своего материального благополучия не останавливался ни перед чем и был готов ввергнуть ради этого в бойню целые народы, явилась закономерным финалом его жизненного пути. По мнению царя, Аквилий получил по заслугам, да и в глазах населения Анатолии, казнив одного из главных виновников их бед, Митридат явил высшую справедливость.

Поэтому совершенно не прав Т. Моммзен, когда начинает причитать по поводу участи Аквилия и поливать грязью понтийского царя за эту расправу: «Митридат не ограничился этим жестоким издевательством, которого одного уже достаточно было для исключения его из числа благородных людей». Беда в том, что двойные стандарты процветают не только в политике, но и в истории. Когда беспредел творят римляне, которых немецкий историк и его последователи обожают всей душой, то это в порядке вещей. Невзирая на зверства во время завоеваний, квириты всё равно несут счастье человечеству, а помыслы их чисты и благородны. Но когда этих самых римлян за все их подлости и лицемерие настигает справедливое возмездие, то тот, кто эту справедливость осуществил, под талантливыми перьями поборников римских добродетелей моментально превращается в кровожадного монстра. Митридат сделал то, что должен был сделать, а Маний Аквилий получил то, что заслужил. И умствования здесь неуместны.

Обстановку, которая на тот момент сложилась в Малой Азии, ярко и красочно описал Афиней. Этот рассказ очень напоминает плач по римскому могуществу, и если отбросить в сторону некоторые художественные преувеличения (о судьбе Квинта Оппия), то мы увидим очень яркую картину полного краха всей политики Рима на Востоке. «Римский командующий в Памфилии Квинт Оппий выдан царю и следует за ним в оковах; бывший консул Маний Аквилий, этот сицилийский триумфатор, связан цепью по рукам и ногам, и бастарн-великан, пяти локтей ростом, тащит его пешего за своим конем. Из остальных римских граждан одни лежат, простершись у алтарей богов, а другие, сменив римские одежды на родные квадратные плащи, снова называют себя по исконным родинам». Последняя фраза выделена мной неслучайно, её смысл блестяще истолковал А. П. Беляков. Она является ключевой для понимания дальнейшего хода событий. «“Квадратные одежды”, о которых пишет автор, – это явно длинные и тяжёлые многослойные восточные одеяния. И если эти люди стали именовать себя “по прежнему отечеству”, то это может означать только одно – вместо “римлянин Ксилл Минуций” они опять стали называть себя, к примеру, “Ксилл – лидиец из Сард”». Это свидетельствует только об одном – некоторая часть населения провинции Азия получила на тот момент римское гражданство. Но то, что этим людям изначально казалось благом, в дальнейшем обернулось для них страшной трагедией.

* * *

После того как Митридат последовательно уничтожил армии Рима и его союзников в Малой Азии, он оказался на вершине могущества. Даже его враги не ожидали, что успехи царя Понта будут столь впечатляющими. На этот факт обращает внимание и Плутарх: «…успехи его в то время превосходили все ожидания. Отняв Азию у римлян, а Вифинию и Каппадокию у тамошних царей, он обосновался в Пергаме, наделяя своих друзей богатствами, землями и неограниченной властью; из сыновей его один, не тревожимый никем, управлял старинными владениями в Понте и Боспоре вплоть до необитаемых областей за Мэотидой, другой же, Ариарат, с большим войском покорял Фракию и Македонию» (Плутарх). Аппиан называет имя другого царевича, который привел понтийские войска в Европу, – Аркафий, и я думаю, что эта информация более достоверная. Дело в том, что Аркафий к этому времени уже зарекомендовал себя как способный военачальник и талантливый кавалерийский командир. В армии отца он командовал армянской конницей и был одним из творцов победы на реке Амний. Поэтому его назначение на столь ответственный пост выглядит вполне оправданным и обоснованным, а Плутарх мог просто перепутать имя одного из многочисленных царских отпрысков.

Из текста Плутарха мы узнаем ещё один важнейший факт – сын Митридата Махар крепко держал всё Северное Причерноморье и владения в Закавказье. Никто не смел потревожить границы державы, и Евпатор мог быть спокоен за свой тыл. И это развязывало царю руки для активных действий на других стратегических направлениях.

Вот Митридат и занялся решением важнейшего стратегического вопроса – организацией вторжения в Балканскую Грецию. От личного участия в этом грандиозном мероприятии царь уклонился, зато силы и средства выделил громадные. По его замыслу, армия и флот под командованием стратега Архелая должны были занять Кикладский архипелаг, подчинить остров Делос, а затем высадиться в Элладе и поднять её на борьбу с Римом. Главным приоритетом было заключение союза с Афинами. Ради этого с экспедиционным корпусом отправлялся специальный уполномоченный Митридата, философ-эпикуреец Аристион, уроженец этого древнего города.

Другая армия, во главе с царским сыном Аркафием, должна была перейти Геллеспонт, пройти вдоль фракийского побережья и вторгнуться в Македонию. Аркафию было предписано разгромить легионы наместника и, вступив в Грецию с севера, соединиться с армией Архелая и его греческих союзников. Новый Дионис размахнулся очень широко, и по его замыслу этот удар должен был окончательно сокрушить могущество Рима в Восточном Средиземноморье.

Наступил ключевой момент всей кампании, поскольку Митридат перенес войну в Европу. Со времен прадеда Евпатора, Антиоха Великого, армии азиатских царей не появлялись по ту сторону Геллеспонта. Эллины рукоплескали понтийскому царю, а сенаторы находились в состоянии тихой паники. Об отношении азиатских эллинов к Новому Дионису Марк Туллий Цицерон сказал следующее: «Митридата же они называли богом, отцом, спасителем Азии, Евгием, Нисием, Вакхом, Либером». Развивая тему, великий оратор посетует на то, что перед римлянами вся Азия заперла ворота, «а этого каппадокийца не только принимала в своих городах, но даже сама призывала». Понятно, что Марк Туллий ошибся, назвав Митридата каппадокийцем, но для нас принципиален следующий момент – Малая Азия ждала и призывала Евпатора как освободителя от римского гнета.

Своей новой главной резиденцией Митридат сделал Пергам, подчеркивая тем самым, что является легитимным преемником пергамских царей. Также он объявил о том, что освобождает города Малой Азии от податей на пять лет и прощает им все государственные, а также частные долги. В Пергаме празднества по случаю побед Евпатора достигли своего апогея. Плутарх сообщает, что во время очередного торжества «пергамцы с помощью каких-то приспособлений опускали на него сверху изображение Победы с венцом в руке». Пиры и праздничные церемонии потянулись бесконечной чередой.

Армии Митридата уже появились в Европе и заканчивали покорение Анатолии. Его флоты бороздили волны Эгейского и Средиземных морей, стратеги готовились высадиться в Элладе, а казна ломилась от золота и военных трофеев. Казалось, что ещё немного – и весь мир падёт к ногам царя. Но тут на сцене появились женщины.

* * *

Любовные похождения понтийского царя – это отдельная история. Здесь Митридат выступал как приверженец традиций Ахеменедов, которые имели по нескольку жён и многочисленные гаремы. Новый Дионис был мужчина видный, красивый, а положение монарха и неограниченные возможности делали его одним из самых привлекательных представителей сильной половины человечества. Куда до него было изнеженным Селевкидам и Птолемеям или напыщенным римским сенаторам! Царь был великолепным наездником и колесничим, непобедимым бойцом и лично очень храбрым человеком. Но помимо этих сугубо положительных качеств, Евпатор прославился как непревзойдённый обжора и выпивоха. Об этом есть очень интересное свидетельство Плутарха: «А о Митридате, воевавшем с римлянами, рассказывают, что он, проводя атлетические состязания, назначал награды тому, кто больше съест, и тому, кто больше выпьет, и сам выходил победителем в обоих этих состязаниях; что он вообще в питье превосходил всех своих современников, за что и получил прозвище Дионис». Впрочем, устраивая такие состязания, Митридат лишь подражал Александру Македонскому, который тоже участвовал в соревнованиях по распитию алкогольных напитков. С другой стороны, довольно забавной выглядит интерпретация прозвища Дионис, но Плутарх тут же оговаривается, что считает её «неосновательно принятой на веру выдумкой». О царе слагали легенды ещё при жизни, и он это всячески поощрял.

История донесла до нас рассказ о взаимоотношениях Митридата с двумя женщинами, которые сыграют определённую роль в его судьбе. Причем роль сугубо негативную. Одна из них собьёт царя с пути истинного во время первой войны с Римом, а другая предаст в самый разгар третьей. Но обо всем по порядку.

Согласно Аппиану, это произошло в городе Стратоникее, а из текста Плутарха следует, что дело было в Милете. Но суть от этого не меняется. Когда Митридат во главе своих войск вступил в город, то на глаза ему попалась местная красавица Монима, дочь Филопемена. Любвеобильный царь тут же начал новый роман. Но девица оказалась себе на уме, и, хотя Митридат засыпал её дорогими подарками, на все его ухищрения отвечала отказом. Евпатор упорствовал, Монима упиралась, и в итоге победа осталась за прелестницей. Причем она сумела добиться того, что Новый Дионис официально на ней женился и провозгласил царицей. О том, как Монима сумела дожать Митридата, нам рассказал Плутарх: «О последней особенно много говорили в Греции: когда в свое время царь домогался ее благосклонности и послал ей пятнадцать тысяч золотых, она на все отвечала отказом, пока он не подписал с ней брачный договор и не провозгласил ее царицей, прислав диадему».

Судя по всему, к этой простолюдинке Евпатор воспылал нешуточной страстью, раз всё закончилось так, как закончилось. Но с другой стороны, одной женой больше, одной меньше, ему ли, потомку Ахеменидов, у которых в гаремах были сотни жён и наложниц, не следовать традициям великих предков! И можно бы было не обращать внимания на эту историю, если бы не одно НО. Дело в том, что после того, как Митридат увлекся своей новой пассией, он стал прохладно относиться к своим обязанностям командующего в войне с Римом. Рассказывая о деятельности Митридата в этот период войны, Аппиан делает многозначительное замечание: «С магнетами, пафлагонцами и ликийцами, еще продолжавшими бороться против него, он воевал при помощи своих военачальников». Открытым текстом сказано – царь забросил ратные дела, свалив их на подчинённых. В лучших традициях Ахеменидов. И если сопоставить свидетельство Аппиана с рассказом Плутарха, то мы увидим, что вместо того, чтобы лично вести войска в Европу, Митридат предался любовным утехам в Малой Азии. Между тем история знает немало примеров, когда подобное легкомыслие до добра не доводило и приводило к печальным последствиям. И кому, как не царю Понта, было об этом не знать…

Дальше Плутарх рассказывает, что спустя какое-то время Митридат нашёл себе новый объект вожделения – Стратонику, дочь старого и бедного арфиста. Играя на арфе во время ужина, где присутствовал Митридат, она произвела на Нового Диониса столь сильное впечатление, что царственный исполин встал из-за стола, забросил красавицу на плечо и унёс к себе в опочивальню. Когда же отец девицы, страшно недовольный тем, что земной полубог не соизволил спросить у него разрешения, проснулся после пирушки, то едва не тронулся умом от свалившегося на него счастья. Мало того, что весь его дом был завален подарками и почтительные слуги подобострастно суетились вокруг арфиста, оказалось, что царь подарил ему ещё и виллу одного из местных богачей. Шутка вполне в духе Митридата.

Царь опять предался радостям любви, и военные заботы в очередной раз отступили на второй план. Это было время, когда решалась судьба всей войны, когда Эллада сотрясалась от поступи римских легионов и грохота понтийских боевых колесниц. Но Митридат не обращал внимания на события в Греции, его больше волновали свои личные дела. Это подтверждает и наблюдение Аппиана относительно Евпатора: «Будучи столь благоразумен и вынослив, он имел только одну слабость – в наслаждениях с женщинами».

Что же касается Монимы и Стратоники, то для них было бы гораздо лучше, если бы они никогда не попались на глаза Митридату.


«Эфесская вечерня»

«Эфесская вечерня» – так немецкий исследователь Г. Бенгтсон назвал массовое избиение римлян и италиков в Малой Азии, осуществленное по приказу Митридата VI Евпатора. За что царь и удостоился самых нелицеприятных отзывов как от античных авторов, так и от многих современных исследователей. «Ненавистнейший из царей, по приказу которого в один день перерезаны сто пятьдесят тысяч живших в Азии римлян» – так негодует Плутарх по поводу действий царя Понта. «Этот кровавый эфесский приказ является лишь бесцельным актом слепой зверской мести; он приобретает ложный ореол только вследствие колоссальных размеров, в которых сказалось здесь лицо султанского деспотизма» – вторит греческому писателю немецкий историк XIX в. Теодор Моммзен. И эти заявления – лишь капля в море негодования!

Давайте посмотрим, что в этих обвинениях является правдой, а что домыслами, фантазиями и эмоциями. Оправдания массовому убийству людей нет, но мы просто постараемся разобраться в причинах, которые побудили царя пойти на такой шаг. И заодно сравним его действия с поступками тех, кто больше всех Митридата упрекает в этом злодеянии – римлянами. Поскольку все познается в сравнении, то сразу станет понятно, был ли Евпатор таким извергом рода человеческого в единичном экземпляре или римские товарищи тоже практиковали подобные методы.

На мой взгляд, нет никакого смысла сводить всё к личным качествам царя и его пресловутой природной свирепости, о которой будет отдельный разговор. Когда речь заходила о делах государственных, то, как бы не был жесток Митридат, он никогда не лил кровь просто так, любое учинённое им кровопролитие всегда преследовало конкретную политическую цель. Царь прежде всего был политиком, причем жестким и прагматичным, а все личное при таком подходе к делу отходило на второй план. Поэтому фраза Моммзена о том, что резня в Малой Азии «является лишь бесцельным актом слепой зверской мести», явно некорректна.

Сначала ознакомимся с самим приказом о массовых убийствах римлян и италиков. Его Митридат отправил своим наместникам, когда находился в Эфесе и наблюдал за постройкой новых кораблей для флота. Звучало это так: «Выждав тридцать дней, сразу всем напасть на находящихся у них римлян и италийцев, на них самих, на их жен и детей и отпущенников, которые будут италийского рода, и, убив их, бросить их без погребения, а все их имущество поделить с царем Митридатом. Он объявил и наказания тем, кто их будет хоронить или укрывать, и награды за донос тем, кто изобличит или убьет скрывающих; рабам за показание против господ – свободу, должникам по отношению к своим кредиторам – половину долга. Такой тайный приказ он послал одновременно всем, и когда наступил этот день, то по всей Азии можно было видеть самые разнообразные картины несчастий» (Аппиан). Веллей Патеркул также сообщает о том, что Митридат в письменном виде отдал приказ на убийство римлян и италиков: «Разослав по всем городам письма, он дал приказ убить их в один день и час, сопровождая это обещанием огромного вознаграждения». Марк Туллий Цицерон тоже говорил, что Евпатор «в один день одним своим приказанием, по одному условному знаку перебил и предал жестокой казни всех римских граждан во всей Азии, в стольких ее городских общинах».

Таким образом, мы видим, что сама акция была очень тщательно спланирована и подготовлена, а это однозначно свидетельствует о том, что Митридат действовал обдуманно и хладнокровно, а не просто предавался кровавым безумствам. Второй момент, на который стоит обратить внимание, это то, что царь довольно чётко указал категорию лиц, которая подлежала уничтожению – римляне, италики и их отпущенники италийского рода. Казалось бы, всё понятно, но при этом возникает один закономерный вопрос: откуда в Малой Азии в это время взялось такое огромное количество римлян и италиков?

Эту тему подробно разобрал в своей работе А. П. Беликов, который справедливо заметил, что «… накануне Митридатовых войн на Востоке было много азиатов, получивших римское гражданство». Как видим, речь идет не непосредственно о квиритах, а о местных жителях, которые стали римскими гражданами за некие заслуги перед республикой. Поэтому говорить о том, что в таком огромном количестве убивали именно жителей Вечного города, не приходится: «…значительная часть погибших – это не римляне и даже не италики, а именно азиаты с римским гражданством. Кроме того, безусловно, большинство убитых – рабы и вольноотпущенники, погибшие вместе со своими хозяевами» (А. П. Беликов).

Количество погибших римлян и италиков А. П. Беликов определяет в несколько тысяч человек, при этом указывая их статус и социальное положение в обществе: «Это чиновники, коммерсанты, мелкие торговцы, торговые агенты и резиденты крупных деловых кругов Италии и Рима». Это к вопросу о том, кто в большей степени пострадал от массовой резни.

Понятно и то, что в данной ситуации Митридат поощряет доносы. Не он первый так поступает, не он и последний, кто будет играть на низменных инстинктах толпы для достижения своих политических целей. Объяснимо и то, что царь грозит карами и наказаниями за неисполнение его приказа. Однако наказания наказаниями, но столь массовый размах резни был возможен только в том случае, если она пользовалась безоговорочной поддержкой местного населения. И здесь мы подходим к моменту, который в данной ситуации является основополагающим – той паталогической ненависти, которую коренные жители Малой Азии испытывали к надменным, алчным и жестоким пришельцам с запада. Эту ненависть римляне заслужили честно, приложив максимум сил и стараний.

Марк Туллий Цицерон как никто другой знал, почему римлян ненавидели в провинциях. Потому что именно он выступал обвинителем на громких процессах по поводу злоупотребления своим положением римских чиновников на местах. В своей речи «В защиту Луция Валерия Флакка» Цицерон четко обозначил причины, почему могла произойти «Эфесская вечерня» и отчего она приняла такие масштабные размеры. Правда, оратор говорил не конкретно о той резне, которую устроил Митридат, а об отношении жителей провинций к римлянам вообще. Но, тем не менее, его мнение заслуживает самого пристального внимания. Сказал же Цицерон следующее: «Те люди, которым ненавистны наши секиры[26], люди, у которых наше имя вызывает ожесточение, для которых пастбищный сбор, десятина, пошлины равносильны смерти, охотно хватаются за любую возможность нам повредить, какая им только представится».

В другой своей речи, «О Манилиевом законе», Цицерон снова обратился к теме, почему народы Малой Азии так люто ненавидят римлян: «Трудно выразить словами, квириты, как чужеземные народы ненавидят нас за распущенность и несправедливость тех людей, которых мы в течение последнего времени к ним посылали облеченными империем. Как вы думаете, остался ли в тех краях хотя бы один храм, к которому наши должностные лица отнеслись бы с должным уважением, как к святилищу, хотя бы один город, который они признали бы неприкосновенным, хотя бы один дом, достаточно крепко запертый и защищенный?» Данное свидетельство ценно тем, что это говорит именно римлянин, прекрасно знакомый с проблемой. У нас нет оснований не доверять в данном вопросе Цицерону.

На причины ненависти к римлянам в регионе Восточного Средиземноморья обратил внимание А. П. Беликов: «В это время Рим рассматривал покорённые земли лишь как объект безудержного грабежа, не предпринимая реальных попыток органично включить их в экономическую систему державы. За годы римского владычества произвол римских наместников, злоупотребления чиновников, хищничество публиканов и ростовщиков вызвали сильнейшую ненависть населения провинции Азия и соседних зависимых царств».

О том, как римляне обходились с населением Малой Азии, сохранились свидетельства античных авторов. У Диодора Сицилийского мы находим интересный рассказ о том, как обстояли дела на территории Вифинии, которая была независимым государством и римским союзником, а не провинцией. Когда Гаю Марию потребовались дополнительные воинские контингенты и он послал за помощью к царю Вифинии Никомеду, тот просто заявил, что значительная часть его подданных схвачены римскими сборщиками налогов и в качестве рабов трудятся в провинциях. Обратим внимание, что это творится на территории союзной державы. Тогда возникает закономерный вопрос – а что же творили римляне на тех землях, которые находились под их прямым управлением? Ведь именно туда потоком хлынули денежные воротилы из Италии, откупщики и публиканы.

О том, что это была за публика, нам рассказывает Тит Ливий, историк, которого очень сложно заподозрить в антипатии к римлянам. «Государство обязалось возмещать откупщикам все убытки, какие им причинят кораблекрушения при перевозках за море – для войска – припасов, оружия и снаряжения, и эти негодяи часто доносили о вымышленных кораблекрушениях или нарочно подстраивали гибель судов, к немалой для себя выгоде. Они грузили дешевые товары, и притом в ничтожном количестве, на старые корабли, топили их в открытом море, высаживая матросов в заранее приготовленные лодки, а потом лгали, будто погибли очень ценные грузы. Сенат об этом знал, но судебного разбирательства не назначил, оттого что не хотел в такое тяжелое время ожесточать против себя и против государства влиятельное сословие откупщиков. Но народ оказался строже сената». Получается, что отдавая этой публике на откуп сбор налогов в провинции Азия, сенат сознательно создавал взрывоопасную ситуацию в регионе. Здесь может быть только два варианта развития событий – либо это глупость, либо коррупция в чистом виде.

Яркой иллюстрацией того, что творилось в Анатолии, когда Луций Лициний Лукулл выбил оттуда Митридата и на эти земли пришли римские дельцы, служит рассказ Плутарха. «Откупщики налогов и ростовщики грабили и закабаляли страну: частных лиц они принуждали продавать своих красивых сыновей и девушек-дочерей, а города – храмовые приношения, картины и кумиры. Всех должников ожидал один конец – рабство, но то, что им приходилось вытерпеть перед этим, было еще тяжелее: их держали в оковах, гноили в тюрьмах, пытали на “кобыле” и заставляли стоять под открытым небом в жару на солнцепеке, а в мороз в грязи или на льду, так что после этого даже рабство казалось им облегчением». Поэтому говорить о том, что римское завоевание было благом для народов, не приходится.

Аппиан очень хорошо подводит всё изложенное по поводу отношения жителей Малой Азии к римлянам под единый знаменатель, чётко указывая истинную причину трагедии: «И в этом случае особенно было ясно, что Азия не вследствие страха перед Митридатом, но скорее вследствие ненависти к римлянам совершала против них такие ужасные поступки». Больше всех в том, что случилось, были виноваты сами римляне, которые одурев от безнаказанности и алчности, довели покорённые народы до последней крайности. Об этом писал и Юстин: «Такую ненависть к римлянам вызвали там хищность проконсулов, поборы публиканов, злоупотребления в судах».

Поэтому вывод напрашивается следующий – основной и главной причиной «Эфесской вечерни» была беспримерная ненависть жителей Малой Азии к римлянам и всему римскому. А Митридат, как грамотный политик, этой ненавистью умело воспользовался. Ведь Евпатор был прекрасно осведомлен о тех настроениях, которые царили среди местного населения в регионе, как и о том, что римляне сами провоцируют ситуацию. Недаром Евпатор уверенно говорил о том, что «Азия ждет его, Митридата, с таким жадным нетерпением, что взывает к нему громким призывом» (Юстин). Царь Понта просто использовал в своих интересах сложившееся положение дел, заработав при этом немалый политический и финансовый капитал.

Эта массовая бойня знаменовала собой полнейший крах всей восточной политики сената. И чтобы потом не говорили некоторые исследователи о том, что квириты несли счастье завоеванным народам, достаточно просто внимательно изучить этот вопрос – и всё встанет на свои места. Это как же надо было ненавидеть римлян и иже с ними, чтобы жители Эфеса сознательно пошли на святотатство и, ворвавшись в храм Артемиды, перебили всех, кто там укрылся! Храм Артемиды считался одним из семи чудес света и был священным местом, но даже это не остановило разъяренную толпу.

В Пергаме, спасаясь от резни, люди побежали в святилище Асклепия и там, в надежде сохранить себе жизнь, обнимали статуи богов, но их всех перестреляли из луков. В городе Траллы местные жители просто наняли убийц и те перебили римлян прямо в храме Согласия. Аппиан свидетельствует: «Адрамидтийцы, выйдя в море, убивали тех, которые собирались спастись вплавь, и топили в море маленьких детей. Жители Кавна, после войны с Антиохом ставшие подданными и данниками родосцев и незадолго до этого от римлян получившие свободу, оттаскивая от статуи Гестии тех римлян, которые бежали в храм Гестии в здании Совета, сначала убивали детей на глазах матерей, а затем и их самих, и вслед за ними и мужчин».

Волна жесточайших убийств и погромов прокатилась по всему Анатолийскому побережью, и мир содрогнулся от такого зверства. Однако снова обратимся к речи Цицерона «В защиту Луция Валерия Флакка». Говоря об «Эфесской вечерне», оратор упоминает один очень любопытный момент: «Я предложил бы вам вспомнить войну с Митридатом, вызвавшее чувство жалости жестокое истребление всех римских граждан, происшедшее в одно и то же мгновение в стольких городах, выдачу наших преторов, наложение оков на легатов, чуть ли не уничтожение самой памяти об имени Рима и всяких следов нашей державы не только в тех местностях, где жили греки, но даже в их записях». Из этого пассажа мы видим, что «Эфесская вечерня» произвела сильнейшее впечатление на квиритов, которые считали, что Митридат вознамерился не просто уничтожить римлян, но и стереть саму память об их народе. У страха глаза велики.

Подводя итоги, можно сказать, что «Эфесская вечерня» была не просто безумным актом кровожадного маньяка, а очень тщательно и хладнокровно спланированным политическим мероприятием. Идеологически обоснованным действием со стороны Митридата. Поэтому утверждение Моммзена о том, что «в политическом отношении это мероприятие не имело никакой разумной цели», явно несостоятельно. Все цели, которые поставил Митридат, были достигнуты.

Во-первых, в канун решающего наступления в Греции царь очень существенно пополнил свою казну за счёт конфискованного имущества. Во-вторых, и это, пожалуй, самое главное, Митридат римской кровью повязал жителей Малой Азии и накрепко прикрутил их к понтийской колеснице. Теперь они должны были безоговорочно поддерживать Евпатора, в страхе перед неминуемой расплатой, в случае победы Рима. С другой стороны, были уничтожены те люди, в лице которых Рим мог рассчитывать на определенную поддержку в регионе. В-третьих, и это тоже немаловажно, царь просто дал выплеснуться народному гневу против поработителей, и ему были за это признательны. Многие тысячи простых людей, которые раньше снизу вверх смотрели на новоявленных вершителей мировых судеб и склонялись перед ними в поклонах, теперь снова ощутили себя свободными гражданами. И в-четвертых, Митридат наглядно показал всему миру – римлянам в Малой Азии места нет, теперь он повелитель этих обширных земель.

Но был и ещё один момент в этой истории – экономический. Разрушив римскую систему взимания налогов в Малой Азии и прекратив денежные поступления в Рим, Митридат крепко ударил по экономике Вечного города. Именно это и имел в виду Цицерон, когда заявил, что «очень многие люди потеряли в Азии большие деньги, в Риме, как мы знаем, платежи были приостановлены и кредит упал».

Теперь о двойных стандартах в истории. Примечательно, что поклонники римских добродетелей, поливая Митридата грязью за эту резню, стараются не замечать того, что творили их кумиры на протяжении II – I вв. до н. э. Скромно обходят молчанием их многочисленные преступления против стран и народов. Делают вид, что не было никаких эпизодов геноцида и террора со стороны квиритов. Поэтому, чтобы царю Понта не было одиноко, мы рассмотрим наиболее вопиющие факты римских злодеяний.

* * *

Первое, что приходит на ум, когда речь заходит о преступлениях римлян против соседних народов, это конечно разрушение Карфагена. Знаменитое «Carthago delenda est» стало своего рода символом того, что Римская республика несла другим государствам. Примечательно, что III Пуническая война была направлена именно на уничтожение целого народа, о чём сохранилось свидетельство Полибия. Историк лично присутствовал при осаде Карфагена, а потому знал, о чем говорил. Поэтому те, кто вещает миру о том, что римляне несли счастье побежденным народам, стараются свидетельство Полибия не замечать. А сказал ученый грек про римлян следующее: «Они напали на карфагенян сначала с целью принудить их к перемене местожительства, а впоследствии ради полного истребления». О том, как называется уничтожение целого народа в наши дни, я думаю, напоминать не стоит.

Один из величайших городов древнего мира был до основания разрушен, население продано в рабство, а культура уничтожена. Причем уничтожалась она целенаправленно. Об этом свидетельствует то, как победители обошлись с литературным наследием Карфагена, из которого уцелел ТОЛЬКО трактат Магона «О земледелии» в 28 книгах.

Вот как это выглядело в изложении Плиния Старшего: «Составить руководство по земледелию почиталось делом весьма важным и у народов чужеземных; этим занимались и цари: Гиерон, Филометор, Аттал, Архелай, и полководцы: Ксенофонт и пуниец Магон, которому сенат наш по взятии Карфагена оказал великую честь: библиотеки он роздал африканским царькам и только двадцать восемь томов его сочинения постановил перевести на латинский язык». Вот и все. Судя по всему, африканские царьки зачитали свои библиотеки до дыр, поскольку от них ничего не осталось. Как видим, римляне буквально каленым железом выжигали память о карфагенском народе и его великой культуре.

Конечно, можно сказать, что квириты погорячились, когда сводили старые счеты, но дело в том, что следующий акт вандализма не заставил себя ждать. Карфаген сровняли с землей весной, а осенью такая же судьба постигла и греческий город Коринф.

Коринф был не только одним из самых знаменитых и красивейших городов Эллады, но и крупнейшим торговым центром в Восточном Средиземноморье. И если в уничтожении Карфагена можно при желании найти идеологическую подоплеку (карфагеняне были одним из самых страшных врагов республики), то в случае с Коринфом мы этого не увидим. Всё было банально и просто, поскольку торговые круги в Риме были заинтересованы в уничтожении прямого конкурента. Другого повода для уничтожения одной из жемчужин Греции у сыновей волчицы не было. В речи «О Манилиевом законе» Марк Туллий Цицерон называет официальную причину уничтожения Коринфа: «За высокомерное обращение к нашим послам отцы ваши повелели разрушить Коринф, светоч всей Греции». Но это не более чем фиговый листок, которым пытаются прикрыть очевидное и циничное преступление.

Страбон, ссылаясь на Полибия, рассказывает о том, что творилось в захваченном городе: «… Полибий со скорбью рассказывает обстоятельства, какими сопровождалось взятие Коринфа, упоминая также о грубости, с какой солдаты обращались с произведениями искусства и с посвященными богам предметами. Так, он утверждает, что собственными глазами видел, как солдаты играли в кости на картинах, брошенных наземь. Из картин он называет изображение Диониса работы Аристида, к которому, как рассказывают, применялась поговорка: “Ничего к Дионису”, а также страдание Геракла в плаще Деианиры».

К сожалению, текст Полибия, где рассказывалось об этой трагедии, до нас не дошел. Однако некоторую информацию о гибели Коринфа нам сообщает Луций Анней Флор: «Тогда-то покинутый жителями город был сначала разграблен, а затем разрушен по знаку трубы. Сколько статуй, сколько одеяний, сколько картин было похищено, сожжено и выброшено! Какие богатства взяли с собой римляне! А сколько сожгли, можно судить по следующему: то, что теперь славится по всему миру как коринфская бронза, это, насколько нам известно, все, что осталось после пожара. Цену бронзы подняло само насилие над богатейшим городом, ибо в результате пожара от смешения многочисленных статуй и изображений сплавились потоки меди, золота и серебра». Возникает закономерный вопрос – разве это не варварство? Чем римляне в данной ситуации лучше тех же вандалов? Ничем.

Яркий штрих, который наглядно характеризует римлян, добавляет Веллей Патеркул, когда рассказывает о консуле Луции Муммии, разрушителе города: «Муммий, напротив, был настолько неотёсан, что при взятии Коринфа, намечая к отправке в Италию множество картин и статуй, созданных величайшими мастерами, наставлял сопровождающих: «Если с ними что случится, вы должны будете изготовить новые». Было бы смешно, если бы не было так грустно.

Как видим, квириты действуют столь же цинично и жестоко, как и Митридат. Торговые конкуренты должны быть уничтожены, и они уничтожаются. Это не сиюминутная прихоть, это целенаправленная и расчётливая политика государства. В Западном Средиземноморье гибнет Карфаген, в Восточном Средиземноморье стирается с лица земли Коринф. В отличие от Рима это были два самых богатых и развитых в экономическом отношении региона. Вот и всё, и никаких идеологических бредней.

Смотрим дальше. Завоеватель Македонии, консул Луций Эмилий Павел, был исключительно честным, порядочным и высокообразованным человеком. Это не невежда Муммий. Всю свою жизнь старый вояка следовал законам чести и никогда не поступался принципами. Когда легионы под его командованием оккупировали Македонию, то полководцу в целом удалось уберечь страну от грабежей и погромов. Эта была личная позиция Павла, а сенат не вмешивался в его распоряжения. Казну македонских царей консул сохранил в неприкосновенности, чем вызвал негодование легионеров, посчитавших, что их лишили заслуженной добычи. С этого всё и началось.

Луций Эмилий получил постановление сената, где говорилось о том, что для того, чтобы расплатиться с легионами, необходимо разграбить Эпир: «Отдать на разграбление воинам, участвовавшим в войне против Персея, эпирские города» (Плутарх). Чтобы понять весь цинизм подобного приказа, надо знать о том, что Эпир не находился с Римом в состоянии войны. В стране была как промакедонская партия, так и проримская, некоторые города симпатизировали базилевсу Персею, некоторые поддерживали римлян. Но не более того. И вот теперь именно эпироты оказались заложниками ситуации. Они и понятия не имели о том, что в чём-то провинились перед Римом, а сенаторы уже решили их судьбу. Как в знаменитой басне: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

Мы не знаем, как отнесся к такому поручению Эмилий Павел, но он прежде всего был солдатом, для которого на первом месте стоит исполнение приказа. О том, как была выполнена воля сената, нам сообщает Полибий. «После этого Эмилий Павел разослал по отдельным эпирским городам центурионов. Им поручено было объявить, что они прибыли вывести из городов гарнизоны, чтобы эпироты стали такими же свободными, как македоняне. Затем от каждого города было вызвано по десять знатнейших граждан. Объявив им, что все золото и серебро должно быть собрано в общественную казну, Эмилий Павел разослал когорты во все города… Рано утром все золото и серебро снесли в общественную казну. В четвертом часу воинам был дан сигнал грабить города. Добыча оказалась столь велика, что при разделе каждому пехотинцу досталось по 200, а всаднику – по 400 денариев. 150 000 человек обратили в рабство. Стены разграбленных городов были снесены. Всего таких городов насчитывалось около 70. Вся добыча была продана, и полученные деньги розданы воинам».

Это – свидетельство современника и очевидца, притом проримски настроенного и старающегося всячески затушевать негативные стороны деятельности своих римских друзей. Но шила в мешке не утаишь. Мы видим, что это была тщательно спланированная и осуществлённая военная операция, ставшая трагедией для десятков тысяч ни в чём не повинных людей. По своим масштабам это мероприятие не уступает «Эфесской вечерне», и в чем здесь разница между Митридатом и римскими сенаторами, совершенно непонятно. Ведь рабство иногда было хуже смерти, достаточно вспомнить тех, кто до конца своих дней был обречен трудиться в рудниках и каменоломнях. У этих людей вообще не было никаких шансов избежать медленной и мучительной смерти. Поэтому, обрекая на рабскую жизнь 150 000 ни в чем не повинных людей, сенаторы многим из них просто подписали смертный приговор. Даже Плутарх, который в своих работах поет гимны римским добродетелям, не смог сдержать возмущения: «В результате столь гибельного и всеобщего опустошения на долю каждого солдата пришлось не более одиннадцати драхм. Всех привел в ужас такой исход войны: достояние целого народа, разменянное по мелочам, обернулось ничтожным прибытком в руках победителей».

Недаром Гай Саллюстий Крисп четко обосновал те причины, по которым его соотечественники ведут захватнические войны: «Ведь у римлян есть лишь одно, и притом давнее, основание для войн со всеми племенами, народами, царями – глубоко укоренившееся в них желание владычества и богатств». Вот так, коротко и ясно.

Но чтобы до конца проникнуться римским благородством и добродетелями, приведу лишь один небольшой, но показательный пример. Это случилось во время восстания Аристоника, когда население Пергамского царства с оружием в руках отстаивало свою свободу от римской агрессии. Маний Аквилий, отец того самого провокатора, который втянул Рим в войну с Митридатом, прибыл в Малую Азию на подавление восстания. Повстанцев он победил, но какими методами! «Аквилий довел до конца азиатскую войну и, чтобы вынудить к сдаче некоторые города, отравил – о позор! – ядом источники. Это ускорило победу, но и обесславило ее, ибо, действуя грязными средствами, вопреки праву, установленному богами и обычаями предков, он, бесспорно, опозорил римское оружие, тогда еще священное и незапятнанное» (Луций Анней Флор). Здесь даже добавлять больше ничего не надо.

Вторая Пуническая война, 214 год до н. э. «Г. Пинарий в Сицилии командовал гарнизоном Энны. Магистраты Энны требовали от него ключей от ворот, которые он держал у себя. Так как он подозревал, что они как будто готовятся перейти на сторону пунийцев, он попросил одну ночь на размышление. Обрисовав солдатам коварство греков и приказав им быть готовыми на следующий день и ждать сигнала, он на рассвете в присутствии солдат заявил, что вернет ключи, если таково будет решение всех жителей Энны. Когда вследствие этого весь народ был созван в театр и требовал того же, обнаруживая желание предаться неприятелю, он дал солдатам сигнал и всех перебил» (Секст Юлий Фронтин).

Тит Ливий оставил красочное описание этой масштабной бойни: «Из воинов, державшихся наготове, одни с криком сбежали сверху в тыл собранию, другие плотно перекрыли выходы из переполненного театра. Началось избиение горожан, запертых внутри. Падали не только от меча, но и пытаясь бежать; люди валились друг на друга, в кучу: здоровые на раненых, живые на мертвых. Словно в захваченном городе бежали одни сюда, другие туда: всюду убегающие, всюду убийцы. Гнев у солдат не утихал; они избивали безоружную толпу, словно одушевленные опасностью, в пылу грозного сражения». Хороши герои! Резать с «воодушевлением» безоружных горожан – это не с ветеранами Ганнибала встретиться лицом к лицу на поле боя. Даже Ливий не нашел слов оправдания для своих земляков: «Так удержали римляне Энну – то ли злодеянием, то ли преступлением, без которого было не обойтись».

Гай Юлий Цезарь. Отличный полководец и талантливый политик, искренне не желавший проливать кровь сограждан, но очень жесткий человек, когда дело касалось тех, кто не был римлянином. Резня, которую будущий диктатор устроил в Галлии, была грандиозной. «Ибо за те неполные десять лет, в течение которых он вел войну в Галлии, он взял штурмом более восьмисот городов, покорил триста племен, сражался с тремя миллионами людей, из которых один миллион уничтожил во время битв и столько же захватил в плен» (Плутарх). В наши дни подобные действия характеризуются одним словом – геноцид. Вполне вероятно, что Плутарх преувеличил число жертв, понесенных галльским народом, но в том, что они поражали воображение современников, сомневаться не приходится. Отсюда и такие цифры.

К слову сказать, те методы ведения войны, которые практиковали римляне, вызывали ужас у их противников. Но для квиритов такая жестокость была в порядке вещей. Сохранилось свидетельство Полибия о том, что происходило в Новом Карфагене после того, как легионы вошли в город. Причем командовал тогда римлянами Сципион Африканский Старший, один из лучших представителей римской военной элиты эпохи больших завоеваний. «Когда Публий увидел, что в город вошло уже достаточно войска, он, согласно обычаю римлян, послал большинство солдат против жителей города и отдал приказание убивать без пощады всякого встречного и воздерживаться от грабежа, пока не будет дан к тому сигнал. Мне кажется, римляне поступают так с целью навести ужас на врагов. Вот почему часто можно видеть в городах, взятых римлянами, не только трупы людей, но и разрубленных пополам собак и отсеченные члены других животных». Даже Полибий, бывший начальник конницы Ахейского союза и хорошо знакомый с военным делом человек, вынужден гадать, к чему такая звериная жестокость.

Но и это не все. Было у римских полководцев одно любимое занятие – они очень любили отрубать пленным руки. И неважно кому, просвещенным эллинам или грубым варварам. Чтобы не быть голословным, приведу ряд примеров.

Сципион Эмилиан, разрушитель великого Карфагена и маленькой испанской крепости Нуманции, был очень жестоким и циничным человеком. Однажды, во время Испанской кампании, он узнал, что молодёжь из небольшого городка Лутия горячо сочувствует жителям Нуманции, осажденной римлянами. Эмилиан явился к Лутию и окружил городок своими войсками. А затем «потребовал выдачи зачинщиков из молодежи. Когда жители стали говорить, что юноши уже скрылись из города, Сципион объявил, что разграбит город, если не получит этих лиц. Испугавшись, они привели их, числом до четырехсот. Сципион велел отрубить им руки» (Аппиан).

Знал подлец, что делал, когда калечил тела и судьбы молодых испанцев, поскольку «не было ничего страшнее для варваров, чем перенести наказание и остаться жить с отрубленными руками» (Анней Флор). Это уже о «подвигах» другого римского полководца, Марка Лукулла, брата будущего победителя Митридата. В отличие от брата Луция, который действительно был благородным человеком и старался на войне придерживаться определенных правил, Марк вел себя иначе. Отрубал руки пленным фракийцам и считал это в порядке вещей, благо, что были примеры для подражания.

Снова Испания, но на этот раз римляне воюют против вождя лузитан Вириата, поднявшего народ на борьбу против римской агрессии. Вот что вытворяет римский военачальник Квинт Фабий Максим Сервилиан: «Захватив другого начальника разбойников Коннаба, сдавшегося ему добровольно, он, пощадив его одного, у всех, которые были с ним, отрубил руки» (Аппиан).

Во время войны с Ганнибалом римляне поддались на провокацию карфагенского полководца и жестоко расправились с перебежавшими к ним на службу воинами: «римляне схватили перебежчиков, отрубили им руки и отпустили» (Секст Юлий Фронтин).

Бруттий Сура, легат наместника Македонии Сентия, во время боевых действий против Митридата в Греции занял город Скиаф. И что же делает этот «человек замечательной отваги и ума», как величает мерзавца Плутарх? Бруттий свято соблюдает римские правила ведения войны и его разговор с понтийскими солдатами был коротким: «некоторых их рабов он повесил, а у свободных отрубил руки» (Аппиан).

Снова вспомним Гая Юлия Цезаря. Во время войны в Галлии армия будущего диктатора после упорной осады овладела городом Укселлодуном. Желая устрашить галлов и таким образом заставить их сложить оружие, Гай Юлий проводит демонстративную акцию устрашения. Выглядело это так: «Всем, кто носил оружие, он приказал отрубить руки, но даровал им жизнь, чтобы тем нагляднее было наказание за их преступления». А какое галлы совершили преступление? Родину свою защищали? Пусть подумают об этом адепты римских ценностей.

Впрочем, эти кровавые республиканские традиции были живы и во времена Римской империи. Вот что рассказывает Фронтин: «Остатки разгромленного войска Вара подверглись осаде и, по-видимому, испытывали недостаток в хлебе. И вот они всю ночь водили пленных вокруг амбаров, затем отпустили их, обрубив им кисти рук». После этого искалеченные германцы пришли к своим землякам и рассказали им про огромные запасы продовольствия в римском лагере. Очень благородный поступок со стороны квиритов!

Теперь рассмотрим ещё один момент, который тоже очень хорошо характеризует римлян и их отношение к организации массовых убийств. Вспомним безумную резню, устроенную в Вечном городе Гаем Марием, проскрипции Суллы и второго триумвирата. И если Митридат распорядился убивать чужаков, которых ненавидела вся Малая Азия, то квириты с не меньшим вдохновением резали соотечественников.

Начнем по порядку. Когда Гай Марий и Цинна захватили Рим в июне 87 г. до н. э., то они даже не удосужились придать развязанному террору хоть какой-то законодательный вид. Всё творилось по личному произволу. «Многих они убили по приказу или по знаку Мария, а Анхария, сенатора и бывшего претора, повалили наземь и пронзили мечами только потому, что Марий при встрече не ответил на его приветствие. С тех пор это стало служить как бы условным знаком: всех, кому Марий не отвечал на приветствие, убивали прямо на улицах, так что даже друзья, подходившие к Марию, чтобы поздороваться с ним, были полны смятения и страха… Все улицы, весь город кишели преследователями, охотившимися за теми, кто убегал или скрывался. В это время стало ясно, что в превратностях судьбы нельзя полагаться на узы дружбы или гостеприимства: ведь лишь немногие не выдавали палачам друзей, искавших у них убежища… При виде разбросанных по улицам и попираемых ногами обезглавленных трупов никто уже не испытывал жалости, но лишь страх и трепет» (Плутарх).

Однако Марий скоро умер, и Вечный город захватил Сулла, но легче от этого римлянам не стало. Диктатор подошел к делу с гораздо большим размахом, придав убийствам упорядоченный вид. Причем действовал исключительно теми же методами, что и Митридат во время резни в Малой Азии. Награды за доносы, поощрение рабов, которые выдают хозяев, и многое другое, было взято Луцием Корнелием на вооружение. А раз Евпатор и Сулла действуют одними и теми же методами в схожей ситуации, то какая между ними разница?

Судите сами: «Тех, кто принял у себя или спас осужденного, Сулла тоже осудил, карой за человеколюбие назначив смерть и не делая исключения ни для брата, ни для сына, ни для отца. Зато тому, кто умертвит осужденного, он назначил награду за убийство – два таланта, даже если раб убьет господина, даже если сын – отца. Но самым несправедливым было постановление о том, что гражданской чести лишаются и сыновья и внуки осужденных, а их имущество подлежит конфискации. Списки составлялись не в одном Риме, но в каждом городе Италии. И не остались не запятнанными убийством ни храм бога, ни очаг гостеприимца, ни отчий дом. Мужей резали на глазах жен, детей – на глазах матерей. Павших жертвою гнева и вражды было ничтожно мало по сравнению с теми, кто был убит из-за денег, да и сами каратели, случалось, признавались, что такого-то погубил его большой дом, другого – сад, а иногда – теплые воды. Квинт Аврелий, человек, чуждавшийся государственных дел, полагал, что беда касается его лишь постольку, поскольку он сострадает несчастным. Придя на форум, он стал читать список и, найдя там свое имя, промолвил: “Горе мне! За мною гонится мое альбанское имение”. Он не ушел далеко, кто-то бросился следом и прирезал его» (Плутарх). Примечательно, что Марк Красс, один из богатейших людей в республике, всё своё состояние сколотил именно во время проскрипций, скупая за бесценок имущество казненных, а затем продавая его втридорога.

Где они, римские честь и совесть, о которых вещают миру поклонники добродетелей квиритов? Их нет.

Во время второго триумвирата ситуация повторилась как под копирку. Когда Марк Антоний, Лепид и Октавиан вступили в Рим, то сразу же начали расправу над неугодными им людьми. Причем опять практиковали те же самые приемы, которые использовал Митридат. Вот что сообщают об этом письменные источники. «Ночью во многих местах города выставлены были проскрипционные списки с именами новых 130 лиц в дополнение к прежним 17, а спустя немного времени еще других 150 человек. В списки всегда заносился дополнительно кто-либо из осужденных предварительно или убитый по ошибке, все это делалось для того, чтобы казалось, что они погибли на законном основании. Было отдано распоряжение, чтобы головы всех казненных за определенную награду доставлялись триумвирам, причем для свободнорожденного она заключалась в деньгах, для раба – в деньгах и свободе. Все должны были представить свои помещения для обыска. Всякий, принявший к себе в дом или скрывший осужденного или не допустивший у себя обыска, подлежал тому же наказанию. Каждый желающий мог делать донос на любого за такое же вознаграждение» (Аппиан).

Указ о проскрипциях звучал так: «Никто не должен давать приют у себя, скрывать, отправлять в другое место или давать себя подкупать деньгами; всякого, кто будет изобличен в том, что он спас или оказал помощь, или только знал об этом, мы, не принимая во внимание никаких отговорок и просьб о прощении, включаем в проскрипционные списки. Головы убитых пусть приносят к нам за вознаграждение в 25 000 аттических драхм за каждую, если приносящий свободнорожденный, если же раб, то получит свободу, 10 000 аттических драхм и гражданские права своего господина. Те же награды назначаются и доносчикам. Никто из получающих награды не будет вноситься в наши записи, и имя его останется неизвестным» (Аппиан). Те, кто называет Евпатора чудовищем, могут говорить что угодно, но Митридат не просил приносить ему головы убитых в Эфесской резне…

Рим погрузился в пучину убийств. «Одни умирали, защищаясь от убийц, другие не защищались, считая, что не подосланные убийцы являются виновными. Некоторые умерщвляли себя добровольным голоданием, прибегая к петле, бросаясь в воду, низвергаясь с крыш, кидаясь в огонь, или же сами отдавались в руки убийц или даже просили их не мешкать. Другие, униженно моля о пощаде, скрывались, чтобы избежать смерти, пытались спастись подкупом. Иные погибали, вопреки воле триумвиров, жертвою ошибки, вследствие личной вражды к ним убийц. Труп не означенного в списке распознавался по тому, что голова его не была отсечена от туловища. Дело в том, что головы проскрибированных выставлялись на форуме перед рострами, где доставлявшие должны были получать вознаграждение» (Аппиан). И в чем здесь различие с «Эфесской вечерней»? Никакого.

Поэтому объявлять Митридата кровожадным монстром и при этом не замечать того, что вытворяли римляне, могут либо люди, слабо разбирающиеся в теме, либо те, кто сознательно фальсифицирует историю в угоду своим взглядам.

И уж если мы начали сравнивать двух врагов, то есть смысл ещё раз обратиться к началу вооруженного конфликта между Римом и Митридатом, чтобы больше не возвращаться к этой теме. Рассмотрим главный вопрос – кто виноват? Когда речь заходит о противостоянии Евпатора и республики, подход плохой – хороший явно неуместен и некорректен. У каждой из сторон были свои причины, чтобы вступить в войну, каждая сторона преследовала свои конкретные цели. Но один факт не может вызывать сомнений, и отрицать его невозможно – основной причиной конфликта стала растущая агрессивность Рима в Малой Азии. А уже из этого вытекало и все остальное.

В «Истории Филиппа» Юстин устами Митридата дает четкое обоснование причин римской агрессии. «Римляне вменили себе в закон – ненавидеть всех царей, очевидно, потому, что у них были такие цари, от одного имени которых они краснеют, – туземные пастухи, сабинские гаруспики, коринфские изгнанники, этрусские рабы и их сыновья или люди, носившие прозвище “Гордых”, прозвище, которое из всех перечисленных было все же самым почетным. А основатели их государства, как сами они говорят, вскормлены сосцами волчицы. Поэтому у всего римского народа и души волчьи, ненасытные, вечно голодные, жадные до крови, власти и богатств». Как видим, порассуждав на тему об отношении квиритов к царской власти, Евпатор делает убийственный для римлян вывод о причинах их агрессии в отношении соседних народов – жажда «власти и богатств».

С другой стороны, как уже отмечалось, появление рядом с римскими границами мощного, стабильного и процветающего государства, во главе которого стоял умный и дальновидный монарх, представляло, по мнению сенаторов, смертельную опасность для республики. Недаром Митридат открыто говорил о том, «что поистине римляне преследуют царей не за проступки, а за силу их и могущество» (Юстин). Понтийское царство мешало Риму самим фактом своего существования и уже потому должно было быть уничтожено. Этот факт тоже невозможно опровергнуть, поскольку вся предыдущая история взаимоотношений римлян с эллинистическими монархиями тому подтверждение: «Став на путь агрессии, Рим уже не мог остановиться, пока существовали другие сильные державы» (А. П. Беликов).

В своё время сильная и экономически развитая Македония мешала окончательному установлению власти римлян на Балканском полуострове и потому была уничтожена, а её царь погиб в плену. Держава Селевкидов, обладающая колоссальными ресурсами и возможностями, встала на пути римской экспансии в Эгейском регионе и в итоге рухнула под ударами легионов. Верный союзник Рима, Пергамское царство, усилилось настолько, что сенаторы стали смотреть на него как на врага и, не желая иметь вблизи своих границ мощное государство (пусть и дружественное), приложили максимум усилий к его уничтожению. Можно не сомневаться, что и державу Митридата ждала такая же судьба, поскольку армии римлян и их союзников уже обкладывали Понт. В итоге Евпатор нанес удар на опережение.

«Придерживаясь стратегии “политического равновесия” сил соседних государств, римское правительство не позволяло усилиться ни одному династу Малой Азии. Растущие амбиции царей Понтийского царства и их попытки расширить пределы Понта не раз пресекались римлянами, притом достаточно грубо и бесцеремонно» (А. П. Беликов). Уже сама растущая военная и экономическая мощь Понта, его независимая внешняя политика делали столкновение с Римом неизбежным. Поэтому, в свете изложенного, нет смысла называть Митридата агрессором по отношению к Риму, всё было с точностью до наоборот.

О пресловутой жестокости Евпатора мы поговорим в следующей главе.


Митридат VI. правитель на фоне эпохи

Очень часто, начитавшись сказок о суровых, но ужасно справедливых и благородных римлянах, многие любят рассуждать на тему о том, что даже на фоне своих современников царь Понта выделялся чудовищной жестокостью. Был исключительно беспринципным и аморальным человеком. Все монархи и правители люди как люди, а этот…

Но так ли это? Мы постараемся более подробно разобрать данный вопрос, опираясь исключительно на сведения и факты, которые сообщают античные авторы. Поэтому цитат будет много, как и в предыдущей главе. Но по-другому не получится. Посмотрим, как смотрелся Евпатор на фоне своих коллег-монархов. Как говорится, ничего лично.

Прежде всего, хотелось бы обратить внимание вот на какой момент. Дело в том, что судить о Митридате по меркам нашего времени по меньшей мере неправильно. Рассуждения о правах человека и «демократических ценностях» применительно к Митридату выглядят смешными. Можно при желании обвинить базилевса в отсутствии толерантности и политкорректности, но это будет совсем глупо. Многие просто не понимают, что Евпатор был сыном своего времени, таким же, как десятки других правителей эпохи. Включая как эллинистических монархов, так и римских сенаторов.

Теперь о паталогической жестокости. Обычно Евпатору ставят в вину, что он засадил свою матушку в тюрьму, казнил несколько сыновей, убил жену и прикончил племянника Ариарата во время мирных переговоров. Разберемся и с этим. Оправдывать Евпатора не станем, но бездоказательно поливать грязью не будем. Посмотрим, что говорят факты. А они говорят следующее: «Будучи мальчиком, Митридат страдал от коварных замыслов своих опекунов: они сажали Митридата на дикого коня, заставляли его ездить на нем и в то же время метать копье. Когда эти попытки ни к чему не привели, так как Митридат был не по возрасту искусен в верховой езде, то они пытались его отравить. Но Митридат, опасаясь отравы, постоянно принимал противоядия» (Юстин). Как мы помним, наследник был вынужден покинуть дворец, поскольку опасался, «как бы его недруги железом не совершили того, чего не могли сделать ядом» (Юстин).

Теперь вопрос – кто приставил к мальчику таких опекунов и почему, убедившись в их преступных намерениях, не отправил на плаху? Ответ может быть только один, поскольку человек, в чьей компетенции находилось решение проблемы, тоже был один. Это мать Митридата, царица Лаодика.

Из текста Юстина однозначно следует, что будущего царя хотели убить, и если следовать логике, то получается, что в смерти сына была заинтересована мать. И ничего удивительного здесь нет, при дворах эллинистических монархов это было в порядке вещей. За примером далеко ходить не надо. В царской семье Каппадокии случилось трагедия, которая даже в те времена выходила за рамки общепринятых норм. «Лаодика из шести сыновей, которых она родила от Ариарата, пятерых отравила из опасения, что ей, Лаодике, недолго придется управлять государством, так как несколько ее сыновей уже были подростками. Одного лишь мальчика бдительность родственников охранила от козней преступной матери» (Юстин). Ситуация, аналогичная той, которая сложилась в Понте, произошла и в семействе Селевкидов: «Царица Клеопатра убила своего мужа Деметрия, а потом своего сына Селевка, негодуя, что тот против ее воли после смерти отца венчал себя диадемою» (Тит Ливий). Поэтому не надо удивляться тому, что мать Митридата могла желать смерти старшего сына.

Примечательно, что вернув себе власть, Евпатор не убил, а просто посадил свою властолюбивую матушку в тюрьму, тем самым оградив себя от её происков. Правда, Мемнон сообщает об этом в очень патетической форме: «Митридат с детства был кровожаднейшим из людей. Захватив власть тринадцатилетним, он вскоре, бросив в тюрьму свою мать, оставленную ему отцом соправительницей царства, убил ее насилием и продолжительностью заключения. Он убил также своего брата». Поскольку лишение свободы есть акт насилия, а продолжительность заключения определяется степенью вины, то можно согласиться с Мемноном. Правда, по сравнению с тем, что вытворяли другие правители по отношению к своим родительницам, здесь никакой кровожадностью даже не пахнет.

Вот что рассказывает тот же Мемнон о сыновьях тирана Дионисия Гераклейского, Клеархе и Оксиатре: «Оказавшись наследниками власти, Клеарх и его брат в отношении подданных по кротости и добродетели оказались несравненно хуже своего отца, они погрязли в противозаконных и мерзких делах. Ведь они устроили так, что их мать, ничем особенно перед ними не провинившаяся, вступив на корабль, в результате их исключительного и злодейского вероломства утонула в море». Комментарии излишни.

Смотрим дальше. Сестра Александра Великого, Фессалоника, была убита своим сыном Антипатром. «После смерти Кассандра и сына его Филиппа, умерших вскоре один после другого, супруга Кассандра, царица Фессалоника, спустя немного времени была убита сыном своим Антипатром, хотя и вымаливала у него жизнь, заклиная его грудью матери, его вскормившей. Поводом к матереубийству послужило то, что после смерти мужа, при разделе царства между братьями, Фессалоника, как казалось, была более благосклонна к Александру. Преступление Антипатра показалось всем тем более тяжким, что не было никаких признаков вероломства со стороны матери. Впрочем, для убийства родителей не может быть ни при каких условиях никакого оправдания!» (Юстин). При желании список подобных преступлений можно продолжить, но дело не в этом. А в том, что на фоне этих подонков Митридат выглядит чуть ли не гуманистом, поскольку вопреки имеющей место быть традиции не стал лишать мать жизни, а просто изолировал её от общества.

Теперь про убийство брата. Среди эллинистических монархов это было настолько обыденным и банальным делом, что давно уже никого не удивляло. Наоборот, достойна удивления была ситуация, когда братья не рыли один другому яму. Как пергамский царь Эвмен II и его брат Аттал. Перечислять братоубийства эпохи эллинизма не вижу никакого смысла, поскольку это займет много времени, а сути дела не изменит. Но в качестве примера можно привести взаимоотношения между Селевкидами и Птолемеями, когда брат резал брата, а сестра сестру с завидной регулярностью. И никто не испытывал при этом угрызений совести. Убивая Хреста, Митридат вел себя так, как многие монархи до и после него. Поэтому говорить о какой-то сверхчеловеческой жестокости пока не приходится.

Что же касается убийства Митридатом племянника Ариарата, то правители эпохи эллинизма на такие вещи вообще не обращали внимания. Если убийства матерей, отцов и братьев были в порядке вещей, то с более отдаленными родственниками вообще не церемонились. Одним племянником больше, одним меньше, какая разница. И в качестве примера история о том, как после смерти египетского царя Птолемея Филометора пришел к власти его младший брат Птолемей Фискон. «А в Египте, после того как умер царь Птолемей, к другому Птолемею, который правил в Кирене, явились послы, чтобы предложить ему царскую власть и в жены – его сестру, царицу Клеопатру. Птолемей был доволен уже тем одним, что без борьбы овладел царством своего брата. Между тем, как ему было известно, на престол хотели посадить сына его брата, за что стояли мать мальчика Клеопатра и расположенные к этому ребенку виднейшие люди в государстве. Будучи поэтому враждебно настроен против всех, Птолемей, как только прибыл в Александрию, приказал умертвить сторонников мальчика. Самого же его он убил в объятиях его матери, в день свадьбы, когда вступал в брак с его матерью, в час торжественных религиозных церемоний, во время приготовлений к пиру, и взошел на ложе своей сестры, обагренный кровью ее сына» (Юстин). Как говорится, вот и вся любовь.

Теперь про расправу над женой Лаодикой. По большому счёту, если перечислять всех венценосцев, которые расправились со своими подругами, то не хватит пальцев на руках и ногах. И не только в Античной истории. Для некоторых монархов, например, английского короля Генриха VIII, убийство своих жен вообще стало своеобразной визитной карточкой. Поэтому говорить о том, что здесь Евпатор чем-то выделялся на фоне своих царственных собратьев, смысла нет. Был таким, как все, не лучше и не хуже.

Да и основания для расправы, как мы помним, у базилевса были. Когда Митридат после долго отсутствия вернулся домой, то застал там удивительную картину: «Здесь он нашел младенца – сына, которого родила в его отсутствие Лаодика, сестра его и жена. Но в то время как его приветствовали с возвращением из долгих странствий и с рождением сына, Митридат опять подвергся опасности быть отравленным, так как сестра его Лаодика, считая его погибшим, унизилась до связи с некоторыми из друзей мужа, и, думая, что ей удастся как бы зачеркнуть уже совершенный проступок преступлением еще более тяжким, она приготовила для вернувшегося мужа яд. Когда Митридат узнал об этом от служанок, он отомстил виновным за преступление» (Юстин). Мало того, что заговор налицо, здесь оказалась задета и честь царя. Базилевсу наставили рога, и не просто наставили, а в грубой и публичной форме. Такие вещи никогда не прощаются, и реакция Митридата была соответствующей – царицу казнили вместе со всей сворой её приспешников и любовников. По-другому в те времена не поступил бы ни один монарх.

Однако одной Лаодикой список убитых Митридатом жен не ограничивается. После поражения в битве при Кабире Евпатор был вынужден бежать из пределов Понта и оставить свой гарем в одной из крепостей. «Тогда Митридат, потеряв совершенно надежду на сохранение своего царства, послал в свой дворец евнуха Бакха с тем, чтобы он убил его сестер, жен и наложниц, каким только путем он сможет. И действительно, они погибли от меча, яда и петли» (Аппиан). Здесь Митридат поступает уже как настоящий восточный деспот и тиран. Но дело в том, что для Ахеменидов, от которых Евпатор вел свою родословную, такой подход к проблеме был в порядке вещей. Пусть умрут все, лишь бы не попали в плен к врагу. Причем сами жертвы царского произвола абсолютно по-разному восприняли это решение Митридата: «О незамужних сестрах царя рассказывают, что если одна из них выпила яд с громкой бранью и отчаянными проклятиями, то у Статиры не вырвалось ни одного злого или недостойного ее слова; напротив, она воздала хвалу своему брату за то, что, сам находясь в смертельной опасности, он не забыл позаботиться, чтобы они умерли свободными и избегли бесчестия».

Да и дочери Евпатора, Митридатис и Нисса, предпочтут смерть позору плена, и когда их отец захочет принять яд, то они пожелают умереть вместе с ним. «Тогда две его дочери, еще девушки, которые жили при нем, Митридатис и Нисса, сосватанные одна за египетского царя, другая за царя Кипра, заявили, что они раньше выпьют яд; они настойчиво этого требовали и мешали ему пить, пока не получили и не выпили сами» (Аппиан).

Чаще всего царя Понта упрекают в том, что он, подобно Кроносу, убивал своих сыновей. Посмотрим, как и почему это могло произойти, и кто ещё из царей отличился на этом поприще. Скажем так – был здесь Митридат не первый и далеко не последний. Приведу несколько примеров. Знаменитый Лисимах, полководец Александра Великого и участник войн диадохов, убил своего сына Агафокла. «Лисимах возненавидел сына своего Агафокла, несмотря на то, что ранее уже назначил его своим наследником и что Агафокл не раз успешно вел для него войны; вопреки не только закону родства, но и всем человеческим законам он, при содействии мачехи Агафокла Арсинои, отравил его» (Юстин).

Об этом же преступлении с возмущением пишет и Мемнон: «Между тем Лисимах, следуя коварным планам Арсинои, по бесстыднейшему обвинению губит лучшего и старшего из своих сыновей – Агафокла (рожденного в первом браке), которого он сначала пытался умертвить тайным снадобьем, но тот предусмотрительно извергал его. Тогда, бросивши Агафокла в тюрьму, Лисимах приказывает его убить, ложно обвинив в заговоре против себя».

Другим показательным примером является убийство Филиппом V Македонским своего сына Деметрия. Однако если Лисимах действовал просто как самодур, то македонская трагедия имела ярко выраженный политический подтекст. Деметрий, который являлся знаменем всех проримских сил в Македонии, был уличен в государственной измене, и в преддверии грядущей войны с Римом базилевс Филипп распорядился убить сына, после чего в стране была разгромлена пятая колонна.

Ещё один пример, наглядно характеризующий нравы эпохи. «Почти в то же самое время вифинский царь Прусий задумал убить своего сына Никомеда, который был им послан в Рим, так как Прусий заботился о младших своих сыновьях, прижитых им от мачехи Никомеда. Но те, кто взяли на себя совершение этого преступления, выдали юноше этот план и стали склонять Никомеда к тому, чтобы он предупредил отцовское коварство, будучи вынужден к этому жестокостью отца, и обратил преступный замысел против того, у кого он возник. Убедить Никомеда было нетрудно. Он тайно возвратился в отцовское царство и тотчас же был провозглашен царем. Прусий, лишенный престола сыном, стал жить как частный человек, и даже рабы его покинули. Он жил, скрываясь от всех, но был убит своим сыном, что было не меньшим преступлением, чем его собственное распоряжение убить сына» (Юстин). Об этом же сообщает и Тит Ливий: «Вифинский царь Прусий, человек, преданный самым низким порокам, убит своим сыном Никомедом при поддержке пергамского царя Аттала».

Египетский царь Птолемей XII без тени сомнения велит казнить свою дочь Беренику IV, сестру легендарной Клеопатры. Только за то, что пока его не было в Египте, Береника короновалась по настоянию жителей Александрии. Вот они времена, вот они нравы.

Вернемся к Митридату. Часто в вину царю ставят расправу над тремя сыновьями – Митридатом Младшим, Махаром и Ксифаром. Посмотрим, что об этом сообщают источники. Начнем с Митридата Младшего.

После поражения Евпатора в первой войне против Рима, воспользовавшись ослаблением центральной власти, от Понта отложились Боспор и Колхида. Базилевс повел войска против мятежников и, судя по всему, потеснил восставших, поскольку они вступили с царем в переговоры. «Колхи просили его дать им царем сына его, Митридата, и, получив его, тотчас подчинились. Но так как у царя возникло подозрение, что это произошло по плану его сына, желавшего стать царем, то он, призвав его к себе, заключил в золотые оковы и немного спустя казнил его, хотя он оказал ему большую пользу в Азии при столкновениях с Фимбрией» (Аппиан).

Что здесь можно сказать? Война против Боспора продолжалась, поэтому Евпатор стал строить большой флот и готовить армию. Есть большая вероятность того, что Митридат Младший попытался воспользоваться затруднениями батюшки и стал проводить независимую политику в подконтрольном регионе. «Митридат Младший в собственных интересах использовал объективную тенденцию ослабления власти отца в регионе, сделался почти независимым, будучи к тому же наследником престола, что и вызвало его казнь. Косвенно эти события подтверждаются резким сокращением в Ольвии, Боспоре и Колхиде обращения понтийской монеты» (С. Ю. Сапрыкин). Как видим, всё было не так однозначно, и у Митридата был повод для расправы с сыном – царь почувствовал в нем конкурента и увидел реальную угрозу своей власти. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

После того как Боспор и Колхида были окончательно приведены под власть Митридата, наместником царя в регионе стал его сын Махар. Однако, в разгар третьей войны с Римом, когда положение Евпатора снова пошатнулось, Махар предал отца и заключил союз с римлянами. «Махар, сын Митридата, отправил к Лукуллу послов о дружбе и союзе. Последний милостиво принял послов, заявив, что он будет считать крепким договор, если тот не будет отправлять продовольствие синопцам. И он не только исполнил приказанное, но даже и то, что было приготовлено послать митридатовцам, отослал Лукуллу» (Мемнон).

Об этом же сообщает и Аппиан, когда рассказывает о действиях римского полководца Луция Лициния Лукулла: «С Махаром, сыном Митридата, царствовавшим в Боспоре и приславшим ему золотой венок, он заключил дружбу». Действия Махара называются просто – государственная измена, и, вступая на этот скользкий путь, сын Митридата должен был понимать, к чему это может привести. Примечательно, что в данном случае сочувствие Аппиана вызывает Евпатор, а не Махар, «оказавшийся по отношению к нему неблагодарным». Расплата наступила неожиданно.

Едва армия Митридата перевалила через Кавказ и двинулась вдоль побережья Понта Эвксинского, сына-изменника охватила паника. «Когда его сын Махар узнал, что он совершил столь огромный путь в столь короткое время и прошел через столько диких племен и через так называемые “скифские запоры”, до тех пор для всех непроходимые, он отправил к нему послов, чтобы оправдаться перед ним, якобы он по необходимости служит римлянам; но узнав, что Митридат находится в крайнем гневе, он бежал на мыс (Херсонес), находящийся в Понте, сжегши корабли, чтобы отец не мог его преследовать. А когда Митридат послал против него другие корабли, он, предупредив его, лишил себя жизни. Всех его друзей, которых он сам дал ему, когда тот уходил управлять этой страной, Митридат казнил; тех же из приближенных своего сына, которые служили ему как личному другу, он отпустил невредимыми» (Аппиан). Как видим, у Евпатора были свои представления о чести, которым царь неукоснительно следовал. Что же касается царевича, то он сам наложил на себя руки, и говорить о том, что Махара убил Митридат, возможным не представляется. Дорога, которую выбрал сын царя, привела его в никуда, и виноват в этом был только сам Махар, а не кто-то другой.

Что же касается убийства сына Ксифара, то оно было осуществлено с большим цинизмом, поскольку Евпатор убил невинного человека не потому, что тот угрожал ему лично, а потому что таким образом царь хотел досадить своей жене. Той самой Стратонике, дочери флейтиста. Вот что об этом рассказывает Аппиан. «Митридат же закончил свой обход Понта; он захватил Пантикапей, торговое место для европейских купцов у устья Понта, и там на берегу самого пролива убил одного из своих сыновей, Ксифара, за следующее прегрешение его матери. У Митридата было некое укрепленное место, где в тайных подземных хранилищах было скрыто большое количество денег в медных, обтянутых железом сундуках. Стратоника, одна из наложниц или жен Митридата, которая знала тайну этого укрепления и которой был поручен надзор за ним, когда Митридат еще обходил Понт, отдала во власть Помпея это укрепление и выдала тайну этих сокровищ, о которых никто не знал, с следующим единственным условием, чтобы Помпей сохранил жизнь ее сыну Ксифару, если он попадется ему в руки. Помпей, овладев этими деньгами, обещал ей сохранить Ксифара и разрешил ей взять ее собственное имущество. Узнав о случившемся, Митридат убил Ксифара у берега пролива на глазах у матери, смотревшей на это с другого берега, и бросил его тело непогребенным. Так он не пожалел своего сына для того, чтобы причинить мучение погрешившей против него».

В данной ситуации Митридат действует так же, как и Лисимах, который расправился с сыном Агафоклом в угоду своей злодейке-жене.

Поэтому, в свете всего изложенного выше, вывод напрашивается следующий. Митридат VI был сыном своего времени, как человек, он был не лучше и не хуже большинства своих современников, носивших царскую диадему. Таким, как все. Зато как правитель и государственный деятель он превосходил своих царственных коллег на несколько порядков, а потому и удостоился столь пристального внимания историков. То, что другим прощалось, Евпатору ставили в вину. Недаром ещё Г. Бенгтсон сделал очень точное наблюдение: «В античной традиции, односторонне освещающей события в духе римлян, портрет понтийского царя Митридата Евпатора представлен весьма мрачно». Здесь добавить нечего.


Осада Родоса

Почему Митридат не повел армии в Европу, а решил возглавить поход против Родоса? Вопрос принципиальный, поскольку присутствие царя в Элладе в этот судьбоносный момент могло изменить весь ход войны. С одной стороны, можно предположить, что Митридату до смерти надоели затянувшиеся празднества и торжества, которые каждый день гремели в Пергаме. Очнувшись после ночных пирушек, взлохмаченный царь по утрам слонялся по дворцу, не зная, куда себя деть, а во второй половине дня, облаченный в роскошные одежды и сияя золотом диадемы, снова торжественно восседал на троне. Принимал послов и различные делегации, выслушивал доклады военачальников, разбирал возникающие споры, вершил суд и расправу. А затем, утомившись от государственных дел, предавался пирам и развлечениям. И так изо дня в день.

Царю была необходима встряска, и Митридат принял участие в экспедиции против Родоса. Если бы Евпатор изъявил желание всерьез заняться военными делами, то он отправился бы в Элладу, поскольку судьба войны решалась там. А так Митридат сосредоточился на второстепенном стратегическом направлении, поскольку посчитал, что операция по захвату острова быстро закончится и он вернется в Пергам, овеянный славой покорителя Родоса. Вполне возможно, что царь пришел к выводу о том, что после его ошеломляющих успехов в Малой Азии греки на Балканах и так перейдут на сторону Нового Диониса, и его присутствие в Греции не обязательно. Но поскольку Евпатору захотелось принять участие в боевых действиях, то он пошел по пути наименьшего сопротивления.

По мнению Митридата, Родос действительно становился опасным. И не сам по себе, а тем, что именно на нём собрались те римляне и италики, которым посчастливилось бежать из Анатолии. Именно на Родосе засел бывший проконсул Азии Луций Кассий. Под его присмотром жители города чинили стены, укрепляли гавани, строили корабли и изготавливали метательные машины. На помощь островитянам прибыли подкрепления из юго-западной области Малой Азии – Ликии, а также из расположенного неподалёку города Тельмесс[27]. Очевидно, желая в самом зародыше подавить попытку сопротивления, Митридат и решил выступить против Родоса. А заодно подчинить и весь юго-западный регион Малой Азии. К походу царь готовился основательно. Решив, что основные действия развернутся на море, Евпатор велел построить много новых судов. Он знал о высоких профессиональных качествах родоских навархов и моряков, и поэтому рассчитывал превзойти их количеством боевых кораблей.

Однако, как это странным не покажется, именно у граждан Родоса были все основания ненавидеть римлян и желать победы Митридату. Причины этой ненависти следует искать в истории их взаимоотношений с Римом. Дело в том, что когда в 200 г. до н. э. разразилась война между Родосом и Пергамом, с одной стороны, и Македонией – с другой, то она плавно перетекла во II Македонскую войну между Римом и македонским базилевсом Филиппом V. Родосцы приняли в ней самое активное участие, а затем поддержали республику в противостоянии с Антиохом III Великим. После разгрома державы Селевкидов римляне щедро наградили своих верных союзников, отдав им в 188 г. до н. э. владения на материке – часть Карии и Ликии. После этого начался небывалый подъём могущества Родоса, который, опираясь на союз с Римом, повёл активную политику в Восточном Средиземноморье.

Но идиллия была непродолжительной, как и для многих римских союзников, для Родоса пришло время платить по счетам. После III Македонской войны сенаторы, посчитав, что островитяне недостаточно активно их поддерживали, решили примерно наказать не в меру усилившегося союзника. Для начала, в 167 г. до н. э. римляне, желая покарать родосцев, признали независимость Ликии и части Карии, лишив, таким образом, островитян владений в Анатолии. И поскольку именно торговля являлась основным источником дохода для граждан Родоса, то римляне нанесли ей смертельный удар, объявив в 166 г. до н. э. остров Делос портом свободной, беспошлинной торговли. «Ввиду этого весь торговый оборот Восточного Средиземноморья пошёл через Делос, а таможенные доходы Родоса упали с 1 млн драхм до 150 тысяч. После этого удара родосцы уже никогда не смогли оправиться» (С. И. Ковалёв).

Раз упали доходы – значит, упал и уровень жизни, а потому любить римлян, и тем более за них сражаться, у жителей Родоса не было никаких оснований. И всё-таки они поддержали Рим, а не Митридата. Дело здесь было в менталитете и традициях местных эллинов, поскольку остров всегда оказывал сопротивление царям и не желал подчиняться их воле. К тому же свою роль играло и присутствие на Родосе римского проконсула с отрядом. С другой стороны, как верно заметил Е. А. Молев, «торговая конкуренция этого острова с городами Понта сделала родосцев активными противниками царя Понта». Возможно, что именно совокупность этих причин и привела Родос к войне с Митридатом.

* * *

Царь лично возглавил флот и повёл его на Родос. По пути понтийский флот зашел на остров Кос, где население устроило Митридату триумфальный прием. Но не очередные торжества в его честь обрадовали Евпатора, а то, что на остове он взял великолепный трофей – египетского царевича, который проживал на Косе. Также была захвачена и богатейшая казна. Египетские сокровища были отправлены в Понт, а сам молодой человек остался при Митридате и жил своей прежней жизнью, ни в чём не испытывая нужды. С одной стороны, почётный гость, с другой – ценный заложник. Когда же на Косе Митридат закончил все дела, царская армада продолжила путь на Родос.

Узнав о приближении понтийского флота, родосцы разрушили и выжгли все городские предместья и, не имея сил противостоять Митридату на суше, решили дать врагу бой на море. Выйдя из бухты, родосские корабли двинулись вперёд, вытягиваясь в боевую линию, чтобы охватить фланги царского флота. Но Митридат, лично командуя сражением, ловко использовал численное превосходство своих судов, а также их высокие мореходные качества. Пользуясь тем, что его корабли были более быстроходны, он велел своим навархам также охватить фланги родосцев. Видя, что их обходят неприятельские корабли, родосские стратеги испугались окружения и обратились в бегство, стремясь поскорее укрыться в городской гавани. Когда все корабли в неё втянулись, вход быстро перегородили цепями, перекрыв путь вражескому флоту.

Митридат беспрепятственно высадил войска на берег и встал лагерем у городских стен. Царь периодически предпринимал попытки захватить гавань, но в его войске было недостаточно тяжёлой пехоты и не хватало осадных орудий. Поэтому Митридат послал на материк за подкреплениями. Теперь время проходило в мелких стычках, поскольку у царя не хватало войск, чтобы начать настоящий приступ, а у родосцев не было сил изгнать с острова Митридата. Обе стороны внимательно следили друг за другом, выжидая, кто же первый совершит ошибку.

Вскоре произошло большое морское сражение. Разразилось оно в какой-то степени случайно, но в него втянулись основные силы противоборствующих флотов. Битва длилась долго. Митридат вновь использовал преимущество в численности и маневренности своих кораблей, а родосцы демонстрировали непревзойдённое мастерство мореходов. Неожиданно произошёл инцидент, во время которого царь Понта едва не отправился кормить рыб со своим кораблём и командой. Принимая непосредственное участие в сражении и лично ведя свой флот в атаку, Митридат испытал состояние шока, когда союзный корабль с острова Хиос ударил тараном в борт царского судна. Удар был произведён по всем правилам военно-морского искусства, и корабль Евпатора дал течь. Спасти судно удалось благодаря расторопности команды флагмана и опыту наварха.

То, что произошло, было делом случая, но Митридат, с детства воспитанный в атмосфере предательства и подозрительности, сразу почуял злой умысел и не оставил происшествие без последствий. «Царь, сделав тогда вид, что он ничего не заметил, впоследствии наказал и рулевого, и подштурмана, и почувствовал гнев ко всем хиосцам» (Аппиан). Что же касается непосредственно битвы, то упорный бой не дал преимущества ни одной из сторон. Родоские корабли вернулись в гавань, волоча за собой на канате захваченную у врага триеру, однако сами потеряли пентеру, которую морские пехотинцы Митридата взяли на абордаж. Привязав трофей к своему кораблю, понтийцы утащили его на стоянку царского флота.

Не зная об этом, родоский наварх Дамагор вывел из гавани шесть кораблей и отправился на поиски пентеры. Когда Митридат заметил движение вражеских кораблей, то послал против них 25 триер. Однако сам уклонился от участия в бою, у него и так за прошедший день было предостаточно причин для волнений. До самой темноты понтийцы гонялись за родосцами. Но Дамагор, прекрасный моряк, сначала закружил врага, а потом внезапно атаковал и, отправив два вражеских корабля на дно, скрылся в ночи. Но какого-либо влияния на дальнейший ход событий это сражение не оказало, и всё продолжало идти своим чередом – родосцы и римляне не могли снять осаду с города, а Митридат не мог его захватить.

Положение изменилось, когда к острову на кораблях прибыла с материка тяжёлая пехота Митридата и осадная техника. Но боги были против того, чтобы Евпатор захватил остров Родос. Северный ветер поднял на море волнение, понёс царские корабли прямо к берегу, и пока навархи и команды боролись с непогодой, из гавани вышел родоский флот. Корабли Митридата оказались рассеяны по морю и не смогли организовать достойного сопротивления. Некоторые суда родосцы протаранили и потопили, другие подожгли, а третьи взяли на абордаж и потянули за собой в гавань. Помимо кораблей Митридат потерял 300 человек пленными. Однако войска всё равно высадились и царь начал подготовку к штурму.

По его приказу на двух кораблях соорудили самбуку – огромную осадную башню, с которой перекидывался мост на стену осаждённого города. Благодаря перебежчикам, Митридат обладал информацией о том, где удобнее всего вести приступ. Проанализировав полученную информацию, царь решил атаковать одновременно с моря и с суши. Там, где городские стены были невысоки. Атака по гавани должна быть отвлекающей и вестись с большим шумом и криком, зато основной удар планировали нанести незаметно и тихо, пока противник будет занят на другом участке обороны. Однако принципиальным моментом было то, что штурм должен был начаться по сигналу, который подадут огнём царские шпионы. Но Митридат предполагает, а боги располагают. Изначально всё пошло не так, как надеялся царь, поскольку огни родоской стражи понтийцы приняли за сигнал к атаке и бросились вперёд гораздо раньше срока. Яростные бои разгорелись на стенах и у входа в гавань, они продолжались всю ночь и утро, однако царские войска были отбиты по всем направлениям. Ночной штурм провалился, но Митридат отступать не собирался и теперь все свои надежды возлагал на самбуку.

В этот раз царь повёл приступ со стороны моря. Помимо кораблей, тащивших самбуку, в атаке было задействовано множество мелких судов. По команде Митридата вся эта армада двинулась к стенам. С осадной башни полетели стрелы и дротики, защитники города, поражаемые понтийцами, один за другим падали с укреплений, но павших воинов заменяли новые. Огромный мост упал с башни на гребень стены, и в бой вступила тяжёлая понтийская пехота, схватившись врукопашную с оборонявшими стену римлянами. Исход боя был не решён, когда огромная самбука начала заваливаться на бок и в итоге рухнула от собственной тяжести.

Очередная неудача охладила воинственный пыл Митридата, и царь решил оставить пока Родос в покое, а военные действия перенести на материк, в Ликию. Там понтийская армия осадила город Патары и начала готовиться к приступу, но что-то опять не задалось, и Митридат, махнув на всё рукой, отправился в Эфес, поручив войну с ликийцами стратегу Пелопиду. Устав от превратностей, царь войны решил заняться делами, столь милыми сердцу любого правителя – набором и муштрой войск, общением с любимыми женщинами, а также раскрытием заговоров против своей персоны.


Борьба за Элладу (87–85 гг. до н. э.)


Нам не страшен Рим!

Перебравшись в Эфес, Митридат снова отошёл от ратных дел и предался разнообразным удовольствиям в обществе молодых жен, предоставив дальнейшее ведение войны сыну и полководцам. Пока дела шли неплохо. Армия под командованием царского сына Аркафия успешно продвигалась вдоль фракийского побережья на римскую провинцию Македония, где наместник спешно стягивал войска в один кулак.

Однако главные операции развернулись в районе Эгейского моря, где действовал стратег Митридата Архелай. Имея под командованием большой флот и крупный воинский контингент, Архелай начал освобождение от римского присутствия островов Кикладского архипелага. В решающем сражении за остров Делос стратег одержал безоговорочную победу. Высадившись на берег, он действовал в русле политики своего повелителя, устроив на Делосе тотальную зачистку и перебив до 20 000 человек. Причём, как заметил Аппиан, из них «большинство было италийцев». События «Эфесской вечерни» повторились в гораздо меньшем масштабе, и судя по всему, здесь тоже не обошлось без активной поддержки коренного населения.

Дальше Архелай действовал в соответствии с инструкциями и, вступив в переговоры с представителями Афин, стал вести дело к тому, чтобы этот древний и славный город выступил на стороне Митридата против Рима. В этом случае стратегическая ситуация в Элладе изменилась бы радикально в пользу царя. Поэтому Архелай действовал с размахом, не мелочась, понимая всю ответственность момента. Исходя из того, что раньше Делос принадлежал Афинам, стратег поступил очень мудро. Сделав остров разменной монетой, царский военачальник передал его афинским представителям, причем вместе со всеми укреплёнными пунктами. Митридат не обеднеет, одним островом больше, одним меньше, – разницы никакой. Зато поставленную задачу Архелай выполнил. Плутарх так подвел итоги деятельности стратега в регионе: «Корабли Архелая господствовали почти над всем морем, он подчинил себе Киклады и другие расположенные по эту сторону мыса Малеи острова, завладел даже самой Эвбеей».

Афины заключили союз с царём, а стратег, воспользовавшись моментом, вручил афинянам казну острова. Однако этот дар оказался воистину троянским конем, поскольку под предлогом её охраны Архелай направил в город 2000 воинов. Во главе предприятия стоял философ Аристион, доверенное лицо Митридата. Ему предписывалось по прибытии в Афины поднять город на вооруженную борьбу с римлянами.

Аристион был личностью интересной. В сочинении Афинея «Пир мудрецов», ему посвящена целая глава, правда, там он выведен под именем Афиниона. Сказать, что автор не испытывает симпатии к своему герою, значит ничего не сказать, он у него изначально персонаж сугубо отрицательный, ведущий афинян по гибельному пути. Но если внимательно вчитаться в текст, который будет приведён ниже, то мы узнаем действительно ценнейшую информацию. Дело в том, что не Митридат, а сами афиняне начали первые подготавливать почву для этого союза!

«Здесь афиняне избрали его (Афиниона) послом к Митридату, шедшему в это время от удачи к удаче. И вот Афинион втерся в доверие к царю, стал одним из его ближайших наперсников и сделал при нем блестящую карьеру. Тогда он принялся рассылать письма, в которых возбуждал афинян пустыми посулами: его-де величайшее влияние на каппадокийского царя позволит им не только избавиться от римских недоимок и даней, чтобы жить в мире и согласии, но и можно будет восстановить демократическое правление и получить от царя великие дары государству и отдельным гражданам. В конце концов афиняне и впрямь польстились на это и поверили в крушение римского владычества».

В изложении Афинея ход событий выглядит довольно странно. Сначала граждане Афин, впечатленные успехами Митридата, зачем-то посылают к нему послом Аристиона. И уже оттуда он письмами убеждает сограждан восстать против римлян. Но странности так и останутся странностями, если не посмотреть на вещи реально. А реальность заключалась в том, что афиняне посылали Аристиона разведать, насколько велики силы Митридата, и так ли велики его успехи в действительности. И если всё подтвердится, то узнать, могут ли они в случае восстания против Рима рассчитывать на вооружённую помощь со стороны Евпатора. А когда царь даст добро, то обговорить с ним условия союза. Поэтому, когда вопрос был решен положительно, Аристион стал писать письма на родину, докладывая о ходе переговоров и достигнутых соглашениях.

О дальнейших событиях рассказывает Аппиан. Он пишет, что вместе с философом в Афины вступил понтийский гарнизон. «Воспользовавшись всем этим, Аристион стал тираном у себя на родине и из афинян одних убил немедленно, как сторонников римлян, других же отослал к Митридату; так поступил человек, прошедший эпикурейскую философскую школу». С одной стороны, историк вроде бы и упрекнул Аристиона – эпикуреец, а лезешь в политику. Но в отличие от Плутарха, ничего плохого про него не написал.

И действительно, философ любил свой город, хотел видеть его свободным и независимым. В данной ситуации подчинение Митридату по сравнению с римским господством казалось многим эллинам счастьем, и Аристион из этого исходил. Поднимая Афины против сыновей волчицы, он понимал, что сенат этого так не оставит и предстоит долгая и упорная борьба. Но в данный момент Рим был далеко, а армии и флот Митридата близко. Страх перед римлянами покинул афинян, и чувствуя за собой поддержку победоносного царя, они были полны решимости отстоять свободу. И ещё один поучительный момент. Именно Афины в 200 г. до н. э. настоятельно приглашали римлян в Грецию, вымаливая у них помощь в борьбе с македонским царём Филиппом V. Но такая помощь в итоге вышла боком не только афинянам, но и всей Элладе, и теперь граждане древнего города были полны энтузиазма исправить ошибки предков.

Как и рассчитывал Митридат, привлекая Афины на свою сторону, их пример оказался заразителен, и многие области Эллады стали открыто заявлять о своей поддержке царя. Стоило Архелаю высадиться в Греции, как на его сторону перешли ахейцы, восстали жители Лаконии и Беотии. Лишь город Феспии, тот самый, чьи воины вместе с царём Леонидом и спартанцами погибли при Фермопилах, не открыл ворот стратегу, и его пришлось взять в осаду. На помощь Архелаю Аристион привёл войско из Афин, и теперь союзная армия стала самой серьёзной силой в Элладе.

Другой полководец Митридата, Метрофан, действовал в Северной Греции, а затем высадил десант на острове Эвбея и стал подчинять те города и области, которые не поддержали Митридата.

Это был звёздный час понтийского царя. Римское господство в Греции и Малой Азии посыпалось как карточный домик, восторженный приём, который оказывался войскам Евпатора на освобожденных землях, превосходил все ожидания. Казалось, что нет такой силы, которая сможет остановить страшный натиск понтийских армий. До этого времени Запад шёл на Восток, теперь Восток наступал на Запад. Наступило время возмездия.

* * *

В это время спохватились и те, кто определял римскую политику на Балканах. Наместник Македонии Сентий отправил своего легата Бреттия Суру против полководцев Митридата. Аппиан сообщает, что легат дал морское сражение Метрофану «и, потопив у него корабль и быстроходное судно, убил всех бывших на нем на глазах у Метрофана. Последний, испугавшись, обратился в бегство». Здесь хотелось бы задаться вопросом – а чего собственно испугался понтийский стратег? Что потонуло два его корабля? Вряд ли. По утверждению того же Аппиана, войско у Бреттия было небольшое, а сил у Метрофана было если не больше, то по крайней мере примерно столько же. Гораздо логичнее предположить, что именно в этот момент Метрофан получил приказ от Архелая идти с ним на соединение, поскольку основные бои должны были развернуться в Беотии. Туда стратег и стягивал все понтийские силы в Греции, а дальнейшие события подтвердили правоту Архелая.

Что же касается Бреттия, то после ухода Метрофана он высадился на остров Скиаф, где и захватил одноименный город. Небольшой гарнизон не смог отразить вражескую атаку. Легионеры захватили большую добычу, поскольку именно на Скиафе понтийцы устроили хранилище всех трофеев. А дальше Бреттий действовал в полном соответствии с римскими воинскими традициями – рабов повесил, а у всех пленных понтийских солдат отрубил руки.

Закончив свои кровавые дела в Скиафе, легат вернулся в Северную Грецию и, получив подкрепление из Македонии, выступил к городу Херонея в Беотии. Там его поджидало объединённое войско Архелая и Аристиона. В течение трёх дней на равнине у древнего города кипели ожесточённые бои, тщетно римская армия пыталась прорваться в Аттику, чтобы захватить стратегически важный порт Пирей. Союзники успешно отразили все атаки врага. Бреттий понёс очень большие потери, а когда к Архелаю подошли подкрепления из Спарты и Ахайи, то легат понял, что все его планы потерпели крах. Не имея возможности продолжать боевые действия, Бреттий убрался в Македонию.

Тем временем в Пирей прибыл понтийский флот, и освобождение Аттики от римского господства стало свершившимся фактом. Это был новый крупный успех Митридата. Но на западе уже собирались тучи, и римская армия под командованием проконсула Луция Корнелия Суллы грузилась в Италии на корабли. Борьба за Элладу вступала в решающую фазу.

* * *

Римский командующий Луций Корнелий Сулла был наглым, циничным и жестоким человеком. Но при всех этих отрицательных качествах он обладал железной волей, талантом полководца и огромным личным мужеством. Сулла никогда не прятался от опасности, а всегда шёл ей навстречу. В войсках пользовался непререкаемым авторитетом и на армию, состоявшую из пяти легионов (30 000 человек), смотрел как на личное войско. Но, тем не менее, отправляясь на войну против Митридата, Сулла сильно рисковал.

Проблема заключалась в том, что Римскую республику сотрясали смуты и внутренние междоусобицы, и противники Суллы, воспользовавшись его отсутствием, в любой момент могли захватить власть. В этом случае проконсул лишался надёжного тыла и мог рассчитывать только на себя и своих верных солдат. Больше ему не на кого было опереться. Но Сулла сознательно шел на риск.

Когда осенью 87 г. до н. э. он высадился с армией на Балканах, то сразу оказался в затруднительном положении – флота нет, армейская казна пуста, запас продовольствия ограничен, а надёжных союзников ещё предстояло найти. Решением этих проблем проконсул и занялся, выкачивая деньги из Этолии и Фессалии, а также собирая в этих областях продовольствие. План кампании, который составил Сулла, был прост и надежен. Главный удар проконсул решил нанести по оплоту могущества Митридата в Греции – Афинам, поскольку в случае падения этого города вопрос освобождения Эллады от понтийских войск становился лишь вопросом времени. Но всё зависело от того, как быстро Сулла сможет ими овладеть. Потому что существовала реальная опасность того, что пока он будет осаждать Афины, с севера подойдёт армия царевича Аркафия, которая шла вдоль фракийского побережья Эгейского моря. Конечно, был шанс, что наместник Македонии Сентий и его легат Брутий Сура остановят врага. Но Сулла привык во всём полагаться только на себя и исходил из тех возможностей, которыми располагал при планировании кампании.

Когда римская армия вступила в Беотию, то понтийских войск там уже не было. Рассудив, что судьба войны будет решаться не здесь, а в Аттике, под стенами Афин и Пирея, Архелай увёл союзную армию на юг и стал усиленно готовиться к предстоящим боям, которые обещали быть очень тяжёлыми. День и ночь тысячи солдат и горожан трудились на починке городских стен и сооружении новых дополнительных укреплений, свозили в город запасы оружия и продовольствия. Времени было мало, враг наступал.

Тем временем армия Суллы двигалась по Центральной Греции и беотийские города один за другим переходили на сторону Рима. Даже Фивы, самый большой город в Беотии, ранее поддерживающий Митридата, открыл перед Суллой ворота. Очевидно, эллины прекрасно понимали, что одни, без поддержки понтийских войск они обречены на поражение. Ведь Архелай увёл свои войска на юг, где надеялся разгромить римлян, опираясь на укрепления Афин и Пирея, а армия царевича Аркафия ещё только приближалась к Македонии. Поэтому, не встречая сопротивления, римские легионы приближались к Афинам, где должны были войти в боевое соприкосновение с противником.

Но перед тем как Архелай и Сулла встретились на поле боя, произошёл ещё один инцидент, который со всей наглядностью продемонстрировал отношение римлян к эллинам. Речь идёт об ограблении святилищ Эллады Суллой. К римским полководцам эпохи больших завоеваний на востоке Титу Квинкцию Фламинину и Луцию Эмилию Павлу можно относиться по-разному. На Балканах они тоже разрушали города, резали мирных граждан, десятками тысяч продавали в рабство свободных людей. Но в одном им надо отдать должное – они никогда не покушались на сокровища общегреческих святынь. Наоборот, по сообщению Плутарха, «все же они не только не тронули эллинских святилищ, но даже сами пополнили их новыми дарами, почтили и возвеличили».

Зато циник Сулла, для которого не было ничего святого, поступил иначе: «Нуждаясь в больших деньгах для ведения войны, Сулла не оставил в покое и святилища Эллады, посылая то в Эпидавр, то в Олимпию за прекраснейшими и ценнейшими из приношений. Даже дельфийским амфиктионам он написал, что сокровища бога лучше было бы перевезти к нему, у него-де они будут целее, а если он и воспользуется ими, то возместит взятое в прежних размерах». Разумеется, ни о каком возмещении и речи быть не могло. Римлянин нагло врал, прекрасно понимая, что тому, за кем стоят 30 000 легионеров, амфиктионы не откажут.

Даже личный друг проконсула грек Кафис, на которого тот возложил выполнение этого деликатного мероприятия, не пожелал участвовать в святотатстве и стал всячески препятствовать выполнению этого позорного поручения. Пугать римского товарища гневом богов. Но если Сулла ставил перед собой какую-либо цель, то остановить его не могли никакие силы – ни земные, ни небесные. В очередной раз, крепко надавив на своего несговорчивого греческого друга, Сулла добился выполнения поставленной задачи.

Однако, невзирая на весь свой цинизм и бесшабашную храбрость, Сулла велел акцию по изъятию храмовых сокровищ осуществить в тайне. Проконсул отдавал себе отчёт в том, каким будет взрыв негодования в Элладе, когда правда выйдет наружу. «И вот, когда все прочие сокровища втайне от большинства греков были отправлены к Сулле, амфиктионам пришлось, наконец, сломать серебряную бочку, которая одна еще оставалась нетронутой из царских пожертвований» (Плутарх). Как видим, Луций Корнелий выгреб всё из жреческих закромов. Поправив с помощью этого разбоя своё финансовое положение, Сулла начал вторжение в земли Аттики.


Осада Афин и сражение за Пирей

Архелай тщательно готовился к противостоянию с римлянами. Стратег знал, насколько трудно противостоять легионам в открытом бою, особенно когда у них численный перевес. Поэтому и сделал ставку на мощные укрепления Пирея и Афин. Крепостные стены, окружающие порт, были сложены из больших четырёхугольных камней ещё во времена Перикла и достаточно высоки, достигая 17,5 м. Однако их следовало подновить и надстроить на них дополнительные укрепления. Архелай знал, что сил, чтобы удержать Пирей, у него достаточно, он верил в своих солдат и своё ратное мастерство. Но была одна проблема, которая тревожила военачальника. Дело в том, что имея достаточно войск для отражения вражеских атак на Пирей, Архелай не обладал ими в нужном количестве, чтобы оказать существенную помощь Афинам. Длинные шестикилометровые стены, которые соединяли порт с городом, находились в полуразрушенном состоянии, и людей, чтобы их удержать, ни у Архелая, ни у Аристиона не было.

Афины и Пирей будут обороняться каждый сам по себе. И если город падет, то это будет не только сильнейшим ударом по престижу Митридата. Поэтому Архелаю оставалось лишь надеяться на то, что Афины продержатся до тех пор, пока с севера не придут новые армии Евпатора, и по мере своих сил помогать афинянам, оттягивая на себя вражеские войска. Когда же на территории Аттики появились римские легионы, то стратег был полностью готов к предстоящим боям и с нетерпением поджидал врага.

Подступив к Афинам, Сулла часть своих войск отрядил для осады города, а сам с основными силами появился под стенами Пирея, рассудив, что главная опасность исходит именно оттуда. Хотя лично для него особый интерес представляли именно Афины. Это было чётко засвидетельствовано Плутархом в жизнеописании диктатора: «Дело в том, что Суллой овладело неодолимое, безумное желание взять Афины – потому ли, что он в каком-то исступлении бился с тенью былой славы города, потому ли, что он приходил в бешенство, терпя насмешки и издевательства, которыми с городских стен ежедневно осыпал его, глумясь и потешаясь над ним и над Метеллой[28], тиран Аристион».

В том, что осаждённые со стен оскорбляют осаждавших, нет ничего удивительного, так повелось ещё со времён самой первой осады в истории человечества. Возможно, здесь играло свою роль и болезненное самолюбие Суллы, но, на мой взгляд, могла быть и ещё одна причина для такого маниакального упорства. По своему историческому значению, Афины превосходили Карфаген и Коринф, величайшие города Ойкумены, которые в 146 г. до н. э. сровняли с землёй римские полководцы Сципион Эмилиан и Луций Муммий. И как знать, не хотел ли проконсул захватом Афин превзойти славой предшественников. Только в отличие от них он не собирался разрушать до основания древний город. Времена были уже не те. Но разграбить и поживиться наследием великой греческой культуры потомственный аристократ Сулла мог себе вполне позволить. Однако прежде чем приступать к штурму Афин, проконсулу было необходимо решить проблему понтийского гарнизона в Пирее, чем он, собственно, и занялся.

Но когда легионы подошли к Пирею, римский военачальник, как и многие полководцы и до и после него, не избежал искушения взять город с ходу. И как только были готовы штурмовые лестницы, Сулла послал свои войска в атаку. Легионеры волной прихлынули к стенам Пирея и ринулись по лестницам вверх, но там их уже ждали. Понтийские гоплиты сбрасывали римлян ударами копий, рубили кривыми мечами, сбивали камнями и дротиками. Римский натиск захлебнулся в собственной крови. Но Сулла вновь погнал когорты на приступ, и сражение возобновилось с прежней яростью. Битва продолжалась целый день, но римская храбрость так и не сумела сломить понтийскую доблесть, и римский полководец, смирившись с неудачей, велел трубить отход. Словно раненый зверь, отползала римская армия от стен Пирея. Построившись в походную колонну, легионы отступили в Элевсин и Мегару, где Сулла занялся приведением в порядок своих потрёпанных частей. Первый раунд остался за Архелаем, но стратег понимал, что это только начало долгого противостояния.

Действительно, получив сильный щелчок по своему аристократическому носу, Сулла взялся за дело всерьёз, по его приказу началось сооружение метательных машин и прочей осадной техники. Когда подготовка к штурму была завершена, под стенами Пирея вновь появились римские легионы. Чтобы изготовить осадные башни, по приказу Луция Корнелия была вырублена роща Академии, где когда-то преподавал Платон. Для сооружения насыпи проконсул велел употреблять камни из полуразрушенных Длинных стен, остатки которых тянулись от Афин до Пирея. Снабжение римской армии шло через Фивы, которые Сулла сделал своей главной базой и куда мог отступить в случае неудачи.

Между тем Архелай, наблюдая за продвижением римских осадных работ, решил сделать вылазку, разрушить насыпь и отбросить врага от стен. Стратег рассчитывал на эффект неожиданности, но шпионы проконсула успели предупредить римского командующего, и Сулла подготовил засаду. На вылазку полководец Митридата повёл большие силы: в центре шла тяжёлая пехота, а фланги были прикрыты кавалерией. Однако атака скрытых в засаде легионеров отбросила понтийцев назад. Не сумев уничтожить насыпь и видя, что она неуклонно растёт, Архелий послал за подкреплениями на Эвбею и другие острова, где он оставил гарнизоны – стратег понимал, что судьба войны решается в Аттике. Сняв с кораблей гребцов, вооружив их и расставив на стенах, Архелай приготовился встретить очередной римский натиск. Но Сулла почему-то медлил с атакой, и тогда стратег решил ударить первым. Сделав вылазку, понтийцы сожгли осадные навесы римлян вместе с другой техникой. Но проконсул был упрям, и через десять дней его воины сумели все восстановить. Тогда Архелай пошёл по другому пути и на месте возможной вражеской атаки велел соорудить на стене деревянную башню, откуда можно было обстреливать неприятеля.

Тем временем в Пирей прибыли подкрепления, посланные Митридатом. Обладая господством на море, царь мог беспрепятственно посылать войска на помощь осаждённому гарнизону. Прикинув, что теперь под его командованием достаточно сил, Архелй решил дать Сулле решающее сражение и вывел свои войска за стены. Но при построении боевых порядков он отошёл от обычного шаблона и выстроил их так, что отряды тяжёлой пехоты стояли вперемешку с мобильными войсками – лучниками, пращниками, метателями дротиков. Мало того, свои шеренги он развернул таким образом, что они находились под прикрытием стен, с которых стрелки могли поражать вражескую пехоту. Отряд воинов с факелами встал у ворот, чтобы в случае успеха пойти в атаку и уничтожить вражеские осадные сооружения.

Бой разгорелся сразу по всему фронту и шёл с переменным успехом, когда Архелай лично повёл бойцов в атаку и потеснил римлян. Но к Сулле подошло подкрепление, поскольку вернулся легион, который проконсул перед сражением неосмотрительно отправил на заготовку леса. Теперь уже в наступление перешли легионеры. Тогда стратег с отборным отрядом прикрыл отход своих войск в Пирей. Однако увлёкшись рукопашной схваткой, оказался отрезан от ворот, и своего командующего понтийцы потом затаскивали на стену по верёвке. Битва закончилась для обеих сторон безрезультатно, поскольку поставленных целей никто не достиг. Стало очевидно, что осада затянется надолго. Аппиан потери армии Митридата определяет в 2000 человек, зато о римских потерях скромно умалчивает. Но уж лучше такой подход к делу, чем приводить разные смешные цифры, как это делали коллеги Аппиана.

Осада затянулась, наступила зима, и Сулла был вынужден перенести ставку в Элевсин[29]. Желая обезопасить свои войска от рейдов понтийской конницы, которые немало ему досаждали, проконсул велел копать легионерам ров от возвышенности к морю. Таким образом, он надеялся этим лишить вражеских кавалеристов свободы маневра. Но работа не задалась. Архелай ввёл в бой легковооружённые войска, и теперь римляне постоянно подвергались атакам, неся потери от метательных снарядов и стрел. Однако и для стратега ситуация осложнялась тем, что в осаждённых Афинах начался голод. Продовольствие в город требовалось доставить любой ценой, и Архелай решил попытать счастья. Но римские шпионы не дремали, и Луций Корнелий успел принять своевременные меры. Попытка прорыва закончилась разгромом отряда, несшего хлебный запас в Афины. Но на этом неудачи понтийцев не закончились, поскольку на острове Эвбея, в районе города Халкиды потерпел поражение отряд стратега Неоптолема, брата Архелая. Все это в совокупности подвигло Суллу к решительным действиям, и он спланировал ночную атаку на Пирей.

Незаметно подойдя к стенам, легионеры по лестницам ринулись наверх и буквально смели с укреплений вражеских солдат. Казалось, что победа уже близка. Но мощная контратака тяжёлой пехоты Архелая похоронила все надежды Суллы. Зарубив командира римского отряда, понтийские пехотинцы сбросили легионеров со стен, и мало того – ворота Пирея распахнулись, и гоплиты атаковали вражеские позиции, стараясь сжечь и разрушить осадную технику. Ночная вылазка, которую хотел осуществить проконсул, неожиданно переросла в полномасштабное сражение, которое продолжалось остаток ночи и весь следующий день. Легионеры отразили натиск войск Митридата, и понтийцы отступили за стены. Борьба вновь перешла в позиционную стадию, и Архелай распорядился напротив осадной башни римлян соорудить ещё одну башню и затащить на неё катапульты. Несколько дней римляне и понтийцы громили ядрами и камнями друг друга, а затем башня Архелая треснула и медленно начала заваливаться на бок. От греха подальше стратег распорядился снять с неё метательные машины и убрать стрелков, а затем приказал совсем разобрать.

Однако всё большую тревогу Архелаю внушали Афины. Положение с продовольствием в городе стало критическим, и поэтому стратег решил ещё раз предпринять попытку доставить осажденным съестные припасы. Если бы Длинные стены, построенные специально для того, чтобы город беспрепятственно получал продовольствие из Пирея, были в том состоянии, в котором они находились во времена Перикла, Афины никогда не испытали бы голода. Но как уже отмечалось, к этому времени они пребывали в полуразрушенном и заброшенном состоянии и не имели абсолютно никакого военного значения. Поэтому легионеры Суллы и разбирали их на камни.

От Афин до порта более 6 км, и понтийцам предстояло их пройти по местности, где они в любую минуту могли подвергнуться атаке со стороны римлян. Архелай подозревал, что шпионы непременно донесут об этом рейде Сулле, но выхода не было, и он был просто вынужден повторить попытку прорыва. Однако хитроумный стратег подготовил своему римскому оппоненту очень неприятный сюрприз. Если проконсул действительно атакует отряд с продовольствием, то он в свою очередь атакует римские позиции и постарается уничтожить осадные сооружения. У ворот Пирея встал отряд понтийской тяжёлой пехоты, а также легковооружённые воины с факелами. Ждали, когда римляне отвлекутся, чтобы начать атаку. И как только Архелаю донесли, что его отряд, шедший в Афины, атакован, распахнулись ворота и понтийские гоплиты бросились на вражеские позиции. Когда проконсул увидел, как пылают его осадные машины, то понял, что не всё идёт гладко и по плану. Таким образом, каждый из полководцев частично достиг своих целей – Сулла помешал доставке продовольствия в осаждённый город, а Архелай уничтожил осадные сооружения римлян. Сражение за Пирей зашло в тупик.

Тогда проконсул решил на некоторое время оставить Пирей в покое и вплотную заняться Афинами. Он окружил город множеством небольших укреплений и тем самым ещё сильнее затянул удавку на шее защитников. Мало того, вскоре эти укрепления были обведены глубоким рвом, и Афины оказались окончательно отрезаны от остального мира. О том, что творилось в осаждённом городе, остались свидетельства античных авторов, нарисовавших страшную картину осады. Плутарх пишет, что «медимн пшеницы стоил тогда в Афинах тысячу драхм, а люди питались девичьей ромашкой, росшей вокруг акрополя, варили сандалии и лекифы[30]».

Куда более жуткие вещи сообщает Аппиан. Римляне наблюдали, как афиняне «испытывают все большую и большую нужду, что они перерезали весь скот, что они варят шкуры и содранные кожи и жадно поедают отвар, а некоторые из них поедают и мертвых». Когда Афины пали, то «римские воины во многих домах находили человеческое мясо, приготовленное для еды». Обратим внимание на такой принципиальный момент. Для того чтобы переносить такие лишения, мало просто не любить римлян, их надо было ненавидеть люто и всей душой, предпочитая смерть от железа и голода жизни под властью сыновей волчицы. То беспредельное мужество, которое граждане Афин продемонстрировали, наглядно показало, как эллины относятся к тому, что несёт им Рим. Афиняне, вышедшие на стены древнего города сражаться против легионов, оказались достойны своих славных предков из поколения «марафонских бойцов». Они так же явили миру образец высочайшего героизма.

* * *

Пока под стенами Пирея рубились римские легионы и понтийские фаланги, пока Афины умирали от голода в тесном кольце блокады, на других участках фронта происходили события, которые впоследствии будут иметь большое значение. Дело в том, что ведя военные операции в Греции, Сулла испытывал большие затруднения из-за того, что был полностью лишён флота. И это при полном господстве на море навархов Митридата! Поэтому проконсул решил исправить такое положение вещей и обзавестись собственными кораблями. Но вся беда была в том, что взять их можно было лишь на востоке, в частности на острове Родос. Сам по себе флот Родоса вряд ли мог прорваться к берегам Аттики. Армады Митридата имели подавляющее численное преимущество и отправили бы его на дно при первой же встрече. Однако помимо родосцев значительными военно-морскими силами обладали правители приморских городов Леванта, а также египетские Птолемеи. И если их корабли объединить с флотом Родоса, то тогда появлялся шанс оспорить у Митридата владычество на море.

Для выполнения этого труднейшего поручения Сулла отправил своего заместителя Луция Лициния Лукулла, представителя знатного рода, храброго воина и порядочного человека. Если к этому добавить, что Лукулл был и талантливым военачальником, то его кандидатура для выполнения столь ответственной миссии была идеальной. Невзирая на то что наступала зима и судоходство стало крайне опасным, а на море господствовал вражеский флот, римлянин сел на небольшое частное судно и отправился на восток, пересаживаясь с одного корабля на другой. По большому счёту, это было самоубийством, но не тот человек был Лукулл, чтобы отступать перед трудностями.

Тем временем продолжалось наступление в Европе понтийской армии под командованием Аркафия. Царевич вторгся в Македонию и буквально раздавил вставшие на его пути римские когорты под командованием не без известного Бреттия Суры и наместника Сентия. Аркафий полностью занял территорию провинции и назначил наместников для управления новыми землями. Освободив родину Великого Александра, сын Митридата начал движение на юг, против армии Суллы. Его целью было войти в соприкосновение с гарнизоном Пирея и зажать легионы проконсула между молотом и наковальней. В этом случае шансы Суллы никогда не вернуться на берега Тибра были очень велики. А Рим так никогда бы и не узнал, что такое проскрипции. Но из всех возможных вариантов развития событий, к сожалению, произошёл наихудший – царевич внезапно заболел и умер около городка Тисеи. Это явилось серьёзным ударом для дальнейшей кампании, поскольку смерть молодого и талантливого командующего, сына царя, не только приостановила движение армии, но привела к другим негативным последствиям. Потому что при царевиче никогда не был бы нарушен принцип единоначалия и не возник вопрос, кому быть главнокомандующим. Теперь же каждый из понтийских стратегов считал себя достойным этого высокого назначения. Однако в данный момент командование принял стратег Таксил, командир царской гвардии «медных щитов». И даже сумел достичь крупного успеха, овладев городом Амфиполем, оплотом римского влияния в Македонии. Однако положение оставалось тревожным.

Правда, из создавшейся ситуации был выход – во главе армии должен был встать Митридат. Но царь так и не появился в Европе. Возникает вопрос – а чем же в это время занимался Новый Дионис и освободитель эллинов? Скажем так – не делом. «Сам же он с этого времени, поручив большую часть походов своим военачальникам, занимался набором войск, их вооружением, наслаждался жизнью с женой своей Стратоникой и производил суд над теми, которые, как говорили, покушались на его жизнь или стремились к государственному перевороту или вообще были сторонниками римлян» (Аппиан).

Создаётся такое впечатление, что, освободив от римлян Малую Азию и Грецию, Митридат счёл свою миссию выполненной и стал предаваться радостям жизни, иногда занимаясь административными делами. Для разнообразия совершил провальный поход на Родос. Правда, Аппиан обращает внимание на то, что царь занимался ещё и тем, что собирал и подготавливал новые войска, а затем в качестве подкреплений отправлял в Европу, на помощь действующим армиям. Но дальше этого дело не шло. Евпатор почивал на лаврах, и ему в голову не приходило снова облачиться в доспехи, сесть на коня и повести свои победоносные войска против римских легионов. А зря, Митридат был храбрым человеком, прекрасно владел всеми видами оружия, отлично разбирался в тактике и стратегии, и одно его присутствие в армии могло вдохновить воинов.

Создаётся такое впечатление, что энергичного и целеустремлённого царя Понта посетил призрак его прадеда, Антиоха III Великого, правителя державы Селевкидов. Однажды, в разгар войны с Римом, вместо того, чтобы руководить боевыми операциями в Греции, Антиох затеял свадьбу с молодой девицей. И брачная ночь царя тянулась до тех пор, пока римляне не начали наступление. В итоге для Антиоха всё закончилось полным крахом, и немалую роль в этом сыграло его наплевательское отношение к своим обязанностям главнокомандующего. Таким образом, пример у Митридата перед глазами был, и пример достаточно поучительный.

Но находившийся на вершине успеха царь, очевидно, считал вопрос освобождения Эллады делом решённым. Однако при этом не учел один принципиальный момент – Грецию мало освободить, её надо ещё и удержать. Причем это было гораздо более трудным делом, потому что Рим вцепился в Элладу мёртвой хваткой. Вполне возможно, если бы Новый Дионис появился на Балканах, то и ход войны был другим, поскольку имя Митридата привлекло бы к нему тысячи новых сторонников. Но царь этого не сделал, и сейчас трудно ответить на вопрос, почему так произошло. Это была главная ошибка Евпатора в войне, и расплата наступила быстро.

* * *

Между тем Сулла возобновил атаки на Пирей. Римская насыпь достигла необходимого уровня, и проконсул распорядился двигать к укреплениям стенобитные машины. Но пока легионеры возводили вал, воины гарнизона сделали под него подкоп. Как следствие, насыпь резко просела и приступ сорвался. Вновь легионеры взялись за лопаты и заступы, чтобы исправить нанесённый урон, а также стали вести подкоп под крепостные стены Пирея. Навстречу им повели подземные ходы понтийцы. Под землёй, при тусклом свете чадящих факелов, закипели отчаянные рукопашные схватки между легионерами и пехотинцами Архелая. Противники рубили друг друга мечами, кололи копьями, резали кинжалами, и в итоге римлян вышибли из тоннеля. Однако яростные бои кипели уже не только под землёй, но и на поверхности, где римские тараны крушили укрепления. По приставным лестницам легионеры сплошным потоком лезли на стены, а лучники Суллы подожгли одну из деревянных башен, построенных по приказу Архелая. В другом месте, там, где не удалось своевременно обнаружить римский подкоп, легионеры подпёрли основания стен деревянными балками, заполнили пространство смолой, паклей и серой, а затем подожгли. Когда подпорки прогорели, стена начала рушиться. Поднимая клубы пыли, камни лавиной покатились вниз, увлекая за собой тех понтийцев, которые находились на этом участке стены. Видя, что обозначился первый успех, римский полководец отвёл от стен уставшие войска и ввёл в бой свежие когорты. С боевым кличем лавина легионеров ринулась в атаку и захлестнула стены. То был критический момент сражения, боевой дух воинов Митридата дрогнул, и судьба Пирея повисла на волоске.

Но до победы Сулле было ещё далеко. Прикрывшись большими щитами, шли, выставив копья, в атаку понтийские гоплиты. Азиатские лучники поражали римлян стрелами, и те десятками валились с гребня стены. Метатели дротиков и пращники засыпали врагов градом камней и копий. Архелай лично возглавил наступление, и, ободрённые мужеством своего стратега, воины Митридата яростно навалились на врага. Рубились на стене, в проломах, у ворот, и легионеры не выдержали – сначала по одному, а потом целыми десятками они начали выходить из боя, с трудом отбиваясь от наседавших врагов. Видя, какие большие потери несёт его армия, проконсул понял, что ещё немного, и когорты побегут. Поэтому Сулла велел трубить отход. Закрывшись щитами от стрел, легионеры медленно отступали от стен Пирея, вынося на руках раненых.

Это была крупнейшая неудача Суллы, и обе стороны это прекрасно понимали. И пока римляне зализывали раны, по приказу Архелая началось восстановление разрушенных стен. Но понтийцы не только восстанавливали старые укрепления, внутри главных стен были построены новые, в виде полумесяца, которые позволяли поражать врага метательными снарядами с трёх сторон. И потому, когда легионы Суллы оправились от своей неудачи и проконсул снова послал их в атаку, Архелай просто отвёл своих бойцов на вторую линию обороны, заманив неприятеля в ловушку. Римляне оказались в узком пространстве, где не могли развернуть свои ряды, сгрудились плотной массой, давили друг друга, цепляли щитами и копьями. Встав во весь рост, лучники Архелая выбивали легионеров стрелами, а пращники поражали их камнями и свинцовыми ядрами. Горцы метали в атакующих римлян дротики. Воинов Суллы расстреливали с флангов и фронта, они один за другим падали на землю, убиваемые с трёх сторон, будучи сами не в силах поразить врага. И римский полководец снова не выдержал, желая спасти свои легионы от гибели, он велел отступать из Пирея и возвращаться в лагерь.

Сулла потерпел самое настоящее поражение, и причём поражение довольно серьёзное. После этого проконсул отказался от попыток захватить Пирей штурмом и вообще от активных действий. Он просто перешёл к вялотекущей осаде, объявив, что намерен голодом заставить Архелая сдаться. Ввиду полного господства флота Митридата на море, подобное заявление прозвучало несусветной глупостью, но Суллу это уже не заботило. Надо же было как-то объяснить своим людям бездействие их командующего. Что же касается Архелая, то причин для радости у него тоже было мало. Стратег прекрасно понимал, что Афины по-прежнему являются его слабым местом и помочь им он не в силах. А понтийская армия всё ещё так и не подошла из Македонии.

* * *

Катастрофа разразилась быстро и неожиданно. Как часто бывает, виной всему оказался человеческий фактор. Плутарх в своём сочинении «О болтливости» так описывает случившееся: «Но афинские старики как-то разболтались в цирюльне, что вот, дескать, Гептахалк не охраняется и как бы, мол, с той стороны не захватили город, а лазутчики, услышав это, донесли Сулле». В биографии диктатора Плутарх тоже не проходит мимо этого знаменательного события: «Тогда-то, как передают, и донес кто-то Сулле о подслушанном в Керамике разговоре: старики беседовали между собой и бранили тирана, который не охраняет подступы к стене у Гептахалка, в том единственном месте, где враги могут легко через нее перебраться». Гептахалк – это проход в городской стене Афин, неподалеку от Пирейских ворот, а почему он не охранялся, это уже вопрос к Аристиону. Хотя с другой стороны, философ был сугубо штатским человеком и о военном деле явно имел довольно смутное представление. Скорее всего, в этом просчете были виноваты другие люди, которые непосредственно отвечали за оборону города. Но как бы там не было, а римский командующий решил воспользоваться таким подарком судьбы и, презрев все опасности, лично отправился ночью в разведку. Тщательно изучив место предполагаемой атаки и внимательно осмотрев местность, Сулла решил рискнуть и нанести здесь решительный удар. Понимая, что в случае неудачи последствия как для него лично, да и для всей армии будут катастрофическими.

К решительному приступу Луций Корнелий подготовился особенно тщательно, а когда всё было готово, дал сигнал идти в атаку. Тысячи римлян побежали к городу, одни приставили лестницы к укреплениям и стали карабкаться наверх, другие стали подкапывать стены. Упорного сопротивления легионеры на этом участке обороны действительно не встретили, потому что защитников было очень мало. Да и истощены афиняне были до последней степени. Поэтому римляне без труда перевалили через гребень стены и хлынули в беззащитный город. Часть легионеров осталась на месте и начала торопливо срывать до основания стену между Пирейскими и Священными воротами, поскольку через этот пролом проконсул должен был торжественно вступить в город.

В ночь на 1 марта 86 г. до н. э. завоеватель вступил в поверженные Афины: «Грозный, под рев бесчисленных труб и рогов, под победные клики и улюлюканье солдат, которые, получив от Суллы позволение грабить и убивать, с обнаженными мечами носились по узким улицам. Убитых не считали, и вплоть до сего дня лишь по огромному пространству, залитому тогда кровью, судят об их множестве. Ведь, не говоря уже о тех, кто погиб в других частях города, только резня вокруг Площади обагрила кровью весь Керамик по самые Двойные ворота, а многие говорят, что кровь вытекла за ворота и затопила пригород. Но сколь ни велико было число людей, погибших насильственной смертью, не меньше было и тех, что покончили с собой, скорбя об участи родного города, который, как они думали, ожидало разрушение» (Плутарх).

О том беспределе, который творили озверевшие победители, рассказывает и Аппиан. Становится просто жутко, когда читаешь эти строки. «Сулла ворвался в город, и в Афинах началось ужасное и безжалостное избиение. Ни бежать они не могли вследствие истощения, ни пощады не оказывалось ни детям, ни женщинам – Сулла приказал всех попадавшихся на пути избивать в гневе на их поспешный и нелепый переход на сторону варваров и раздраженный их неумеренными оскорблениями. Очень многие, услышав об этом приказе, сами бросались к убийцам, чтобы они скорее выполнили свое дело». Вот оно, истинное лицо римских завоевателей, вот что они несли тем народам, которые хотели просто жить по своим законам и обычаям. Не желали подчиняться воле сената. Город захлебнулся в собственной крови, и тяжёлые сандалии легионеров растоптали остатки греческой свободы. А учитывая маниакальное стремление проконсула овладеть Афинами любой ценой, то можно представить, как он повёл себя, когда это произошло. Свирепость и жестокость Суллы были общеизвестны.

Пламя бушевало над Афинами, тысячи людей бежали от огня, и тогда римский командующий распорядился тушить пожар. Не потому что хотел спасти город, а потому что в огне могла сгореть и желанная военная добыча: «Сулле удалось остановить пожар города, но зато он отдал его на разграбление войску» (Аппиан). Всё как всегда – Карфаген и Коринф, Сиракузы и Амбракия, десятки и сотни других, более мелких городов. Теперь к ним добавились Афины. Город Тезея и Солона, Фемистокла и Перикла пал под ударами варваров с запада и был полностью разграблен. Хорошо, что с землёй не сровняли, и мы до сих пор можем любоваться наследием великой греческой культуры. А могли разрушить до основания и распахать плугом.

Кровавая бойня была прекращена только тогда, когда Сулла, по словам Плутарха, «пресытился местью». Войскам был необходим отдых, легионеры устали от грабежей, насилий и убийств, но Акрополь ещё не был взят, там заперлись те, кому удалось спастись. Отступая, Аристион распорядился поджечь Одеон и таким образом лишил римского полководца деревянного материала, который был необходим для штурма последнего оплота афинян. Осаду Акрополя Сулла поручил вести военачальнику Куриону, а сам с отдохнувшими легионами выступил на Пирей. Проконсул жаждал взять реванш у понтийского стратега за своё недавнее поражение.

По сообщению Плутарха, осада афинской твердыни войсками Куриона продолжалась довольно долго, и лишь страшная жажда вынудила сдаться последних защитников города. Ближайшее окружение Аристиона, а также всех должностных лиц, и тех, кого подозревали в совершении преступлений против римлян, Сулла распорядился казнить. Акрополь, как и город, был разграблен, поскольку консул оставался верен своим принципам. Что же касается бывшего философа-эпикурейца, то римский командующий какое-то время таскал его за собой, а потом приказал отравить, поскольку война закончилась и Аристион перестал представлять для Суллы интерес. Что же касается сведений о том, что Аристион и Архелай ненавидели друг друга, то такое вполне могло быть. Афинянин мог считать, что понтийский стратег не делает ровным счётом ничего для спасения его родного города, а Архелай, в свою очередь, мог думать, что Аристион требует от него слишком многого и лезет не в свои дела.

* * *

Архелай решил, что с падением Афин оборона Пирея потеряла стратегический смысл, и стал готовиться к эвакуации гарнизона. Было ли это решение верным? Скорее всего, что нет. Дело в том, что продолжая оборонять порт, стратег в буквальном смысле брал своего врага за горло. Сулла не мог увести легионы из Аттики, поскольку в этом случае ничего не могло помешать Архелаю вернуть Афины под власть Митридата. Разделить свои войска и часть их оставить в городе проконсул тоже не мог, поскольку римляне понесли страшные потери, и такое разделение было для них смерти подобно. Но и продолжать осаду Пирея для Суллы было опасно, поскольку из Македонии шла ещё одна вражеская армия, а снабжение легионов оставляло желать лучшего. Ведь в захваченных Афинах продовольствия не было! А гарнизон Пирея так бы и получал снабжение по морю. Но Архелай принял другое решение и совершил первую крупную ошибку в этой войне.

Однако Сулла не подозревал о планах стратега и решил снова атаковать порт. Архелаю это сражение было абсолютно не нужно, он и так готовился покинуть Пирей. Однако был вынужден дать бой проконсулу. Римский командующий был настроен решительно и сразу задействовал все средства для штурма – метательные машины и тараны, осадные навесы и подкопы. Появились проломы, и римляне проникали за черту укреплений. Но вся территория внутри была перегорожена и перекопана, а понтийская тяжёлая пехота при поддержке мобильных войск успешно отражала натиск врага. Сулла старался атаковать непрерывно, постепенно вводя в бой свежие когорты и наращивая мощь наступления, лично появлялся на самых опасных участках сражения и вёл легионы вперёд.

Стратег же, напротив, постепенно отводил свои войска по направлению к сильно укреплённой приморской части Пирея – Мунихию, которая омывалась волнами моря и была недоступна для римлян вследствие отсутствия у них кораблей. Там Архелай и закрепился. И пока Луций Корнелий бесновался, будучи не в силах продолжать атаки, стратег продолжил подготовку к эвакуации. Архелай полагал, что война в Элладе вышла на новый виток, и поскольку римскую армию уничтожить в Аттике не удалось, то теперь основным полем битвы становится Центральная Греция. Покинув Пирей непобежденным, полководец Митридата взошёл на палубу корабля, и понтийский флот, выйдя из гавани, взял курс на север. Путь кораблей лежал к берегам Фессалии, где Архелай хотел объединить свои отряды с идущей из Македонии армией.

Что же касается проконсула, то озверев от понесённых потерь и поражений, которые он потерпел, штурмуя Пирей, Сулла сжёг порт дотла, «не пощадив ни арсенала, ни верфей, ни какое-либо другое из прославленных строений» (Аппиан).

Теперь рассмотрим вопрос о боевых потерях сторон во время этого противостояния. Всегда надо исходить из того, что штурмующий теряет людей гораздо больше, чем тот, кто сидит в осаде. Можно как угодно умничать на эту тему, изначально подгонять решение под результат, но практика военного дела опровергает всё это пустословие – кто атакует, тот людей теряет больше. Аппиан приводит информацию о том, что Сулла прибыл в Грецию «с пятью легионами и несколькими манипулами и отрядами конницы». Примерно около 30 000 человек, потому что трудно сказать, были легионы укомплектованы полностью или нет. Однако после того, как был взят Пирей и римляне ушли в Центральную Грецию, согласно Плутарху, в рядах армии Суллы «всадников оказалось не больше полутора тысяч, а пеших меньше пятнадцати тысяч». Но дело в том, что и эти цифры не являются окончательными, поскольку, согласно Мемнону, перед этим Сулла получил подкрепление, «соединившись с Луцием Гортенсием, ведшим из Италии свыше шести тысяч». Подведем неутешительные для римлян итоги. Получается, что после осады Афин и сражения за Пирей армия Суллы насчитывала приблизительно 11 000—12 000 человек. Вычтем отсюда гарнизон, согласно сообщению Аппиана, оставленный проконсулом на Акрополе и который от силы мог насчитывать не более 1000–2000 человек. Большее количество воинов Сулла не мог оставить, поскольку ему надо было идти в Беотию, куда уже подходила с севера армия Митридата. Дело могло кончиться генеральным сражением, и проконсулу был дорог каждый легионер.

К чему всё это? А к тому, что проконсул угробил в Аттике две трети своей армии. Или половину, это зависит от того, были легионы укомплектованы полностью или нет. Такую победу даже Пирровой назвать язык не поворачивается – её просто не было. Была катастрофа.

Что же касается Архелая, то относительно его потерь трудно сказать что-либо определенное. Зато можно узнать, сколько воинов ему удалось эвакуировать. Общая численность понтийской армии в Центральной Греции до того, как к ней присоединился отряд Архелая, согласно Плутарху, была 110 000 человек. Аппиан пишет, что в канун битвы при Херонее в армии насчитывалось уже 120 000 воинов. Поэтому можно предположить, что разница в 10 000 человек и есть то самое количество бойцов, которых стратег эвакуировал из Пирея.


Война в Центральной Греции

После того как Афины пали, а гарнизон Пирея был эвакуирован, могло показаться, что ситуация для Суллы изменится в лучшую сторону. Ничуть не бывало! Проконсул прекрасно знал, что из Македонии подходит ещё одна понтийская армия, а находиться в разорённой и опустошённой Аттике было смерти подобно. Поэтому перемещение в район Беотии, где находилась его главная база – Фивы, представлялось вполне логичным. Именно отсюда Сулла получал всё необходимое для осады Афин и Пирея, в том числе и продовольствие. С другой стороны, ввиду приближения понтийцев эту самую базу было необходимо защитить, что опять-таки требовало присутствия римской армии в Центральной Греции. Но был и ещё один момент, который настоятельно требовал движения вперёд, – на помощь Сулле шёл легион Гортензия, и проконсул опасался, что враги могут его перехватить и уничтожить. Поэтому, оставив в Афинах гарнизон и вернув в город тех, кто убежал или был изгнан при Аристионе, Сулла повёл свои легионы на север.

Но Архелай опередил проконсула и успел соединиться с войсками, пришедшими из Македонии до появления в Центральной Греции римлян. Как мы помним, после смерти Аркафия руководство войсками взял в свои руки стратег Таксил, командир царской гвардии «медных щитов» (халкаспидов). Армия была очень хорошо укомплектована, о чем свидетельствует наличие в её рядах гвардейского корпуса и фаланги, а также прекрасной скифской и каппадокийской кавалерии. Аппиан приводит сведения о национальном составе этой армии: «То были фракийцы, жители Понта, скифы, каппадокийцы, вифинцы, галаты и фригийцы и жители других стран, которые недавно были завоеваны Митридатом». Всё как обычно – хорошо обученное ядро армии, вокруг которого группируются ополчения различных народов.

Но был здесь один момент, на который стоит обратить внимание. Речь идет о так называемой «фаланге рабов». По свидетельству Плутарха, в рядах царской армии оказалось «пятнадцать тысяч рабов, которых царские полководцы набрали по городам, объявили свободными и включили в число гоплитов». Попробуем разобраться, как такое могло произойти. Вряд ли понтийские стратеги занялись самодеятельностью и без царского разрешения пополнили таким образом свои войска. Поэтому будем считать, что в данном случае инициатива исходила от Митридата. Можно даже предположить, что большая часть этих рабов оказалась на свободе благодаря тому, что их хозяев просто вырезали во время «Эфесской вечерни». И вполне возможно, что многие из этих рабов приняли в убийствах своих господ самое непосредственное участие. В этом случае Митридат не терял ровным счетом ничего, объявляя свободу тем, кто и так её теоретически получил. А создавая из этой толпы организованное и обученное войско, он, с одной стороны, удалял из региона наиболее беспокойные элементы, а с другой – увеличивал численность и боеспособность своей армии.

О том, что военная выучка этих людей была достаточно серьезной, свидетельствует тот факт, что они сражались в составе фаланги. Обучение строю фаланги было делом сложным, трудоёмким и требовало значительного времени. Недаром Полибий писал, что во время II Македонской войны весь мир с нетерпением ожидал, когда на поле боя встретятся римские легионы и армия Македонии, потому что македонцы «владели искусством фаланги». Искусством! И обратим внимание на такой принципиальный момент – Плутарх пишет, что рабов «включили в число гоплитов». Получается, что помимо вчерашних невольников в состав фаланги входили и профессиональные бойцы, которые служили своеобразным костяком подразделения. Вот они нещадно и гоняли новобранцев.

Э. Бикерман очень доступно изложил те принципы, которые лежали в основе организации фаланги, и мы видим, что она действительно являлась очень сложным военным организмом: «Однако тактическое использование фаланги предполагало долгое и регулярное обучение каждого солдата в строевых условиях. Если компактность строя нарушалась, фаланга была обречена на гибель. Обращение с сариссой – копьём длиной более чем шесть метров – требовало специальной выучки. Ни варвары, ни гражданское ополчение греков, ни даже наёмники, умело пользовавшиеся мечом и копьём, не были способны к той боевой дисциплине, которая была абсолютно необходима для того, чтобы каре из 20 000 человек могло маневрировать на поле боя». К этому добавить абсолютно нечего, а потому на вопрос о том, откуда у вчерашних невольников могли взяться те боевые навыки, которые необходимы для сражения в правильном строю, ответ может быть только один – их нещадно муштровали в течение длительного времени. По-другому просто не могло быть. Недаром Плутарх, когда будет рассказывать о битве при Херонее, отметит, что «рабы слишком медленно уступали напору римской тяжелой пехоты и, вопреки своей природе, стояли отважно». Ещё раз отмечу – это могло произойти только в том случае, если рабы прошли полноценный курс военной подготовки. «Эфесская вечерня» случилась в конце весны 88 г. до н. э., а битва при Херонее была в марте 86 г. до н. э. Времени, чтобы военачальники Митридата как следует обучили и снарядили «фалангу рабов», была масса. После чего это подразделение отправили в качестве серьезного подкрепления в распоряжение Аркафия. Данный факт вполне мог иметь место, поскольку Аппиан четко указывает на то, что «Митридат все время посылал на подкрепление; ведь он их посылал непрерывно». Но сразу оговорюсь, это лишь моя версия, каждый волен принимать её или нет.

Теперь о численности войск. Как мы убедились, римская армия понесла во время осады Афин и борьбы за Пирей чудовищные потери, к тому же Сулла был вынужден оставить в Акрополе гарнизон. В данной ситуации он имел под рукой не более 9000—10 000 человек, и его главной надеждой был Луций Гортензий, спешивший из Италии на помощь проконсулу с легионом и вспомогательными частями. Всего 6000 воинов. Поэтому данные Плутарха о том, что в итоге под командованием Суллы было полторы тысячи кавалеристов и меньше пятнадцати тысяч пехотинцев, можно считать достоверными. Но есть ещё один немаловажный момент. Вполне возможно, что потери римлян в противостоянии с Архелаем были ещё больше, поскольку проконсул пополнял ряды своей армии и местными элементами. Получается, что указывая численность армии Суллы, Плутарх подразумевал не только те части, которые он привел из Италии, но и войска его союзников на Балканах. Аппиан прямо об этом пишет: «Сулла вел с собою италийцев, тех эллинов или македонян, которые недавно перешли к нему от Архелая, а также кое-кого из соседних городов». Как видим, боеспособность армии проконсула оставляла желать лучшего. И при всем при этом понтийцы имели подавляющий перевес в коннице. Как количественный, так и качественный. Ситуация незавидная.

Относительно понтийской армии Аппиан и Плутарх практически единодушны – грек из Александрии определяет её численность в 120 000 человек, а грек из Херонеи в 100 000 пехоты, 10 000 конницы и 90 боевых колесниц. Получается классическая картинка – маленькая, но ужасно героическая армия запада против бесчисленных полчищ востока. Но так ли это?

Прежде всего ознакомимся с мнением человека, который изучил тему досконально. Вот что говорит по данному вопросу Ганс Дельбрюк: «Само собой разумеется, что Митридат был настолько умен, чтобы не выводить на поле сражения массы, которые требовали питания и не могли ничего дать взамен». Здесь без комментариев. Интереснейшую информацию приводит Мемнон: «Соединив войска, он (Таксил) и Архелай имели войско в количестве более 60 000 человек». Эти данные находят неожиданное подтверждение у Аппиана, когда тот, говоря о воинах Суллы, делает следующее наблюдение: «Все вместе они не составляли даже третьей части неприятельского войска». Вот здесь всё как раз и сходится. Варварские полчища Митридата, о которых любят вспоминать при каждом удобном случае, превращаются в дым, а вместо них появляется обыкновенная эллинистическая армия. Недаром Аппиан отметил, что войско Аркафия «тогда было наиболее сильным и полным».

Итак, какова же изначально была численность армии, которую вел Аркафий в Грецию? Убираем «фалангу рабов», которая догоняла его войска на марше, – получаем 45 000 воинов. Затем убираем корпус Архелая из 10 000 бойцов, который присоединился в Греции, – и с царевичем остается 35 000 человек. У Аппиана есть информация о том, что помимо перечисленных выше подразделений в Фермопилах к армии присоединился отряд стратега Дромихета. В итоге получается, что Аркафий вел в Элладу не более 30 000 воинов. Вот и все цифры.

* * *

Покинув Пирей, Архелай высадился в Беотии и скорым маршем повел своё войско в Фессалию. Но достигнув Фермопил, решил занять эту стратегически важную позицию и именно здесь назначить место сбора всех понтийских войск в регионе. Как уже отмечалось, подошла армия под командованием Таксила и корпус стратега Дромихета. Войска Митридата в Европе наконец-то объединились в один кулак.

Но Сулла тоже времени даром не терял и в свою очередь сумел соединиться с войсками Луция Гортензия. Здесь проконсулу в немалой степени помог его друг фокеец Кафис, который в своё время занимался реквизицией сокровищ Дельфийского оракула. Будучи уроженцем здешних мест, Кафис поспешил навстречу Гортензию и по тайным тропам перевел римлян через Парнас. Отразив вражескую атаку, Гортензий прорвался в Беотию, где и был встречен подошедшими легионами Суллы. Теперь противники были готовы к решающей схватке.

Однако Архелай был против решающего сражения. Он считал, что проконсула в данный момент можно победить и без боя, поскольку время сейчас работало на понтийцев. Причин тому было несколько. Во-первых, ситуация в Риме для Суллы складывалась исключительно плохо, поскольку, воспользовавшись отсутствием проконсула, его недруги подняли голову. Подкрепления из Италии теперь не придут. Во-вторых, покинув гористую Аттику и выйдя на равнину Беотии, Сулла подверг свою армию серьезному риску, потому что местность идеально подходила для действий понтийской конницы и колесниц. И в-третьих, располагая превосходством в кавалерии, понтийские стратеги могли создать римлянам проблемы с продовольствием. Плутарх конкретно указывает на то, что Архелай считал «разумным затянуть военные действия, чтобы оставить противника без припасов».

Но все это понимал и проконсул. Он засел в укреплённом лагере и стал выжидать, какой оборот примут дальнейшие события. А они приняли неожиданный оборот. Дело в том, что понтийские стратеги, вопреки мнению Архелая, решили вызвать римлян на бой. Построив свои войска в боевые порядки, полководцы Митридата попытались выманить врагов за линию лагерных укреплений. Но произошло невероятное – легионеры струсили и отказались вступать в бой! Это факт четко зафиксирован у Плутарха.

Такое поведение подчиненных стало откровением даже для Суллы. Командующий ожидал чего угодно, но только не подобного сценария. И поэтому бешенство, в которое впал проконсул, было легко объяснимым. Тщетно он распинался перед легионерами, тщетно взывал к их храбрости и патриотизму, ему так и не удалось поколебать малодушие соотечественников. Никакая сила не могла заставить их покинуть укреплённый лагерь. Тем временем смысл происходящего дошёл до понтийских солдат, которые весело скалились и показывали пальцами на укрывшихся за частоколом римлян. Насмешкам и издевательствам не было предела. Сулла стоял на лагерном валу и наблюдал за разъезжавшими по равнине всадниками, багровея от злости и сжимая кулаки в бессильной ярости.

Но римская трусость имела серьезные последствия, поскольку воины Митридата преисполнились к врагу презрения, перестали слушать своих командиров и в поисках добычи разбрелись по окрестностям. У Суллы появился реальнейший шанс атаковать беспечного врага и одержать победу, но не тут-то было! Легионеры по-прежнему предпочитали отсиживаться в лагере и из-за валов наблюдать за противником, избегая вступать с ним в бой.

Вот теперь Сулла озверел по-настоящему, и заслуженная кара обрушилась на трусливые легионы – командующий заставил их копать. Наверное, с древнейших времён и до наших дней это наказание является самым неприятным для рядового состава, особенно когда это копание лишено всякого смысла. В этот раз легионеры занялись тем, что стали отводить русло реки Кефиса и рыть для этого многочисленные рвы и канавы. Проконсул спуску никому не давал, гонял своих подчинённых без жалости, жестоко карая лентяев и уклонистов.

«Не можешь работать мечом – работай лопатой!» – такой примерно лозунг бросил Сулла в массы, и к исходу третьего дня легионеры ощутили разницу между этими двумя видами работ. Окружив своего командира, они стали убеждать его, что полны храбрости и желания помериться силами с врагом. Но Сулла ехидно заметил, что «слышит это не от желающих сражаться, а от не желающих работать». Однако, пользуясь моментом, сменил гнев на милость и указал солдатам на стоявший неподалеку от лагеря холм, к которому через равнину двигалась гвардия «медных щитов». Видя, что появился реальный шанс избавиться от ненавистных земляных работ, легионеры побросали заступы, схватили пилумы и мечи, и, пользуясь близостью расстояния, достигли холма первыми. Вражеская атака была успешно отражена, после чего понтийская армия снялась с лагеря и не спеша двинулась в сторону города Херонея. Сулла, не желая, чтобы этот населённый пункт достался врагу, послал туда легион Габиния, который и пришёл в город первым. Это создавало определённые проблемы для понтийской армии, но главная её беда была в другом – отсутствии единого руководства.

Не случайно, когда Плутарх рассказывает о понтийской армии, то о её командующих говорит во множественном числе. Это однозначно свидетельствует о том, что каждый из стратегов мнил себя главным. Мало того, войско почувствовало разлад среди командиров, и дисциплина начала стремительно падать. Фраза Плутарха о том, что «враги, которые и без того были не слишком послушны своим многочисленным начальникам», объясняет очень многое. На основании тех сведений, которые сообщают Аппиан и Плутарх, можно сделать вывод о том, что между Таксилом и Архелаем существовали серьёзные разногласия. Архелай был против решающего сражения, другие командиры во главе с Таксилом считали наоборот.

Герой обороны Пирея Суллы не боялся, он бил его не раз и трепета перед римскими легионами не испытывал. Но в то же время Архелай был знаком с великолепными боевыми качествами легионеров. Видя другой путь к победе, причём к победе малой кровью, он отстаивал свой план действий. Суллу поджимало время, ситуация в Италии могла взорваться в любой момент! Если затянуть войну, то проконсул начнёт спешить, а спешка – плохой помощник, и рано или поздно римлянин сделает ошибку, которая может привести его к гибели. Но так считал только Архелай, остальные военачальники были явно противоположного мнения.

Когда понтийская армия подошла к Херонее, то стало ясно, что город уже занят римлянами. На штурм идти не рискнули, потому что приближалась армия Суллы. Пришлось разбивать лагерь. Казалось, что на стороне понтийцев все шансы на победу, поскольку равнинная местность позволяла им реализовать своё превосходство в кавалерии и численное преимущество. Но так только казалось! Дело в том, что лагерь армии Митридата располагался в неудобном месте. В тылу были горы с крутыми склонами, что мешало развернуть войска, а выход на равнину перекрывали римские легионы. Зато Сулла имел в тылу широкую и ровную местность и при желании мог отступить или свободно маневрировать. Понтийцы такой возможности были лишены, и в случае поражения крутые склоны гор делали организованный отход практически невозможным. Поэтому стратегам была нужна только победа.

Другое дело, почему они оказались в таком нелепом положении. Валить всё на одного Архелая смысла нет, мы видели, что в войсках и других командиров было предостаточно. Тот же Таксил вполне законно вступил в командование армией после смерти Аркафия, и можно не сомневаться, что и высший и низший командный состав его поддерживали, считая «своим». Архелай мог рассчитывать только на своих ветеранов. Судя по всему, вопрос о том, кто над кем начальствует, так и остался нерешенным. Недаром Плутарх упоминал про «многочисленных начальников». Прямым подтверждением этому служит указание Павсания на то, что «у херонейцев на их земле есть два трофея, которые поставили римляне и Сулла, победив войско Митридата под начальством Таксила». Но Аппиан конкретно называет командующим Архелая. А это свидетельствует только об одном – единого командования не было! Возможно, что такой подход к делу и сыграл свою роковую роль в том, что понтийская армия оказалась на столь неудобной позиции, в «небрежно раскинутом лагере». Когда начальников много, неизбежно наблюдается падение дисциплины, а разброд и шатание начинают отрицательно влиять на положение дел.

* * *

Став лагерем напротив армии Понта, римский командующий в течение суток оставался на месте, а затем, оставив легата Мурену прикрывать отход, выступил в сторону Херонеи, на соединение с легионом Габиния. С одной стороны, Сулла как бы приглашал врага на битву – вот вам место, стройтесь в боевые порядки – и вперёд! Но была у проконсула и ещё одна задумка. Дело в том, что над равниной возвышался холм Фурий, чья скалистая вершина господствовала над местностью. В данный момент он был занят неприятелем, что накануне решающей битвы представляло серьёзную опасность для римской армии, поскольку холм мог стать ключевым пунктом понтийской диспозиции. Но римскому командующему большую услугу оказали горожане Херонеи, которые обещали помочь завладеть этой высотой. Как обычно бывает в таких случаях, нашлась некая тайная тропа, о которой местные жители знали, а защитники позиций – нет. Исходя из этого, двое горожан, Гомолоих и Анаксидам, брались провести по ней небольшой римский отряд и вывести его в такое место, откуда можно было перебить понтийцев стрелами и камнями. Или просто прогнать на равнину.

Как только римляне выступили в сторону холма, Сулла приказал строить легионы, поскольку вдалеке появилась понтийская армия. Проконсул поставил войско обычным боевым порядком, сам по традиции встав на правом фланге, а левый фланг доверил Мурене. Но, исходя из того, что армия Митридата обладала как численным превосходством, так и преимуществом в кавалерии, Сулла поставил в резерве запасные когорты под командованием Гортензия и Гальбы. Он просто опасался охвата фронта. Так что не Цезарь при Фарсале первый додумался ставить за линией легионов когорты для отражения кавалерийской атаки. Гай Юлий просто воспользовался тем, что до него было придумано Суллой. Наблюдая за приближающимися рядами понтийцев, проконсул видел, что один из флангов вражеской армии был усилен многочисленной конницей и мобильными войсками. Это крыло было гибким и подвижным, что создавало реальную угрозу охвата римского фронта.

Действительно, стратеги Митридата решили обойти фланг вражеской армии. На это их подталкивало численное превосходство над противником и преимущество в кавалерии. Основой понтийского боевого строя была «фаланга рабов», правый фланг которой прикрывали «медные щиты». Слева фалангу прикрывали ветераны, эвакуированные из Пирея. На правом и левом крыле стояли большие массы кавалерии и легковооружённых войск, причем, как уже отмечалось, именно правый фланг был ударным. Там стоял Архелай с отборными отрядами всадников. Впереди боевых порядков понтийцев расположились колесницы с косами. Судя по всему, план стратегов был довольно прост – одновременным ударом колесниц с фронта и кавалерии с правого фланга опрокинуть римские ряды и, введя в дело тяжёлую пехоту, довершить разгром.

Таксил дал знак, и фаланга медленно двинулась вперёд. На флангах пришли в движение отряды кавалерии, пошли в атаку мобильные войска, и понтийская армия под грохот барабанов и звуки труб начала наступление.

* * *

Тем временем римский отряд, посланный захватить холм Фурий, блестяще справился со своей задачей. Внезапно атаковав врага, легионеры обратили его в бегство, причём основные потери понтийцы понесли во время беспорядочного отступления. Бросая в панике щиты, копья и доспехи, толпа беглецов бросилась вниз по склону. Образовалась жуткая давка, воины сбивали друг друга с ног и насмерть затаптывали своих товарищей. Скатившись волной с холма, паникёры в ужасе заметались между двумя сближающимися армиями. Одни из них налетели на идущие вперед римские когорты левого фланга и были перебиты легионерами. Другие метнулись навстречу своим и привели в замешательство наступающие войска понтийцев. Произошла заминка, и пока стратеги разбирались, что к чему, драгоценное время было потеряно. Увидев неразбериху в рядах противника, Сулла отдал приказ атаковать.

Легионеры совершили молниеносный бросок вперёд и выскочили прямо на боевые колесницы, которые только-только начинали движение и не успели взять положенный разбег. Вся сила этих машин для убийства заключается в их скорости, но при Херонее сначала замешательство в собственных рядах, а затем стремительная атака легионов лишили их возможности как следует разогнаться. Поэтому колесницы сделались лёгкой добычей для врага. Легионеры метнули пилумы, и десятки возниц и стрелков повалились в пыль с повозок. Затем римляне выхватили мечи, подбежали к колесницам и принялись добивать тех, кто ещё оставался жив. Покончив с первой линией понтийцев, легионеры выровняли ряды, сдвинули большие прямоугольные щиты и с боевым кличем ринулись в атаку.

В бой вступила тяжёлая понтийская пехота. Лес пик опустился навстречу атакующим когортам – и грохот от столкновения двух армий прокатился по Херонейской равнине. Выверенными ударами длинных копий фалангиты остановили римскую атаку. Напрасно легионеры пытались отбить сариссы мечами, пригибали их к земле и пытались вступить врукопашную – всё было тщетно, строй фаланги стоял непоколебимо. Основной удар римляне наносили по центру понтийских шеренг, туда, где стояли вчерашние рабы, надеясь в этом месте прорвать линию фронта. Но бывшие невольники бились отчаянно, кололи легионеров пиками и успешно держали строй. Тогда Сулла поставил за линией тяжёлой пехоты лучников, пращников и метателей дротиков и велел им через головы своих забрасывать врагов метательными снарядами. Причём стрелы пускать зажигательные – для достижения большого психологического эффекта. Град камней, свинцовых ядер, дротиков и зажжённых стрел обрушился на шеренги бывших рабов, приводя их в расстройство и смятение, когорты усилили напор, и понтийский строй заколебался, готовый вот-вот сломаться.

Однако, пока шёл бой пехоты, Архелай повёл в атаку ударное правое крыло, чтобы обойти римлян и ударить им в тыл. Чтобы парировать вражеский выпад, навстречу неприятельской кавалерии беглым шагом повел свои когорты Гортензий. Видя неприятельскую контратаку, стратег развернул свой отряд, и тяжёлая армянская конница ринулась на врага, сверкая на солнце блеском доспехов. Земля гудела от топота тысяч копыт, ветер развевал понтийские знамёна со звездой и полумесяцем. Когда волна всадников приблизилась к римским рядам, боевой клич армии Понта прокатился над равниной Херонеи. Легионеры метнули копья и попытались отразить атаку, но закованные в доспехи наездники как таран врезались в их ряды и раскололи римский строй. Гортензий стал спешно отводить войска к склону горы, пытаясь сомкнуть разбитые ряды, но Архелай стал стремительно брать когорты в кольцо, обрекая их тем самым на полное уничтожение.

Видя, что его правый фланг находится на грани катастрофы, Сулла поспешил туда, но в это время понтийская тяжелая пехота пошла вперёд, и римская армия оказалась на грани поражения. Прикрывшись большими круглыми щитами и подняв тяжёлые копья над правым плечом, шли в атаку гоплиты, ветераны боёв за Пирей. Ударив в середину римского строя на правом крыле, они вступили с легионерами в рукопашную схватку. «Медные щиты» под личным командованием Таксила разбили римские ряды на левом фланге. Гвардейцы кололи римлян сариссами в лицо, руки, плечи, и под их страшным натиском войска Мурены начали пятиться.

Архелай, видя по знамёнам и значкам, что на помощь Гортензию спешит лично Сулла, вышел из боя и, оставив потрепанные когорты Гортензия, совершил глубокий рейд по тылам римского войска. Его отряд с тыла атаковал правый римский фланг, который в этот момент оказался без командующего, поскольку Сулла поспешил на помощь Мурене. Но легионеры из задних рядов уже развернулись лицом к новому врагу. Натиск армянской конницы потерял силу, кони устали под тяжестью доспехов и закованных в панцири всадников, а потому он не достиг тех результатов, на которые надеялся Архелай. Легионеры правого крыла успешно сражались против двойной атаки с фронта и тыла, но на левом фланге положение действительно было тяжёлое, и когорты Мурены с трудом сдерживали атаку «медных щитов». Поэтому римский командующий оказался в некотором затруднении – куда поспешить и кому первому оказать помощь. В итоге на выручку Мурене он отправил Гортензия с четырьмя когортами, а сам, с последней пятой, поспешил против Архелая и атаковал его уставшие войска.

В этот момент фалангиты не выдержали града сыпавшихся на них метательных снарядов и, бросая оружие и снаряжение, обратились в повальное бегство. Центр понтийской армии рухнул. Видя поражение фаланги, пустились в бегство кавалеристы Архелая. Затем побежала тяжелая пехота, за ней в погоню бросились римские легковооружённые войска, которые гнали беглецов до подножия гор и реки. И лишь только там прекратили преследование.

Дольше всех сражались «медные щиты», но когда римские когорты стали теснить их со всех сторон, то и гвардейцы обратились в бегство. Часть понтийцев загнали к отвесным кручам и всех там перебили, остальные сумели уйти к лагерю, где Архелай попытался организовать оборону. По приказу стратега ворота были заперты, и понтийская пехота была вынуждена вновь встретиться с римлянами в открытом бою. Но получилось так, что большинство командиров пало на поле боя, а боевой дух войск был надломлен поражением. Поэтому сопротивление продолжалось недолго, и вскоре толпы беглецов снова начали ломиться в ворота. В итоге их открыли, но вслед за понтийцами ворвались римляне и вышибли воинов Архелая из лагеря, закрепив за собой победу окончательно. Битва при Херонее закончилась.

* * *

Разгром был полный. У понтийских стратегов после этого побоища осталось лишь 10 000 боеспособных воинов, но это вовсе не значит, что остальные пали на поле боя. Они могли просто разбежаться по окрестностям. Что же касается римских потерь, то Плутарх сообщает следующее: «Сулла не досчитался, как он сам рассказывает, четырнадцати солдат, да и из тех двое к вечеру вернулись». Сулла рассказывает! Замечательно! Вообще-то сказать можно всё что угодно, и не факт, что всё сказанное является правдой. Так же как и то, что написано на заборе.

Если исходить из того, что рассказывает Сулла, то получается, что армия Митридата должна была метать стрелы и дротики мимо цели, колоть сариссами и рубить мечами воздух, а всадники топтать конями не вражеские ряды, а сырую землю. Зато римляне – герои всех времён и народов, каждый выстрел в цель, и каждый удар насмерть! Но что самое интересное, некоторые исследователи сообщённую Суллой цифирь принимают как истину в последней инстанции и на фоне этого делают выводы об абсолютной небоеспособности войск Митридата.

Подробное описание битвы есть у Плутарха и Аппиана, но, на мой взгляд, описание Плутарха предпочтительнее. И вот почему. Дело в том, что Плутарх являлся уроженцем города Херонея и наверняка знал все местные легенды и преданья, которые были связаны с этой битвой. Вполне возможно, что и в городском архиве могли сохраниться какие-то документы, которые учёный грек мог просматривать. У Аппиана же такой возможности не было. Поэтому при описании боевых действий в Центральной Греции я отдавал предпочтение Плутарху, на мой взгляд, здесь он более правдоподобен и объективен. Обычно в своих произведениях Плутарх не заостряет внимание на боевых действиях, его интересуют другие детали. Но здесь… Грамотно и толково разобраны две решающие битвы кампании. Значит, знал грек из Херонеи, о чём и как писать. Это чувствуется по ходу изложения.

Теперь о последствиях битвы. Пользуясь тем, что у римлян не было флота, Архелай беспрепятственно эвакуировал оставшиеся войска в город Халкиду на острове Эвбея, привёл их в божеский вид и стал делать набеги на острова и побережье центральной Греции, стараясь при этом нанести римлянам как можно больший урон. Против такой тактики Сулла был бессилен, и проконсул мог только с негодованием наблюдать за действиями своего противника. Правда, хороший поступок римлянин всё-таки совершил. Отобрав у жителей Фив часть их земель, он приказал, чтобы доходы с них шли в храмовую казну тех святилищ, которые он столь нагло ограбил в начале кампании.

Тем временем ситуация складывалась патовая. Сулла разбил понтийцев и выгнал их из Эллады, но и сам никуда уйти не мог, поскольку немедленно последовала бы высадка Архелая. Митридат доверия к своему лучшему полководцу не утратил. Судя по всему, царь был в курсе, что же в действительности произошло при Херонее и кто несёт за это персональную ответственность. Дрязги и склоки среди военачальников были делом обычным, достаточно вспомнить, как насмерть грызлись между собой полководцы Александра Македонского. В данной ситуации Митридату надо было разогнать всех своих женщин, сесть на коня и повести новое войско в Грецию. Но Евпатор так не сделал. Недаром впоследствии Сулла очень жестко высказался по поводу бездеятельности Митридата: «Сидит в Пергаме и отдает последние распоряжения в войне, которой и в глаза не видал!» (Плутарх). Данное утверждение оспорить невозможно.

Но и над головой Суллы сгустились тучи. Полководец узнал, что Валерий Флакк, его недруг, был избран консулом и с двумя легионами высадился на Балканах. У Луция Корнеля было вполне обоснованное подозрение, что воевать Флакк будет совсем не с Митридатом. Поэтому Сулла повёл свои легионы в Фессалию, чтобы преградить Флакку путь на юг. Но едва проконсул покинул Центральную Грецию, как со всех сторон на него посыпались неприятные известия. О том, что в море видели огромный понтийский флот. Что стратег Дорилай высадился с новой армией в Элладе и занял Беотию. Все плоды победы при Херонее оказались утеряны, и римский командующий развернул свои легионы назад. Предстояла новая встреча со старым врагом.


Битва при Орхомене

Согласно сведениям Плутарха, стратег Дорилай привёл с собой «восемьдесят тысяч отборных воинов Митридата, наилучшим образом обученных и привыкших к порядку и повиновению». Здесь есть один тонкий момент. Если речь идет действительно об отборных войсках, то их численность должна быть значительно ниже указанной цифры. Если нет, то она вполне могла соответствовать той, которую назвал Плутарх. Вполне возможно, что количество хорошо обученных войск было невелико, но именно они составили костяк новой армии. Большая часть войск была представлена многочисленными отрядами и ополчениями различных племен и народов, входивших в состав державы Митридата. Ничего нового.

Тем временем история начала повторяться, поскольку между командующим армией Дорилаем и человеком, номинально ответственным за ведение войны в Элладе – Архелаем, начались споры о том, кто над кем коммандует. Дорилай-младший, племянник знаменитого Дорилая Тактика, был молочным братом царя и вместе с ним воспитывался, а это очень сильно подогревало его амбиции. Уступать кому-либо командование армией он считал ниже своего достоинства. Но беда была не только в этом. Как и в канун битвы при Херонее, у полководцев был совершенно разный взгляд на дальнейшее ведение кампании. И если Архелай, исходя из горького опыта, вновь не горел желанием вступать в битву, а настаивал на необходимости продолжать истощать римские войска, то Дорилай жаждал сражения.

Только что прибывший на театр военных действий полководец, как когда-то Таксил, не желал слушать человека, который имел бесценный опыт борьбы с легионами. Дорилай был изначально уверен в победе. Но когда у Тилфоссия в небольшой стычке понтийцы сразились с римлянами, то он резко поменял своё мнение и стал горячим поборником затягивания войны. Зато теперь изменилось мнение Архелая, и он стал ратовать за немедленное сражение. И надо сказать, что для этого у него были веские основания.

От Херонеи до Орхомена рукой подать. У Орхомена такая же равнинная местность, она полностью лишена деревьев и идеально подходит для действий больших кавалерийских масс. Сама равнина тянется до края болот, заросших тростником. Место идеальное, чтобы развернуть фалангу и с пользой для дела использовать численное преимущество понтийцев. Но это понимал и Сулла, и когда две армии встали напротив друг друга, то проконсул решил затруднить противнику возможность маневрировать войсками. Поэтому римский военачальник велел половине легионеров отложить мечи и копья и взять в руки лопаты. Работа закипела, римляне стали тянуть рвы с двух сторон от своих позиций. Эти преграды должны были по замыслу проконсула затруднить движение вражеской кавалерии. И пока часть солдат вгрызалась в иссушённую зноем землю Беотии, Сулла вывел из лагеря остальные войска и построил их в боевой порядок, резонно предположив, что враг захочет помешать этим работам. И предчувствие не обмануло римского командующего.

От понтийского лагеря двинулась волна царской кавалерии. Мчались в атаку закованные в доспехи армянские аристократы, неслась отборная скифская и сарматская конница, где люди и кони были защищены пластинчатыми панцирями. За всадниками пошли в бой мобильные войска, легковооружённые бойцы растеклись по равнине широким фронтом и, перейдя на бег, приближались к римским позициям. Удар понтийцев был страшен, они буквально разнесли когорты охранения, смяли тех, кто копал рвы, и с разгону вломились в римские шеренги, круша и сминая всё на своём пути. Легионеры дрогнули и начали отступать. Всадники тяжёлой кавалерии пронзали римлян копьями, били палицами, крушили вражеские шлемы и щиты боевыми топорами. Подоспели понтийские легковооружённые бойцы, и град метательных снарядов обрушился на когорты, внося ещё большее смятение в римские ряды. Панцирная кавалерия продолжала усиливать натиск, всадники давили и давили на римский строй и в итоге, смяв последние шеренги легионеров, его прорвали.

И случилось невероятное – римская армия побежала!

Проконсул глазам своим не поверил, когда увидел бегущие легионы. Это было поражение. Всё решали секунды, и Сулла, соскочив с коня, ударом кулака свалил бегущего знаменосца, выхватив у него из рук орла легиона. Высоко подняв орла над головой, проконсул врезался в толпу беглецов и стал пробиваться сквозь неё, прямо на копья тяжёлой кавалерии Понта. «Римляне, если вас спросят, где вы предали своего полководца, отвечайте – при Орхомене!» – прокатился над полем боя крик Суллы.

И его услышали!

Сначала один, потом другой, а затем всё больше и больше легионеров собирались вокруг своего бесстрашного командира и шли за ним на врага. Остановившись, они встретили лицом к лицу вражескую конницу и остановили её страшный натиск. Уже началась формироваться новая боевая линия легионов, уже спешили на помощь две когорты из резерва, и Сулле наконец удалось отбросить противника, чей наступательный порыв иссяк. Усталая понтийская кавалерия уходила в свой лагерь, за ней отступали легковооружённые войска. Атака закончилась так же стремительно, как и началась.

* * *

Но это было только начало. После того как Сулла привёл свои потрёпанные войска в порядок и римляне позавтракали, бой возобновился. На этот раз понтийцы вывели из лагеря тяжёлую пехоту, и на равнине у Орхомена фаланга сошлась с легионами. Бой закипел сразу по всему фронту. Сражение было яростным и продолжалось до вечера, даже азиатские лучники были вынуждены вступить врукопашную с легионерами, отбиваясь от них пучками стрел. Исход боя так и остался нерешённым, каждая из сторон увела войска в свой лагерь.

Но проконсул прекрасно понимал, что есть большая вероятность того, что понтийские стратеги постараются увести своих бойцов и эвакуировать их в Халкиду на Эвбее. И никто не сможет им помешать, поскольку у римлян нет флота. В этом случае война затянется надолго, а он находится не в таком положении, чтобы позволить себе долго оставаться в Греции. Власть в Риме захватили политические противники Суллы, а его сторонников резали по всей Италии. Войну нужно было срочно заканчивать. Но для этого здесь и сейчас нужно было разгромить армию Митридата. Поэтому по всей равнине были поставлены римские сторожевые отряды, которые следили за вражеским лагерем и при попытке понтийцев его покинуть должны были дать знать проконсулу. Но ночь прошла спокойно, стратеги остались с войсками на месте, и наутро Сулла понял, что у него есть шанс закончить войну одним ударом. Правда, для этого требовалась сущая мелочь – взять понтийский лагерь штурмом.

Однако дело это было сложное и сопряжённое с большими потерями, а потому проконсул решился пойти на хитрость и выманить врага с укреплённых позиций. Для этого он снова распорядился копать ров, причём гораздо ближе к вражескому лагерю, чем накануне. Расчёт Суллы оправдался, ворота распахнулись, и оттуда высыпали легковооружённые воины противника. Римляне атаку отразили, и Луций Корнелий сам повёл легионы вперёд, решив ворваться в лагерь на плечах отступавших. Но и понтийцы были готовы к бою, на деревянных стенах укрепления толпились гоплиты, их шлемы и щиты сверкали на солнце, а у ворот стояла готовая к бою фаланга.

Легионеры бросились на штурм и стали быстро карабкаться на деревянный частокол, а угол укрепления начали подкапывать. Со стен летели стрелы, копья и дротики, штурмующие падали на землю один за другим, но римский натиск не ослабевал. По всему периметру лагеря закипели яростные рукопашные схватки. Построившись «черепахой», легионеры сумели разрушить угол укрепления, но там их встретили понтийские гоплиты, которые отчаянно рубили кривыми кописами атакующих, отражая все их попытки прорваться внутрь. Никто из легионеров не рискнул больше идти в пролом, но командир легиона Базилл бросился вперед с мечом в руке и прорвался внутрь. Толпа римлян хлынула за ним и пробилась в лагерь. Оборона рухнула сразу, понтийцев охватила паника, и они стали разбегаться в разные стороны. Кто-то сдался в плен, другие побежали к озеру, где многие утонули, а некоторые, в том числе и Архелай, скрылись на болотах. Армия Митридата была разбита вдребезги.

Проиграв борьбу за Центральную Грецию, царь проиграл войну за всю Элладу, а проиграв войну за Элладу, он автоматически проигрывал войну вообще. Только об этом Евпатор пока не знал.

* * *

Битва при Орхомене положила конец понтийскому господству в Греции, она явилась тем самым переломным моментом, когда судьба войны была решена. Причины поражения армии Митридата в этом бою, на мой взгляд, были те же, что и при Херонее – отсутствие единого командования и склоки между полководцами. То, что в некоторых источниках командующим называется Архелай, не совсем верно, тот же Плутарх, описывая атаку царской кавалерии, чётко указывает, что произошла она тогда, когда понтийские войска получили «от своих полководцев разрешение действовать». Описывая битву, Плутарх ни разу не упоминает стратега как командующего, и это опять-таки наводит на мысль, что единого руководства не было.

Да и сама битва происходила сумбурно, без чёткого плана. Сначала была стихийная атака понтийской кавалерии, почему-то не поддержанная тяжёлой пехотой. После этого произошло сражение главных сил в правильном строю. Но ведь если бы понтийская пехота поддержала успех своей конницы и действовала с ней в контакте, то однозначно, что исход битвы был бы другим. Боевые действия на следующий день тоже вызывают массу вопросов. Почему стратеги Митридата, видя, что удача от них отвернулась и армия понесла большие потери, не попытались ночью вывести войска из лагеря и перевести их на Эвбею, где они были бы недосягаемы для римлян? На острове можно было отсидеться, дождаться удобного момента и затем снова перейти в наступление.

Само сражение за лагерь тоже происходило неорганизованно и беспорядочно. Судя по всему, стратеги просто не предусмотрели такого варианта развития событий. Да и взаимоотношения между двумя понтийскими военачальниками были натянуты до предела. Это подтверждает фраза Дорилая, которую он бросил своему коллеге по поводу битвы при Херонее, заявив «что не без предательства, дескать, стала возможной гибель такого огромного войска». Впрочем, Дорилай на собственном опыте вскоре узнал, как можно без предательства погубить большую армию.

С другой стороны, никаких репрессий в отношении полководцев не последовало. Очевидно, Митридату в подробностях донесли о том, что же произошло под Орхоменом, и царь прекрасно понял, кто же главный виновник случившейся катастрофы. Он сам и более никто. Если бы Евпатор перестал предаваться сладострастным утехам, а встал лично во главе войск и явился в Элладу, никогда не возник бы вопрос о том, кто должен командовать понтийской армией. Принцип единоначалия – вот главный залог победы, у Суллы с этим проблем не было, потому он и победил в этой тяжёлой борьбе.

Потери царской армии были страшные. Аппиан приводит данные только за первый день боёв, а за второй ограничивается красивыми и общими фразами: «Из вражеского войска погибло до 15 000 человек, из них приблизительно было 10 000 всадников, в том числе сын Архелая, Диоген». Из этого сообщения следует, что стратеги лишились практически всей своей конницы, чем в принципе и можно объяснить их желание отсидеться в лагере на следующий день. Очень ценным является свидетельство Плутарха, который, будучи местным уроженцем, бывал в местах, где происходили бои, и лично их осматривал: «Кровь убитых наполнила болота, озеро было завалено трупами, и до сих пор, по прошествии почти двухсот лет, в трясине находят во множестве варварские стрелы, шлемы, обломки железных панцирей и мечи. Вот что, насколько нам известно, произошло у Херонеи и при Орхомене».

* * *

Гром битвы при Орхомене прокатился по всему Восточному Средиземноморью и в корне изменил международную ситуацию. Первым, кого он вывел из состояния сладкой дрёмы, был Митридат VI Евпатор, Новый Дионис и Освободитель эллинов. Пробуждение царя было страшным и неожиданным. Будучи человеком проницательным, Митридат сразу осознал все последствия случившегося и понял, что борьбу за Элладу он проиграл. И если битва при Херонее не сильно повлияла на общее положение дел, и вскоре в Элладу явилась новая понтийская армия, то теперь Митридату просто некого было послать на Балканы. Потому что на Малую Азию наступала другая римская армия во главе с консулом Флакком, и войска Евпатору были нужны уже в Анатолии. Аппиан свидетельствует о реакции царя на разгром у Орхомена: «Известие о таком поражении в первый момент поразило Митридата ужасом; его охватил страх, как обыкновенно бывает при таком событии».

Действительно, было от чего впасть в растерянность. Митридат только что находился на вершине успеха, мнил себя освободителем Эллады и полубогом, и вдруг последовало страшное низвержение с Олимпа на грешную землю. Всё это надо было осмыслить и решить, как действовать дальше, но у Митридата уже не оставалось времени, поскольку ситуация начала стремительно выходить из-под контроля. Срочно требовалось подготовить новую армию. Но самым страшным было то, что заколебались вчерашние союзники, которые в свете последних событий стали задумываться о том, какая же судьба их ждёт в случае победы Рима.

Тем временем в Элладе события разворачивались следующим образом. Архелай, после битвы при Орхомене, согласно сообщению Евтропия, «три дня без одежды скрывался в болотах». Отсидевшись, он переправился на Эвбею и снова прибыл в Халкиду. Там он начал собирать все оставшиеся в Греции понтийские войска. Сулла же, щедро наградив свои легионы, отдал приказ армии полностью разграбить Беотию, которая неоднократно переходила на сторону Митридата. После чего двинулся в Фессалию на зимние квартиры. Не имея понятия о том, что же случилось с Лукуллом и когда можно ждать прибытия флота, проконсул распорядился строить корабли и готовить вторжение в Малую Азию. Луцию Корнелию было необходимо как можно быстрее закончить эту войну, поскольку в Риме его объявили врагом республики, имущество разграбили, а друзей преследовали по всей стране.

* * *

Луций Корнелий Сулла был очень жестоким и беспринципным человеком, но он всегда называл вещи своими именами и не прятался за паволокой из красивых слов, как многие военные и политические деятели Рима до и после него. Сулла был действительно великим полководцем и гениальным организатором, обладал беспредельным личным мужеством и всегда шёл навстречу опасности, не прячась за спинами подчинённых. По отношению к легионам Сулла был безумно щедр в наградах и необычайно суров в наказаниях, но воинам нравилось служить под его началом, и они по-своему были преданы командующему: «Он не потерял своей власти, имея при себе послушное и энергичное войско» (Плутарх).

Битва при Орхомене – звёздный час будущего римского диктатора. Эту битву выиграл он лично. Победа Суллы означала не только поражение Митридата в войне, она означала новый виток в политической карьере римлянина. Теперь его возвращение в Италию становилось лишь вопросом времени. После этой битвы легионы свято уверовали в своего полководца. Легионеры были готовы идти за ним в огонь и в воду, и только благодаря их преданности римский командующий в итоге достиг того, к чему стремился. А потому, когда речь заходит о Сулле, то мне вспоминается не его конституция и проскрипционные списки, не битва у Коллинских ворот и не резня в поверженных Афинах. Мне вспоминается Беотийская равнина, бегущие когорты и одинокий, мужественный человек с орлом легиона в руках, идущий на верную смерть и не подозревающий, что шагает в бессмертие.


Катастрофа

Первый тревожный звонок для Митридата прозвучал после битвы при Херонее. По Пергаму поползли слухи о том, что некоторые союзники готовы вступить в переговоры с римлянами, а также о том, что не всё спокойно стало у галатов. Этот воинственный народ не подчинялся понтийскому царю, и Евпатор прекрасно понимал, что как только его позиции ослабнут, то может произойти вторжение галатов на территорию Понта. И что хуже всего, это вторжение может быть согласовано с Римом. Поэтому Митридат решил действовать на опережение и нанести удар первым. Но Евпатор хотел приложить для решения проблемы минимум усилий и затрат, а потому стал действовать хитростью и подлостью. Он пригласил к себе во дворец всю верхушку галатов вместе с семьями, а затем их просто перебили во время пира. Пощады не было никому – ни женщинам, ни детям. Бежать удалось лишь немногим, но именно они и возглавят в дальнейшем борьбу против понтийских войск. Митридат же оккупировал Галатию, ввёл в города гарнизоны и вывез всё имущество убитых. Поставив наместником Галатии Эвмаха, царь посчитал дело сделанным, но не тут-то было! Те из галатских аристократов, кому удалось избежать удара меча на пиру или стрелы из засады, вернулись в свои земли и подняли народ на борьбу с захватчиками. Против Митридата восстала вся страна! Наместник бежал в Понт, а вскоре были изгнаны и понтийские гарнизоны. Однако, прогнав царских воинов, галаты успокоились и больше активных действий не предпринимали, поскольку у них начался передел власти.

Тем временем Митридат обратил свой взор на остров Хиос. Последующие события многие исследователи приписывают уже набившей оскомину подозрительности Митридата и его восточному деспотизму. Моммзен на полном серьёзе утверждал, что «Митридат очень скоро показал свое настоящее лицо и стал править так деспотически, что далеко превзошел тиранию римских наместников». Что-что, а превзойти тиранию римских наместников в то время было практически невозможно. Для этого надо было очень и очень сильно постараться – и желательно на протяжении многих лет.

Но вернемся к Хиосу. Здесь постоянно вспоминают тот случай, когда хиоская триера протаранила царский корабль во время осады Родоса, не принимая в расчет, что царь уже наказал и кормчего и наварха. И давно выбросил этот случай из головы, поскольку были дела и поважнее. Но многие исследователи не унимаются и продолжают рассказывать басни о необычайной злопамятности понтийского царя и его великой кровожадности – очень уж тема хороша для поучительного сюжета! Но всё было не так просто и однозначно.

Всё началось с того, что некоторые из граждан Хиоса убежали к римлянам. Сам по себе факт достаточно обыденный и явно не стоящий того, чтобы привлекать внимание Митридата. Царя насторожило другое – что никто из хиосцев ему об этом не донёс и о происшествии он узнал из других источников. Раз так, значит, это от него пытались скрыть, а раз есть что скрывать, значит, дело нечисто. Логика Митридата вполне понятна и объяснима, идёт война, а тут выплывают такие подробности! Поведение граждан Хиоса тоже становится объяснимым, если принять версию о том, что они были не невинными овечками, обречёнными на заклание тираном, а действительно хотели перейти на сторону Рима.

Претензии царя к гражданам Хиоса изложил Аппиан, и здесь невольно напрашивается вывод о том, что попытка вступить в переговоры с врагом имела место. Митридат заявил следующее: «…лучших своих граждан вы тайно послали к Сулле, и ни на кого из них вы не указали и не донесли мне, что они это сделали не по общему решению, а это вы должны были бы сделать, если бы вы не были их соучастниками». Однако Митридат в праведном гневе не обрушил сразу карающую длань на изменников, а послал сначала комиссию и назначил расследование по факту измены. В данной ситуации никакого деспотизма и тиранства не наблюдаем, и лишь когда факты подтвердились, понтийские власти начали действовать. Стратег Зенобий ввёл в город войска, занял все ключевые пункты, а затем разоружил граждан и созвал на собрание. Там он объяснил причины царской подозрительности, а затем объявил, что Митридат сменит гнев на милость, «если вы передадите оружие и в качестве заложников дадите детей виднейших из граждан» (Аппиан). Выбора не было, и приказ царя был выполнен. Но что характерно, касался он исключительно граждан города, а не иноземцев, там проживающих. Заложников отправили через пролив в город Эретрию, а хиосцам зачитали письмо Митридата, в котором он объявлял о казни наиболее активных злоумышленников. Также царь извещал о том, что накладывает на город штраф в размере 2000 талантов. Сумма не малая. В своё время, после поражения в войне с Римом, македонский царь Филипп V должен был уплатить в качестве контрибуции всего лишь 1000 талантов. Тем не менее деньги хоть и с трудом, но были с Хиоса собраны. Однако Зенобий этим не ограничился и, исполняя приказ своего повелителя, повёл всех граждан к морю, где посадил на корабли для отправки в Понт.

Однако, когда караван судов двигался уже по Понту Эвксинскому, он был атакован кораблями из Гераклеи Понтийской, находившейся в союзе с Хиосом. Пленников освободили, и впоследствии они вернулись на родину. Как видим, Митридат на Хиосе не свирепствовал, кровь потоками не лил, людей по его приказу не резали, и в целом он обошёлся с изменниками довольно снисходительно. Сам город был заселён выходцами из Понта, между которыми и были поделены земельные наделы.

* * *

Следующая смута возникла в Эфесе. Стратег Зенобий, который приводил к покорности Хиос, подошёл к городу с намерением провести там такую же операцию, что и на острове. О том, что происходило до этого в самом Эфесе, источники молчат, хотя понятно, что царский полководец появился у города не просто так. Однако и горожане после подвигов стратега на Хиосе имели все основания его опасаться. Поэтому проявили бдительность и впустили стратега в город без оружия и с небольшим отрядом сопровождения. В Эфесе Зенобий пообщался с Филопеменом, отцом царицы Монимы, получил от него необходимую информацию и после этого заявил гражданам, что ждёт их на агоре, на городское собрание.

Однако граждане Эфеса знали, чем закончилось подобное собрание на Хиосе, и уговорили стратега перенести его на следующий день. И пока тот предавался различным удовольствиям, собрали вооруженный отряд, а затем, перебив охрану, схватили Зенобия и бросили в тюрьму, где впоследствии убили. Объявив город на военном положении, жители свезли в него со всей округи запасы продовольствия, согнали скот и, поголовно вооружившись, вышли на городские стены.

Беда была в том, что их пример оказался заразителен и ряд городов Ионии поступил аналогичным образом. Что само по себе было большой глупостью, поскольку легионы были далеко, а понтийские фаланги рядом. Своих же сил для борьбы с Митридатом у восставших было недостаточно. С другой стороны, царь просто не мог допустить, чтобы такое поведение осталось безнаказанным. Кара последовала быстро: «Митридат послал войско против отпавших городов, и с теми, кого он захватил, он поступил со страшной жестокостью» (Аппиан). В сложившейся ситуации, желая добиться стабилизации обстановки в регионе и продемонстрировать добрые намерения, Митридат объявил свободу греческим городам в Малой Азии и пошел на отмену долгов. Также он сделал метеков полноправными гражданами, а рабов свободными, исходя из того, что теперь они будут сражаться за него, поскольку именно царь Понта является гарантом их прав и свобод. В своей «Речи в защиту Луция Валерия Флакка» Цицерон обмолвился о том, как Митридат относился к жителям малоазийских городов, освобожденных от римского господства. В качестве примера оратор привел город Траллы[31]: «Ведь кто не знал, что Митридат больше старался возвеличивать жителей Тралл, чем их грабить?» Как видим, подход к проблеме у Евпатора и римлян был радикально противоположный.

Однако обстановка продолжала накаляться. Вскоре был раскрыт крупный заговор против Митридата, в который входили люди из его непосредственного окружения. «В это время составили заговор против Митридата Миннион и Филотим из Смирны, Клисфен и Асклепиодот с Лесбоса; все они были люди, знакомые с царем, а Асклепиодот был даже некогда близким другом. Доносчиком этого заговора оказался сам Асклепиодот, и для того, чтобы не было сомнений, дал возможность из-под какого-то ложа услыхать речи Минниона».

Как видим, война идёт не только на полях сражений, в бой вступили и бойцы невидимого фронта. Это чётко зафиксировал Аппиан. Историк отметил, что «Митридат послал повсюду своих людей, которые по доносам, в которых каждый указывал на своего врага, казнили до 1600 человек». Он же сообщает, что обширный заговор был раскрыт и в Пергаме, городе, который Митридат сделал своей резиденцией. Там было арестовано до 80 заговорщиков. Однозначно, что здесь не обошлось без происков римских агентов, которые активно сеяли смуту на занятых царём землях и старались вредить ему всеми правдами и неправдами, используя для этого все доступные средства. Война шла не на жизнь, а на смерть, и это понимали в Риме, это понимали и в Азии.

* * *

Но пока Митридат занимался подавлением выступлений римских сторонников в Малой Азии, опасность подкралась к нему с другой стороны. В наступление перешла армия консула Флакка, которого сенат вместо Суллы отправил воевать с Митридатом. Правда, консул изначально столкнулся с большими трудностями. Когда его армия высадилась на Балканах и шла маршем через Фессалию, то очень много легионеров дезертировало из её рядов и перешло под знамена Суллы. Одной из причин, подтолкнувших на это легионеров, были личные качества самого консула: «Флакк был неопытен в военном деле… был негодным человеком, жестоким в назначении наказаний и корыстолюбивым» (Аппиан). И если первый недостаток можно было исправить, приставив к Флакку компетентного в военном деле человека, то остальные исправить возможным не представлялось. Военным советником при консуле был Гай Флавий Фимбрия, которого Тит Ливий называет «человеком отчаяннейшим». Впрочем, судя по его дальнейшим поступкам, он таким и был.

Скорее всего, Флакк и Фимбрия были знакомы. Гай Флавий командовал отрядом всадников в армии Гая Мария и участвовал в захвате Рима марианцами. У консула, как следует из текста источников, военного опыта не было. Но теперь при Флакке состоял военным советником Фимбрия, «бывший частным лицом и последовавший за ним по его дружескому приглашению» (Аппиан). Подобная практика не была в Риме чем-то необычным. В своё время, когда бездарного Луция Сципиона назначали командующим в войне против Антиоха Великого, то в качестве легата и военного советника к нему приставили его брата Сципиона Африканского. В итоге Антиох был разгромлен, а Луций получил триумф и прозвище Азиатского. В данной же ситуации именно Фимбрия удержал остальные когорты Флакка от перехода на сторону Суллы и убедил их следовать в Малую Азию, обещая богатую добычу.

Однако затем начались странности. Трудно сказать, с какими мыслями отправлялся Фимбрия в этот поход, но чем дальше уходили легионы, тем всё более амбициозными становились его планы. И вскоре произошёл взрыв. Поводом послужила ссора между Фимбрией и одним из квесторов. «Частное лицо» вынесло спор на суд Флакка, а тот взял да и решил его в пользу недруга своего военного советника. Фимбрия в знак протеста объявил, что возвращается в Рим, и стал собирать вещи. Флакк же отплыл по делам в Халкедон[32], оставив своим заместителем легата Ферма, которому вполне доверял.

Но пока консул решал свои проблемы, Фимбрия произвёл в лагере переворот и сместил Ферма с должности, поскольку ещё в Фессалии установил с легионерами хорошие отношения. Возвратившись, Флакк был неприятно удивлён произошедшими переменами, но удивлялся он недолго, потому что дальше ему пришлось спасать собственную жизнь. Сначала он убежал в Халкедон, а затем решил скрыться от убийц в Никомедии. Но Фимбрия отыскал консула, который прятался в колодце, и собственноручно убил его. Отрубленную голову Флакка «частное лицо» бросило в море, а тело оставило без погребения. Случай в истории Рима уникальный, поскольку убив человека, занимающего высший пост в государстве, командование легионами принял обычный авантюрист. Мало того, что Фимбрия стал убийцей, он ещё и официальной должности никакой не занимал. И легионеры восприняли это как должное. Впрочем, как и сам Фимбрия, который переправил армию в Малую Азию и повел наступление на Пергам, где находился Митридат.

Как же отреагировал на происходящие события Сулла? А никак. Сначала он был занят операциями в Центральной Греции, а затем стал готовиться к вторжению в Азию. И одновременно вступил в переговоры с Митридатом о заключении мира. Зато Фимбрия прекращения боевых действий не желал, он только вошёл во вкус командования армией и жаждал одинаково как воинской славы, так и добычи. Но проблема заключалась в том, что против «частного лица» выступил сын Митридата, Митридат Младший, при котором в качестве советников были стратеги Диофант, Менандр и Таксил. Таксил сражался с римлянами при Херонее и знал, чего от них можно ожидать.

В ходе начавшихся боёв понтийские войска нанесли римлянам большой урон и сумели остановить их наступление. Но Фимбрия и не думал отступать. Он упорно выжидал, когда противник допустит ошибку, и в итоге дождался своего шанса. Когда враждующие армии разбили лагеря на противоположных берегах реки, Фимбрия воспользовался проливным дождём и ночью перевел легионы через превратившуюся в бурный поток реку. Атака на спящий вражеский лагерь была молниеносной. Понтийцы, от простого солдата до командующего, мирно спали в своих палатках, когда на их стан обрушились легионеры и начали рубить охваченных паникой людей. Никто не вступил в бой, никто не попытался оказать сопротивления, и практически вся понтийская армия была уничтожена на речном берегу. Тысячи мертвых тел остались лежать среди поваленных палаток и шатров. Это была катастрофа, последствия которой исправить было практически невозможно.

Здесь обратим внимание вот на какой момент. Подводя итоги первой войны Митридата с Римом, Аппиан отметит, что Сулла загнал царя обратно в Понт «после того как Митридат потерял войско в 160 000 человек». Можно предположить, что речь идёт обо всех воинах, погибших в Греции и Малой Азии – при обороне Пирея, в битвах при Херонее и Орхомене, в последнем сражении с Фимбрией. Если учесть морские баталии и множество мелких стычек на суше, то данная цифра будет вполне реальной. Поэтому отмечу ещё раз, что сведения о неисчислимых полчищах Митридата являются пропагандистской уткой римских историков и их последователей.

Но вернемся к боевым действиям в Малой Азии. Хоть молодой Митридат и убежал к отцу в Пергам, но для Евпатора это было слабым утешением. После победы Фимбрии множество городов открыто перешло на сторону римлян. Митридат понял, что в Пергаме он теперь не удержится, и велел отходить в приморский городок Питану. Туда стягивались понтийские корабли и находившиеся в Анатолии войска. Это было крушение всех надежд Евпатора, царь покидал город, который был главным символом его побед и в течение довольно долгого времени главной резиденцией. Тем временем армия Фимбрии маршировала по направлению к Пергаму и, вступив в город, сразу же выступила на Питану и взяла её в осаду. Авантюрист был полон энтузиазма завершить войну прямо здесь и сейчас. Римляне заблокировали понтийского царя в городе, окружив Питану земляным валом и тем самым отрезав Митридату пути отхода по суши. Но у Фимбрии не было флота, и царь мог уйти морем. Однако в данный момент «частному лицу» показалась, что Фортуна ему улыбнулась, поскольку неожиданно объявился Лукулл. И не просто объявился, а привел вполне боеспособный флот.

Согласно сообщению Аппиана, Луций Лициний «собрал кой-какой флот из Кипра, Финикии, Родоса и Памфилии, опустошил много мест на неприятельском побережье и во время плавания попытал счастья против кораблей Митридата». Действительно, рейд Лукулла был на редкость удачным. Мало того что он привёл корабли, доверенному лицу Суллы удалось склонить к измене Митридату остров Кос и город Книд, а затем высадить десант на Хиос и очистить его от понтийцев. Поэтому, как только корабли Лукулла встали у Питаны, то к нему явились посланцы от Фимбрии и предложили совместно действовать против Митридата. Один будет атаковать с суши, а другой со стороны моря. Аппиан подробно рассказывает о том предложении, с которым самозваный командующий обратился к Лукуллу: «Если он, Фимбрия, будет теснить Митридата с суши, а Лукулл запрет его с моря, то честь победы будет принадлежать им двоим, а хваленые победы Суллы у Орхомена и под Херонеей римляне не будут ставить ни во что».

Возможно, что если бы этот дерзкий план удался и Митридат был схвачен, то Фимбрии простилось убийство консула. Но Лукулл отказал ему, и причину этого отказа называет Плутарх: «Возможно также, что он не желал иметь ничего общего с Фимбрией, этим негодяем, который недавно из властолюбия убил своего друга и полководца». В том, что Луций Лициний, потомственный аристократ, не хотел иметь ничего общего с убийцей и выскочкой, нет ничего удивительного. Лукулл всю свою жизнь презирал тех римлян, которые, по его мнению, позорили республику. А в том, что Фимбрия своим преступлением замарал римскую честь, командующий флотом не сомневался ни секунды. С другой стороны, свой долг перед Суллой, который был не только командиром, но и другом Лукулла, Луций Лициний поставил не только выше собственных амбиций, но и выше пользы государства. Отказав Фимбрии, Лукулл позволил уйти Митридату, который на всех парусах уплыл в Понт.

Фимбрия мог только локти кусать, глядя, как флот Лукулла отплывает к Херсонесу Фракийскому, где находился Сулла. Однако в дальнейшем Луцию Лицинию пришлось не просто. У мыса Лекта Троадского он столкнулся с отрядом царских кораблей и в морском бою одержал победу. Однако совсем рядом, около острова Тенедос находилась стоянка понтийского флота под командованием стратега Неоптолема. Понтийские корабли превосходили суда Лукулла как количественно, так и качественно, но, тем не менее, римлянин решил атаковать врага. Но Неоптолем успел приготовиться к бою и двинул флот навстречу врагу.

Флагманским кораблем Лукулла была родоская пентера под командованием наварха Дамагора, человека очень опытного во всем, что касалось войны на море. Неоптолем, верно определив, где находится вражеский командующий, велел своему кормчему протаранить пентеру, однако Дамагор искусно развернул корабль и подставил под удар корму. Окованный медью нос флагманского корабля стратега разнес корму пентеры, но не задел подводную часть судна. Кормчий Неоптолема хотел повторить атаку, но не успел развернуть корабль, поскольку был атакован другими вражескими судами. После продолжительного боя Лукулл обратил вражеский флот в бегство и какое-то время преследовал Неоптолема. После чего взял курс на Херсонес Фракийский и прибыл к Сулле, предоставив ему флот, от нехватки которого проконсул страдал всю войну.

В это время Фимбрия, вместо того чтобы продолжить боевые действия против понтийских войск, занялся тем, что стал грабить и разорять города, которые находились под покровительством Суллы. Самым отвратительным деянием «частного лица», помимо убийства консула, стала резня, которую он учинил в легендарной Трое. Даже Суллу можно понять, когда он учинил кровавое побоище в захваченных Афинах, поскольку шла война и длительная осада города необычайно проконсула озлобила. Но то, что сотворил Фимбрия в Трое, не поддаётся логическому объяснению. Просто тупая и отчаянная месть за свои неудачи, которую он выместил не на Сулле, а на беззащитных горожанах. Особенно дико это выглядит, если учесть, что римляне считали Илион своей исторической родиной, а себя потомками троянцев.

Аппиан в подробностях расписал злодеяния разнузданной римской солдатни под командованием «частного лица»: «Войдя в город, он стал избивать всех подряд и все предал пламени; тех же, которые ходили послами к Сулле, он предал всевозможным мучениям. Он, не щадя ни святынь, ни тех, кто бежал в храм Афины, сжег их вместе с храмом. Он срыл и стены, и на следующий день он сам обошел город, следя за тем, чтобы ничего не осталось от города. Илион, испытавший худшее, чем во времена Агамемнона, погиб от рук “родственника”; не осталось целым ни одного алтаря, ни одного святилища, ни одной статуи».

Интересную информацию о трагедии Илиона приводит Страбон, и из рассказа географа следует, что город был взят после осады. «Фимбрия был послан в качестве квестора при консуле Валерии Флакке, назначенном главнокомандующим в войне против Митридата. Фимбрия поднял восстание, убил консула в Вифинии, сам стал во главе войска и двинулся на Илион; когда же жители Илиона не приняли его как мятежника, то он применил силу и взял город на одиннадцатый день. Когда Фимбрия стал хвалиться, что он на одиннадцатый день захватил этот город, который Агамемнон взял лишь с трудом на десятый год, имея флот в тысячу кораблей, причем вся Греция помогала в походе, один из илионцев заметил: “Да, но у нас не было такого защитника, как Гектор”». В дальнейшем помощь жителям в восстановлении города оказал Сулла, а затем и Гай Юлий Цезарь.

Между тем Фимбрия и не подозревал, что дни его уже сочтены, а расплата за преступления вот-вот наступит. Что легионы, которые когда-то по его наущению предали своего консула, теперь также легко предадут и его. Но особого значения это не имело, поскольку война близилась к концу и закончить её суждено было отнюдь не Фимбрии.


О чём Сулла и Митридат договорились в Дардане

Именно договорились, а не заключили полноценный мирный договор. Встретились, поговорили, обсудили условия, ударили по рукам и разъехались каждый по своим делам – вот как-то так это выглядит. Потому что документа, который бы ратифицировал римский сенат и подписал Митридат, в природе не существовало. Попробуем разобраться, почему так произошло.

О том, чтобы заключить с римлянами мир, Митридат задумался после разгрома при Орхомене. Не сумев справиться с одной римской армией в Греции, он понимал, что с двумя их армиями в Малой Азии и подавно не совладать. Военные ресурсы его державы к этому моменту оказались подорванными, однако не надо думать, что продолжать войну Митридат не мог. Просто для сбора и обучения новых войск ему было нужно время, а вот им-то царь и не располагал. К тому же был шанс, что Евпатору удастся сыграть на противоречиях двух римских командующих и выторговать для себя более-менее сносные условия. Поэтому он дал добро Архелаю начать зондировать почву для мирных инициатив и наладить контакты с Суллой.

Почему Митридат выбрал именно его, а не Фимбрию? Ведь и тот и другой были в Риме фактически вне закона. Дело, скорее всего, в том, что именно Сулла изначально воевал с царскими стратегами и именно он нанёс понтийской армии решающие поражения. За спиной проконсула была завоёванная Эллада, Лукулл привёл пусть небольшой, но флот, а легионы Суллы численно и качественно превосходили легионы конкурента. А за Фимбрией была пустота. Его армия находилась в Малой Азии, была оторвана от своих баз, и, что самое главное, в войсках шло брожение, поскольку легионеры были не прочь перебежать под знамёна Суллы. Однако был ещё один очень тонкий момент – оставаться дальше на востоке было для Луция Корнелия смерти подобно, его присутствие настоятельно требовалось в Италии. С другой стороны, он не мог просто так уйти из Восточного Средиземноморья, понимая, какого страшного и непримиримого врага Рима там оставляет. Если Новый Дионис подготовит новые армии, то что может ему помешать снова перейти в наступление? Поэтому и терзался римский проконсул сомнениями, пребывая в крайне затруднительном положении. Всё это Митридат знал, а потому и остановил на нем свой выбор.

Но и Сулла был очень обрадован, когда ему сообщили, что делосский купец Архелай прибыл с тайным и важным поручением от своего тёзки – стратега Архелая. Купец сообщил проконсулу, что стратег обладает полномочиями встретиться с римским командующим и обсудить предварительные мирные условия. Встреча произошла близ небольшого беотийского городка Делий, прямо на берегу моря, где два полководца впервые встретились не на поле боя. Поскольку Архелай был просителем, то он и стал первый говорить, только речь повёл совсем в ином ключе, чем ожидал Сулла. Стратег предложил от имени Митридата очистить от легионов Малую Азию, взять у царя деньги, флот и вспомогательные войска, а затем отплыть в Италию и вступить в войну со своими политическими противниками.

Что и говорить, перспектива заманчивая! Но Сулла не был бы Суллой, если бы принял подобное предложение. Потомственный аристократ, гордившийся своим происхождением, он ни при каких условиях не пошёл бы на союз с врагом республики. Поэтому ответ его был соответствующим, и он предложил Архелаю изменить Митридату. После подобной пикировки перешли к действительно насущным проблемам, разговор пошёл о прекращении боевых действий и условиях мирного соглашения. Проконсул был краток: «Митридат уходит из Азии и Пафлагонии, отказывается от Вифинии в пользу Никомеда и от Каппадокии в пользу Ариобарзана, выплачивает римлянам две тысячи талантов и передает им семьдесят обитых медью кораблей с соответствующим снаряжением, Сулла же закрепляет за Митридатом все прочие владения и объявляет его союзником римлян» (Плутарх).

С точки зрения римской политики, условия были очень мягкие и не соответствовали обычному правилу ослаблять побеждённого до последней крайности. Так, как это случилось с Антиохом III Великим после битвы при Магнесии, когда только денежная контрибуция была в 15 000 талантов, что полностью подорвало экономику державы. Но Луций Корнелий прекрасно понимал, что если условия будут более жесткими, то Митридат не согласится, и тогда ход событий будет очень трудно предсказать. Однако и царь хотел выйти из войны с наименьшими потерями, неслучайно он приказал Архелаю «заключить мир на возможно благоприятных условиях» (Аппиан). Именно эта фраза является ключевой для дальнейшего понимания событий и именно в ней следует искать истоки тех бед, которые затем обрушились на понтийского стратега. Началось самое интересное.

Как свидетельствует Аппиан, «Архелай тотчас же стал выводить гарнизоны отовсюду, а относительно остальных условий запросил царя». Из этого следует, что до утверждения предварительных договорённостей Митридатом стратег занялся самодеятельностью и под личную ответственность стал сдавать римскому командующему города и крепости. Таким образом, он лишал царя важнейшего козыря на переговорах, поскольку присутствие понтийских гарнизонов на Балканах могло очень затруднить жизнь проконсула. Это было огромной оплошностью Архелая и сильно компрометировало его в глазах Митридата. Царь вполне резонно посчитал, что Архелай взял на себя слишком много и сунулся туда, куда ни под каким видом не должен был лезть – во внешнюю политику, которую царь считал исключительно своей прерогативой. Мало того, стратег продолжал зарабатывать минусы в глазах своего повелителя, принимая от Суллы дорогие подарки, а также знаки уважения, которые ему демонстративно оказывал Луций Корнелий. Очень интересна информация Плутарха о том, что «Сулла, отпустив из плена захваченных им друзей Митридата, лишь тирана Аристиона, который был врагом Архелая, умертвил ядом». Когда же Сулла сделал Архелаю поистине царский подарок – «десять тысяч плефров земли на Эвбее и объявил его другом и союзником римского народа» (Плутарх), то это стало последней каплей, которая переполнила чашу терпения Митридата. Евпатор перестал доверять своему военачальнику, хотя и пользовался до поры до времени его услугами. Именно в это время и поползли слухи о том, что Архелай – изменник и предался римлянам со всеми вытекающими отсюда последствиями: «Это внушало подозрения, что Херонейская битва не была честной» (Плутарх).

Но пока происходили эти переговоры, римская армия продолжала движение через Фессалию, Македонию и Фракию в сторону проливов, чтобы оттуда переправиться в Малую Азию. По пути Сулла занимался карательными акциями против местных племён, которые нападали на Македонию, и благодаря этому поддерживал постоянную боеготовность своих войск. Он вполне справедливо полагал, что в Анатолии всё может пойти вопреки его предположениям. И оказался прав: «Вскоре прибыли послы от Митридата и сообщили, что он принимает все условия, но просит, чтобы у него не отбирали Пафлагонию, а с требованием о выдаче флота решительно не согласен» (Плутарх).

Судя по всему, переговоры пошли на повышенных тонах, поскольку послы имели чёткие инструкции от царя – не уступать римлянину. Дело дошло до того, что понтийцы пригрозили вступить в переговоры с Фимбрией и получить от него желаемое, а проконсул, разъярившись, объявил о вторжении в Азию: «Но погодите, скоро я переправлюсь в Азию, и тогда он заговорит по-другому» (Плутарх). После этого Сулла ускорил движение легионов, а флот Лукулла подошёл к Абидосу. Продолжение боевых действий стало реальностью, которая не отвечала интересам обеих сторон.

Исправлять ситуацию кинулся Архелай и при личной встрече с Митридатом убедил царя принять римские условия. Однако ещё Плутарх подметил, что главной причиной царского согласия был Фимбрия, который разгромил понтийские войска и двинулся против самого Митридата. Тем самым сыграв на руку Сулле. В итоге Евпатор предпочёл согласиться на условия проконсула, поскольку в этот момент именно он представлял более весомую силу. Да и Архелай необдуманным выводом гарнизонов из городов и крепостей немало поспособствовал сложившейся ситуации.

Судьбоносная встреча произошла в Дардане, неподалёку от легендарной Трои, недавно разорённой легионерами Фимбрии. Царь Понта прибыл в сопровождении двухсот военных кораблей и целой армии, состоявшей из 20 000 гоплитов, 6000 всадников и большого числа боевых колесниц. Отряд, с которым пришёл проконсул, был значительно меньше, но Суллу это не смущало, и подвоха он не опасался, поскольку царю мир был нужен так же, как и ему самому. Армия Фимбрии по-прежнему находилась в Малой Азии.

Они впервые встретились лицом к лицу – утончённый римский аристократ, который на полях сражений сломил военную мощь Понта, и Новый Дионис, который слишком рано уверовал в свою победу и в итоге потерпел полный крах. Блестели на солнце золотые орлы римских легионов, порывы ветра развевали царский штандарт Митридата с полумесяцем и звездой. Тысячи людей на равнине застыли в ожидании, потому что в этот момент решались не только их судьбы, но и судьбы многих народов. По сравнению с гигантом Митридатом, который сверкал золотом доспехов, Сулла выглядел скромно, но держался с исключительным достоинством и надменностью победителя. Когда же царь протянул ему руку, то проконсул демонстративно сложил свои за спиной и, обратившись к Митридату, задал один-единственный вопрос: примет ли он мир на условиях, которые обговорили с Архелаем? И поскольку Евпатор продолжал молчать, то Сулла срезал его одной-единственной фразой: «Просители говорят первыми – молчать могут победители» (Плутарх). После этого диалог стал развиваться по всем правилам ораторского искусства, царь оправдывался, а Сулла обвинял, но это была риторика и не более того. Когда же проконсул повторил вопрос по поводу мирных условий, то Митридат ответил согласием, и тогда довольный Сулла обнял его и расцеловал.

Всё остальное обговорили достаточно быстро. Сулла, призвав Никомеда Вифинского и Ариобарзана Каппадокийского, замирил их с Митридатом, а затем состоялась и передача боевых кораблей, которые проконсул забирал с собой, намереваясь использовать для переправы в Италию. Но было ещё одно условие, которое выдвинул Митридат и которое Сулла принял. Правда, неясно, было ли оно оговорено заранее или царь озвучил его в Дардане: «Римляне же не должны чинить никакого вреда городам за то, что те отложились к Митридату» (Мемнон). Это довольно серьёзный пункт и по большому счёту он означал только одно – римские легионы лишались добычи в Малой Азии, поскольку Митридата там поддержали практически все! Был ли Сулла искренен, когда принимал это решение, или изначально сознательно шёл на обман, мы никогда не узнаем, но он эту оговорку царя принял. После этого Митридат отплыл в Понт, а Сулла отправился к легионам, где и обнаружил, что в войсках зреет недовольство.

Оно было вызвано не чем иным, как мирным договором, поскольку воины считали, что царь, запятнавший себя римской кровью, не понёс заслуженного наказания. Но всё же главная причина крылась в том, что легионеры чувствовали себя обделёнными, поскольку вторжение в богатый Понт не состоялась, и им не удалось поживиться богатой добычей. Но хитрый демагог Сулла ловко извернулся, заявив войскам, что если бы он не заключил мир, то Митридат объединился с Фимбрией, и тогда пришлось бы воевать сразу с двумя вражескими армиями. А в данных условиях это невозможно. Легионы согласились с доводами полководца, и когда он повёл их в поход против Фимбрии, то не возникло никаких недоразумений.

Обе армии встали лагерями друг против друга около города Фиатиры, но Сулла в бой вступать не спешил, выжидая, как дальше будут развиваться события. И он не ошибся в своих прогнозах. Из лагеря противника началось массовое дезертирство, а когда Фимбрия подошёл к частоколу и стал вызывать Луция Корнелия для личной встречи, проконсул ему отказал. Понимая, что для него всё кончено, смутьян и убийца уехал в Пергам, где и бросился на меч. Но поскольку удар не получился, то бывший командующий велел рабу добить себя. Вряд ли кто сокрушался по поводу его смерти, поскольку Аппиан очень чётко отразил ходившие тогда настроения: «Так умер и Фимбрия, причинивший много зла Азии при Митридате». Что же касается его легионов, то Сулла принял их под своё командование, а когда отправился сражаться в Италию, то оставил эти ненадежные войска в Малой Азии. Эти легионеры получат известность под именем фимбрианцев. Покончив со всеми делами, Сулла написал подробный доклад сенату, где отчитался в своих действиях, и при этом сделал вид, что на родине он не является врагом государства. Первая война Митридата с Римом закончилась.

* * *

Затем началась расправа. Обещание Суллы не наказывать города, которые отложились от Рима и перешли на сторону Митридата, оказалось пустым сотрясением воздуха. Легионы были очень недовольны Дарданским миром, и накануне похода в Италию проконсул не мог оставить своих солдат без добычи. В итоге за грехи понтийского царя расплатились его союзники. На этом заострил внимание Мемнон. Историк рассказывал о том, как Сулла нарушил договор с Митридатом и нарушил устный договор: «Однако это последнее произошло не по соглашению; ведь впоследствии римляне поработили многие из этих городов». Проконсул железной рукой наводил порядок в Малой Азии. Жителям Хиоса, Родоса, Ликии и других городов и областей, которые сохранили верность Риму, он предоставил свободу, даровав титул друзей и союзников римского народа. Зато остальные…

«Азию же Сулла покарал общим штрафом в двадцать тысяч талантов, а кроме того, наглым вымогательством размещенных на постой солдат разорил чуть не каждый частный дом. Было указано, что домохозяин обязан ежедневно выдавать своему постояльцу по четыре тетрадрахмы и кормить обедом его самого и его друзей, сколько бы тому ни вздумалось привести, а центурион получал пятьдесят драхм в день и одежду – отдельно для дома и для улицы» (Плутарх). То был беззастенчивый грабёж, официально прикрытый проконсулом, но всё же это было не самое страшное. Кошмар начался, когда стали взимать штраф – римские когорты входили в города и начинали чинить насилия над жителями до тех пор, пока они не вносили нужную сумму. А поскольку денег после нескольких лет войны не было, то гражданам пришлось обращаться к тем, кто от сотворения мира наживался на людских бедах и несчастьях – ростовщикам.

Словно вороньё слетелось это алчное племя в Малую Азию, и в регионе начался полный беспредел. В страхе перед римлянами городские общины шли на любые условия, лишь бы выручить нужную сумму денег и уплатить грозному проконсулу. Деньги давались под огромные проценты, и доходило до того, что неплатёжеспособные города стали закладывать общественные здания – театры, гимнасии, гавани и даже городские стены. «Так были собраны и доставлены Сулле деньги, и несчастьями была исполнена Азия до предела» (Аппиан). По городам, которые поддержали Митридата, прокатилась волна репрессий, были наказаны не только отдельные граждане, но население целиком. Эфес, где в своё время восторженно встречали нового Диониса, пострадал особенно сильно. По свидетельству Аппиана, «стены многих городов были снесены, и жители Азии в большом количестве были проданы в рабство, а их страны разграблены».

Рим жестоко мстил за свой страх и за своё унижение. Дошла очередь и до рабов, которые по приказу Митридата получили свободу, им было приказано вернуться к своим прежним хозяевам. Но многие не хотели возвращаться в прежнее положение, и городские улицы превратились в места сражений между бывшими рабами и свободными гражданами.

Но беды Малой Азии на этом не закончились. Её берега теперь постоянно подвергались пиратским набегам, которые в итоге приняли организованный характер. Это были те самые пираты, с которыми договорился Митридат и которые поддерживали его на море, а после окончания войны оказались предоставлены сами себе. Античные авторы приводят солидный список городов, которые морские разбойники нагло разграбили, невзирая на присутствие в регионе римских войск: «На глазах у Суллы они захватили Наксос, Самос, Клазомены и Самофракию, а святилище Самофракии ограбили они, как считают, на 100 талантов» (Аппиан). Но проконсулу не было дела до бедствий азиатских эллинов, мыслями он был уже в Италии, а потому он не стал принимать никаких мер против пиратов. Сулле очень хотелось, чтобы те, кто предал римские интересы в Азии, продолжали и дальше нести заслуженную кару. Луций Корнелий погрузил армию на корабли и отплыл в Элладу, чтобы оттуда начать переправу на Апеннинский полуостров, оставив Анатолийское побережье на растерзание морским разбойникам.

Что же касается Митридата, то по большому счёту он легко отделался. Вернул Азию, которую захватил у Рима, вернул Вифинию, которую отнял у Никомеда, и возвратил Каппадокию, откуда в своё время изгнал Ариобарзана. Две тысячи талантов контрибуции были для него ничто по сравнению с тем, что он награбил во время войны, было обидно лишь за корабли и Пафлагонию. Но корабли всегда можно построить, благо царь буквально завалил военной добычей казну. Правда, с Пафлагонией было сложнее, поскольку она отошла Митридату по завещанию пафлагонских царей ещё в 105 г. до н. э. и он по праву считал её своей исконной территорией. Ведь когда он вступал в управление этой страной, сенаторы ему и слова не сказали поперек!

Но что примечательно, сами римляне тоже считали, что Митридат не был тогда побежден. Об этом открытым текстом говорил Цицерон в «Речи о Манилиевом законе»: «Наши императоры воевали с этим царем так, что возвращались домой со знаками победы, но не с само́й победой. Справил триумф Луций Сулла, справил триумф по случаю победы над Митридатом и Луций Мурена[33], оба – храбрейшие мужи и выдающиеся императоры; но они справили свои триумфы так, что Митридат, отброшенный и побежденный, продолжал царствовать». Боевые действия затихли, но проблемы, породившие войну, остались.

Царь тоже понимал, что Дарданский мир – это не мир, а лишь временная передышка, что рано или поздно произойдёт новое столкновение с Римом. Поэтому Митридат практически сразу же начал подготовку к новым битвам и готовился на этот раз куда основательнее, чем к первой войне. Евпатор теперь имел бесценный опыт и не собирался повторять прошлых ошибок.


Пламя над Анатолией (84–74 гг. до н. э.)


Между Первой и Второй…

Война между Римом и Митридатом закончилась, и для царя настало время подводить итоги – а они оказались неутешительными. Как при осаде городов (Родос), так и в полевых сражениях (Херонея и Орхомен), понтийские армии потерпели поражения и понесли большие потери. Все территории, которые были завоёваны на первом этапе войны, были утрачены, часть флота пришлось отдать римлянам, и вдобавок ко всему надо было выплачивать контрибуцию. Но если посмотреть на дело с другой стороны, то получалась, что практически все свои земли, которыми он владел накануне войны, Митридат сохранил. Немного кораблей у него остались, а контрибуция, которую царь должен был выплатить, как уже отмечалось, не шла ни в какое сравнение с тем, что он сумел награбить. И главное, договор в Дардане не накладывал на него никаких ограничений на количественный и качественный состав армии и флота, что очень любили навязывать побеждённым врагам квириты. Достаточно вспомнить Филиппа V Македонского и Антиоха III Великого. Но был и ещё один момент, который мог утешить понтийского царя. Несмотря на то что Ариобарзан вернулся в свою страну, в Каппадокии оставались гарнизоны Митридата, и он пока не собирался их выводить. Словом, всё было не так уж и плохо, как могло бы быть, но тут на царя навалились внутренние проблемы.

Сначала начались волнения в Колхиде, а затем вспыхнули беспорядки на Боспоре, население которого, воспользовавшись внешнеполитическими трудностями Митридата, решило добиваться независимости. И если ситуация в Таврике была довольно понятна, то в Колхиде всё было не так просто, поскольку колхи требовали назначить им правителем Митридата Младшего, сына понтийского царя. С одной стороны, ничего необычного в этом не было, но с другой стороны, настораживало то, что такая просьба подкреплена вооружённым восстанием. Поэтому Евпатор действовал очень осторожно – он отправил сына в Колхиду, а сам пока решил понаблюдать за дальнейшим развитием событий. И едва Митридат Младший прибыл в Колхиду, как смуты прекратились, словно по взмаху волшебной палочки. Это ещё больше насторожило отца и усилило его подозрения. Судя по всему, они оказались не беспочвенными, поскольку царь продолжал наблюдать за сыном и в итоге утвердился во мнении, что «это произошло по плану его сына, желавшего стать царем» (Аппиан). Выждав ещё время, Митридат вызвал сына к себе и распорядился взять под стражу, а затем заковать его в золотые цепи – недостойно царевичу выглядеть простым преступником. Впоследствии Митридат Младший будет казнён.

Закончив с делами на Кавказе, Митридат обратился к Боспору и распорядился строить новые корабли, взамен тех, что были выданы Сулле. Также стал собирать войска, подготавливая карательную экспедицию. Приготовления эти были настолько серьёзны, что вызвали тревогу в Риме, где задумались о том, а не собирается ли понтийский царь взять реванш за поражение в войне? Ситуация усугублялась тем, что Луций Лициний Мурена, которого Сулла оставил в Анатолии с двумя легионами, спал и видел, как бы ему спровоцировать войну с Митридатом и увенчать себя лаврами победоносного полководца. Войска, которыми он командовал, были бывшими легионами Фимбрии, которые в своё время спокойно смотрели, как убивали их командира Флакка, а затем добровольно перешли под командование «частного лица». Легионеры пребывали в твердой уверенности, что они недостаточно поживились в прошлой войне. Желания наместника и его подчинённых совпали полностью. Но в своём намерении развязать маленькую победоносную войну Мурена совершенно забыл об участи Мания Аквилия, которого подобные мысли привели к весьма печальному концу. Однако тут сама судьба подтолкнула римлянина к действиям, поскольку произошло событие из ряда вон выходящее – от Митридата сбежал его лучший стратег Архелай и объявился в римском лагере.

* * *

Архелай вызвал недовольство Митридата не тем, как вёл боевые действия в Элладе, а тем, как вёл себя после их окончания. Это чётко зафиксировал Аппиан: «Он (Митридат) стал подозрительно относиться и к Архелаю за то, что он в переговорах в Элладе уступил Сулле больше, чем было нужно». В источниках нет ни слова о том, что во время войны Митридат обвинял своего полководца за неудачное ведение боевых действий, кроме голословных утверждений Дорилая, которым двигали амбиции, да предположения Плутарха о том, что Суллой «Херонейская битва выиграна нечестно». Митридат прекрасно знал, что поражения при Херонее и Орхомене были плодом коллективного творчества со стороны его стратегов, а потому конкретно ни с кого за них не спросил. Возможно, что чувствовал и свою вину, поскольку в Элладу лично явиться так и не соизволил.

С другой стороны, если бы он не доверял Архелаю, то не поручил бы ему столь ответственного дела, как ведение переговоров с Суллой. Поэтому можно говорить о том, что опала полководца не была связана с его военной деятельностью. Само поведение стратега во время этих переговоров, когда он неосмотрительно принимал подарки и знаки внимания Суллы, вызывало определённые подозрения. Что же касается вывода понтийских гарнизонов из городов без разрешения Митридата, то такое самоуправство явно попахивало изменой. Но стратег предателем не был, просто он слишком много на себя взял, и это в итоге его чуть не погубило. Судьба Диофанта, сына Асклепиодота, Архелая ничему не научила. История знает немало примеров того, что когда военные начинают лезть в политику, то правители государств вынуждены применять против них суровые меры. Я думаю, что Митридат здесь не был исключением.

К тому же надо было как-то объяснить своим подданным причины поражения в войне. Но поскольку Новый Дионис был безгрешен, то требовался козёл отпущения, а в свете последних событий Архелай подходил на эту роль идеально. Недаром в дальнейшем Митридат утверждал, что «моим первоначальным успехам помешал Архелай, последний из рабов, предав мое войско» (Гай Саллюстий Крисп). Хотя официально никто военачальнику обвинений не предъявлял, но почувствовав, что над ним сгущаются тучи, он поступил так же, как многие до и после него – ударился в бега. Однако, поскольку ему требовалось заработать доверие своих новых хозяев, Архелай, видя желание Мурены развязать войну, стал подстрекать наместника первым напасть на Понт. Возможно, стратег сумел нарисовать достаточно яркую картину приготовлений Митридата к войне, и Мурена, не получив постановления сената, развязал боевые действия против Понта. Пошел по стопам Мания Аквилия-младшего.


Битва на реке Галис

Римское вторжение в Понт началось через Каппадокию. Легионы пошли на север, поскольку там находились Команы, крупный религиозный центр, с большим и богатым храмом. Сразу стала ясна суть войны, которую затеял легат, потому что сам храм и его окрестности были начисто разграблены. Послам Митридата, которые явились выразить свой протест и ссылались при этом на Дарданский мирный договор, Мурена заявил, что никакого договора он в глаза не видел, а потому его действия правомочны. Мы помним, что письменного договора действительно не было, и поэтому в отговорке легата на первый взгляд был определенный смысл. Но пока послы препирались с Муреной, римляне продолжили заниматься грабежом и разбоем. Только тогда, когда обоз уже ломился от награбленного добра, легионы вернулись в Каппадокию, где и зазимовали.

Митридат, не желая вступать в вооружённый конфликт, срочно отправил послов в сенат и к Сулле с жалобами на легата, а также требуя письменной ратификации Дарданского договора. Но пока посольство добирались до Рима, Мурена вновь развязал агрессию против Понта и, перейдя реку Галис[34], служившую границей, разграбил 400 царских деревень. Римляне нигде не встречали сопротивления и потому действовали нагло. Но Митридат по-прежнему ничего не предпринимал, ожидая возвращения послов из Рима и потихонечку стягивая войска к западной границе своих владений. Когда грабить стало нечего, Мурена велел отступать. Словно большая, обожравшаяся змея, римская армия, отягощённая огромной добычей, уползла за реку Галис и расположилась на квартиры во Фригии и Галатии. Там легата и застали вернувшиеся из Рима послы Митридата.

Глава посольства Калидий официально заявил перед местными жителями и легионерами, что сенат запрещает Мурене вести военные действия против Понта. Хотя при этом и не предъявил официального постановления. Почему сенаторы не соизволили оформить договор письменно, можно только догадываться. Скорее всего, «отцов отечества» полностью устраивало существующее положение дел и возможность держать понтийского царя на коротком поводке. Личная встреча Калидия с Муреной тоже ничего не дала. Легат, совершенно уверенный в своей безнаказанности, останавливаться не собирался, его всё сильнее манили слава и богатая добыча, которую можно было взять без особых усилий. О судьбе Мания Аквилия он и не вспоминал, а как оказалось, зря!

Когда римские легионы в очередной раз выступили против Понта, то терпение Митридата лопнуло. Решив, что республика находится с ним в состоянии войны, царь призвал к себе Гордия и, назначив его командующим войсками на западной границе, велел перейти Галис и подвергнуть беспощадному разорению римские территории. Для Мурены действия понтийцев были настолько неожиданными, что он растерялся и некоторое время пребывал в смятении. Легат не мог решить, как ему поступить – то ли идти и спасать те земли, где хозяйничали войска Гордия, то ли продолжать движение в Понт. И пока он глубокомысленно размышлял, понтийские войска с огромным количеством трофеев и большим числом пленных ушли за Галис, оставив позади себя дым и пепел. Как аукнулось, так и откликнулось! Когда же Мурена решился, наконец, двигаться прежним маршрутом, то он обнаружил, что на другом берегу реки его поджидает армия Гордия, полностью готовая к бою. Это охладило пыл воинственного римлянина, и он вновь принялся размышлять на тему, как ему осуществить переправу с наименьшими потерями. И пока мысли легата витали в неведомых далях, ситуация вновь изменилась не в его пользу.

Когда Мурена ранним утром мирно дремал в своём походном шатре, его разбудил грохот понтийских барабанов и рёв боевых труб в неприятельском лагере. Понимая, что произошло что-то очень важное, Мурена выскочил наружу. Кутаясь в свой плащ, он внимательно вглядывался в происходящее на противоположном берегу реки, вслушивался в торжествующие крики понтийских солдат и внезапно понял, что напрасно потратил столько времени на тактические изыскания. Надо было просто атаковать с ходу и опрокинуть противника, потому что теперь это будет сделать гораздо сложнее – к армии Гордия прибыл с подкреплениями сам Митридат!

* * *

У Мурены был выбор – либо оставить всё как есть и вернуться домой без добычи, к которой он и его легионеры уже привыкли, либо рискнуть и дать врагу сражение. В первом случае он также оставлял безнаказанным грабёж и разгром римских территорий, что было не в правилах сыновей волчицы. Опасность поражения была велика, поскольку предстояло форсировать Галис, а противник занимал выгодную позицию, но зато в случае победы все эти риски оправдывались многократно, ибо помимо трофеев, пленных, а также беспрепятственного рейда по понтийским землям, легат получал и кое-что посущественнее – славу победителя Митридата. Это дорогого стоило. Сравняться в подвигах с самим Суллой было мечтой Мурены. И в итоге легат решился.

На что он надеялся? Прежде всего на воинское мастерство своих легионеров, которые уже не первый год воевали в Азии и были знакомы со всеми вражескими уловками и тактическими приёмами. В данный момент под командованием Мурены были не союзные контингенты местных царей и не войска, которые были набраны в Анатолии. Под его командованием было два полных римских легиона, которые представляли грозную силу, что и доказали на полях сражений в Малой Азии. Именно поэтому легат рассчитывал на победу в предстоящей битве, именно поэтому он и дал приказ искать брод и переходить Галис.

Ну а что же Митридат, как собирался действовать он? Судя по всему, царь решил дать бой от обороны, используя особенности местности и тактические навыки тех воинских контингентов, которыми в данный момент располагал. Наученный горьким опытом первой войны с Римом, Евпатор решил лично повести войска на битву. Как и его великие предки Ахемениды, которые в момент наивысшей опасности для государства покидали роскошные дворцы и вставали во главе армий. Этим поступком Митридат показывал своим воинам, насколько велики ставки в предстоящем сражении.

Царь явился на поле боя и принял командование над войсками, взяв на себя всю ответственность за исход предстоящего сражения. Римлян он не боялся и горел желанием сразиться с ними лицом к лицу, смыть с себя позор недавнего поражения в войне. И доказать всему миру, что Митридат Евпатор, Новый Дионис, непобедим.

* * *

Царь Понта стоял на боевой колеснице в окружении телохранителей и внимательно наблюдал за тем, как римляне готовятся перейти Галис. По приказу Митридата весь берег занимали легковооружённые бойцы, которые должны были нанести врагу потери во время переправы и ослабить их натиск. Густые шеренги лучников, пращников, метателей копий и дротиков стояли у самой воды и с нетерпением ожидали, когда римляне окажутся в зоне поражения. И как только легионы под звуки боевых труб пошли вперёд, на них обрушился целый град метательных снарядов и настоящий ливень из стрел. Упали первые убитые и раненые, воды Галиса окрасились кровью.

Легионеры вошли в реку и, подняв над головой большие прямоугольные щиты, двинулись к противоположному берегу, одновременно борясь с течением. Понтийские лучники стреляли залпами, быстро посылая стрелы во врагов, камни и свинцовые ядра стучали по щитам и шлемам легионеров. Римляне, сражённые меткими бросками и выстрелами, десятками валились в реку, но, несмотря на потери, продолжали упрямо идти вперед. Когорты подошли к берегу, и тогда Митридат двинул против них фалангу «медных щитов». Понтийские ветераны промаршировали мимо своего царя и, выйдя на позиции, уверенным, тысячи раз отработанным на тренировках движением взяли пики наперевес. Лучники и легковооружённые воины сосредоточились на флангах, а тяжёлая панцирная конница, которая должна была нанести решающий удар, стала медленно скапливаться за левым крылом.

Легионы перешли реку и стали разворачиваться в боевые порядки, когда в атаку пошла фаланга. Длинными пиками сариссофоры сталкивали легионеров обратно в реку, кололи в незащищённые доспехами части тела, пронзали римлян насквозь и валили на землю. Напрасно центурионы гнали своих подчинённых вперёд, тщетно легионеры метали пилумы в своих врагов и, отражая сариссы щитами и мечами, пытались вступить с врагом врукопашную. Понтийский строй прорвать не удалось, «медные щиты» отразили все атаки врага и загнали римлян обратно в реку.

Но Мурена не собирался отступать, он гнал новые когорты через Галис, и на середине реки столкнулись два потока – те, которые отступали, и те, которые шли в наступление. В давке и сумятице римские шеренги смешались окончательно, и когда наступавшие легионеры вышли на берег, то боевой строй у них отсутствовал полностью. Мало того, с правого фланга их атаковали понтийские легковооружённые, и пользуясь тем, что с этой стороны римляне не были прикрыты щитами, нанесли им тяжёлые потери, забросав дротиками и камнями. После чего по сигналу трубы понтийская фаланга отступила, и вся огромная масса римских войск вывалилась на берег. Мокрые, израненные и усталые легионеры начали формировать боевую линию, но не успели – грохот барабанов и тысяч копыт возвестил о том, что в атаку пошла тяжёлая кавалерия Митридата. Шли в бой закованные в доспехи армянские и каппадокийские всадники, ярко блестели на солнце пластинчатые панцири скифских аристократов, порывы ветра трепали хвосты у драконов, которые гордо реяли над рядами сарматов. Бронированный клин царской конницы вломился в римские ряды и окончательно смешал их. Длинными пиками сарматы просто прокалывали легионеров вместе с панцирями, а скифы, армяне и каппадокийцы били их палицами, боевыми топорами, разили копьями. Фронт когорт рухнул, и легионеры обратились в бегство. Швыряя на землю ставшие бесполезными большие щиты, они бросались в Галис и устремлялись к западному берегу, преследуемые победоносным противником.

Митридат взмахнул мечом, и в атаку пошли отряды горцев. Потрясая короткими мечами, секирами и булавами, они настигли римлян в реке и начали их жестокое избиение. Сотни тел легионеров медленно поплыли по течению. Видя разгром своих войск, Мурена попытался остановить беглецов, однако всё было тщетно, его команд никто не слушал. Но легат, приметив довольно крутой холм, поскакал туда, велел поставить на вершине знамёна и звуками труб собирать беглецов. Некоторые из легионеров устремилась к своему командующему и начали строиться, но накатившая волна горцев смела их с холма и погнала вниз по склону.

Видя, что всё пропало, Мурена хлестнул коня и обратился в бегство. Случилось это как нельзя вовремя, потому что Митридат отправил преследовать беглецов лёгкую скифскую и сарматскую кавалерию. С боевым кличем мчались степные наездники по равнине, поражая бегущих римлян стрелами, дротиками и короткими копьями. Следом, с победными криками бежали горцы и легковооружённые понтийцы.

Армия Мурены потерпела сокрушительное поражение.

* * *

Победа Митридата вызвала в Малой Азии огромный общественный резонанс, поскольку были разбиты не союзные контингенты, и не войска, набранные из азиатских союзников Рима, а непобедимые легионы. «Молва об этой победе, столь блестящей, столь решительной с самого начала, быстро распространилась и привлекла многих на сторону Митридата» (Аппиан).

Сражение между армией Понта и войсками республики было жестоким, кровопролитным и упорным, что и подтверждает Аппиан: «Около реки произошел сильный бой». Лёгкая понтийская конница, которая состояла преимущественно из скифов и сарматов, висела на хвосте у беглецов. Мурена, не видя другого выхода, метнулся в горные районы страны: «Он, понеся большие потери, бежал по горным местам во Фригию, по непроезжей дороге, под стрелами врагов, с большими трудностями» (Аппиан). Битва продемонстрировала полное превосходство понтийского оружия над римским, а также торжество Митридата над Муреной как полководца. «Около реки произошел сильный бой. Одержав победу, Митридат перешел реку, оказавшись и во всем остальном сильнее Мурены» (Аппиан).

Второй войне Митридата с римлянами несколько строк посвятил и Мемнон: «В первых стычках войска царя побеждали. Затем успех в битвах стал почти равным, и, наконец, воинственный пыл врагов взаимно ослабел под влиянием битв». Во-первых, здесь можно обратить внимание на то, что у Аппиана ход событий изложен гораздо подробно, что говорит о том, что историк очень хорошо знал то, о чём рассказывал. Во-вторых, намёка на какой-либо успех со стороны римлян нет ни у того, ни у другого автора. Данный факт тоже свидетельствует о многом, поскольку квиритам часто любят приписывать победы, которых они не совершали. И наконец, фразу о том, что «воинственный пыл врагов взаимно ослабел под влиянием битв», на мой взгляд, понимать стоит так, что Мурена, возможно, и рад был бы продолжить боевые действия, но уже не имел для этого ни сил, ни средств. Митридат же воевать больше не собирался. Отразив вражескую агрессию, царь не захотел раздувать новый большой конфликт, к которому был ещё не готов, а потому не стал вторгаться на территорию римской провинции Азии.

В Риме этот жест Сулла оценил по достоинству. Поэтому диктатор пресек на корню попытку начать новую войну с Митридатом. Ведь он лично заключил с царем договор о мире. Да и ввязываться в большую войну на востоке Луций Корнелий не считал своевременным, ему в Италии хватало проблем. В Малую Азию был направлен представитель Суллы Авл Габиний, который устроил Мурене жестокую выволочку и передал строгий приказ не воевать с Митридатом.

Габиний имел также поручение урегулировать отношения между Ариобарзаном и Евпатором, который вопреки всем договорённостям продолжал удерживать за собой ряд каппадокийских территорий. Но Митридат снова блеснул дипломатическим талантом и повёл дело так, что сосватал за Ариобарзана свою четырёхлетнюю дочь. И на этом основании не только оставил за собой все спорные территории, но даже приобрел новые. Урегулирование конфликта отпраздновали шумными празднествами и пирами, вино лилось рекой, и понтийский царь веселился от души: «Угощал всех и назначал всем денежные награды за лучшие тосты, угощения, шутки и песни, как он это обыкновенно делал» (Аппиан).

Повод для веселья у Митридата был. Враг разгромлен наголову и не сможет больше тревожить границы его царства. К тому же эту победу одержал лично Митридат. Легат Мурена в прошлой войне был правой рукой Суллы, и это ещё больше льстило самолюбию понтийского царя. Ариобарзан тоже был весел. Пусть он и потерял часть своих земель, зато породнившись с грозным соседом, хоть на какое-то время обретал спокойствие и мог отдохнуть от разных напастей. Только римский посланник Авл Габиний был мрачен, ничего не ел и не пил. Вполне возможно, что увидев всё на месте и поближе познакомившись с Митридатом, он осознал, что новая война не за горами. Наблюдая за понтийским царём, Габиний понимал, какие беды грозят республике в будущем.

Так закончилась вторая война Митридата с Римом.

* * *

Сразу после победы, как только его войска очистили от солдат Мурены Каппадокию, Митридат решил принести благодарственную жертву Зевсу-Воителю. Причём сделать это по древнему ритуалу своих предков Ахеменидов. По обряду, который давным-давно происходил в столице Кира Великого – Пасаргадах. Этим Митридат показывал миру, что отныне он не просто эллинистический просвещённый монарх, Новый Дионис, а грозный властелин Азии, наследник могучих персидских царей-воителей, создавших мировую империю. Именно это и имел в виду Аппиан, когда отмечал, что «Митридат совершал это жертвоприношение по отеческому обычаю».

Взяв в руки охапку дров, победоносный царь первым поднялся по склону высокой горы на вершину и сложил свою ношу в основание костра. За ним тянулись длинной вереницей его воины, которые мужеством своим превзошли непобедимые легионы и одержали победу в жестокой битве. Каждый из них нёс с собой дерево для жертвенного костра, и рукотворная деревянная гора становилась всё выше и выше. Внизу, на равнине, для победителей готовилось жертвенное угощение из хлеба и приправ, которым Митридат, по персидским обычаям, должен был угостить своих солдат.

Когда гора из дерева достигла гигантских размеров, на самую её вершину возложили мёд, масло, молоко и вино, а царь, потомок великих Ахеменидов, приняв из рук слуги зажжённый факел, замер на краю обрыва, наслаждаясь торжественностью момента. Стоявшим на равнине войскам была ясно видна исполинская фигура Митридата, которая чётко выделялась на фоне темнеющего вечернего неба. Затем Евпатор сделал несколько шагов вперёд и поднёс огонь к жертвенному костру. Пока царь-победитель спускался с вершины, костёр разгорался всё сильней и сильней, огонь всё больше охватывал деревянную гору. А над равниной, словно рокот прибоя, катился боевой клич армии Понта, которая приветствовала своего героя.

Наконец огонь охватил всю деревянную пирамиду целиком, и гигантское пламя вырвалось наружу, взметнувшись к чёрному, усеянному мириадами звёзд небу. Стоявшим внизу людям казалось, вся Азия видит этот символ победы Митридата над ненавистным Римом. Огромный огненный столб, устремлённый в черное небо Анатолии, вселял надежду в сердца десятков тысяч людей, угнетённых и раздавленных чужой злобной волей, он дарил им надежду на грядущее освобождение. А для римлян это гигантское пламя, метавшееся в ночи, было грозным предупреждением – Митридат жив, Митридат непобедим и рано или поздно, но он заставит сыновей волчицы ответить за всё содеянное ими зло.

* * *

«Этот горящий костер, вследствие своей величины, виден плывущим издали на расстоянии тысячи стадий, и говорят, что приблизиться сюда в течение многих дней невозможно: так раскален воздух» (Аппиан).


Митридат снова готовится к войне…

Получив оплеуху от Митридата в виде разгрома Мурены, отцы-сенаторы задумались – как же им поступить в данной ситуации, чтобы сохранить лицо? Ничего умнее не придумали, как сделать вид, что ничего не произошло. Словно никогда не были разгромлены на берегах Галиса в Малой Азии два римских легиона. И чтобы пресечь все толки, неудачнику Мурене предоставили право на триумф. Очевидно, понтийский царь только посмеялся, узнав о выдумке сенаторов. Но долго смеяться у него тоже времени не было, поскольку дел накопилось невпроворот. На повестке дня встал вопрос о походе на Боспор Киммерийский.

Заниматься делами Северного Причерноморья раньше Митридат не мог, поскольку был вынужден воевать с Муреной. Но теперь экспедицию в Пантикапей Евпатор возглавил лично. Быстро замирив Боспор, царь оставил там правителем своего сына Махара, надеясь, что тот серьёзно займётся укреплением позиций Понта в регионе. Затем Митридат повел войска против воинственного племени ахейцев, проживающего у границ Колхиды, и несколько месяцев вёл против них боевые действия. Однако время для похода было выбрано неудачно. Стояла очень холодная зима, и войска несли большие потери как от обморожения, так и от постоянных засад, которые устраивал хорошо приспособленный к местным условиям противник. Видя, что сил у него недостаточно, царь счёл за лучшее вернуться в Понт, поскольку потерял уже две трети личного состава армии.

Оттуда он спешно направил посольство в Рим, надеясь всё же подписать этот злосчастный Дарданский договор, чтобы в дальнейшем не возникало инцидентов, подобных тому, который организовал Мурена. Но словно какое-то заклятие лежало на этом мирном соглашении. Едва уполномоченные Митридата прибыли в Рим, как с удивлением обнаружили, что там уже околачивается посольство из Каппадокии. Это Ариобарзан отправил своих доверенных с кляузой на будущего тестя, жалуясь, что большую часть его страны занимают понтийские гарнизоны. Аппиан пишет, что неизвестно, сделал ли это Ариобарзан «по собственному ли почину или по чьим-либо настояниям». На мой взгляд, если исходить из свойств характера правителя Каппадокии, вряд ли он додумался до этого сам.

Но как бы там ни было, а вместо утверждения договора понтийские послы отправились назад, неся своему царю послание сената и Суллы – Каппадокию отдать законному царю! Митридат мог только руками развести – посылал посольство по одному поводу, а они опять привезли не тот ответ, который ему нужен. Что же касается вывода понтийских гарнизонов из Каппадокии, то царь даже не огорчился. Сколько раз он занимал и оставлял эту страну, что разом больше или разом меньше уже не имело для него значения. Надо будет, понтийцы вернутся опять. Митридат хорошо изучил Ариобарзана и прекрасно понимал, что как только понтийские фаланги снова вступят в Каппадокию, то его будущий зять быстро убежит подальше из района боевых действий. А раз царя в стране нет, то и организованного сопротивления не будет и Каппадокия, как спелое яблоко, снова упадёт в руки Евпатора.

Но Митридата по-прежнему тревожил тот факт, что Дарданский договор не ратифицирован сенатом, и поэтому царь направляет в Рим новое посольство. Однако, когда дело касалось этого договора, Евпатор ходил словно по заколдованному кругу. Как только его уполномоченные в очередной раз объявились на берегах Тибра, то узнали, что Сулла приказал долго жить. Смерть всемогущего диктатора вызвала в столице неразбериху, суматоху и панику. В итоге то ли по злому умыслу, то ли от безответственности и недалёкого ума, но преторы отказали послам Митридата в аудиенции у сената. Потолкавшись по Риму и ничего не добившись, понтийские уполномоченные сели на корабли и отправились домой. О том, что они скажут своему царю и как он их встретит, им не хотелось даже думать. Но судя по всему, Евпатор философски отнёсся к очередной неудачной ратификации и просто-напросто плюнул на это дело – всё равно война с Римом неизбежна.

Но подумав, Митридат решил в меру возможностей досадить «отцам отечества», а заодно и поставить на место Ариобарзана, очевидно уверовавшего в собственную безнаказанность, поскольку за ним стоял Рим. Евпатор подбил своего зятя, царя Армении Тиграна Великого, напасть на Каппадокию якобы по собственной инициативе. Впрочем, понтийский царь и раньше использовал своего армянского родственника для оказания давления на правителей этой страны. Правда, от сената не укрылось, кто же идейный вдохновитель очередного конфликта в регионе. Но официально придраться к Митридату повода не было, а с Тиграном связываться не захотели. В итоге, по сообщению Аппиана, одних только пленных армянский царь вывел 300 000 человек. Какие были условия соглашения между Митридатом и Тиграном, мы не знаем, также как и то, какую выгоду, кроме морального удовлетворения, получил от этого рейда Евпатор. Зато Тигран пленными каппадокийцами заселил целый регион. Ариобарзан снова сник, а Митридат обратил взгляд на запад, где разворачивались события, достойные самого пристального внимания.

* * *

Квинт Серторий был одной из наиболее замечательных фигур римской истории. Блестящий знаток права, талантливый оратор, он был одновременно и великим полководцем. Плутарх сравнивал его с тремя другими легендарными военачальниками – Ганнибалом, Антигоном Одноглазым и Филиппом II Македонским: «Ни одному из них он не уступал умом, но всех их превзошел своими несчастьями, ибо судьба была к нему более суровой, чем откровенные враги. Он сравнялся военным опытом с Метеллом, отвагой – с Помпеем, удачей – с Суллой; его отряды соперничали с римским войском – а был он всего лишь беглецом, нашедшим приют у варваров и ставшим их предводителем».

Когда Сулла захватил власть в Риме, то Серторий со своими сторонниками ушёл в Испанию и на протяжении восьми лет безраздельно там властвовал, громя легионы, которые посылал против него сенат. Лучшие полководцы республики – Метелл Нумидийский и Помпей Великий – ничего не могли с ним поделать. Серторий удерживал громадные территории и даже создал из своих сторонников подобие сената, с которым обсуждал государственные дела. Вот с этим человеком и решил Митридат заключить союз, отправив посольство на далёкий Пиренейский полуостров.

К этому времени в окружении Евпатора появилось достаточно много римских перебежчиков, которые и надоумили Митридата попробовать договориться с правителем Испании. Аппиан называет их имена – Луций Магий и Луций Фанний, которые и отправились к Серторию. Целью посольства было заключение военного союза между Испанией и Понтом. Послы со своей миссией справились, и союз был заключён, только вот о конкретных его результатах сведения источников расходятся. Если по поводу того, что получил римлянин, всё ясно (три тысячи талантов и сорок кораблей), то относительно Митридата всё не так просто. Плутарх и Аппиан сходятся в том, что правитель Испании отправил в Понт военного советника (у Аппиана он назван Марком Варием, а у Плутарха Марком Марием). Но в том, что касается территориальных приобретений…

Согласно Аппиану, Митридат получал Азию, Вифинию, Пафлагонию, Каппадокию и Галатию. Плутарх упоминает только Каппадокию и Вифинию. Скорее всего, Евпатор получал все указанные у Аппиана земли, за исключением Азии, поскольку она являлась римской провинцией. Не тот человек был Серторий, чтобы транжирить достояние республики и разбазаривать казённые земли. Но с другой стороны, координировать действия Сертория в далёкой Испании и Митридата в Малой Азии не представлялось возможным. Поэтому может показаться, что союз между ними носил чисто символический характер и не более того. Но это только на первый взгляд так кажется, поскольку Митридат выгоду из него извлёк. Во-первых, каждый легион, который сражался против Квинта Сертория в Испании, не мог быть послан в Малую Азию, что само по себе уже было хорошо. И во-вторых, в рядах армии Понта появились римские военные советники. Это были профессиональные военные, которые начали вооружать и обучать отборные подразделения пехоты на основе римской военной школы. Именно эти пехотинцы и будут составлять костяк армий Митридата, именно они пройдут с ним всю войну от начала и до конца.

У Плутарха есть очень интересный фрагмент, который проливает свет на взаимоотношения Митридата и его главного военного советника – Марка Мария. «Тот помог Митридату взять некоторые города Азии, и, когда Марий въезжал туда, окруженный прислужниками, несшими связки розог и секиры, Митридат уступал ему первенство и следовал за ним, добровольно принимая облик подчиненного. А Марий одним городам даровал вольности, другие освободил именем Сертория от уплаты налогов, так что Азия, которая перед этим вновь испытала притеснения сборщиков податей, равно как и алчность и высокомерие размещенных в ней воинов, жила теперь новыми надеждами и жаждала предполагаемой перемены власти». Таким образом, становится очевидным, что войска Митридата должны были освободить и римскую провинцию Азия, но только власть в ней должна была перейти к сторонникам Квинта Сертория. Царь Понта затеял большую дипломатическую игру, ставкой в которой было его безраздельное господство в Центральной и Восточной Анатолии.

* * *

Помимо дел внешнеполитических Митридат активно занимался и делами внутренними. Но самым главным из них было реформирование армии, с учётом боевого опыта первой и второй войн с Римом. Описание этой реформы есть у Плутарха, а потому есть смысл его процитировать: «Поначалу, когда Митридат двинул на римлян свое войско, изнутри прогнившее, хотя на первый взгляд блистательное и горделивое, он был, словно шарлатаны-софисты, хвастлив и надменен, но затем с позором пал. Однако неудача прибавила ему ума. Задумав начать войну во второй раз, он ограничил свои силы и их вооружение тем, что было действительно нужно для дела. Он отказался от пестрых полчищ, от устрашающих разноязыких варварских воплей, не приказывал больше готовить изукрашенного золотом и драгоценными камнями оружия, которое прибавляло не мощи своему обладателю, а только жадности врагу. Мечи он велел ковать по римскому образцу, приказал готовить длинные щиты, а коней подбирал таких, что хоть и не нарядно разубраны, зато хорошо выучены. Пехоты он набрал сто двадцать тысяч и снарядил ее наподобие римской; всадников было шестнадцать тысяч, не считая серпоносных колесниц. К этому он прибавил еще корабли, на сей раз без раззолоченных шатров, без бань для наложниц и роскошных покоев для женщин, но зато полные оружием, метательными снарядами и деньгами».

Обратим внимание на начало цитаты. Учёный грек из Херонеи повторяет ошибку большинства римских историков-патриотов и совершенно отказывает народам востока в таких качествах, как воинская доблесть и ратное мастерство. Для них восток является сосредоточением неги и пороков, где мужчины изнежены и предпочитают предаваться излишествам и наслаждениям вместо воинских подвигов. Но так ли это? Ведь именно эти люди, которые по римским понятиям были абсолютно неспособны проявить себя на поле боя, остановили крутых парней с берегов Тибра, дав сокрушительный отпор этим грабителям народов. В июне 53 до н. э. 9000 парфянских лучников и 1000 закованных в доспехи всадников-катафрактов вдребезги разнесли сорокатысячную римскую армию под командованием Марка Лициния Красса, победителя Спартака. Марк Антоний, прекрасный полководец, используя ресурсы Египта, подготовил новый грандиозный поход против парфян и в 36 до н. э. снова повёл римские легионы на восток. В итоге Антонию с трудом удалось избежать разгрома, и спасти он сумел лишь половину армии.

Но это во времена республики, может, во времена империи что-то изменилось? Не изменилось ничего, и борьба между двумя сверхдержавами Древнего мира шла с переменным успехом много лет. То наступали римляне, то переходили в атаку парфяне. В 224 г. н. э. после свержения парфянской династии Аршакидов к власти в стране приходят персидские Сасаниды. Сменилась вывеска, но не поменялась суть. В 260 г. н. э. римский император Валериан, разгромленный и взятый в плен у города Эдессы, грохнулся на четвереньки перед персидским царём Шапуром. Шахиншах поставил на спину повелителю Рима свой сапог и залез на коня. В дальнейшем он постоянно использовал пленника для этих целей, а когда тот ему надоел, велел содрать с него кожу и набить соломой с навозом. После чего выставил в древней персидской столице Сузах на всеобщее обозрение. Поэтому повторять досужие байки поборников римских ценностей о полной небоеспособности народов востока мне представляется неуместным. Просто там была другая военная организация и другие методы ведения боевых действий.

Вряд ли Митридат всю свою пехоту перевооружил и обучил по римскому образцу, у него было не так уж и много римских военных специалистов. По этому поводу Ганс Дельбрюк сделал очень верное наблюдение: «Нельзя отбросить сразу в большом налаженном войске все старые привычки, взгляды и военные традиции, заменив их без всякой постепенности новыми». Поэтому процесс реформирования армии шёл, но не так быстро и не так легко, как бы хотелось Митридату. В том, что война с Римом неизбежна и на этот раз будет решающей, царь не сомневался. Потому и готовился к грядущим боям особенно тщательно. Аппиан приводит список тех грандиозных приготовлений, которые проводил понтийский царь в преддверии надвигающейся войны: «Остаток лета и целую зиму он заготовлял лес, строил корабли и готовил оружие и собрал в разных местах побережья до 2 000 000 медимнов хлеба. В качестве союзников к нему присоединились, кроме прежних войск, халибы, армяне, скифы, тавры, ахейцы, гениохи, левкосуры и те, которые живут на землях так называемых амазонок около реки Термодонта». Царские уполномоченные и агенты рыскали не только по Азии, они появились и в Европе, склоняя на сторону Митридата племена и народы, которые испытывали недовольство римской гегемонией и ждали только удобного повода, чтобы начать борьбу с ней. Вновь к союзу против общего врага были привлечены бастарны и некоторые из фракийских племён.

Наёмников вербовали везде, благо казна Евпатора ломилась от золота, да и от желающих служить под понтийскими знамёнами отбою не было. Относительно численности армии Митридата данные античных авторов практически совпадают. Плутарх определяет её в 12 000 пехоты и 16 000 всадников, а данные Аппиана не слишком отличаются – те же 16 000 кавалеристов при 140 000 пехотинцев. Правда, он делает небольшую сноску о том, что за главной армией следовала «большая толпа проводников, носильщиков и купцов». Как видим, цифры практически совпадают, и у нас нет никаких оснований отвергать их достоверность.

В очередной раз Евпатор решил воспользоваться услугами пиратов. Но в предстоящей войне на море он собирался использовать их флотилии не в открытом бою против римских кораблей, а для того, чтобы нарушить италийскую торговлю и по возможности подорвать экономику врага. Это ему удалось блестяще: «В то время как римский народ разрывался между битвами в разных землях, киликийцы обрушились на моря и заперли их войной, как бурей, ослабив торговлю, нарушив соглашения между народами» (Флор).

Прологом будущей войны между республикой и Понтом стал поход римлян на Крит, куда пропретор Марк Антоний отправился искоренять пиратство. Самоуверенный римлянин «был так уверен в победе, что вез на кораблях больше оков для пленных, чем оружия» (Флор). Итог такого шапкозакидательства был вполне предсказуем. Римский флот был разгромлен наголову, а сам командующий угодил в плен к пиратам, где и скончался, закованный в цепи, которые сам же и привез.

Обстановка в Малой Азии продолжала накаляться, и никто уже не сомневался, что дело идет к большой войне. Однако в канун начала боевых действий Митридат приобрёл ещё одного неожиданного и сильного союзника. Против Рима выступила Гераклея Понтийская, крупнейший эллинский город в регионе Понта Эвксинского. Конфликт в очередной раз спровоцировали римляне.

Жадность никого не доводила до добра, а для квиритов она стала просто проклятием. «В город пришли откупщики и против обычая политии стали требовать денег, чем повергли граждан в уныние, так как те сочли, что это – начало рабства» (Мемнон). Гераклея – город независимый, и римским откупщикам там было делать абсолютно нечего. Но, тем не менее, они там появились, невзирая ни на какие договоры и соглашения. Однако ситуация в Малой Азии изменилась, и граждане Гераклеи это чувствовали. Вот-вот должна была разразиться война между Римом и Митридатом, и они понимали, что на этот раз остаться в стороне не получится. Придётся выбирать – с кем и против кого? В принципе Митридат им плохого ничего не сделал, а вот римляне… Граждане Гераклеи своими глазами увидели, что несёт им римское господство, а потому очень быстро определились, чью сторону держать. Что же касается откупщиков, то наиболее решительные жители города собрались вместе и перебили всю эту алчную свору: «так что об их гибели никто не узнал» (Мемнон).

Тем временем из Вифинии пришла весть, которая поразила Митридата – его враг, царь Никомед IV Филопатор[35], умер, завещав своё царство римскому народу. История с Пергамским царством повторялась как под копирку. Однако превращение Вифинии в римскую провинцию представляло серьёзную опасность для Понта. Во-первых, значительно увеличивалась собственно римская территория в Азии, а во-вторых, римляне устанавливали контроль над проливами. Что било по торговым интересам понтийских приморских городов. Но это уже не имело ровным счётом никакого значения, поскольку маховик войны был уже давно запущен и ничто не могло его остановить.

Ну а что же Рим? Неужели «отцы отечества» опять пребывали в блаженном неведении по поводу того, что творилось в Малой Азии, и не предпринимали никаких действий? Предпринимали, и ещё какие! Потому что в сенате точно знали, что рано или поздно война с Митридатом опять начнется. Недаром Марк Аврелий Котта говорил, что война «не умерла, а только задремала» (Плутарх).

* * *

Желая решить проблему радикально, римляне подготовили в Понте государственный переворот, и совершить его должен был не кто иной, как Дорилай Младший, племянник Дорилая Тактика и молочный брат Митридата. Страбон несколько раз подчеркивает данный момент: «Хотя этот Дорилай получил от Митридата Евпатора высшие почести и даже жреческую должность в Команах, но был уличен в попытке склонить царство к восстанию на сторону римлян». В другом месте учёный отмечает следующее: «Пока счастье благоприятствовало Дорилаю, были вместе с ним счастливы и его родные; однако после его падения (ибо его изобличили в попытке склонить царство к восстанию и переходу на сторону римлян с тем, что он будет поставлен во главе государства) вместе с ним погибло также и их влияние, и они впали в ничтожество». Как видим, римские агенты проникли в ближайшее окружение царя и сумели достичь значительных успехов, поскольку именно Дорилаю Митридат доверял как никому другому. «Царь Митридат, уже будучи взрослым мужчиной, до того был привязан к Дорилаю в силу совместного с ним воспитания, что не только оказывал ему величайшие почести, но окружил заботой его родственников» (Страбон).

В очередной раз Евпатор столкнулся с изменой близких ему людей, но эта измена будет далеко не последней, предательство и подлость будут преследовать царя до самой смерти. Но самое удивительное заключается в том, что Митридат не казнил Дорилая, а просто наложил на него опалу: «После падения Дорилая его семья находилась в опале вместе с ним» (Страбон). Невзирая на сам факт государственной измены, царь не захотел крови человека, которого знал с детства. Там, где любой другой поплатился бы головой, Дорилай отделался опалой.

Что же касается римлян, то у них был действительно реальный шанс решить все свои проблемы одним махом: есть Митридат – есть проблема, нет Митридата – нет проблемы. Но, к счастью, не получилось, и теперь квиритам предстояло встретиться с понтийским царём на поле боя. А как там повернётся дело, было известно одним только олимпийским богам.

Но в сенате хоть и не возражали против помощи небожителей, однако прекрасно понимали, что если ради достижения цели усиленно не трудиться, то никакие боги тебе не помогут. Поэтому римляне резко ускорили подготовку к войне, которую и поручили вести консулу Луцию Лицинию Лукуллу – бывшему командующему флотом у Суллы в первую войну с Митридатом. Плутарх пишет, что Луций Лициний «был статным, красивым, искусным в красноречии и выказывал острый ум как на форуме, так и в походах». Также ученый грек отмечает, что Лукулл был от природы добрым и человеколюбивым. Но помимо этих похвальных качеств консул был очень честолюбив и горел желанием получить командование в войне с Митридатом. Однако в качестве провинции ему досталась Галлия, где в данный момент не было никаких шансов стяжать лавры полководца. Но Лукулл проявил упорство и в итоге добился того, что получил пост наместника в Киликии. Сама Киликия его не интересовала, но рядом находилась Каппадокия, где, по мнению Луция Лициния, непременно развернутся боевые действия. Теперь Лукулл был уверен, что именно он будет назначен на должность командующего в войне на востоке. Что в дальнейшем и произошло.

Прибыв с набранным в Италии легионом в провинцию Азия, Луций Лициний принял под свою руку все находившиеся там войска, о которых Плутарх оставил очень интересное наблюдение. «Все войско было давно испорчено привычкой к роскоши и жаждой наживы, а особенно этим отличались так называемые фимбрианцы, которых совсем невозможно было держать в руках: сказывалась привычка к безначалию!» Это были те самые легионы Флакка, которые затем служили Фимбрии, а после под командованием Мурены были разгромлены на Галисе. За это время их пополнили и доукомплектовали личным составом, но костяк сохранился, и у командующего могли с ними возникнуть определённые трудности. Но Лукулл железной рукой навёл порядок в войсках и призвал фимбрианцев к дисциплине – возможно, именно с этого времени легионеры тихо возненавидели своего полководца. В дальнейшем это сыграет свою негативную роль. Армия Лукулла стала лагерем у реки Сангарий, насчитывая 30 000 пехоты и 2500 кавалерии.

Одновременно товарищ Лукулла по должности консула, Марк Аврелий Котта, был послан с кораблями для охраны Пропонтиды и обороны Вифинии.

* * *

Весной 73 г. до н. э., проведя маневры флота и совершив торжественное жертвоприношение, Митридат прибыл к войскам, которые были расквартированы в Пафлагонии под командованием стратегов Таксила и Гермократа. Уже на месте царь выделил из состава армии отдельный корпус, назначил его командующим Диофанта, сына Митара, и поставил перед ним боевую задачу, которая никого не удивила. Понтийцы шли в очередной раз подчинять Каппадокию и изгонять Ариобарзана. С одной стороны, царь снова присоединял к своим владениям земли соседа, с другой – обеспечивал себе тыл, на тот случай, если римляне попытаются совершить рейд из Киликии в Понт. Корпус стратега Эвмаха тоже должен был действовать в отрыве от главных сил. Эвмаху предписывалось занять города Фригии, подчинить Писидию, а также по возможности нейтрализовать действия галатов и создать угрозу Киликии. Что же касается царя, то он принял командование главной армии и повел войска в Вифинию. Евпатор хотел быстро овладеть этой новой римской провинцией, а затем вновь начать освобождение городов Эгейского побережья.

Начался последний великий поход Митридата против Рима.


Битва гигантов (73–71 гг. до н. э.)


Наступление

Всё повторялось. Митридат снова вёл армию на запад, и тысячи жителей Анатолии с нетерпением ждали своего Освободителя: «Всю Малую Азию охватил приступ прежнего недуга, ибо то, что она терпела от римских ростовщиков и сборщиков податей, переносить было невозможно» (Аппиан). Понтийская армия наступала на Вифинию. Евпатор маршрут движения знал досконально, он его изучил ещё накануне первой войны. Царь рассчитывал на тёплый приём у местного населения, поскольку вифинцы не понаслышке знали, что значит очутиться под римским владычеством.

Римляне готовились к решительной битве. Но консул Марк Аврелий Котта, назначенный правителем Вифинии, был человеком в военном деле откровенно слабым, хотя и очень амбициозным. Лавры победителя Митридата будоражили его воображение. Поэтому Котта решился на отчаянный поступок, который иначе как глупостью не назовёшь – не желая делиться с Лукуллом славой триумфа над врагом, он решил дать бой понтийской армии. Судя по всему, Марк Аврелий тоже пребывал в убеждении о низких боевых качествах народов востока. Но пока консул стягивал отовсюду войска и готовил когорты к предстоящему сражению, Халкедон, где находилась ставка Котты, наполнился беженцами. Сотни римлян и италиков, прибывших в Вифинию, теперь спасались от наступающей армии Митридата. Консул решил действовать активно, но поскольку и сам осознавал свою некомпетентность в стратегии и тактике, ведение боевых операций получил командующему флотом Рутилию Нудону. Даже в этом