Андрей Вадимович Венков - Гроза Кавказа. Жизнь и подвиги генерала Бакланова

Гроза Кавказа. Жизнь и подвиги генерала Бакланова 3M, 338 с. (Военно-историческая библиотека (Вече))   (скачать) - Андрей Вадимович Венков

Андрей Венков
Гроза Кавказа. Жизнь и подвиги генерала Бакланова

© Венков А. В., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Сайт издательства www.veche.ru


Глава 1. Гугнинские Баклановы

Какие названия давали на Дону станицам? Были простые названия. Это у тех станиц, что самые старые. «Вёшки», к примеру. «Вёска» – по-польски (да и вообще по-славянски) означает «деревня». Были названия как привязка к месту – «Усть-Медведицкий городок» или проще – «Усть-Медведица», по названию реки. То же самое – «Усть-Хопер» и «Усть-Бузулук». В среднем течении Дона – «Трехостровянская», «Пятиизбянская».

Позже, после обильного кровопускания, устроенного на Дону Петром Первым, верноподданные донцы стали давать станицам наименования по великим князьям и княгиням, по членам императорской фамилии. Появились станицы «Александровская», «Константиновская», «Павловская», «Михайловская», «Николаевская», «Екатерининская», «Елизаветинская». «Под занавес» одну из последних, основанных на новых задонских землях, назвали прямо – «Великокняжеская».

Была еще станица «Алексеевская», но очень уж старая, явно не в честь последнего Наследника Цесаревича. Разве что в честь Алексея Петровича, сына Петра Великого, мятежного царевича, по приказу отца удушенного? Нет, вряд ли… Да и станица «Петровская» была, но больно уж захудалая и в глухомани. Явно не в честь императора Петра Первого. А может, и в честь. Может, именно так и отомстили. Тонко.

Казаки плодились, отселялись. Новые станицы стали именовать в честь Донских Атаманов, когда-либо на Дону правивших, – «Орловская», «Платовская», «Власовская», «Хомутовская», «Граббевская», «Краснокутская», «Чертковская». Одну назвали «Милютинской» – в честь военного министра.

И были станицы в честь великих воинов, на Дону не атаманивших и членами императорской фамилии не являвшихся, – «Суворовская», «Потемкинская», «Баклановская»…

Стояли они на старых, давно обжитых местах, имели старинные свои прозвища, но переименовали их казаки, дали новые имена – имена людей, достойных подражания. И по именам этим видно, кого донцы чтили, кому хотели подражать.

Суворов, Потемкин, Бакланов…

Изначальное название Баклановской станицы – «Гугнинская».

Говорили казаки, что возник городок их «Гугнинский» сразу после Азовского осадного сидения или даже раньше. Но Фрол Минаев, Донской Атаман, в декабре 1672 года перечисляя в Посольском приказе все донские городки, «Гугнинского» – не назвал. А в походном журнале Петра I за 1696 год он есть. Вот где-то в это время, между разинским бунтом и Азовскими походами Петра, городок и появился.

Заложил его некто Гугнивый, и был этот Гугнивый, судя по прозвищу, явный русак. Именно у русских в это время родовые прозвища часто давали по какому-либо признаку, искажающему Богом данный образ человеческий. Знаем мы среди бояр того времени Брюхатых, Горбатых, Вислых, Щербатых. И наш Гугнивый из того же гнезда – «гугнивый» значит «гнусавый».

Новый городок Гугнивый заложил грамотно – в урочище Зимовном – на левой стороне Дона и на правой стороне протоки, на острове, образовавшемся, когда Дон менял русло.

Леса в пойме много. Срубили казаки бревенчатый городок, крепкий, дубовый. С юга от ногайцев и черкесов надежно прикрылись Старым Доном; с севера и запада от возможных крымских набегов – самим Доном Ивановичем. А с восточной стороны понадеялись на непролазную чащобу, непроходимую для легкой степной конницы.

После Крымских и Азовских походов на правом берегу Дона стало спокойнее, да и казаки размножились, хозяйством обзавелись. А на острове с хозяйством – тесно. Опять же – разливы. И перебрались заматеревшие донцы на правый берег в урочище Яблочное, на Терентьев бугор – тремя верстами севернее старого места. Жить здесь собирались долго, обстоятельно, и по благословению епископа Сарского и Подонского поставили гугнинцы на новом месте собственную церковь в честь Казанской иконы Божьей матери, поставили основательно – из дубового леса.

Но Дон наступал, подмывал высокий правый берег, менял русло, и казаки поднимались выше и выше, отступая от старого своего городища. Даже церковь переносили. Как и Зимовное урочище, остался Терентьев бугор на острове между Старым и Новым Доном (или Доном и Донком).

Ушли гугнинцы, а старое место в Яблочной луке над Старым Доном назвали Осадные юрты – дескать, сиживали здесь в крепком месте в осаде при татарских и ногайских набегах.

Вот здесь в начале XIX века в мало от других отличавшейся станице Гугнинской в метрической книге местной церкви появилась за 1809 год запись № 4: «15 марта рожден, 19 – крещен сын Иаков у полкового хорунжего Петра Дмитриева и жены его Устиньи Малаховой Баклановых. Восприемниками при крещении были: казак Роман Макеев Бакалдин и казачья дочь Мария Иоакимовна Киреева. Молитвовал и крещение совершал приходский священник Иоанн Иоаннов с пономарем Тимофеем Поповым».

В честь оного младенца Иакова и получила станица свое новое имя – Баклановская.

Казаки в Гугнинской были сплошь православные, раскола или ересей каких и близко не наблюдалось. Но если глянуть на время рождения «младенца Иакова» с точки зрения астрологической, перевести на новое исчисление и свериться с многочисленными справочниками, то выходило, что родился он под знаком Марса, планеты кровавого цвета, и сулили ему небеса путь воина – походы, битвы и великую славу.

Для донцов (да и для самого младенца) этот путь чем-то особым не казался. На Дону по тем временам все – воины. И родился герой наш в семье донского офицера, и деды-прадеды воевали. Но превзошел он всех, стал воином из воинов, памятник ему воздвигли наряду с Ермаком и Платовым, и во веки веков должны были воинственные сородичи брать с него пример.

«Я родился в 1809 году от бедных родителей, был единственным сыном» – это первая фраза из записок Якова Петровича «Моя боевая жизнь». Она ясна и лаконична. Так четко и ясно отдаются приказы и пишутся донесения. И эта первая фраза по своему стилю подтверждает слова его биографа, что Бакланов «оказался как бы от природы приспособленным к войне».

…Мир открывался перед младенческими глазами бескрайний. С высокого правого берега виднелась во все стороны степь, перерезанная Доном.

Лес оазисами среди песков. Березы, осины, тальник. Лес по реке Цымле – густой – терн, яблони, груши. По другую сторону Дона лес огромный – тополя, дубы, вязы… Еще стояли при малолетнем Якове Бакланове старые дремучие леса в займище на левобережье – те самые, где начиналась старая Гугнинская, называемая тогда городком. Казаки по-прежнему валили там дубы, вязы, тополя, которые шли на домовое строительство. Дома по всей станице стояли крепкие, но «весьма незатейливые», с вставленными в окна бараньими либо другими пузырями.

Лесов таких нигде больше по Дону не было, водились в них по ту пору кабаны, медведи, волки, козы, лисы, несметное количество зайцев. Только охоться!.. И там же в лесах оставалось после разливов множество озер, где останавливались перелетные лебеди, казарки, гуси, утки. И конечно же, в этих озерах, как и в самом Дону, водилась рыба.

Сама станица не большая, но и не маленькая. Дворов 200, а душ человеческих с тысячу не наберется. При станице два хутора.

В станице одна церковь, Казанской Божьей матери, а в ней известная в окрестных станицах икона – «Всех скорбящих радость». Написана она была по заказу или обещанию казака Феоктистова в 1741 году и имела медный оклад, а на главе Богоматери – медного орла старинной работы.

Сами Баклановы – из коренных гугнинских. Предок Баклановых наряду с Коровиным, Барминым, Пичковым, Калмыковым, Чернобородовым, Хохлачевым, Наседкиным, Поляковым, Сударкиным, Пермяковым, Чарбиным, Хорелковым, Жирком, Чаплиным, Клепачевым, Татаровым, Забабуриным, Краюшкиным, Прогореловым основал этот городок.

Более того, входили Баклановы в станичную элиту наряду с Хохлачевыми, Алферовыми и Савельевыми. Как ни крути, а все же офицерская семья.

Рождение и первые годы жизни Якова Бакланова сопровождались шумом. Если младенец не ревел благим матом, то ложкой по миске барабанил. Весь перемазанный, еще и тарелку с недоеденной кашей себе на голову наденет… Погрозит ему бабка пальцем, а он ей в ответ пальцем погрозит. Вот и поговорили.

Только ходить стал, убегал со двора. Весь порезанный, исцарапанный. Какими только болезнями не переболел…

Первое яркое воспоминание у малолетнего Якова Бакланова – уход казаков на войну 1812 года. Осенью это случилось. Собрались они среди бабского воя и стенаний и ушли, только пыль по дороге закрутилась. Бегал он тогда со станичными ребятишками следом за уходившим ополчением. Но лошадь не догонишь и от лошади не убежишь… Всех казаков подобрали тогда, подчистую. Опустел Тихий Дон. Остались бабы да деды, которые уж и ходить не могут, а так, на завалинке сидят.

Детворе тоже перепало. Кому ж теперь за хозяйством смотреть? Но с малышни, кому по три, по четыре года, какой спрос? За два лета, пока тепло, пока без штанов босиком бегать можно, пролазил баклановский отпрыск Кандаурову и Чепурью балки, забирался на Селиванов, Абрамов, Романов, Петров и Агапов курганы. Обследовал он Колок и Петрову луку, Потяшев яр, Голый кут и бесчисленные урочища – Пышкино, Яблочное, Черячукино, Серебрянку, Караич, Кайдал, Запертое, Червленое, Рубежное и иные.

Мотался со сверстниками по высокой песчаной насыпи на правобережье, называвшейся Кучургиной-Навиной, – старики гутарили, что здесь были татарские поселения. Рылись там в песке, наконечники стрел искали. В луке Серебрянки играли в войну и брали приступом Черкесский бугор, прежнее место жительства каких-то закубанцев. Возле Сизовой почты вырыли из земли старый ржавый палаш и хорошо сохранившийся медный клинок. А у урочища Червленого окаменелые громадные кости вывалились из берегового донского песка.

С трех лет ездил малолетний Бакланов верхом…

Зимой много не побегаешь, но тут другие развлечения. Соберутся к бабушке соседки, родня какая-нибудь подойдет. Тут только слушай. Перво-наперво всю родню переберут, кто кому кем приходится, кто на ком был женат, откуда брал, когда и от чего умер…

– Он, Никифор, был Игнатьич?

– Да то чей же! Игнатьич. Он старший был, за ним – Терентий, за Терентием – Потап.

– Я его не помню, Никифора…

– Да кто ж его помнит? Я замуж выходила, он уж умер. На свадьбе одна Ульяна, вдова его, была.

– А Потап? Я тетку Грипку хорошо помню…

– Потап – младший. Когда при Булавине да при Долгоруком разорение было, самое он и родился.

– Это какое ж разорение?

– Когда от девяти десятому головы на дровосеке рубили.

– А-а… А Грипка, жена его, с того краю была. Чья она?

– Митревна.

– Точно, Митревна… А Терентий, стало быть, средний…

– Средний. Мне свекровь, Никитична, говорила, что Терентий был средний.

Вычислили позже местные краеведы, что род Баклановых пошел от Игната Баклана, появившегося на Дону во второй половине XVII века В 1695 году у него родился сын Никифор, в 1703 году – Терентий, в 1708 году – Потап; все числились простыми казаками. Никифор был женат на Ульяне Петровой, Терентий – на Анастасии Никитиной, Потап – на Агриппине Дмитриевой.

У Терентия Игнатьевича тоже было три сына. Дмитрий – рождения 1746 года, Минай – 1766 года и Тимофей – 1768 года. И Дмитрий Терентьевич, женатый на Анастасии Тимофеевой, опять же произвел на свет троих казаков: Василия – 1770 года, Якова – 1776 года и Петра – 1785 года.

Самые интересные рассказы – о деде, Дмитрии Терентьевиче. Ездил он в южную дальнюю сторону, охотился. Стрелок был первый. Бил нехристей пулей точно между глаз.

– А куда ж он ездил?..

– Туда, – показывали. – На Кубань да на Кавказ.

– А когда?

– Давно, – отвечали. – При Екатерине, а может, и при Петре.

– А это кто?

– «Кто-кто»… Царь да царица.

Тут обязательно кто-нибудь вспоминал, как встречали гугнинцы царский караван, как царь гостил в городке и как истинный благодетель стал на ночлег не у атамана и не у почетных стариков, а в доме старой бабки Мачехи. Прозвище у нее такое было. Потом пожаловал ее иконой Божьей Матери в серебряном, с позолотою окладе. Но икона та куда-то делась. Когда Мачеха померла, наследников рядом не оказалось, на службе были, и имение бабкино делилось без них.

– Куда ж икона делась? – волновались слушательницы.

– Куда-то… – разводила руками рассказчица.

Далее горячо обсуждались все возможные варианты нахождения царской, несомненно чудотворной иконы.

Родителя, находившегося на службе, Яков почти не помнил. Мать Устинья Малаховна, урожденная Постовалова, из соседней Терновской станицы, «женщина простая, без средств», и мир воспринимала просто, не задумывалась об образовании непоседливого сына. Да ей и некогда было, на ней все хозяйство осталось. «…Но родная моя бабка в один день объявила мне, что я должен поступить учиться к Кудиновне, – грамотная старуха, принимавшая детей к себе в школу», – вспоминал Бакланов. Старушка по-военному быстро и энергично, в один день, решила отдать его в учение. Биограф объясняет эту решительность тем, что бабушка невольно подслушала у Якова выражения «чересчур энергические». Понятно, большие мальчишки еще и не тому научат. В 1814 году, в 5 лет, стал баклановский отпрыск постигать науки.

Перед учением заказали батюшке молебен Святому Науму, чтоб наставил младенца на ум, и стал он ходить в дом Кудиновны, у которой два года по церковной азбуке зубрил – аз-ангел-ангельский, архангел-архангельский.

Затем с ним занимался по Часовнику приходский пономарь и по Псалтыри дьячок.

Всюду повторялось одно и то же. Малец на лету запоминал за ними тексты, а буквы и взглядом не удостаивал. Молитвы помнил наизусть, угадывал текст по первым буквам, а читать так и не научился. Скучно и некогда.

Сколько он у Кудиновны занимался или у дьячка? Ну, час в день или даже три. А дальше что делать весь светлый день и темную ночь?

Конечно же, как и все казачата, он, если дома ничего не заставят делать, боролся и в войну играл. Стрелял из лука и пращи по всему, что движется… Лук – оружие благородное. Бьет в два раза дальше, чем ружье, и раза в четыре быстрее. Но мастерить его трудно. Пока подгонишь, пока склеишь, пока высохнет, иногда целый год уходит. Кроме того, требует постоянного упражнения. И пятилетний Бакланов постоянно упражнялся, хотя лук у него был далек от настоящего. Упражнялся по цыплятам. Во-первых, они маленькие, попасть трудно. Во-вторых, ходят и бегают, то есть движутся. Идеальная мишень.

Матери с бабкой врал, что цыплят таскает коршун, и лук он сделал именно против коршуна. Потом наупражнялся и действительно коршуна подстрелил. Долго подстерегал его под перевернутым и поставленным на чурбаки тележным ящиком, а шагах в двадцати гулял привязанный ниткой за ногу цыпленок. Коршун и упал на него, бедолагу, а когда стал подниматься, замахал крыльями, пустил ему вслед Бакланов стрелу.

Потом представил матери убитого стрелой коршуна и помятого, издохшего вскоре цыпленка. Нитку у него с ноги заранее отвязал.

На стоячую мишень он и стрел не тратил. Суслика запросто мог камнем убить. Настоящий воин должен владеть любым оружием. Надо – тарелкой зарежет.

В конце 1814 года стали возвращаться с царской службы казаки. Многие до самого Парижа дошли. Добра навезли видимо-невидимо. Это те, кто уцелели. А уцелел каждый второй.

«Да, заслужили наши казаки Богу, Государю и Всевеликому Войску Донскому», – говорили старики и надеялись на какие-то великие милости за непосильный воинский труд. Думали, что дадут отдохнуть хотя бы лет пять, на службу посылать не будут. Куда там! Кроме знамен и грамот, Войско Донское ничего не получило.

В 1816 году, весной, позже остальных, возвратился со службы отец. И вскоре поехали они с отцом встречать Платова на речку Кундрючью, в 60 верстах от Новочеркасска. Ждали приезда атамана несколько дней. Яков отца все это время про войну расспрашивал.

Потом проскакал мимо Платов под ружейную стрельбу и восторженные крики. Яков его из-за голов и порохового дыма так и не разглядел толком… Надо было возвращаться.

Отец привез с войны ружье и пистолеты. Когда собиралось застолье, на пари стрелял в туза и сажал пулю в пулю. Якова учил стрелять. Много пороха перевели…

В 1817 году есаул Бакланов получил назначение в полк Горбикова, в Бессарабию, и взял восьмилетнего сына с собой. В мае уехали. «Для дальнейшей науки грамоте» Якова поручили сотенному писарю, который занимался с ним год, затем – полковому, который угробил на малолетка еще один год. Итог был тот же.

Бессарабию все время терзала моровая язва. Полк Горбикова стерег границу, не пускал с той стороны никого на российскую территорию. Служба опасная, зараза невидима. Кто ее переносит? Может, те же птицы. А их как на границе задержишь? В таких случаях лучше не думать, а махнуть рукой – «Чему быть, того не миновать» – и жить одним днем…

Бакланов потом вспоминал, что мальчишкой «по целым дням и ночам вертелся в казармах среди казаков, с жадностью слушал рассказы об отвагах предков наших по Азовскому и Черному морю, об Азовском сидении и о разных эпизодах, в последующие войны новыми поколениями оказанных, и под эту гармонию нередко засыпал сладким сном».

Петр Дмитриевич взял с собой сына в полк не потому, что соскучился по нему в предыдущие военные годы. Просто не видел он для сына другой дороги, кроме военной. Прошли благословенные времена, когда казаки на полковом кругу сотников и есаулов выбирали. Теперь беззаветной храбрости и врожденной военной хитрости мало. От одной полковой отчетности с ума сойти можно. И чтобы в российской армии карьеру сделать, надо знать все хитросплетения полковой жизни и отчетности, а кроме того, финансовые тонкости ведения полкового хозяйства. В общем, «у нас субординация и выслуга лет». Людям годы нужны, чтобы при слабой административной сообразительности во все это вникнуть. Так пусть мальчишка и вникает. Заранее.

В 1823 году полк вернулся на Дон. Отец взялся за хозяйство. Подросший Яков пахал, косил, вообще – «занимался в хозяйстве», о грамоте не вспоминали. Бакланов-старший, «сам мало грамотный», не проэкзаменовал сына – в убеждении, что тот, «пройдя такие знаменитые заведения, под руководством вышесказанных знахарей, был дока читать и писать». А Яков не мог расписаться, «книги читал с величайшим трудом». И сам он, и полковые писаря не переусердствовали в занятиях.

Вернувшись с отцом из полка, Яков, хоть и не служил по-настоящему, вел себя с ровесниками так, словно с войны пришел. С выростками стал водиться, не дотягивая до их возраста.

После панихиды по всем погибшим на масленицу в «прощеный день» устраивали в станице поминки, скачки и прочее. Победитель получал чашу с вином или медом с поцелуем. Девицы непорочные подносили. И Яков пятнадцатилетний скакал вместе с молодыми казаками и на отцовском строевом коне первым пришел, на чашу с поцелуем набился. Позже, гораздо позже, узнал он, что за Кубанью тризну по умершему так же отмечают, только скачут мальчишки-черкесы лет по 12–14.

Писали еще впоследствии биографы, что на состязаниях молодых казаков за право поцеловать самую красивую в станице девушку он одним выстрелом снимал и кружившего в небе коршуна!..


Глава 2. Странности любви и службы

В 1825 году Петр Дмитриевич опять взял сына с собой в полк, теперь – Попова. На этот раз Яков, 16-ти лет, зачислялся «в комплект полка», т. е. форменно вступал в службу.

На военную службу, согласно официальным биографам, поступил он 20 мая 1824 года в звании урядника в Донской казачий № 1 полк[1]. По другим данным, служил он в полку Попова (он же Бакланова № 1) с 12 мая 1825 по 19 октября 1831 года. По поводу номера полка (громкий № 1) есть сомнения. Полк назывался Попова 1-го (затем – Бакланова)[2].

В 1825 году отец Бакланова был зачислен в полк командиром сотни. Затем, в 1827 году, отец принял полк за смертью прежнего командира полка. Эта деталь помогает нам определить, кто же был командиром, тем самым Поповым 1-м.

Сам номер – 1-й – показывает, что это старейший из служащих Поповых, а сопоставив с датой смерти, определим, что Поповым 1-м значился и полком командовал Иван Григорьевич Попов, числившийся по Средней станице, а затем по городу Новочеркасску. Службу он начал еще в 1785 году, Измаил штурмовал, а умер подполковником 14 января 1827 года, 57 лет от роду, нестарым еще человеком.

А в послужном списке Петра Бакланова четко сказано, что командовал он полком своего имени № 14. Так что и Яков Петрович службу начинал в полку № 14. Полк состоял из казаков 2-го военного округа, из станиц Среднего Дона. Гугнинская, кстати, туда же входила.

Впрочем, вернемся к началу службы Якова Бакланова…

Казачья служба трудная – 25 лет. Но загнать все казачье мужское население на 25 лет на границы империи невозможно. Кто ж с бабами жить будет, новых казаков плодить? Поэтому делится казачья служба на две примерно равные части – «полевую» и «при Войске». Военное министерство требует у Войска необходимое количество полков для посылки их в Грузию, на Кавказ, в Бессарабию, Финляндию, Царство Польское и другие места, а Войско уже по очереди посылает казаков в полки на 3–4 года. Отслужив, отстояв на границе, возвращается полк и распускается. Казаки, в нем служившие, на 3–4 года отпускаются в дома свои. Потом снова приходит очередь, и снова уходят с новым полком куда-нибудь в Богом забытое место на границе или под горские пули на очередные 3–4 года. И так – 25 лет.

Молодежь с начала срока службы редко в опасные места посылают, дают осмотреться. Это если у кого родственники в полковых офицерах, тогда другое дело – могут с малолетства с собой брать на войну, лишь бы под присмотром. Да и чины идут. И Бакланов, как мы видим, пошел в полк 16-ти лет, гораздо раньше положенного срока, но под присмотром родного отца.

25 мая 1825 года перед отъездом в полк отец благословил его крестом и по обычаю сказал добронапутственное слово. Позднейшие исследователи считали это напутствие, воспроизведенное в литературе, сентиментальным и безвкусным, сочиненным самими биографами. И Яков Петрович Бакланов о нем в своих воспоминаниях умалчивает.

Нас в этом напутствии привлекает одна фраза: «Помни, отец без малейшего покровительства, одной честной службою дошел до штаб-офицерского чина».

У А. С. Пушкина в «Капитанской дочке» 1-я глава «Сержант гвардии» открывается эпиграфом:

«– Был бы гвардии он завтра ж капитан.
– Того не надобно; пусть в армии послужит.
– Изрядно сказано! Пускай его потужит…
……………………………………………………………
Да кто его отец?
Княжнин».

Так кто ж его отец? По послужным спискам видно, что Петр Дмитриевич Бакланов, из казачьих детей станицы Гугнинской… В. С. Сидоров в своей «Донской казачьей энциклопедии» пишет: «В службу Петр вступил довольно поздно – в 1805 г. До 1810 г. – в полках, “находившихся при устройстве города Новочеркасска”; в 1808 г. произведен в хорунжие» (С. 363). Коротко и неясно…

Почему – «довольно поздно»? Рано или поздно на службу могли поступать российские дворяне, пользуясь своими дворянскими вольностями, позволяющими служить или не служить по своему усмотрению. Донские казаки на службу поступали по достижении определенного возраста.

По послужным спискам определяем: служба началась с 1 января 1805 года. В полку Кутейникова 2-го с 20 мая 1805, в полку Селиванова – 2 января 1806 годах, урядник – с 1 августа 1806 года, в полку Персиянова 2-го с 8 ноября 1806 года. В 1805–1809 годах при переселении Новочеркасска. Хорунжий с 9 декабря 1808 года.

За два года юный Петр Бакланов меняет три полка.

Через год и два месяца с начала настоящей службы получает чин урядника.

Через три с половиной года службы, не участвуя ни в одном сражении, ни в одном походе, получает офицерский чин.

Может, он выгодно отличался от других рядовых казаков и казачьих детей грамотностью, что открывало в те времена путь наверх без походов и сражений? Увы, как явствует из жизнеописаний Якова Петровича Бакланова, отец его особо грамотен не был (вернее, на поверку оказался «сам мало грамотный»), даже степень грамотности сына, как мы увидим дальше, проверить не мог.

Воля ваша, любезный читатель, но здесь что-то не так…

Получив офицерский чин, Петр Дмитриевич Бакланов, согласно послужному списку, в 1809–1810 годах сопровождал рекрутские партии – «призывников». 16 марта 1812 года он получил чин сотника…

Напомню, что с 1805 по 1812 год Россия успела повоевать с Францией, Швецией, Австрией, Турцией, Персией, и все это время шла нескончаемая война на Кавказе.

Но вот начинается Отечественная война 1812 года, и военная биография Петра Дмитриевича Бакланова становится похожей на сотни других донских офицерских биографий. В Отечественную войну он служил в полку Быхалова (с 25 апреля 1812 года). Принимал участие в боях при Лядах, Красном, в Смоленском и Бородинском сражениях. 25 августа 1812 года контужен пулей в правую руку при с. Стремянном. В период отступления французов был «в делах» у Медыни, Вязьмы, Ляхова и многих других населенных пунктах. За отличие при Красном 3 ноября – орден Св. Анны 4 ст.

В 1813 году «находился в боях» при Кенигсберге и Магдебурге. 15 мая дважды ранен пулями в левый бок и левую руку навылет, однако полка не оставил. «За отличия в делах» пожалован есаульским чином 25 августа 1813.

До 1814 года – «при блокаде» крепости Везель. В 1814 го-ду – «при блокаде» крепостей в Нидерландах. С окончанием войны служил в Польше, но в 1815 году – снова во Франции. Участвовал в блокаде Меца, сражении при Шалоне, занятии Парижа. В полку находился до 1 марта 1816 года.

С 1 мая 1817 по 1823 год (по 21 августа 1822 года), как мы уже видели, – служба в Бессарабии, кордоны по Пруту и Дунаю (в полку Горбикова), куда он брал с собой малолетнего Якова. 13 июня 1824 года получил чин войскового старшины.

Чин войскового старшины и позволил Петру Дмитриевичу говорить, что он «дошел до штаб-офицерского чина».

Заметили, да? После войны очередного чина Петр Дмитриевич Бакланов ждал 10 лет. Какая разница с довоенным периодом!

Но вернемся к нашему герою, к юному Якову Бакланову.

Произведенный в урядники, он во время похода дежурил по сотне и должен был к утреннему рапорту писать рапортички. Тут и открылось, как он обучен этому. Ни писать, ни подписываться не мог. «…Неожиданная моя безграмотность сильно поразила отца», – вспоминал Яков Петрович.

Но не зря старшего Бакланова вверх двигали, не зря позже полк доверили. Знал он, как к кому подойти. Обнял он сына за плечи и сказал:

– Тупой ты, Яшка. Самый тупой в полку. Но ты мой единственный сын, последняя моя надежда. Верь слову – в полковники я тебя все равно выведу.

Яков аж вспыхнул: «Я – тупой?!» Но перемолчал, затаил в себе что-то.

Они находились в это время в Крыму, и отец отдал Якова «пообучаться за условленную цену» в уездное училище в Феодосию. Теперь его наставником был училищный смотритель Федор Филиппович Бурдунов, «честнейший человек», и сам Яков стал относиться к ученью по-другому. «…В продолжение года бытности моей у него, – вспоминал Бакланов, – прошел я всю премудрость, которой обучают в уездном училище и был первым из учеников…»

Прекращение обучения исследователи биографии Якова Петровича Бакланова связывают с его женитьбой. И это, кстати, единственный случай, когда они касаются его семейной жизни. В. С. Сидоров писал: «Учиться можно было б и дальше. Но мать “в письмах своих настоятельно требовала», чтобы Петр Дмитриевич приехал с Яковом в отпуск и женил его, – матери, тянувшей хозяйство в одиночку, требовалась помощница. Молодого Бакланова женили на гугнинской поповне Серафиме Ивановне Анисимовой. “…Вместе с женитьбой прекратилось дальнейшее мое ученье”, – подытоживает Яков Петрович эту тему в своих записках. Однако жизнь потом еще заставляла доучиваться».

Да уж, жизнь так заставит и научит, что ни мать, ни отец, ни семья, ни школа… Впрочем, мы отвлеклись.

Непонятно только, почему ученье прекратилось. Женился он в Гугнинской, а учился в Крыму. Достаточно, казалось, вернуться в полк…

Ладно. Рвущегося служить Якова Бакланова мать «настоятельно» вытребовала на родину, и здесь он женился… Что ж, обратимся к семейной жизни Якова Петровича, имевшего шестерых детей, что при нынешней демографической ситуации в России может служить всем нам прекрасным примером.

Воспроизведем все по порядку. 20 мая 1824 года Яков Бакланов вступил в службу. 25 мая 1825 года они с отцом после обряда благословения отбыли в полк. Вслед им мать стала писать письма с требованием вернуться и женить Якова, так как ей, оставшейся одной и тянувшей хозяйство в одиночку, понадобилась помощница.

В начале 1826 года Яков Бакланов вернулся на Дон и женился. Венчание состоялось, по данным генерала Потто, 19 января (по другим данным, приводимым отцом нашего героя, – 19 февраля).

Ну, какая из гугнинской поповны работница, судить не берусь. Вопрос – о чем раньше думали? Почему перед отъездом в полк не женили? Что там такое могло случиться в хозяйстве, что через восемь (девять) месяцев Якова понадобилось срочно возвращать со службы и женить, дабы обзавестись помощницей-поповной?

Ладно, проехали, как говорится…

Биограф нашего героя, генерал Потто, пишет: «Исполнив этим желание родителей, он пробыл с женой короткое время и затем возвратился в полк». Сколь коротко было это время?

Первый ребенок, дочь Надежда Яковлевна, появился 8 декабря 1827 года и крещен 10 того же декабря (по документам, представленным старшим Баклановым, Петром Дмитриевичем, для возведения потомков своих во дворянство). Сам Яков Петрович в послужном списке указал дату рождения дочери и вовсе 15 сентября 1828 года.

Что ж получается? Или, женившись, Бакланов остался в станице и в полк не возвращался минимум два года (почему, собственно, и учение его закончилось), или – прошу прощения – ребенок не его. Что предпочтительнее, любезный читатель?

Лично я, вспоминая внешний облик Якова Петровича и его любовь к военной службе, склоняюсь ко второму.

Красавцем он явно не был. Современники донесли до нас его портрет. Рост – 2 аршина, 13 1/2 вершка. Широкое, мускулистое рябое лицо (о болезни биографы не упоминают, видно – в детстве оспой переболел), волосы торчком, суровый взгляд, угловатые манеры. Всегда нагайка в руке, серебряные рубли комкал, как бумагу. Неандерталец…

Да и рождение второго ребенка в пользу нашего предположения.

Второй ребенок, сын Николай Яковлевич, родился 6 декабря 1831 года и крещен был 12 декабря (все по тем же документам о возведении во дворянство).

Полк Бакланова на Дон из Бессарабии после очередной войны выступил 14 августа 1831 года. В полку Яков Бакланов пробыл до 19 октября 1831 года.

Сам Яков Петрович в послужном списке указал дату рождения сына – 6 декабря 1832 года. И все бы хорошо, все на своих местах… Но дата рождения следующего ребенка, дочери Анны, здесь же в послужном списке указана – 3 февраля 1833 года. Что же выходит, его жена каждые два месяца рожала?.. Недоглядел Яков Петрович, не ту дату проставил.

Ладно, разберемся…

В 1828 году с началом военных действий против турок юный Бакланов был произведен в хорунжие (с 29 апреля).

Получив чин, сказал отцу:

– Спасибо. Но больше меня не двигай. Я сам выдвинусь.

– Как же это?

– Да вот так. За заслуги и за отличия.

Отец вздохнул, сказал:

– Ладно, посмотрим.


Глава 3. Браилов

После наполеоновских войн, все 20-е годы XIX века, русские вместе с англичанами и французами пытались мирить турок и греков, настаивали, чтоб османы прекратили свои зверства и дали Греции автономию. Уговоры кончились тем, что объединенные эскадры графа Гейдена, адмиралов Кодрингтона и де Риньи 8 октября 1827 года истребили турецкий флот в Наваринской бухте.

Турецкий султан Махмуд IV провозгласил священную войну против ненавистной России. Русские войска стали собираться в Бессарабии для похода на Дунай, и сам Государь выехал к армии. Французы со своей стороны послали в Морею экспедиционный корпус маршала Мармона, англичане же от военных действий воздержались.

Разрыв с Оттоманскою Портою произошел 2 апреля 1828 года. Русские собрали к тому времени 100-тысячную армию, поделенную на четыре корпуса, при 396 орудиях. В Малороссии образовали еще одну армию – резервную. И Гвардейскому корпусу еще в марте 1828 года был объявлен поход на войну. Но Государь, находившийся при армии, ждать не стал ни гвардии, которая явилась на Дунай только в августе, ни кавалерии, по весенней грязи подходившей из Курской губернии, и повелел действовать безотлагательно.

25 апреля войска 6-го и 7-го пехотных корпусов, отслужив с коленопреклонением молебствие, перешли в трех колоннах Прут и молниеносными маршами в пять дней оккупировали Молдавию и Валахию. Командовали ими три немца – Крейц, Рот и Гейсмар. А немцы – известные мастера первого удара.

6-й корпус занял Бухарест, и 9 мая его авангард дошел до Крайовы, 7-й 29 апреля подошел к Браилову, сильнейшей турецкой крепости на левом берегу Дуная, а 3-й корпус, при котором находилась главная квартира, получил приказ перейти Нижний Дунай, переправился на глазах Государя у Сатунова и занял всю Северную Добруджу. Действия эти привели к разброске сил и без того не особенно многочисленной армии.

В 1828 году, с началом русско-турецкой войны, полк Бакланова выступал из Крыма в европейскую Турцию. Генерал-губернатору Новороссии князю М. В. Воронцову понадобился офицер – отвезти депеши великому князю Михаилу Павловичу под Браилов. Бакланов-старший, который принял полк «в командование» после смерти прежнего командира Попова, отрядил курьером Якова. Тот уже, по выслуге лет, имел первый офицерский чин – хорунжего (29 апреля 1828 г.). С депешами, с курьерской подорожной Яков отправился в путь через Молдавию и Валахию.

«Приподнимем занавес за краешек.

Какая старая тяжелая кулиса…»

Весна. Май. Поля и деревья зеленели. Тепло, но не жарко…

Более пятисот верст пролетели, брызгая грязью, мимо него под звон колокольчика, и тяжелым сном казалась безостановочная дорога с ухабами без числа, по которым почтовая телега ныряла несколько суток, отбивая бока, плечи и голову юного Бакланова. О, эта страшная пытка – засохшая колея!..

Переправившись через Прут, пересел он в курудзу – маленькую плетеную корзину на четырех некованых колесах с угловатыми ободьями, отчего имела она обыкновение не катиться, а нестись прыжками. Почтарь – «суруджи» правил с седла, сидя на передней из четырех лошадей, запряженных цугом в шлейках и привязанных веревочками к карудзе. На весь этот легчайший экипаж не приходилось ни одного гвоздя, даже шкворень был деревянный.

Почтарь хлопнул бичом, гикнул – ги-га-га-га! (за что русские прозвали все это, вместе взятое, «гигивкой»), – и они помчались, подпрыгивая и раскачиваясь, до Браилова.

«С курьерской сумкой на груди, двумя пистолетами за поясом, понесся я, сломя голову, в дальний путь. Бич суруджи хлопал, без умолку гремели его нелепые проклятия, дребезжа и стукая, прыгала гигивка по сухой кочковатой дороге, кости мои трещали, тело коробилось под пыткой быстро повторявшихся толчков, я крепился духом и продолжал скакать как подобало курьеру, везущему депеши с перышком на печати, что значило – лететь им быстрее птицы. Благодетельный электрический телеграф тогда еще не был изобретен; сообщались в крайних случаях с помощью курьеров, и от скорости, с которою они умели пожирать расстояние, зависела нередко удача или неудача иного предприятия, зависела иногда жизнь тысячи людей. Если обыкновенное путешествие в валахской почтовой карудзе принадлежало к числу трудных житейских испытаний, то курьерская скачка в этом снадобье решительно могла быть отнесена к самым душегубным способам сокращения человеческой жизни. Отдых, дозволенный в первом случае, во втором положительно не допускался. В виду станции бич суруджи громко возвещал о приближении курьера, быстро выезжала со двора наготове стоявшая карудза, в одно мгновение перекидывали чемодан, курьер перескакивал; ги! га! и лошади с места неслись вихрем до следующей почты». Это – не Бакланов, это Федор Торнау, юный 18-летний немчик, прекрасный офицер и русский патриот, пока прапорщик, а в будущем генерал-лейтенант, получивший все чины «за отличие», а не за выслугу лет, и российский военный агент в Вене. Он почти ровесник Бакланова (всего год разницы) и в одних с ним чинах. И скакал он курьером не в 1828 году, а в 1829-м. Но вряд ли там за год что-то изменилось…

Торнау спешил в Крайову. Это за Прутом скакать верст триста. Путь Бакланова был гораздо короче. Сразу за Галацем переправился он через Серет и свернул к югу по-над Дунаем, низменность которого известна своим убийственным климатом.

Как и все казаки, примечал он по дороге каждую мелочь, и не из праздного любопытства. В тряске стремительной езды разглядел он в Галаце кривые немощеные улицы, низкие одноэтажные дома, лавки азиатского вида, плетни, сады, остроконечные крыши церквей и стены церковные, ярко расписанные. Разглядел даже картины Страшного суда чуть ли не на каждой церковной стене и понял, что народ здесь вороватый, сплошной греховодник, если уж батюшки его на каждой стене Страшным судом пугают.

Господские дома отличались массивностью, широкими террасами и неуклюжими навесами, которые подпирались колоннами неизвестного ордера. Оно и понятно – бояре местные вели свои роды от древних римлян, завоевавших некогда эту землю, именуемую в те времена Дакией. Бакланов ничего этого не знал, но разницу отметил.

Под Браилов он явился 23 мая. По прибытии сдал почту и 10 дней дожидался приказа возвращаться в полк.

Браилов уже более трех недель (с 30 апреля) был осажден русскими войсками 7-го корпуса. 10 тысяч гарнизона удерживали город, выставив на стены и бастионы 278 орудий. На Дунае стояла турецкая флотилия, прикрывая город с юга и востока.

Командовал осадой великий князь Михаил Павлович, фельдцехмейстер, прибывший к городу 5 мая. Осадными работами руководил известный военный инженер Геруа. 7-го числа вечером в блокадный лагерь прибыл сам Государь и остановился в загородном доме браиловского паши.

На другой день Государь с великим князем, фельдмаршалом Витгенштейном и начальником главного штаба графом Дибичем объехал передовые посты и наружные работы. Рекогносцировка показала, что удобен для атаки левый фланг городских укреплений – между 1-м и 3-м бастионами – из-за близости форштадта и садов. Там, прикрываясь зарослями садов и постройками форштадта, уже начал работы Геруа.

1-ю параллель заложили еще до приезда Государя по всем правилам, косо – один край в 150 и другой в 300 саженях от рва. В ночь на 2 мая начали строить осадную батарею. До 13 мая установили на ней 44 орудия. 13 мая артиллерия этой батареи в присутствии Государя разбила Пандурские ворота. Турки отвечали. Несколько 24-фунтовых ядер ударили из крепости в основание возвышения, на котором стоял император и с которого он не сошел до самого прекращения огня.

Неприятельская флотилия, опасаясь попасть под ядра русской артиллерии, отошла.

В ночь на 14 мая русские отрыли 2-ю параллель. А 16 мая били по Браилову столь сильно, что взорвали в крепости пороховой погреб и вызвали мощнейший пожар.

Государя меж тем отвлекли другие, не менее важные дела. Запорожская Сечь, с давних времен существовавшая на турецком берегу Дуная, опять запросилась в русское подданство. Тысяча запорожцев с кошевым атаманом Иосифом Гладким, всеми старшинами и есаулами перешли Дунай и поклялись верою и правдою служить России. Государь их услуги принял.

Меж тем под Браиловом 20 мая в 5 часов утра турецкий гарнизон пошел на вылазку на своем левом фланге, там, где в форштадте и в садах русские саперы рыли траншеи. Вылазку русские отбили и в ночь на 21 мая начали сапой копать подходы к крепости. В ночь на 23 мая заложили 3-ю параллель. Так что, когда юный Бакланов прибыл под Браилов, осадные работы были в самом разгаре.

По прибытии он сдал почту дежурному офицеру, услышал торопливое и рассеянное «Ждите…» и несколько дней дожидался приказа возвращаться в полк.

Жил он все это время при штабе, палатки которого стояли среди осадного лагеря на возвышенности, приглядывался к штабным. Штабные офицеры – цвет армии. Только здесь да в гвардии, да, пожалуй, кое-где в кавалерии, попадались люди образованные. По вечерам на отдыхе газеты читали. Приглядывался Бакланов издали к названиям – «Пчела», «Сын отечества»; тихие и благонамеренные читали «Московский телеграф», спорщики и непризнанные стратеги – «Инвалид».

Рядом, в лагере пехотного полка, стоявшего в прикрытии корпусной квартиры, образования и учености не наблюдалось. Офицеры там – фронтовые служаки и по большей части добрые ребята, храбрые, но ленивые. Если стрельбы и работ не было, весь день бездумно лежали на кровати или в палатке и в потолок смотрели.

Выходило из штабных палаток начальство, смотрело в зрительные трубы на крепость, на разрушенный форштадт, где среди почернелых садов под турецкими пулями и ядрами суетились саперы. Главные работы там шли по ночам.

Как раз по приезду Бакланова, в ночь на 24-е, русские повели подступы сапой к контрэскарпу рва, против прибрежного бастиона и против 2-го бастиона. 25 мая дошли до контрэскарпа и заложили плацдармы. В ночь на 26 мая стали готовить спуски – начали минную войну. Руководил ею инженер-генерал Ден 2-й. В ночь 26 и 27 мая турки два раза делали вылазки. Русские вылазки отбили и 27 мая начали строить еще батареи.

29 мая русская Дунайская флотилия, наполовину состоявшая из черноморских казаков, потомков запорожских морских разбойников, разбила стоявшую у Браилова турецкую флотилию и взяла 12 судов.

31 мая доложили по начальству, что новые батареи готовы, а 2 июня и минные работы были закончены. Под бастион № 1 заложили 300 пудов пороху, под бастион № 2 – 276. На 3 июня назначили штурм…

О Бакланове за повседневной беготней в штабе забыли. Он подходил, но робел спрашивать. У дежурных одной минуты свободной не находилось. Да и самому интересно было на штурм посмотреть.

Как-то вечером он услышал, что вызывают добровольцев (охотников) идти на штурм Браилова впереди атакующих колонн. Пришли офицеры в пехотный лагерь, подняли солдат, стали спрашивать. И Яков Бакланов подошел, стал позади толпы, глядел через головы.

Удивительно. На Дону бы и спрашивать не стали… А уговаривать и подавно. Подраться все готовы. Бывало, при Суворове или еще при ком-то, во времена матушки Екатерины, выедет какой-нибудь мамелюк в белом бурнусе, пандур в красном плаще или из джигитов кто из толпищ своих: давайте, мол, кто смелый… Все смелые. Но надо один на один, и чтоб из своих никто не обиделся. Втыкает тогда ближайший казак пику в землю, съезжаются ребята, человек пять-шесть, и от хозяйской руки начинают своими руками вверх по древку перехватывать. Чей верх, того и пика. Хватай и скачи, коли бусурмана.

Много позже, в последнюю войну великой империи, зафиксировали расплодившиеся газетчики такой случай. Преследовали русские войска бегущего противника, выбились из сил, остановились, выделили сводный отряд, но и в сводном отряде лошади стали падать. Но настаивало начальство: «Дальше, дальше…». На плечах, в чужую землю, прямо в пасть…

Построили начальники отряд: «Надо, ребята… Дело смертельное, но надо… Кто охотником пойдет?» И приданная отряду казачья сотня в следующий миг вся, до единого человека, бесшумно, без голоса и шепота, сделала два шага вперед и замерла по-уставному, не меняясь в лице.

Командир отряда вроде и не обрадовался, хотя и удивился, только и сказал вполголоса: «Оголтелый народ…»

И Бакланов сейчас дождался, когда глянули в его сторону, и из-за голов толпы свою фуражку приподнял и кивнул. Это же везение! Хотел поглядеть, а предложили даже поучаствовать…

– Пойдете, хорунжий?

– Да чего ж, пойду…

«Не рассуждая, какие могут быть последствия, – вспоминал он позже – заявил, что тоже пойдет».

В полночь стояли уже наготове две колонны войск по 2 полка, по роте саперов и 2 орудия. После взрыва предстояло им идти на штурм из 2-й параллели. Вышли на исходные позиции и ждали рассвета.

Вспоминал в старости Бакланов, что на рассвете бросились охотники к главной батарее и закричали «ура!». Подбежали ко рву, но их вдруг подняло на воздух, и он «несколько сажен летел как птица пернатая». На другой день очнулся в палатке раненых…

Биографы писали, что молодой Бакланов попал под взрыв мины, был отброшен и засыпан землей – что, возможно, спасло ему жизнь. Из остальных уцелевших после взрыва добровольцев спасся лишь один унтер-офицер, успевший спрыгнуть в Дунай, прочих всех перебили турки на вылазке. В общем, штурм сорвался, потери громадные…

По официальной версии, 3 июня русские взорвали заложенный под вражеские бастионы порох. После взрыва колонны пошли на штурм из 2-й параллели. Правая колонна из-за рыхлой почвы, образовавшейся на месте взрыва, не могла ворваться в образовавшийся пролом и отошла обратно в параллель. Левая колонна нарвалась на сильное сопротивление и тоже была отбита. Турки шесть раз кидались в контратаки на левый передний плацдарм…

На штурме русские потеряли 3 генералов, 92 офицера и 2655 нижних чинов…

Интересно получается. Расчищая дорогу штурмующим войскам, взорвали пятьсот с лишним пудов пороха. Долбануло и землю раскидало так, что штурмовая колонна на месте взрыва «из-за рыхлой почвы» не смогла продвинуться и отошла. Вот, наверное, фейерверк был!..

Но Бакланов ни о каком взрыве, расчищающем дорогу войскам, не упоминает, зато сам нарывается и говорит, что их вдруг «подняло на воздух» и летел он «как птица пернатая».

Что же получается? Русское командование (да, наверное, те же штабные немцы) рассчитало все до мелочей: взорвут пороховые заряды, и сразу же в проломы, пока турки не опомнились, войдут охотники, а за ними уже из 2-й параллели пойдут колонны. Иначе зачем охотников вызывали? То есть мощнейший взрыв и бросок охотников должны идти впритык, сразу же один за другим. Тут расчет на секунды.

Одного штабные не учли – длинных ног юного Бакланова. Опередил он этот расчет как раз на секунды, и когда прогремел мощнейший взрыв, оказался уже у крепостного рва…

Как он в палатке раненых оказался – тоже вопрос. Кто его туда вынес? Из добровольцев никто не спасся, лишь один в Дунай спрыгнул. Турки шесть раз в контратаки на русские осадные траншеи ходили…

А что ж пишут официальные источники? С утра 4 июня русские открыли огонь артиллерии, чтоб турки не заделали проломы. Турки в 10 вечера начали сильный ответный огонь. 5 июня утром объявили перемирие на 4 часа для уборки трупов. Из крепости, пользуясь перемирием, вышел парламентер с переговорами о сдаче. И 6 июня – договор о капитуляции Браилова.

Только 5-го могли Бакланова подобрать, через двое суток после взрыва. И очнулся он, выходит, 6-го, в день капитуляции.

Пять дней пробыл он в госпитале, капитуляции Браилова и иных торжеств русского оружия не видел и вообще об этом не вспоминает. Мы же удивляемся баклановскому везению и железному здоровью.

7-го стали из города выходить турки. Потери их тоже были велики – из десятитысячного гарнизона остались 8 тысяч при 273 орудиях. По договору о капитуляции, подписанному великим князем Михаилом Павловичем с трехбунчужным пашой Сулейманом, они под прикрытием русских войск уходили за Дунай, в крепость Силистрию.

Закрепившись на левом берегу Дуная, оставив здесь гарнизоны и небольшой отряд генерала Гейсмара (удерживать турок, если полезут со стороны Видина), русские войска устремились на правый берег, где их с нетерпением ждал сам Государь с 3-м корпусом. Осадный лагерь снимался. Волонтеров и задержавшихся курьеров, наделив соответствующими подорожными, рассылали по прежним местам службы.

И, отлежав пять дней в госпитале, Яков Бакланов поскакал обратно навстречу полку. Полк свой он нашел в местечке Рийны (Рении) при впадении Прута в Дунай, пока еще на русской территории. «…Я первым долгом счел рассказать мою отвагу отцу в чаянии получить похвалу; но, увы! вместо похвал отец отдубасил меня нагайкой, приговаривая: “не суйся в омут, когда отдален от своей части, а с ней иди в огонь и в воду”».


Глава 4. Турецкая кампания

Государь за Дунаем ждал подкреплений. С 3-м корпусом он еще 27 мая переправился через Дунай. У руля его лодки сидел сам запорожский полковник Гладкий, бывший двухбунчужный паша, а гребли запорожцы. В короткое время русские войска, как мы знаем, заняли всю Северную Добруджу, крепости Мачин, Гирсово. 12 июня генерал-лейтенант Редигер вступил в крепость Кюстенджи. «Около этого времени Некрасовцы, потомки Донских Казаков, удалившиеся в Турецкие пределы во время смуты, бывшей на Дону при Петре Великом, выслали к Государю депутатов с повинною и вступили в подданство России», – писал историк.

Этим стремительным наступлением русские захватили более 300 орудий и большое число военных запасов. 9 июня в лагере при Трояновом вале на реке Карасу Государь наградил главнокомандующего, фельдмаршала Витгенштейна, алмазными знаками ордена Андрея Первозванного.

Однако в наших войсках за Дунаем после выделения гарнизонов осталось 20 тысяч сабель и штыков. Впереди была сильная крепость Варна, а над правым флангом нависала Шумла, где турки собирали силы для контрнаступления. Государь ждал 7-й корпус, чтоб с его прибытием идти на Варну, а кроме того – 6-й корпус, который должен был в Силистрии осадить бывший браиловский гарнизон.

Южнее русские войска одновременно осадили Варну, Шумлу и Силистрию. Сил не хватало… Тиф и лихорадка терзали армию. Башибузуки терзали ее транспорты и тылы. От бескормицы падали лошади. Две трети кавалерии пришлось спешить. В августе подошла гвардия и вместе с ней 2-й корпус (две пехотные и две гусарские дивизии).

29 августа Варна наконец сдалась, и 2 октября Государь, наградив руководившего осадой графа Воронцова, отбыл морем в Россию. 3 октября Витгенштейн начал отводить войска от Шумлы. Турки преследовали конницей. Наша безлошадная кавалерия туркам противостоять не могла, и 3-й корпус при отступлении бросил все свои обозы.

23 октября ранняя метель замела русские позиции и солдатские землянки под Силистрией, по Дунаю пошли крыги льда. 27 октября пришлось снимать осаду и с Силистрии.

Похоже, что полк Бакланова во всех этих событиях не участвовал. Занимая чужую территорию, русские не снимали пограничных постов по старой границе, главной задачей которых оставалось «охранение от вторжения свирепствовавшей в Молдавских владениях чумной заразы». Да и чужую территорию по возможности расчленяли, перекрывая естественные рубежи – реки и речки – казачьими кордонами, закрывая всякому возможному разносчику эпидемии проход и проезд. Так удавалось на какое-то время уберечь войска от чумы или холеры. Так что для казаков и в тылу служба всегда находилась.

В послужном списке Бакланова-старшего сказано, что с сентября 1828 по май 1829 года полк содержал посты по Троянову валу к Черноводам (Карасу) до Дуная.

Сам Яков Петрович впоследствии вспоминал: «Полк перешел Дунай в Исакчах. 22 октября 1828 года прибыл к крепости Костенжи, занял от нее наблюдательную линию по Троянову валу к Черноводам выше Гирсова на Дунае. Здесь оставался в продолжение зимы…»

Здесь же Петр Дмитриевич Бакланов был произведен 13 апреля 1829 года в подполковники и утвержден в командовании полком.

Крепость Костенджи – это нынешняя Констанца. От нее к Дунаю и тянулся знаменитый Троянов вал, занимая который в многочисленных войнах с турками, русские обычно отрезали и брали под свой контроль все нижнее течение Дуная.

Мимо полка, занявшего линию по Троянову валу, русские войска, стоявшие ранее под Шумлой и Силистрией, возвращались на зиму в Молдавию и Валахию, оставив кое-где гарнизоны для наблюдения за противником.

Победы, описанные в официальных реляциях, впечатляли. За 1828 год русские заняли Молдавию, Валахию и часть Болгарии, пленили 9 пашей и 22 тысячи турецких солдат и офицеров, отбили 957 пушек, взяли 180 знамен, захватили или потопили 17 больших судов и 45 малых. Профессионалы же считали, что кампания проведена в высшей степени неудовлетворительно. Время потратили и силы разбросали, одновременно осаждали три крепости, взяли лишь одну, а от двух других отошли несолоно хлебавши. Понимали, что присутствие и распоряжения Государя сильно стесняли Витгенштейна, совершенно лишенного власти, но помалкивали.

Суровая зима, по воспоминаниям Я. П. Бакланова, прошла мирно. Жили казаки в бурдейках – крестьянских землянках. У этой бурдейки возвышалась над землей одна крыша, утоптанная глиной для стока воды, да плетневая труба в человеческий рост. Местные мужики деревянные дома строили лишь в предгорьях за Дунаем, подальше от турок – а так по большей части в таких вот норах сидели.

За казаками приходилось присматривать. Как писал прапорщик Торнау, среди добродушных и преданных начальству русских солдат «есть также пьяницы, воры и разбойники; война способствует развитию грабежа и бесчинства, образующих мародерство, от которого не избавлена никакая европейская и неевропейская армия. Особенно казаки, дисциплинированные менее линейного войска, любят, как у них говорится, пошарить, причем они не всегда отличают мирного жителя от вооруженного врага».

Биограф Бакланова, В. А. Потто, пишет, что юный Бакланов был переведен временно в артиллерию. «… Зиму он провел в батарее», но затем перешел, «по словам его», обратно в полк. Но перешел после особого случая, имевшего место под Шумлою.

2-я Донская конно-артиллерийская рота действительно принимала участие в этой русско-турецкой войне.

Мог юный Бакланов в ней оказаться? Конечно, мог. В начале ХХ века М. Жиров составил «Материалы для истории артиллерии Войска Донского» и там писал: «Само войсковое начальство, по-видимому, считало службу в артиллерии для казаков более тяжелою, чем в полках…» И в артиллерию на исправление отправляли казаков Атаманского полка, чтоб они могли «возчувствовать дурные поступки свои и исправить поведение». Сам отец мог заслать Якова Бакланова на время в артиллерию, чтоб он от скуки за зиму не натворил в полку чего-нибудь. И по внешним данным он подходил, ибо требовались в артиллерию люди здорового телосложения.

Сам Я. П. Бакланов в своих воспоминаниях о временной службе в артиллерии не пишет, а повествование о событиях 1829 года начинает фразой: «Полк наш присоединился к главным силам, шедшим к Шумле, и в продолжение всего года участвовал во многих сражениях».

Что же происходило на театре военных действий в 1829 году?

9 февраля Витгенштейн сдал командование армией. Всю кампанию он тяготился присутствием при армии самого царя, начальника главного штаба Дибича и великого князя Михаила Павловича, не чувствовал себя достаточно свободным, и начальника штаба армии Киселева навязали ему помимо его воли. И после падения Варны запросился Витгенштейн в отставку. Но царь тогда рескриптом от 11 ноября 1828 года просил его остаться, невзирая на постигшие полководца недуги. В начале года взяли еще две турецкие крепости – Кале и Турно – и в них 87 орудий, но больше сил у заболевшего фельдмаршала не осталось, и Государь 6 февраля его отпустил на временное отдохновение в надежде вновь увидеть полезным отечеству.

Командование принял барон Иван Иванович Дибич, великий трудяга и храбрый воин. Происходил он из силезских дворян. Отец его состоял в адъютантах при самом Фридрихе Великом, но при Павле I приглашен был в Россию и привез с собой сына, в то время портупей-прапорщика. Принятый в Семеновский полк, юный Дибич отличался от светских ветреников пристрастием к фронту и наукам и немало удивил всех тем, что за полгода выучился говорить и писать по-русски как природный россиянин. Да и что еще ему оставалось делать при скромных средствах и незавидной наружности? Не зря же Денис Давыдов, описывая невозможное («Багратиона нос вершком короче стал»), нафантазировал: «И Дибич красотой людей перепугал».

В Аустерлицком сражении юный Дибич, раненный в кисть правой руки, перевязал рану платком, взял шпагу в левую руку и остался с ротой до конца сражения (в романе Льва Толстого «Война и мир» нечто похожее случилось с Бергом, героем не особо симпатичным).

После первых войн с Наполеоном Дибич в 26 лет вышел в полковники, а в Отечественную войну, на 28-м году жизни, заслуженно получил чин генерал-майора. Император Александр I считал Дибича незаменимым человеком и назначил начальником своего главного штаба, а император Николай I произвел Дибича в генералы от инфантерии и возвел в графское достоинство.

Итак, в начале 1829 года сорокатрехлетний энергичный граф Дибич прибыл в войска с готовым планом будущей кампании. Предполагал он взять Силистрию и тем самым обеспечить себе тыл, а затем, опираясь на Варну и Черноморский флот, перейти Балканы и идти прямиком на Константинополь.

Сама природа, казалось, противилась столь дерзким замыслам. Из 95-тысячной армии, собранной для наступления, лишь четвертая часть стояла на правом берегу Дуная, остальные зимовали в Валахии. Необычайно суровая зима и плохое довольствие вызвали заболевания, а в Добрудже, на правом берегу, и вовсе вспыхнула чума, уносившая тысячи жизней.

Поздняя весна оттягивала начало кампании. Но Дибич время даром не терял. Довольствие армии, идущей в наступление, он решил поручить флоту. На болгарском берегу, верст сто южнее Варны, в Сизополе, городке, с трех сторон окруженном водой, русские высадили 3-тысячный десант, отбили все турецкие атаки и стали устраивать там, в турецком тылу, свою главную базу. Турки, потерявшие в Наваринской бухте свой флот, ничего не могли поделать. Таким образом, русская армия, которой предстояло идти в наступление, не удалялась от источников снабжения, а приближалась к ним.

Военные действия начали турки. Визирь с 25 тысячами регулярных войск двинулся от Шумлы к Варне. Занимавший Добруджу генерал Рот, имея за вычетом гарнизона 14 тысяч солдат, встретил турок у Эски-Арнаутлара и у Правод и отбил.

Чума меж тем, как живая враждебная сила, наползла с юга, перешла около Галаца Дунай и стала распространяться по Молдавии и Большой Валахии. Спасения от нее не стало нигде.

В конце апреля 1829 года главные русские войска опять двинулись за разлившийся, полноводный Дунай под Шумлу и Силистрию. Реку перешли с трудом сначала в Гирсове, потом в Калараше, сосредоточились в Черноводах и открыли кампанию, появившись 17 мая под Силистрией.

21 мая полк старшего Бакланова затребовали на соединение с войсками Дибича:

– Имеете выступить по Шумлинской дороге на соединение к главной армии…

Шумлинскую дорогу издали определяли по запаху. В прошлом году пало на ней сорок тысяч волов, по четыреста на каждую версту. Так что и костями она была устлана достаточно, сбиться невозможно.

Идти предстояло по холмистой местности, которая раньше была самого цветущего вида. Дорогой, богатой лесом, казаки большую половину пути ехали «по холодку», но смрад стоял страшный, и дышалось с трудом.

Показывались иногда конные турки на почтительном расстоянии и исчезали при виде казаков, не упускавших случая поскакать за ними в погоню. Кроме этих редких встреч, вся страна казалась безлюдною и представляла картину самого жалкого разорения: в брошенных полусгоревших селениях ни следа жизни, одни стаи голодных облезлых собак встречали казачий полк воем и злобным лаем.

Полк оттеснил турецкие партии у селения Каургу, разбил их 25 мая при Невчинской долине и присоединился к Дибичу.

Здесь Бакланов увидел самого главнокомандующего, человека с толстой низенькой фигурой и несоразмерно большой головой, покрытою лесом темных с проседью волос. По воспоминаниям очевидцев, Дибич имел быстрый взгляд, живые и угловатые движения, «разговор несвязный, отрывистый, затруднявший людей, редко с ним обращавшихся». Он не занимался своею одеждою; был неловок в обращении; с нравом пылким, скорым соединял добродушие, сострадательность, строгую справедливость; оставался незлопамятен, доступен, ласков с подчиненными; на верху почестей не знал гордости; помнил прежние связи, искренно любил родных. Золото, а не начальник.

И турок граф Дибич подловил и разнес классически.

Ложементы и редуты, окружавшие Силистрию, русские взяли. Турок загнали штыками во внутренние укрепления, положили у них человек 400, сами потеряли 190, из них 15 офицеров.

Но о Силистрию русские войска несколько раз в течение ряда войн зубы ломали. И сейчас стоявший в Шумле великий визирь Мегмет-Решид-паша понадеялся на крепкие силистрийские стены, а сам с 40-тысячным войском вышел из Шумлы и пошел осаждать занятые отрядом генерала Рота Праводы.

Дибичу только того и надо было. Он оставил у Силистрии генерала Красовского с половиной войска, а сам со второй половиной усиленным и скрытным переходом достиг 24 мая селения Мадры, отрезав визиря от легкомысленно оставленной им Шумлы. В Мадры, собственно, и прибыл к Дибичу полк Бакланова.

Впрочем. М. Жиров утверждает, что П. Д. Бакланов оставил часть полка в Каурге, а с остальными казаками отправился на связь к Роту.

Со своей стороны, генерал Рот не стал дожидаться, когда визирь запрет его в Праводах, оставил там генерала Куприянова с 4 полками пехоты, 2 полками кавалерии и соответствующей артиллерией, а сам, дав круг, разминулся с турками и вышел туда же, к Мадрам, на соединение к Дибичу.

Мегмет-Решид-паша узнал 29 мая о движении русских в своем тылу, подумал, что это генерал Рот дерзнул маневрировать на турецких коммуникациях, и поспешил наказать его за оную дерзость. Он снял осаду Правод и пошел назад. Генерал Рот до рассвета 30 мая присоединился к Дибичу и стал влево от селения Мадры напротив Кулевчинских теснин. Здесь, у Кулевчи, 30 мая и разыгралось сражение.

До 11 часов разглядывали друг друга, но турки, показавшиеся из Кулевчинской дефилеи (теснины), прятались по кустам и оврагам, и Дибич их силы толком не разглядел. Авангард наш получил приказ идти вперед. Турки подались и стали уходить за гору, но, как оказалось, заманивали. Одна их батарея очень нашим досаждала, и создавалось впечатление, что она отход главных турецких сил прикрывает. Наши два полка пошли на нее в штыки и уже приблизились, когда турки, прятавшиеся повсеместно, высыпали и в превышающем числе кинулись со всех сторон на наши батальоны. Авангард наш «увяз» и с ужасным кровопролитием стал отступать. Два русских генерала, Отрощенко и Глазенап, получили ранения.

Турки, преследуя, навалились на русский правый фланг, который прикрывал дорогу на Шумлу. И здесь началось жестокое сражение. Князь Любомирский с Невским и Софийским полками, построенными в каре, отбивался во все стороны. Резня здесь шла, пока барон Будберг с двумя гусарскими полками не прискакал на помощь.

Турки, измотанные боем, отошли опять на возвышенности перед Кулевчинской дефилеей и вроде бы притихли. Наши тоже стояли, дыхание переводили.

Но главнокомандующий русский не дремал, подвел резервы, подкрепил первую линию свежими войсками и в пять часов пополудни неожиданно для турок атаковал.

Начальник главного штаба армии барон Толь, кутузовский любимец, лично расставил батареи прямо перед турецкой линией. Молодцы-артиллеристы ударили прицельно, и у турок подряд несколько пороховых ящиков взлетели на воздух, оглушив и покрыв дымом всю позицию. Русская пехота, не медля, по всей линии пошла колоннами в штыки, а егеря цепями бегом бросились в лес справа и слева и открыли там пальбу, оттесняя турецких застрельщиков. Проделали все это стройно и быстро. Обучились этому приему досконально во время наполеоновских недавних войн.

Турки не выдержали и побежали. Полторы тысячи их сдались в плен. Взяли русские 43 орудия и 6 знамен. Турок гнали восемь верст и положили тысяч пять убитыми.

В сражении этом потеряли русские убитыми 32 офицера и 1239 солдат, ранеными – 2 генералов, 29 офицеров и 1009 солдат.

Участвуя в сражении и приглядываясь с любопытством ко всему, обнаружил юный Бакланов, что русские солдаты, стреляя, из-за сильной отдачи кремневых ружей не прикладывались, не целились, а палили «на кого бог пошлет».

Потом уже пригляделся внимательнее. Патрон в дуле болтается. Осечки частые – то кремень оббился, то боевая пружина слабая. А один солдат ему прямо сказал, что не следует в человека целить, чтоб самому не быть убиту. Пуля сама найдет виноватого по воле Божьей. Бакланову, умевшему сажать пулю в пулю, казалось это и глупым, и удивительным.

Впрочем, уверенность в непременной победе, свойственная русскому солдату того времени, компенсировала в какой-то мере неумение и нежелание метко стрелять.

За Кулевчинское сражение 30 мая 1829 года Яков Петрович Бакланов получил свою первую награду – «Анну» 4-й степени с надписью: «За храбрость», другими словами – наградную саблю со значком ордена Святой Анны на эфесе («…за отличие при разбитии армии верховного визиря при с. Кулевичи»). Отец же его, Петр Дмитриевич, за то же сражение заслужил орден Святого Владимира 4-й степени с бантом.

В своих воспоминаниях Я. П. Бакланов ни о Кулевчинском сражении, ни о первой награде ничего не пишет.

М. Жиров, собиравший материалы о Петре Дмитриевиче Бакланове, сетует: «К сожалению, не удалось отыскать, какое, собственно, отличие оказала в этом сражении часть полка Бакланова, состоявшая при корпусе Рота»[3].

Разгромив турок, Дибич двинулся к Шумле и сделал вид, что собирается ее штурмовать. Разбитые турки окольными путями стали пробираться к осажденному городу, и сам визирь туда же как-то пробрался. Встревоженный русскими приготовлениями, он стал спешно созывать к себе в Шумлу все войска из северной и восточной Болгарии. Вызвал и те, что прикрывали балканские проходы и перевалы, на что Дибич как раз и рассчитывал. А Дибич, поощряя турецкие хлопоты, демонстрировал под Шумлой и так и этак.

Здесь произошел эпизод, о котором Яков Петрович не написал, но который передает биограф с его слов. Под Шумлу юный Бакланов якобы прибыл все еще в составе батареи. Однажды он узнал, что полк отца стоит по соседству с его батареей, и поехал повидаться с отцом и однополчанами. На позиции сказали, что Петр Дмитриевич с дежурной сотней отбивает в поле турецкую вылазку. Яков поднялся на холм, к кучке казачьих офицеров. Все наблюдали за джигитовкой и перестрелкой, которая развернулась внизу. Как писал М. Ю. Лермонтов, в подобных сшибках «забавы много, толку мало», и он с офицерами, бывало, смотрел на них, «как на трагический балет». И вдруг юный Бакланов, смотревший на схватку во все глаза, услышал, что рядом офицеры говорят о нем. Это, де, пушкарь, сынок полкового командира, приехавший поглазеть на перестрелку и заработать таким манером чин или крест.

Далее биограф пишет: «Яков Петрович с минуту оставался неподвижным, не зная, на что решиться и чем отвечать на подобное, незаслуженное вовсе оскорбление. Вся кровь прилила ему в голову. Когда он повернулся в седле, и рука его невольно опустилась на саблю, офицеры, заметившие это, скрылись в толпе. Тогда, – как это часто случается с нервными натурами, – мысли его приняли вдруг иной оборот, и ему захотелось во что бы то ни стало сейчас же сделать какой-нибудь громкий или отчаянный подвиг… И вот, под впечатлением этой минуты, не отдавая себе отчета, что и как надо сделать, он машинально стиснул коленями своего жеребца, гикнул и, выпустив поводья, взмахнул тяжелою калмыцкою плетью».

Конь пронес Бакланова сквозь ряды казаков, сквозь цепь шарахнувшихся турок, обогнул турецкие резервы (дело, видно, разворачивалось нешуточное, если турки из крепости резервы вывели), повернул над каким-то обрывом и помчался назад. Опомнившиеся делибаши кинулись в погоню, их свежие кони стали доставать притомившегося баклановского. Двое с бамбуковыми пиками догоняли его с двух сторон, и острия их тонких пик уже тянулись к спине и бокам молодого хорунжего. И тут Яков «закричал о помощи…

– Что было дальше, – рассказывал Яков Петрович, – я ничего не помню… Как сквозь сон слышатся мне голос отца, выстрелы и яростные крики сражавшихся казаков и турок.

Я очнулся уже в палатке возле отца, который очень сердился…»

Помните, чем кончилось дело, когда наш молодой хорунжий поведал отцу о своих приключениях под Браиловом? Отец его «отдубасил нагайкой». Помня этот случай и зная заранее, что будет немного позже, можем предположить, что едва ли и в данном эпизоде обошлось без порки…

Еще один биограф Я. П. Бакланова, А. Струсевич, в сборнике «Герои Дона» (выпуск 1, Новочеркасск, 1895) об этом событии говорит глухо, более того – в сноске: «Еще раньше, в половине июня, Яков Петрович принимал участие в нападении на неприятельских фуражиров, высланных из Шумлы».

Что творилось в это время под Шумлой? Помните, описание поездки Я. П. Бакланова под Браилов мы начинали с цитирования прапорщика Торнау? И сейчас он оказался здесь же. «Трудно составить понятие о живом веселье, кипевшем в то время в войсках и главной квартире. Ни в одну кампанию после того я не встречал в солдатах и офицерах такой жажды ловить на лету каждую минуту удовольствия, как во время турецкой войны 1829 года. Турки, лихорадка, горячки и даже чума, расстилавшая свой широкий саван по всему краю, не были в силах умертвить русской беззаботной веселости. Славная Кулевчинская победа и потом ожидание атаки грозного ряда Шумлинских укреплений, лежавших в виду нашего лагеря, надежда, пожалуй, шагнуть еще за Балкан и завоевать самый Царьград, эта задушевная мысль русского народа, действовала обаятельно на солдата, заставляя его забывать труды и горе. За бесконечным рядом войсковых палаток в тылу главной квартиры вырос обширный полотняный город, испещренный бараками из живой зелени, в котором маркитанты и ремесленники всякого рода день и ночь хлопотали о заработке русских червонцев, наполнявших офицерские карманы. Лавки портных, сапожников, продавцов белья, колониальных товаров, галантерейные магазины из Букарешта и Ясс, рестораторы всех степеней, от француза, угощавшего котлетами “a la Subise” и шампанским, до харчевни и простого кабака, все было наполнено народом, рвавшимся пожить да повеселиться. В это время праздновались награды за Кулевчинское дело; не было счета бутылкам шампанского, отдававшим свою искристую влагу на вспрыскивание вновь пожалованных чинов и крестов».

Так что если юный Бакланов и отведал под Шумлой в очередной раз отцовской ногайки, то довольно быстро отвлекся и утешился. Тем более что сам в это время должен был первый орден «обмывать».

Шумлу русские штурмовать не стали. Более того, позволили туркам усилить шумлинский гарнизон 12 полками регулярной пехоты.

В июне сдалась перепуганная Кулевчинской победой Силистрия. 9300 пленных, 253 орудия, 3 бунчука и 100 знамен стали итогом победоносной осады.

Дибич немедленно затребовал из-под Силистрии 3-й русский корпус. Оставил его наблюдать за осажденными в Шумле турками, а сам быстро и скрытно отвел главные силы к Праводам. Отсюда он собирался ударить через Балканы прямо в сердце Оттоманской Порты.

Силы собрались немалые – 35 тысяч строевых при 96 орудиях. Дибич разделил их на две колонны – правую генерала Редигера (7-й корпус), левую генерала Рота (6-й корпус). Сам же с резервом графа Палена (2-й корпус) двинулся следом. Поход колонн начался 2 июля, Дибич с резервом от Шумлы скрытно отошел только 5-го.

Турки с шумлинских высот разглядели, что русский лагерь вроде бы уменьшился. Визирь выслал конницу для рекогносцировки, но князь Мадатов дальше Янибазара эту конницу не пустил, а генерал Красовский с частью 3-го корпуса (18 тысяч) занял за этим городом крепкую позицию, отсекая шумлинских турок от главных русских сил, которые устремились на юг.

С неимоверными трудностями по дорогам, размытым южными ливнями, корпуса Редигера и Рота достигли реки Камчик.

Переправа через реку Камчик – единственное сражение 1829 года, описанное самим Яковом Баклановым. Описал он его коротко, в одном абзаце. Но дело там разгорелось нешуточное.

Генерал Редигер вышел к Камчику 5 июля, около 6 часов пополудни, у деревни Чалымалы, а генерал Рот – 6-го числа утром против селения Дервиш-Джавана. Турки здесь русских не ожидали, думали, что они увязли под Шумлой, но все же решились обороняться.

Генерал Редигер под прикрытием орудийного огня навел мост, и русские атаковали турецкие ложементы и редуты на другой стороне реки холодным оружием. Турки, потеряв 4 пушки и знамя, бежали на Кюприкиой.

Редигер не стал их преследовать. Ниже по течению он расслышал выстрелы. Это вел бой за переправу генерал Рот. Редигер выставил на переправе сильное прикрытие и поспешил на подмогу Роту.

Генерал Рот у переправы при Дервиш-Джавана встретил сильное укрепление с 18 орудиями и многочисленные толпы пехоты и конницы. Не желая понапрасну терять людей, Рот выставил против переправы егерскую бригаду с 16 орудиями (здесь же находился казачий полк Бакланова, в котором насчитывалось всего 134 казака) и приказал начать перестрелку, в то же время генерал Вельяминов получил приказ с 16-й дивизией и частью 7-й скрытно выдвинуться правее, выше по течению к деревне Дюльгарду.

По непроходимой дороге с величайшим трудом доставили туда понтоны и начали наводить переправу. Но и турки не дремали. Напротив оказался турецкий ретраншемент, и русским пришлось всю ночь наводить переправу под турецким огнем.

7 июля, с рассветом, наши войска под прикрытием огня 12 орудий двинулись на переправу (за ночь навели 4 моста). Сам генерал Вельяминов повел Муромский полк. Следом наступали Якутский и 32-й егерский. Перейдя мост, русские ударили в штыки и захватили турецкий лагерь. Турки, побросав оружие, рассеялись в лесах и устремились по дороге к Буюк-Чифлику.

Рот, перейдя Камчик, повернул на главные турецкие силы к деревне Дервиш-Джавана. Идти пришлось через густой болотистый лес, перебредая ручьи.

Турки у Дервиш-Джавана, узнав о приближении русских через лес, стали разворачивать свои силы, оставили укрепления и вывели пехоту и конницу в поле, чтобы встретить полки генерала Рота.

И тут авангард корпуса Рота, остававшийся все это время на левом берегу и перестреливавшийся с турками, вступил в дело. Командующий авангардом генерал Фролов приказал казакам и егерям перейти Камчик вброд и атаковать турок.

Бакланов вспоминал, что вместе с охотниками он бросился в реку, которая в этом месте не превышала шириной 10 сажен, и под картечным огнем 12 турецких орудий стал переходить на правую сторону реки. Многие погибли и утонули, но уцелевшие четыре пятых отряда, примерно 2000 казаков и егерей, достигли берега и бросились на турок. Неприятеля опрокинули до деревни Дервиш-Джавана, причем юный хорунжий Бакланов со своими казаками захватил 1 орудие.

Всего русские взяли 6 пушек, 6 знамен и 300 пленных, да убитыми положили «втрое». Своих потеряли 300 человек.

На другой день сам командир корпуса благодарил Якова Бакланова за подвиг, и имя хорунжего с тех пор стало известно в армии.

И отец родной подвиг сына оценил. «За такую отвагу я от отца получил поощрительную награду: несколько нагаек в спину, будто бы за то, что я позволил себе пуститься на вороной лошади, а не на белой, эта де была сильней и надежней, а с вороною мог де я утонуть; на деле же выходило вот что: отцу не хотелось, чтоб я очертя голову бросался во все нелегкие. Понявши, наконец, его и дорожа моею спиною, более не позволял себе ни на какие отваги», – вспоминал Я. П. Бакланов.

Конечно же, причину старый Бакланов надумал. Мы и то знаем, что вороные лошади более выносливые, чем белые. И юный хорунжий все правильно понял.

Вообще-то взаимоотношения отца и сына Баклановых весьма интересны. Взяв юного Бакланова на службу, любой командир, в зависимости от обстоятельств, мог сделать крупное приобретение или приобрести вечную головную боль. Все зависело от того, как он собирался использовать это взрывоопасное, неуправляемое создание. Назначьте его командиром разведчиков, давайте самые опасные поручения и не ограничивайте в средствах, и вы получите прекрасного подчиненного и прекрасные результаты его деятельности. А в строю, в одном ряду со всеми, при жестком распорядке ему будет просто скучно, и он начнет «дурить». Но часто ли мы встретим примеры, когда родной отец посылает сына на рискованнейшие предприятия? Ситуация была заведомо тупиковой.

Когда родители бьют своих детей? Бывает, конечно, что бьют методично, сделав порку непременным атрибутом воспитания. Но перед нами офицер-отец дважды бьет нагайкой офицера-сына, бьет после смертельной опасности и по надуманному поводу. Причем в детстве он его вряд ли методично порол – времени из-за службы не было, а бабке и матери этот мальчишка не дался бы. И мы видим, отец бьет сына от чувства бессилия и страха. Не знает, чего ожидать от неуправляемого юнца, и боится, что тот по глупости, по неразумению погибнет. Сын-то единственный… И когда под Шумлой юный Бакланов прорвался сквозь турецкую цепь и поскакал вокруг турецких резервов, а затем (сквозь боевые порядки противника) стал возвращаться к своим, старый Бакланов наверняка увидел дурость, наглость и вызов, а не то, что лошадь понесла… И после, как ни поощрялась властями совместная служба родственников, старый Бакланов больше на службу в один полк с великовозрастным сыном не пойдет. Поймет, что наблюдать за сынком во время военных действий – ни нервы, ни сердце не выдержат.

И юный Бакланов перестал «чудесить» не потому, что пожалел свою спину или престарелого родителя или же оного родителя убоялся, а потому что корпусной командир, генерал Рот, лично благодарил его за подвиг, и ему, юному Бакланову, не надо было теперь ни себе, ни другим ничего доказывать. Он самоутвердился.

От Камчика русские войска двинулись за Балканы, перешли главный Балканский хребет и 10 июля стали спускаться в долину, перенося военные действия в самое сердце турецких владений.

Начальник штаба армии граф Толь писал на Дон атаману Кутейникову, что донские казаки дерутся прекрасно, особенно хвалил полки Бакланова, Ежова, Борисова, Ильина и Чернушкина.

На пути нашего авангарда по правую сторону речки Инжакиой стояли 7 тысяч сераскера Абдурахмана-паши. Но авангард это не смутило. 4-я уланская дивизия и два донских полка, Ежова и Бакланова, атаковали. Турки побежали. Уланы свернули к показавшемуся морскому берегу (лошади мореные, и надо было русский флот разглядеть), а казаки гнали бегущих 10 верст, захватили 7 знамен и 400 пленных. 11 июля с боем прошли Мисемврию и Ахиоль. 12 июля полк Бакланова выступил на рекогносцировку к Бургасу. В городе, знали казаки, большие запасы, сам город большой.

Навстречу казакам вышли из Бургаса 700 турецких кавалеристов. Старый Бакланов, Петр Дмитриевич, не сомневаясь, бросил своих казаков в бой. Опрокинули турок, ворвались на плечах бегущих в город, взяли, захватили орудия. Под юным Баклановым в этом бою убили лошадь, и он последним вошел в сдавшуюся крепость. Вскоре подошли гусары. Спор вспыхнул, кто взял город. Отец, не уступая, направил рапорт по команде и своего добился. Наградил его Государь за лихое взятие Бургаса орденом Святого Георгия 4-й степени.

Гусары, участвовавшие в той кампании, кстати сказать, не понравились и прапорщику Торнау, которого мы здесь часто упоминаем. Они показались юному немчику «отуманенными чадом разгульной жизни». Бросились в глаза их «необузданное нахальство, готовность заводить ссоры, стреляться за ничто и безумная трата денег, чтобы показать преимущество над пехотными».

Бегущие турки оставили генералу Роту 10 орудий (кроме найденных в крепостях), 11 знамен и до 3000 пленных, убитыми же потеряли 1500.

Но и сами победители из-за палящего зноя, плохой воды и пристрастия к неспелым фруктам теряли сотни и тысячи заболевшими. Особенно много гибло молодых рекрутов, прибывших с дальнего севера в совершенно непривычный для них южный климат. К августу в строю оставалось тысяч 25, не более.

Торнау вспоминал, что чума, от которой до того времени успели уберечь главные силы армии, охватила Болгарию, Молдавию, Большую Валахию. Курьеров, проскакавших через эти земли, и их бумаги окуривали хлором. Почтовые станции опустели, ямщики, пережившие заразу, прятались в лесах, их лошади паслись без надзора около воды. Встречались маркитантские телеги, переполненные товаром, вином и съестными припасами. Около них лежали мертвые лошади и тела хозяев, умерших от чумы. Никому и в голову не приходило присвоить осиротевшее добро. Проходящим войскам было приказано сжигать все, что будет найдено на дороге: повозки, платье, товар.

Города замолкли и опустели, две трети лавок были наглухо затворены, дома оцеплены чумными караулами, повсюду дымились навозные кучи, встречные далеко обходили друг друга. Одни русские офицеры и солдаты беззаботно прохаживались по безлюдным улицам, где можно было, и заходили в лавки и трактиры, будто были застрахованы от смерти.

За Балканами, если судить по воспоминаниям Бакланова, полк в серьезных сражениях больше не участвовал. Казаки стояли на морском берегу, разглядывали паруса русских кораблей, которые белели и при лунном свете. Восточнее генерал Редигер с боем брал Айдос, а генерал Шереметьев бил турок у Ямболя. Затем сражались у Сливно и наконец пошли на Адрианополь.

6 августа казаки Бакланова в составе отряда Жирова вошли в Ханли-Энеджи.

Казаки генерал-майора Жирова заняли посты свои по высотам, окружающим город, а ребята из полка Ильина доходили и до Царьградской дороги.

8 августа армия без боя вошла в Адрианополь.

Войсковой старшина Константин Ханжонков, служивший в полку Бакланова с 9 июля 1829 года, в своем послужном списке упоминает 6 августа сражение с турецким отрядом Ибрагим-паши близ реки Провидие, а уже затем «занятие 2-й столицы Турецкой империи Адрианополя». Так что в Адрианополе полк Бакланова побывал.

«Веселое, беззаботное время проживали мы тогда посреди трудов, лишений и вседневных болезней, имея перед собой неприятеля, а за собой чуму», – вспоминал Торнау.

Разбитые, павшие духом турки просили мира. У них отобрали кавказское побережье с Анапой и Поти и Ахалцихский вилайет. Все завоевания на Балканах и за Балканами так и не удержали. Турция лишь признала независимость Греции и даровала автономию Сербии, Молдавии и Валахии. На сетования недовольных сведущие люди объясняли – у нас в Адрианополе, когда мир подписывали, в строю оставалось 7000…

Молодежь миру не обрадовалась. Что ждало войска в России? Скучные стоянки по деревням, кордоны по берегам пограничных рек. Многие еще не навоевались, война им не надоела, и, незнакомые с политическими комбинациями, мечтали юные офицеры о взятии Царьграда, в виду которого остановилась русская армия.

Обошлась война России в 80 000 жизней. Из войск, перешедших Прут в апреле 1828 года, домой вернулось меньше четвертой части.

В этой войне, как мы знаем, Яков Бакланов открыл счет своим наградам. 30 мая 1829 года – орден св. Анны 4-й ст. с надписью «За храбрость» («…за отличие при разбитии армии верховного визиря при с. Кулевичи»). 11 июля 1829 года – орден св. Анны 3-й ст. с бантом («…за отличие в делах при покорении турецких городов Месемврии и Ахиолло»).

Постепенно командование стало отводить войска с занятых турецких территорий. 8 ноября 1829 года полк выступил на зимние квартиры в Румилию и, судя по послужному списку того же Ханжонкова, 16 ноября остановился зимовать в селении Керменьли.

В конце 1829 года всем донским полкам присвоили номера. Полк Бакланова получил № 14.

21 апреля казаки двинулись походом через Балканы и Дунай в Бессарабию и стали по Пруту, где и несли пограничную стражу с 29 июня 1830 года по 14 августа 1831-го.

За участие в прошедшей кампании полку пожаловали знамя «За отличие в турецкую 1828—29 войну». Знамя было синего цвета с изображением государственного герба в центре полотнища и с вензелями Николая I по углам. Все это, конечно, в полку отметили. Но в целом служба тянулась скучная. Севернее, в Царстве Польском, шла война, сыпались на тщеславных юношей чины и награды. И славный главнокомандующий Дибич-Забалканский там же был. Но закончили усмирение Польши без полка Бакланова № 14. Да и Дибич от холеры помер. Накануне своей неожиданной кончины промочил он ноги, прогуливаясь по лагерю, за ужином неосторожно поел спаржи, вследствие чего ночью обнаружились у него признаки холеры, и к утру (29 мая 1831 г.) его не стало.

14 августа 1831 года, после 6 лет службы, полк отправился на Дон. Хорунжий Яков Бакланов, как и все прочие чины, числился в полку по 19 октября 1831 года.

Как он вернулся домой и что там с его возвращением творилось, мы точно не знаем, а выдумывать не хотим…

Сын Николай Яковлевич родился 6 декабря 1831 года.

Вернулся Яков Бакланов сложившимся мужчиной 22 лет, огромного роста (2 аршина, 13 1/2 вершка – 2 метра, 02 сантиметра) и на вид «страхолюдным». Очевидцы позже с живейшим удовольствием описывали его внешний вид: «Рожа – не приведи Бог, с длиннейшими усами и бородой, вся рябая, темно-фиолетового колера». Чувствуется, что краски сгущали. Для большего контраста. Ибо тут же добавляли, что в душе Бакланов добрый, радушный. Опять же – любил казаков.

С другой стороны, очевидно, что вернулся он с войны другим человеком. Как записал в дневнике поручик Симановский, современник и чуть ли не ровесник Бакланова, «человек в военное время теряет все почти нежные чувства, делается равнодушным ко всему и, видевши на каждом шагу смерть перед глазами, делается равнодушным и к смерти: он спокойно смотрит на убитых, иногда лишь только тяжелораненые возбуждают в нем минутную жалость».

1831–1834 годы Яков Петрович провел дома.

Отец, Петр Дмитриевич, 28 мая 1832 года получил новый полк, Донской № 16, и повел его в Польшу, но вскоре передал полковнику Власову и вернулся. В 1835 году Петр Дмитриевич вышел в отставку полковником…

Дочь Анна Яковлевна родилась 6 сентября 1833 года (по послужному списку, составленному самим Яковом Петровичем Баклановым, 3 февраля 1833 г.).

В сентябре 1833-й года, будучи на льготе, Я. П. Бакланов получил чин сотника. На Дону в это время невесело было. Два года, 1833-й и 1834-й, на всем Юге неурожай и голод, и на войсковых землях то же.

Наконец, после нескольких лет, проведенных «на льготе», дома, Я. П. Бакланов 10 июля 1834 года получил назначение в Донской казачий Жирова № 8 полк, на Кубань.

Уже после его отбытия в полк, 27 января 1835 года (согласно послужному списку – еще 3 февраля 1834 г.) родился сын Семен Яковлевич.


Глава 5. Кубань

Кубань… Благословенное место… Нет красивее земли и нет богаче земли, нет темнее ночей и нет слаще ночного густого воздуха.

Сорок лет, как обживают черноморские казаки эту землю. Редкие деды помнят, как пришли сюда. Остальные родились здесь и искренне считают эту землю своей.

Опасность привычна, она повсеместна, и пьется вместе с густым кубанским воздухом как неотъемлемая терпкая приправа.

За Кубанью – черкесы. Пограничные мирные аулы простым глазом видно. А дальше – свой мир, укрытый густыми лесами, плавнями от чужих глаз. Еще дальше – горы…

Рассказывают местные, и не верится, что давным-давно было здесь мирное время. Жители Кавказа не трогали ни диких, ни домашних животных, даже трава весь год была зеленой и свежей, не было ни болезней, ни досаждающих человеку слепней. Нигде не встречались голодные или бедные люди, младшие слушались старших, а старшие принимали решения сообща. Люди были красивые, смелые, добрые, трудолюбивые, не зарились на чужое, охраняли свой скот, свою землю, свои семьи. Давно это было…

Слушал юный Бакланов и не верил. Дальше на восток, на левом фланге, давно уже идет война. Сколько помнят русские, столько она и идет. Непонятно, когда началась, неизвестно, чем закончится. А здесь, на правом фланге, поспокойнее. Вроде как договоренность. Набеги, набеги… На татарском языке, языке межнационального общения, называлось это «кёнчекликге барыу» (езда за сукном для штанов).

Чтобы жить набегами, надо неподалеку иметь что грабить и кого грабить. Раньше местные ребята в степь в набеги ходили на калмыков или ногайцев или через степь на русские и украинские земли… Давно это было. Последний раз вместе с некрасовцами в 1737 году, примерно сто лет назад, поднялись черкесы на 194 версты вверх по Дону и Кумшацкий городок разорили и сожгли.

Потом спустились русские по Волге, по Дону, поднялись по Тереку и перекрыли степь линией укреплений. Трудно стало прорываться. А если прорвешься, уйти с добычей еще труднее.

Набегов вроде меньше стало. Но поняли русские, что территорию, богатейшую, черноземную, одними крепостями и солдатами за собой не закрепишь. Ее заселить надо. Стали заселять казаками. Станиц настроили, баб, детей навезли, скотины нагнали. Тут бы лихим наездникам и развернуться – добыча сама к кубанским берегам из степи подошла. Тысяч сто душ обоего пола Черноморского казачьего войска со всем скарбом осели на правом берегу Кубани. И с начала нового XIX века ударились беспокойные черкесы в набеги…

Впрочем, ходили они в те набеги больше для лихости, для славы. Переселившиеся черноморские казаки оказались недостаточно богаты и недостаточно многочисленны, чтоб за их счет пожить. Они все время перед начальством о своей скудости плакали, а означенную скудость зачастую пытались побороть за счет грабежа соседей – то бишь черкесов. А регулярные русские войска и пришедшие с Дона казачьи полки интереса у черкесов и вовсе не вызывали – взять с них нечего, разве что лошадей отогнать. Так что налетали отважные юноши на казачьи станицы больше для славы, ибо опасность предприятий всегда превышала возможную добычу.

Вместе с тем и торговать приезжали. Не было войны. Так – набеги…

Раньше Кубань считалась пограничной рекой и жилось полегче. Отгонят черкесы у казаков скот за Кубань, едут русские чиновники к паше в Анапу, жалуются, а паша руками разводит. Иногда, правда, достанут беспокойные юноши русских, перейдут те Кубань, презрев международное право, дадут один раз, всё пожгут, пограбят, покарают правых и виноватых, и все на какое-то время притихнут… Потом опять начинают черкесские юнцы хороводиться, как в улье…

Теперь Турция по мирному договору отдала России кавказское побережье. Перестал султан считать черкесов своими подданными (хотя им от этого ни холодно ни жарко). И Кубань отныне не граница, а просто водная преграда. Как писал Торнау, «кавказские племена, которые султан считал своими подданными, никогда ему не повиновались. Они признавали его, как наследника Магомета и падишаха всех мусульман, своим духовным главой, но не платили податей и не ставили солдат. Турок, занимавших несколько крепостей на морском берегу, горцы терпели у себя по праву единоверия, но не допускали их вмешательства в свои внутренние дела и дрались с ними или, лучше сказать, били их без пощады при всяком подобном вмешательстве. Уступка, сделанная султаном, горцам казалась совершенно непонятною».

Съехались как-то казаки с черкесами, казаки и говорят с усмешкой:

– Вас турецкий султан нашему царю подарил. Прямо как табун лошадей.

Переглянулись черкесы: «Подарил?» Один отвечает:

– Я тебе вон ту птичку дарю. Возьми ее…

Но шутки шутками, а поведение русских изменилось. Русский царь стал считать землю черкесов своей. И пошли русские войска за Кубань, когда захотят. Одно спасение, что войск этих пока мало было.

Русские, настроив крепостей по-над Кубанью, стали вклиниваться меж племенами. Полезли вверх по речкам, сбегающим с кавказских гор, стали и здесь крепости возводить, отсекая бесленеевцев от кабардинцев.

Донских полков в 30-е годы на Северном Кавказе почти не встречалось. С 1790 по 1833 год кордоны по Кубани держали два донских полка, которые в срок менялись, а местные казаки обустраивали станицы, держали вторую линию постов и служили подвижным резервом. После 1833 года ситуация изменилась. Тут уже свое казачество усилилось – линейное и черноморское. Донцов слали за Кавказ. Так, в 1837 году к северу от хребта стояли 4 донских полка, а за Кавказом, в Грузии – 9.

Полк Жирова, однако, был оставлен на Кубани и зачислен в Прочноокопский отряд. Отряд этот состоял из станиц Кубанского, Кавказского и Хоперского линейных полков и из двух пехотных батальонов (Тенгинского полка и Навагинского). Прикрывал он границу от Николаевской станицы до земли Черноморского войска, то есть до места впадения реки Лабы в Кубань.

Прочный Окоп стоял на Кубани, на высоте, напротив устья Урупа, видно с него далеко за реку, и он сам всем виден. Рядом станица Прочноокоаская, главная станица Кубанского линейного полка.

Донским полком № 8 командовал подполковник Семен Иванович Жиров, сын генерал-майора из соседней с Гугнинской Терновской станицы. Сам из хорошего рода и в свойстве с сильными мира сего. Жена – Меланья Степановна, в девичестве Грекова.

Семен Жиров родился около 1796 года, а на службу и сразу же на войну отец взял его в 1811 году. Участвовал он в войне с турками, потом с французами, прошел все кампании, начиная с 1812 года, побывал за границей, отвоевал еще раз с турками в 1828–1829 годах, отслужил ротмистром в лейб-гвардии казачьем полку и был произведен в подполковники 25 апреля 1832 года.

С присвоением этого звания С. И. Жиров впервые получил в командование полк, как тогда писали и говорили, – «своего имени». Сам его собрал и получил суммы на его содержание. В послужном списке С. И. Жирова служба в полку «своего имени» № 8 значится с 10 ноября 1833 года. И бои на Кавказской линии тоже прописаны с 1833 года.

Выходит, что Я. П. Бакланов, зачисленный на новую службу 10 июля 1834 года, прибыл в полк Жирова на пополнение.

О составе полка Жирова № 8 сведения отрывочные. По послужным спискам некоторых офицеров видно, что полк формировался во 2-м военном округе, на Среднем Дону. Служил в нем, например, Варфоломей Григорьевич Ветошкин, Пятиизбянской станицы. Позже, в 1838 году, оный Ветошкин вышел в офицеры, но в полку № 8 обретался он в качестве простого казака. А Пятиизбянская станица относилась ко 2-му военному округу. Так же и Иван Лукьянович Кубеков, Нижне-Курмоярской станицы того же округа. Офицером он стал уже в полку, в 1835 году, а начинал казаком. Впрочем, во 2-м военном округе в полк казаков набирали, а офицеры могли быть и из других округов. Известно, что 1 год, 9 месяцев и 23 дня отслужил в этом полку переведенный из полка Грекова № 49 Семен Иванович Тапилин, Михайловской станицы (этот вообще с верховий Хопра… По нашим расчетам, в полк Жирова он прибыл в середине сентября 1835 года. Состоял он тогда в чине хорунжего, который получил в 1833 году, а выслуживал он этот чин целых 16 лет. В полку Грекова на Кавказской линии он отслужил четыре с половиной года, здесь, собственно, и заработал свое офицерство. Перед нами надежный ветеран, выбившийся из рядовых казаков. Таких шлют для укрепления воинской части.

Таким же был Иван Семенович Сысоев, Махинской станицы. Этот службу начал в 1805 году, чин хорунжего заработал в 1828-м, через 23 года, а есаулом стал в один день с Баклановым. Значится против его фамилии в именном списке: «На Кавказской линии и в сражениях с горцами в полку Янова бывшего после Жирова – 6 лет, 4 месяца, 28 дней». Так же начинали в полку Янова и закончили очередную службу в полку Жирова Степан Николаевич Гурбанов, Усть-Быстрянской станицы, Иван Филиппович Чекунов из Раздорской, Александр Иванович Костин из Гундоровской. Причем два первых офицерские чины получили уже в полку № 8. Чекунов его выслуживал 9 лет, а Гурбанов – 17. Такая же ситуация с Северьяном Дмитриевичем Грошевым из Распопинской станицы. Служил с 1822 года, офицером стал в 1833-м. Начинал в Бессарабии, потом служил в полиции Новочеркасска и, наконец, попал на Линию с 3 июня 1830 года в полку Янова, затем Жирова № 8.

Дело проясняется именным списком офицеров 3-го военного округа. Войсковой старшина Платон Федорович Астахов, Еланской станицы, отслуживший на постах в Имеретии, побывавший в Атаманском полку, отвоевавший с турками в полку Секретева, значился «830 с июля 3-го по 837 июля по 7 на Кавказской линии у содержания кордонной стражи и в действительных боях с горцами в полку Янова 2-го переименованного в Жирова № 8»[4].

Полк Петра Петровича Янова выступил на Кавказскую линию 3 июля 1830 года. Но сам Янов откомандовал полком два года и отбыл в 1-е Донское начальство дворянским депутатом. Полк его передали Жирову.

Аркадий Иванович Пономарев, Аксайской станицы… Службу начал в 1821 году, хорунжим стал в апреле 1831-го, через 10 лет, в есаулы вышел еще позже Бакланова, в 1841-м. Этот всю службу провел в Грузии (5 лет, 5 месяцев, 16 дней) и на Кавказе. «На Кавказской линии в полках Ежова и Жирова № 8–8 лет, 11 месяцев, 8 дней».

…Вот такие хорунжие, прослужившие по 10–20 лет простыми казаками, и составляли, видимо, костяк, основу полка. А что касается Бакланова, то он снова попал к своим, в полк из своего родного округа. Видимо, и отец родной постарался. Жировы – один из сильнейших родов во 2-м военном округе. Сам старый Бакланов служил в турецкую кампанию в отряде старшего Жирова, генерал-майора, а теперь своего «непутевого» сынка отправил в полк Жирова-младшего. Но у младшего Бакланова с младшим Жировым как-то не сложилось, о чем ниже…

Полк до половины 1836 года, судя по ряду источников, нес кордонную службу. Стоял в пяти верстах от Прохладной, посты имел от Усть-Джагуты до Каменного моста на реке Малке.

Как и всякий пограничник, несущий кордонную службу, вслушивался и всматривался Бакланов в ту сторону. Там у них, черкесов, своя жизнь. Со стороны – все на одно лицо. Но местные линейцы кропотливо выведывают – кто с кем в родстве, между кем кровь. Сохраняют в памяти причудливую мозаику отношений. Такие знания иногда жизни стоят.

Сегодня он тебе белозубо улыбается. Искренне. А завтра ночью волком из-за Кубани приплывет.

И линейцы посмеиваются, с черкесами по-ихнему говорят (те аж прихорашиваются, уважение в этом видят), а как до дела – не помилуют. Да и сами на ту сторону ходят. Табуны, скот угоняют. Есть – дружат с махошевцами и воруют у абадзехов. Есть – куначатся с абадзехами и темиргоевцев обирают… И не поймешь, когда линеец на службе, а когда – на льготе.

На Дону, наверное, скоро сто лет исполнится, как такого и в помине нет. Осмелели казаки, и станицы стоят разгороженные. Командиры казачьи, кто побоевитее, в беспокойстве – навыки теряются, и нет в донцах прежней лихости.

Расспрашивал Бакланов о черкесах офицеров, прибывших сюда с самим полком. Те уже обжились, кое-что разузнали.

– Посчитали их там недавно. Генерального штаба поручик Новицкий посчитал – миллион восемьдесят две тысячи двести душ, – объяснял опытнейший Сысоев.

– Как же он их всех посчитал? – недоверчиво вопрошал Бакланов.

– Так и посчитал. Обрил себе голову, отрастил бороду, в рубище оделся. Два шапсуга его за деньги провели от Прочного окопа до самой Анапы, как своего глухонемого нукера. Рисковый поручик… Так что их там точно – больше миллиона. Если полезет вся эта махина через Кубань, никакое Черноморское войско не устоит. Да и Линейное… Их в десять раз больше. Одно спасение – разобщены, а из-за Кубани кое-какие уздени набегают, по-ихнему уэрки, да молодежь балует.

– Где ж они там умещаются? – с сомнением спрашивал Бакланов, вглядываясь в закубанскую равнину.

– А там, за Белой, за Черными горами, говорили, один сплошной аул. Земля вся возделанная, каждый клочок. Сады, пчельники… Прямо рай на земле… Два главнейших народа у них там – шапсуги и абадзехи, а в ту сторону – натхокайцы.

– Что ж за люди? Откуда пришли?

В степи население зыбкое. Все откуда-то пришли, куда-то уйдут.

– Да откуда ж им приходить? Спокон веков тут жили. От Степи Кубанью загораживались. Князья их, действительно, из Египта пришли.

– Мамелюки, что ли?

– Может, и мамелюки. Мне один рассказывал, что главный их князь выбил кому-то там глаз в Египте. И ему должны были – то же самое – глаз выбить. Но он со всей родней бежал к греческому императору…

– А у греков император есть?

– Тогда, говорят, был… Ну, вот. А оттуда, от императора, прибежал сюда, на Кавказ.

– Когда ж это было?

– Давно… У них письменности нет. От какого-то Инала по именам, по поколениям считают. А так – плохо помнят. Без грамоты – никуда.

– Да уж… – вздыхал Бакланов, вспоминая свои мучения с рапортичками.

– У нас не в пример лучше. На каждого чиновника по каждому поводу – послужной список. И все – как на ладони. А так разве упомнишь? – рассуждал Сысоев.

– Ха, список… – фыркал грамотнейший Астахов. – Бывает, такого напишут… Учили мы из гиштории, что князь Мстислав Тьмутараканский воевал с ясами и косогами и зарезал их князя Редедю перед полками косожскими. А косоги – это, стало быть, нынешние черкесы. Я ихних узденей спрашиваю: «Был у вас князь Редедя?» – «Нет, – говорят, – не было». – «Точно не было?» – «Точно». – «А имя вообще такое есть?» Они говорят: «Нету». – «А само слово такое есть?» Они думали-думали: «Есть у нас, – говорят, – припев в песне: Ай-де-де, ай-ре-де-де!


Джамбулат Айтеко был великий воин.

Ай-де-де, ай-ре-де-де!

Ездил он на белом коне и бурку носил белую.

Ай-де-де, ай-ре-де-де!

Сто уэрков ехали за ним, храбрые как барсы.

Ай-де-де, ай-ре-де-де!..

Это, наверное, и есть “Редедя”. Ваши, – говорят, – неправильно поняли».

– Да как их понять? То косоги, то черкесы…

– А ближе, из мелких кто тут? – дотошно продолжал выспрашивать Бакланов.

– Ближе? Тчемргойцы, ххатикоайцы, мохсхошцы, бейсленейцы, черченейцы, дальше хашшейцы… – загибал Астахов пальцы. – Бейсленейцы из них самые воинственные и многочисленные. Там у них один Айтек Каноков чего стоит… Эти все под князьями живут. С ними легче. Если князей к нам на службу взять или денег им дать – ничего, служат… Ногайские князья нам служат, все пятеро… С абадзехами и шапсугами хуже – у них главных нет. Вернее – каждый сам себе главный. Договариваться трудно… Кабардинцы тут есть беглые. Эти – лучшие наездники и хищники первейшие, дерзновеннейшие. Свинцом засевают, подковой косят, шашкой жнут. Их все боятся. «Эти кабардинцы, – говорят, – бешеные собаки». Даже если они замирятся, не велено их обратно в Кабарду пускать, разве что на Урупе по одному расселить, и то опасно. Их или всех выбить или выселить куда-нибудь к туркам. Иначе – никак.

– А какой же они веры?

– Да тут по-всякому. Вроде магометане, а есть, что в Троицу верят, но называют по-другому. У наездников свой покровитель – Зейкут какой-то. Вроде Георгия Победоносца.

О боевых качествах черкесов говорили с уважением:

– Добрые вояки, удалые, неутомимые, шрамов на своем теле не считают, и лошади под ними добрые. Тут их нарочно выводят – есть завод Шолок, есть Трам, Есени, Лоо, Бечкан. Кони сроду не кованные, копыта у них стаканчиком, крепкие как кость. С таким конем… Это они теперь присмирели, а лет десять назад задавали бои! Выезжали тысяч по пять, панцерников много. Эти – на серых, эти – на темно-гнедых…

О лошадях говорить всегда интересно. Есть лошади знаменитые, на всю Черкесию славные. В те годы лучшей лошадью на Правом фланге считали белого жеребца завода Трам, на котором ездил беглый кабардинец Магомет Аш-Атажукин…

Начальники же в войне с черкесами не видели ничего нового, особо примечательного. Выезжают джигиты и ведут стрельбу конной цепью или, если слабинку где углядят, в шашки бросаются.

Доносят русские командиры, что противник в открытом бою отличается малой стойкостью, впечатлительностью, трудно управляем. Но в лесах, в зарослях, в партизанской войне практически неуязвим, а потери наносит. Из-за деревьев стреляют, стараются убивать так, чтоб их самих не видно было.

Потери у врага выяснить трудно. После перестрелки бросается наша пехота в штыки, находит кровь, потерянные шапки в крови, иногда оружие черкесское подбирает.

Орудий у них нет, изредка употребляют фальконеты – малые пушки на железных рогатинах. Если пушка появляется, возятся с ней, как нянька с ребенком. Пороху мало. Делают они его сами, но без примеси настоящего порох их очень слаб. Надеялись русские офицеры, что отрежут черкесов от моря, тогда они вообще без пороха останутся. Пуль тоже недостаток. Замечали, что они русские пули из деревьев вырубают.

Бакланов сам на переговоры с черкесами выходил, когда приезжали они тела убитых выкупить или разменять. Приезжали безбоязненно. На тюркском языке, языке международного общения, есть такая фраза: «Келегиче ёлюм жок» – «Для посла смерти нет». Интересно на настоящих черкесов вблизи поглядеть.

– А это кто?

– Это очень уважаемый человек. 80 лет разбойничал и воровал, ни разу пойман не был. Настоящий хырсыз.

Генерал Ермолов, особо среди кавказских войск почитаемый, смотрел на здешнюю войну, как на осаду крепости. Настойчиво, но без спешки, должны были русские подниматься в предгорья и в сами горы, вырубая леса, прокладывая дороги, закрепляя за собой укреплениями каждый новый рубеж. Каждодневная упорная работа – вот средство покорения Кавказа. Но русские, когда их наездники особо раздразнят, увлекались, бросали работы и сами уходили в экспедиции, набеги.

Командовал на Линии с 1831 года генерал Вельяминов. Сама Линия делилась на два фланга во главе с начальниками: правый – по Кубани и по Малке до Каменного Моста и левый – по Сунже и Тереку.

На левом фланге, в Дагестане, – имамат (объединение). Местные объединились вокруг имамов, стали создавать литейные и пороховые заводы, крепости возводить. Пытаются создать регулярную армию. Наездников разделили на сотни – значки по 200 шашек, во главе каждой сотни – юзбаши. От имама в каждой земле наместники – наибы.

До 1832 года имамом был Кази-мулла. Под его началом горцы погромили Кизляр, что очень высоко подняло его авторитет в глазах удальцов, бьющихся из-за добычи. Они признали его шейхом (святым) и имамом (пророком) и под его водительством готовы были идти на «газават», священную войну против неверных. «И как было не идти за таким учителем, который по пути грабежа и беспощадного мщения вел к вратам рая каждого правоверного, посвятившего себя на истребление гяуров», – писал Торнау. Слово «газават» – множественное число от арабского «газва» – набег. Это русские сразу почувствовали. С Кази-муллой «правоверные» пустились в бесчисленные набеги, нападали на Бурную и Внезапную, но были отбиты. Генералы Панкратьев и Вельяминов загнали имама в горный аул Гимры. Вельяминов достал его и там.

В 1832 году, в октябре, в снегу по колено, подошли к ущелью Койсу. Внизу, в ущелье, лежал аул, дорога заканчивалась, лишь тропка вниз вела, да и то местами прерывалась. Гимринцы кричали нашим солдатам: «Разве с дождем сойдете вы к нам». Проводники подтвердили – человек здесь не пройдет, надо в обход. А в обход идти – неделю тратить. Но Вельяминов велел спускаться. С помощью веревок, шестов и лестниц спустились солдаты под огнем и даже две горные пушки снесли.

Гимры взяли штурмом, а Кази-муллу убили. Среди русских это возбудило «миролюбивые надежды, которые, впрочем, не сбылись». Приверженцы не верили в смерть своего имама, и тело его русские выставили на обозрение. «С воплями собирались они к нему и, удостоверившись наконец в том, что святость мусульманская действительно не спасла его от русского штыка, стали являться с повинной головой и просить пощады… Весь Дагестан и обе Чечни покорились русской власти, но не долго длилась их принужденная покорность».

Новым имамом объявил себя Гамзат-бек. Этот погиб в Дагестане в 1834-м. Вот тогда, как раз когда Бакланов прибыл в полк на Кавказ, имамом стал сподвижник Кази-муллы Шамиль. Однако большую часть времени, что Бакланов провел на Кубанской линии, в 1835 и 1836 годах, сражений на левом фланге Линии и решительных экспедиций не было. Новый имам подминал под себя горные аулы и объяснял муллам, кто он есть на самом деле, создавал как раз пресловутый имамат. Лишь однажды увлекся он, захватил аул Гоцатль, но был оттуда отрядом Реута выбит. Да кумык Ташов-Хаджи бунтовал чеченцев, а генерал Пулло безуспешно пытался их усмирить. Вот и все. Но чувствовалось, что главная опасность – здесь.

На правом фланге, конечно, тише, чем в Чечне и Дагестане. На призывы имамов здесь мало откликаются, но береженого Бог бережет. А Вельяминов и подавно считал, что «закубанцы несравненно воинственнее дагестанцев и гораздо упорнее их в господствующей между горцами страсти к безначалию».

Подбираясь к Кавказскому хребту, напоминавшему древние зубчатые крепостные стены, русские заняли передовые позиции по Лабе, по Сунже, а передовые пункты выдвинули и укрепили по северной стороне главного хребта и Андийского хребта. Войска прикрытия – местные казаки, регулярные русские полки и донские казаки; основные позиции опираются на укрепленные станицы.

Станицы все выстроены по одному образцу и обнесены двойным плетнем, образующим бастионы. Внутренняя сторона низка, прикрывает человека только по пояс. Меж плетнями набита земля, взятая изо рва, которым обнесена вся станица. В наружном плетне проделаны бойницы для ружей. В некоторых станицах есть пушки. При въезде и выезде из станицы – ворота, которые на ночь запираются. У каждых ворот – будка для часового. Станицы изобилуют садами. Весной, когда все цветет, – красиво и запах приятный.

У черноморских казаков главный город – Екатеринодар. Домов хороших нет, церкви четыре и пятая армянская. Построен город на ровном месте над самой Кубанью. Земля хорошая, чернозем. По дождю из дому не выйдешь – верховой лошади грязь местами по брюхо. Собак в городе больше, чем людей. Прикомандированные к Кавказскому корпусу петербургские щеголи здесь от тоски умирают, полагают, что здешние «люди не только что отстали от образования, но слишком близки к зверям». Лейб-улан поручик Симановский пожил в Екатеринодаре и записал в дневнике: «здешние люди так нерадивы, что я не видел ни одного сада обработанного, они ни о чем не заботятся, коснеют в невежестве, природа, кажется, больше самих об них заботится». Но черноморских казаков в самом городе мало, все они по станицам живут, за плетеными бастионами укрываются.

Дороги меж станицами ровные, но обсажены терновником, чтоб внезапные налеты предотвратить. А кое-где вдоль дорог – обыкновенные яблони и вишни. Верстовых указателей нет, зато на каждой версте вдоль дорог по несколько туров (земляных валов) с обеих сторон, чтоб зимой снегом не переметало.

Промежутки меж станицами прикрыты кордонами: посты из 15–30 казаков стоят через каждые 6–7 верст. Пост примитивен – вышка и ограда со рвом. У каждого поста стоит шест, обернутый соломой и облитый смолой, – сигналы подавать.

От постов выделяются пикеты – 2–3 казака сидят где-нибудь над яром в будке, или один в будке сидит, а другой в мазанке спит. У каждого пикета устанавливаются такие же сигнальные шесты, как и у постов. На ночь все пикеты снимаются, казаки уходят в секреты, сторожат переправы в сомнительных местах.

С утра начинается горячка – по берегам пограничных рек и по всем дорогам казачьи разъезды ищут «сакму» (тропу, след) разбойников, официально называемых «хищниками». Те, если успели ночью переправиться, таятся по балкам и по лесам, утром и днем стараются не показываться – народ в поле работает, повсюду многолюдство, тревога распространяется мгновенно. Только высунься – вмиг казаки прискачут и за светлый день замотают, зажмут где-нибудь в знакомом им месте.

Зато последние предзакатные часы на Линии – самое опасное время. Переждав день, выскакивают хищники там, где их не ждали, захватывают табуны, стада, убивают обороняющихся, хватают в плен беззащитных и под покровом опускающейся ночи уходят с добычей за реку.

Потому перед закатом из станичных ворот выезжают заставные и разъездные казаки, резервные съезжаются на сборное место. Внутри станицы казак на улицу без ружья не выходит и в конюшню ночью лошадей проведать с пистолетом идет.

Рыщут казачьи разъезды, неотличимые от закубанцев. Те же шапки мохнатые, так же лица башлыками укутаны, так же ружья из чехлов вынуты. Друг друга разъезды по лошадям узнают. Или приглядываются – чего у приближающихся наездников на ногах больше, чувяк или сапог. Если сапог совсем не видно, берутся за оружие – не иначе, как закубанцы едут. Ошибаются редко.

Если врага заметят, то следуют за ним, как привязанные, стрельбой показывают, куда хищники движутся. А с ближайших станиц на помощь скачут. Если удастся окружить, истребляют абреков до последнего человека. Да и те пощады не просят. Если выхода нет, коней своих порежут и за телами до последнего патрона отстреливаются. Как заряды кончатся, ружья и шашки ломают и встают с кинжалами. Живыми не даются…

Наших поселений по Лабе и тем более на Белой нет. Два укрепления стоят на Урупе и Чамлыке, сторожат пространство между Кубанью и горами. Левый берег Кубани равнинный, но изрезан балками, дальше у предгорий начинаются леса.

На Чамлыке укрепление называется – Вознесенское. Южнее, на Лабе, живут бесленеевцы, махошевцы, еще дальше, за Белой, в лесах – абадзехи, там же – хаджареты, беглые несмирившиеся кабардинцы. Иногда выступают они целыми сотнями, во главе со своими князьями, сверкая панцирями, переходят Кубань, и станицы по неделям сидят в блокаде, ждут, когда регулярные или донцы придут и отгонят закубанцев. Из-за этих самых блокад хозяйство в линейных станицах вечно в упадке.

Начальник Кубанской линии Засс, бывший командир Моздокского казачьего полка, с набегами успешно боролся, еще до подхода полка Жирова очистил территорию между Кубанью и Лабой и сам стал ходить в набеги на речку Белую, которую местные называют «Сагауша».

Стал Бакланов про Засса спрашивать. Что за человек?

Многие старшие начальники Засса не любили: «Курляндец без признака образования и убеждений, имевший особые способности на вооруженные разбои на широкую ногу…», «Генерал Засс, страшилище черкесов… Экспедиции были для него забавою, как травля для охотника, как вода для рыбы». Говорили, что в случаях надобности наказать вероломство какого-либо туземного племени Вельяминов поручал Зассу набег, остальное же время этот славный генерал держал Засса, как говорится, на цепи.

Бакланов по опыту знал, что старшие начальники мало кого любят, и разузнал подробнее. Оказался Засс Григорий Христофорович из курляндцев, но и в Курляндию Зассы пришли из Вестфалии еще в XV веке. Потомственный вояка. Службу начинал в 1813 году 16 лет от роду в гродненских гусарах. Потом послужил в знаменитом Нижегородском полку, в пехотном Навагинском, в егерях… В Чечне в двух экспедициях участвовал. Получил чин полковника и переведен командовать Баталпашинским участком Кубанской линии. Семь раз ранен.

Из рассказов выходило, что полковник Засс характера твердого, но веселого, – «веселый, честный немец». То он черкесов на силу, на дерзость брал, то дурил, как маленьких. Показывал им в волшебных зеркалах их аулы, лежащие за десятки верст, музыкальную шкатулку заводил, электрической машиной пугал. Объявил как-то, что из пороха может золото делать, и действительно кучу пороха в червонцы обратил.

Черкесы народ доверчивый. Слушают, верят. А он покажет им всякие чудеса, а потом ночью налетит, аулы спалит, посевы вытопчет, скот угонит, пленных уведет.

С черкесской стороны Кубани единой линии, как у казаков, нет. Каждый аул сам себя охраняет. Подкрадется Засс, ударит, как громом из тучи. Прискачут черкесы со всей округи своим на помощь, а поздно. Даже если настигнут, ничего поделать не могут. Русских на равнине не возьмешь, а на переправе их уже поддержка ждет.

Считали местные, что знается Засс с нечистой силой, а может, это и сам шайтан в образе русского полковника. Связываться с ним боялись. На турок надежды нет. Пригрозили, что будут жаловаться английскому королю. Засс сказал:

– Правильно. Жалуйтесь именно ему и как можно громче.

Стали черкесы от Кубани и от Лабы на юг уходить, расстояние рассчитывать, чтоб Засс за ночь к их аулам подкрасться не успел. Многие семьи за Белую увели и имущество туда же забрали.

Засс сказал:

– Ничего. Мы их и там достанем. Пусть боятся.

Стал Засс за Белую ходить, сколько позволяли неимоверно густые леса. Лучшее время – осень и зима, когда на реке открывались броды на всем протяжении и листья опадали. Пришлось абадзехам на осень и зиму, как только урожай соберут, уходить на юг, в горы, на склоны неприступных оврагов, подальше от дорог. Весной, однако, возвращались и жили под прикрытием разлившихся рек и вековой непролазной чащи.

Торнау, хорошо знавший Засса еще полковником, писал потом, что Засс прихрамывал, сабельная рана повредила ему мускул правой ноги (потом ему в 1832 году эту ногу еще и прострелили), носил длинные рыжеватые усы, «был молодцом на лошади и отлично знал кавказские порядки», говорил обычно полушутливым, полуироническим тоном. При нем всегда безотлучно находились два казака, братья-близнецы, Егор и Иван Атарщиковы. Оставаясь при Зассе в постоянной опасности, они даже кольчуги носили.

Декабрист А. П. Беляев вспоминал: «Генерал Засс был еще молодой, средних лет человек, высокий и стройный. Он носил серую черкеску с кинжалом у пояса – общий костюм черкесов и казаков; с проницательными голубыми глазами, с огромнейшей длины русыми усами, орлиным носом и чрезвычайно живыми движениями – он и наружностью своею поддерживал молву о его подвигах»[5]. Капитан Генерального штаба Филиппсон на Засса смотрел менее восторженно и отметил, что был тот «среднего роста, с тонкими чертами лица, длинными русыми усами и плутоватыми глазами».


Много внимания уделялось Зассом разведке, лазутчики оплачивались. Передавали то, что за Кубанью, за Лабой, за Белой творится. Любые новости Засс ценил. Известно, что самые многочисленные скопища черкесов собираются для набега вследствие решения народных собраний. Такие легче всего выявить можно. Значительные партии собираются обыкновенно под начальством известных наездников. Стекаются к ним молодцы со всего Кавказа и говорят по обычаю: «Эй-хей, къатынлагъа тенг болуп къалабыз да, бу туруу туруу тюйюлдю бизге, атланайыкъ! (Эй-хей, да так мы скоро уподобимся женщинам, такое житье для нас не житье, давайте снаряжаться!)» И эти выявить заранее возможно. Известные наездники обычно на виду. Народ их любит, за каждым шагом с восхищением следит. Это для лазутчиков подспорье. Всего труднее уследить, когда мелкие шайки пускаются в набег без предварительного плана, наудачу. Но и здесь дело не безнадежное.

Есть приметы, когда черкесы к набегу готовятся. Месяца за два, а то и более, начинают лошадей откармливать. Кормят только овсом, ячменем и просом. Затем недели две-три «наскакивают» лошадь, постепенно втягивают ее в длительные переходы, гоняют под попонами, купают несколько раз в день, чтоб жир сбросила, чтоб мышцы у нее окрепли. И Засс внимательно лазутчиков слушал: в каком ауле уэрки коней кормят, а в каком уже «наскакивать» начали. Про конский возраст спрашивал, знал, что моложе восьмилеток черкесы в набег не берут. Лошадь должна быть взрослая, сильная. Бывают такие, что на них за летний день полтораста верст от утренней до вечерней зари сделать можно. Интересовался, одвуконь идут или так. Если каждый вторую лошадь с собой берет, значит, дальний поход намечается…

С 1835 года Засс, получив в командование Кубанскую линию, поселился в Прочном Окопе. Там же при нем пребывал командир Кубанского полка полковник Рот, прикомандированный к Генеральному штабу гусарский поручик Цеге-фон-Мантёйфель и еще кое-кто из немцев. Они там даже пели по-немецки студенческие лейпцигские песни. Из-за этого местные острословы называли Прочный Окоп «Немецким Окопом». Немцы – вояки надежные. Из Германии много потомственных солдат в разные земли уходили на службу. Был случай при хмельнитчине, зажали запорожцы и поднявшиеся реестровые казаки отряд немцев-наемников.

– Переходите к нам, – кричат.

Немцы отвечают:

– Мы бы рады, но у нас срок службы не закончился, и жалованье только что заплатили.

Запорожцы смеются:

– Перебьем вас, на что вам жалованье тогда?

Немцы флегматично отвечают:

– Мы – честные солдаты. Если мы до окончания срока службы, да еще и жалованье получив, перейдем к вам, то ни нас, ни детей наших никто больше на службу нанимать не будет. И вы нам верить не будете.

Так и погибли все до одного.

Говорил потом Бакланов: «Спасибо Зассу и горцам, они меня выучили многому».

Своих войск на Линии немного. По Кубани кордонную линию содержат 3500 казаков, находящиеся на казенном жалованье.

Линейные казаки Бакланову понравились. Одеты и вооружены совсем как черкесы (черкески ввели им в 1831 году, уже как форму одежды). Сами рослые и хорошо сложены. Торнау, видевший линейных казаков за два года до Бакланова, их по снаряжению и боевой выучке от черкесов не отличал: «Казаки и черкесы, в длиннополых черкесках с патронами на груди, обутые в суконные ноговицы и красные сафьяновые чевяки, в лохматых бараньих шапках, с винтовкой в бурочном чехле, перекинутом за спину через правое плечо, при шашке и широком кинжале, скакали на неказистых, но крепких, неутомимых лошадях кабардинской породы. Маленькое черкесское седло и легкая тонкоременная уздечка видимо были приспособлены к дальнему походу, к жизни на коне. Не порывист их налет, но стойко встречают они противника, метко бьют из винтовки и рубят шашкой на убой. Лошади приезжены к покойному ходу, к быстрым поворотам, но не к прыжкам и дыбкам, только мешающим упорной, хладнокровной драке… Казаки и черкесы, не имевшие обычая бросаться на неприятеля очертя голову… дрались упорно и, обратив его в бегство, гнались за ним далеко и рубили без пощады». В своих воспоминаниях Торнау привел случай, как моздокский казак на скаку отрубил шашкой голову убегающему трехлетнему быку. И еще случай – казак, скачущий с донесением, на глазах начальства подстрелил на скаку прячущегося зайца, сделал вольт, вернулся, подобрал и поскакал дальше. Вывод этого профессионального солдата (Торнау) гласил: «Черкесы вообще умели хорошо владеть конем и оружием, но и наши линейские казаки не уступали им в этом деле». И Филипсон подтвердил: «На конях горских пород, в красивом горском костюме, линейные казаки многое заняли от горцев: джигитовку, удальство и блестящую храбрость с театральным оттенком… Казаки, особенно линейные, соревновались с горцами в удальстве, неутомимости и быстрых движениях, но нередко не имели успеха».

Правда, разбавляли линейцев порой всяким сбродом, бегущим с севера. Говорили беглецы, что родства не помнят, и приписывали их на несколько лет к казачьим семействам, потерявшим отцов или сыновей на войне с горцами. У них беглецы работали, учились владеть конем и оружием и, по прошествии определенного времени, поступали навсегда в казачье сословие. Ни войсковое начальство, ни рядовых линейцев это, казалось, особо не заботило. Сама обстановка на Линии, суровая и безжалостная, беспощадно выбраковывала всех слабых, неспособных к казачьей жизни и службе.

Ниже по Кубани стояли черноморские казаки, которых Бакланов так и не видел, но, по слухам, были они у всех начальников в загоне и держались в черном теле…

И русские солдаты здесь оказались совсем не такими, как в турецкую кампанию. Не унывают, веселятся, несмотря на усталость и труды, поют и пляшут. Шапки на них косматые, шинели потертые, амуниции вроде и пригонка не касалась. Но служат и дерутся – залюбоваться можно. Своих не бросают, даже убитых до последней возможности выносят.

Есть русские, что к черкесам бегают. Вместе с ними против своих воюют. Были случаи, что из черкесских толпищ в бою «ура» слышали. В. Потто отмечал, «как были дерзки и предприимчивы наши беглецы, отвергшиеся родины, и точно торопившиеся загасить в потоках крови последние вспышки своей совести».

С начала службы Бакланова в Прочноокопском отряде особых боев здесь, кроме зассовских набегов, не было. Русские свои усилия сосредоточили на черноморском побережье. В 1833 году строили новую линию от Ольгинской до Геленджика. В 1834-м строили укрепления на Абине, на землях шапсугов и натухайцев, и все вокруг разоряли. Солдаты потом эти две операции назвали: «первый перевод людей» и «второй перевод людей». «Перевод» в смысле – истребление.

В 1835-м выстроили укрепление Николаевское и решили вести новую линию по Атакуафу через перевал Нако до Суджукской бухты. В 1836-м Вельяминов с отрядом прошел этим путем и построил на морском берегу укрепление Кабардинское.

Данные об этом периоде жизни Я. П. Бакланова у его биографов отрывочны. Подлинных документов под рукою у нас мало. Берем воспоминания самого Якова Петровича, берем ярко и эмоционально пишущего Потто и создаем, опираясь на свой жизненный опыт и свое видение мира, некий третий, виртуальный (?), мир, в котором поселяем жить нашего героя.

Потто в биографии Бакланова, составленной с опорой на воспоминания и рассказы самого Якова Петровича, приводит такой случай…

До 1836 года никаких особых приключений с Баклановым вроде бы не было, а вот в июне часть полка Жирова взяли в отряд для истребления черкесских аулов между Псефиром, Лабой и Белой.

К главному аулу подошли за два часа до рассвета. Аул укрепленный, сразу с налету его не возьмешь. Охотники (добровольцы) выдвинулись вперед. Поставили им задачу захватить главные ворота или разбросать плетни, окружающие аул, чтобы смогла пройти кавалерия. Командиром охотников, естественно, поставили Бакланова (иначе и истории нашей не было б). Подползли охотники к аулу, присмотрелись – аул укреплен со знанием дела: плетни двойные, меж ними насыпаны земля и камни, ворота дубовые, заперты на железные засовы (как они снаружи эти железные засовы разглядели – большой вопрос, но не будем прерываться).

Бакланов и два пластуна обошли вокруг аула, но слабинки не нашли – всюду одинаково хорошо укреплен. Вернулись к воротам. И тут над выездными воротами разглядел Бакланов лазейку. Видно, ночью, когда ворота запираются, служила она для пешеходов, которых срочные дела заставляли аул покинуть или, наоборот, в аул зайти.

Пока Бакланов раздумывал, взлетела ракета. На штурм!

Кинулся Бакланов вверх по насыпи, к лазейке. Казаки за ним. Над воротами горец на стене стоял, часовой. Оглянулся он на ракету взлетевшую. Это – хорошо, ракета его на какой-то миг ослепила. Но шума от баклановских шагов черкес не расслышать не мог. Бакланов, наверное, лез по осыпающейся насыпи с медвежьей грацией, но и с медвежьей быстротой.

Приложился черкес по нему из ружья – осечка, прицелился из пистолета – осечка. Двух этих неудавшихся выстрелов хватило, чтоб Бакланов вскочил на ворота. Горец не растерялся, перехватил пистолет за дуло и Бакланова – курком по голове. Бакланов покатился по валу и упал в ров. «Долго ли я пролежал без памяти, я не знаю, но когда опомнился, казаки были уже в ауле, ломали плетни и сбивали ворота. Я не получил за это ни креста, ни чина, но был награжден выше моих заслуг вниманием Засса, который с этих пор начал оказывать мне знаки особенного своего расположения».

Струсевич в своей работе о Бакланове отметил: за этот набег Бакланов получил Высочайшее благоволение. Но полковник Герасимов, человек военный и надежный, написавший биографию Бакланова для «Баклановского сборника», об этом бое вообще не упоминает.

Взяв же в руки подробную «Историю Кубанского казачьего войска» Ф. Щербины, находим мы иные данные, которые позволяют нам сделать поправку по времени.

Ф. Щербина события на Линии описывает подробно, но ни в 1835, ни в 1836 году подобного эпизода у него не встречается. Нечто похожее случается, согласно Ф. Щербине, в 1834 году. Осенью 1834 года Засс, «чтоб еще больше устрашить… горцев», решил взять Тамовский аул. Аул представлял собой неприступную крепость, из-за этого слыл самым богатым, а кроме того, давал приют абрекам.

«Против них Засс выбрал лучших казаков из двух донских полков, трех казачьих линейных – Кубанского, Хоперского и Ставропольского, и солдат из трех полков – Тенгинского, Навагинского и Кабардинского»[6]. Всего набралось 581 пехотинец и 750 казаков при 4 орудиях. Интересно, что здесь в первый и в последний раз при описании зассовских набегов упоминаются донские казаки.


Аул был взят приступом и сожжен. Уцелели 24 жителя, которых увели в плен. Засс же доложил по начальству, что 4 ноября 1834 года аул взят, и «ни скалы, ни даль, ни снег не могут служить препонами для войск наших»[7].


Итак, 4 ноября 1834 года… Первый бой полка. Бакланов сразу же просится в охотники и сразу же получает по голове. Совсем как под Браиловом. Но Засс, в отличие от отца, Петра Дмитриевича, Бакланова не выпорол, а обратил на него внимание и стал оказывать знаки расположения. Возможно, брал Бакланова с собой в другие набеги, штурмовать другие аулы.

Аулы войска обычно разбирали на дрова, а хлеб косили для лошадей. Если торопились, просто жгли.

Во время этих экспедиций Бакланов, возможно, впервые вблизи разглядел черкесский аул. В аулы к мирным черкесам или ногайцам командование казаков старалось не пускать, чтоб не перессорились, поскольку любая ссора могла спровоцировать мятеж и побег мирных за Кубань или Лабу.

Как и всякий казак, он все примечал. Сакли чисто вымазаны глиной внутри. Глина вместо пола и потолка. Печи нет. Есть труба, прикрепленная к стене между окном и дверью, она расширяется книзу и не доходит до пола на аршин. Под нею разводят огонь и готовят кушанье. Места для постелей сделаны немного повыше пола. Окно всего одно, очень низкое, закрывается деревянными ставнями. Крыша покрыта соломой. Под одной крышей с жилым помещением – конюшня для лошадей. Во дворе амбары, в одних хлеб, в других шелковые черви. В саду виноград, абрикосы, персики. В ауле таких дворов под пятьдесят.

Под аулом по деревьям вилась виноградная лоза, росли кустарники диких роз. На полях, огороженных плетнями, росли жито, овес, ячмень, конопля, лен, кукуруза. Можно было разглядеть даже привитые фруктовые деревья.

Рассматривая черкесский быт, собирая при помощи лазутчиков сведения, наслушался юный Бакланов много чудесного. На юго-восток отсюда стоит самая высокая гора мира, к ней еще Ной на своем ковчеге приставал. С тех пор там есть чудесное озеро с водой бессмертия. Кто постоянно будет пить эту воду, тот никогда не умрет…

Хмыкал Бакланов: это пусть деды старые о бессмертии думают. Молодость сама себе бессмертной кажется. Бессмертной и неуязвимой.

В 1835 году Ф. Щербина отмечает всего два события. 27 марта человек 70 горцев переходят Кубань и у Ямановского поста нападают на 9 казаков. Казаки живыми сдаваться не хотели. 5 полегли, 4 получили тяжелейшие ранения. У горцев были несколько раненых и погиб известный уздень Куденетов.

Чуть позже 40 закубанцев перешли реку и двинулись к Камышеватскому посту, но казаки двух станиц, Прочноокопской и Григориполисской, выследили их и зажали в чистом поле. Черкесы потеряли 17 человек, среди них султана Шах-Гирея и князя Пшемаф-Бей-Арсланова, но прорвались. Третья станица, Каменнобродская, выслала сотню всадников, и черкесов вторично взяли в кольцо. Командовавший погоней полковник Рот доносил: «Черкесы, большей частью раненые, лишенные возможности спастись бегством, закололи своих лошадей, разбили ружья и с песнею смерти, по обычаю горцев, бросились с шашками и кинжалами в отчаянный бой». После боя лишь 5 уцелели, израненные, подобранные казаками; казаки потеряли 2 убитых и 5 раненых.

Первый период своей новой службы сам Бакланов оценивал так: «…Особых отличий с моей стороны, выходивших из ряда обыкновенных казацких, не было, кроме разве следующего…» И далее следует описание боя с черкесами, который исследователи датируют 4 июля 1836 года. Мы же, немного забегая вперед, укажем, что однажды в горячую минуту командир полка в присутствии урядника назвал Бакланова «головорезом». И произнесено это слово было отнюдь не с восхищением. Что же надо было натворить сотнику Бакланову, чтобы заслужить такую характеристику из уст своего командира?

В прямом своем смысле слово «головорез» означает – отрезающий головы. Имело такое явление место? На правом фланге Кавказской линии имело. 21 сентября 1841 года командующий Отдельным Кавказским корпусом генерал Е. А. Головин писал генералу П. Х. Граббе: «По поводу слухов о том, что частные начальники втыкают на шесты отсеченные головы неприятелей к общему негодованию и раздражению жителей, император приказал проверить эти слухи и если это правда, то релятивно прекратить бесчеловечные поступки». П. Х. Граббе ответил: «головы втыкались на шесты только у начальника правого фланга генерал-лейтенанта Засса, но я уже предписывал ему прекратить это при вступлении своем в должность»[8].

Служивший при Зассе Г. Атарщиков отмечал, что «горцы «уважают одну лишь силу, храбрость, крутые меры и некоторые принятые у них обычаи, немыслимые в европейской войне, как, например, отрубать у убитых неприятелей головы и выставлять на шесты, что делал и барон Засс в первый год своего прибытия на Кубанскую линию, подчиняясь пословице “С волками жить, по волчьи выть”»[9].

Очевидцы вспоминали, что в Прочном Окопе внутри крепостных валов Засс якобы велел насыпать курган, вокруг которого на шестах торчали головы черкесов, и бороды их развевались на ветру. Все это вместе чем-то напоминало древнее капище. Сам же Засс жил неподалеку в одноэтажном домике, окруженном зарослями сирени.

Известно, что в 1836 году Засс организовал в Прочном Окопе ярмарки, и местное население охотно являлось на них, вело торг под головами соотечественников.

Приезжали парламентеры тела погибших выкупать. Их честно запускали и выпускали из крепости. У поручика Симановского в дневнике осталась запись: «Приезжавший сегодня уздень для выкупа тела есть главный бунтовщик между шапсугами, он считается между ними самым храбрым и отважным, и точно, судя по нем, и должен быть таковым: 12-ти вершков росту, лицом бел, быстрый взгляд, хорошо одет и отлично вооружен, он показывал патроны, выстреленные по нас».

Засс не раз приглашал к себе в гости ссыльных декабристов и их родственников и родственниц. Те отказывались, но как-то согласились при условии, что он головы с шестов к их приходу уберет. Он убрал.

Явились гости и обнаружили в комнатах Засса странный запах. Засс сам принюхался и объяснил:

– Мои люди, не подумав, поставили под кровать ящик с головами.

Тотчас кликнул двух казаков, и те вытащили из-под кровати сундук, полный голов.

– Зачем они здесь у вас?

Конечно же, головы на шестах Засс выставлял из эстетических соображений (или туземцев попугать), но ответил он так, чтоб гости имели повод извинить его «причуду»:

– Я их выпариваю, очищаю и рассылаю по разным академическим кабинетам и друзьям моим, профессорам в Берлин.

Засс был назначен начальником Баталпашинским участком Кубанской линии в июне 1833 года, а в 1835 году он становится начальником всей Кубанской линии. П. Х. Граббе вступил в командование войсками на Кавказской линии и в Черномории 25 июня 1839 года. Вот в этом временном промежутке, видимо, головы резались и на шесты втыкались.

Отрезание же голов без выставления их на шестах на Кавказе практиковалось всегда. И русские после многочисленных войн с турками ничего нового, удивительного или страшного в этом не видели. Турки такими делами занимались играючи. И Филипсон, описывая, как Засс охотился за партией закубанцев, прорвавшейся к Кисловодску, завершает свой рассказ так: «Засс, по обычаю, приказал отрезать головы убитых и с этим трофеем возвратился в свой Прочный Окоп». Горцы же, как известно, оставили в том бою 42 тела. Дальше Филипсон рассказывает, как встретил Засса зимой в Ставрополе едущего в санях, за санями Засса следовали еще одни, укрытые полстью. Засс объяснил: «Еду… в отпуск и везу Вельяминову в сдачу решенные дела». Затем он откинул полсть на вторых санях и продемонстрировал Филиппсону «штук пятьдесят голых черепов».

Сам Вельяминов, соратник Ермолова и почитатель французских энциклопедистов, платил солдатам и казакам по червонцу за отрубленную горскую голову, а головы потом отсылал в Академию наук. В результате во время экспедиций за тело каждого убитого черкеса начиналась упорная драка. Солдаты и казаки хотели подзаработать (а черкесы, как объясняли, стремились привезти в аул тело своего убитого или хотя бы его голову, иначе товарищи, уходившие с ним в набег и давшие клятву верности, обязаны были содержать его вдову и детей). До возвращения из экспедиции головы зашивались в холсты и возились на казачьих пиках.

При охоте за абреками (разбойниками) головы отрезались для предъявления свидетелям, для банального опознания – того или не того убили.

Так что не с Засса началось, не Зассом и кончилось… В 1849 году в Нижегородском драгунском полку на левом фланге была создана охотничья команда в 150 человек под командованием прапорщика графа Менгдена, и «охотники не редко приносили с собой одну или две головы, Бог знает как и где перебитых ими татар».

Естественно, для подполковника Жирова, отвоевавшего с Наполеоном и отслужившего в лейб-казаках в Санкт-Петербурге, сына генерал-майора и зятя знаменитого Степана Грекова, отрезание голов было варварством. А для Бакланова, которого Засс сразу же приметил и стал оказывать «знаки особенного своего расположения», это дело, похоже (как и для Засса), было в порядке вещей.

Интересно, что вместе с Баклановым на правом фланге появился и много раз цитированный нами Торнау. Чины ему не шли. Дибич, который был мужем родной тетки юного Торнау, во избежание пересудов, юнца чинами обходил. Весь 1832 год наш юный герой провоевал в Чечне, был ранен и долго лечился в Тифлисе. Осенью 1834 года, чуть позже Бакланова и с равным ему чином поручика (Бакланов – сотник), Торнау прибыл на правый фланг и вступил на рискованный путь военной разведки. В июне 1835 года он переодетым пробирается из Абхазии через снеговой хребет на Кубань. За добытые им сведения Торнау вскоре получает чин штабс-капитана и обгоняет Бакланова.

Осенью того же года Торнау в сопровождении ногайских князей Карамурзиных пробирается от Малой Лабы через главный Кавказский хребет до мыса Адлер.


Глава 6. Подвиг Бакланова

Весной 1836 года Засс «испросил» полк Жирова за Кубань на реку Чамлык. Раньше здесь всего полусотня донцов стояла, теперь весь полк понадобился. Поселил Засс казаков ниже Вознесенской крепости с расчетом, чтобы могли они отрезать путь отступления уходящим с добычей за Кубань хищникам, перехватить их даже на левом берегу. Станут те от линейцев убегать, кинутся в кубанские струи, и только на свой берег – а там их уже донцы ждут…

За месяц донцы построили укрепление – штаб-квартиру. Строили по обычаю, как у себя на Дону деды-прадеды укреплялись: куча землянок, неглубокий ров, плетень с колючкой, ворота. Насыпали по углам барбеты. Поставили на них чугунные «единороги».

Пока строили, лошади паслись над рекой под прикрытием дежурной сотни. Горцы все это дело видели.

3 июля казаки работы закончили. Лошадей увели в укрепление и поставили на коновязи.

В ночь на 4 июля 1836 года явилась под укрепление партия горцев. Говорили потом, что было их «более 360 человек, самых отборных наездников из князей и узденей». Перешла эта партия Лабу и скрытно подошла под укрепление.

Горцы стали ниже крепости версты в полторы, в лесу, ждали, что казаки, как и раньше, выпустят лошадей, а они гикнут из лесу и всех угонят. И преследовать будет некому. Но ошиблись. Вернее, опоздали. Полк зашел в укрепление и лошадей не выпускает.

Нарвался на засаду и весь погиб один разъезд из дежурной сотни полка.

Дежурная сотня обычно с восходом посылала разъезды вверх и вниз по реке версты на три, разъезды оставляют пикеты, остальные возвращаются.

4 июля Бакланов с сотней был дежурным. Сотня в амуниции, лошади под седлами. Солнце взошло. Утро (как и любое июльское утро на Кавказе) казалось душноватым, жарковатым. Разъезды выслали. Бакланов, поднявшись на насыпь укрепления, следил за ними. Один разъезд раньше ушел вверх по Чамлыку, на Вознесенскую, второй разъезд пошел вниз по реке. Наблюдал Бакланов, как перешли 15 казаков речку (кто ее Синюшкой звал, а кто Грязнушкой) и поднялись на высоты у Чамлыка.

На кургане разъезд оставил пикет из 3 человек, сам спустился в балку, скрылся из виду. Со стены укрепления Бакланов видел, как пикетные треножат лошадей, пускают пастись, а сами собираются, говорят о чем-то. «Вот я тебе задам чертей!» – подумал Бакланов об уряднике, который не проинструктировал казаков, не предупредил, чтоб оберегались.

Вдруг – стрельба. Глянул Бакланов – вылетел из балки казак, гонит во весь дух, а за ним – погоня. Выносятся всадники из балки, и конца им не видно. Пикет – к лошадям, те шарахнулись. Метнулись казачки вправо-влево и – к Чамлыку, хорониться под крутым яром. Мелькнула у Бакланова мысль: может, это Засс со своими линейцами дурит, у донских казаков готовность проверяет. Но тут всадники, выносящиеся из балки, дали залп и свалили убегавшего казака с лошади.

– Дежурная сотня, садись!.. – кинулся Бакланов с барбета в укрепление, и в самом укреплении люди забегали.

А налетчики, сотни три, не меньше, всей громадной вереницей понеслись во весь мах, гикая и джигитуя, прямо на укрепление.

Подполковник выскочил из центральной землянки:

– Всему полку – тревога! – увидел Бакланова у ворот: – Далеко не отрывайся…

С ворот и со стены наши часовые стали постреливать, и ворота под выстрелами распахнулись.

Офицеры поднимали свои сотни. И Бакланов, выводя дежурную, расслышал:

– Чего это они?

– Не понял? За конями нашими приходили…

– Ты смотри! Еще бы на день…

Дежурная сотня во главе с Баклановым и младшим офицером хорунжим Поляковым, сев в седло, вылетела за ворота навстречу. Но когда вылетали, растянулись – а те уже в полуверсте от крепости, времени нет на перестроение. Отскочил Бакланов к крепости, под прикрытие стен, а наездники понеслись мимо него и стали стрелять. Дымом все заволокло, а пыль и так столбом стояла. Наши – кто спешился, а кто и с седла – в ответ ударили.

Потерь никаких. Хищники с левой стороны укрепление обскакивали, стрелять им не с руки, разве что из пистолетов.

Из дымной и пыльной невиди вынырнул один. Нос длинный и тонкий, как на иконе. Сверху перекладина насупленных бровей. Усы, бородка. Глаза из-под бровей и шлема сверкнули. Кольчуга легкая мелкой ковки из-под шлема спадает на плечи и гладенько все тело обтекает, шаровары коричневые с вшитой черной полосой. В руках ружье, шашка на темляке. Кобылка под ним кабардинской породы, темно-серая, ножки в белых чулках и храп бледно-розовый. Застыла на мгновение и пошла щелкать, выбивать из травы комья пыли. И пулей не догонишь.

Трах! Бах! Мимо…

Последние черкесы проскакали мимо и скрылись в зарослях на берегу. Бакланов взмахом шашки рассыпал сотню в лаву, знаком указал нескольким ребятам съездить посмотреть, что там в зарослях делается. Для засады место удобное…

Поехали казаки, приостанавливаясь и в седлах привставая. Долго ехали. Потом разом коней поворотили. Бакланов подобрался… Нет…

– Они переправляются!..

Бакланов аж растерялся от такой дерзости. Эх, застукать бы всю орду на переправе!.. Придавили казаки коней, вылетели на берег. Поздно! Пока ждали, пока осторожничали, все три сотни перешли Чамлык вброд, свернули вправо и потянулись мимо укрепления с той стороны реки.

Горцы уходили шагом, сдерживали играющих после скачки лошадей (большинство лошадок – серые, завода Есени). По-хозяйски ехали они по той стороне под дулами единорогов, как гвозди в седлах торчали. Черкески обшиты серебром, опушки шапок белые… По обычаю надели в бой все лучшее, что у них есть. Блестели мокрые, перебредшие Чамлык лошади, блестели доспехи на узденях, огнем горели, отражая солнечный свет, шлемы-мисюрки. Черный значок вяло подрагивал на древке в такт конским шагам. Передний ехал на крупной белой лошади, и шапка на нем была перевязана белой материей.

Ну, насчет белой материи Бакланов не обольщался. За Кубанью многие шапки так повязывали, а в Мекке отродясь не бывали. Хотя люди им, конечно, верили, что когда-нибудь соберутся и съездят…

Другое досадно. В укреплении все бегали, объятые растерянностью, сплошная несуразица творилась. По черкесам из пушек и стрелять забыли. Офицеры пытались угадать, кто верховодит у хищников, и спорили по поводу всадника на белой лошади – Аслан-Гирей это, Джансеид или из Карамурзиных кто. А может, это Магомет Атажукин вылечился?

В баклановской сотне движение. Одни хотели сразу в речку и – догнать. Бакланов предостерегающе руку поднял. Начни переправляться, а они сами на тебя насядут. Их в три раза больше. И из укрепления не стреляют, не поддержат, если что.

Полковой адъютант вылетел из ворот укрепления и передал Бакланову приказ: идти за ними «на благородной дистанции, выбирая на каждом шагу выгодную позицию, чтобы в случае нападения спешиться, стать в оборонительное положение» и отбиваться. «Эта спасительная метода принята на всем Кавказе».

– Там, Яков Петрович, на 25 верст леса нет, чистое поле. Вы их задержите, сколь можно, – пояснил адъютант, – а полк сейчас выступит.

– Слушаюсь. Исполню в точности.

Бакланов рывком загнал коня в реку, за ним, взметая брызги, влетела сотня. Выскочили на тот берег.

Черкесы шагом, а кое-где – быстрым шагом, съезжали к балке.

– Махальные, вперед!

Понеслись шесть казаков, попадав на конские гривы.

Укрепление так и не стреляло. И тут отчаянные черкесы повернули коней и в виду крепости ударили в шашки. Хорошо, что махальные вовремя предупредили. Спешился Бакланов и сотню спешил. Полчаса шел бой. 2 атаки отбили. Среди своих битых нет. Те 20 тел подобрали и повезли.

Спала горячка боя. Оглянулся – полк выезжал из укрепления, и даже 2 орудия Бакланов разглядел: «Ну, слава Богу, теперь нам бояться нечего».

Отступили черкесы за бугор, он – за ними. Прошел версту, оглянулся. Крепости не видно.

Наездники уходили неспешно, мелькали по балкам. Бакланов, опасаясь засады, выслал дозор, чтоб висел у горцев на хвосте.

Вскоре приречные балки кончились, и вся ватага пошла по степи открыто. И Бакланов так, не торопясь, поспешал за ними десять верст.

Вот скрылись за недалеким бугром последние черкесы, вот наши махальные на гребень выехали… В сотне разговор:

– К Лабе правятся…

– Заманивают…

– Вот поглядишь, за бугром подстерегут и в шашки кинутся…

– Где ж наш полк?..

– Вон, гляди, махальные…

Махальные неслись во весь мах к сотне.

– К пешему бою!..

Казаки попрыгали с седел, сбатовали лошадей – поставили их попарно мордой к хвосту и связали. Так они даже ранеными не разбегутся, одна другой мешать будет. Сами казаки теснились плечом к плечу, прикрывая собой лошадок, а кто и на одно колено стал. Ружья – наизготовку. Поляков на одном краю сотни, Бакланов – на другом, но с лошади пока не сошел, приглядывался.

Что от черкесов ждать? Все вроде бы известно. Подскачет он с плетью в руке, шагах в двадцати из чехла ружье выхватит, стрельнет, ружье – через плечо, и – за шашку, рубить кидается. Или после выстрела коня поворачивает и на скаку ружье заряжает. Ремень у их ружей пригнан удобно, и зарядить легко, и через левое плечо перебросить свободно.

Черкесы, расскакавшись за бугром, стали сдерживать. Один отделился. Подскакал к Бакланову шагов на сорок, белозубо улыбаясь, черкнул ребром ладони себя по горлу.

И Бакланов ему улыбнулся и ответил с вызовом:

– Хо!

Черкес вскинул ружье, а Бакланов спрыгнул на землю и прикрылся шеей лошади. Из пистолета хорошо не достанешь, а ружье из-за спины стягивать – времени нет.

Черкес помедлил. В лошадь стрелять не стал. Лошадь-то добрая…

– Ба-бах! – это кто-то из наших по нему приложился.

Черкес мотнул головой и, припадая к конской гриве, умчался, разрядив ружье куда-то поверх казачьих голов.

– Гляди, сейчас пойдут!

Черкесы накатились, но шагах в пятидесяти взяли правее и левее и стали обскакивать, джигитуя и стреляя из ружей. Пули их или землю у казачьих ног взрывали, или над головами птичками свистели. В полчеловека никто не метил. Промажешь – в лошадь попадешь. А лошадь – добыча. Ради лошадей они и на Чамлык пришли.

И казаки старались наверняка бить. И на черкесских лошадей тоже как на возможную добычу посматривали. А получалась стрельба за воробьями – выше голов джигитующих наездников.

Кого-то все-таки зацепили. Покатилась по зеленой траве белая папаха, поволокла лошадь за ногу безвольное тело. Загорячились наездники, перекричали что-то меж собой, понеслись быстрее, стрельнули разом, дыму напустили. А за скачущими и стреляющими другие съехались и подобрали убитого. Затем схлынули. Стали съезжаться и разъезжаться, о чем-то переговаривались. Пули в стволы забивали с сальными тряпками.

Бакланов, глядя на них, своим приказал:

– Пули сильнее прибивайте. Там панцирники. Если пуля болтаться будет, ему никакого вреда, доспеха не пробьет.

И так безобидно и безопасно тянулась эта суматоха больше часа. Пять наездов или, по-другому сказать, пять атак отбили казаки бесполезной стрельбой. И тут у Бакланова мысль мелькнула, да такая, что жарко стало и кровь к рябым щекам прилила: «Это ж они у нас заряды выманивают… А полк наш где?..»

Вскочил в седло, привстал на стременах, потом и ногами на седло встал. Не видно полка…

Оглянулся на черкесов. Хорошо, что они с этой стороны не заехали, между сотней и Чамлыком не встали…

Подъехал к крайнему десятку. Прикинул, у кого из урядников конь добрее:

– Некредин!

– Я-а!

– К командиру полка. Передай, нехай поторопятся. У нас патроны кончаются. Дуй…

Умчался Некредин. И черкесы вроде не заметили.

Снова двинулась огромная, растянувшаяся на полверсты кавалькада. Черкесы ехали шагом, и казаки за ними шажком, но уже не так охотно.

С северо-запада, наперерез черкесам, тучу наносило. И на фоне чернеющего края неба ярче играли полуденные краски. Казаки с сомнением на горизонт поглядывали, а горцы, наоборот, оживились, загалдели, на тучу показывая, и остановились.

– К пешему бою!..

И казаки быстро и дружно с лошадей попрыгали, но глаза у многих как-то изменились. Накроет, не дай Бог, ливень, отсыреют патроны… Чем отбиваться будем?

Но черкесы поразмыслить времени не дали. Стали делиться, с двух сторон заезжать…

«На пространстве десяти верст», – писали потом баклановские биографы, горцы в тот день двенадцать раз «бросались в шашки». И каждый раз Бакланов якобы спешивал сотню и по полчаса и дольше отбивался «батальным огнем».

Но у нас пока до двенадцатой атаки не дошло…

* * *

Еще три раза горцы наехали – с джигитовкой, со стрельбой – и еще три раза схлынули. Отъехали, постояли, меж собой советуясь. Тут и Некредин вернулся, за малым коня не запалив (выходит, что вернулся он после десятой атаки).

Глаза у урядника бешеные, как у человека, добровольно в пекло лезущего. Бакланов, предчувствуя недоброе, спросил вполголоса:

– Ну? Что командир сказал?

Некредин так же вполголоса доложил ответ командира полка:

– «Скажи, – гутарит, – этому головорезу, что если у него нет патронов, то есть пики, а на меня пущай не надеется».

– Так и сказал?

– Так и сказал: «У казаков есть пики и шашки – могут ими работать…»

– Ах, ты ж!.. Полк далеко?..

– Из крепости не выступал…

– Да как же не выступал?..

– Значит, вернулся.

– Ладно… В строй! – отмахнул Бакланов.

«Я был поражен такою вестью, – пишет Бакланов. – Дождь настал проливной. Последовала одиннадцатая атака. После первых выстрелов ружья замокли, минута настала критическая; к счастью, атака продолжалась минут пять. Партия отступила. Последовал и я за ней. Подозвав к себе субалтерн-офицера Полякова, высказал ему наше положение, прибавив, что как у меня, так и у него кони добрые и мы могли бы ускакать, но в таком случае на жертву останутся меньшие братья, а потому даст ли он мне честное слово умереть совместно с братиею со славою, не видя сраму?

Ответ: Хочу умереть честно, а сраму не желаю пережить».

* * *

Субалтерн-офицер Поляков… Младший офицер сотни Бакланова… Во всем полку Жирова № 8 один офицер носил фамилию Поляков. Происходил он из славной Гундоровской станицы и был старше самого Якова Бакланова на целый год. В службу вступил с 1 января 1827 года. В именном списке офицеров 1-го военного округа (составлен в 1844 году) сказано о его службе: «В Царстве Польском в войну с мятежниками в полку Грекова 4-го – 4 года, 1 месяц, 12 дней. На Кавказской линии в полку Жирова № 8–3 года, 1 месяц, 18 дней.

В Бессарабии в полку Щербакова № 19 – 2 года, 7 месяцев.

Ныне на Кавказской линии в полку Куликова № 26 с 22 декабря 1843 года»[10].

В хорунжие произведен 25 апреля 1831 года (во время войны с поляками). В есаулы – 15 апреля 1841 года.

* * *

Говорили они, отъехав вперед. Издали походило на обычное совещание двух офицеров: дальше преследовать или назад вернуться.

Первую косую полосу дождя снесло. Пронеслась она как авангардная сотня перед дивизией. Пока – так, накрапывало. Новые тучи находили. Тяжелее, чернее. Погромыхивало все ближе и ближе. Поглядывали казачьи офицеры на небо. Казалось, о погоде говорят.

Но казаки – народ опытный. Взгляды стали осмысленными и посветлели. На небо смотрели, на степь вокруг, на черкесов. Каждый знает, что когда-то помирать придется, но кто ж его знал, что именно здесь и именно так все это случится.

Не напрасно беду с черной тучей сравнивают. Все правильно – пришла черная туча, пролилась дождем и все заряды подмочила. А без зарядов как воевать?

Но Бакланова не зря потом героем считали. Он и был герой. Оглядел еще раз казаков и сказал Полякову:

– Что-то помирать мне неохота. Да и рановато.

Поляков, настроившись погибать, помалкивал и слушал.

– Так что гляди: сейчас они опять наедут. Это, считай, двенадцатая атака. Но у них тоже, небось, патроны отсырели. Главное – обжечь их, чтоб отъехали. А как они опять шажком поедут, я с полусотней на них в пики кинусь. Если они хоть чуть шатнутся, ты со второй полусотней тоже налетай. А если уж они меня собьют, командуй: «К пешему бою». Я присоединюсь, ну и там уж… Понял?

* * *

Писали потом биографы, что все так и вышло. После неудавшейся атаки горцы отхлынули, пошли шагом. Сотня села в седла. Вдали погромыхивал гром. А Бакланов якобы сказал казакам:

– Товарищи! слышите гул орудийных колес? Это полк спешит к нам. Горцы бессильны, ружья и пистолеты их так же замокли, как и ваши. Нагрянет полк и передушит их, как цыплят, но это бы ничего, а всю славу припишет себе. Вы ж целый день выставляли вашу могучую грудь и останетесь ни при чем! Станичники! Не допустим их воспользоваться нашими трудами. Пики наперевес! с Богом! вперед!

Вот так он сам воспроизвел в записках свою давнюю команду-приказание.

* * *

Нам же кажется, что немного по-другому было. Не о том говорят в таких случаях и не так говорят…

Загалдели, загичали черкесы. Бросились «в шашки». Наперерез им, налетающим, быстро и низко находила туча.

Успел Бакланов скомандовать:

– У кого заряды сухие, давай к середке.

Быстро и бесшумно перегруппировались казаки. Один напомнил:

– Слышь, Бакланов? Заряды кончаются…

– Надо отбить. Палите по лошадям…

Налетели черкесы вплотную. Врезали казаки им в упор. Завизжали, покатились серые и темно-гнедые черноногие кони. Разделились, отскочили горцы, и сразу слева и справа родственники и кунаки по одному подлетели, стали подбирать подбитых и лошадьми придавленных.

Посерьезнели черкесы. Бой перешагнул ту грань, когда речь шла лишь о добыче. И Бакланов, объезжая сотню, сказал негромко сквозь зубы:

– Садись…

Взлетели казаки в седла.

– Урядники, ко мне!

Подъехали урядники. И сказал им Бакланов вполголоса:

– Как молонья вдарит – кидаемся…

И блеснули белки их глаз, ибо взор свой обратили они к небесам, синевато чернеющим.

Черкесы, безвозбранно подобрав убитых и раненых, шагом тронулись, оглядываясь. А Бакланов с урядниками все в небо глядел.

И вот… Пыхнула в черноте белая молния и ударила по одинокому дубу на ближнем бугре. Тот, раскалываясь, скрипуче крякнул и аж просел.

Секунда… Грохнул гром над самой головой, раздирая черное небо, и осыпалось оно на землю крупными каплями.

Еще секунда… И – может, придумал кто, а может, само так получилось…

– О-у-у-у-у… ах…ах…ах…

Тоскливо-безжалостен и ослепительно-ясен поплыл в полуденном воздухе волчий полуночный вой.

Присели от грома и шарахнулись от волчьего воя кабардинские лошади…

Присели от страха и метнулись вперед придавленные всадниками дончаки…

– Пошли!..

Вот оно!.. Взяла полусотня с места в карьер, и взвыли, и завизжали казаки по древнему татарскому обычаю:

– А-и-и-и-и… ах… ах… ах…

* * *

Степь бескрайняя, беспредельная жарится на солнце, трескается от мороза. А в балке, темной и прохладной, течет речка, журчит хрустальными водами. Степь – мгновение. Речка – вечность.

Топчут степь любимые дети Матери Земли, пасут стада. Сгоняют скот в балку к речке и приобщаются к вечности.

И есть в степи воины, любимые дети Неба. Даровал им Отец, всемогущий и всемилостивый, ослепительный миг жизни в этом прекраснейшем из миров. Вязок миг, растянут, и вмещается в него восторг скачки, опьянение битвы, ласки верных жен и неверных любовниц, радость отцовства, когда ребенок ползает по тебе, отдыхающему. Но истекает миг, и призывает Отец к себе воинов: «Хватит вам, воины, наскакались, навоевались…» И оглядываются воины на сладостный миг истекшей жизни, и бросаются в последний бой…

Трава, береги копыта коней наших… Ветер, поддержи нас под локти… Радуйся, Вечное Синее Небо, радуйся, Отец, мы идем…

Душа-птица бьется в груди, крыльями ребра царапает: «Выпусти, выпусти меня…» И вместе с душами взлетает к Синему Небу визг куманский или посвист печенежский:

– А-и-и-и-и… – потрясающее небеса в си миноре.

* * *

Много говорили потом об этой атаке и участников расспрашивали. Те не знали, что ответить. Один урядник сказал внятно:

– Помирать, так с музыкой…

Из донесений видно, что горцы, не ждавшие контратаки, смешались. Тут ударил Поляков, охватывая их с флангов…

Под проливным дождем гнали дрогнувших наездников до Лабы 15 верст. Настигая, били пиками под наборные кавказские ремни, били с маху, всем телом, чуть не вываливаясь из седла. Старались пониже, в поясницу, где ни угнуться, ни увернуться, разве что на скаку под коня нырнуть. Удар страшный, и, если правильно попал, – рана смертельная, неизлечимая.

Говорили меж собой самые грамотные из офицеров, что Ахиллес, воитель древности, врагов пикой только в голову разил. Как зверьков, чтобы шкурку не испортить. Но то – Ахиллес. Где уж нам, простым казакам, с ним тягаться…

Отбили смешавшихся черкесов от брода и заставили спасаться через Лабу вплавь. Сами стреляли, спешившись, на выбор. Выбирали, на ком доспех ярче, под кем конь добрее. Вымахнул на тот берег Лабы табун мокрых коней с пустыми седлами…

Ушли человек шестьдесят – остальных порубили, покололи, постреляли.

На обратном пути ловили полохливых, осиротевших коней, снимали с убитых оружие, стягивали кольчуги, отстегивали налокотники. Раненых добивали. Пленных не было. Вспоминал потом Бакланов, что «трудно было требовать от казаков, разъяренных как львы, пощады врагам».

* * *

Добивать раненых врагов запрещалось. За такие дела люди под суд шли. Возьмем, к примеру, урядника Григория Яковлевича Крюкова, судимого 28 июля 1843 года «за взятки с казаков денег будто бы в пользу офицеров» и «за освобождение от следования на смотр в 1837 году» (тоже за деньги). Значилось в его деле: «Сверх того: … за доколотие в смерть раненого им вместе с тремя казаками хищника по служению в полку Рубашкина бывшего № 4…». И казаков тех тоже привлекли. 12 августа 1843 года привлекались казаки полка Рубашкина бывшего № 4 Иван Фролович Ремчуков, Федор Иванович Ивашков и Андриан Иванович Борисов «за доколотие в смерть раненого ими одного хищника при преследовании его». Правда, Наказной Атаман Войска Донского конфирмациею 8 марта 1844 года «определил казаков… освободить от всякого наказания»[11], но под суд-то их все-таки отдавали… Впрочем, мы отвлеклись.

* * *

Верст за пять до крепости встретили казаки свой полк, выступивший все же при двух орудиях на помощь дежурной сотне.

Бакланов доложил, что противник уничтожен, потери в сотне 20 человек, у горцев ушло менее 60.

«Что за причина была со стороны командира полка бросить меня с сотнею на погибель – разъяснить не умею», – заключал Бакланов четверть века спустя.

Разъяснить это не сможет уже никто. Но кое-какие намеки есть. Известно, что С. И. Жиров в войну 1812 года, будучи еще совсем молоденьким, отличился в первом же серьезном бою с поляками под Миром. Значилось у него в послужном списке, что под Миром взял он в плен 3 офицеров и 70 рядовых. Мы же знаем, что в первый день под Миром наши взяли всего 3 офицеров. Получается следующее: либо всех пленных офицеров в том сражении захватил 16-летний Жиров, произведенный потом в хорунжие, либо Иван Семенович с молодых ногтей имел склонность приписывать себе чужие заслуги. И натянутые, мягко говоря, взаимоотношения между командиром полка и подчиненным ему командиром сотни, между Жировым и Баклановым, – это взаимоотношения между человеком, который очень хочет казаться храбрым, и человеком, который о храбрости не думает, как рыба не думает о воде, в которой живет. Живет в ней, и все.

На другой день в укрепление приехал начальник Кубанской линии генерал-майор барон Григорий Христофорович Засс. На полдороге Засс получил донесение Жирова о вчерашнем «деле» и с дороги же, нарочным, отправил его в Тифлис. Однако донесение все представляло так, что в бою принял участие весь полк. Узнав на месте правду, Засс рассудил, что исправлять донесение неудобно, но вскоре же добился для Бакланова ордена св. Владимира 4-й степени с бантом – отличия необыкновенного в то время. Поляков получил Анну 3-й степени (не видели мы что-то этой «Анны» в именных списках…).

И еще одна деталь. Казак Стенюкин Кондратий Лазаревич, служивший в полку Жирова № 8 с 1 мая 1832 года по 1 июня 1837-го, Знак отличия Военного ордена (Георгиевский крест) получил «за отличие в деле 2 июля 1836 года»…

Так когда же все это случилось?


Глава 7. Рассужденияоб экспедиции Засса

Передневав в Чамлыкском (Вознесенском) укреплении, Засс в ночь большими силами осуществил набег на залабинские аулы. В этой операции сотник Бакланов, как писал его биограф Струсевич, командовал всей кавалерией отряда – «около двух тысяч коней». Из чего биографы Бакланова обычно заключают, что Засс умел отличать и поощрять воинский талант, а у Жирова были резоны недолюбливать «головореза».

Погромив абазинские аулы, к рассвету 8 июля Засс ушел. Горцы собрались, а он уже на переправе.

Черкесы провожали отряд Засса очень дружно. На одних виднелись панцири и шишаки, большинство же были оборваны и даже босы.

Конница Бакланова прикрывала переправу. Впрочем, Потто пишет об этом более обтекаемо: Бакланов, «тогда еще сотник, оставлен был с частью кавалерии отряда на левом берегу Лабы для прикрытия».

Позиция у горы вроде бы удобная, но горцев больше. Скакал Бакланов от фланга к флангу, но не углядел. В одну минуту бешеный натиск горцев смял его левое крыло. Глянул Бакланов – горцы гонят левый фланг. Из 3 линий, цепей и малых резервов – одна толпа. Дымом все покрыло, слышны стрельба и шум рукопашной.

Бакланов кинулся восстанавливать положение, погнал через кусты во весь опор и нарвался на засаду, на четырех черкесов. Сидели они в удобном месте, в кустах, и заряженные ружья лежали на присошках.

Дали черкесы залп и свалили под ним лошадь, две пули в голову бедное животное получило. Грохнулся Бакланов со всего маху на землю. Но собрался, пришел в себя. Глянул, а черкесы к нему с шашками приступают.

Но за спиной у Бакланова было двуствольное черкесское ружье, а за поясом пара турецких пистолетов. Черкесы весь этот арсенал мигом оценили и решили казачьего сотника издали добить. Один горец положил ружье на плечо другого и стал целиться, еще двое ждали с шашками в руках. В этот момент, вспоминал Бакланов, ему было страшно.

Ружье у него находилось за спиной в бурочном чехле. Обычно сами черкесы выхватывают его одним взмахом правой руки, откинув сперва левой рукою чехол с приклада. И Бакланов так же сделал и выстрелил навскидку, почти не целясь.

К счастью, стрелял он без промаха – с малых лет набил руку на бабушкиных цыплятах, да и наследственность дала себя знать: дед его, Дмитрий, говорили, был «страшный стрелок». В общем, Бакланов разрядил двустволку раньше, чем горец изготовился стрелять, – черкесы упали сразу двое. Похоже, что одна пуля прошла навылет сквозь переднего и сразила целящегося. Но двое с шашками остались. Они проворно отбежали за кусты и то ли ружья перезаряжали, то ли тоже за пистолеты взялись.

Остался Бакланов против них с турецкими пистолетами. Высматривали друг друга.

На левом фланге без Бакланова все как-то утряслось. Расслышал он сзади шум, нельзя оглядываться, но почувствовал, что наши черкесов гонят. Внезапно оказался Бакланов в толпе бегущих горцев. Чуть не смяли его. Счастье, что внимание на пешего не обратили. Двух проносящихся Бакланов, не растерявшись, свалил из пистолетов, только кони испуганные шарахнулись. Подскакали казаки…

«А между тем чьи-то сильные руки схватили Бакланова за плечи. Это были его ординарцы», – пишет Потто. Они подали ему лошадь, он вскочил в седло… Отмечали биографы, что вскочил Бакланов на коня и даже не поблагодарил спасителей.

Горцы меж тем спешились, и Бакланов остановился – нельзя преследовать, на огонь в упор можно нарваться…

Из-за Лабы донесся сигнальный орудийный выстрел – надо уходить.

«Затем полк Жирова вернулся в укрепление», – завершает рассказ Струсевич.

10 сентября 1836 года подполковник С. И. Жиров производится «за отличие» в полковники.

* * *

В Государственном архиве Ростовской области нет ни одного послужного списка Платова и нет ни одного послужного списка Я. П. Бакланова. Есть один – его отца, Петра Дмитриевича.

Что бросается в глаза?

Полк, выступающий на службу, в те времена имел 5 сотен. Как минимум в состав полка входили командир полка, его заместитель, войсковой старшина, три есаула (это если сам командир и его заместитель еще и сотнями командуют, а так в идеале пять есаулов), пять сотников и пять хорунжих. На сотню приходится три офицера – командир сотни, а также старший офицер и младший офицер, командующие полусотнями. Командир сотни – есаул. Бывали, конечно, случаи, когда сотники командовали «рабочими полками» (что-то вроде стройбата), но там, где казаки рабочих полков пили воду, коренная «черкасня» брезговала ноги мыть. Здесь же Бакланов, сотник, командует сотней. И еще – в сотне кроме него еще один офицер, хорунжий Поляков. Во время атаки оба командуют полусотнями. Напрашивается вывод, что командир сотни в чине есаула выбыл, и Бакланов его просто замещает.

А когда описывается набег Засса, ситуация совсем невероятная: сотник Бакланов командует двумя тысячами всадников. Две тысячи всадников – это три полка и среди них родной Жирова № 8 полк. Это три полковых командира, три их заместителя и примерно 10–15 есаулов. И подчинить их всех, в том числе самого Жирова, сотнику Бакланову, при всем уважении к нему Засса?!Не верится… И откуда, кстати, у сотника ординарцы?..

Честно говоря, и время проведения этих набегов вызывает сомнения.

Кубанский генерал В. Г. Науменко, избранный в эмиграции Кубанским Атаманом, опираясь на 16 источников, составил «Историческую хронику Кубанского края и Кубанского казачьего войска». В ней Зассу уделено самое пристальное внимание. Имя его упоминается 31 раз, отмечен 21 бой или набег:

1833 год июнь – командующим Баталпашинским участком Кавказской линии назначен генерал Засс, который заставил горцев бояться русского оружия. Он обосновался в ст. Невинномысской. На его участке были Хоперский полк, 2 полка донцов, 1 батальон Навагинского пехотного полка, расположенный поротно по станицам. Не знавший устали и препятствий, генерал Засс был назван горцами «шайтаном».

По прибытии к новому месту службы командующий Баталпашинским участком ген. Засс с целью ознакомления с местностью произвел экспедицию с Хоперским полком и одним Донским полком, двумя ротами пехоты и двумя орудиями к Б. Зеленчуку. Здесь он разбил горцев, пытавшихся его атаковать…

(Ординарец Засса Г. Атарщиков вспоминал: «Линейцы, с шашками в руках, рубили противника направо и налево, а донцы кололи пиками. Через полчаса схватки неприятель бежал к Зеленчуку, желая укрыться в лесу, но жестоко ошибся: две роты навагинцев, под начальством капитана Левашова, встретили бегущих выстрелами; горцы окончательно смешались и рассыпались в разные стороны по лесистым и крутым берегам Зеленчука искать спасения».)

…Засс сделал новый поход на Зеленчук с целью предупредить готовящееся нападение горцев. Здесь хоперцы разгромили партию горцев до 30 человек и захватили огромную отару овец. Горцы отказались от предполагавшегося ими набега.

ноябрь. Засс предпринял набег за Лабу и разорил аул. На обратном пути его отряд подвергся неоднократным атакам собравшейся тысячной толпы горцев. Желая перерезать путь отряду и его уничтожить, черкесы зажгли камыши, через которые ему предстояло идти, и сухой бурьян, но Засс предугадал их намерения и заблаговременно выжег сухой бурьян сзади своего отряда. Под прикрытием дыма казаки бросились на черкесов и разгромили их. Горцы потом пытались задержать Засса на Лабе, но не смогли этого сделать. Вслед за этим походом Засса представители отдельных горских племен явились к нему с просьбой принять их в подданство России…

Набег этот всегда ставили в пример. Засс пошел за Лабу, собрав отряд из 800 пехотинцев и 400 казаков при 6 легких орудиях, и напал на аул «известного своим недоброжелательством» князя Айтека Канукова. Аул расстреляли из пушек. «Затем, – чистосердечно докладывал Засс, – солдаты и спешенные казаки бросились на них (жителей аула), почти всех истребили штыками или шашками, а разграбленный аул сожгли». Отбившись от преследователей, Засс ушел за Лабу, потеряв 1 убитого и 14 раненых.

…1834 год. Генерал Засс назначен командующим Кубанской линией.

Ряд походов Засса за Кубань, высоко поднявших его имя среди горцев и русских войск.

февраль. В предупреждение набегов на казачьи станицы генерал Засс с 800 человек двинулся к махошевскому аулу Тлабгай, захвативши его врасплох, уничтожил 193 человека, взял пленных, скот и вернулся на Линию.

март. Засс разгромил аулы беглых кабардинцев в верховьях Лабы.

июнь. Генерал Засс разбил отряд горцев, проникших на Линию, и разгромил 2 аула баракаевцев…

Прервемся и отметим, что все вышеизложенное происходило до прибытия Я. П. Бакланова на Линию. А вот что было уже при Бакланове:

осень. Засс с 1500-м отрядом взял и сжег аул Анзоровский, населенный абреками.

октября 16. Мирные бесленеевцы, махошевцы, абадзехи иногайцы совместно с отрядом Засса разбили скопище горцевсилою до 1000 человек, принуждавших их изменить России.

ноября 4. Засс с отрядом отборных кубанцев, хоперцев, ставропольцев, двумя донскими полками и пехотными полками Навагинским, Тенгинским и Кабардинским – всего 750 казаков и 581 пехотинец при 4-х орудиях – взял приступом и сжег считавшийся горцами неприступным Тамовский аул (об этом мы подробно говорили в одной из предыдущих глав).

декабрь. Последняя в 1834 году зассовская экспедиция за Кубань. С отрядом более 2200 пехотинцев и казаков он двинулся в земли абадзехов, сжег коши и сено, принадлежавшиеабадзехскому старшине Али Харцызову, и угнал его скот…

Очень подробно, не правда ли?

А за 1835 год данных вообще нет. И в 1836 году тоже всего одна запись:

1836 год сентября 26. Генерал Засс в Хасаутском ущелье нанес поражение тысячной толпе горцев, возвращавшихся с неудачного набега на Бекешевскую переправу и Кисловодскую станицу…

Нет ни штурма аулов, ни набега за Лабу. И о подвиге Бакланова (или хотя бы о столкновении между Чамлыком и Лабой) Науменко ничего не пишет.

Так же мало за 1837 год: в конце января Засс уезжал с берегов Кубани в отпуск. Тем не менее…

1837 год. Засс усмирил убыхов и абадзехов, которые снова присягнули России и дали аманатов.

А в 1838-м Засс вообще занимался только административной деятельностью:

1838 год. Весна. Генерал Засс вывел из гор армян и поселил их временно против Казанской и Темишбекской станиц, имея в виду перевести их впоследствии к Прочноокопу.

Генерал Засс одним своим появлением усмирил волнения в землях мирных егорухаевцев, которые волновались из-за недостатка соли. Соль им была отпущена.

Засс приказал провести перепись населения мирных черкесских аулов…

В 1839-м то же самое, всего одна стычка, зато в 1840-м, когда весь Кавказ снова полыхнул и Засса назначили начальником правого фланга Линии, 6 боев с его участием и под его руководством. Но это нас уже меньше интересует, с лета 1837 года Бакланова на Линии не было.

«Военная энциклопедия» и другие исследования помогут восстановить некоторые пробелы. В 1835 году Засс совершил набег на убыхов на реку Чадаго и на Богосский аул у реки Ходзи. В 1836-м Засса произвели в генерал-майоры. «В этом году под командованием барона было совершено несколько экспедиций пор. Белой и в верховья р. Псефир. Засс разорил аул закубанских абреков, прошел по р. Лабе и, выйдя в тыл партии горцев, направляющихся в набег на Кисловодск, разбил и рассеял ее»[12] (Науменко считал, что эта партия уже возвращалась из набега на Кисловодск, а Филипсон подтверждает, что Засс рассчитал место и время возвращения горцев из набега и встретил их у Аксаута).


В 40-е годы Засс нимало не изменился и считал, что с этим народом филантропия неуместна. Его сослуживец и подчиненный Рот, командир Кубанского полка, пошел на повышение и отбыл на Черноморское побережье, где всячески пытался наладить с черкесами добрые отношения, и наивные наездники, поверив в его искренность, приезжали к нему просить пушек против Засса…

Меж тем служба Бакланова продолжалась.

В феврале 1837 года 100 беглых кабардинцев напали на 20 донских казаков, ехавших с Чамлыка на Кубань. Казаки потеряли 13 убитых, 7 попали в плен. Как вспоминал Бакланов, они «частенько платились» за неосторожность. И Торнау подтверждает этот факт. Пленных хищники обратили в работников, нашли им жен из местных…

Вернемся к службе нашего героя.

4 июля 1837 года состоялось награждение Я. П. Бакланова орденом Святого Владимира 4-й степени «за отличие в делах при крепости Вознесенской».

7 июля 1837 года полк отбыл с Кубанской линии на Дон.

За время службы полка изменения на Линии произошли важные. Черкесов от верховий Кубани оттеснили верст на 90. Сама Линия передвинулась с верховий Кубани на Лабу. Представление об этом Засс сделал корпусному командиру барону Розену как раз в 1836 году и новую Лабинскую линию стал обустраивать в 1839-м. И в отвоевании этого пространства приняли донцы непосредственное участие.

Закончился и очередной этап службы Бакланова. Нельзя сказать, что он был очень удачным. С командиром полка не повезло. Жиров Бакланова явно «придерживает», не дает выдвинуться. За три года Бакланов заслужил репутацию «головореза», но ни разу не представлялся командиром полка к наградам или повышению в чинах.

Перед нами три подвига – первым взошел на вражеское укрепление, причем был ранен (или контужен) в голову; разгромил с сотней втрое сильнейшего противника; прикрывал во главе арьергарда отступление отряда через Лабу, причем под ним убита лошадь, а сам он убил минимум двоих черкесов. И каковы же награды? За штурм аула Бакланов удостаивается высочайшего благоволения, точная дата которого не установлена. Представлялся, видимо, Зассом, который руководил операцией. За разгром отряда в триста с лишним всадников получает ровно через год по представлению того же Засса Владимира 4-й степени (подполковник Жиров через два месяца после этого боя производится «за отличие» в полковники). Последний подвиг, когда под Баклановым, прикрывающим отступление отряда, убили лошадь, вообще остался без награды, и это вызывает ряд сомнений (а был ли подвиг?). И возвращается Я. П. Бакланов со службы на Кавказе (после командования сотней, после ярких подвигов), как и уходил, сотником (по-нынешнему – старшим лейтенантом).

И Торнау не повезло. В 1836 году ему поручили провести «тайное обозрение морского побережья от р. Сочи до Геленджика». Торнау решил вновь идти через главный Кавказский хребет. И уходил он 30 августа 1836 года из Вознесенского укрепления, где стоял полк № 8. Но беглые кабардинцы, которых Засс дал ему в провожатые, в ночь с 9 на 10 сентября 1836 года взяли Торнау заложником и стали требовать с русских выкуп за их агента. Два года провел он в плену, и лишь в ноябре 1838 года ему с помощью ногайского князя Карамурзина удалось бежать. И вышел Торнау опять же к Вознесенскому, но стоял там уже другой полк.


Глава 8. Кавказ без Бакланова. Бакланов без Кавказа

Только Бакланов с полком ушел с Линии, как туда сам царь приехал. Встревожили успехи Шамиля чиновный Петербург. Государь, истративший баснословные суммы на замирение Кавказа, ждал, что война здесь прекратится не сегодня завтра, а тут некий имам (как теперь говорят – исламист) подчинил себе все горские общества Дагестана, значительную часть Аварии и в Чечне стал воду мутить.

В начале 1837 года Кавказский корпус получил приказ надавить на непокорные горские общества. Генерал-майор Фези в очередной раз двинулся с отрядом громить чеченские и дагестанские аулы. А в марте сам Государь засобирался на Кавказ. Военный министр граф Чернышев так озвучил планы Его Величества: «Государь Император, предположив обозреть в течение наступающей осени Кавказскую и Закавказскую области, между прочими видами, решившими Его Императорское Величество предпринятие столь дальнего путешествия, изволил иметь целью присутствием Своим в тех местах положить прочное основание к успокоению Кавказских Горских племен и к устройству будущего их благосостояния наравне с прочими народами, под благотворным скипетром Его Величества благоденствующими».

Адрианопольский мирный договор с турками торжественно признал права России на кавказские народы, и Государь повелел тогда местному начальству склонять указанные народы признать над собою законную власть России. Некоторые народы исполнили это требование, но другие, «предпочитающие дикую свободу свою выгодам благоустроенного управления», упорствовали и вынуждали применять против них военную силу.

Генерал Вельяминов прямо заявлял: «Чтобы подчинить народы кавказские законам, нужно прежде всего заставить их повиноваться. Без военной силы достигнуть сего никаким способом невозможно… Голод… кажется мне вернейшим и легчайшим способом к покорению Кавказа».

Особо упорствовали, по мнению Чернышева, натухайцы, шапсуги и абадзехи. Другие общества хотя и считались мирными, но из-за их безначалия и внутреннего расстройства не было никакого ручательства в их спокойствии. Однако непрерывные внутренние распри и междоусобия, раздиравшие оное черкесское племя, подавали надежду, «что оно охотно воспользуется пребыванием Государя Императора на Кавказе, дабы принести Его Императорскому Величеству изъявление своей покорности, как единственного, верного и надежного средства к прекращению всех его настоящих бедствий и страданий и к прочному основанию будущего его благоденствия».

Признавая власть Государя, горские общества должны были выдать всех беглых и пленников, дать своих заложников, повиноваться поставленным к ним русским начальникам, мятежников и непокорных к себе не принимать, хищников через свои земли не пропускать, а если хищники наш скот угонят, то за этот скот платить.

Депутации от горцев Государь собирался принять в Вознесенске, а кто не успеет, тех в Екатеринодаре, Анапе или Геленджике. На прокорм депутатов выделили 30 тысяч рублей.

Генералы кавказские, люди трезвомыслящие, в изъявление покорности шапсугами и абадзехами не верили. Главное, чтоб они делегации прислали, пусть хотя бы с претензиями, со своими условиями. Открыто с царем ругаться или спорить им адат не позволит. Выслушают и уйдут. Повезут предложения Государя своим соплеменникам. И встреча, как того хочет Государь, состоится. Потом Государь уедет, а мы с этими разбойниками по-свойски разберемся. Не в первый раз…

И переговорщиков генералы к горцам из местных дворян послали, чтоб те в нужное время правильно посоветовали, и военной силой надавили. Горцы уперлись. То, что турецкий султан их русскому царю уступил, они и слышать не хотели – они и султану якобы никогда не принадлежали. А русским предлагали уйти за Кубань и жить в добром соседстве. От встречи с царем пока воздерживались.

Русские генералы за этими переговорами и экспедициями ждали царя, готовились к встрече. В Екатеринодаре дома и решетки подкрасили, улицы подмели и песком присыпали. Распределили, где какая депутация от замиренных племен Государю представляться будет. Во Владикавказе – кумыки, чеченцы, карабулаки, ингуши, осетины и кабардинцы. В Ставрополе – ногайцы, абазинцы, башильбаевцы, бесленеевцы, баговцы, махошевцы и темиргоевцы. В Екатеринодаре – бжедухи и, если удастся, абадзехи, шапсуги и натухайцы. Что касается последних, то можно попытаться уговорить их явиться в Геленджик…

В то же время на непокорных горцев Дагестана обрушились с военною грозой. 28 мая генерал Фези занял столицу Аварии Хунзах. 12 июня русские штурмом взяли резиденцию Шамиля – горную крепость Ахульго. 5 июля окруженный в селении Тилитль Шамиль выслал парламентеров и начал переговоры. Говорил, что готов заключить мир, но присягнуть на верность обещал в довольно неопределенных выражениях. На самом деле время тянул. В конце концов он выдал аманатов и заявил, что заключил с русскими мир.

Легковерный генерал Фези сообщил, что Шамиль капитулировал, присягнул России и выдал аманатов. Государь, узнав об этом, затребовал, чтоб Шамиль приехал представляться к нему в Тифлис в свое время (в октябре, когда Государь в Тифлисе будет). Но поскольку сам Шамиль русским в руки не дался, а аманатов русские не убивали, то Шамиль все эти пожелания презрел и к Государю не поехал. Своим же соратникам он объявил, что Аллах ему сопутствует, а русские с ним ничего не могут поделать. Фези к тому времени действительно отступил из-за недостатка продовольствия. Так в тот раз ничего поделать с Шамилем не смогли. И приезд Государя не помог.

Далее по всей Линии и в Закавказье все обстояло вроде бы неплохо. Депутации от мирных племен, многие князья и дворяне, состоявшие на русской службе, представлялись Государю и были им обласканы.

20 сентября прибыл он на пароходе в лагерь, разбитый при крепости Геленджик (тогда его называли Еленчик). Войска по желтому флагу с орлом узнали о его приближении и ликовали. В 11 часов, несмотря на сильный ветер, Государь съехал на берег и стал обходить войска. Солдаты стояли в боевом порядке в мундирах, ранцах и фуражках, офицеры – в сюртуках и фуражках, при шарфах. Ветром с солдат посрывало фуражки. В лагере снесло все палатки, кроме вельяминовской, которую на растяжках держали восемь казаков. На лошади держаться невозможно, почему Государь и стал обходить войска пешком. С Государем шли Наследник, граф Орлов, Меншиков, Адлерберг, состоящий при наследнике цесаревиче генерал от инфантерии Кавелин и какой-то прусский штаб-офицер. Радостное «ура» неслось от правого фланга к левому и покрывало рев ветра. Обошедши войска, Государь прошел в палатку к генералу Вельяминову. В это время в Геленджике случился пожар: загорелись сено и мука, и сгорело всего, как потом подсчитали, на 200 тысяч. В крепость тотчас отправили целый батальон. Государь вышел из палатки Вельяминова и раздавал солдатам Георгиевские кресты. Дал, кроме того, по два креста на роту, чтоб солдаты сами разделили между храбрейшими, и велел по 8 человек от каждого батальона отобрать в гвардию. После награждений Государь отправился в Геленджик и находился там, пока пожар не стал стихать. При нем из крепости выносили запасы пороха. После Государь посетил лазарет, где тоже раздавал Георгиевские кресты. Ночевать он остался в крепости.

Думали, что само прибытие Государя повлияет на непокорные племена и пришлют они своих представителей в русский лагерь, но не получилось. Генерал Г. И. Филипсон вспоминал: «По окрестным горам видны были горцы, смотревшие с любопытством на невиданное для них зрелище… Надо отдать им справедливость: во все это время они нас не тревожили, а во время пребывания Государя ни один из них не приходил в лагерь. Народные старшины не прислали даже никакой депутации, хотя могли быть уверены, что если переговоры и не приведут ни к какому результату, то депутаты во всяком случае возвратятся с богатыми подарками»[13].


21 и 22 сентября продолжался ужасный ветер, и Государь 22-го в 5 часов пополудни перебрался на пароход, а 23-го уплыл.

Ходили слухи, что пожар в Геленджике не случаен, и потому Государь остался очень недоволен. Но знающие люди понимали, что причина недовольства в другом. Хотел Государь показать всему миру, что Западный Кавказ ему покорен, надеялся, что общества, живущие народным правлением в предгорьях и в самих горах, хотя бы представителей своих пришлют, а он, Государь, их вразумит, но эти головорезы ни одной делегации не прислали.

Из Геленждика Государь направился в Поти, оттуда в Кутаис, Ахалцых, Эривань и Тифлис. В Горийском уезде, проезжая через лес, Государь увидел странное существо, отдаленно напоминавшее солдата, и подозвал его. Человек действительно оказался солдатом Грузинского гренадерского полка и поведал государю, что третий год пасет здесь свиней своего командира полка, а до этого пять лет был в угольной команде.

Государь разгневался на командира Грузинского гренадерского полка князя Дидиани, велел снять с него флигель-адъютантские аксельбанты и отдать его под суд за злоупотребления. Князь, на беду, оказался зятем самого барона Розена, командующего Кавказским корпусом.

В Тифлис Государь приехал 8 октября и пробыл 4 дня. Рассказывали, что, когда Государь вошел в предназначенное для него помещение, гром ударил, и все поняли, что добром это посещение не кончится.

10 октября Государь на казачьей лошади под черкесским седлом смотрел местные войска, и с ними вместе Нижегородский драгунский полк.

При выезде из Тифлиса лошади понесли и вывалили Государя из экипажа вместе с графом Орловым. К счастью, на здоровье Государя это не отразилось.

Из Тифлиса Государь отправился во Владикавказ, где ждал его Вельяминов и делегация замирившихся народов. 300 вооруженных горцев разом окружили Государя, от чего бывшие рядом линейные казаки напряглись, как струны. Но Государь всех выслушал, всех обнадежил, а карабулаков и пожурил. Те сказали, что боятся насильственного обращения в другую веру, на что Государь ответил, что для него все веры терпимы, и указал на свой конвой:

– Спросите их. У них в Петербурге есть свой мулла.

Из Владикавказа выехали в Екатериноградскую. И в Екатериноградской, казачьей станице старой, неправильной постройки, Государь тоже нашел изъяны. Почему церковь деревянная? По смете значится каменная. Куда камень делся? Указали Государю на каменный дворец потемкинского племянника, бывшего некогда наместником и в Екатериноградской имевшего резиденцию. Повелел Государь дворец снести, церковь же заново построить из камня. Всё не так!.. Хотя 40 тысяч на церковь добавил.

Затем Государь посетил Прохладную, Пятигорск, Георгиевск и Ставрополь, предельно неприглядный от осенней слякоти. Ставрополь Государь велел упразднить и перенести на Кубань. Еле Вельяминов отстоял сей город, доказывая, что для штаб-квартиры на Кавказе в смысле стратегическом места лучше не сыскать.

Недовольный Государь отозвал командующего Кавказским корпусом барона Розена Григория Владимировича и назначил на его место генерал-адъютанта Головина. Остальные старшие чины Кавказского корпуса получили назначение в Сибирь и по глухим армейским гарнизонам. Князя Дидиани военный суд разжаловал в солдаты. Как писал Филипсон, «погром был общий», а Государь «умел говорить от души горячее слово, которое шло прямо в душу».

Розена жалели. Хотя и был он человек препустой и вовсе не образованный, но в сущности добрый, и военный министр Чернышев ему покровительствовал.

Лишь к Вельяминову Государь остался благосклонен и пожаловал ему звезду Александра Невского, но Вельяминов от непосильных трудов во славу Отечества сам умер 27 марта 1838 года.

После отъезда Государя на Кавказе мало что изменилось. Командовать новой Черноморской линией поставили генерал-майора Раевского, который стал осыпать Петербург самыми разными фантастическими проектами. Русского языка он не знал, а диктовал по-французски служившему при нем Льву Пушкину, брату поэта. «Пушкин тщетно клялся, что это невозможный сумбур самого дурацкого пошиба. Раевский же одно твердил: “Вы ничего не понимаете. Мудрецы Петербурга, гиганты в невежестве и дурости, всякому верят, когда умеешь изложить”»[14]


Вернувшись на Дон, Яков Петрович был зачислен в № 41 полк. Полком этим командовал все тот же полковник С. И. Жиров. Полк собрали специально на время встречи Государя в Новочеркасске, и служба полка длилась с 26 сентября по 24 октября 1837 года. Бакланов в нем значился командиром сотни. Участвовал во всех смотрах, парадах и церемониях по случаю пребывания в Новочеркасске императора Николая I и наследника цесаревича Александра Николаевича (царь заехал из Грузии), видел первую (18 октября 1837 г.) процедуру вручения «августейшему атаману» всех казачьих войск (теперь таковым считался наследник престола) донского пернача.

Круг тогда у Собора собрался в окружении знамен…

Как известно, Николай I начисто забраковал внешний вид и строевую выучку донцов, несмотря на их боевые заслуги в кампаниях 20—30-х годов. Однако чин есаула Бакланов получил 22 октября 1837 года, Высочайшим указом. Впрочем, повышение в чинах получили почти все офицеры, участвовавшие в этом смотре.

26 октября Государь отбыл в Москву.

После отъезда царя Атаман Власов распустил полки по домам.

Именно к этому времени относится воспоминание Я. П. Бакланова о том, как он на одной вечеринке бил господ донских офицеров. Сам Бакланов рассказывал об этом случае уже в преклонном возрасте, а слушатели потом воспроизвели этот рассказ, возможно, что-то исказив, что-то упустив, а что-то добавив.

Начиналось все примерно так… По словам Бакланова, когда ему, сотнику, было 26–27 лет, его перевели из полка № 17 в полк № 31, который стоял на Дону, в 200 верстах от Черкасска. Перевод Бакланова вызвал недовольство ряда офицеров полка, поскольку Бакланов по положению и годам службы претендовал на командование сотней. А командиры сотен неплохо при оных кормились, обирая казаков. И офицеры решили его проучить…

Рассмотрим ситуацию. Будучи сотником, Бакланов служил в полках № 8 и № 41. Из всех полков, в которых Бакланову довелось служить, лишь № 41 находился на Дону. Когда Бакланова в этот полк перевели, наш герой имел от роду 28 лет. И в этом полку он действительно командовал сотней…

Итак, в полку № 41 Бакланова, претендовавшего на командование сотней, другие офицеры, считавшие себя более достойными, решили проучить.

Донское офицерство, как и все донское дворянство, возникшее и оформившееся при Павле и Александре Благословенном, о дуэлях представление имело самое туманное, тем более что они были запрещены. Чуть что – просто били морду, без затей. И Бакланову решили набить.

Пришли как-то и пригласили его на вечеринку. Но верный драбант Фокин предупредил, чтоб Бакланов не ходил – его там хотят убить.

Слова «бить» и «убить» в то время на Дону имели одно значение. Если подразумевался смертельный исход, то уточняли – «убить до смерти». А так иногда человек со стога упадет и рассказывает: «Убился со стога».

Но Бакланов таких шуток не понимал и воспринял все буквально. И конечно же, пошел.

Сел в углу, прикрыв тем самым бока и спину, и, не подавая виду, наблюдал. Все пили, и Бакланов со всеми опрокидывал, но большую часть выливал себе за воротник. Компания большая, человек двадцать.

Судя по его рассказу, господа донские офицеры, ощущая себя по молодости лет бессмертными и неуязвимыми, на корню губили свое здоровье – начали с «русской», а закончили цимлянским, то есть сначала «накатили» водки, а потом запивали шипучим и игристым. По голове эта смесь бьет неотвратимо. Похмелье обычно тяжелое, но в момент принятия и смешивания испытываешь ощущение полета.

И вот хозяин застолья, когда уже все нагрузились, подошел к Бакланову и дал ему со всего размаху по левой щеке. Бакланов, все это предвидевший и ожидавший, сказал хозяину что-то провокационное, вроде: «Вася, не шали». И тут же получил кулаком по правому уху.

Божью заповедь Бакланов выполнил. Получив по одной щеке, подставил другую. Но нигде в Святом Писании нет рекомендаций пропускать третий удар, и щеки третьей нет. Потому Бакланов от души приложился, и расшалившийся Вася рухнул с поломанной челюстью.

Два Васиных дружка кинулись хватать его за руки. Бакланов дал им схватиться, потом резко руки свел и их обоих с треском стукнул головой об голову. Руки сразу же освободились.

Еще пятерым ближним Бакланов быстро насовал, но поскольку бил торопливо, явных увечий заметно не было, и это лишь раззадорило господ офицеров. А их еще больше половины невредимых оставалось. Тогда Бакланов схватился за стол (бутылки со звоном покатились в разные стороны) и стал бить господ офицеров столом.

Стол – оружие своеобразное и тяжелое, если уголком со всей силы попасть, насмерть убить можно. И потому сражение скоро закончилось за неимением желающих сражаться.

Дело, судя по всему, огласки не получило. Ну, подрались молодые офицеры… Дальше что? Тем более приезд Государя ожидается… Роль командира полка (все того же Жирова) тоже не ясна. Бакланов получил сотню и меньше, чем через месяц, сдал ее, поскольку после царского приезда и смотра полк распустили.

Около двух лет Бакланов находился «на льготе» – пока 6 мая 1839 года не был назначен в новый Донской учебный полк.

Дочь Мария родилась в 1839 году.

В том же году, только 24 мая, полковник Жиров вновь получил полк «своего имени», на этот раз № 11, и повел его в Таврическую губернию. Это было его последнее выступление на службу. В 1844 году С. И. Жиров вышел в отставку генерал-майором.

В учебном полку готовили кадры для введения в казачьей коннице «строя», «фронта» по уставу регулярной кавалерии.

Среди донских офицеров наметилось консервативное крыло, не одобрявшее перемен, – и сравнительно многочисленное крыло «фронтоманов». Бакланов был за перемены, но без «фронтомании». Скоро к его боевой славе добавилась репутация хорошего строевика, хотя он никогда не считал, что «война портит войска, так как на войне ослабевается знание строевого устава».

Дочь Александра родилась 21 апреля 1840 года.

15 мая 1841 года последовало назначение Бакланова в Донской казачий № 36 Родионова полк.

Полк был самый обычный. Сформировали его в Низовьях, в 1-м военном округе. Чуть не все командиры и даже урядники – «черкасня» (казаки столицы Дона – Черкасска). Сам Родионов Петр Маркович – Средне-Черкасской станицы. Лишь на должности войскового старшины – клетчанин есаул Фролов. Бакланов в списке есаулов стоял первым, командовал 1-й сотней. Значилась против его фамилии Грушевская станица, но зачеркнута была и исправлена карандашом на Гугнинскую.

Может, по ошибке он в тот полк попал? Может, подумали, что он из Грушевской, и записали в низовой полк к черкасне?

Нет, здесь скорее другое. Из послужного списка командира полка Родионова видно, что до получения в командование полка № 36 служил он в учебном полку, вместе с Баклановым, а потом, формируя полк, взял командиром 1-й сотни именно Бакланова. А в Войсковом штабе считали, что Родионов по обычаю набирает своих, низовцев, и по схожести звучания написали напротив Бакланова не Гугнинскую, а низовую Грушевскую станицу. Потом, конечно, исправили.

В полку казаки из донецких станиц и из донских низовых, калмыков человек 50. Здесь же 13 молодых дворян рядовыми казаками, и фамилии хорошие – Ажогин, Намикосов, Янов, Греков, Денисов… Внесены в списки 5 иногородцев и малороссиян, непонятно как в полк затесавшихся. 24 казака – штрафованные, и тут целый спектр от контрабанды до примитивной кражи дров и нанесения побоев леснику.

Из других военных округов – один, Фатей Бакланов, Гугнинской станицы, и годы его не указаны. Однако в материалах ГАРО находим Фатея Васильевича Бакланова, поступившего на службу казаком в 1836 году, женатого, имеющего сына и двух дочерей. А у отца нашего героя, Петра Дмитриевича, был брат – Василий Дмитриевич. Так что Фатей Бакланов – это, наверное, двоюродный брат, которого Яков Петрович с собой на службу взял. Числился Фатей в 1-й сотне, где командиром был сам Яков Петрович. Со службы вернулся приказным (ефрейтором), а уже после службы, 26 марта 1844 года, был произведен в урядники.

Всего ушли в Царство Польское 1 штаб-офицер, 18 обер-офицеров, 40 урядников, 1 ученик лекаря и 810 казаков…

Сначала полк стоял в Варшаве, затем «содержал кордонную линию» на прусской границе. У Бакланова было свободное время, которое он отвел самообразованию. Читал «по специальности» – русские военно-исторические сочинения.

В сотне у него значатся два офицера – сотник Степан Демьянов и хорунжий Ипполит Богаевский. В списках, составленных по возвращении полка со службы, против Богаевского указано «помер» и рядом карандашом приписано «не правда».

Казаки в 1-й сотне – в основном из Калитвенской и Усть-Белокалитвенской станиц.

В течение службы один офицер из полка убыл по болезни (есаул Демьян Платов), двое перевелись, один умер (есаул Иван Ушаков, Калитвенской станицы).

Среди казаков – потери соответственные. Убыли по болезни – 4, переведены в другие полки и части – 11, с ремонтной командой отправлены на Дон – 23. Один, Иван Храбров, Усть-Белокалитвенской станицы, «неизвестно где делся», еще один, Филипп Горин из Раздорской, 30 июня 1843 года бежал за границу в Пруссию. Умерли 40 человек, из них – 10 калмыков. Эти не выдержали тягот службы и чужого климата, заскучали, затосковали. Из десяти шестеро умерли в 1843 году, за последний год службы.

Вернулся полк и был распущен 30 декабря 1843 года. Командир полка сдал дела 1 января 1844-го. В именном списке у Родионова значится срок службы в 36-м полку – 2 года, 4 месяца, 14 дней. А в мае Петр Маркович Родионов загремел под суд. Записали ему в именной список: «Предан Военному суду в комиссии военного суда при войсковом дежурстве учрежденной с 31 мая 1844 года за беспорядки и злоупотребления по командованию им полком № 36»[15].

К Бакланову претензий не было, и по возвращении из Польши он получил 18 октября 1844 года чин войскового старшины.

В официальных жизнеописаниях Я. П. Бакланова читаем, что все время после возвращения с Кубанской линии – и в Учебном полку, и на посту командира сотни – Бакланов учился и практиковался, оттачивал природные склонности воевать и командовать.

А в именном списке офицеров, составленном в 1845 году, замечаем мы некоторые несоответствия. «Яков Петрович Бакланов. 40 лет…» Интересно, сам он себе 4 года приписал или в Войсковом штабе ошиблись? «В службу вступил в 1824…». Эта ошибка в один год (вступил он в службу в 1825-м) повторяется постоянно. «Офицером – с 1828. В нынешнем чине – с 18 октября 1844. Ордена имеет “Святого Владимира” 4-й степени, “Святой Анны” 3-й степени с бантом и 4-й степени с надписью “За храбрость”. Станицы Гугнинской».

Прохождение службы: «В Таврической губернии в войну с турками в полку Попова, после бывшего Бакланова 6 годов, 5 месяцев, 2 дня; на Кавказской линии в полку Жирова № 8 7 годов, 4 дня…» 7 лет и 4 дня служили те, кто начинал еще в полку Янова 2-го. Бакланов же отслужил в полку Жирова № 8 гораздо меньше. «… в учебном казачьем полку 2 года и 16 дней, в Царстве Польском в полку Родионова № 36 – 2 года 7 месяцев и 9 дней. Ныне находится при Войске. Прибыл со службы 1 января 1844 г.»[16].

Когда люди себе годы прибавляют, когда лишний срок полевой службы приписывают? Когда служить не хотят, об отставке мечтают. Видимо, отслужив в учебном полку и в Царстве Польском, разочаровался Бакланов в службе. Еще бы! Николаевская армия на любого тоску нагонит. Да еще и злоупотребления, за которые Родионова повязали… Но скучал Яков Петрович недолго.

7 мая 1845 года объявлена ему была новая, на этот раз экстренная, командировка на Кавказскую линию, младшим штаб-офицером в Донской казачий № 20 полк Шрамкова.


Глава 9. Полк Шрамкова № 20

Подполковник Шрамков Дмитрий Павлович, Аксайской станицы, службу начал с 1 января 1815 года. Кем он начинал службу, в именном списке сказано глухо: «В должностях по войску 5 лет, 3 месяца, 10 дней». Чин хорунжего получил 16 апреля 1823 года. Затем Шрамков попал в полк Хоперского в Бессарабию, но не успел отслужить, как началась война с турками, а затем вспыхнуло восстание в Польше. Так что полевая служба затянулась на 10 лет и 14 дней. Вернувшись из полка, Шрамков поступил в Миусское окружное начальство, где отслужил 1 год, 1 месяц и 3 дня, там же получил 10 октября 1843 года чин подполковника и с 24 апреля 1844 года значился членом строительного комитета 7 округа[17].

Орденов, судя по именному списку, до 1844 года не имел.

Полк перешел Средний Егорлык, отделявший Землю Донских казаков от Кавказской области, и считался отныне по-настоящему на службе. Стали казаков и коней кормить за казенный счет. А то пока по своей земле шли, своим кровным пробавлялись, взятым из дому запасом харчей.

За Егорлыком до самой Линии степь лежит ровная, гладкая, кое-где балками изрезана. Ни лесов, ни селений, даже для глаз утомительно.

И пока полк бредет под майским солнцем по гладкой, как скатерть, степи, весь на виду, ознакомимся с его составом.

По штату положено иметь в Донском полку 2 штаб-офицера, 18 обер-офицеров, 38 урядников и 810 казаков. В полку № 20 штаб-офицеров оказалось 2, обер-офицеров – 17, урядников – 34, казаков – 770.

По чинам в полку – 1 подполковник, 1 войсковой старшина, 2 есаула, 5 сотников, 10 хорунжих, 19 старших урядников, 11 младших урядников, 4 казака из дворян, принятых на места урядников, лекарский ученик и полковой писарь.

С полковником мы познакомились. Посмотрим теперь на других офицеров полка.

1-й сотней командовал самый младший из сотников – Василий Васильевич Захаров, станицы Манычской (по данным С. В. Карягина, Старочеркасской), сын есаула. Служит всего с 1838 года, в боях не бывал, полк его стоял в Польше, чин сотника – с 5 января 1845 года. Младшим офицером сотни значился хорунжий Иван Ларионович Гуреев, станицы Усть-Белокалитвенской, служивший с 1836 года, офицерский чин получивший 20 февраля 1843 года. В той же сотне числился полковой адъютант (начальник штаба полка), хорунжий Иван Андреевич Одноглазков, Мелеховской станицы, служивший с 1834 года и ставший офицером 29 января 1842 года, и полковой казначей, хорунжий Алексей Лаврентьевич Ведерников, станицы Средне-Новочеркасской. Ведерников в сотне по возрасту был старше всех, службу начинал в 1822 году, но офицерский чин получил 10 марта 1844 года, когда ему перевалило за сорок.

Во 2-й сотне офицеры были поопытнее. Командовал сотней есаул Николай Васильевич Турчанинов, города Новочеркасска, службу он начинал в 1826 году, офицерский чин получил в 1831-м, чин есаула – 28 июня 1842 года. В сотне Турчанинова встречается нам сотник Михаил Васильевич Дьяконов, Николаевской станицы, который двадцать лет, с 1821-го по 1841 год, отслужил рядовым казаком, а чин сотника получил 13 января 1844 года. Вот хорунжий у них оказался молоденький, всего пять лет казаком отслужил, с 1837-го по июнь 1842 года, звали его Аристарх Семенович Сидоров, станицы Раздорской.

3-й сотней командовал есаул Иван Андреевич Пушкарев, станицы Мелеховской. Службу он начал в 1820-м, офицерский чин получил в 1834-м, чин есаула – 6 декабря 1843 года. В сотне числились 2 хорунжих: Иван Иванович Балабин, станицы Семикаракорской (службу начал в 1834-м, чин хорунжего имеет с 28 июня 1842 г.), и Илья Семенович Алешин, той же станицы (службу начал в 1835-м, чин хорунжего получил 13 января 1844 г.).

4-й сотней командовал едва не самый старый офицер в полку, сотник Андрей Сергеевич Рубцов, станицы Сиротинской (службу начал в 1818-м, офицером стал в 1838-м, сотником – в 1842-м). И у него в сотне числились 2 хорунжих: Евстафий Иванович Птахин, станицы Усть-Медведицкой (служить начал в 1839-м, чин выслужил 4 декабря 1843 г.), и Михаил Матвеевич Козловцев, станицы Кременской (на службе с 1829 г., хорунжим с 21 марта 1843 г.). Все офицеры в сотне подобрались с Верхнего Дона.

Во главе 5-й сотни стоял сотник Дмитрий Сергеевич Платонов, станицы Нижне-Кундрюченской (службу начал в 1821-м, чин хорунжего получил в 1841-м, чин сотника – 13 января 1844 г.). При некомплекте офицеров в 5-й сотне был всего один хорунжий – Сафон Васильевич Мельников, станицы Еланской (служил с 1827-го, чин получил 28 июня 1842 г.).

6-й сотней командовал сам Яков Петрович Бакланов. В сотне его числился сотник Василий Алексеевич Поляков, станицы Средне-Новочеркасской, офицер довольно молодой (служил с 1835-го, офицером – с 1841-го, сотником с 5 января 1845 г.). А вот хорунжим у Бакланова оказался старейший в полку Иван Иванович Фетисов, 25 лет оттрубивший в рядовых казаках (с 1817-го по 28 июня 1842 г.). Происходил он, как и Бакланов, из Гугнинской станицы. Видимо, Бакланов его хорошо знал и взял к себе в сотню.

В целом в полку офицерский состав – надежнейший. Из 19 офицеров полка 15 отслужили 10 и более лет, из них 8—20 и более лет, из них 5 отслужили 20 и более лет рядовыми казаками.

Урядники в полку подобрались тоже не из последних. Из 19 старших урядников 10 отслужили более 10 лет, 7 из них – более 15, а 2 – более 20. Это Аркадий Петрович Жирнов, станицы Усть-Белокалитвенской, и Семен Фомич Рыбинцев, станицы Егорлыкской.

Среди 11 младших урядников 4 отслужили более 10 лет, из них один более 15 и один более 20 лет (Григорий Минаевич Резвяков, станицы Урюпинской). Среди молодежи – 3 офицерских сына. Самый младший – Алексей Алексеевич Табунщиков, станицы Каменской (по другим спискам – Нижне-Новочеркасской, а по третьим – Аксайской), сын есаула, 21 года от роду, служит с 1843-го, с того же года урядником. Чуть постарше Евграф Семенович Щекатурин, станицы Средне-Новочеркасской, сын штаб-офицера, 23 лет от роду, служит с 1843 года. Самый старший из них – Николай Иванович Померанцев, станицы Верхне-Новочеркасской, сын сотника, 24 лет от роду, только что окончил Харьковский университет и сразу же поступил на службу.

Среди урядников и рядовых много было, современным языком выражаясь, «блатных», за которыми предстояло присматривать и в люди их выводить. У старшего урядника Кушнарева папа – асессор в Войсковом правлении. У Щекатурина родня в комиссии народного продовольствия. У Маркина родственник – дежурный офицер при Наказном Атамане. Много таких слетелось под крыло к Шрамкову.

В общем списке – как намек на очередность производства – первыми стояли: Алексей Табунщиков, Василий Кушнарев, Николай Померанцев[18].


Четверых дворянских отпрысков взяли на места урядников – Александра Павловича Кустова, Качалинской станицы, Александра Евсеевича Мягкова, Гугнинской станицы, Михаила Гавриловича Князева, Нижне-Курмоярской, и Степана Васильевича Дьяконова, Николаевской. Старшему, Кумову, 25 лет, 5 лет служит. Младшему, Дьяконову, 18 лет, на службу только что поступил. Возможно, родственник сотнику 2-й сотни Михаилу Васильевичу Дьяконову.

Мягков – из Гугнинской станицы, из соседнего военного округа, 22 года, сын хорунжего, в 1844-м только в службу вступил. Взял его в полк сам Бакланов, чтобы в люди вывести.

Что интересно, в списке первоначально стоял один Кустов, а Мягков, Князев и Дьяконов карандашом дописаны…

На весь полк два нестроевых – лекарский ученик, урядник Калина Григорьевич Востругин, 39 лет, станицы Бессергеневской, и полковой писарь из казаков Григорий Васильевич Кружилин, 32 лет, станицы Манычской.

И теперь, сравнивая службу Бакланова и службу и карьерный рост других офицеров полка, обратим внимание, что офицером он стал необъяснимо рано. Офицерам полка, чтобы получить свой первый чин, пришлось служить в среднем 10 лет рядовыми казаками и урядниками. Командир полка Шрамков выслуживал чин хорунжего 8 лет. Это не баклановские три года. А Бакланов до 1828 года в походах не участвовал, на войне еще не был, грамотностью особо не отличался. Объяснение одно – отец выдвинул. Говорил старый Бакланов: «без малейшего покровительства», «честною службою», дескать, «давай-ка сам выбивайся», а стал командиром полка и – всё, сына сразу в хорунжие вывел.

Впрочем, мы не сомневаемся, что Яков Петрович Бакланов свое преждевременное производство отслужил с лихвой.

Рядовой состав в полку – «низовцы».

Богаевской станицы – 13.

Манычской станицы – 18.

Семикаракорской – 21.

Раздорской – 22.

Мелеховской – 18.

Бессергеневской – 16.

Верхне-Новочеркасской – 9.

Средне-Новочеркасской – 18.

Нижне-Новочеркасской – 14.

Старочеркасской – 27.

Татарской – 2 (Алякай Расламбеков и Джахья Рамазанов).

Грушевской – 10.

Кривянской – 4.

Аксайской – 17.

Сретенской – 2.

Александровской – 7.

Гниловской – 13.

Елисаветинской – 11.

Больше половины набраны с Донца и его притоков.

Луганской – 70.

Митякинской – 64.

Гундоровской – 50.

Каменской – 65.

Калитвенской – 50.

Усть-Белокалитвенской – 38.

Екатерининской – 23.

Усть-Быстрянской – 16.

Верхне-Кундрюченской – 16.

Нижне-Кундрюченской – 23.

Есть из задонских станиц, там много поверстанных в казаки малороссиян.

Махинской – 19.

Задонско-Кагальницкой – 24.

Мечетинской – 19.

Егорлыкской – 25.

Калмыков, конечно же, набрали, но немного.

Верхнего улуса 1-й сотни – 4.

Верхнего улуса 2-й сотни – 4.

Верхнего улуса 3-й сотни – 3.

Среднего улуса 1-й сотни – 2.

Среднего улуса 2-й сотни 2.

Нижнего улуса 2-й сотни – 2.

Нижнего улуса 4-й сотни – 1.

Верхне-Таранниковой сотни – 2.

Нижне-Таранниковой сотни – 1.

Пристегнули и из других округов, но единицы.

Романовской – 1.

Мариинской – 3.

Николаевской – 1.

С Медведицы Раздорской – 1.

Есть ли среди них штрафованные или собранные на службу за счет Войска или станицы, в полковой книге не указано. Низовцы не любили выносить сор из избы.


Глава 10. Чечня

Пока полк № 20 идет к месту прохождения службы, припомним, что творилось на Кавказе, когда Бакланова здесь не было…

В 1838 году русские укрепляли Черноморское побережье Кавказа, основали здесь Новороссийск, провели Военно-Грузинскую дорогу из Тифлиса через Кавказский хребет во Владикавказ и соединили этот город с Моздоком линией кордонов.

В 1839-м на Черноморском побережье возвели ряд укреплений, пресекая торговлю горцев с турками, поставку на Кавказ оружия и пороха. На левом фланге осадили Шамиля в ауле Ахульго и после пятого штурма аул взяли. Шамиль с горстью мюридов бежал в Беной, за горные гребни, сплошь покрытые лесом. Генерал Граббе, который тогда командовал, давал за голову Шамиля 100 червонцев, считал, что она большего не стоит.

Однако в 1840 году началось поголовное восстание черкесских и лезгинских племен. Черкесы штурмом взяли на берегу Черного моря пять русских укреплений и перебили более двух тысяч солдат. Шамиль 8 марта спустился с гор и поднял Большую и Малую Чечню и всю Ичкерию, чему немало способствовало управление генерала Пулло, славного своим лихоимством.

Шамиль обосновался в селении Дарго, стоявшем на большой чечено-дагестанской торговой дороге, и отсюда попытался влиять на Нагорный Дагестан, который питался чеченским хлебом. Русские опять пошли в Чечню, стали жечь аулы, вытаптывать посевы, лишать мятежников продовольствия. Шамиль встретил экспедицию генерала Галафеева у речки Валерик, но был разбит и засел в горах. М. Ю. Лермонтов, великий поэт и в то время поручик Тенгинского полка, писал об этом деле А. А. Лопухину: «Нас было всего 2000 пехоты, а их было до шести тысяч; и все время дрались штыками. У нас убыло 30 офицеров и до 300 рядовых… вообрази себе, что в овраге, где была потеха, час после дела еще пахло кровью».

Но в целом стало ясно, что прошли ермоловские времена, когда 1–2 батальона ходили по Чечне свободно, от пушечного выстрела все местные разбегались, а в Дагестане 4 батальона держали в страхе всю страну.

Отсидевшись в горах, имам пополнил силы, погромил всю Аварию и пытался прорваться в Кабарду. Набеги, набеги… До самого Терека не стало покоя на Линии.

В 1841 году правитель Аварии Хаджи-Мурат перешел на сторону Шамиля и вдвоем они сотрясали Линию. Между Тереком и Сунжей лишь два аула остались мирными – Старый Юрт и Брагуны. Остальные снялись и ушли за Сунжу. Бои весь год шли с переменным успехом.

В 1842 году генерал Фези, швейцарец на русской службе, утихомирил было Дагестан, но по интригам был отозван в Тифлис, и все началось сызнова. Граф Граббе попытался достать Шамиля в его резиденции – ауле Дарго, собрал в Герзель-ауле 12 батальонов, 24 орудия, 3 сотни казаков и с громадным обозом 30 мая двинулся вверх по Аксаю. Но не рассчитал. В Чечне, как всегда бывает, в начале лета пошли дожди, речки вздулись, не перейдешь. Прошел он с великими трудами 20 верст и – всё. Окружили его со всех сторон. Пришлось графу смирить гордость и поворачивать назад. Отступление прикрывал генерал Лабынцев с Кабардинским полком. 4 июня вернулись в Герзель-аул, потеряв 60 офицеров, 1700 солдат и даже 1 орудие. Военный министр Чернышев как раз объезжал Линию, и 18 августа графа Граббе уволили от должности, сохранив, впрочем, за ним звание генерал-адъютанта. После этой неудачной экспедиции к Шамилю стали присоединяться племена, ранее замиренные. А Чернышев, наоборот, велел пока в горы не соваться, чем подарил Шамилю почти год передышки. А шамилевские подручные, передохнув, сами полезли…

Зимой на 1843 год горцы в своих набегах доходили до Кизляра и даже до Ставрополя. Командующий Головин ничего не мог поделать, ибо оказался человеком бессильным физически и морально. В молодости попал он в общество мистиков и иллюминатов, и верховная жрица сего общества рекомендовала ему еженедельно пускать себе кровь для умерщвления плоти. От частых кровопусканий Головин ослабел, засыпал на докладах и командовать на Кавказе просто не мог.

Государь сменил генерала Головина, назначил Нейдгардта, генерала образованного, умного, честного и благородного, но мелочного педанта, и приказал ему экспедиций в 1843 году не проводить, копить силы. Назначение Нейдгардта всех удивило, поскольку он не имел никакой военной репутации и никогда не управлял самостоятельно Гражданской частью. А кроме того, оказался он человеком болезненным, в высшей степени раздражительным и нетерпеливым. Сама природа кавказская была ему неприятна. Нейдгардт не смог удержаться от экспедиций – достали его наездники, – полез в горы, но потерпел неудачи. Вдобавок в конце августа Шамиль собрал 10 тысяч чеченцев, ичкеринцев, ауховцев, салатавцев и лезгин и стал снова бунтовать Дагестан, поднимать его на ханов. Он «разорял ханство, жег селения, уничтожал поля и сады, аварцев, способных носить оружие, убивал, не давая пощады, а женщин и детей уводил в плен, осудив их на вечное рабство у преданных ему чеченцев». Не довольствуясь разорением сел и уничтожением кукурузных посевов, он приказал вырубить фруктовые деревья и раскидать стенки, поддерживающие плодоносную землю, после чего горные потоки окончательно довершили разрушение, начатое людскими руками.

30 сентября явился он под Эндери (Андреев аул), но командир Кабардинского егерского полка Козловский приказал вынести на валы всех больных и раненых и раздать всем ружья, а со здоровыми сам Шамиля атаковал. Шамиль отошел, но 30 октября, через месяц, взял Гергебиль и отрезал южный Дагестан от северного. Весь Восточный Кавказ загорелся. Русские в Дагестане еле сумели объединить силы, чтоб не пропасть поодиночке. На туземную конную милицию не рассчитывали, водили ее за собой, чтоб она преждевременно не бежала к Шамилю.

В 1844 году на Кавказ подошли подкрепления, тысяч сорок. С 1831 года с обеих сторон Кавказа русские развернули к этому времени еще 47 линейных батальонов. С ними вместе русские войска достигли здесь 150 тысяч. Но и с такими силами ничего сделать не смогли. Торопились наказать, а торопливость – плохой помощник. Авторитет Шамиля оставался как никогда высок. К нему перешел местный владетельный князь Даниэль Елусийский, числившийся генерал-майором в Гродненском гусарском полку. Сменил свой генеральский ментик на чалму, а гусарство – на шариат.

Решил Государь покончить с Шамилем одним ударом – идти в Андию и занять резиденцию Шамиля – аул Дарго. «1) Разбить, буде можно, скопища Шамиля. 2) Проникнуть в центр его владычества. 3) В нем утвердиться». Для исполнения такого плана понадобился решительный и опытный начальник. В декабре государь снял Нейдгардта и назначил командующим Отдельным Кавказским корпусом и наместником на Кавказе генерал-адъютанта Воронцова, героя Бородинского сражения.

В Дарго русские уже побывали. В 1832 году генерал Вельяминов этот аул занимал и разорил. Торнау, участник той экспедиции, вспоминал: «Помню я даргинскую кукурузу ростом выше человека на коне; много сабель поломали на ней наши татары, с ожесточением уничтожавшие все чеченское из мщения за поругание убитых товарищей.

Без выстрела мы разорили Дарго и вернулись в Белготой».

Но тогда о Шамиле и слыхом не слыхивали, и аул среди других ничем не выделялся. Теперь же другое дело – ставка Шамиля.

Надеялись, между прочим, на разногласия внутри неприятельских толпищ. Слабый здоровьем, но обладающий отменным слогом Головин писал Воронцову еще зимой: «Одна надежда, что горские племена, доведенные до крайности, ожидают только случая, чтобы свергнуть железное иго мюридов, над ними тяготеющее… но сами они освободиться из-под власти Шамилевой партии не в состоянии».

Старшие начальники по опыту прошлых походов не ждали от этой экспедиции ничего хорошего. Пройдет она, как градовая туча, полосой, наделает шуму и разоренья и умчится, не оставив прочных следов. Но Воронцов решил исполнить Высочайшую волю и стал готовиться к походу на Дарго.

Надеясь на предстоящие представления к чинам и орденам, прибыли к Воронцову из гвардии полковник Бенкендорф, Строганов, сын Паскевича, князь Барятинский, Сколков, Вольф, принц Александр Гессенский со свитой. Но Воронцов уже был окружен старыми одесскими клевретами. Вместе с ним из Одессы явились князь Гагарин, граф Галатерси, барон Николаи, князь Васильчиков, князь Андроников, а также Нечаев, Давыдов, Маслов, Лисаневич и кое-кто из крымской татарской знати. А кроме того к свите главнокомандующего присоединились бывшие ранее при Нейдгардте Глебов, князь Козловский, князь Трубецкой, полковник Дружинин, генерального штаба капитан Верёвкин, барон Минквиц, князь Лобанов, 60-летний генерал Викторов, начальник жандармского управления Кавказского округа, и генерал Фок (его кавказцы тоже относили к числу дилетантов). Это не считая многочисленных обер-офицеров, состоявших адъютантами и ординарцами при перечисленных особах, и несчитанное количество нижних чинов, взятых в драбанты, денщики и тому подобное. Собравшееся воинство вместе с огромным обозом получило у кавказских офицеров название «армия Ксеркса».

Все это общество славно погуляло перед походом в станице Червлённой, пока не получило 28 мая приказ собраться в крепости Внезапной.

Главная квартира все это время обреталась в Таш-Кичу, пользовалась гостеприимством князя Умциева, местного владетеля, служащего в Петербурге. В самом укреплении, обнесенном земляным валом, в то время стояло всего два здания – дом воинского начальника и казарма.

Части, выделенные для экспедиции, делились на Чеченский отряд генерала Лидерса, командира 5-го пехотного корпуса (13 батальонов, кроме милиции, 13 казачьих сотен, 28 орудий), и Дагестанский отряд генерала Бебутова (10 батальонов, 3 сотни, 18 орудий). Но общее командование взял в свои руки Воронцов, а начальником штаба при нем стал театрально храбрый генерал Гурко.

29 мая войска Чеченского отряда вступили во Внезапную, где квартировал Кабардинский полк полковника Козловского, имели там дневку и после молебна рано утром 31 мая 1845 года под командованием графа Воронцова выступили в поход.

Повел Воронцов батальон Литовского полка, два батальона Замосцкого, два – Навагинского, три – Куринского и один – Кабардинского, две роты саперов, роту Кавказского стрелкового батальона, две дружины пешей милиции (всего 1000 милиционеров), две сотни Кавказского линейного полка, сотню – Кубанского, сотню – Ставропольского, две – Моздокского. И местной дворянской конницы у него хватало – 5 сотен грузинской милиции, сотня кабардинской и сотня дигорской. Артиллерии набрали с бору по сосенке, с трех бригад, из пяти батарей – двух легких, двух горных и Донской № 1, всего 28 орудий. Тысяча вьючных лошадей понесли на себе тяжести. Как писал один из участников похода, офицер Куринского полка Николай Горчаков, отряд двигался «медленно, но весело» вдоль зеленой цепи гор.

Зрелище воистину было величественное. Над Воронцовым везли бело-красный значок, и окружали его конвойные курды в национальной одежде с длинными пиками. Над Лидерсом развевался значок красно-черный, над Гурко – просто красный, а над Пассеком – красный с черным крестом. Роты шли полнокровные, по 200 штыков. На лицах солдат молодые офицеры видели «смесь добродушия с самоуверенностью, спокойствия с сознанием собственного достоинства»[19].

В разгар этого похода Донской казачий Шрамкова № 20 полк и прибыл на Линию, на ее левый фланг, что произошло, согласно документам, 10 июня 1845 года.

Левый фланг – Сунжа и Качкалыковский хребет. К югу от Сунжи и Кумыкской плоскости чеченские земли: на восток до реки Якташ, на юг – до Андийского хребта. За хребтом – лезгины. Между Сунжей и Аргуном – Малая Чечня, к востоку от Аргуна – Большая Чечня. Первая на равнине, вторая в горах. Везде вековые леса. Среди них на полянах – многолюдные аулы. Но многие чеченцы живут в отдельных хуторах, рассеянных по непроходимым трущобам. Эти трущобы и составляют надежнейшую оборону их жилищ.

Вся Чечня прорезана множеством рек и потоков, текущих с гор, с юга на север. Река Сунжа обтекает Чечню с запада и с севера, отделяет ее от земли ингушей и от Малой Кабарды. А уже в Сунжу с правой стороны впадают другие речки – Фортанга, Нетхой, Гехи, Гойта, Аргун, Джалка, Хулхулау. На карте похожи они все вместе на расческу с загнутой ручкой.

Чеченцы между Сунжей и Тереком и кумыки между Тереком и Качкалыкским хребтом – мирные. Но кумыки действительно мирные, а в чеченскую замиренность мало кто верит. Укрепления – Грозная и Герзель-аул – нависают над мирными аулами. У укреплений леса вырублены.

Северная часть Чечни – ровная, проходят по ней арбяные дороги, по которым могут двигаться обозы и артиллерия, а южная часть – гористая, для движения войск неудобная.

Бакланов с полком прибыл на Кумыкскую линию, составную часть левого фланга.

Кумыкская линия от Умахан-Юрта на Сунже тянется через Куринское, Герзель-аул, Внезапную до старого Чир-юрта на Сулаке. Там уже начинаются владения шамхала Тарковского. Прикрывают линию Кабардинский егерский полк, 12-й Кавказский линейный батальон и два донских полка – Сычева № 52 и только что прибывший Шрамкова № 20. Оба донских полка – «низовые». Ясно, что съехались низовцы старослуживые и вновь прибывшие, и полк № 20 передал казакам полка № 52 поклоны от родных с берегов родного Дона.

У А. С. Пушкина есть прекрасная сцена в «Путешествии в Арзрум»: «Обе толпы съехались и обнялись на конях, при свисте пуль, в облаках дыма и пыли. Обменявшись известиями, они расстались и догнали нас с новыми прощальными выстрелами. “Какие новости? – спросил я у прискакавшего ко мне урядника: – все ли в доме благополучно?” – Слава богу, – отвечал он, – старики мои живы, жена здорова. – “А давно ты с ними расстался?” – Да, вот уже три года, хоть по положению надлежало служить только год. – “А скажи, – прервал его молодой армейский офицер, – не родила ли у тебя жена во время отсутствия?” – Ребята говорят, что нет, – отвечал веселый урядник. – “А не б…а ли без тебя?” – Помаленьку, слышно, давала. – “Что же, побьешь ты ее за это?” – А зачем ее бить? Разве я безгрешен? – “Справедливо; а у тебя, брат, – спросил я другого казака, – так ли честна хозяйка, как у урядника?” – Моя родила, – отвечал он, стараясь скрыть свою досаду. – “А кого бог дал?” – Сына. – “Что ж, брат, побьешь ее?” – Да посмотрю: коли на зиму сена припасла, так и прощу, – коли нет, так побью… Это заставило меня размышлять о простоте казачьих нравов. “Каких лет у вас женятся?” – Да лет 15-ти. – “Не слишком ли рано? Муж не сладит с женой”. – Свекор, если добр, так поможет”».

Штаб полка № 52 стоял в станице Старогладковской. И штаб полка № 20 разместился там же, оставив в станице 1-ю и 3-ю сотни. 2-ю сотню поставили в станице Курдюковской, 5-ю – в Новогладковской. Дивизион из двух сотен – 4-й и 6-й – под командованием Бакланова выдвинули в передовое укрепление Куринское (бывший Ойсунгур). Таким образом, полк прикрыл значительную часть Кумыкской линии.

К северо-востоку от Линии – прикрываемая Кумыкская плоскость, «жалкая, ощипанная, оголенная и неприглядная», как охарактеризовал ее современник, и колючий кустарник придает ей унылый вид. «Ничего нет в ней, что могло бы оставить в душе неизгладимое впечатление»[20]. Раньше здесь зеленели леса, теперь жалкие остатки их жмутся к предгорьям Ауха и Салатавии. Над плоскостью возвышается Качкалыковский хребет, «косматый и растрепанный». Всего два леса – Карагачинский и Брагунский – как-то оживляют картину. Речки Яман-Су, Ярык-Су и Аксай, с шумом срывающиеся с гор, по плоскости текут медленно, расплываются в болота или всасываются в песок.

Кумыкские аулы жмутся к восточной части плоскости, а в западной, по хребту – «три уединенные крепости без садов, без огородов, без всяких признаков жизни вокруг себя». Они и составляют Кумыкскую линию.

За Кумыкской линией лежит Большая Чечня: на юг до аула Ведено в верховьях речки Хулхулау, вправо до реки Аргуна, влево до Качкалыковского кряжа.

Само укрепление Куринское – на восточном склоне хребта. Укрепление новое, построено в 1841 году. Валы, ворота, бревенчатый мост через ров. Место вокруг чистое, местные чеченцы ушли в горы, оставили свои селения. Западная сторона хребта образует угол с цепью Черных гор, там, в Черных горах, берет начало речка Мичик и протекает у подножья Качкалыкского хребта.

За Качкалыкским хребтом на речке Мичик в лесах – чеченское Мичиковское наибство. Над рекой тянутся аулы Музлыгами, Гурдали-Юрт, Денги-Юрт, Энгли-Юрт. Утром доносятся до русских крик петухов и лай собак из этих аулов. Хребет официально входит в русскую территорию. Граница чеченской земли считается по реке Мичик. Но чеченцы на это не смотрят, селятся по обоим берегам и чуть ли не за воротами Куринского ставят свои поселки и вышки. Докуда лес доходит, там их владения.

Дальше на юг и на запад по берегам горных речек Аксай, Яман-Су, Ярык-Су, Акташ-Чай и Якшам живут ауховцы и ичкеринцы. Как писал биограф Бакланова, это население «самое бедное, но хищное, воинственное и потому самое враждебное для нас на Кавказе».

Чеченцы – враг серьезный. Торнау, провоевавший на Кавказе немало, дал им такую характеристику: «На левом фланге Кавказской Линии самые злые противники наши были чеченцы, занимавшие глубину лесов, покрывающих пространство, лежащее между снеговым хребтом, Сунжею и Акташ-Су. Враждебные столкновения с ними начались со времени первого поселения казаков на берегу Терека…

С тех пор вражда чеченцев к русским возрастала с каждым годом, принимая все более и более характер непримиримой, истребительной войны. Когда между лезгинами распространилось учение, из которого возник мюридизм, и дагестанские нагорные общества признали над собой духовную власть Кази-Мегмета, тогда и чеченцы не замедлили присоединиться к имаму, проповедовавшему “газават”, священную войну против русских, их коренных врагов… Мы были осуждены вести в Чечне самую трудную лесную войну. Как противники чеченцы заслуживали полное уважение, и никакому войску не было позволено пренебрегать ими посреди их лесов и гор.

Хорошие стрелки, злобно храбрые, сметливые в военном деле подобно другим кавказским горцам они ловко умели пользоваться для своей обороны местными выгодами, подмечать каждую ошибку нашу и с неимоверной скоростью давать ей гибельный для нас оборот».

Пленных солдат продавали в рабство. В плен к ним лучше не попадать. Пленные – «лаи» – содержались хуже скотов. А если узнают, что у тебя или родни деньги есть, бить будут, пока выкуп не дашь. Считали, что русские слабы словом и сердцем, из сострадания соберут нужную сумму и согласятся заплатить. О деньгах речь не встанет, в России их много.

Военная организация у чеченцев, как и во всем имамате, изначально была примитивной – обычное народное ополчение. Когда русские шли в экспедиции, каждое семейство по приказу наиба выставляло одного вооруженного, пешего или конного, и снабжало его провиантом. Когда становилось туго, поднимались все, могущие носить оружие.

Полностью вооруженный воин имел винтовку, пистолет, шашку и кинжал. Но полностью вооруженных наблюдалось немного. Генерал Пассек писал: «У редкого горца есть шашка и пистолет и у немногих хорошее ружье и кинжал… у чеченцев же, напротив, редкий без шашки и пистолета, у многих отличное оружие, да сверх того у чеченцев… много конных, между тем, как в горах почти все пешие».

Лошадьми в Нагорном Дагестане и в лесистой Чечне всегда нехватка. Шамиль же хотел иметь многочисленную конницу для ведения маневренной войны, чтоб появляться, где его не ждут. Перед каждым набегом осматривал каждую лошадь. Если какая-то лошадь имаму не приглянется, всадника с собой не берут. В 1841 году приказал он всем лезгинам, способным носить оружие, завести лошадей. Кто не имел на то денег, должен был продать часть земли или имущества, а в противном случае сажался в яму. Народ стал роптать, и имам смилостивился, конницу стал набирать из узденей и аульской верхушки. Но в ополчении его все же конница пехоту численно превосходила, примерно как семь к пяти.

Наиб Хаджи-Юсуф, чеченец, возглавлявший Гехи, раньше служивший в египетской армии турок, хотел создать в Чечне и Дагестане войско наподобие турецкого.

Пехоту назвали «мешшат», а конницу – «феварис». «Феварис» – слово арабское, множественное от «фарис» – всадник. Помните у Лермонтова?..

И стан худощавый к луке наклоня,
Араб горячил вороного коня,
И конь на дыбы подымался порой
И прыгал, как барс, пораженный стрелой,
И белой одежды красивые складки
По плечам фариса вились в беспорядке…

Собравшихся на сражение или в набег делили на тысячи, которые назывались «альф», на сотни – «миа» и на десятки – «ашара». Для удобства командования ввели разделение каждой тысячи и сотни на две части. Пятьсот всадников назывались «хамса-миа», а пятьдесят – «хамсин».

Но дисциплина сильным местом этой армии не стала, наоборот, подавляла чеченцев. «Чеченцы, – писал очевидец и участник, – с большой сметливостью и искусством вредили нам, если они действовали врассыпную и по собственному побуждению и увлечению. Действуя в массах и под предводительством своих наибов, а тем более Шамиля… в чеченцах не только не видно было искусства, ловкости и энтузиазма, но они становились трусами».

Свои аулы защищали ополченцы с большой храбростью, но когда Шамиль собирал их в дальний поход, шли неохотно. «Лучше просидеть год в яме, чем пробыть месяц в походе», – говорили.

Имелись и постоянные отряды, которые ополченцами не пополнялись. Отряды состояли из воинов, набираемых по одному из десяти семейств и называемых «муртазеки». Слово это происходит от глагола «зарабатывать свое пропитание» и значит примерно – «солдат, получающий свой паек», в противоположность бойцу ополчения, который питался за свой счет, тем, что захватил из дому. В походе и в бою муртазеки составляли отборную конницу и действовали отдельно. Командовали ими «мазуны». В перерывах между походами муртазеки следили за народом, как тайная полиция, – исполняет ли правила шариата[21]. Пассек писал, что «муртазигатами называются избраннейшие из мюридов, самые ревностные фанатики. Муртазигаты содержатся за счет деревень и составляют постоянных служителей Шамиля, обрекших жизнь свою в жертву для утверждения шариата… Чтобы не было лицеприятия, то муртазигаты одного общества помещаются в аулы другого и при том они, по большей части, люди бедные и незначительные». Эти зачатки постоянной армии чаще имели распространение в нагорном Дагестане. Тот же Пассек отмечал: «… хотя в Чечне существуют муртазигаты и мюриды, но число их не так велико, как в горах, и по врожденной храбрости чеченцев едва ли существует разница между фанатиками и простыми людьми».

Муртазеков Шамиль одел в желтые черкески и велел обвязать папахи зелеными чалмами. Начальники их носили черные черкески. Те, кто дал клятву умереть за Шамиля, носили на чалме зеленую прямоугольную нашивку.

Наибы имели свои дружины. В поход Шамиль приказывал им выходить, имея тысячу всадников. Дружинники назывались «мюридами». За свою службу при наибе мюрид получал все, в чем нуждался, даже оружие и одежду. Мюрид служил своему наибу, а потом уже имаму. Эти ходили в набеги за добычей. Так во все времена и у всех народов действовали феодалы.

Сталкиваясь с этим войском, отражая его набеги, русские генералы оценивали противника правильно: муртазеки «упорны и храбры до исступления, мюриды менее опасны, а поголовное ополчение вовсе не опасно»[22].


В 1843 году Шамиль организовал свою артиллерию. Первоначально артиллеристы состояли из беглых русских солдат, потом стали к ним добавлять и местных.

Сам Шамиль имел телохранителей – 120 мюридов, 12 онбаши (десятников) и начальника стражи. Мюриды набирались из 300 семей, живущих в аулах Чиркей и Гимры, которые обязались содержать при Шамиле постоянно 200 стражников. А в 1845 году сообщали, что охраняют его 400 мюридов и 300 беглых русских солдат.

Чеченцам Шамиль особо не доверял, считал их «народом скверным, разбойниками, которые только тогда сделают что-нибудь доброе, когда увидят, что над их головами висит шашка, уже срубившая несколько голов». Впоследствии рассказывал он пленившим его русским: «Бил я и шатоевцев, и андийцев, и талбутинцев, и ичкерийцев; но я бил их не за преданность русским – вы знаете, что тогда они ее не выказывали, а за их скверную натуру, склонную к грабительству и разбоям… И вы будете их бить за ту же склонность…»

Первый месяц по прибытии на Кумыкскую линию полк № 20 просто обживался. Сохранился отчет командира полка о событиях, произошедших в полку за июнь 1845 года[23]. Почерк у командира полка – мелкий-мелкий и… дрожащий. Докладывал подполковник Шрамков о месте расположения полка, о том, что «весь полк состоит под командою начальника Левого фланга кавказской линии генерал-майора Фрейтага». Провиант казаки получают из Амир-Аджи-Юртовского провиантского магазина. Лошади – на подножном корму. Мундиры казаки «строют от себя». Имеют они ружей «своих» – 804, пистолетов – 198, шашек – 804, пик – 710. Обоза при полку нет. Обозных лошадей, ящиков для казны и для аптеки при сформировании выдано не было.

По дороге и за первые три недели на Линии полк потерял 9 человек больными.

13 мая в госпитале при Средне-Егорлыкском карантине, на границе области остались Доста Давашкин с переломом правой руки и Васька Всабинов, страдающий «помешательством ума».

31 мая в Александровском госпитале остался Якуш Шарапов, у которого началась лихорадка.

8 июня в Моздокском военном госпитале оставили Григория Акатнова, страдающего «чахлостью». А 13 июня, по прибытии к месту службы, отправили в госпиталь в Червленной станице сразу пятерых – Конона Клеменова и Дмитрия Лазарева, страдающих лихорадкою, Алексея Зотова, подцепившего венерическую болезнь, Тита Калмыкова, болеющего «ломотою», и Михаила Исаева, страдающего «всем корпусом».

Два офицера отстали от полка и числились в отпуске с мая по разрешению войскового начальства – есаул Турчанинов по 1 сентября 1845 года и хорунжий Балабин по август. Зато к полку прикомандировали сотника Ивана Попова «впредь до удобного случая к отправлению его в полк № 19, командированный на реку Сунжу».

Больше ни о каких событиях ни в полку, ни на Линии Шрамков не донес. Здесь было затишье. Чеченцы отвлеклись. Все их внимание было приковано к действиям генерала Воронцова.


Глава 11. Даргинская экспедиция

Даргинская экспедиция, известная в летописях Кавказской армии под названием «сухарной экспедиции», с самого начала столкнулась с трудностями и неудачами.

Главный отряд двинулся из Чечни из крепости Внезапной в Андию, вспомогательный – из Темир-Хан-Шуры туда же. С 1 июня начались дожди, а со 2-го – перестрелки. 3 июня в Гертме соединились с Дагестанским отрядом Бебутова и заночевали у высот Буртуная.

Василий Осипович Бебутов, в прошлом адъютант Ермолова, на Кавказ прибыл в 1844 году и стал Командующим в Северном и Нагорном Дагестане. С собою в поход он взял два батальона Минского полка, два батальона Житомирского, три батальона Апшеронского и два батальона Кабардинского полка, а кроме того, предусмотрительно захватил две роты саперов и две роты стрелков Кавказского стрелкового батальона. Из конницы с Бебутовым были сотня Гребенского полка, полсотни Кизлярского, полсотни Донского № 47 и 126 дагестанских всадников. Артиллерии набрали 18 орудий – 8 легких и 10 горных. Привели еще 1380 вьючных лошадей.

О том, как полусотня 47-го Донского полка участвовала в этой экспедиции, сведения обрывочные, хотя полк № 47 в это время в Темир-Хан-Шуре действительно стоял. Зато в бумагах стоявшего там же Донского полка № 28 сказано, что 4-я и 5-я сотни полка ушли с Бебутовым в экспедицию и участвовали в бою 21 июня 1845 года у высоты Зонак-Баке.

Что это за бой, мы увидим немного после, а пока надо отметить, что в экспедицию с Воронцовым ушли много донских офицеров и казаков, оказавшихся в адъютантах, ординарцах и драбантах у лиц воронцовской свиты. Известно, что при Воронцове находился и походный атаман Донского Войска Хрещатицкий, а с ним, естественно, лица его штаба. И мы постараемся показать, как и в каких боях эти офицеры и казаки участвовали во время Даргинской экспедиции.

На позиции Дагестанского отряда поставили на всякий случай вагенбург, оставили в нем три батальона, две сотни, 10 орудий и тысячу лошадей и двинулись на Бартунай через Теренгульский овраг. В 1844 году Нейдгарт не смог взять это препятствие, за что был справедливо заменен, но теперь авангард прошел Бартунай почти без боя, лишь 300 или 400 горцев наблюдали издали за движением русских. Зато весь день потратили на преодоление оврага главными силами, мешали дождь и крутой обрывистый спуск, и на 4 июня Воронцов назначил дневку.

Пока солдаты отдыхали, приказано было провести рекогносцировку к ущелью Мичик-кале, во время которой милиция и казаки вяло перестреливались с местными.

Ночью спустился холодный туман, но с восходом солнца его снесло ветром, и взорам открылись голые скалы Дагестана.

С 5 июня начались бои. Воронцов решил проверить, можно ли перейти перевал Кырк, объединил первые батальоны полков, присоединил к ним часть конницы и артиллерии, поставил во главе генерала Пассека и послал вперед на гору Анчимеер. Туманным утром генерал Пассек с 6 батальонами, 3 сотнями и 8 горными орудиями двинулся к перевалу Кырк и два часа вел на нем бой с 3000 горцев. Стрелки полезли по головоломной крутизне, разом, когда нужно, сбегаясь в кучу, рассыпаясь, прилегая за камнями, вновь вскакивая, упорно стремились выбить неприятеля из удобных для стрельбы и засады мест. Как говорилось в донесениях, они чуть не отбили у горцев орудие.

День выдался жаркий. После боя увязавшиеся за передовым отрядом маркитанты за отсутствием воды предлагали господам офицерам шампанское.

С Кырка, потеряв 17 раненых, Пассек двинулся через Мичик-кале, поднимался десять верст по голым скалам сквозь облака, занял 6 июня гору Зунумеер и оставался там в течение шести суток, прикрывая выход в долину Мичик-кале и размещение там главных сил. Солдаты сидели парами в ямках под снегом. Есть нечего, и службы нет.

6 июня опять начались дожди, а 7-го в горах вдруг пошел снег и к вечеру лежал выше колена. Воронцов же, соблюдая предосторожность и желая двигаться тайно, по ночам костры разводить запретил, а мороз достигал 5 градусов. За две ночи, с 9 по 11 число, 12 солдат замерзли насмерть, 200 человек обморозили себе ноги, количество больных в каждом батальоне доходило до 90, лошади стали дохнуть.

Пока авангард вымерзал на горе, на перевале Кырк построили редут на 150–200 человек и 2 орудия. Новое укрепление назвали «Удачным».

10 июня в Мичик-кале собрались наконец все войска Чеченского отряда, и 11 июня Воронцов приказал выступать к перевалу Буцур, который назывался «Андийскими воротами». Спустились в долину селения Цилитль и соединились там с Пассеком, который сошел с авангардом с горы Зунумеер. Все это в бурю по проливному дождю.

На соседних высотах заметили брошенный аул и разобрали в нем сакли на дрова. Сакли оказались каменными, но балки в них – деревянные. Кое-как грелись ночью, но утром следующего дня подобрали меж палатками 7 умерших солдат Люблинского полка.

13-го ветер стих, проглянуло солнце, и Воронцов решил брать перевал Буцур, эти самые «ворота».

Думали, что Шамиль будет защищать перевал до последней возможности, но он из-за погоды ушел, не стал изнурять людей, зато велел пожечь все андийские аулы, чтоб не достались русским.

Русские, зная об этом, с утра сушились и отъедались и лишь в 2 часа пополудни генерал Клюки-фон-Клюгенау, которого солдаты называли «Клюкой», с 6-ю батальонами и конницей подошел к «Андийским воротам», отделявшим Гумбет от Андии. «Ворота» являли собой расщелину в скалах, прикрытую каменными завалами с бойницами. Но завалы были построены неудачно, и русские могли атаковать их с фланга, поэтому, видно, горцы их и оставили.

Русские прошли расщелину, увидели долину и пылающие аулы, набрали в долине дров и опять ушли через расщелину в свой лагерь.

14 июня русские штурмом взяли «Андийские ворота». В 6 утра они поднялись на Буцур и вступили в задымленную Андию. Грузинская дворянская дружина почти без боя заняла первое селение – Гогатль. Шамиль отошел за реку Годар, выставил 3 орудия, и следующий аул – Анди – пришлось брать штурмом, выбивать горцев с высот.

Русские двинулись тремя колоннами. Справа шла милиция, в центре – 3-й батальон Кабардинского полка во главе с 3-й карабинерской и 7-й егерской ротами, слева по краю оврага – две роты Люблинского полка, еще две роты люблинцев остались чуть позади, прикрывая артиллерию.

3-й батальон Кабардинского полка под командованием князя Барятинского сбил лезгин со всех террас. В бою русские потеряли убитыми 1 офицера и 5 солдат, ранеными 10 офицеров и 54 солдата, контуженными 5 офицеров и 57 солдат. Сам князь Барятинский получил ранение в ногу и вскоре отбыл из отряда.

«Кабардинцы», отличившиеся в этой атаке, отыгрались перед куринцами, которых считали лучшим полком в Кавказском корпусе. Один из раненых офицеров Кабардинского полка, капитан Эдлер-фон-Нейман, будучи представленным главнокомандующему, спросил: «А что, Ваше Сиятельство, кто лучше дерется, кабардинцы или куринцы?»

Сколько потеряли горцы, точно не подсчитано, но очевидцы вспоминали, что грузинская милиция резала у убитых врагов кисти правых рук в качестве трофеев, переняв этот обычай у тушинцев.

В Гогатле и Анди на Андийском плато войска простояли до 6 июля. Как вспоминал Н. Горчаков, «медлительность была невероятная». Поставили в Гогатле временный редут, расположились там батальон Пражского полка во главе с полковником Бельгардом и 4 орудия Донской артиллерии. Господа офицеры все к тому времени переболели и теперь после понесенных трудов в аулах расслабились и подкреплялись шашлыками и кахетинским вином.

Русские шли на Анди уверенно. До них доходили слухи, что андийцы тяготятся мюридизмом и готовы от него отложиться. Попытка восстания действительно была, но Шамиль ее беспощадно подавил. Однако заставить андийцев драться с русскими он не смог, и русские Анди заняли быстро и без больших потерь.

Воронцов еще раньше предлагал Шамилю покориться на выгодных условиях, обещал оставить ему в управление ту область, которую имам фактически занимал. Шамиль тогда отказался. Теперь, заняв Анди, Воронцов повторил свое предложение. Наибы советовали имаму принять русские условия, но Шамиль сказал, что или освободит Дагестан от русских, или умрет. То же самое ответил посланцам.

20 июня Воронцов приказал провести рекогносцировку в сторону Дарго, подняться на перевал Регель. С перевала рассмотрели всю Ичкерию, увидели вдали Сунжу и Терек, а оглянувшись назад, увидели краешек Каспийского моря.

Шамиль стоял неподалеку, в ауле Тулнуцал. Разглядели его там под зеленым зонтиком. 7 батальонов, 9 сотен с ротой саперов, ротой стрелков и 8 горными пушками пошли выбивать его за Койсу. Выбили, подобрали оброненный им или еще кем-то Коран и представили Воронцову. 21 июня вернулись в лагерь.

Вот этот бой, видимо, и был тот самый у высоты Зонак-Баке. Наградные документы говорят, что «за отличие у высоты Зонак-Баке» 21 июня были произведены в хорунжие полка № 28 урядник Иван Мишарев, полка № 31 урядник Алексей Калмыков и полка № 53 урядник Демьян Сенюткин. Есаул полка № 28 Карташев и хорунжий полка № 13 Сысоев были награждены за этот бой орденами Святого Станислава 3-й степени. Казаки полка № 47 Федор Левочкин, полка № 28 Андрей Горсков, Василий Широков, полка № 49 Демьян Хромов, Иван Лащенов и Илья Лактионов получили за этот бой по 10 рублей.

Воронцову приходилось несладко. Погода ненастная, холод, вокруг разорение. Отступая, Шамиль сжигал селения и людей с собой уводил. Продовольствие заканчивалось. Последний раз доставили его 4 июля, следующий транспорт ждали 10 июля. Воронцов зависеть от подвоза продовольствия не желал, рассчитал, что наличных запасов хватит на неделю, и приказал устроить в Анди вагенбург, а войскам 6 июля с утра начать движение в Ичкерию и взять Дарго (ради чего, собственно, все дело и затевалось). Имел он на начало этого наступления 7940 штыков, 1218 шашек и 342 артиллериста. Орудий взял с собой всего 2 легких и 14 горных.

5-го весь вечер играла полковая музыка, войска готовились выступать. В авангард головным решили поставить батальон Литовского егерского полка. В 1830 году в Польше полк потерял знамена, теперь ему давали возможность показать себя, оправдаться.

В ответ на этот поход из всех аулов Большой и Малой Чечни партиями и поодиночке потянулись к Шамилю вооруженные конные и пешие чеченцы, чтобы защитить Дарго, не отдать его неверным.

Воронцов рассчитывал на это и заранее попытался отвлечь силы Шамиля. В наградных приказах мы встречаем, что Донского казачьего № 26 полка сотник Аврамов производится в есаулы, а Донской казачьей № 1 батареи хорунжий Попов в сотники «за отличие, оказанное в делах против горцев во время движения отряда под начальством генерал-лейтенанта Фрейтага в Большую Чечню к деревне Шали 2, 3 и 4 июля с.н.». Причем Аврамов старшинство получал со 2 июля, а Попов с 3-го. Есаул Еремин из полка № 26 заслужил во время этого «движения» орден Святой Анны 3-й степени, того же полка урядник Михаил Шумилин, казак Афанасий Голубов и Василий Лукьянов – Георгиевские кресты. Такие же награды получили батарейцы Степан Романников и Родион Бузин. Получается, что Фрейтаг 2, 3 и 4 июля наступал с севера на Шали, на центр Большой Чечни, отвлекая на себя чеченские силы. Из воспоминаний очевидцев видно, что имел он 2 батальона Виленского егерского полка, 4-й и 5-й батальоны Куринского егерского, 6 рот Модлинского пехотного, по одной роте Прагского и Навагинского полков и 6 сотен казаков (из них одна сотня Донского № 26, остальные – линейных полков).

В 4 часа утра 6 июля силы Воронцова двинулись из селения Гогатль через хребет Речел и стали спускаться к реке Аксай.

С непрерывным боем, сбивая Шамиля со всех позиций, устремились русские с перевала к Дарго. Авангарду противостояли пока всего 600 мюридов, но завалов чеченцы настроили много: 22 завала, не считая засек и волчьих ям. Шедшая впереди конница сразу обожглась. Сменил ее Куринский полк и рванул на «ура» брать один завал за другим. Как отмечали современники, «ура» здесь было особое, не смотровое, перекатистое, а короткое и хриплое, словно человека кто за горло держит. Не клич, а сигнал. В основном же дрались молча.

Очевидец, офицер Кабардинского полка, вспоминал: «Куринцы были хороши до увлечения, – подобное войско непобедимо; они действовали дружно и смело»[24]. Так прошли больше половины пути. В 7–8 верстах от Дарго начинался лес, и дорога сделалась почти непроходимой, а тут еще завалы…


В лесу драться трудно: выстрелы гремят, люди падают, а неприятеля не видно. Одни дымки вспыхивают в лесной чаще. Приходится солдатам в ответ по дымкам стрелять.

Авангард остановился, ждали, пока подтянутся остальные. Куринские 6 рот составили правую цепь, батальон Люблинского и батальон Кабардинского полка – левую. Генерал Белявский с батальоном «литовцев», батальоном «кабардинцев» и сотней Кизлярского полка стал в голову построения. Чуть левее построилась вся конница – грузинская, кабардинская, осетинская, дигорская, – чтоб скакать в случае победы и рубить бегущих.

В час пополудни двинулись по жаре к лесу. Офицеры по обычаю ехали верхом.

Первый завал разбили огнем горных орудий и взяли довольно быстро. Потеряли лишь убитого насмерть генерального штаба полковника Левисона из 5-го корпуса.

Вошли в лес, дорога сузилась до 2–3 саженей, тянется вдоль лесистого хребта, спустилась до топкой низины и пошла вверх. На подъеме опять завалы и стрельба в упор.

На второй завал егеря бросились в штыки, офицеры поскакали, не спешиваясь. Как писал очевидец и участник, «все мы имели глупость, не слезая с лошадей, с обнаженными шашками скакать на завал, впереди, как будто можно было перескочить эту преграду, – впрочем, некоторые и перескочили».

Обычно по бокам наступающей или отступающей колонны на расстоянии хорошего ружейного выстрела выставлялись боковые цепи, чтоб уберечь компактные массы войск от огня с флангов. Солдаты называли это – «водить колонну в ящике». Но сейчас из-за крутизны скал по бокам дороги эти цепи выставить не смогли, пошли вперед без флангового прикрытия. Это сразу осложнило дело с завалами. Обычно боковые цепи завалы обходили, чеченцев отгоняли, и саперы начинали завал разрубать. Теперь без боковых цепей приходилось брать их с фронта.

Следующий завал – сразу за поворотом, близко; решили разбить его горными орудиями, но чеченцы сразу артиллерийскую прислугу перебили. Генерал Фок выехал с ординарцами, чтоб орудия прикрыть – как бы не утащили, – и тоже погиб.

Замялась головная колонна. Проехал вперед генерал Лабынцев, двинул 2-й батальон Кабардинского полка. У поворота батальон остановил и приказал головному взводу идти на штурм завала. Офицер переспросил: «Один взвод?» Лабынцев ответил: «Прохвост, молокосос, у тебя молоко на губах не обсохло, ты здешней войны не знаешь. Вы пойдете в штыки, эти дураки на вас все заряды потратят, а тут – мы. Вся потеря одного только взвода». В рядах «кабардинцев» разговор: «Старый пес свое дело знает». Офицер обернулся к своему взводу: «С Богом, марш!»

Взвод полег, и офицера убили, но завал «кабардинцы» взяли штыками и пошли брать дальше другие завалы. Офицер Кабардинского полка, описывая бой в лесу, отметил: «и во всем этом хаосе было что-то увлекательно хорошее…»

Так прошли с утра 20 верст и после 8-часового боя подошли к самому аулу.

Шамиль велел очистить Дарго и поджечь его, сжег свой дом, мечеть и арсенал, сам же ушел на другой берег реки Аксай к аулу Белгатой.

Русский авангард остановился перед Дарго, часть сошла на окраины горящего аула, часть стала на высотах справа. Как писал участник экспедиции, «вскоре луна ярко осветила всю местность, перед нами пылал Дарго – цель нашего похода». В ночь на 7 июля подошли главные силы, а арьергард – уже утром 7-го. Солдаты и офицеры увидели лишь обгорелые сакли и уцелевший плетень, огораживающий «дворец Шамиля».

Отряд понес потери, но поскольку наступали дружно, оказались они невелики – убитых 1 генерал, 3 офицера, 24 солдата и 4 милиционера; раненых – 9 офицеров, 98 солдат и 30 милиционеров, контужено 32 человека.

«За отличие при взятии Дарго 6 июля» сотник Донского полка № 49 Дукмасов и сотник Донского полка № 31 Алексей Болдырев были произведены в есаулы, а урядник полка № 12 Никанор Платонов – в хорунжие. За этот же бой адъютант штаба походного атамана есаул Крамаренков и сотник Донского № 12 полка Татаркин были награждены орденами Святой Анны 3-й степени с бантом, а казаки полка № 48 Кирей Рябухин и полка № 53 Василий Любченков – Знаками отличия Военного Ордена, т. е. Георгиевскими крестами. Сам походный атаман Войска Донского Хрещатицкий за участие в боях под Анди и Дарго удостоился ордена Святой Анны 1-й степени.

Сама местность представляла собой обширную, совершенно ровную площадь, покрытую полями, садами и разрушенными домами широко раскинутого селенья. Вокруг и вверх и вниз по Аксаю – густые леса, и в них вечные сумерки.

Под развалинами Дарго нашли трупы 12 или 13 пленных русских офицеров, захваченных в 1843 году. Шамиль перед уходом из аула распорядился выдать их толпе. Найденных похоронили, но Воронцов после этого ни на какие переговоры с Шамилем не шел.

Еще обнаружили под одним из строений яму, в которой содержались пленные. «Понятно, что один вид этой тюрьмы не только возбудил полное сострадание к ближнему, но и явилось какое-то озлобление к неприятелю»[25].


Чеченцы с Шамилем с высот от Белготоя обстреливали русский лагерь, и Воронцов на следующий день послал генерала Лабынцева их с высот сбить, дал ему 6 или 7 батальонов. Лабынцев, бывший командир Кабардинского полка, Воронцову сказал неприязненно: «Что Вы, Ваше сиятельство, дали мне эту кучу милиции? Позвольте мне взять батальон или два Кабардинского полка; это будет вернее». Воронцов, как всегда, улыбался, только губы у него дрожали, что бывало в сильном раздражении.

Глубокий и крутой овраг отделял Дарго от Белготоя. Прошлый раз, когда Вельяминов переходил его, полевые орудия пришлось спускать в него, сняв с передка и затормозив крючковатыми срубами, к которым они были прикреплены канатами за лафетный хобот. И Лабынцев с собой орудий не взял.

Бою предшествовала разведка, и в наградных приказах мы находим, что хорунжий Донского полка № 53 Василий Свечников награждается орденом Святой Анны 4-й степени с надписью: «За храбрость» «за отличие, оказанное в деле с неприятелем 7 июля 1845 года во время произведенной рекогносцировки по левому берегу реки Аксай при селении Дарго». За эту же рекогносцировку получили Георгиевские кресты казак полка № 28 Игнат Денисов и полка № 48 Иван Расторгуев.

Лабынцев, старый кавказский офицер, чеченцев с высот сбил (особенно отличился батальон Навагинского полка), хутора Белготоя пожег и вернулся, потеряв полковника, подполковника и 28 солдат, да раненых набралось 9 офицеров и 178 солдат. Вслед за ним на высоты по левому берегу Аксая, прозванные русскими «артиллерийской слободкой», потихоньку вернулись чеченцы.

С самого 6-го числа конница их длинными вереницами тянулась по окрестным горам, обволакивая Дарго со всех сторон. А в лесу в сторону Анди без умолку стучали топоры, и с шумом и треском падали вековые чинары. Это Шамиль перекрывал Воронцову обратную дорогу.

8 июля русские хоронили своих убитых, служили молебен и панихиду. Цель экспедиции формально была достигнута. Что делать дальше, никто не знал. Солдаты исподволь скашивали поля, вырубали сады, разоряли уцелевшие сакли.

Сам аул Дарго со своими маисовыми посевами лежал на берегу ручья в продолговатой котловине, окруженной со всех сторон горными лесистыми хребтами. Местность живописная, но опасная, отовсюду простреливается.

Погода ухудшилась, пошел дождь со снегом. Сгоревший, разрушенный аул никакого укрытия не давал. Солдаты рыли ямки и по три человека грелись в них, укрывшись шинелями.

Воронцов хотел строить в Дарго крепость, велел делать рогатки и рыть ров. Но все решили, что это несерьезно. С октября, как только снег выпадет, связь с Дагестаном прервется, а до Грозной – леса и леса.

Силы ограничены – батальоны слабы численностью, 4 сотни линейцев и 9 сотен конной милиции сохранились лучше, но надолго ли их по такой местности хватит…

Удерживать развалины Дарго и вести беспрерывные перестрелки с роившимися вокруг чеченцами – постепенно потерять поодиночке весь отряд. Траву косить – драка, дров для костра нарубить – драка. Лошадей напоить – полубатальон в прикрытие посылать, иначе перестреляют лошадей или отгонят. Везде горы, везде лес, а чеченцы злы и неутомимы в драке.

Возвращаться назад через Андию в Дагестан означало признать бессмысленность экспедиции, а чеченцы расценили бы это как великую победу. Оставалось идти на север, к крепости Герзель-аул и делать вид, что все так и задумано.

Но и прорыв на север казался делом нелегким. Местность лесистая, густо населенная, но русским мало знакомая, а идти 6–7 больших переходов. Боеприпасов же после жестоких боев недоставало, продовольствие заканчивалось. Раненых и больных много и предвиделось еще больше. Солдаты жадно ели незрелую кукурузу и запивали ее горной водой, так что лазарет был уже битком набит.

Провиант и боеприпасы остались по ту сторону перевала. Транспорт с ними следовал в Анди из Темир-Хан-Шуры и должен был прийти в Дарго 9 или 10 июля. Но на то, что он пройдет через перевал и лес, кишащий чеченцами, Воронцов не надеялся.

Вельяминов, бравший Дарго тринадцать лет назад, через этот лес в Андию идти отказался: «В эту трущобу я не полезу, а дразнить их незачем».

И Воронцов решил сформировать колонну и двинуть ее навстречу ожидаемому транспорту. В нее вошли 6 батальонов, часть конницы и 4 орудия, едва не половина отряда. Возглавил колонну генерал Клюки-фон-Клюгенау.

Торнау, сам родной племянник корпусного командира А. И. Нейдгарта, дал в своих воспоминаниях характеристику главным действующим лицам грядущего похода. Клюки-фон-Клюгенау он описал как «храброго генерала, у которого сердце было крепкое, а голова, к сожалению, не столь же крепко организована».

Еще более едкую характеристику он дал генералу Пассеку, которому предстояло возглавить авангард колонны: «Клуке фон Клугенау, отменно храбрый, но дальновидностью скудно одаренный генерал, не имел привычки портить свое здоровье трудом головоломных размышлений. В ту эпоху (в 1843 г. – А.В.) думал, распоряжался и писал за него подполковник Пассек, занимавший при нем должность начальника штаба; поэтому все, что писалось от имени Клуке, надлежало считать не произведением его генеральского ума, а Пассекова пламенного воображения. Сам же Пассек, на миг прослывший удивительным героем, ближе приглядевшись к его делам и мыслям, оказывался не более как храбрец, для которого главною задачею жизни было восторгаться, скакать, стрелять и рубиться, отнюдь не думая о том, что могло выйти из такой стрельбы и рубки. Умел он также писать красноречиво, по справедливости сказать, не совершенно согласно с законами логики; да не в этом беда, а главная беда заключалась в том, что он военного дела не знал и не понимал. Все его даже самые удачные действия носили на себе печать крайней необдуманности».

Пассека Торнау почему-то особенно не любил и писал о нем убийственно: «хотелось ему покомандовать хоть несколько недель, сколько позволит Шамиль; завязать дело, написать громкую реляцию, получить награду, а там хоть трава не расти. Как он рассчитывал, так и сбылось; а какая беда солдату от того приключилась, стоит ли принимать в расчет – на то и солдат, чтобы ему кости ломали!»

Интересно, что характеристику эту дает немец и дает двум другим немцам.

С 10-го числа пошел дождь, земля раскисла. Тогда же утром в горах показалась колонна из 6 рот Куринского полка, сопровождавшая транспорт с продовольствием. Вел ее подполковник Юлинг. По условию, приблизившись, он в три пополудни дал три орудийных выстрела и пустил три ракеты. Клюки-фон-Клюгенау получил приказ забрать с собой из Дарго раненых и больных, разместить их по два на вьючных лошадях и выступить навстречу Юлингу. Юлинга надлежало встретить по ту сторону леса, передать ему больных и раненых, а от него принять сухари, боеприпасы и скот. Если невозможно будет доставить весь транспорт, нагрузить продуктами и боеприпасами солдатские ранцы и так доставить в Дарго. Отсюда и назвали солдаты экспедицию «сухарной».

По ненастной погоде, скользя по глинистой почве, сметая завалы, которыми чеченцы уже успели перегородить дорогу из Дарго в Анди, Клюки-фон-Клюгенау начал свой поход. Опять в авангарде пошли куринцы с двумя горными орудиями, с ними стрелки и грузинская милиция. Прочие войска следовали эшелонами, меж ними везли раненых и больных и гроб с телом генерала Фока. Справа и слева – цепи егерей, справа 4 роты, слева – 3. В арьергарде – батальон с двумя горными орудиями и две сотни линейных казаков. Командовал арьергардом генерал Викторов. Кто его, жандармского офицера, удосужился поставить на самое опасное место, бог весть.

Авангард под командованием генерала Пассека пошел тараном и с боем взял за час 15 завалов, а затем, передохнув, еще один, запиравший выход из леса. Последний взяли без выстрела, одними штыками. Чеченцы расступились, пропустили Пассека и на узкой горной дороге ударами с флангов разрезали отряд пополам. Арьергард под командованием генерала Викторова, оказавшись в окружении, продолжал путь вслед за Пассеком и главными силами, отбиваясь во все стороны и расчищая себе дорогу. В густом лесу стрелковые пары в боковых цепях теряли друг друга из виду, и чеченцы, выскакивая, как из-под земли, рубили отделившихся солдат поодиночке.

Особенно привлекал чеченцев гроб Фока, вернее галуны, которыми он был украшен и которые они стремились оборвать себе на украшения.

Пассек своевременно достиг поляны, на которой его ждал транспорт и отряд Юлинга. Но арьергард Викторова завяз, окруженный неприятелем. Линейцы, потеряв много людей и лошадей, ускакали в Дарго. Сам Викторов был ранен, брошен побежавшими солдатами и добит чеченцами. Гроб Фока тоже не вынесли. Остатки арьергарда, потеряв 2 орудия, вышли на поляну к Пассеку и Юлингу уже в темноте.

Чеченцы отстали, но весь вечер 10-го доканчивали и мучили захваченных раненых.

В ночь с 10 на 11 июля Юлинг передавал колонне Клюки-фон-Клюгенау провиант, скот и боеприпасы. С запада, из лесу, доносился стук топоров и шум падающих деревьев – чеченцы строили новые завалы, перекрывали дорогу в Дарго. А в сам аул Дарго ночью спустились из лесу несколько раздетых солдат Люблинского полка, которые во время боя притворились мертвыми, были обобраны чеченцами, а теперь вернулись к своим.

Утром Юлинг ушел на Темир-Хан-Шуру, забрав с собой раненых, а колонна Клюки-фон-Клюгенау, отягощенная обозом и гуртом скота, стала пробиваться к Дарго.

Даргинская колонна двинулась раньше, привлекая к себе все силы чеченцев и отвлекая их от транспорта с ранеными.

В авангарде шел батальон Кабардинского полка. Вновь пришлось брать завал за завалом. Брать штурмом, на «ура», штыками, – горные пушки против вековых деревьев, сваленных поперек дороги, оказались бессильны. Били из них по завалам лишь навесным огнем. Чеченцы стащили тела русских, убитых накануне и брошенных, и устлали ими местами всю дорогу, так что временами приходилось идти в прямом смысле по трупам. Дважды чеченцы, бросаясь в шашки, разрывали колонну надвое. Милицию, шедшую в боковой цепи, перерезали. Рота Куринского полка, составлявшая противоположную цепь, растянулась и тоже понесла потери. Авангард продолжал движение, а основные силы и арьергард бросались на «ура» в штыки и с потерями восстанавливали связь.

В жестоком бою почти весь обоз был потерян, большую часть вьюков и 300 волов чеченцы отбили. Персы, наемные погонщики, разбегались или, наоборот, крутились под ногами, и солдаты их под шумок кололи. В топком месте был брошен завязший мул с бочонком червонцев, чуть дальше, в подобной же топи, оставили орудие, у которого оказалась перебита прислуга и все лошади. Генерал Пассек погиб. Рассказывали, что перед атакой одного из завалов он зарубил замешкавшегося знаменного унтер-офицера, один бросился на чеченцев и получил в грудь в упор пулю из пистолета. Два взвода Куринского полка тело его отбили, и он якобы успел сказать: «Прощай, моя храбрая бригада!» Тело Пассека передали солдатам из основной колонны, а они оставили его где-то по дороге. Но колонна все же прорвалась через завалы и спустилась в Дарго.

В самом Дарго ночью встретили пробравшегося с запиской от Клюки-фон-Клюгенау юнкера Длошевского. Утром услышали условный сигнал – 3 орудийных выстрела – и увидели три сигнальные ракеты.

Шамиль как мог отвлекал русских, остававшихся в Дарго. С утра на поляне за Аксаем под горн и барабан стройно маршировала колонна в 600 человек из беглых русских солдат, и комедия эта длилась целый час. Но Воронцов правильно оценил ситуацию и послал навстречу колонне Клюки-фон-Клюгенау три роты Кабардинского полка под командованием самих Лидерса и Гурко, командира корпуса и начальника штаба отряда.

Три роты «кабардинцев» встретили выходивших в беспорядке из лесу пешую милицию и батальон Люблинского полка. Отступающие передали им, что в лесу дерется 2-й батальон Кабардинского полка, оставшийся без патронов, и «кабардинцы» бросились в лес выручать свой батальон.

Прапорщик Гейман, бывший в составе упомянутых трех рот, вспоминал, что солдаты в лесу у одного из завалов действительно дрались штыками и перебрасывались камнями. Раздетые русские трупы лежали перед завалом в несколько рядов, у большинства были распороты животы.

Подошедшие на помощь роты «приняли на себя» прорывающихся и отступающих и встретили осмелевших чеченцев залпами в упор.

Раненный в этом бою Гейман вспоминал, как два донских казака тащили волоком в огромном лубке труп Пассека, и самого Геймана солдаты положили на такой же лубок от поваленного и ошкуренного векового дерева, но чеченцы в очередной атаке прорвались к дороге и сбросили часть русской колонны в овраг. Гейману удалось выбраться, а труп Пассека, видимо, в том овраге и остался…

Так храбрый Клюки-фон-Клюгенау дважды перешел с боями перевал – туда и обратно – и 11 июля вернулся в Дарго. С собой он привел остатки обоза, 40 голов скота и два чемодана с почтой. Общие потери его колонны – 2 генерала, 17 офицеров, 537 солдат убиты, 32 офицера и 738 солдат ранены, 3 орудия оставлены неприятелю. Вместо боеприпасов и продовольствия Воронцов получил новые сотни раненых.

12 июля отряд Воронцова, сократившийся до 5 тысяч человек и имевший более 700 раненых, приготовился к движению на Герзель-аул. Проводник Пуркей, уроженец Ауха, но житель Эндреевского аула, обещал вывести.

Продовольствие раздали в роты и батальоны, вьюки с офицерским имуществом и палатки сожгли. Особенно потешались, когда жгли имущество петербуржцев. Вьючных лошадей отдали под раненых, часть конницы для этого даже спешили.

Еще один немец на русской службе, граф Бенкендорф Константин Константинович, командир 1-го батальона Куринского егерского, вспоминал, как вечером перед походом офицеры его части «роскошно поужинали», после чего у него осталось в кармане 4 плитки сухого бульона, а слуги сохранили кастрюлю и рис. Учитывая сопротивление чеченцев, лежащие до Герзель-аула 40 верст планировали пройти за 8 дней. И еще – ночью перед выступлением Бенкендорф сжег свои серебряные эполеты и аксельбанты с вензелем императора.

Через лазутчиков Бельгарду в Гогатль направили приказ уходить, присоединяя оставленные гарнизоны, в Шуру. Еще 11 лазутчиков отправили с записками к генералу Фрейтагу в Грозную, чтоб шел на выручку. Все они благополучно дошли, первым – юнкер Кабардинского полка Длотовский.

13 июля русские оставили Дарго и атаковали скопища чеченцев на высотах Центури. Селение Центури лежало в шести верстах за Белготоем. От Белготоя два лесистых гребня расходились под острым углом, волнообразно поднимаясь и спускаясь к нему. Единственная дорога, удобная для движения обоза и артиллерии, шла по правому гребню, который обстреливался с более высокого левого. Первым через Аксай пошел генерал Беляевский с апшеронцами, люблинцами и стрелками. Главные силы со всеми ранеными и оставшимися тяжестями доверили генералу Клюки-фон-Клюгенау, состояли они из батальонов Литовского и Замосцкого полков, а раненых непосредственно доверили донскому походному атаману Хрещатицкому. Справа колонну прикрывал полковник Бибиков с Навагинским полком, гурийской и тифлисской милицией. Слева – Меллер со сводным батальоном Куринского полка и теми же гурийцами. В арьергард, на самое опасное место, поставили два батальона Кабардинского полка полковника Козловского и всю оставшуюся казачью конницу под командованием полковника Витовского. Возглавил арьергард Лабынцев. Как писал Торнау, «в кавказскую войну отступление было настоящим пробным камнем распорядительености, хладнокровия и находчивости начальствующего. Все горцы вообще, а чеченцы в особенности, слабо сопротивляясь при наступлении, бешено провожали наши отступающие войска, не давая им шагу сделать без драки».

В 4 часа утра двинулась колонна. В арьергарде сразу же начался бой. За Аксаем пересекли глубокий овраг, который чеченцы простреливали картечью. Но стреляли они сверху вниз, неумело, картечь переносило, и очевидец сравнил ее с летящей стаей птиц, шелестящих крыльями.

Лабынцев и Козловский отбились штыками и ушли за овраг перекатами.

Авангард атаковал, сбил и прогнал чеченцев у Центери и расчистил тем самым путь на Маюртуп. Убитыми за день потеряли 1 офицера и 5 солдат, ранеными 1 офицера и 4 солдат.

Ночевать остановились у развилки двух дорог – на Маюртуп и на Герзель-аул. Урочище называлось Кечеть-корт (Курган совещания). Надеялись, что чеченцы стянут силы к Маюртупу. Русским же в ту сторону идти – смерть. Сплошные леса и верховья речек.

14-го туманным утром, в 4 часа, свернули на Герзель-аул и двинулись левым берегом Аксая на север. Справа река, напасть трудно, слева горы. Вдоль реки аулы и обработанные поля, место чистое. Главная трудность – овраги с Черных гор. Только бы дойти до Шуани, а дальше до Герзель-аула дорога известная.

Генерал Лабынцев командовал арьергардом.

Пройдя 5 верст, наткнулись на аул Гурдали, уже горящий, стали обходить его и одновременно сбивать с высот вокруг чеченцев, которые мгновенно разгадали хитрость Воронцова и перекрыли ему дорогу.

Миновали Гурдали, перешли овраг, расстреливаемый из пушек продольным огнем. Чеченцы насели как шмели, которых легче убить, чем отогнать. Следующий – Ила-юрт. Решили стать там на ночлег. Но сначала надо до этого аула дойти – а перед ним засеки и завалы. Полковник Бенкендорф с куринцами и князь Эристов с карталинской милицией стали обходить, но заблудились и вышли не на фланг неприятелю, а вывернулись прямо с фронта на расстоянии выстрела. И Бенкендорф, и Эристов получили ранения, но авангард и главные силы нажали, сбили чеченцев, пошли дальше.

Слева Навагинский полк застрял, и батальон люблинцев из авангарда свернул ему на помощь, а начальника авангарда не предупредили. Тот с апшеронцами, с единственным батальоном, прорвался к Аллерою и не выдержал огня, залег перед завалом.

Чеченцы стали авангард окружать. Главные силы поспешили на помощь. Несколько чеченских шаек прорвалось через боковые охранения и врезались в главную колонну. Раненый Гейман вспоминал, как бритоголовые чеченцы в темно-желтых черкесках с крашеными бородами, с оружием под серебром, с шапками за поясом, стали рубить раненых и сопровождавших их солдат…

В общем, все это движение стало сплошным нескончаемым боем. Доходило до того, что сам Воронцов обнажал шпагу – «Будем обороняться, господа», – но делал это «с досадным спокойствием и улыбкой, которые его никогда не покидали». Его «поблекшие уста сохраняли непроницаемую улыбку», – писал очевидец.

За день прошли 12 верст. На ночлег остановились в Исса-Юрте. Подсчитали, что потеряли за день убитыми 2 офицеров и 65 солдат, ранеными 14 офицеров и 158 солдат, контужеными 4 офицеров и 37 солдат. 7 человек пропали без вести.

Подводя итог тяжелейшему дню, ночью началась гроза…

В тот же день, 14 июля, полковник Бельгард стал уводить батальон Прагского полка и Донскую № 1 конную артиллерийскую роту из селения Гогатль к укреплению Мачик-кале. Уходили с боем, с жестоким боем. Командир батареи есаул Краснянский сам стал за наводчика, а к двум другим орудиям встали урядник 2-го класса Нестор Махин и 4-го класса Андрей Кисляков. Горцы чуть ли не верхом садились на пушки, и батарейцы, нервно сквозь зубы посмеиваясь, расстреливали их на пятнадцати шагах.

Ходили потом по низовым станицам легенды:

– Чучма озверела. Их собьют – они кидаются, их собьют – они кидаются… Один все лётает, зеленой утиркой папах перевязал. Наши по нем два раза на картечь били – не берет: заговоренный, ай або што… А сотник у них догадливый бул: «Заряжай, – шумит, – медными пятаками!» Как вдарили, так и покатился… С тем и отбились. «Донская батарея, – командир ихний гутарит, – должна быть первая даже между нашими русскими батареями…»

Но разговоры эти были после, а в 1845 году «за отличную храбрость, оказанную при отступлении отряда, состоящего под началом командующего Прагским пехотным полком подполковника Бельгарда 2-го, от селения Гогатли до укрепления Мачик-кале», есаула Краснянского произвели в войсковые старшины, урядников Махина и Кислякова – в хорунжие, а бомбардира Ивана Семенова и канонира Андрея Голикова наградили Георгиевскими крестами.

15 июля выступили в 10 утра. Воронцов приказал дойти до Аллероя и стать там на ночлег.

Без особого труда перешли овраг, выбили из него чеченцев. Они, видно, тоже устали. Прошли 5 верст и остановились у Аллероя. Дальше новые овраги начинались, и Воронцов решил подтянуть все части отряда.

16 июня хотели выступить пораньше и достигнуть Шаухал-Берды, но из-за тумана и дождя выступили только в 8 часов, раньше не смогли.

До Шаухал-Берды пришлось преодолеть несколько оврагов, поросших лесом и перекрытых завалами. Особенно трудно пришлось арьергарду. Лабынцев как мог людей приободрял. Двум молодым солдатам, стоящим в цепи парой, сказал: «Становитесь за мной. Вы знаете, что меня пуля не берет». Один залег и стал стрелять меж расставленных сапог генерала, другой у Лабынцева из-под мышки.

Командир Кабардинского полка Козловский под огнем трубку курил. Лабынцев трубку выбил палкой: «Прохвосты, здесь не место курить». В другое время это сочли бы оскорблением, но под чеченскими пулями сошло за шутку, и Козловский ответил: «Грешно как, Иван Михайлович, последнюю трубку у меня выбивать».

Кто-то под огнем личные счеты сводил. Известный Яшвиль поймал за фалды какого-то недруга, ползком пересекавшего поляну: «Согласись, что ты подлец». – «Согласен, только пусти меня». – «Дай слово, что в отставку уйдешь…»

Воронцов ждал на кукурузном поле, на поляне, посреди последнего перед аулом леса, когда авангард пройдет последний перед аулом овраг. Здесь же теснился обоз с ранеными. Эхо беспрерывного огня разносилось по окрестным горам. Путь авангарда отмечался двумя дымовыми полосами. Огни сверкали с края оврага вниз и со дна его – вверх. Иногда дым переставал двигаться, начинал клубиться на месте и сливался в одно облако. Сухой, отрывистый звук чеченских винтовок мешался тогда с шипучей трескотней солдатских ружей, и ветер доносил пронзительное гиканье чеченцев и русское «ура». Артиллерия, легкая и горная, сразу же начинали бить через головы своих в дымовое облако, и облако опять расслаивалось на две волнистые ленты. Чеченцы перед авангардом подавались. Но за всем не уследишь. Прорвавшейся шайкой чеченцев около Воронцова были ранены два его адъютанта – Васильчиков в руку, а Глебов в ногу. В овраге в это время чеченцы из-за завала перебили прислугу горной батареи, движение застопорилось, и левой цепи пришлось не только отбиваться от неприятеля, но и обходить завал выше по оврагу.

Наконец двинулись дальше, заняли Шаухал-Берды и вышли на поляну «в страшном безначалии и суете: колонны, вьюки, раненые – все перемешалось».

Подсчитали потери. За день погибли 2 офицера и 107 солдат, ранения получили 14 офицеров и 306 солдат, контузии – 2 офицера и 41 солдат. 15 человек пропали без вести.

Расположились на поляне на берегу Аксая. С юга, с той стороны реки, чеченцы поставили на высотах батарею в три орудия. С востока и с севера овраги. Аул разорен, лишь сад уцелел, не вырубили.

Раненых отнесли в сад, положили в тени. Остальные перегородили со всех сторон поляну. Припасы подошли к концу. Ели зеленую кукурузу, натирали ее порохом вместо соли и пекли на углях. У Лисаневича, адъютанта главнокомандующего, ночью мула съели.

Солдаты ходили к опушке и под выстрелами подбирали там брошенные снопы пшеницы, потом продавали офицерам по 20 копеек за сноп. Те обмолачивали, как могли, и варили кашу.

Двигаться дальше, преодолевать новые овраги, не было сил. Разве что раненых бросить. Но знали, что Воронцов на это не пойдет.

Он (Воронцов) приказал уничтожить все свои личные вьюки, а белье раздал на перевязки раненым. Сам сидел под навесом из бурьяна около левой цепи. Как-то в минуту отчаяния сказал, что «он тут погибнет со всем отрядом, но не покинет ни одного больного или раненого». Раненых же в общем набралось 1500 человек. Патроны экономили, снарядов не осталось. На чеченские орудийные выстрелы с той стороны реки не отвечали. Лафеты от горных и легких пушек побросали, стволы возили на вьюках.

Не чувствуя сил и возможности поднять колонну и вести ее дальше, Воронцов решил дожидаться Фрейтага…

Вот в таких условиях Яков Бакланов и начал свою службу на левом фланге Линии.

Осмотревшись, он, по собственной инициативе, предпринял первое дело – угнал у горцев большое стадо скота.

Обстоятельства благоприятствовали храброму донцу – из-за Даргинской экспедиции чеченцы отвлеклись.

Он же был послан в это время с дивизионом в Качкалыковский лес рубить колья и хворост. За Качкалыковским хребтом река Мичик – граница, но чеченцы жили и на этой стороне. Стада их ходили без пастухов, одни мохнатые собаки их охраняли.

Разглядев все это, Бакланов взял дивизион и направился через Мичик к ближайшему аулу, не предупредив Куринское укрепление (там стоял батальон Замосцкого полка, он же подвижный резерв). Угнали казаки 150 голов крупного рогатого скота. Чеченцы спохватились, но поздно.

Объяснил Бакланов это честно, как на духу:

– Оттягать чужое – видно, вложено Богом в нашу казацкую натуру, и уж тут никак не утерпишь!..

13 июля чеченцы в отместку напали с целью пожечь сено, заготовленное на зиму, у Куринского. Пришлось их отбивать.

Но скоро представилась задача посерьезней. Отряд под командой начальника левого фланга генерал-майора Роберта Карловича Фрейтага двинулся на выручку командующему Кавказским корпусом графу Воронцову. Еще 12 июля Фрейтаг каким-то чудом получил в Грозной приказ собрать войска на Кумыкской плоскости и идти на помощь Воронцову. Воронцов даже известил его, куда поведет остатки экспедиции. Фрейтаг с огромным трудом собрал со ста верст отдельные роты (набралось семь с половиной батальонов), взял 13 орудий (в том числе из Донской № 1 роты – 2 орудия) и 300 казаков. Из обоза он имел всего 6 повозок.

Конницей отряда, состоявшей из одной сотни 20-го полка и двух – 52-го, командовал Бакланов. 52-й полк Сычева считался частью надежной. На Кавказе с 30 марта 1842 года.

Интересно, что в поход Бакланов взял не свою 6-ю сотню, а 4-ю, которой командовал сотник Андрей Рубцов. Почему? Возможно, сыграла свою роль очередность дежурства, очередность выхода в поиск.

В поход двинулись 17 июля. Двигались медленно и осторожно, но наверняка. Вечером 18 июля на полдороге между Герзель-аулом и Шаухал-Берды имели авангардную стычку у Мискита. Здесь Фрейтаг оставил резерв – 2 батальона и 4 орудия. 19 июля приблизились к аулу Шаухал-Берды.

Отряд Воронцова, пока ждал Фрейтага, потерял за два дня 2 солдат убитыми, 1 офицера и 24 солдата ранеными, 2 офицеров и 6 рядовых контужеными.

Чтобы приободрить людей, Воронцов приказал полковой музыке все время играть, а сам под крики «ура» объезжал войска. Впрочем, музыканты Прагского полка под чеченскими ядрами играли мазурку довольно фальшиво.

Куринский батальон, которым раньше командовал Фрейтаг, рассчитал, что помощь подойдет 19 июля утром. 18-го вечером многие солдаты полезли на деревья и стали высматривать, не идет ли подмога.

Действительно, на рассвете 19 июля увидели сверкающие на солнце штыки и услышали за оврагом орудийные выстрелы. Сразу же обоз, милиция, вьюки в беспорядке бросились через овраг Джалам-Берды на выстрелы Фрейтага и, естественно, нарвались в овраге на засаду. Соединяться пришлось с большой кровью. Раненые поодиночке обходили чеченские завалы справа, по берегу Аксая. Левая цепь спустилась в овраг и проложила дорогу.

Арьергарду пришлось труднее всего. 1-я карабинерная рота Кабардинского полка под командованием штабс-капитана Тимаховича не получила вовремя приказа отступать, отстала, забралась в какие-то кустарники, переплетенные диким виноградом, и была там окружена и перебита. Прорвались 3 человека. Раненый Тимахович попал в плен, и, по словам лазутчиков, с него живого сняли кожу.

Всего за 19 июля отряд Воронцова потерял убитыми 3 офицеров и 78 солдат, ранеными – 8 офицеров и 139 солдат, контужеными – 2 офицеров и 25 солдат. 17 человек пропали без вести.

Солдаты Фрейтага, сияя белыми рубахами и фуражками, атаковали овраг со своей стороны.

В час пополудни оба отряда соединились, отошли на 2 версты, отбили еще несколько нападений (во время одного был добит раненый командир Навагинского полка полковник Бибиков) и стали под дождем на ночлег у урочища Мискит. В ротах у Воронцова оставалось по 50–60 человек, и Фрейтаг выдвинул своих людей в арьергард и в боковые прикрытия. Приведенные Фрейтагом донские артиллеристы своими выстрелами разбили чеченское орудие, стрелявшее из-за Аксая.

20 июля оба отряда пошли к Герзель-аулу, и по невыносимой жаре прибыли туда в 4 часа пополудни.

Пробиваясь к Герзель-аулу, отряд Воронцова потерял убитыми 12 офицеров и 282 рядовых, ранеными 45 офицеров и 733 рядовых, контужеными 11 офицеров и 132 рядовых, без вести пропало 40 человек.

Потери Фрейтага, по сравнению с воронцовскими, были минимальны – 14 солдат убиты, 1 офицер и 69 солдат ранены, 8 офицеров и 27 солдат контужены, 2 пропали без вести.

Подсчитали потери. Русские лишились 3 генералов – Пассека, Викторова и Фока, потеряли убитыми 34 офицера и 909 солдат, ранеными потеряли 107 офицеров и 2043 солдата, контужеными 24 офицера и 248 солдат, без вести пропали 42 человека (по другим данным – 173), оставили врагу 3 орудия. А. М. Дондуков-Корсаков считал: «Цифры эти официальные и потому должны быть ниже действительности». Н. И. Покровский насчитал среди потерь 3 генералов, 28 штаб-офицеров и 158 обер-офицеров, а всего 3510 человек[26].


Участники экспедиции завысили число потерь примерно в два раза. Недоброжелатели Воронцова говорили, что он превосходит всех предыдущих главнокомандующих тем, что они уложили 7 тысяч за несколько лет, а он – в один прием.

Интересно, что в списках убитых и раненых офицеров нет ни одной донской фамилии. А вот линейцев-офицеров погибло 3 и ранено 7. Но все равно эти потери, по сравнению с общими, выглядят минимальными.

Героем, спасителем экспедиции по праву считался Фрейтаг. Когда он представлял Воронцову свой отряд, тот вспомнил Бакланова.

Потто так описывает это знакомство:

– Это тот самый отважный офицер, о котором я вчера докладывал Вашему Сиятельству, – представил Фрейтаг Бакланова.

– Вы прежде были на Кавказе? – спросил Воронцов нашего героя.

Бакланов ответил утвердительно, но уточнил, что служил на другом фланге и под командованием Засса.

– Полк, в котором вы служили, носил 8-й номер и назывался Жирова? – спросил что-то вспомнивший Воронцов.

Бакланов подтвердил. Воронцов пожал ему руку и сказал:

– Я помню ваше дело на Чамлыке у Вознесенского укрепления, и мне весьма приятно увидеть вас в рядах нашего Кавказского корпуса.

Фрейтагу Воронцов объяснил:

– Я перечитывал как-то старые дела и совсем случайно напал на «Жировское» дело, которое осталось у меня в памяти со всеми мелочными подробностями. Это было очень, очень хорошее дело. И я с особенным удовольствием приветствую виновника этого подвига!..

У Герзель-аула в поле отслужили молебен и панихиду.

А 21-го раненым офицерам выдали по 50 червонцев, и сразу же в бараках и казармах появились «угощение, вино, карты, несмотря на стоны умирающих, на просьбы тяжело раненных прекратить этот разгул».

Дондуков-Корсаков приводит пример, как играли в карты прямо над умирающим. Он просил: «Дайте умереть спокойно». Игра остановилась на несколько минут, он умер, играющие перекрестились, кто-то прочел молитву, и игру продолжили над неубранным трупом.

Раненый прапорщик Гейман тоже жаловался на жару, мух и французскую неумолкаемую речь гвардейских офицеров.

Воронцов сразу же стал подтягивать войска. Поймали трех мародеров (казака, артиллериста и солдата Куринского полка), шаривших во время последнего перехода по брошенным вьюкам, и приговорили к расстрелу. Причем во время казни «молоденький казак, старовер, всех возмутил своею дерзостью и даже кощунством».

24 или 25 июля первый транспорт с ранеными на 100 татарских арбах отправился из Герзель-аула к Пятигорску. Сиплый визг несмазанных осей разносился по окрестностям. Не зря телеги на Кавказе прозвали «костоломным снадобьем». Татары всем говорили, что они честные люди и не боятся, подобно ворам, если будет слышно, когда они едут. Как писал прапорщик Гейман: «Надо полагать, что арбы нарочно выдуманы правоверными, чтобы православным, ехавшим на них, вытрясти всю душу»[27]. Везли их через казачьи станицы, казаки и казачки, заслышав скрип и визг, выходили, выносили угощение, а одна старуха сказала: «Ах, вы, Шамилевы объедки».

Войска, вышедшие из чеченских лесов, осыпали наградами, которые не миновали и донских казаков. Сам поход рассматривался как подвиг. Формулировка звучала так: «за отличие во время выступления Главного Действующего отряда из селения Дарго к укреплению Герзель-аулу с 13 по 20 июля».

11 человек получили повышение в чинах: хорунжий полка № 5 Севостьянов произведен в сотники, урядники того же полка Илья Сухарев, Михаил Макаров, Иван Масковкин – в хорунжие, так же в хорунжие – урядник полка № 11 Даниил Краснов, полка № 14 Ефим Беспалов, полка № 31 Павел Попов, полка № 52 Федор Черевков, Иван Домашевский, Михаил Головков, полка № 53 Григорий Евсеев. Хорунжий полка № 52 Соболев награжден орденом Святой Анны 4-й степени с надписью: «За храбрость». Знаки отличия Военного ордена заслужили казаки полка № 9 Емельян Чернобровкин и Сергей Мирошников, казак полка № 12 Афанасий Самохин, урядник полка № 48 Филипп Сарпионов, урядник полка № 47 Владимир Фолимонов и казак того же полка Иван Аханов, казаки полка № 33 Карп Егоров и Логвин Меркулов, казак полка № 49 Григорий Смирнов, приказный полка № 52 Иван Куряков и казак того же полка Алексей Анищенков, казак полка № 54 Карп Разогреев.

Некоторых наградили и за более продолжительный период. «За храбрость в делах с 6 по 20 июля» сотники полка № 31 Болдырев и полка № 5 Сидоров награждались орденом Святого Станислава 3-й степени. «За дела с 6 по 20 июля» Донского № 49 полка урядник Иван Скунов производился в хорунжие, а Донского № 5 полка казак Иван Залепухин – в приказные.

Лишь один казак Донского полка № 5 Александр Сиротин производился в урядники конкретно «за отличие и мужество в деле 14 июля», а это, как мы помним, был самый тяжелый день.

Казаки Бакланова, привлеченные Фрейтагом к походу навстречу отряду Воронцова, тоже получили награды «по совокупности»: «за отличие в делах против неприятеля 18, 19 и 20 июля». С такой формулировкой получил орден Святой Анны 2-й степени сам Яков Петрович Бакланов и все остальные.

Судя по распределению наград, больше отличились офицеры и казаки 52-го полка. Есаул Краснушкин – орден Святой Анны 3-й степени, хорунжие Кочетов и Тарарин – ордена Святой Анны 4-й степени, казак Петр Стехин – Георгиевский крест. А из 20-го полка кроме Бакланова орден получил лишь сотник Рубцов – орден Святой Анны 3-й степени.

Интересно, что казак Петр Григорьевич Стехин, заслуживший Георгиевский крест, был сын есаула Луганской станицы, служил с 1828 года, но при всем геройстве так и не вышел в офицеры.

Хорошо проявили себя приведенные Фрейтагом два донских орудия. Донской № 1 батареи сотник Еманов заслужил орден Святой Анны 3-й степени, урядник Иван Кащеев и канонир Александр Гусев – Георгиевские кресты.

Сотник донской артиллерии Галушкин производился в есаулы. В хорунжие производились два урядника из полка № 52 – Григорий Моисеев и Иван Сысоев – и два урядника из полка № 20 – Василий Кушнарев и Агап Кузнецов. Василий Кушнарев, сын есаула, 26 лет, в урядниках ходил с 1839 года. Самое время ему в офицеры выходить. Агап Кузнецов, из казачьих детей, 26 лет, чин урядника имел с 25 июня 1841 года. Видимо, действительно отличился.

В это же время, с 30 августа 1845 года, получил чин урядника, возможно, с подачи Бакланова, дворянский сын Мягков из Гугнинской станицы.

Воронцов отбыл в Пятигорск, а затем в Кисловодск, отдыхал там два месяца и там же получил рескрипт Государя о возведении его за экспедицию в княжеское достоинство.

Считалось, что экспедиция, ставшая одним из самых страшных воспоминаний солдат и офицеров, себя оправдала, ибо уничтожила веру горцев в силу их «притонов», доказала им примером, что для русского войска нет неприступных мест и непроходимых дорог.

Офицеры, имевшие опыт экспедиций, считали, что Воронцов потерпел неудачу в Ичкеринских горах, поскольку отряд его «был загроможден кавалерией и артиллерией, нигде не находившими места действовать и увеличивавшими только протяжение колонны на тесных лесных дорогах». Но Воронцов на Дарго не в набег ходил. Он исполнял приказ «утвердиться» там. А без артиллерии как утвердишься на территории?

И все же 1845 год стал переломным. Государь предоставил Воронцову полную самостоятельность в принятии решений, как завоевать Кавказ, а Воронцов немедленно вернулся к практике Ермолова. Решил летом вглубь чеченских лесов не соваться, а зимой, сколько хватит времени, прорубить просеки через эти леса. Начать с Малой Чечни. Чтоб до каждого аула была хорошая широкая дорога, чтоб хищники нигде спрятаться не могли. А как только чеченцы замирятся, Шамиль ничего не будет значить.

Кавказская молодежь мало внимания обращала на изменения в стратегии и тактике. Из всех нововведений Воронцова она отметила главное – Воронцов Государя просил гвардейских офицеров в качестве прикомандированных на Кавказ не посылать. Если хотят служить, пусть в Кавказский корпус по-настоящему переводятся. И это правильно…

В заключение уместны слова все того же Торнау, прошедшего Кавказскую войну и побывавшего не в одной экспедиции. «Не одними победами однако мы имели право хвалиться. Разные времена бывали на Кавказе, времена блестящих успехов, и времена горестных неудач, серою тенью ложащихся на историю Кавказской войны. В те дни невзгод счастье положительно покидало нас, что ни задумывали, за что ни брались, все обращалось в беду, ошибки громоздились на ошибки, неудача следовала за неудачей. Не видя перед собой определенной цели, ощупью и спотыкаясь на каждом шагу, шли мы, куда в своей слепоте нас вела самоуверенная бездарность, управлявшая в ту минуту судьбами Кавказа. Одни кавказские войска никогда не изменяли своему долгу, никогда не роняли своей чести, и позволено прямо сказать, что на самой почве сказанных ошибок и связанных с ними поражений, вырастали такие поразительные примеры солдатского мужества, которыми русский народ всегда вправе гордиться».


Глава 12. Баклановский полк

Сведений, проверенных сведений, о боевых действиях Донского казачьего № 20 полка мало. Потто писал, Струсевич писал… Полки, стоявшие на Кавказе, каждый год слали в Войсковой штаб донесения о своей службе, составленные по особой форме. Эти донесения сводились в особые журналы. Журналы эти в архивах есть, но донесения из полка № 20 в них отсутствуют. Из других полков донесения имеются…

В 1845 году после Даргинской экспедиции на Линии было тихо. 21 августа случилась перестрелка у Куринского во время рубки леса пехотой. За нее двум казакам чины урядников дали – Петру Суворову, Старочеркасской станицы, и Никите Сережникову, Нижне-Кундрюченской.

24 сентября прибыли первые подкрепления: два урядника – Иван Молодкин, Средне-Новочеркасской станицы, и Петр Березовский, Верхне-Новочеркасской, – и с ними 5 казаков. 7 октября догнали полк еще два казака. Один из них, Зот Черножупов, Митякинской станицы, на одиннадцатый день службы сбежал.

29 сентября при общей тишине на Линии произошла перестрелка во время следования из Куринского к аулу Хошгельды – вот все, что занесено в послужной список самого Бакланова.

Последнее столкновение, видимо, было достаточно серьезным. Сотник Дьяконов за эту стычку был произведен в есаулы, а хорунжий Мельников получил в этом бою смертельное ранение. Дьяконов служил во 2-й сотне, а Мельников – в 5-й. Уже две сотни, да Бакланов со своей 6-й. Выходит, что половина полка в перестрелке участвовала. И потери оказались очень серьезными – погиб урядник Сазон Земляков, Правоторовской станицы, и 13 казаков. Это были самые первые и самые тяжелые боевые потери. Имена казаков – Петр Васильев, Верхне-Новочеркасской станицы, Иван Домогаров и Федор Елизаров, оба Старочеркасской станицы, Федор Галдин, Михаил Талалаев и Иван Мартехин, все трое Верхне-Кундрюченской станицы, Самсон Чоков, Верхне-Таранниковой сотни, Андрей Дробяскин, Бессергеневской станицы, Ефим Погорелов, Савва Пономарев и Яков Фильчуков, все трое Митякинской станицы, Финоген Денисов, Богаевской станицы, Андрей Леонов Калитвенской станицы. После от ран умерли еще трое – Пантелей Половинкин, Митякинской станицы, Антон Семенов, Усть-Белокалитвенской, и Петр Голубов, Луганской.

Кроме того, это был первый и последний случай гибели в бою офицера полка № 20 за все время службы полка на Линии.

Мельников Сафон Васильевич, из дворянских детей, Еланской станицы, сын есаула, ровесник Бакланова. Как и Яков Бакланов, участвовал в войне против турок и на том же театре. Заслужил там Знак отличия Военного ордена – Георгиевский крест. Участвовал в Польской кампании, служил в Грузии… Погиб, оставив двух детей.

Как все это произошло, из послужных списков не ясно. Однако из воспоминаний участников Кавказской войны кое-что проясняется…

Мичикский наиб Бата, «заметив, что казаки обыкновенно черезчур увлекаются преследованием, решился наказать их»[28]. С партией своих мюридов он пробрался на северо-восточный склон Качкалыковского хребта между Куринским укреплением и Герзель-аулом и разыграл целый спектакль.

6 всадников он пустил во весь опор по дороге от аула Энгель-Юрт в сторону Качкалыковского хребта, а вслед за ними поскакали еще 25. Часовые в Герзель-ауле решили, что мирные чеченцы гонятся за немирными «хищниками», и казачьи сотни, стоявшие в Герзель-ауле, выскочили из укрепления, чтоб отрезать бегущим дорогу, не дать уйти через хребет.

Современники вспоминали, что выскочил из Герзель-аула есаул Пушкарев и с ним 150 казаков, а за ними с ротой Замосцкого полка, ротой линейного № 15 батальона и двумя казачьими орудиями бегом направился майор Ктиторов. «Казаки, видя перед собой неприятеля на усталых лошадях, и увлеченные удалью занеслись черезчур далеко от остальных войск»[29]. Первыми скакали сотник Дьяконов и с ним 22 казака. Это понятно. Казаки думали, что скачут ловить шестерых чеченцев. Но когда Дьяконов и его казаки поравнялись с балкой Кошкильды, из нее выскочили прятавшиеся в засаде 400 чеченцев.

Дьяконов не растерялся, а может, другого выхода не увидел, и ударил в пики. Пятерых чеченцев сбили с седел, но в завязавшейся рукопашной схватке потеряли несколько лошадей, были окружены и, спешившись, засели в кустах и стали отстреливаться.

На помощь Дьяконову бросился со своими казаками хорунжий Мельников, но тоже был окружен и получил смертельное ранение, от которого скончался через несколько часов. В этой рукопашной полегли еще 12 казаков, а 9 получили ранения. Дьяконов увидел, что чеченцы отвлеклись, посадил своих казаков на уцелевших лошадей и ударил навстречу казакам Мельникова. Чеченцы в очередной раз переключились на Дьяконова, и вновь казаки, потеряв двоих раненых, спешились и стали стрелять во все стороны.

От гибели их спасла подоспевшая пехота, а от Куринской прискакал со своей сотней Бакланов (отсюда и в послужном списке его движение от Куринского к Хошгельды).

Судя по фамилиям офицеров, стояли в Герзель-ауле 2-я и 5-я сотни, ранее расположенные в терских станицах, а при них командиром дивизиона значился Пушкарев, чья 3-я сотня вместе со штабом полка находилась в Старогладковской.

Больше таких тяжелых потерь в боях в этом году не было, да и боев не было. До конца года умерли 9 казаков «от обыкновенных болезней». Список этот открыл Тит Калмыков, Бессергеневской станицы, за ним – Самойло Белоусов, Калитвенской, за ним Яков Маркин, Екатерининской, с ним в один день – урядник Осип Попов, Арчадинской… К концу службы со счету сбились.

Приглядывался Бакланов на новом месте. От чего мрут? От климата? На плоскости зима мягкая, в марте трава появляется, а в апреле уже сохнуть начинает. Степь становится голой и унылой. Летом жара – не приведи, господи. Сверчки, кузнечики…. Самое благословенное время – осень. С хребта к Таш-Кичу олени стадами выходят, зайцы бегают.

С октября по апрель речки тихие, а с апреля, как снег таять начнет, и все лето, – бурные, не перейдешь.

Как и каждый кордонный начальник, расспрашивал про местное население. За спиной на плоскости живут кумыки. Традиционно грызутся с даргинцами. Дальше к морю – Дагестан. Бедность там страшная. Скалы без леса. Землю для посевов на горбу в горы носят. Лошадей имеют одни богачи, коров тоже мало. Чего много, так это коз полудиких. Главный народ там – аварцы. Местные татары называют их «горными кумыками». Аварцы всегда враждовали с лезгинами.

Перед линией за хребтом – чеченцы. Эти воюют со всеми. Те, что в низинах, – вроде помягче. Те, что в горах, оторви и выбрось. Привыкли, что поступкам их нет ответа, преступлениям – воздаяния. Так и говорят: свет – наш, кроме нас, кто на свете! Кумыки их называют «мичикиш» – люди, живущие за рекой Мичик, кабардинцы зовут их «шашан» по названию первого аула, сами себя они именуют «нахчой», что значит – «люди, у которых сыра много». В общем, другой мир, предельно замкнутый и враждебный.

Из преданий и наставлений – не один же Бакланов и не первый год сюда попадал, – усвоил наш герой: платить им нельзя, еще больше набегать будут, а за убийства казаков – карать десятикратно. Пока что таким образом пробавлялись…

«Кто у нас сосед слева? Кто справа? Слева за Кумыкской линией, за Герзель-аулом, начинается Дагестан. В крепости Внезапной – 11-й Кавказский линейный батальон. Еще дальше, в Чир-Юрте, квартиры Нижегородского драгунского полка. Местность там унылая, пустая, выжженная, и в лагерях мертвенно-тихо.

В сторону Чечни в лагерях – дым коромыслом. Чем ближе к неприятелю, тем буйства больше. Ни дать ни взять – цыганский табор. Но и там войск не густо. В Таш-Кичу – 2 роты, в Амир-Аджи-Юрте – 1 рота, в Червленной батальон стоит, в Горячеводской батальон и полтора батальона в Грозной. Артиллерии – 10 орудий.

В экспедицию идут – авангард и арьергард по дороге, боковые цепи – по горам. Чеченцы выжидают и навязывают бой там, где наши в меньшинстве. Спасают пехоту дисциплина, боевой опыт и неимоверная выносливость. Своих убитых врагу не оставляют. Коли из господ офицеров кого убьют, тело представят, куда прикажете.

Меж полками соревнование и ревность. Если в другом полку что украдешь, то можно и пулю получить. Подстерегут в засаде… Но есть полки – куначатся, дружат меж собой.

Драгунский полк – обученный. Бьют в сомкнутом строю, быстро спешиваются. В чистом поле цепь наездников их удара не выдерживает.

К донским казакам местные солдаты относятся свысока, называют их «российскими войсками», а себя – «кавказскими войсками».

Офицеры есть настоящие, которые служат. Это больше русские и немцы. А есть – «штабные крысы», подобострастные, как чиновники, и нахальные, как полковые писари. Эти – из хохлов, армян и поляков. Офицеры не дерутся. А если кто из России приедет и начинает по старой памяти морды чистить, то в экспедиции и пристрелить могут.

Жизнь человеческая тут и копейки не стоит. Недавно стычка была, донесли, что оставили хищники семь тел. Из Грозной пишут: привезите, хотим поглядеть. А их на самом деле четыре. Так они троих мирных ногайцев похватали, прямо с арбы сняли, головы им поотрубали и семь голов в Грозную представили.

Насчет прекрасного пола – тоже есть. В гарнизонах офицерские жены устраивают балы и праздники и танцуют с ожесточением. Попивают. Мужья, борясь за нравственность, им вина не дают, так они одеколон пробуют. Первейшая из всех – жена одного штабс-капитана, бельфама и львица Темир-Хан-Шуры. Собой хороша и души отличной. Недавно Дагестанского полка майора, чтоб он ей не изменял, из пистолета по… «Не из пистолета, а пистолетом», – поправляли другие разведчики.

Поблизости можно развлечься в станице Червленной, которую молодые офицеры называют «Андалузией». Даже куплеты сочинили:

В Ташкичу я не хочу,
В Грозную не надо,
А в Червленную пойдем —
Там все радости найдем.

Начальники – слава тебе, Господи, – воруют умеренно. Бывает, что на свои деньги людям к зиме полушубки покупают. Но полковники, которые опасаются производства в генерал-майоры, не выдают ни положенного провианта, ни вещей, поскольку придется сдавать полки. А жить тогда на что?

В каждой роте есть свои «экономические» деньги, которые называются «канонические», это сэкономленные, украденные и тому подобное. Начальство их надувает, они – начальство.

Вооружены плохо – старые кремневые ружья, из которых нельзя с уверенностью попасть со ста шагов. Про чеченцев трудно сказать, что отличные стрелки, но их винтовки бьют гораздо вернее. У линейцев же винтовки черкесские или чеченские…»

Линейцев Бакланов еще с первой своей службы на правом фланге помнил и отличал. Одно плохо – в Гребенском и Моздокском полках полно староверов, а дальше, в Лабинском полку, рассказывали, кого только нет – и молокане, и духоборы, и субботники… В Червленной, Щедринской, Старо-Гладковской станицах даже Божьих храмов нет, одни молельные дома. Командир полка Суслов вне строя даже в черной рясе ходит.

Станицы по тысяче душ. Живут тесно. Усадьбы переполнены скотиной. Выгонять ее из-за чеченских набегов опасаются, отсюда – грязь. Тяжелая жизнь, но казаки иной не хотят. Один офицер записал: «Мне случалось видеть, как вздорный слух, пущенный меж казаками об обращении в податное сословие, выводил их из себя. Они в этом случае стояли не за интерес, потому что повинность крестьянина гораздо легче казачьей, а за свою родовую гордость. Казаки необходимы, казаки удовлетворены своим званием и гордятся им»[30].


В Моздоке и в Кизляре есть армяне. И у Шамиля одна жена – дочь моздокского армянина.

Война идет вяло. Это в реляциях чеченцев толпищами или скопищами уничтожают, а если перевести эти реляции с кавказского языка на человеческий, – одни перестрелки, и тел вражеских почти не видно. Подбирают и они своих убитых. Слышали такой разговор: «Ваше Превосходительство, сколько прикажете показать потери у неприятеля?» – «Да что их жалеть, покажите столько-то».

На станицы чеченцы выходят мелкими партиями, так скрыться легче, а крупными – по сто, по триста коней – ходят на ногайцев, скотину у них угоняют.

К линейным станицам выходят бедняки – людей воровать. Переправляются через Терек на бурдюках, прячутся в лесах. На одном месте не сидят, бегают по лесу вправо-влево, траву за собой руками поправляют, чтоб следа не осталось. Один кто-нибудь обязательно на дереве наблюдает. Подстерегают одиноких путников, уводят в лес, заставляют с собой бегать, следы скидывают, потом в горы уводят. Там пленников продают или за долги отдают кому-нибудь богатому, а тот уже с русским начальством начинает торговаться.

Пресечь эти хищения невозможно. Один раз заплатили – всё, теперь от них не отвяжешься. Мысль у них одна: дали раз, еще дадут. Надысь накрыли одну шайку, перебили – все оборванные, босые, в тулупах, хотя и лето.

Раньше в Андреевом, у кумыков, было главное место, где пленными торговали. Теперь, как Внезапную построили, торг этот прекратился.

Кровная месть опять же процветает. На Кубани по адату кровник на безоружного не нападет. Эти по-всякому нападают… Если у какого чеченца душа закипит, зимой речку может переплыть, чтоб кого-нибудь из кровников зарезать. Был случай, переплыл чеченец реку, подкрался к казачьему костру (те бедолаги спали, горя не ждали), но закоченел, рукоять кинжала стиснуть не мог, стал над тем же костром руки отогревать, хорошо, что один казак вовремя проснулся… Так что их не поймешь – когда ради воровства, а когда просто ради мщения приползают.

Хвалил Бакланов разведчиков за подробные сведения, положение обдумывал.

В конце 1845 года ушли на Дон, отслужив свой срок на Кавказе и в Закавказье, полки №№ 9, 47, 49, 52 и 54. Теперь полк № 52 понес на Дон поклоны и письма от полка № 20.

Из опытного полка № 52 перевелись в полк № 20 хорунжий Андриян Дубовской, Нижне-Курмоярской станицы, и два урядника – Григорий Стоцкий, станицы Верхне-Новочеркасской, и Федор Басов, станицы Раздорской (Басов – за чином, у него дядя в полку № 52 был войсковым старшиной). Из отслужившего срок в Грузии полка № 9 перевелся в полк Шрамкова сотник Николай Номикосов, станицы Цымлянской. И трех опытных урядников направили в полк № 20 в конце года: Александра Жданова, Каменской станицы, из полка № 14 с Лабинской линии, Кондрата Антонова, Новогригорьевской станицы, из полка № 3, и Федора Варламова, Качалинской станицы, из полка № 12.

Под занавес, в декабре, прислали в полк № 20 троих штрафованных из батареи № 8 – Фирса Каргина, Вешенской станицы, Павла Фролова, Кумшацкой станицы, и Игната Голицына, Еланской станицы.

1846 год тоже тихо начинался. Дальше к западу, в Малой Чечне, войска Фрейтага с декабря рубили просеку через Гойтинский лес. Лес тянулся на семь верст, а посреди его в болотистых берегах протекала речка Гойта. Первый раз там просеку прорубили еще при Ермолове, но с того времени она заросла неимоверно густым кустарником. Просека соединила реку Гойту с Урус-Мартаном.

С 18 по 29 января отряды Фрейтага и Нестерова вместе валили Гехинский лес, прорубали дорогу от речки Гехинки к Валерику. Сам Гехинский лес – семиверстная глухая трущоба, через которую извивалась своими бесчисленными поворотами узкая арбяная дорога. На половине пути открывалась прогалина шириной в сто сажень и упиралась в крутой овраг не шире сорока шагов, за оврагом в трех верстах протекала по луговине, окруженной густым бором речка Валерик. Там Хаджи-Яхья с чеченцами сопротивлялся. Стрельба шла каждый день.

А на Кумыкской линии первые три недели – тишина. Только 23 января ауховский наиб Гойтемир, имевший лазутчиков во всех кумыкских аулах, напал на жителей Эндери, которые ездили за дровами, увел 30 пар волов в запряжках, одного убил, четырех ранил и четырех увел в горы в плен.

Потом 29 января 800 чеченцев подкатили к Герзель-аулу орудие и стали обстреливать. Комендант крепости майор Ктиторов выставил 7 своих орудий и после 25-го выстрела заставил чеченскую пушку замолчать. Тут с боковых валов часовые увидели, что большая партия конных под шумок мимо крепости хочет на плоскость пройти. Подняли тревогу, две сотни казаков полка № 20, стоявшие в Герзель-ауле, выскочили на перехват. Но чеченцы не стали рисковать и вернулись за хребет.

В тот же день на Яман-Су партия наиба Баты угнала скот из кумыкского аула Баташ-Юрт. Но кумыки, если их разозлить, народ отчаянный, они нагнали чеченцев на переправе через Аксай, бросились в шашки и скот вернули. А потом сами кумыки на чеченцев в набеги пошли. Ойсунгурцы, у которых 28 января чеченцы стадо ополовинили, 3 февраля спустились к Мичику и у самого Баты 300 баранов угнали и пастуха с собой увели. Жители Эндери из Дылыма тоже стадо угнали.

19 февраля кумыки из аула Хамамат-Юрт возвращались ночью из Таш-Кичу к себе в аул и увидели в стороне костер, там шайка в 30 хищников у огня грелась. Кумыки недолго думая, напали, шайку разогнали, одного чеченца убили, двоих ранили и взяли в плен, захватили 5 лошадей и два ружья.

После этих событий на Кумыкской линии до апреля установилось затишье. Чеченские пикеты выходили на Качкалыковский хребет, но наблюдали больше не за русскими, а за кумыками, куда и когда они стада выгоняют. Сам наиб Бата на хребет выезжал, да Гойтемир коршуном нависал над богатым селением Эндери.

11 марта объявили по Войску о первых производствах. Чин сотника получили полковой адъютант Одноглазков и баклановский земляк хорунжий Фетисов. В хорунжие произвели из урядников Кондрата Антонова, Новогригорьевской станицы. Чуть позже, 25 апреля, произвели в хорунжие Николая Померанцева, имевшего университетское образование. В остальном же – обыденность. Один казак прибыл дослуживать по переводу из полка Буюрова № 48, уходившего с Кавказа на Дон. Своих четверо умерло…

В начале 1846 года подполковник Шрамков уехал на Дон, и по личному приказанию Воронцова Донской казачий № 20 полк принял Бакланов. «Майором принял 20-й полк», – вспоминал потом Яков Петрович. Чин войскового старшины действительно приравнивался тогда к чину майора. Потто пишет, что Бакланов был назначен командиром полка в начале 1846 года «на законном основании». Однако формально в этой должности, судя по формулярному списку, он был утвержден только 10 февраля 1849 года. Да и полк, даже вернувшись со службы в 1850 году, значился в списках как «полк Шрамкова».

Что касается Шрамкова, то он вскоре умер. Приказ № 20 по Войску от 23 июля 1849 года исключал из списков умерших чиновников, и среди них значился «состоявший при Донском казачьем № 20 полку подполковник Дмитрий Шрамков 4 июня с.г.»[31]. В полковой книге отмечено, что он умер 15 июня 1849 года.

Работы новая должность предоставила Бакланову более чем достаточно.

Вошел Бакланов в круг полковых командиров, стал непосредственно общаться с командующим войсками на Кумыкской плоскости, с командующим войсками на всем левом фланге. По-новому стал Бакланов к окружению приглядываться. Про соседей и командиров узнавать. Низовцы – народ любопытный, прирожденные разведчики. Сразу же Бакланову представили самые достоверные факты, узнанные в соседних полках, на соседних кордонах.

С командиром левого фланга повезло. Генерал Фрейтаг, бывший командир Куринского егерского полка, – немец. Но, говаривали, «немец, каких русских мало». Храбр, в бою расторопен, но по службе ленив и беззаботен. Представляется в шутку: «Турецкого генерального штаба». Так же в шутку признается, что портер и шампанское прославили его больше, чем победы. Линия – излюбленный край для искателей приключений, отличий и наград. Слетаются к Фрейтагу молодые гвардейские офицеры из Петербурга, а он их представляет к наградам по делу и без дела. Они же его в Петербурге возносят до небес, легенды о нем рассказывают. Впрочем, на Кавказе Фрейтаг давно, опытен, бывший командир Куринского егерского полка.

На Кумыкской плоскости командует войсками полковник Козловский, поляк из Могилевской губернии. В бою храбр и хладнокровен, но ни умом, ни образованием не отличается, к тому же любит кутить. Солдаты считают, что он от пуль заговоренный, потому что под пулями на белом коне туда-сюда разъезжает. Тайный католик. По праздникам ходит в православную церковь и крестится правильно – справа налево, а потом под шинелью перекрещивается по-католически – слева направо. Говорит, что окончил Моздокский университет. Проверяли: нет в Моздоке университета. А Козловский как получил офицерские эполеты (еще до Ермолова), так и просидел безвылазно 17 лет в укреплении Казы-Юрт, в линейном батальоне. Закоренелый человек…

Формально всеми войсками командует генерал Лабынцев, начальник 19-й пехотной дивизии. Но войск у него под рукой нет, все по Линии разбросаны, а сам Лабынцев сидит в Георгиевске и ругает всех прохвостами. Генерал этот умен, грамотен, опытен и храбр, но скуп и неуживчив. Славен тем, что при Паскевиче первым в Карс ворвался во главе егерской роты.

В Даргинской экспедиции Лабынцев и Козловский, как говорят, вынесли на своих плечах остатки отряда, и теперь им, ясное дело, несдобровать. Воронцов им этого не простит.

И про главнокомандующего Воронцова низовцы многое прознали. Прозвище у него – «аглицкая душа». Ездит на гнедой лошади, сам весь в черном, а фуражка белая. Возят за ним три значка – голубой и красный с белыми крестами и белый с черным крестом. Спокоен, внешне никогда не меняется, улыбается, и всё. После Даргинской экспедиции принялся искоренять торговлю оружием и порохом, а то многие наши чиновники и торговцы чеченцам порох поставляют. Воронцов таких ловит и вешает беспощадно. Законов не знает и знать в таком случае не хочет. В Тифлисе у своей квартиры поставил железный ящик для доносов. Любит поучать, хотя ему тут, на Кавказе, самому учиться и учиться.

Выслушал все это Бакланов и вздохнул:

– Ладно, послужим…

Полк раскидан по укреплениям и постам от Сунжи до Сулака, самый западный пост – Таш-Кичикский – в 12 верстах от станицы Шелкозаводской, стоит там солдатская слободка на левом берегу Аксая. От Таш-Кичу на 30 верст тянется ровное место до крепости Внезапной, пересекают его речки Яман-Су и Ярык-Су. Вся эта долина – самое опасное место, ибо еженедельно подвергается набегам из лесов и с гор.

Две сотни в Герзель-ауле теснятся, перекрывают реку Аксай при выходе ее с гор на плоскость. Укрепление там небольшое, на две-три роты. Штаб полка – в Куринском.

На кордонах активность наплывами. То тихо-благо, а то хищники как с цепи срываются, по 3–4 тревоги за неделю. Чеченцы громят кумыкские аулы и прорываются к Тереку, свободно доходят до Амир-Аджи-Юрта. В станицах тогда начинается тревога. Конный резерв скачет, на площади собирается. Мужчины выскакивают на станичный вал. Женщины – туда же, только сначала детей за церковную каменную ограду заводят. Эта ограда у них вроде цитадели. Если дело ночью, то гомон на всю станицу – клики казаков и голоса казачек, которые не упускают случая вмешаться, языком всегда, а иногда и ружьем. Бабы и девки тут боевые. В Наурской станице даже «бабий день» отмечают в память о том, как станичные женщины сами, без мужей, от кабардинского набега отбились.

Для Бакланова, как для кордонного начальника, каждый день – новости. То отогнали коней и быков, то подстрелили казака на пикете, зарезали старика на пчельнике или захватили ребятишек, без спросу убежавших в виноградники.

Донцов на Кавказе и за Кавказом, если считать с прибывшим № 20, единовременно стояло 19 полков. В Беломечетской – полк Баталкина № 1 из низовцев, в Лабинской – № 16, там же, на Лабинской линии, в укреплении Новодонском – полк Ягодина № 14 и рядом в станице Вознесенской – № 27; в селении Отказном на Кубани – полк № 26, в Ессентуках полк № 29 из хоперцев, на Военно-Грузинской дороге в станице Александровской полк Хохлачева № 11 (сам Хохлачев из Гугнинской станицы, земляк), в укреплении Константиновском Владикавказского округа – полк № 19, в урочище Чебуретчай полк № 53 с Верхнего Дона, в Кизляре – полк № 13, в Темир-Хан-Шуре – № 28…

* * *

Автор просит прощения у любознательного читателя, но не может не сделать небольшого отступления.

В полку № 28, в забытой богом знойной Темир-Хан-Шуре, служили его предки и предки его ближайших родственников, казаки Вешенской станицы Андрей Егорович Ломакин, Сидор Казмич Зубков, Тимофей Тереньевич Борщев, Лев Казмич Афонин. Первый ушел на службу в 40-летнем возрасте, остальные трое в 23 года. Помимо Темир-Хан-Шуры побывали казаки в Закаталах, в Белокане, в Кара-Агаче, в Лезгинском отряде.

А в Вешенской станице центр и «края» с давних пор и до настоящего времени (старики знают) носят названия «Пекин», «Шуры» и «Кавказ»…

* * *

За горами, в Ленкорани, в Шемахе, в Сальянах охранял границу полк № 33. Там же рядом, под Эриванью – полк № 12, а в Александрополе – полк № 5. В Грузинско-Имеретинской губернии – полки № 21 и 31. Там же в урочище Азан-Цхаро – полк Жирова № 8. В Кутаиси – полк № 48. Походный атаман Хрещатицкий сидит в Тифлисе.

И донцы до недавнего времени на Кавказе не блистали – в особенности сравнительно с линейцами, которые были здешними уроженцами. С Дона полки приходили, наполовину составленные из молодых казаков первого года службы. Жаловались, что приходят казаки на плохих лошадях, скверно вооруженные и еще хуже обученные – редко кто может стрелять на карьере. Горцы презрительно звали донскую конницу «камышом» за длинные пики, столь же малоопасные для них, как обычный речной тростник. Дух упал. Подчинили казаков Департаменту военных поселений, стали шпицрутенами пороть. И командиры полков были соответственные – жаловались в станицах возвращавшиеся со службы казаки, что командир их, кроме сургуча, ничего не нюхал, а ему сразу – сотню, а то и полк. Брали их зачастую из гражданской части Войсковой канцелярии, они же «брались за полки только в чаянье негласных выгод».

Был случай, дали донской команде приказ – в атаку, а командир не ведет – у него в отряде все семейные, нельзя их вести на убой…

Пожалел. А они ему после службы на распускном пункте с экипажа колеса поснимали.

Докладывали Бакланову разведчики:

– Не ценят нас, не уважают. Нам говорили, что по-татарски здесь в горах казак – последний человек. Вроде байгушей. У карачаевцев так пастухов-одиночек называют.

И все же уроки службы не проходили впустую. За сражение при Гилли 3 июня 1844 года, в котором отряд генерала Пассека искрошил горцев, Донской № 38 полк получил в награду Георгиевские знамена. Да и ушедший недавно на Дон полк № 52 на Кавказе отличался неплохо. За бой под Внезапной 23 апреля 1844 года четыре казака получили Георгиевские кресты, есаул Стехин заслужил чин войскового старшины, а есаул Семилетов – Высочайшее благоволение. Есаул того же полка Краснянский за бой 12 апреля 1845 года при Ума-Хан-Юрте был награжден орденом Святой Анны 3-й степени.

Но донцы обучались воевать, когда подходило время возвращаться домой, и уносили с собою всю свою дорого нажитую опытность, уступая место новой партии «камыша».

К тому же на Кавказе донские полки действовали далеко не в полном составе. «Каждый адъютант, и вообще штабной офицер, – пишет историк Кавказской войны, – каждый прикомандированный гвардеец, даже полицейский пристав, провиантский и интендантский чиновник, мало того, каждый туземец армянин – служил ли он переводчиком или был простым маркитантом, – непременно выпрашивал и получал казаков, которые и назначались к ним под видом драбантов, вестовых и конвойных.

Остальные казаки разбрасывались прямо по отдельнымпостам и укреплениям, где попадали под начальство чужихофицеров, мало интересовавшихся их нуждами. Таким образом, на глазах у всех исчезала и падала боевая казацкая сила; сотни, превращавшиеся во взводы, теряли свою самостоятельность, а вместе с нею утрачивали всякую энергию полковые и сотенные начальники; казаки же, предоставленные самим себе, гибли в одиночных боях под ударами горцев, десятками шли в лазареты или исчезали в госпиталях, где часто пропадали бесследно, так что полки возвращались на Дон иногда вдвух– и много-много в трехсотенном составе».

Взять полк № 26. За 1846 год отчитался командир полка подполковник Кумсков: стоит полк в укреплении Воздвиженском, в полку 17 георгиевских кавалеров. Побег из полка за год – 1. Смертность: от обыкновенных причин – 6, от ран – 3, «самопроизвольно» – 20, убито – 16. Общая убыль за все время 94 казака, 2 младших урядника[32]. А полк на Линии стоял с декабря 1843 по 20 октября 1847 года.

По линейным казачьим станицам Донские полки стояли более-менее компактно, и на Лабинской линии их в кулаке держали, в полках налицо по 650–700 всадников. А те, что служили поближе к начальству, раздергивались. В полку № 28 в Темир-Хан-Шуре по списку казаков 558, налицо 344. В полку № 31 в Грузии казаков по списку 602, налицо 205, в командировках 381. Полк № 19 не успел прийти под Владикавказ, как сразу в командировки растянули 365 человек, налицо в полку остался 441[33].


Донец – степняк, горные теснины и леса место для него непривычное, климат чужой. Противостояли же донцу местные жители, вооруженные прекрасным оружием, приспособленным для боя именно в этих условиях, воинственные, отважные, и дело свое правым считали.

Победить в этой войне можно было, только воюя не хуже горцев. И Бакланов с присущей ему решительностью взялся казаков учить. Поначалу тяжело было – непонятно, за что браться.

Сотни стоят вразброс, а по тревоге выходят в половинном составе.

Офицеры не знают уставов, ни полевой службы, ни аванпостной. Денег дурных у молодежи много, с июня 1846 года жалованье на треть добавили. От скуки пошаливать стали. Как спать ложиться, в офицерских флигелях стрельба начинается. Думали, что это по пьяному делу – упаси бог! – дуэли, кои в военное время запрещены. Оказалось – ко сну отходят, свечи гасят.

– Василий, задуй свечу.

– Я уже лег. Сам задуй.

– Я тоже лег. Задуй, тебе говорят.

– Не, не хочу.

– Я сотник, а ты хорунжий. Задуй свечу.

– На меня, может, завтра приказ придет, я тоже сотником буду.

– Хорунжий Кушнарев, я, как старший офицер сотни, приказываю вам задуть свечу!

– Ладно уж…

Потянулся, снял со стены в изголовьях пистолет – ба-бах! Задул…

Другие офицеры прослышали об этом случае и тоже стали перед сном таким манером свет тушить. Один раз чуть пожару не наделали – не по язычку пламени, а по самой свече попали, покатилась она, разбрызгивая искры… Другой раз чуть квартирную хозяйку до смерти не убили.

Для начала Бакланов отобрал казаков своего полка у всех, при ком они состояли в денщиках. И в дальнейшем уже мало кому удавалось заполучить у него хоть одного человека. «Казак воин, а не денщик! Казак должен держать в руках повод коня, шашку, пику, а не сапожную щетку и самоварную трубу».

Скандалы пошли с теми, у кого он денщиков и драбантов отбирал. Ничего, отругался или отмолчался. Хорошо, что начальник левого фланга Бакланова во всем поддерживал.

Полковые командиры имели с полка десятки тысяч. Бакланов же с полка не тянул. Наоборот, свое жалованье тратил на полк и на хлебосольство. Но при всем хлебосольстве с сотенными командирами застольной компании не водил, держал дистанцию.

Работающих вполсилы не терпел. От подчиненных ждал такой же заинтересованности и такой же отдачи, как и от себя. Делал все быстро. С разносами не тянул, но и награждал быстро.

Теперь все в полку чувствовали за собой постоянный неослабный командирский надзор. Бакланов наново обучал людей строю, а офицеров экзаменовал в знании уставов, особенно полевой и аванпостной служб. Экзамены эти проводил ненавязчиво, по вечерам за чаем и вином. Рядовым казакам постоянно устраивал проверку лошадей и оружия.

Используя отточенные в Учебном полку навыки, взялся за джигитовку, за стрельбу в цель на всем скаку. Особо учил владеть холодным оружием, доводил владение им до виртуозности. Ибо мастерское владение пикой и шашкой, кроме своего прямого назначения, имеет еще и воспитательное значение, дает уверенность в силах, в своем физическом превосходстве, развивает веру в свое оружие, ловкость, молодечество, находчивость, удаль. Казаку хочется решить всякое столкновение ударом холодного оружия.

Чистку коней сам проверял. Своих, донских, и отбитых, горских, долго рассматривал, приказывал по кругу гонять. Казакам вдалбливал:

– Коня своего люби. Мало, что он денег стоит. Конь – друг, конь тебе жизнь спасает.

Вроде бы с упреждением, специально для набегов подобрал себе Бакланов белого коня, чтоб свои его в темноте сразу же различали. Всегда так было. Когда в ночь казаки в набег шли, первого пускали на белой лошади и на спину белый башлык ему закидывали, чтоб самим в темноте не отстать, не потеряться. Коня такого нашел Яков Петрович в Люблинском полку еще в 1845 году. Конь крупный и в холке непривычно высокий. Когда покупал, весь полк приценивался и советы давал. Смотрели с любопытством. На Низу нет таких высоких коней, и масть белая редко встречается. Решили, что с верховий откуда-то лошадь, так и назвали «Верховской». И Бакланов не спорил.

В иррегулярной кавалерии командира полка во многом сам себе начальник. Помня службу в Учебном полку, Бакланов пошел на нарушение штатного расписания, сформировал особую, учебную 7-ю сотню, держал при себе в Куринском, постоянно муштровал и сделал лучшей в полку № 20. Из нее брал он инструкторов для других сотен, а в бою 7-я либо возглавляла атаку, либо ждала в резерве минуту для завершающего удара.

Наконец, в каждой сотне один взвод, оснащенный шанцевым инструментом, натаскивался по саперному делу. Сам купил инструменты.

Командирам сотен и офицерам объяснял: «О храбрости казака не надо заботиться, потому что донскому казаку нельзя не быть храбрым; но надо, чтобы этот казак смыслил что-нибудь и больше храбрости». А казакам говорил:

– Вы, ребята, ничего не бойтесь. Если что – читайте «Живые помощи».

Псалом такой был: «Живый в помощи Вышнего, в крове Бога небесного водворится». Сам Бакланов в детстве учил его наизусть, нараспев сливая слова и не вдумываясь в смысл. Главными считал получавшиеся два первых слова – «живые» и «помощь».

Помимо строевой подготовки и джигитовки, постоянно объяснял казакам, в головы вдалбливал:

– Что б с тобой ни случилось, нельзя покидать ряды. Если совсем плохо будет, станичники помогут. Легко раненные остаются в строю. Если потерял лошадь, бейся пешком, пока не отобьешь у неприятеля. Покажи врагам, что думка твоя не о жизни, а о славе и чести донского казака. Запомните, честь дороже жизни. Кто забудет – голову оторву.

Постоянные учения, постоянная гонка, постоянные стрельбы. На шорох учил стрелять…

– Ты что думаешь? Он тебе покажется? Не-ет, брат, ты его должен издали угадать, по шороху…

Все это, однако, было для Бакланова подготовкой к настоящему учению, которым он признавал только бой. На Линии после Даргинской экспедиции держалось затишье, и Бакланов со своими казаками рыскал в поисках противника, благо леса он не боялся, с детства к нему привык. В разъездах, в разведках обучал:

– Если ты верхом, то в лесу не заблудишься. Мы ж коней не зря в Куринском овсом кормим. Кони все запоминают. Если видишь, что заблудился, брось поводья, лошадь сама вернется туда, где ее овсом кормили. Так что об этом не думай. Ты, главное, лес изучай. Всё заметь, ничего не моги проглядеть, а тебя чтоб никто не видел.

Разведка… Глаза и уши… Обучая казаков, Бакланов никогда не забывал об агентурной разведке.

Много чеченцев к русским выходит. Бегут с гор те, кто украл у своих, адат нарушил, кровники. Просто любопытные приходят. Есть из кого вербовать. На свой аул они, конечно, не поведут, а на чужой, на соседский…

Начальник штаба Кавказского корпуса Филипсон самонадеянно писал, что лазутчиков русские имели во всех сословиях – от князя до пастуха. Кордонным начальникам безотчетно выдавались экстраординарные суммы на агентуру. Щедрая плата лазутчикам «производила разрушительное действие на нравственность этого дикого народа и могла бы окончательно его развратить, если бы значительная часть этой суммы самовольно не отклонялась от своего назначения».

Бакланов же, как мы знаем, казенных денег никогда не присваивал, и экстраординарных сумм для подкупа лазутчиков ему вполне хватало.

У Бакланова таких агентов было двое. Первый – Ибрагим, из конвоя Шамиля, жил в ауле Ведено, сам он появлялся редко и передавал информацию через верных людей.

Второго баклановского агента звали Али-бей, он был родом из Большой Чечни, из мичиковского аула Гурдали-Юрт.

Почему они работали на Бакланова? Из-за денег. Они так же продолжали ненавидеть русских, и, передав сведения, некоторые из них на другой день выезжали на перестрелки, тщательно целились и метко стреляли. Возможно, были у них какие-то счеты со своими наибами, возможно, были претензии к самому Шамилю…

Такая агентура стоила недешево, но здесь окупали себя любые траты. Информация, сообщаемая агентами Бакланову, бывала бесценна и спасла немало казачьих жизней.

Конечно же, лазутчики рисковали. Чеченцы изменников или их родственников пытали. В Автурах брата изменника положили под доски и уселись на них. Так сидели, пока он не умер. Прямо как монголы на русских князьях после сражения на Калке.

В Герменчуке отцу лазутчика выкололи глаза…

Ничего не могло остановить человеческую алчность. Рисковали дети гор ради червонцев, и глупо рисковали. Деньги, заработанные за предательство, или тратились на покупку оружия у армян, или шли на покупку украшений на это оружие, или просто зарывались в землю до лучших времен, чтоб соседи, которые все видят и все знают, не заподозрили в связях с русскими.

Бакланов агентов подробнейше расспрашивал. Говорили обычно на кумыкском наречии, считавшемся на Кавказе языком международного общения.

– А Шамиль сам какой?

Шамиля донские казаки видели близко еще в 1837 году, когда в конвое генерала Клюки-фон-Клюгенау ездили к нему на переговоры, и описали всем своим Шамиля подробно. Но Бакланов не уставал о нем расспрашивать, а лазутчики охотно отвечали:

– Э, Шамиль!.. Шамиль с шести лет Коран читал. В цель с первого выстрела попадает. Аварцы его мать просили: «Пойди с нашими стариками. Пусть разрешит сдаваться, а то мы все погибнем». Она пошла. Он говорит: «Кто просит?» Она говорит: «Я тебя прошу». Он говорит: «Кто такое дело просит, тому надо сто плетей бить». Били ее пять раз. Он говорит: «Больше не надо ее бить. Это моя мать. Я сам лягу». И его били 95 плетей…

– А воюет зачем?

– Нельзя по-другому. Шамиль говорит: «Рай есть под тенью шашки, убитый в войне против неверных есть живой и будет он жить в раю, а кто будет бежать – тот есть ничтожный человек, и будущая его жизнь есть ад».

– Довольны ваши Шамилем?

– Нет, не довольны.

– Что так?

– Мурзадеков содержат, мюридов содержат. Весь Дагестан кормят. У кумыков и на Тереке я за рубль пять саб муки продам, а наибы за рубль 12 саб муки забирают. Тавлинцев по аулам поставили, кормить их заставляют. Э-э… Пусть в набег идут, сами себя кормят…

– Отложились бы…

– Куда?

– Замирились бы…

Лица лазутчиков каменели. Ненависть к русским перевешивала недовольство Шамилем. Отвечали по-тюркски:

– Сормагъан – сиз, айтмагъан – биз (Вы не спрашивали, мы не говорили).

– А где сейчас Шамиль?

– В Ведено. Скоро в Шали будет.

– На нас пойдет?

– Нет… Не думаю…

– Ты узнай, куда он собирается идти.


Глава 13. Первые победы и первые потери

Весной чеченцы оживились и погромили на плоскости аул Алхан-Юрт.

Партии их бесстрашно разъезжали по плоскости, и 5 апреля казаки во главе с самим Баклановым вели с ними перестрелку при следовании из Куринского в Амир-Аджи-Юрт. Казаки держались уверенно. Двоих Бакланов после к чину урядника представил – Василия Андреева с Белой Калитвы и Александра Маркова из Верхне-Новочеркасской. Чеченцы особо не наседали, но и не убегали, ходили следом, как привязанные.

– Что-то задумали. Отвлекают… – сказал Бакланов сотенным командирам после стычки.

Действительно, 12 апреля командующий левым флангом генерал Фрейтаг получил сведения, что Шамиль со всем войском прибыл в Шали, а оттуда выступил в сторону Военно-Грузинской дороги. Все пешие и худоконные двинулись под Владикавказ, а сам Шамиль с 5 тысячами лучшей конницы и 3 орудиями направился в Малую Кабарду. Из Воздвиженского и Урус-Мартана сообщили, что полчища чеченцев и лезгин прошли под стенами укреплений и устремились на запад.

Фрейтаг попытался движение имама перехватить, но потерял Шамиля из виду. Обнаружился Шамиль лишь 16 апреля в Кабарде.

Выяснилось потом, что человек десять кабардинских князей и уэрков звали Шамиля в Кабарду и обещали общее восстание против русских. Никакого восстания на самом деле не получилось. Ни кабардинцы, ни абадзехи, к которым Шамиль тоже посылал своих людей, имама не поддержали. Примкнули к нему 37 человек из кабардинской знати.

Али-бей потом объяснил Бакланову, что у Шамиля с Кабардой никогда ничего не получится:

– Там князья всем владеют. Им шариат не нужен. По шариату все мусульмане равны перед Кораном, кровь каждого ценится одинаково. Князь узденя убил или уздень князя – плата одна. А по адату у них кровь князя дороже крови узденя. Поэтому у них князья адат любят, а у нас уздени шариат любят.

Увидев, что восстания и поддержки нет, чеченцы начали грабить. В Малой Кабарде они пожгли аулы князя Бековича-Черкасского и вывезли 500 арб пленных и добычи. Пришлось Шамилю назначить наиба Саибдулу с 1000 конных и 2 орудиями охранять возникший обоз.

Русские (Куринский полк) Саибдулу догнали, обоз и пленных отбили (освобожденные пленные рассеялись по лесам). Чеченцы не успокоились и ограбили аулы Эльхотова. Русские их снова догнали и отбили 2500 голов скота и новых пленных.

27 апреля Шамиль, уклоняясь от боев, вернулся на Сунжу, перешел ее у укрепления Казах-Кичу и вступил в Малую Чечню. Здесь он распустил чеченцев, а с тавлинцами остановился в Бача-юрте у Гехов.

В Кабарде после ухода Шамиля начались гонения на узденей, сочувствовавших имаму. 25 февраля 1847 года в приказе № 2 по Войску Донскому встречаем: «Производятся… Донского казачьего № 11 полка урядник Иван Любченков в хорунжие со старшинством с 11 мая 1846 года (время совершения подвига. – А.В.) за отличие, оказанное при истреблении узденя Большой Кабарды прапорщика Кожакова, передавшегося Шамилю»[34].

Вроде бы всё удачно закончилось, но Воронцов был страшно недоволен – Шамиль ушел из Кабарды безнаказанно, хотя окружили его там со всех сторон. Князь Голицын растерялся, выпустил его оттуда. Это раньше Голицын блистал. В 1824 году у графа Мусина-Пушкина за одну ночь два миллиона выиграл. А теперь стар стал, ленив стал, растолстел…

Вернувшись из Кабарды, имам попытался ворваться на Кумыкскую плоскость. Вот тогда для Бакланова и Донского № 20 полка наступили горячие дни.

9 мая – отражение нападения на Куринское. Григорий Кружилин, писарь полковой, отличился, был произведен за этот бой в урядники.

24 мая – Сусловский бой. 7 казаков и хорунжий Алешин, стоявшие на посту в Амир-Аджи-Юрте, участвовали в нем.

Сусловский бой – событие заметное. Началось с того, что Фрейтагу лазутчики донесли о скором прибытии Шамиля из Дагестана в Чечню, в Шали. 22 мая перехватили записку: «От имама Шамиля братьям моим Атабаю, Саибдуле, Дубе и Талгику. Желаю вам мир и предписываю собрать всю чеченскую кавалерию к будущему четвергу в Шали. Вы должны быть там с партиями до моего прибытия. Если Бог позволит, я в тот же день буду и сам в Шали»[35]. Дополнительно лазутчики вызнали, что Нур-Али-муллу Шамиль пошлет от Шали к Камбилеевке, сам пойдет на Старый-Юрт отвлекать русские силы, а новый наиб, кабардинский князь Магомет-Мирза Анзоров, с конницей будет прорываться в Малую Кабарду.

Фрейтаг всю Линию поднял по тревоге, стал дорогу на Кабарду загораживать. Но 23 мая поздно вечером новый лазутчик сообщил, что Шамиль в Шали не приехал, а собравшаяся чеченская конница из Шали пошла к Мичику, где ждет ее конница из Ичкерии, Ауха и Салатавии.

Стал Фрейтаг войска двигать, чтоб прикрыть Кумыкскую плоскость. Командиру Гребенского полка подполковнику Суслову приказал идти на Амир-Аджи-Юрт, а полковнику Меллеру-Закомельскому – с двумя батальонами из Грозной к Умахан-Юрту и оттуда, в случае налета, двигаться к Кара-Су и Слепцова с гребенцами взять с собой.

24 мая утром Суслов в Червлённой, не получив еще приказа от Фрейтага, узнал от прискакавшего станичника, что чеченцы напротив станицы Шелкозаводской собирают жителей аула Акбулат-Юрт и хотят вывезти их в горы. Весь свой подвижный резерв он, не раздумывая, послал к Шелкозаводской и сразу же получил приказ от Фрейтага идти к Амир-Аджи-Юрту. Туда, согласно приказу, он и двинулся с оставшимися, имея с собой всего несколько десятков всадников.

В Амир-Аджи-Юрте караульные сообщили, что только что 400 арб с переселенцами прошли от Акбулат-Юрта в сторону гор.

Догнать и вернуть 400 арб казалось делом несложным. Суслов взял из Амир-Аджи-Юрта пост донцов Алешина, и еще к нему присоединились 7 офицеров и один местный помещик, отставной капитан Холстатов. Погнались. Всего поскакали человек 90.

Арбы как сквозь землю провалились. Зато в 8 верстах на цепи курганов увидели чеченские пикеты и расслышали крик: «Русские!». Из-за курганов хлынула чеченская конница…

По официальному донесению, чеченцев было тысячи полторы. Потом уже пошли легенды, что Суслов нарвался на 4 тысячи, которые отдыхали за холмами. Попали казаки в безвыходное положение. Кони устали, не уйдешь… Приказал Суслов: «Режь коней!» Так 5 часов отбивались.

На самом деле до чеченцев было еще далеко, и при желании казаки ушли бы. Но разгоряченные погоней офицеры бежать не пожелали. Спешились, решили отбиваться. И коней, конечно, не резали. Зачем их резать? А вдруг пронесет? Их просто сбатовали – связали попарно головами к хвостам, а могли и просто на землю положить, был такой прием. В общем, прикрылись лошадьми, как живым щитом.

Чеченцы подскакали, окружили, дали залп и – в шашки. Казаки – в ответ залпом их встретили. Чеченцы схлынули и снова кинулись. Снова их отбили. Бой затянулся. Разозлились. Стали по лошадям стрелять. Казаки – по чеченским, чеченцы – по казачьим. Валились казачьи лошади, а разбежаться не могли, так связаны, что не побежишь. Подсчитали потом, что в каждую казачью лошадь в среднем по 8 пуль попало. Живой щит превратился в замкнутый вал из конских трупов. Всего одна лошадь уцелела.

Но и чеченцам это не на руку. Кинутся они в шашки, а их лошади упираются, на убитых лошадей идти боятся.

Так отбивались два часа. Но и этого хватило. Патроны кончаются, заскучали казаки. Вспомнили, что несколько лет назад здесь же перебили чеченцы три казачьи сотни полковника Волжинского. Офицеры их подбадривали. Помещик увязавшийся соломенной шляпой отсвечивал, но держался молодцом.

Тут от Амир-Аджи-Юрта помощь показалась. Всего 25 казаков. Но поняли чеченцы, что по всей линии тревога началась. И от Куринского Бакланов с двумя сотнями спешил, а за ним три роты Кабардинского полка и два орудия на ухабах подпрыгивали.

Ускакали чеченцы. Бакланов преследовал.

У казаков потери – 5 убитых, 49 раненых. Чеченцы своих пораженных с собой увезли, сколько их было – бог весть.

Алешина произвели в сотники со старшинством с 24 мая 1846 года. Из его людей погиб всего один казак – Андрей Степанцов из Манычской станицы. Потом еще Антон Дьяконов из Махинской станицы от ран скончался.

В Акбулат-Юрте осталось всего 36 семейств, 150 ушли в горы. Аул важный, связывал плоскость с крепостью Грозной. Пришлось ставить туда роту пехоты с орудием и 25 кумыков-милиционеров.

В начале лета, как обычно, дожди начались.

Бакланов с командой казаков был в отряде командира Кабардинского егерского полка генерал-майора Козловского при заложении им укрепления Хасав-Юрт на речке Ярык-Су в 11 верстах от Внезапной.

Заложение крепости – шаг солидный, капитальный и бесповоротный. И поручено надежному человеку.

Известный всей Линии Козловский оказался человеком среднего роста, плотным, сам темно-русый, усы щеткой, нос грушевидный, глаза серо-голубые. Мундир носил лоснящийся, по швам заметно потертый, зимой одевал какое-то серо-синее пальто и черную папаху с желтым верхом, шею повязывал длиннейшим шерстяным шарфом, крест-накрест перетягивал им грудь, им же подпоясывался, и концы шарфа свисали сзади, как у форменного. Но при всем этом держался Козловский величественно и к солдатам был щедр. Бывало, после боя спросит:

– Это Кабардинский полк?

– Кабардинский, Ваше Превосходительство.

– А что ж вы, братцы, не пьянствуете?

– Не на что, Ваше Превосходительство.

А он им из кармана – 50 рублей…

Строили крепость на месте вымершего от поветрия аула Хасав-Юрт и название оставили старое.

19 мая прибыл туда Козловский с тремя ротами 1-го батальона своего полка и двумя орудиями. Из Герзель-аула и Куринского потребовал по 50 казаков. Приказал на месте аула лагерь разбивать, чтоб потом превратить его в крепость, и уехал к полку.

20 мая еще две роты, 8-я и 9-я егерские, из Внезапной к Хасав-Юрту выступили. И еще две роты, 3-я карабинерская и 7-я егерская, под командой майора Рудановского отправились вниз по речке Ярык-Су на фуражировку.

В тот же день столкнулись с чеченцами. Ауховский наиб Гойтемир шел в набег на бата-Юрт и Байрам-аул и наткнулся на русский лагерь. У Гойтемира – 300 конных, 600 пеших и 1 орудие. Решил он с этими силами русский лагерь атаковать. Но тут сообщили ему, что от Внезапной две русские роты идут.

Гойтемир оставил против лагеря своих пеших, а с конницей и орудием бросился к Внезапной, навстречу двум ротам. Разделился.

По частям его и разбили. Подполковник Тиммерман, замещавший Козловского, взял 1 орудие, роту пехоты и сводную сотню казаков полка № 20 и поспешил вслед за Гойтемиром. А Рудановский с фуражирами заторопился к лагерю. Гойтемира зажали на дороге меж двух отрядов, и он, не принимая боя, ушел в горы, а пеших его у лагеря Рудановский разогнал, как только из пушки приказал стрелять.

Потери за весь день – 4 солдата ранены, 1 казак контужен и 1 казачья лошадь убита.

Дошло до чеченцев, что плохо дело – русские на месте лагеря крепость возводят, еще один путь на плоскость перекрывают.

23 мая снова явился Гойтемир и с 9 часов утра устроил перестрелку с солдатами, которые вокруг лагеря кустарник вырубали. И на следующий день то же самое.

24 мая на подкрепление во Внезапную явился полковник Косоротов с двумя ротами Апшеронского полка, двумя ротами Дагестанского, двумя орудиями и сотней Донского полка № 28.

Из Внезапной, услышав стрельбу, Косоротов двинулся к Хасав-Юрту, а Гойтемир, узнав о приближении свежих русских сил, пошел им навстречу. У Воровской балки встретились и начали через балку перестреливаться. И снова Тиммерман взял 3 роты, 1 орудие и, поспешив вслед за Гойтемиром, ударил ему в спину.

Гойтемир бежал в горы. Русские потеряли 1 офицера убитым, 4 солдат ранеными и 5 контужеными.

25 мая вернулся Козловский. Косоротова с его пехотой вернул в крепость внезапную, а сотню донцов из полка № 28 оставил у себя.

На Линии ходили тревожные слухи, что Гойтемир держит русский лагерь в осаде и ждет самого Шамиля. Кумыки притихли, на полевые работы не выезжали, ждали нашествия Шамиля. Начальство Козловского соответственно накрутило и направило на помощь в Хасав-Юрт из Баташ-Юрта 2 орудия Донской № 1 батареи, а из Внезапной – запас снарядов и две роты Подольского егерского полка.

Козловский, потерявший на Линии волосы и зубы, чувствовал, что Шамиль вряд ли явится. Приказал он дальше кусты вокруг лагеря вырубать. Однако от помощи не отказался.

26 мая Гойтемир снова явился под Хасав-Юрт (стан его был неподалеку, в Аджи-Гирей-Юрте, в 4 верстах) и загнал рубщиков и казачьи пикеты в лагерь. Зато с другой стороны к лагерю подошли молодцеватые батарейцы из Донской № 1 конной артиллерийской роты.

Скучающий Козловский казакам обрадовался:

– А давайте, как, бой устроим!

Слово «как» он к месту и не к месту употреблял, чаще всех других слов. А на бой смотрел, как на представление, на театральную импровизацию. Солдатами восторгался, как артистами восторгаются. Выезжал: «Здорово, мои любимые! Здорово, красавцы!» Отслеживал каждый выход, каждый сольный или коллективный номер. Несут кого-нибудь, а он – радостно: «Ага! А вот и раненые!»

Как-то без него началось. Прискакал он, стал с обстановкой знакомиться, войска объезжать, с солдатами здороваться.

– А это, как, у вас что?

– Стрелковая цепь, ваше-ство.

– Ага! Здорово, стрелки! Здорово, как, любимые мои!

Те оглядываются, скалятся, отвечают со смехом.

– А там?

– Чеченцы, ваше-ство, и лезгины.

– Так! Молодцы! Правильно, как, стоят, – и чеченцам – ручкой.

Поехали дальше.

– Так. А это что?

– Резерв, ваше-ство.

– Молодцы! Ты смотри, и резерв, как, у вас есть. Здорово, ребята! Здорово, орлы!

Дальше едут.

– А там, как, под деревом что за люди?

– Убитые и раненые, ваше-ство. Сносим их туда.

– Здорово, убитые и раненые!..

Любил Козловский повоевать и в других то же самое предполагал. Мерещилось ему, что все в бой так и рвутся.

Рассказывали, что пожгли, истребили какой-то аул, стали уходить. Чеченцы, как обычно, насели. Арьергард бой ведет. Едет Козловский, видит, на дороге свежая колонна стоит.

– Кто такие?

– №-й батальон, ваше-ство. В резерве стоим.

– В ауле, как, были?

– Никак нет.

– Так вы, как, значит, так и не повоевали? Нехорошо! Эй! Взять, как, аул обратно! Вперед, ребята! – и сам повел их на развалины…

И теперь под пение егерских рожков и барабанный бой вывел Козловсий из лагеря 9 рот с тремя орудиями и развернул их по всем правилам. За пехотой в два эшелона развернул конницу, сам уселся на пригорке, навел зрительную трубу:

– Красиво стоим. Давайте, как, начнем…

По знаку первый эшелон конницы – сотня полка № 28 во главе с войсковым старшиной Бирюковым – проскочил в интервалы между ротами и с гиком, свистом и стрельбой поскакал прямо на чеченцев. Те шарахнулись в разные стороны. Бирюков лихо проскакал 4 версты, дальше был стан Гойтимира, и казаки так же быстро поскакали обратно. Чеченцы злой сворой помчались со всех сторон наперехват…

Козловский за это время полюбовался атакой («Лихо, как, скачут, пыль столбом…»), заблаговременно послал влево на высотку несколько рот с Тиммерманом и велел выдвинуться вперед сквозь интервалы пехоты второму эшелону казаков.

Этот второй эшелон – сводная сотня полка № 20 – атакой прикрыл отступление Бирюкова, остановил расскакавшиеся разрозненные толпы чеченцев и шажком стал уходить к своей пехоте.

Разгоряченный Гойтемир собрал всю свою не менее разгоряченную и, как казалось, победоносную конницу и плотной массой бросил ее вслед за казаками.

Казаки в лаве как можно дольше шагом отходили к своей пехоте, потом, как нашкодившие коты, брызнули в разные стороны перед налетающими толпищами, и чеченцы попали под убийственный перекрестный огонь егерей и артиллерии.

– Ага! – констатировал Козловский. – Атака конницы, как, на нерасстроенную пехоту, как, и артиллерию… Конец, как, обычно одинаковый…

И дальше, взяв под свое командование две свежие роты Подольского полка, он скомандовал общую атаку пехоты.

Через четверть часа Гойтемир бежал в горы. Русские взяли его стан и принесли Козловскому личный значок ауховского наиба. На поле боя подобрали 20 брошенных чеченцами тел.

Потери – 2 офицера ранены и 2 контужены, нижних чинов ранено 17, контужено 4, лошадей убито 7, ранено 8.

Козловский выставил возле своей палатки значок Гойтемира и часто им любовался: «Красиво как развевается… Парча…»

Озлобленный Гойтемир просил соседних наибов прислать помощь, но Талгик, Атабай и Саибдула отказались. Сам Шамиль им приказал помочь и обещал прийти на помощь с войсками из Дагестана, но так и не пришел…

За такими развлечениями русские понастроили в Хасав-Юрте, огороженном валами, землянок, шалашей из кукурузной соломы. Стал Хасав-Юрт штаб-квартирой Кабардинского егерского полка. После, конечно, городишко отстроился, но служилось и жилось в нем скучно и трудно, и кладбище солдатское росло и расширялось быстрее города. Да это и не удивительно, ибо, как отмечал Торнау, кавказские войска «обыкновенно страдали и гибли несравненно более от болезней, чем от неприятельского оружия».

В Хасав-Юрте оставили 3 батальона «кабардинцев», еще один батальон – в Герзель-ауле и один в Куринском, где уже стоял 12-й Кавказский линейный. Но Козловскому этого казалось мало, и он писал в Грозную Фрейтагу: «Хотя редко, но весьма часто встречаются прорывы неприятельских партий на вверенную мне Кумыкскую плоскость.

Прошу Ваше Превосходительство прислать мне моментально, то есть недели на две, в подкрепление две роты из Грозной».

После Хасав-Юрта Бакланов трех казаков, особо отличившихся, к чину урядника представил: Алексея Нечаева, Усть-Белокалитвенской станицы, Матвея Моисеева из родной Гугнинской и Игната Михайлушкина из Пятиизбянской. Значились они в этих чинах с 1 июля 1846 года. Два последних прибыли в полк № 20 переводом из отслужившего полка № 11.

14 июня у Хасав-Юрта сотня полка № 20 участвовала в фуражировке. 6 рот Кабардинского полка и казаков послали на правый берег Яман-Су забрать сено. Сам Козловский участвовал в этой поездке и с конвоем из милиционеров отдалился. Гойтемир, оказывается, его поджидал в засаде и с 300 всадниками погнался за Козловским и милиционерами-кумыками. Казаки бросили сено, посадились на лошадей и поскакали Козловского выручать.

В бою два казака были ранены, один контужен, одна лошадь убита.

В конце июня возникли слухи о предстоящем набеге Шамиля на Кумыкскую плоскость. Генерал Витовский, сменивший Козловского на посту командующего войсками на этом участке, прекратил покосы, а коннице приказал стянуться к Куринскому, свел ее в один кулак на всякий случай.

30 июня Фрейтаг получил известия, что Шамиль уже в Чечне. Срочно стали собирать второй кулак у Амир-Аджи-Юрта, направили туда Моздокский и Гребенской казачьи полки, дивизион драгун и батальон Замосцкого полка. Из Грозной двинули пехоту к Умахан-Юрту. Еще прикрыли Кизляр. Там около Лащуринского поста Донской полк № 36 сменял отстоявших на Линии казаков полка № 13, и Фрейтаг приказал задержать полк № 13, не отпускать пока на Дон.

1 июля Шамиль, по сведениям разведки, выступил из Шали к Аргуну, но 2-го повернул на Мичик.

2 июля передовые отряды Шамиля выходили к Куринской, и у баклановцев случилась с ними перестрелка при фуражировке. Без фуражировки – никак. От Дона до самих предгорий саранча все побила. Сено дорого, овса вовсе нет. Но Шамиль у Куринского не стал задерживаться, двинулся дальше на Ярык-Су.

Русское командование, определив направление его движения, перебросило все свободные войска на Таш-Кичу. 3 июля сам Фрейтаг прибыл туда.

Витовский доложил, что Шамиль стал на реке Ярык-Су верстах в пяти выше Хасав-Юрта, и, не дожидаясь ответа Фрейтага, атаковал стан Шамиля. В бою два русских офицера получили контузии, 1 солдат был убит, 8 ранены, 11 контужены.

Шамиль отошел на другую позицию, к урочищу Чумлы на Акташе.

4 июля Шамиль осадил Внезапную. Фрейтаг стал собирать войска, чтоб направить на помощь. Бросились князь Эристов со своим казачьим линейным полком и нижегородские драгуны, которые возвращались из командировки. Но застряла эта кавалерия на паромной переправе через Терек у станицы Червленной. В это время, судя по реляциям, отряд генерала Витовского от Хасав-Юрта двинулся к Внезапной, атаковал Шамиля, разбил и преследовал. А по воспоминаниям получается, что чеченцы появились под Хасав-Юртом и дали по укреплению несколько выстрелов, но бывший в укреплении Козловский догадался: «Это они нас отвлекают». Поднял он две роты Кабардинского полка и бегом – к Внезапной. Шамиль решил, что это авангард каких-то крупных сил, и ушел без боя.

По другим воспоминаниям, Витовский выступил из лагеря под Хасав-Юртом на Внезапную с тремя батальонами, пройдя 4 версты, у Воровской балки встретил чеченцев. Их толпища стояли от Воровской балки до самой крепости Внезапной. Считается, что в это время проходила бомбардировка чеченцами Внезапной. В крепости, набитой в результате фуражировки сеном, вспыхнул пожар, но человеческих жертв не было.

Витовский вступил в бой и до темноты перестреливался с чеченцами через балку. Сотник Василий Захаров, бывший с полусотней полка № 20 в командировке под Хасав-Юртом, после получил за бой 4 июля у крепости Внезапной орден Святой Анны 4-й степени с надписью: «За храбрость».

Вечером чеченцы отвезли свои 3 орудия к урочищу Чумлы. А их пехота отстреливалась и прикрывала этот отход.

5 июля сам Фрейтаг подошел под стены Внезапной с резервами из Таш-Кичу. Сюда же явился Бакланов с 4 сотнями. Писали биографы, что водил Бакланов свои сотни в атаку на конницу Шамиля. Историки же считают, что 5 июля Шамиль бездействовал.

В послужном списке сказано скромно: «стычка с неприятельской партией и отражение ее». За этот бой получил Бакланов Императорскую корону к Святой Анне 2-й степени – «за отличие, храбрость и мужество» в бою «со скопищем Шамиля при отражении его с большим уроном от крепости Внезапной». Однако ни убитых, ни раненых после этой «стычки» в списках не значится. Видимо, на глазах у Фрейтага, который ему явно симпатизировал, Бакланов разогнал чеченские пикеты и мелкие партии, которые крутились у Внезапной.

6 июля Шамиль ушел из Чечни.

21 августа пригнали в полк пополнение – 64 казака из 2-го Военного округа. Это отслуживший полк Зарубина № 10 на Дон отправляли, а тех, кто не дослужил, поздно в полк прибыл или проштрафился чем, послали к Бакланову.

Прибыли они как раз вовремя. Отмечено в документах отражение казаками полка нападения на фуражиров 23 августа.

По полковым документам один казак, Андрей Ажогин, Нижне-Кундрюченской станицы, был убит 22 августа 1846 года, а один – Петр Таранов, Раздорской станицы – в этот день «скоропостижно» умер. Возможно, перед нами смещение из-за неточности в одном из документов.

Далее случилось отражение партии, ворвавшейся на Кумыкскую плоскость 29 августа.

26 сентября чеченцы пытались угнать скот и пожечь сено у Куринского укрепления. Отбиты.

Дальше стало еще тише. В октябре Шамиль с 12-тысячным войском хотел идти на юг, в лезгинские общества, но не решился из-за приближения зимы и обрушился на Приморский Дагестан. Однако тут Бебутов разбил его при селении Кутиши, и Шамиль на всю зиму притих.

Осенью, как обычно, случились в Войске производства. В полку № 20 31 октября 1846 года произведены были: сотник Андрей Сергеевич Рубцов, Сиротинской станицы, в есаулы; хорунжие Аристарх Семенович Сидоров, станицы Раздорской, и Иван Иванович Балабин, станицы Семикаракорской, в сотники. Еще раньше, летом, произвели в хорунжие урядника Александра Кустова, Качалинской станицы, из дворянских детей.

Порадовались, глядя на эти царские милости. Потом узнали, что на Дону, в Новочеркасске, в августе храм рухнул, и испугались, в страх пришли от таких знамений. Но новочеркасские казаки, что в полку служили, не боялись и не удивлялись. При таком воровстве строительных материалов другое удивительно – что этот храм еще год назад не развалился.

После августовских стычек в полку боевых потерь не было. С апреля по декабрь умерли «от обыкновенных болезней» 9 казаков. Один калмык умер в мае «скоропостижно». 25 июня умер сотник Агап Кузнецов. В августе сбежал из полка Никита Кубин, Верхне-Кундрюченской станицы, а в октябре – татарин Джахья Рамазанов. Как в насмешку, чтоб покрыть эти потери, прибыл с Дона в подкрепление один казак Манычской станицы (10 июля 1846 г.), правда, имя у него было звучное – Павел Разорителев. И прибыл один урядник – Аким Бударин, Нижне-Курмоярской станицы.

Войсковое Дежурство вызвало из полка на Дон по неотложным делам двух казаков, а в декабре, соскучившись на Кавказе, отбыли на Дон по распоряжению оного Дежурства есаул Турчанинов и хорунжий Гуреев. Турчанинову за какие-то прошлые грехи было предложено 12 ноября 1846 года подать в отставку.

Зиму 1846–1847 года русские силы в Чечне посвятили рубке просек. Начинать решили с Малой Чечни. Шамиль хотел воспрепятствовать, явился со всеми своими наибами. Пришли с ним Бата, Дуба, Талгик, Мухаммед Мирза Анзоров, Саибулла, Даниэль Бек и Нур-Али-мулла. Русских это не остановило. В конце декабря Фрейтаг разорил образовавшиеся между реками Гойтой и Рошной Алдинские хутора, а отряд Нестерова в январе произвел набег на хутора по реке Ассе и прорубил туда просеку из галгашевских земель.

На Кумыкской плоскости тоже зашевелились. На Крещение, 6 января, лазутчик сообщил, что будет нападение на Старогладковскую. Бакланов доложил по команде. Командир Кабардинского полка генерал Козловский отсутствовал. Временно командовал генерал Витовский.

Витовский стал скрытно стягивать войска к переправе между селениями Амир-Аджи-Юрт и Алхан-Юрт – самое удобное место для чеченской партии, чтобы переправиться. Командир подвижного резерва полковник Майдель с батальоном Кабардинского полка и полком Бакланова затаился в Куринском. Идеально было бы пропустить чеченцев до Терека и накрыть их вместе с Витковским на переправе.

Вглядывались казаки и егеря в опушку Качкалыкского леса, вслушивались сквозь завывание ветра. Если чеченцы пройдут стороной, то на Тереке их все равно встретят, из пушек ударят… Две ночи так ждали.

Рано утром 9-го пластуны вышли в разъезд, но сразу же вернулись и доложили – видели следы, прошла ночью мимо крепости большая партия конных.

День вставал теплый, сырой, пасмурный. Низину всю туманом заволокло.

В 10-м часу решились и пошли из Куринского на плоскость искать партию чеченцев. Только прошли Кара-Су, от Терека долетели орудийные выстрелы. Бакланов скомандовал и повел казаков крупной рысью на шум боя. За ним стали поспешать егеря Майделя.

Чеченцев на переправу привел Бата Шанзуров. Сам чеченец, детство провел он в Тифлисе, служил в конвое у Паскевича, получил чин подпоручика местной милиции, но в 1842 году бежал к Шамилю. Шамиль поставил его мичикским наибом.

Только чеченцы начали переправу, навстречу из зарослей на противоположном берегу огрели их картечью, густая цепь стрелков поднялась из кустов и ударила по всадникам чуть ли не в упор.

Не успели выбраться и отъехать на безопасное расстояние, как налетели на чеченцев казаки Бакланова. Метнулись наездники в сторону, понеслись к горам, прорываясь через крыло налетающей казачьей лавы. Гнал их Бакланов от Терека до гор.

После боя подсчитали трофеи – многим одеться можно, если побитых раздеть. Коней с пустыми седлами по всей плоскости ловили. Своих двух раненых перевязали. Но те в лазарет ехать не согласились – раны легкие – остались дослуживать. Один потом все же занемог и умер 4 февраля. Звали его Федор Чириков и происходил он из Махинской станицы. Другой пожил дольше и умер уже в апреле, звали его Григорий Яцков, и был он из станицы Каменской.

Бата Шанзуров Бакланова запомнил. Редко кто так чеченцев до последнего времени гонял. Надо отомстить!.. И задумал Бата хитрость. Знал, что Бакланов по тревоге из крепости первым выскакивает, на это и понадеялся. Приготовил приманку, спрятал главные свои силы в лесу неподалеку, особую партию подготовил из пеших, чтоб вовремя под крепостью появилась, русскую пехоту отвлекла…

18 февраля увидели часовые с крепостной стены, что небольшая партия спустилась с гор и идет лощиной к горячим ключам Исти-Су верстах в четырех от Куринского.

Вылетел Бакланов с двумя сотнями наперерез, проскакал две-три версты, и вдруг из лесу – огромные толпы конных чеченцев. Обскакивают нехристи с запада, от Куринского отрезают…

Все Бата рассчитал: сколько сил у Бакланова, где стоят. Не учел 7-ю сотню, по штату не положенную. Кинулась 7-я «учебная» сотня из Куринского на помощь отцу-командиру. За ней два конных орудия поскакали и 4 роты Кабардинского полка – кто беглым шагом, а кто и бегом.

Бакланов меж тем свои сотни спешил и залпом смешал налетавших чеченцев. Стали те перестраиваться, оглянулись – с тыла новая сотня налетает и артиллерия пылит.

Артиллеристы в 300 шагах развернулись. Первое – гранатой. Вздыбились чеченские лошади перед разрывом, сгрудились, смешались. Второе – в эту толпу – картечью…

Кинулись чеченцы пушки обскакивать, сбоку заходить, а там – егеря. Частым огнем отогнали неприятеля прямо под пушки. Ударила артиллерия еще раз, а тут и 7-я сотня налетела, и Бакланов свои две в седло посадил.

Оставив, не подобрав несколько тел, помчались наездники в лес, в горы. Бакланов далеко их не преследовал, опасался еще какого-нибудь подвоха. И точно – с крепостной стены пушки ударили, это чеченские пешие толпы явились под крепостью русскую пехоту отвлекать. Явились, правда, к шапочному разбору.

Бакланов поспешил к крепости, а чеченцы, попав под ядра и завидев вдали чужую конницу, дружно сыпанули в лес и оттуда больше не показывались.

После всей этой тревоги и бешеной скачки подсчитали потери и трофеи. Один казак ранен…

Раненый потом все же умер, скончался 14 марта, звали его Ефрем Орехов, происходил с Донца, из станицы Калитвенской.

Вроде и удачно все кончилось, но Бакланов негодовал:

– Лес на нашей территории, а для нас – чужой. Ходят по нему, где хотят…

Стал он, помимо 7-й сотни, готовить команду пластунов.

Слово «пластун» впервые официально было употреблено генералом М. Г. Власовым 7 января 1824 года. Донского генерала Власова поставил царь командовать войсками на Кубани, и решил Власов собрать из черноморских казаков для борьбы с закубанцами команду «лучших стрелков или пластунов». Отбирал по 10–15 человек от куреня. И Бакланов набирал в свою пластунскую команду по доброй воле лучших стрелков и лучших разведчиков.

– Разведать надо этот лес, излазить скрозь, чтоб каждый кустик знать, – поучал он казаков, записавшихся в эту команду охотниками. – А потом засады в нем делать будем.

Лес излазили, даже за Мичик ходили. Далеко забирались. За Мичиком в предгорьях места тихие и красивые. Озера, а в них летом лебеди плавают. Один кумык на плоскости Бакланову как-то рассказал, что жили тут два брата, младший над старшим хотел подшутить, стал к его отаре подкрадываться, а старший не разобрался и младшего убил. Грустил сильно, огорчался. Боги над ним сжалились и превратили в лебедя. Вот он до сих пор и грустит, голову свесил.

Нравилось Бакланову, забравшись вглубь чеченских лесов, где тихо и пусто, у озера на лебедей любоваться. Сидел так часами, пока не темнело и не появлялась на небе звезда Чолпан, предводитель звезд, и Темир-Казак – недвижимое основание неба, Железный Кол, что русские знали под названием Полярная звезда. Крались ночными лесами обратно в Куринское, а она впереди светила, дорогу указывала…

С приближением весны русское командование оживилось. Пока листья не распустились, надо успеть. Первый удар решили нанести по Малой Чечне, по Гехинскому округу. Стали вырубать тут леса, уничтожили алдинские хутора в 3 тысячи дворов «самого неприязненного нам населения, гнездившегося вокруг Грозной», – писал Потто. Фрейтаг, имевший штаб в Грозной, начал рубить просеки от крепости Воздвиженской на укрепление Ачхой, основанное в 1846 году на реке Фортанге. 6 марта посланный из Вознесенской отряд врасплох напал на хутор самого наиба Дубы. Дуба в одной рубашке смог бежать. Жена и сын его погибли, второго сына русские взяли живым.

Чеченцы, чьи аулы оказались между этими просеками, заметались. Оставалось им или покоряться русским, которые теперь могли достать их со всех сторон, или уходить в горы.

В апреле послали они делегацию к Шамилю: «Или помоги нам, или мы будем вынуждены покориться русским».

Шамиль советовал им укрепляться силой добродетелей и напомнил, что лучше умереть в нищете, но враждуя с гяурами, чем жить в изобилии и продавать свою совесть и душу неверным. На просьбу о помощи ответил, что скоро сам придет к ним с Кораном в одной руке и с шашкой в другой.

Ибрагим принес полулист серой бумаги с арабскими письменами.

– Что это?

– Шамиль Талгику пишет…

Бакланов про Талгика, конечно же, знал, но переспросил:

– А Талгик – это кто?

– Наиб.

Бакланов – офицеру:

– Переводи.

Пока переводили, Бакланов Ибрагима расспрашивал:

– Шамиль и Талгик, как они меж собой?

Ибрагим пожал плечами.

– Недоволен Шамиль? А?

Ибрагим, гордый своим положением в свите Шамиля, просветил Бакланова:

– Некоторые наибы ищут власти и стараются придать делам Шамиля дурное толкование. Они копят богатства и убивают напрасно мусульман. Притеснения, казни, сплетни… Шамиль недоволен. Люди смотрят на наибов, а думают, что Шамиль тоже такой. Раньше люди поднимались против ханов, против русских, и приходил Шамиль. Теперь Шамиль приходит без приглашения, а потом уже люди поднимаются. Или не поднимаются. Это из-за наибов. Шамиль недоволен ими.

– А кто из наибов самый влиятельный?..

Офицер-переводчик отвлек Бакланова:

– Готово…

«Желаю тебе вечный мир с Богом! Когда до меня дошли слухи о несчастье, постигшем нашего брата Дубу, я не мог удержать своих слез и душевно горевал о его бедствиях. Именем Всемогущего Бога призываю вас всех на брань с неверными. Я с князем Даниэлем соберу в горах всех, кто только может носить оружие, и приду к вам. Если же помощь моя нужна вам скорая, то уведомь – я прискачу так скоро, как бегают зайцы. Действуйте против неприятеля хитро, как лисицы, и не забывайте обычаев славных наших предков. Надеюсь на Бога, который не допустит наносить нам вреда. Знай, однако же, мой любезный брат, что ежели от нас отпадет Гехинский округ, то с ним погибнет для нас и Чечня. Ничтожный раб Божий – Шамиль».

– Отправить Фрейтагу в Грозную, – распорядился Бакланов.

От себя написал: «Ибрагим сообщает с тем вместе, что главные силы Шамиля с весной намерены двинуться в Малую Чечню, где выдвижение вперед наших укреплений сильно беспокоит Шамиля, и что Кумыкской плоскости тревожиться нечего. Однако, я полагаю, что при общем воодушевлении чеченцев в виде обещанной помощи, надо ждать частых набегов. Наши мичиковцы что-то расходились не на шутку».

Начались нападения на казачьи посты у Хасав-Юрта, Герзель-аула, у Внезапной.

22 апреля сняли чеченцы у Внезапной пост из 5 казаков на самой опушке леса. Прикрывали те фуражировку. Погибли урядник Алексей Табунщиков и казаки Луганской станицы Антон Козюбердин, Федор Аленкин, Федор Попов и Петр Сивилкин.

Хитер враг, опасен. Табунщиков такой орел был, сын есаула, из старших урядников по возрасту самый молодой. В полк за чинами пришел. А поди ж ты – не уберегся и казаков не уберег.

Однако на Кумыкской плоскости пока что хищники не показывались.

Да на ней, на этой плоскости, и в Куринском укреплении и без хищников было несладко. 1847 год оказался самым тяжелым. С января стали казаки наперегонки помирать, не выдерживая непривычной сырой и ветреной зимы, перебоев со снабжением. До лета умерли сотник Номикосов, урядник Василий Рябов и с ними – ни много ни мало – 47 казаков. Умерли, как сказано в документах, «от обыкновенных болезней». Да еще двое умерли «скоропостижно», не успев поболеть и пожаловаться.

От такой жизни сбежал к хищникам в горы казак Мариинской станицы Андрей Двойнов. Хватились его 1 марта.

В мае вроде получше стало, не так часто умирали, но тут – чеченцы…

21 мая заметили конную партию в горах у урочища Хош-Гильды. Бросились две сотни из Герзель-аула и две сотни с самим Баклановым из Куринского с двух сторон наперехват. По дороге Бакланов опрокинул и смел какую-то шайку у разоренного аула Наим-Берды. Соединились четыре сотни – никого. Вдруг от Таш-Кичу – орудийный огонь.

Бакланов, не раздумывая долго, приказал:

– Давай туда. Обманули, черти…

До Таш-Кичу 18 верст. Построил это укрепление еще Ермолов, чтобы прикрыть дорогу от Терека на Внезапную. Укрепление небольшое, треугольное. Рядом – аул Новый Аксай, населенный кумыками и горскими евреями.

Пока Бакланов прискакал, чеченцы уже обобрали в Новом Аксае жителей и скот угнали. И пушки из Таш-Кичу им особого вреда не нанесли.

Стали расспрашивать жителей – куда хищники пошли, куда скот погнали? Те указали.

– Точно. Они к Тереку правятся, следы путают…

Разведчики подтвердили – есть сакма, ведет к Тереку.

Из последних сил поскакали к Тереку. Уже в темноте настигли чеченцев. Те бросили скот и разбежались. Скот вернули жителям Нового Аксая. Потери – несколько загнанных лошадей.

Что самое интересное, в приказах по Войску за 1848 год несколько раз встречаются офицеры Донского полка № 27, награжденные «за отличие в перестрелке 21 мая 1847 года у Таш-Кичу».

2 июня разведывательная полусотня урядника Дьяконова двинулась из Герзель-аула вверх по реке Аксай и попала в густом лесу, в утреннем тумане под удар превосходящих сил горцев. По данным Потто, погибли командир и пятеро казаков, семь раненых попали в плен да шесть лошадей убежали за своими ранеными хозяевами, как отметили в донесении, «перебежали к противнику». Остальные казаки сумели закрепиться в кустах и продержаться до подхода своих.

Имена убитых: урядник Степан Дьяконов, Николаевской станицы; казаки Матвей Пономарев, Манычской станицы, Семен Ковалев, Егорлыкской станицы, Иван Сироткин, Средне-Новочеркасской станицы, Леон Беляев, Митякинской станицы, и Иван Талалаев, той же станицы.

Из раненых, которые в плен не попали, Матвей Калитвенцев, Гундоровской станицы, и Финоген Захаров, Калитвенской станицы, умерли к вечеру того же дня. Андрей Елисеев, Митякинской станицы, протянул до 10 июня, а его станичник Мамант Зареченсков – до 13-го. Что касается раненых, попавших в плен, то о них в полковых документах ничего не говорится. Впрочем, 8 казаков полка числятся выбывшими 2 июня 1847 года в графе «ремонтные команды», «распоряжения Войскового Дежурства» и проч.

Огорченный Бакланов расследовал причины потерь, но не нашел ошибки в действиях Дьяконова. Хотя, с другой стороны, Дьяконов Степан Васильевич, Николаевской станицы, в полк поступил 18-летним на место урядника. В 1847 году было ему максимум 20 лет. Кто ж его вздумал во главе полусотни в разведку посылать?..

Подошел с Дона полк № 40 (выступил 13 мая 1847 года, прибыл 23 июня, стоял на Линии до 12 августа 1851 года). Командир полковник Карпов к полку не прибыл, командовал войсковой старшина Поляков. Три сотни и штаб полка стали в Таш-Кичу, а 3-ю, 4-ю и 6-ю сотни раскидали по Терской линии – в Щедринскую, в селение Парубоч, в Новогладковскую. Затем в Таш-Кичу оставили одну сотню, а две перевели в Кара-Су.

По Сунже и по Лабе стали донские переселенцы размещаться, обустраиваться. 407 семейств рискнули, перебрались с Тихого Дона на Кавказ.

В полк № 20 переводом из полка № 27 прибыли 46 казаков 4-го Военного округа, с верховий Хопра и Медведицы. И вовремя. Нашлось, кого подменить. Помимо умерших выбыли из полка хорунжий Алексей Ведерников (по распоряжению Войскового Дежурства) и 4 казака, еще два урядника и 21 казак отправились на Дон за ремонтом – лошадей закупать. Одного – Петра Колесникова, Елизаветинской станицы, – командировали в Тифлис, в драбанты.

А тут по жаре в июне открылась холера и за лето прибрала в полку 8 казаков и урядника Никиту Сережникова. Да в довесок к ней еще 8 казаков и хорунжий Михаил Козловцев умерли все от тех же проклятых «обыкновенных болезней».

Итого 69 умерших. Добрую полусотню с двумя обер-офицерами и двумя урядниками в землю закопали…

6 июня (по Струсевичу – 16 июня) гарнизон Куринского был на покосе. Чеченцы под несколькими значками подкатили орудия и открыли по Куринскому навесной огонь ядрами.

Бакланов с покоса впереди казаков кинулся на эту «батарею», но опоздал. Чеченцы быстро увезли пушки в лес, удалось лишь отхватить их арьергард. Опять загнали несколько лошадей.

Потом в июле на левом берегу Терека хищники схватили штабс-капитана Клингера, ехавшего бороться с холерой, и через Качкалыковский хребет утащили в Чечню.

Казаки этот случай проглядели, но зато 14 августа поймали двух своих беглецов, Никиту Кубина, который год где-то бегал, и Зота Черножупова, который прятался около двух лет. А 1 сентября взяли с оружием в руках Андрея Двойнова, бежавшего полгода назад. Все трое пошли под суд.

Впрочем, никого и ничему это не научило. 28 сентября еще один казак сбежал – Михаил Щедров, Старочеркасской станицы.

В это время Шамиль все свое внимание направил на Дагестан, на Гергебиль и Салты. Князь Воронцов постарался, начал в Дагестане наступление, чтоб занять эти ключевые крепости. Там шли тяжелые бои, и тоже открылась холера.

Воронцов приказал Фрейтагу демонстрировать с запада (что тот и делал 22 и 23 августа) и организовать набег с Кумыкской плоскости на Аух или Ичкерию, чтоб отвлечь силы неприятеля. Фрейтаг поручил набег полковнику Барятинскому, новому командиру Кабардинского полка и командующему войсками на Кумыкской плоскости.

Барятинский, все обдумав, решил напасть на аул Зондак, лежащий на реке Ярык-Су в 30 верстах от Хасав-Юрта. В Зондаке чеченцы, по слухам, хранили отбитую у русских пушку. Барятинский собрал отряд, вызвал из Куринского Бакланова с 4 сотнями. Вечером 13 сентября двинулись левым берегом речки. В 10 верстах от аула перешли поросший лесом гребень. Обнаружили там окопы, сооруженные чеченцами. Окопы пустые. Никто с этой стороны русских не ждет.

У самого аула на рассвете отряд заметили. Повсюду началась тревога. Барятинский забеспокоился:

– Аул-то мы возьмем. И пушку отобьем. А каково возвращаться? В окопах на гребне никого не оставили… – оглянулся на Бакланова. – Слышишь, дед? Давай со своими казачками назад. Надо те окопы раньше чеченцев занять.

Считая, что приказ Воронцова выполнили, чеченцев отвлекли, распорядился Барятинский уходить.

Бакланов – первым. Быстро занял с казаками чеченские окопы на гребне, потом передал их пехоте. С тем и ушли. Арьергард, жарко провожаемый, от чеченцев сам отбился. У Бакланова потери – ранен 1 казак и 4 лошади.

Чеченцы праздновали победу. Но в тот же день пришла новость, что русские в Дагестане взяли Салты. Может, набег Барятинского помог, может, само так сложилось…

Шамиль разъярился, стал начальство менять: в Чечне снял Гойтемира и поставил вместо него кумыка Идриса, снял также Талгика, поставил вместо него Ахмата из Автуры.

На следующий день Али-бей явился в Куринское и сообщил, что мичикского наиба тоже меняют. Бата не оправдал оказанного ему высокого доверия, ставят вместо него Гехо. Гехо – человек ученый, Коран толкует, но местным мало известный. И вообще Али-бей был против наибов:

– Зачем мне наиб? Я вольный, как волк… Я свой тайпа на семь колен знаю. У нас старейшина есть – тхамд. Мне его хватит. Зачем мне наиб?..

Бакланов из этого рассказа понял, что новый наиб будет искать популярности, захочет отличиться в глазах подвластного населения, а значит, надо ждать новых набегов.

Утром 21 октября разъезд вернулся и сообщил – сильная партия спускается на плоскость. Часовые с крепостной башни подтвердили – поскакали чеченцы лощиной в Энгель-Юрт. И в Энгель-юрте стрельба вспыхнула, жители уперлись, не хотят скот отдавать.

Выскочил Бакланов с двумя сотнями, помчался на помощь. Миновали пустые, заброшенные аулы и у Наим-Берды вылетели прямо на чеченские толпища. Чеченцев-всадников 300–400, и цветной расшитый значок над ними. Значит, сам наиб Гехо тут. Стояли они за холмами скрытно, отдыхали, от Энгель-юрта шайку поджидали.

Деваться некуда. Скомандовал Бакланов. Пошли казаки по обычаю лавой, пики склонили. Чеченцы заволновались, но оправились и навстречу поскакали.

Случай на войне редкий – столкнулись две массы конницы лоб в лоб. Чеченцев больше, и казаки сначала вроде бы подались. Тут сам Бакланов с «маяка» в драку кинулся. Надо переломить. Налетел прямо на знаменщика. Кто-то из чеченцев своему на подмогу подскакал, достал Бакланова шашкой по кисти левой руки. Бакланов, не отвлекаясь, резанул знаменщика со всей мощи и падающий чеченский значок успел подхватить. Поднял его высоко и торжественно. Вот он – трофей!

Это все дело и переломило. Стали чеченцы в лес уходить. Из Энгель-юрта шайка туда же, не принимая боя, ускакала.

Дело славное… У самого наиба значок отбили. И в первом же бою. Не будет теперь ему удачи. Пропащий, можно сказать, человек.

У казаков потери – двое раненых, 6 лошадей потеряли, да сам Бакланов в руку рану получил. Бакланов эту рану в послужные списки вносить не стал и сердился, когда о ней Барятинскому написали:

– Сам виноват. Плохо дрался. Когда пулей из ружья – другое дело. Тут уж не угнешься. А шашкой… Старею, ловкость уже не та.

После этой атаки, когда донцы лоб в лоб взяли чеченскую конницу, превосходящую числом, и линейцы посмотрели на полк № 20 по-другому. И вывод сделали: «полк может равняться с линейскими».

А рубленые раны тогда залечивались быстро. Сначала они присыпались мелкой солью, потом к ним прикладывалась ветошь с коровьим маслом и менялась два раза в день. Сначала, конечно, болезненно, когда солью присыпали, но потом – ничего.

Новая зима находила. Чеченцы притихли. Босиком и в одних чувяках по сугробам много не побегаешь. Шамиль, недовольный тем, как идут дела, снова взялся за наибов и взыскивал с них по жалобам народа за разные беззакония и притеснения. Опять, говорили, Талгика вернул… У русских новые экспедиции начинались. Решил Фрейтаг чистить старые просеки, заросшие за лето кустами, экспедицию назначил на 17 ноября, а Витовскому приказал организовать набег, чтоб отвлечь чеченцев.

23 ноября пошел Бакланов в набег и отогнал ичкерийские стада, которые неосторожно паслись у Герзель-аула в хошгельдинских балках. Затем с самим Витовским, взяв с собой еще 6 рот Кабардинского полка, 2 орудия и две сотни полка № 40, разорили 28 ноября Копли-Берды, 29-го – Аллерой, а 30-го – Шаудан-Шари. Бакланов в этих набегах потерял 1 убитого (Севостьяна Солдакова, Кобылянской станицы, на обратной дороге из Копли-Берды) и 2 раненых. Последний набег вообще без потерь обошелся.

Кое-как закончился 1847 год. К осени и к зиме казаки меньше умирать стали. До нового года умерли всего 4 от «обыкновенных болезней» и 2, как ни странно, 20 декабря умерли от холеры – Исай Ковалев и Ларион Кулаков, оба Луганской станицы. И где они в декабре холеру подцепили? Может, просто отравились чем-нибудь?

Два урядника и 6 казаков отправились по распоряжениям Войскового Дежурства в командировки. Вот и весь год – сплошные потери. И производств не было. За весь год одного Петра Березовского из урядников в хорунжие произвели. За что ж производить? Мрут да бегают…


Глава 14. Даджал

Зимой с 1847 на 1848 год на левом фланге Фрейтаг очищал и расширял Гойтинскую и Гехинскую просеки. Рубка чеченских лесов зимой становилась для русских традицией.

Для Донского № 20 полка третий год службы подходил к концу. Бакланов отрастил себе громадные бакенбарды. Хотел бороду, но начальство всегда было против бород. Государь Император, проезжая по Линии, любовался джигитовкой линейцев и своего конвоя, а потом, вздохнув, сказал: «Не идет борода к эполетам, и эполеты к бороде не идут». Государь уехал, а произнесенную им фразу местное начальство приняло к исполнению, стало бороды искоренять. Но Бакланов при выбритом подбородке отпустил такие бакенбарды, что по обеим сторонам груди свисали чуть ли не до пояса. Набивалось в них пыли из-за трудностей походной жизни, хоть вытряхивай или об столб выбивай, но вид хозяину придавали картинный.

Одевался он теперь как настоящий кавказец. В любое время года носил черную косматую папаху. На ногах – сафьяновые чувяки. Добыл себе черкеску с настоящего джигита – желтого цвета. Зимой и в походы надевал ее на черный бешмет. А летом по жаре ходил в обычной красной шелковой рубахе с расстегнутым воротом. Как истинный кавказец, стал собирать разные кавказские редкости. Приносили ему казаки серебряные знаки, снятые с убитых. Круглый знак «За храбрость сотенному командиру», треугольный с закругленными углами – «За отличную храбрость трехсотенному командиру», овальный знак военного отличия, серебряные бляхи с наградных темляков.

Со временем он переобмундировал и перевооружил весь полк. Форменные чекмени и шашки брали со склада лишь для смотра по случаю приезда большого начальства. Повседневно же баклановцы носили черкески и были вооружены чеченскими шашками и большими лезгинскими кинжалами. Кинжалы Яков Петрович покупал и на свои деньги, а черкески и шашки снимали с убитых. Чтобы одеть и перевооружить 700–800 всадников, надо убить столько же чеченцев. А Бакланов переодел и перевооружил.

Не все сразу гладко шло. Молодежь к этому делу непривычна и покойников боится. Старшие поощряли:

– Что глядишь? Стягивай с него… Твоя ж добыча…

А кровь хорошо холодной водой отмывается.

Бакланов, однако, сохранил у казаков пики. От стариков помнил и сам в Учебном полку и на Чамлыке увидел, какова ей цена в руках настоящего умельца. Сам казакам показывал и терпеливо объяснял:

– Научиться трудно, но если кто владеет – страшное оружие.

Всю зиму Бакланов придумывал, как бы чеченцев запугать. Крови и смерти они мало боятся. Эх, Засс бы придумал!.. Черкесы на него как на нечистую силу смотрели.

Стал Бакланов местных узденей, которые к русским служить пришли, расспрашивать, про старое житье узнавать – какие тут чудеса были, чего тут люди боятся. Про чудеса ему горские татары с Карачая и с пяти горских обществ поведали, что падала тут с неба хвостатая звезда со страшным грохотом. Раскололась она на две части, и выпал из нее мальчик-богатырь. Прибежала волчица и хотела его съесть, но он ее схватил, одолел и стал волчье молоко сосать. И поют с тех пор его потомки, что мы слуги Бога, мы его храбрые дети, а мать наша – волчица. Потом его, этого мальчика, взяли на воспитание Усхуртуковы, и он вырос богатырем. А из обломков звезды кузнец Дебет выковал меч. Вес у меча равен весу зубра, длиною он с горное ущелье, а шириной – шире санного пути. Этому богатырю потом меч отдал.

Думал Бакланов, прикидывал. Меч… Хвостатая звезда… И додумался Бакланов, испросил в полк ракетную батарею.

Всю зиму обучал. А весной случай представился.

6 марта пробралась партия хищников между оконечностями Качкалыкского и Терского хребтов и напала на Акбулак-Юрт и Брагуны. Последний аул лежал на левом берегу Сунжи напротив Щедринской станицы. Чеченцы там мирные, проверенные. Происходили они от крымских татар, сюда лет триста назад переселились. Через свою замиренность от хищников и пострадали.

Ударила с Таш-Кичинской башни сигнальная пушка – тревога. Поднял Бакланов две сотни:

– На обратной дороге перехватим. И эти с собой берите… Проверим…

Подскакивая к Исти-Су, увидел – уходят чеченцы, добычу гонят, и линейцы где-то сзади еле заметно маячат.

И чеченцы Бакланова увидели и, бросая добычу, ударились вскачь мимо него к вожделенному Качкалыкскому лесу. Надеялись проскочить.

Бакланов с казаками поскакал наперехват, а батарея – сначала параллельно, а потом выскочила на бугор, станки – на землю. Как раз достанет… И взвились со свистом и клекотом огненные стрелы, врезались в кучу всадников, искры рассыпали. Кто-то взвыл не своим голосом и покатился, охваченный пламенем. Остальные шарахнулись в разные стороны, так же закричали и ну – коней плетьми пороть. Понеслись так, что конских ног не различишь, – одно мелькание.

– Даджал!.. Даджал!..

Рассыпались по кустам, по оврагам, ранняя мартовская темнота их паническое бегство прикрыла. За бой этот на следующий день Бакланов двух казаков к чину урядника представил – Карпа Шевцова, Ольгинской станицы, и Афанасия Апанасова, Задонско-Кагальницкой.

Подобрали казаки брошенный чеченцами значок. Оказалось – из Брагунов, у местных мирных хищники отобрали. Привезли Бакланову:

– Глянь, Яков Петрович, какой значок отбили. Чисто добрый. И у наиба ихнего недавно значок отбили. Тот вообще из шелка, золотом шитый. Один ты черт-те под каким ездишь…

Бакланов усмехнулся:

– Меня и под таким угадают.

Дежурный ординарец возил за ним на пике кисти от старого офицерского шарфа. По ним Бакланова в бою узнавали. Значком этим, самодельным, он и команды подавал.

Пожали казаки плечами:

– Твое дело. Мы хотели как лучше.

Низовцы – народ тщеславный, щеголеватый, сбродный. Есть из шляхты, есть с Кавказа выкресты. Попозже, когда фотография появилась, они, возвращаясь со службы, себе на портретах штаб-офицерские и даже генеральские эполеты пририсовывали.

Среди чеченцев же после этого боя распространились слухи, что Бакланов связан с самим дьяволом. Такие чудеса творит…

Но, как говорится, глаза боятся, а руки делают. 24 марта у Горячеводской снова стычка с чеченцами. В апреле передышка, а 12 мая три наиба со своими мюридами окружили полусотню полка № 39 у речки Нефтянки. Хорунжий Погожев и урядник Назаров спешили людей, сбились в кучу и отстреливались, пока подмога не подоспела. Из 40 человек почти половину потеряли – 14 раненых, 3 контуженых. И 13 мая опять казаки скакали, скот похищенный отбивали.

Лазутчики сообщали свежие новости. Шамиль в Ичкерии, в селе Балгит, собрал наибов, грозился, что уйдет и всех бросит. Наибы просили его, чтоб остался, и сына его, Кази Мухаммеда, объявили преемником. Быть ему имамом после Шамиля…

В апреле 1848 года командование на левом фланге поменялось. Фрейтага забрали генерал-квартирмейстером в действующую армию, мадьяр усмирять. На его место прислали генерала Нестерова Петра Петровича.

И на Кумыкской плоскости командование поменяли. В отсутствие Барятинского командовал генерального штаба полковник Верёвкин.

Нестеров всю Кумыкскую линию объехал. В Куринском задержался. Смотрел Донской № 20 полк, хвалил: «Редкий полк! Прекрасный полк!» И – туда же, вслед за казаками к баклановскому значку прицепился.

Заночевал он в Куринском. Проснулся рано, в шестом часу. Выглянул в окошко – возвращаются казаки из ночного разъезда, весь Качкалыкский лес по кочкам излазили. Впереди – Бакланов. Папаха на глаза надвинута, желтая черкеска. За ним казачок едет, с пики какое-то тряпье с махрами свисает.

Нестеров не вытерпел, высунулся:

– Яков Петрович! Что это у него на пике?

Бакланов оглянулся:

– Это мой значок, – и дальше поехал.

Нестеров перемолчал, но потом из Грозной написал Бакланову письмо в дружелюбнейших выражениях и прислал издавна хранимый трофейный турецкий значок – на камышовом куртинском дротике кусок тяжелой шитой золотом материи.

Бакланов его чувствительнейше благодарил, значок велел казакам хранить как зеницу ока, но в бои с собой не брал, старым пользовался.

Явился Алибей и озадачил сообщением – франки взбунтовались и прогнали своего короля. Кто такие франки, Алибей не знал. Но Шамиль и наибы очень этим событием интересуются.

Послал Бакланов в Грозную спросить. В Грозной подтвердили. Рассказали даже, что пришел Государь на какой-то бал и сказал: «Седлайте коней, господа! Во Франции опять революция».

Молодежь обрадовалась: «Может, в Европу пошлют!..» Кто постарше, поопытнее, бурчали: «Нас уж точно не пошлют. Еще за других служить оставят». Опасались начальники, думали, что как при Наполеоне начнется, опять Линию оголят. Но как-то пронесло. Пострадали, как обычно, казаки. Из-за новой европейской смуты стали войска собирать на западных границах, и всех, кого готовили на смену на Кавказ, отправили туда же. Остались отслужившие свой срок полки без смены.

Из всего полка № 20 в Европу попал один человек – хорунжий Померанцев, бывший студент. 19 мая отбыл он из полка, а с 1 июля 1848 года уже воссиял в полку Костина № 1. В баклановский полк он больше не вернулся, хотя на службе остался и дослужился до чина войскового старшины.

Летом Воронцов готовился вести войска Дагестанского отряда на Гергебиль. Еще один отряд собрали на правом берегу Аргуна, назвали Чеченским. Готовили театр военных действий против Большой Чечни. Мост через Терек у Николаевской станицы навели – подкрепления подводить.

Шамиль занервничал, ждал, откуда ударят, и сам обдумывал, где ударить, опередить.

Тут Нестеров собрал на совет командиров войск, стоявших на Кумыкской плоскости:

– Давайте ему с третьей стороны удар нанесем, по Ичкерии. Пусть покрутится…

Операцию поручил подготовить Веревкину. Веревкин считался офицером умным, талантливым, но эксцентриком и оригиналом. Ходил все время в одном и том же старом сюртуке.

Решил Верёвкин разорить Ахмет-Талы. Аул большой, лежит в ущелье над рекой Аксай, от укрепления Герзель-аул всего 18 верст, как раз за ночь можно подобраться. Известно, что находят там приют разные абреки.

Верёвкин всю операцию продумал, местных расспросил. Состояли при нем майор Инал Гебеков и некий кумык Султан-Мурат, отец которого недавно из Ахмат-Талыв пришел с повинной, с ними Верёвкин и советовался.

Решил он взять батальон Тенгинского полка из Куринского укрепления, 3 роты Навагинского полка из Кара-Су, батальон Кабардинского полка из Хасав-Юрта, еще несколько рот и взводов из других укреплений.

По команде отобранные для набега части в сумерках двинулись к Герзель-аулу. Собрались 3 батальона пехоты, 4 полевых орудия, 5 сотен Донского полка № 20 (привел их Бакланов из Куринского и Хасав-Юрта, а 1 сотня уже в Герзель-ауле стояла) и 1 сотня полка № 40 из Кара-Су да дивизион нижегородских драгун – 6-й и 7-й эскадроны майора Эттингера. В полной темноте прибыл с конвоем сам Веревкин. Ровно в полночь выступили из Герзель-аула и пошли вверх по Аксаю.

Одновременно колонна подполковника Домбровского вышла из Хасав-Юрта и двинулась вверх по речке Яман-Су с приказом на рассвете открыть канонаду и отвлечь чеченцев от Аксая.

По левому берегу Аксая дорога удобная, широкая. По ней Граббе в Ичкерию ходил, по ней же Воронцов из Даргинской экспедиции возвращался. Но дорогу эту чеченцы стерегут, глаз не смыкают.

Есть ответвление, переходит на правый берег Аксая. Раньше и здесь дорога была. И Вельяминов, и Граббе по ней хаживали. Но чеченцы ее перерыли во многих местах, и заросла она кустами до непроходимости. Именно эту дорогу Веревкин и выбрал, понадеявшись, что ее охранять не будут.

Чеченец-проводник, оплаченный-переплаченный, повел. Сам Бакланов для верности поехал с ним рядом. С Баклановым – 50 охотников-пластунов и есаул Пушкарев. Их задача – без звука заставы чеченские снять, если встретятся. За пластунами – драгуны, за драгунами – остальные казаки, а дальше уже пехота и артиллерия.

Ночь с 23 на 24 июня – Ивановская, папоротник расцветает, вся нечисть объявляется. Тут и сочинения писателя Гоголя можно не читать, всяк и так про это знает. Шли в темноту, в бесовскую ночь с внутренним трепетом.

Пушки везли до первого оврага, а там поснимали с передков и потянули на лямках. На руках сносили и выносили. И все – бесшумно.

Слева завиднелись, мигнули огнями два хутора. Миновали их безмолвно, крадучись.

Стало светать. Первые встречные стали попадаться на заросшей дороге. Шли они спозаранку поля свои обрабатывать. Так и не дошли…

Бакланов предупредил:

– Упустим хоть одного – тревога на всю Ичкерию.

Пластуны, издали шаги и шорох заслышав, встречных в кустах поджидали и бросались мощно и беззвучно, как тигры. Вот где лезгинские кинжалы пригодились. «Все они были истребляемы по невозможности захватить их в плен», – писал Потто.

Уже при свете вышли к аулу. По свисту, давшему всей колонне знать, что пришли, пластуны и конница остановились, пропуская пехоту, которая разделилась на два рукава и стала охватывать аул со всех сторон.

Чеченцы каким-то чудом эти полчаса ничего не видели и не слышали.

Второй свист, и конница рванулась с места в сторону аула…

Потто описал это событие («истребление» или «разорение») со слов самого Бакланова. Описал очень живо:

«В одну минуту толстые, тяжелые ворота, сорванные с петель, грохнулись наземь, и казаки рассылались по саклям. Горцы, захваченные врасплох, думали спасаться бегством; но, убедившись, что все пути к отступлению отняты, вернулись назад, засели в дома и оборонялись с отчаянным мужеством. Те сакли, которые не были заняты сразу, приходилось брать уже приступом. Чтобы выиграть время и уменьшить потерю, решились прибегнуть к помощи огня, и, действительно, пожар, быстро охватив деревянные здания, скоро заставил чеченцев покинуть их неприступные жилища. Тогда борьба охватила собою все пункты аула. Треск разрушающихся зданий, вопль не успевших выскочить из пламени, отчаянные крики женщин и детей, сновавших в безумном ужасе посреди этих мрачных, обрызганных грязью и кровью теней, – все это составляло такую картину, о которой Яков Петрович никогда не мог вспоминать без содрогания. “Обе стороны, – говорит он, – работали холодным оружием, так как выстрелы в этой толпе поражали бы без разбора и своих, и чужих. Отчаяние придавало горцам неестественную силу. Слабейшие числом, они не раз отбрасывали наших солдат и ставили их в весьма опасное положение. Но к нам подходили подкрепления, и под напором свежих штыков ложились в лоск отважные ахмет-талинцы”.

Яков Петрович сам носился из улицы в улицу, одушевляя солдат везде, где это было нужно, и останавливая кровопролитие там, где оно было бесполезно. Много горянок и несчастных детей было спасено им лично, так как солдаты, отуманенные боем, уже не разбирали больше ни пола, ни возраста… Только немногие малодушные трусы да ветхие старики, которые не смогли зарядить винтовки, отдались в руки победителей, остальное население предпочло погибнуть со славою.

Через полчаса, много через час – все было кончено; но долго еще в различных сторонах аула раздавались одиночные выстрелы, как последние замирающие звуки отгремевшего сражения. Солдаты и казаки с радостными криками рассыпались по пепелищу и забирали все, что уцелело от пламени. Скоро все пленники и пленницы, с остатками их жалкого скарба, собраны были в одну толпу и, окруженные тенгинским баталионом, отправлены на левый берег…»

Перед нами банальная резня, ничем не отличающаяся от резни где-нибудь в древнем мире или в средних веках. Сильнейший, напав врасплох, уничтожает слабейшего. Жесток мир…

Отступали уже по левому берегу, по широкой дороге, по довольно открытой местности. Но и здесь пришлось преодолеть 5–6 оврагов, которые тормозили продвижение всей колонны. Чеченцы, сбежавшиеся со всей Ичкерии, преследовали горячо. Но от Ауховского наиба помощь не подоспела, да и местные некоторые, пропустив русских мимо своего аула или хутора, дальше не шли.

Бой все же разгорелся не на шутку. В авангарде шел подполковник Ктиторов со сводным батальоном. Правой цепью командовал полковник Преображенский, левой – майор Кемпферт, цепи состояли из рот Навагинского полка. В арьергард стал Майдель с 5 ротами «кабардинцев». Отступали перекатами. Конница – 2 эскадрона и 6 сотен – прикрывала, пока пушки не перетащат через овраг, пока пехота цепь по краю оврага не рассыплет, потом на рысях уходила, наводила чеченцев на огонь пехотной цепи, перемахивала через овраг и вновь разворачивалась, пропуская через свои ряды отбегающую пехоту. Так дрались 8 часов, пока не дошли до Герзель-аула.

«Как был велик урон в пехоте, Яков Петрович не помнил, но у него в полку выбыло только 11 человек и до 30 лошадей ранеными. О потере неприятеля нечего и говорить: она была огромна…» Судя по документам полка № 20, умер от ран 24 июня лишь один казак, Авраам Дьячкин, Нижне-Кундрюченской станицы. Остальные, видимо, отделались легкими ранениями.

У русских общая потеря – более 170 человек (12 убитых, 115 раненых, 45 контуженых). Драгуны легко отделались – 3 убитых, 17 раненых. Из офицеров ранение получил лишь один, из Навагинского полка.

Позже, 4 декабря 1848 года, за отличие в набеге на аул Ахмет-Талы, Бакланов «высочайшим» приказом был произведен в подполковники со старшинством с 24 июня 1848 года (приказ по Войску за № 3 объявил об этом лишь 12 января 1849 г.). Эттингеру, отличавшемуся в свои 35 лет сплошной сединой, дали Владимира 4-й степени. Другие участники этого дела тоже получили награды: сотники Поляков и Захаров производились в есаулы, хорунжий Березовский – в сотники, урядники Григорий Стоцкий, Петр Суворов и Михаил Князев – в хорунжие; есаул Абакумов из полка № 40 получил чин войскового старшины. Все – со старшинством с 24 июня 1848 года. Есаул Пушкарев заслужил орден Святой Анны 3-й степени с бантом, хорунжий Фетисов – Святой Анны 4-й степени с надписью: «За храбрость». Всё это «за отличие, мужество и храбрость, оказанные ими в деле против горцев 24 июня того же года при истреблении аула Ахмет-Талы».

Урядники полка № 20 Василий Андреев, Карп Шевцов и приказный Иван Соловьев и урядник полка № 40 Степан Воробьев получили Знаки отличия Военного ордена. Приказы о наградах вышли 25 и 26 ноября 1848 года.

Тогда же и тем же приказом были сняты штрафы с казаков Игната Голицына, Павла Фролова и Фирса Каргина, которые некогда украли у военного поселянина селения Сверликова Романа Бебки разных вещей на 21 рубль 80 копеек, за что были пороты нещадно шпицрутенами и сосланы из родной № 8 батареи в полк к Бакланову. Теперь становились они перед Богом и людьми чисты, вину свою искупили.

Еще позже, 6 сентября 1849 года, получили за ахмет-талинское дело Георгиевские кресты урядник Игнат Сидельников Казанской станицы, казаки Петр Гутков Аксайской станицы, Осип Сударкин Калитвенской станицы и Григорий Шкрылев Маноцкой станицы.

Хорошо отличиться на глазах высшего начальства! Наполеон прямо на поле боя производит отличившихся солдат в офицеры: «Помните, в ранце каждого солдата может быть маршальский жезл!..» Командующий армией в заснеженных полях под Сталинградом раздает уцелевшим бойцам разбитой и раздавленной немецкими танками батареи ордена Боевого Красного Знамени и взволнованно говорит: «Все, что могу… Все, что могу лично…

Сколько подвигов и сколько злодейств совершено на Кавказе… Кто их видел?.. Да если и видели… Пока донесут по начальству, пока расщедрится оное начальство… А бой и завтра, и послезавтра…

Буквально через день после истребления аула Ахмет-Талы, 26 июня, напали горцы на батальон Тенгинского полка, рубивший лес на дрова у аула Наим-Берды.

Бакланов, как обычно, выскочил с тремя сотнями на помощь и тут впервые нарвался на пулю. Погнались они за чеченцами, те уходили, отстреливаясь. Под одним казаком раненая лошадь понесла и занесла бедолагу к чеченцам. Еще двое под пулями повалились. И тут самому Бакланову пуля по левому плечу ударила. Переложил он поводья из занемевшей левой руки в правую, поскакал дальше. Отогнав чеченцев, увидели, что весь левый рукав его желтой черкески залит кровью.

Перевязали рану платком, повезли раненого героя в Куринское.

Оказалось вдруг, что не только чеченцы, но и свои молодые казаки всерьез верили, что Бакланов знается с нечистой силой. Ранение полкового командира их потрясло – как это могло ранить заколдованного Бакланова. Казаки постарше с таинственным видом отвечали: «Не поладил с самим!..», но тут же успокаивали: «Это ему нисколько и не больно, потому что сила дана ему от Бога страшенная».

Лечить Бакланова, не доверяя русским лекарям («Им бы только руки-ноги резать»), вызвали целителя, «хакима», из Таш-Кичи. Целитель оглядел рану, покачал головой: «Яман», но лечить взялся, обещал с помощью Аллаха поправить дело.

Пуля скользнула по плечу, раздробила ключицу и засела где-то в груди над ребрами. Осколки кости, засевшие в ране, кололи в живое мясо, как раскаленные иглы. Нитки, обрывки грязной черкески и нижней рубашки, попавшие в тело, вызвали нагноение.

Хаким обложил рану компрессами из холодного рассола, помазал какою-то душистой мазью и, когда воспаление стало исчезать, начал чистить. Обмотал тонкий прутик сырцовым шелком, запустил внутрь раны, повернул туда-сюда, мельчайшие осколки кости зацепились за сырец, он их и вытащил на свет божий. Вместо корпии, запускаемой в рану при помощи зонда, использовал он фитиль, вырезанный из бараньего курдюка, который входил в рану без малейшей боли. Три дня лечил он Бакланова привычными простыми средствами, медом и свежим коровьим маслом. На четвертый день побледневший и осунувшийся Бакланов появился и стал требовать с казаков и офицеров службу.

Из казаков же, раненных вместе с Баклановым, один, Семен Калдашов, Мелеховской станицы, умер 3 августа.

В июле в русских войсках праздновали победу. 6-го числа в Дагестане взяли Гергебиль. Отличились среди прочих войск Донские полки №№ 18, 22, 28 и 29.

В это же время Бакланов получил назначение на должность начальника подвижного резерва в Куринском укреплении, сменил полковника Майделя.

Остаток лета и осень прошли в обычных стычках.

Наткнулись на какого-то чеченца, который ехал с женой на арбе, запряженной волами. Арбу захватили. «Чеченец, выстреливший из винтовки, ранил казака и, разумеется, был убит», – пишет Потто. Чеченку забрали в Куринское…

29 июля перестрелка с чеченцами во время рубки леса…

В августе приехал на левый фланг Воронцов. Дали по этому поводу четырем казакам чины урядников с 6 августа 1848 года – Козьме Гурьянову из Белой Калитвы, Якову Шапошникову, станицы Средне-Новочеркасской, Даниле Табунщикову из Ольгинской станицы и Пимону Монетову из Мелеховской.

Воронцов остановился в Воздвиженском. Решил, что между Воздвиженской и Ачхоем надо еще одно укрепление поставить. 3 и 4 августа заложили укрепление Урус-Мартан (рядом с одноименным аулом) и занимались фуражировкой – отбирали у чеченцев сено, а чеченцы это сено не давали и жгли. Но драгуны сопротивлявшихся конной атакой в Гойтинский лес загнали.

Многие чеченцы после этих событий замирились. Маза, дядя наиба Дубы, к русским перешел. А 4 августа «выбежал» к русским наиб Атабай, коренной житель Урус-Мартана. Говорил, что Шамиль наибам-чеченцам не доверяет и поставил над ними наибов-дагестанцев. А он, Атабай, на это обиделся и потому ушел к русским. Всего же замирилось три тысячи семейств.

Шамиль встревожился и подвел к Малой Чечне войско. Но наши, не смущаясь количеством врагов, 14 августа сходили всем Чеченским отрядом в экспедицию.

Повторно поднять Малую Чечню Шамилю не удалось. Отвлекли его события в Дагестане, и в сентябре ушел он на реку Самур, где у аула Ахты был разбит князем Долгоруким-Аргутинским.

На Кумыкской плоскости было потише.

3 сентября у аула Хош-Гельды настигли партию, которая угнала скот с плоскости у солдат князя Барятинского, и скот этот отобрали. Потом отбились от засады, которую чеченцы вскоре устроили в Хошгельдинском ущелье на две сотни баклановцев, которые шли к Герзель-аулу.

Потом, 30 сентября, сам князь Барятинский в отместку ходил из Хасав-Юрта с нижегородскими драгунами в набег на покинутый аул Хош-Гельды и без боя (чем очень гордился) привел 150 голов скота, взятого на каком-то пастбище.

Осенью был расстрелян убегавший к чеченцам казак Двойнов. Выходил по этому поводу особый приказ на двух страницах, что Мариинской станицы казак Андрей Двойнов, служивший в полку № 20, бежал из полка к горским народам «без всяких побудительных причин», но через три месяца (на самом деле через полгода) поймали его «в наших пределах с оружием в руках, при чем вновь хотел скрыться, но неуспел в том». Возвратился же он, как выявило следствие, не для того, чтобы сдаться властям, но «с каким-либо злым умыслом». Судили бедолагу, конфирмация командующего корпусом последовала 30 сентября 1848 года, и расстреляли его «при собрании войск, расположенных в укреплении Внезапном» 7 ноября.

Есть сомнение, что судили с ним вместе и Зота Черножупова, но значится тот в бегах вторично с 6 ноября 1848 года. Бежал за день до расстрела.

А пойманного вместе с ним Никиту Кубина еще 19 мая заслали по суду в арестантские роты. И на пару с Кубиным туда же загремел казак Задонско-Кагальницкой станицы Никита Лыгин. За что – непонятно.

Зима приближалась. Прошло время настоящих набегов. Зелень сошла, листья опали. В лесу спрятаться трудно. Чеченцы по саклям сидят – в чувяках по снегу много не побегаешь. Русские стали готовиться к массированному натиску. Решили закончить просеки к востоку от Воздвиженского в Малой Чечне. Всю пехоту с Кумыкской плоскости туда же затребовали.

Но Веревкин, пока пехота не ушла в Малую Чечню, решил разорить и запугать близлежащие ауховские аулы, чтоб они остаток зимы боялись на Кумыкскую плоскость нос высунуть.

Наиб ауховский, Идрис-мулла, кумык из селения Эндреевского, как сообщали лазутчики, был человек легкомысленный, неосторожный. В 1843 году бежал он к Шамилю по религиозным соображениям, но злые языки поговаривали, что все дело в женщине, которую Идрис-мулла неудачно пытался похитить у ее мужа, местного офицера милиции.

После ахмет-талинского погрома Идрис-мулла велел своим подданным отодвинуть ауховские аулы подальше в горы и леса, в теснину между реками Яман-Су и Аксаем. Образовались там, чуть ли не соприкасаясь друг с другом, аулы Махмут-Юрт, Берик-Катара, Перки-Хантам, всего дворов 400.

Веревкин выбрал для нападения Махмут-Юрт. Если собрать войска скрытно между Хасав-Юртом и Герзель-аулом, то до Махмут-Юрта по прямой всего 10–12 верст, но идти придется лесом, без дорог, да по пути еще лежат десять мелких аулов, всего дворов на 500. Рискованное предприятие…

И все же Веревкин отдал приказ. Собрались в полночь 18 декабря у речки Яман-Су 14 рот, 8 сотен казаков (полк Бакланова и 2 сотни полка № 40) и 4 орудийных расчета (по данным Струсевича, 8 расчетов). Пустил Бакланов пластунов первыми бездорожно, сам с проводником двинулся следом, за проводником – два казака с винтовками, чтоб в случае чего всадить ему пулю между плеч, а за ними уже весь отряд.

Прошли версты три-четыре (без ясной дороги в темноте просчитать трудно), услышали впереди заячий крик. Попал косой на зуб какому-то хищнику… Прислушался Бакланов. Второй раз заяц заверещал… Спешился Бакланов. Надо глянуть, о чем это его пластуны предупреждают. Пошли вдвоем с казаком Скопиным.

Слева у берега Яман-Су на поляне возле костра сидел чеченский караул. Винтовки на коленях, стреноженные лошади по поляне в отблесках костра привидениями бродят.

Крадучись вернулся Бакланов, дал знак принять как можно правее, и отряд стал пробираться по лесистому гребню, потом по ущелью, пока опять не вышел на ровное место.

Потом еще два раза на такие же чеченские пикеты выходили и опять круги нарезали.

Дорога четче обозначилась. Значит, аул близко. Вдруг – глубокий ров через дорогу. Слава Богу, что не охранялся. Перешли. До аула пять верст оставалось. Догнала Бакланова с его пластунами партизанская команда поручика Богдашевича из Кабардинского полка.

Под утро луна взошла. Из ущелий туман стал подниматься, предвестник рассвета. Описали потом биографы Бакланова лунное сияние, спящий аул…

В лунном сиянье
Снег серебрится…

Вспомнилось Бакланову, что по-татарски ясная луна звучит – «сатан ай».

И далее – «огненное море пожара освещало картины ночного побоища»…

Процитируем дальше биографов. Язык их образен, и факты приводятся достоверные: «Скоро выбитые из сакель горцы вынуждены были обратиться в бегство, но казаки отрезали им все сообщения с окрестными аулами и заставили столпиться на берегу Яман-Су в том месте, где не было переправы. Здесь большинство их погибло под ударами казачьих пик; те же, которые решились броситься в стремнину бешеной речки или убивались об острые, выдававшиеся из пенистых волн камни, или, охваченные этими волнами, быстро уносились течением и пропадали бесследно.

Так погибло все население одного из самых богатых и крепких аулов. В плен взято было только семь человек…» Взяли еще известного абрека Кирыма Кабартыева.

Разорив дотла Махмут-Юрт, спалив часть Беик-Катары и захватив с собой все, что нашли в Перки-Хантаме, двинулись на рассвете обратно.

Пошли по ущелью. Бакланов с конницей прошел первый и стал за возвышенностью, пропуская мимо себя отряд и дожидаясь арьергарда. Уцелевшие чеченцы пытались уходящий отряд обогнать и в теснинах зажать, нападали на боковые цепи.

Веревкин приказал Бакланову арьергарда не ждать, обогнать всю пехоту и занять ров, которым в пяти верстах от аула дорога перекопана. «Как бы не встретили нас там…»

Поскакал Бакланов вперед. Только ко рву, как с другой стороны из леса толпа конницы выезжает и тоже – ко рву. Сам Идрис-мулла своих мюридов привел.

Пустили казаки и чеченцы коней во весь мах навстречу друг другу. Кто быстрей до рва доскачет?..

Опередили баклановцы. Не зря коней чистили, холили и выкармливали. Влетели с разгону в ров, спешились и – на край рва с ружьями, как на бруствер. Налетавших чеченцев частым огнем встретили.

Отбивались, как могли. Тут Веревкин подоспел. Развернули 4 орудия, очистили дорогу…

Впрочем, это было только начало арьергардного дела. В тяжелом бою пехотные потеряли человек 130. У казаков же 1 убитый (Филимон Морозов, Раздорской станицы) и 13 раненых, среди них есаул Дьяконов – пулей в левую руку. Двое из раненых умерли: Семен Кужелев, Бессергеневской станицы, умер 19 декабря и Степан Гуреев, Усть-Белокалитвенской станицы, умер 23-го.

Бакланов за участие в этом тяжелейшем и жесточайшем набеге был пожалован золотым оружием с надписью: «За храбрость» (впрочем, по наградным документам выходит, что получил он ее за другие подвиги). Десять казаков получили Георгиевские кресты: Николаевской станицы Иван Губачев, Средне-Новочеркасской Иван Молодилин, Верхне-Новочеркасской Григорий Стоцкий, Нижне-Новочеркасской Семен Болдырев, Семикаракорской Илья Подонцов, Каменской Павел Федорцов, Задонско-Кагальницкой Михаил Обиднов, Старочеркасской Николай Желябин, Калитвенской Леон Ветров, Нижне-Курмоярской Федор Киреев. Еще два «Георгия» дали в полк № 39 и два в полк № 40.

Иван Балабин был произведен в есаулы, а урядники Михаил Марков и Александр Марков – в хорунжие. Все со старшинством с 19 декабря 1848 года (Приказ № 32 от 25 декабря 1849 г.).

Удачный год. Официально полк потерял за год всего 1 убитого и 4 умерших от ран. И от «обыкновенных болезней» за весь год умерли 8 человек, из них 2 урядника, Матвей Моисеев и Григорий Резвяков. Похоже, что все слабые, тщедушные отсеялись, остались дослуживать сильные, закаленные.


Глава 15. Набеги

Зима 1849 года оказалась теплой, мягкой, туманной.

Пехота с Кумыкской плоскости ушла в Малую Чечню рубить просеки. Экспедиция эта длилась с 11 января по 8 февраля. От Воздвиженского прорубались к Закан-Юрту (с 13 января по 2 февраля) и Урус-Мартану. К 9 февраля вышли на речку Мартанку. Отличилась там 3-я Донская батарея, урядник Григорий Медведев «Георгия» получил. Прикрывала ее сводная сотня полка № 39.

Явился прикормленный Алибей:

– Шамиль хочет, чтоб наши все шли к Аргуну и Гехе. Не хочет, чтоб ваши там лес рубили. Наши собираются…

– И когда ваши чеченцы выступят?

Алибей обиделся:

– Мы не чеченцы. Нас так кизлярские и моздокские армяне называют. Они говорят – «чачен», у них это абрек. А наши старики говорят: «Мы нохчэ, мы народ Божий». Жил Нохчэ, самый старый, у него было 12 сынов: Ичкери, Аух, Чибирли, Шубути, Шато, Дзумсо, Кисти… – Алибей загнул все пальцы на руках и потом снова еще два, пока не пересчитал всех потомков легендарного Нохчэ.

Бакланов той же ночью послал гонца к Веревкину. Веревкин, как и ожидалось, приказал идти за Мичик в набег, отвлечь чеченцев.

19 января выступили, перешли Качкалыкский хребет, спустились к Мичику. Переправы не нашли. Берега крутые, отвесные, а там, где по одному спустились, лед тонкий, всадника не держит. Другого берега из-за тумана не видно.

Прикинул Бакланов, что мало Качкалыкский лес сверху донизу облазить, пора пластунов за Мичик посылать. Пока же решили вернуться.

На другой день снова Алибей в Куринское пробрался, рассказал, что чеченская партия, собиравшаяся в Малую Чечню, стоит на Мичике и ждет Бакланова, не расходится и на Аргун не уходит.

Бакланов опять гонца к Веревкину. Веревкин прикинул, а не сходить ли за Гудермес.

Пехоты в Куринском почти не осталось. Попросили у барона Розена-младшего, командира Гребенского полка, три сотни линейцев. Розен дал.

В ночь с 29 на 30 января собрались у Николаевского моста линейцы, с ними ракетная батарея. Сам барон Майдель у Кара-Су собрал 6 рот Кабардинского полка, 4 орудия и 7 донских сотен. В полночь оба отряда выступили и к свету соединились у Умахан-Юрта.

Умахан-Юрт – небольшое укрепление у слияния Гудермеса и Сунжи, построено в 1837 году, соединяет Сунженскую и Кумыкскую линии, стоят в нем две роты.

Прошел отряд небольшие замирившиеся аулы Аласхан-Юрт и Умахан-Юрт, лежащие прямо под стенами укрепления. Пехота осталась у Гудермеса, а казаки перебрались на левый берег и – к Гертль-Юрту.

Гертль-Юрт – аул немирный и хорошо укрепленный. Казаки его брать не стали, только попугали местных и пошли мимо. Дали еще 10 верст. По всей Чечне тревога началась. С маяков дым поднялся. Слева, справа, до самых гор…

Огляделся Бакланов:

– Сейчас покажутся. Всё. Попугали и хватит. Уходим.

Чеченцы без проводов дело не оставили. Уходить пришлось отстреливаясь и за местность особо не цепляясь. Ополчение из ближайших аулов пустилось в погоню. Из дальних же только собирались. Так что силы примерно равные.

Просчитал это Бакланов. Выскочили казаки в долину, за ними конные чеченцы с разгону на чистое вынеслись. Скомандовал Бакланов:

– Налево кругом. В пики! С Богом, братцы…

Две сотни гребенцов с майором Камковым справа поддержали, чеченцам в левый бок ударили. Помели голомозгих…

Схватка короткая, но результативная. Своих 8 раненых, да 4 лошади пострадали. Чеченцев наваляли – дай бог сосчитать.

Придержал Бакланов коня, и вовремя. Сам чуть левый бок не подставил. Скачет слева на выручку своим новая толпа чеченцев.

Приказал Бакланов гребенцам дальше преследовать, а своих налево развернул, успел поставить станки и по налетающим дал ракетный залп.

Шарахнулась чеченская толпа от огненных змей с дымными хвостами, рассыпалась, видно было, как понесли обезумевшие от страха лошади. Вмиг долина опустела.

Обратно возвращались свободно, преследования не было. Пошли напрямую через Качкалыковский лес. У Исти-Су попалась им какая-то отара, прихватили ее с собой. Хозяева уже у Куринского казаков догнали, хотели отбить. Не ожидали, что на несколько казачьих сотен нарвутся. Погнались за ними казаки, помотались из последних сил по кустам и балкам, в сумерках уже подобрали два тела. Остальные с проклятиями ускакали.

Гораздо позже, уже в самом конце 1849 года, на Рождество, 25 декабря, приказ № 32 по Войску гласил, что 6 октября с.г. награждаются: командир Донского казачьего № 20 полка подполковник Бакланов золотой саблею с надписью: «За храбрость», того же полка есаул Дьяконов и Донского казачьего № 39 полка сотник Сысоев – орденом Святой Анны 3-й степени с бантом «в воздаяние за отличную храбрость и мужество, оказанные в делах с горцами в Малой Чечне в генваре и феврале сего года».

Не только офицеров наградили. С казака полка № 20 Тимофея Казмина сняли штраф, висевший на нем с 1839 года за воровство у хорунжего Кирьянова мешка яблок, а потом в 1840 году за дурное поведение попал оный Казмин не в очередь на Кавказ на одну перемену в полк № 10. Теперь же за Махмут-Юрт, за бои в Малой Чечне «и вообще за труды, понесенные им в зимней экспедиции» простили его полностью.

Саблю наградную Бакланов получил, но к тому времени он себе уже «справил» старинный клыч с изображением барса на рукояти. По преданию, такому мечу поклонялись здесь древние воины, втыкали его в землю на кургане, а сами вокруг становились. Впрочем, местных только слушай, они и не такое расскажут…

С этого времени на целый месяц установилась тишина. Лазутчики донесли, что после недавних баклановских набегов и пускания им огненных змей ушли две тысячи чеченских семей в горы.

28 февраля, в последний день зимы, прискакали из Умахан-Юрта от капитана Висмана два мирных чеченца – две партии к укреплению подошли, подвезли пушки и два часа по укреплению стреляли.

Бакланов лежал с лихорадкой. Кряхтя, поднялся:

– Посмотрим…

Когда он с казаками прискакал, у Умахан-Юрта уже все стихло. Чеченские партии ушли за Гудермес и якобы разошлись по аулам.

Когда через Качкалыковский лес возвращались, попали в засаду. Обожгли их чеченцы из зарослей чуть не в упор и скрылись. По данным Потто, два казака погибли и три лошади. Бросились лес прочесывать – поздно, стемнело, лишь издали чужой конский топот слышали. По полковым документам ни убитых, ни раненых за этот период нет.

Вызвал Бакланов Али-бея. Про стычку в лесу выяснять не стал.

– Ну, какие новости? Ваши Умахан-Юрт брать собираются?

– Нет. Не слышал такого.

– А зачем пушки подвозили?

– Не знаю. К Умахан-Юрту не пойдут. На наиба обиделись. Зачем строит нас, как русских? Зачем запрещает драться, когда желаем? Мы лучше знаем, где и как драться. Зачем Умахан-Юрт?.. Но пусть ваши солдаты и мирные аулы берегут свой скот.

– Скот?.. Слушай, Али-бей. Что это за отары у вас ходят? Зима ведь…

– Сено кончается. А зима теплая, снега мало. Пусть ходят.

– Наиб ваш как?

– Э-э! На кол его плетня уже села ворона.

– Ну а обо мне что говорят?

– Баклю, говорят, донской тайпа, керестан, но даджал. И рука большая. Рядом жить боятся.

– Ракет испугались, – усмехнулся Бакланов.

– Кого?

– Ладно, это я так. Вот пешкеш. Возьми, память будет.

Понял Бакланов из разговора, что после недавних погромов чеченцы бедствуют с сеном, скотина, видимо, дохнет, если они отары на снег выгоняют, а сами за чужим скотом собрались. Да и вообще – весна для чеченцев любимое время набегов.

Приказал он пуще глаза стеречь тропы через Качкалыковский лес. Сам с пехотой и казаками стал окрестности регулярно прочесывать.

9 марта вечером заметили разведчики у Горячих ключей стадо в балке. Поскакал туда Бакланов с казаками, пехота следом поспешила.

Накрыли в балке это стадо, стали заворачивать в Куринское. Вдруг – со стороны леса бешеный топот, несется чеченская конница.

Казаки, что скотину гнали, стали отстреливаться, а свежая сотня, что с Баклановым в прикрытии стояла, гикнула и ударила навстречу в пики. Двух чеченцев живых взяли.

Не выдержали чеченцы встречного удара, стали коней заворачивать. В балке тесно, сгрудились они, уйти не успевают. И, уклоняясь от копий, от смертельного их удара, эти двое с коней попадали. А им на спины попадали лихие баклановские ребята.

Признались чеченцы, что пришли в лес, чтоб переждать, а на рассвете идти в набег на плоскость. Но когда увидели, что казаки отбившееся чеченское стадо угоняют, не выдержали, раскрыли себя.

Чеченцев в Куринское привезли и стадо туда же пригнали, ночью уже.

Утром съездили казаки в разведку – пусто в лесу, чеченская партия, судя по следам, за Мичик ушла.

Что с чеченцами делать? Обычно отправляли их в Россию, где судили как бунтовщиков и разбойников, и – либо на каторгу, либо в солдаты. Но тут вспомнил Бакланов, как полтора года назад раненая лошадь одного казака к чеченцам занесла.

Написал Нестерову письмо с просьбой разменять чеченцев на пленных казаков. Нестеров написал самому Воронцову.

Русские своих, попавших в плен, старались выкупать (да и то редко), а разменивать их на схваченных абреков избегали. Считали захваченных горцев не военнопленными, а разбойниками. Но князь Воронцов, как писал непосредственный начальник Якова Петровича, Нестеров, «ценя его боевую службу и подвиги командуемого им 20-го полка, согласился на этот обмен, но только как на исключение из общего правила».

Вся эта переписка и сам обмен затянулись, а в Куринском Бакланов задумал одну вещь.

«Раз, недели за две до Пасхи, – записывал биограф со слов Якова Петровича, – приходят ко мне вахмистры и объявляют, что людям нечем будет разговеться, так как все отбитые бараны поедены. Подивился я такому аппетиту моих земляков, потому что баранов было у них до тысячи. Но нечего делать, отпускаю деньги и приказываю купить новых. Купить баранов, говорят мне, негде – на Линии не продают, а соседи-мичиковцы, зная наши волчьи повадки, попрятали своих в такие трущобы, из которых и нашими цапкими казачьими лапами их не добудешь. В таком положении сажусь и пишу Веревкину: “Позвольте навестить ауховцев”. Веревкин отвечает лаконически: “С Богом!..” Но прежде чем идти к ауховцам с одними казаками, надо было хорошенько изучить их сторону, и я посвятил на это пять-шесть дней, остававшихся у меня совершенно свободными».

В эти пять-шесть дней Бакланов поднимался до зари, брал двоих или троих пластунов и уезжал из Куринского укрепления до позднего вечера, до ночи. Никто его не спрашивал, где они пропадают, и пластуны молчали, как мертвые. В укреплении гадали по-всякому, предполагалась и какая-нибудь «Бэла», но это уже в шутку. Все знали, что Бакланов обследует окрестности, а вот зачем и куда пойдет – и не пытались угадать.

Но вот утром Бакланов не уехал, а приказал растопить пожарче печь и на весь день завалился на лежанку, еще и тулупом укрылся.

– Лихорадка? – спрашивали несведущие.

– Думает, – коротко отвечали ближние ребята, ординарцы и наиболее лихие урядники.

Для комфорта мысли нужен комфорт тела. Лежал Бакланов, наслаждался жарой, просчитывал, прикидывал… Сутки так провалялся.

На другой день, 27 марта, прямо перед Пасхой, вызвал командиров сотен. Принял их, сидя на лежанке с поджатыми ногами, в расстегнутой на груди рубашке, уперев ладони в колени. Поза эта была знаком непременного и близкого похода.

– Кормить лошадей. К восьми пополудни все три сотни собрать у дороги на Герзель-аул.

В 8 вечера Бакланов появился перед ожидавшими его казаками, перекрестился и молча дал знак следовать за ним.

У Герзель-аула присоединилась еще одна сотня. Вброд перешли речку Яман-Су и углубились в горы между Яман-Су и Аксаем.

Метель бушевала над Кавказом. Мокрый снег стегал по глазам. Река шумела рядом и билась о глинистые берега, заглушая топот полутора тысяч копыт.

Вел отряд местный мирный горец, подобранный Баклановым. Вел уверенно, но уже во тьме, пройдя несколько верст, Бакланов вдруг объявил, что они заблудились. Вспыхнул спор; проводник обиделся:

– Зачем говоришь? Ты здесь первый раз. Зачем споришь?

– А где же сухое дерево? – возразил Яков Петрович. – Справа пора быть сухому дереву, я его час уже высматриваю.

Проводник онемел. Действительно, должно быть сухое дерево, а его нет. Разослали пластунов – и скоро верстах в четырех обнаружили дерево, по нему выправились на тропу. Проводник пришел в себя и произнес два слова:

– Боклю – даджал…

Бакланов и не думал объяснять, что приметил эту сухую лесину в зрительную трубу во время своей шестидневной рекогносцировки.

Казаки же приободрились:

– Значит, так ему дано знать дороги, где и не бывал…

Ушедшие вперед пластуны встретили на тропе пять чеченцев, взяли их без шума, притащили к Бакланову.

– Вы кто?

Один ответил:

– Я – тхамд этого аула.

– Кутаны смотрел?

Чеченец промолчал.

Бакланов кивнул пластунам и оглянулся на отряд:

– Вперед!

Через версту остановились. Перед отрядом в метели темнел хутор, куда пастухи на ночь собирали отары со всех окрестностей.

Знаком послал вперед разведчиков. Те поползли, заходя на ветер, чтоб собаки не учуяли. Вот одна заскулила, залаяла… Выстрел… Отряд напружинился. Нет, опять тихо. Из метели показался пластун:

– Кончили начистоту.

– Какое ж «начистоту»? Кто стрелял?

– Да мало ли тут ночью стреляют… – ухмыльнулся донец, разгоряченный схваткой.

Пошли к кутанам, где укрывался скот. Перегнали его на другую сторону речки, оцепили. Оглянулся Бакланов на покидаемый хутор. Темно, тихо. Где-то там остались несколько раздетых и обобранных трупов с бритыми головами и клинообразными бородками. Огляделся вокруг. Тихо, никакого признака тревоги.

Отару в полторы тысячи голов погнали тропинкой, уклоняясь от дорог, что петляли вдоль речек. Миновали несколько спящих хуторов. Прошли ущельем, таким, что неба не видно, утром вышли к Герзель-аулу.

Уже на «своей» территории увидели столбы дыма от сигнальных костров, в Аухе началась тревога…

Вечером, отвечая на поздравления, Бакланов сказал:

– Это только начало. Я их, собак, по миру пущу.

В ночь с 30 на 31 марта, пока чеченцы не опомнились, Бакланов со своими казаками, взяв дополнительно 2 сотни полка № 40, вышел в долину Гудермеса и засел в овраге недалеко от места, где Гудермес впадает в Сунжу. Сюда, в долину, чеченцы утром должны были выгнать стада.

Веревкин, взяв пехоту, так же тихо вышел из Умахан-Юрта и занял у Сунжи Брагунский лес. Поддержать Бакланова, если нужда возникнет.

Всю ночь прождали. Морозец весенний пробрал до костей.

На рассвете показались первые кучки конных чеченцев, проехали долиной, ничего не заметили. За ними густо, покрыв ближайшие холмы, повалили отары.

Выждали казаки, подпустили поближе, выскочили и отсекли, сколько смогли. Остолбенели чеченцы от такой наглости – среди бела дня скот угоняют… А потом началось – стрельба, топот, подмога скачет. Веревкин вовремя пехоту свою вывел, прикрыл частым огнем. Ушли казаки и скот угнали. У Бакланова потери минимальные, ранены 1 казак и 3 лошади. Судя по полковым документам, этот казак, Николай Путилин, Калитвенской станицы, умер 30 июля 1849 года. И в полку № 40 один казак позже от ран умер, Степан Мышаткин из Глазуновской станицы. За отличие 4-х казаков полка № 20 Бакланов представил к чину урядника с 3 апреля – Якова Палехина, Луганской станицы, Макара Манохина, Гундоровской станицы, Якова Осипова, Старочеркасской станицы, и Василия Морозова, Николаевской.

Среди чеченцев, как доносили лазутчики, распространилось уныние. Проклятый Баклан бил мичиковцев, потом ичкеринцев и ауховцев в Горной Чечне, весь скот угнал. Старики роптали, что молодежь утратила воинский дух, молодые не верили командирам. Уверенность, что Бакланов связан с нечистой силой, с одной стороны, служила чеченцем оправданием, с другой – лишала последней надежды. Как бороться с даджалом?

Седобородые старики долго думали, потом решили – надо звать известного джигита Гачибеева, у которого есть две серебряные медали от Шамиля. Гачибеев поможет.

В это время в Дагестане знаменитый джигит Хаджи-Мурат ночью ворвался в Темир-Хан-Шуру, чуть не захватил все начальство, но спутал строения и вместо дома командующего ворвался в госпиталь. По всему городу поднялась тревога, и аварцы, похватав в госпитале оловянную посуду (видно, приняли ее за серебряную), скрылись.

В апреле вроде оживились и чеченцы. 10-го перестрелку у Куринского укрепления устроили. Бакланов воспользовался и двух урядников за эту перестрелку к хорунжим представил – Федора Варламова, Качалинской станицы, и Федора Басова, Раздорской. В начале мая – снова перестрелка, когда солдаты лес на дрова переводили. За нее казак Григорий Фолимонов, Арчадинской станицы, чин урядника получил.

10 мая со стен укрепления заметили партию, идущую со стороны Амир-Аджи-Юрта. Бакланов решил, что чеченцы возвращаются из набега, взял три сотни и поскакал на перехват. За ним поспешно вышла рота пехоты и выкатили 2 орудия.

Проскакал Бакланов Исти-Су, и тут чеченская партия повернула и пошла прямо на него, а из леса в версте выдвинулась вторая партия.

Была уже такая история. Тогда Бакланова 7-я сотня спасла. Теперь только на пехоту надежда. Чеченские партии съехались и развернулись против баклановских сотен. И Бакланов своих в лаву рассыпал. Сказал коротко:

– Не стрелять. Только в пики.

Чеченцев раза в два, а то и в три больше. Но медлили они. С непонятной уверенностью ожидали, что даджал какое-то чудо опять совершит.

Чуда не произошло. Сработала система взаимопомощи. Из Кара-Су выскочили казаки 40-го полка. И своя, баклановская, артиллерия, как только увидела, что чеченцев достать можно, снялась с передков. Далеко гололобые, только ядром и достанешь. Стрельнули. Чеченцы, словно ждали, после первого же ядра кинулись наутек. В журнале полка № 40 отмечено, что 10 мая полторы сотни полка преследовали партию хищников на подошве Качкалыковского хребта.

По слухам, Гачибеев проклял местных ополченцев и с шайкой самых преданных хищников стал постоянно налетать на подконтрольный бакланову участок Кумыкской линии. Через несколько дней, 19-го, напали чеченцы на сотню 40-го донского полка, когда шла она из Амир-Аджи-Юрта на Кара-Су. Казаки не стали рисковать, спешились и стали отстреливаться. В журнале полка № 40 отмечено, что в этот день казаки отразили чеченскую партию, напавшую на фуражиров. На выстрелы прискакала подмога. Бакланов настиг чеченцев у Исти-Су и сильно потрепал хвост их шайки.

Весна близилась к концу, а смены полкам не намечалось. На западе, в Венгрии шла война. На Дону от бед просвету не видели. Неурожаи, болезни, жестокая зима, падеж скота подорвали хозяйство. 7 марта исполняющий обязанности наказного атамана граф Орлов-Денисов особым приказом «убеждал и просил» казаков собраться с силами и очистить жилища, заваленные трупами скота.

Четыре полка, которые готовили на смену в Грузию, решили отправить не весной, а осенью, чтоб молодые казаки помогли летом по хозяйству.

Некоторые, наоборот, рвались служить. 30 апреля наказной атаман Хомутов объявил в приказе, что Верхне-Новочеркасской станицы казак Григорий Стоцкий вошел по команде с просьбой о командировании его прежде очереди на Кавказ в полк № 20, а служащие в Грузии в полках № 31 и № 33 казаки Яков Непорожнев и Петр Черкесов просили оставить их дальше служить в полку Хрещатицкого № 37, который должен был прийти на смену полку № 33. «Похвальное усердие сих нижних чинов к службе делаю известным по Войску», писал Хомутов.

На самом деле казака Верхне-Новочеркасской станицы звали Гавриилом Стоцким, и он действительно был зачислен в полк 29 апреля 1849 года. Вслед за ним 3 июля прибыл в полк добровольцем казак Старочеркасской станицы Афиноген Попов.

Полк № 20 дослуживал на Линии четвертый год.

Налеты не прекращались. У линейных казаков чеченцы угнали три лошади. В ауле Баташ-Юрт – два вола. Мелочи, но раздражают. Из аула Ойсунгур увезли двух женщин. Ну, на этих женщинах карьера Гачибеева и закончилась. Убили его 26 мая, и серебряные медали не помогли. А пятерых хищников из его шайки переловили вместе с лошадьми. За отличия в этих делах произвели в урядники Родиона Зубахина, Екатерининской станицы, и Никифора Зуйкина, Нижне-Кундрюченской.

Но и это мало помогло. 19 июля напали чеченцы на линейцев, которые сено косили. Опять поскакал Бакланов отбивать.

По всей Линии такое же творилось. Неподалеку, в Воздвиженском, Донской № 39 полк стоял. Еще две сотни имел в Грозной, одну – во Владикавказе, а одну – на постах по всей Военно-Грузинской дороге. И у этого полка за 1849 год 15 боев и стычек с чеченцами. Как раз в описываемое время в ущелье Ханкала чеченцы во главе с Талгиком напали на транспорт мирных татар. Две сотни из Вознесенской поскакали отбивать и бросились на хищников «с жаркою ружейною перестрелкою». Бакланов, мы уверены, ударил бы в пики…

Нелегко приходилось и Бакланову. Просил он в Куринское прислать дивизион драгун, чтоб по чистому полю за пробравшимися на плоскость хищниками гонялись. Но драгуны сами впрок сено косили, так и не прибыли.

Потом донесли лазутчики, что у Гантемировских ворот Шамиль со всей своей конницей стоит. Бакланов спешно доложил по начальству. Но у высшего командования главная забота на 1849 год – осада аула Чох в Дагестане. Все лето там безрезультатно провозились. Одно утешение – Шамиль конницу в конце концов туда же увел.

Тянулось знойное лето. Из Новочеркасска приходили вести о скудных производствах. Произвели в есаулы Дмитрия Платонова, станицы Нижне-Кундрюченской, и в хорунжие – Федора Басова, станицы Раздорской. 30 августа приказом № 21 по Войску произвели в урядники двоих: Якова Коржова Митякинской станицы и Федора Смолякова Мелеховской. В других полках – у Ягодина, у Краснова – производили в урядники человек по десять. У Хрещатицкого в полку № 37 за один раз – сразу тринадцать.

В конце лета Козловский уехал в отпуск в Пятигорск и там неожиданно женился. Рассказывали, что познакомился он в Пятигорске с семейством помещика Вельяминова, в котором были три девицы на выданье. Старшей, улучив момент наедине, сказал: «Я в будущей подруге не ищу ни молодости, ни красоты, а ищу добрую душу; в вас всё я нашел». Когда она, придя в себя от такого предложения, согласилась, Козловский вынул все свои вставные зубы: «Фальши не люблю; берите, как есть».

Жил он с ней долго и счастливо, хотя супруга его вскоре беспросветно оглохла.

Позже, в 1850 году, вместо Фрейтага, взятого в действующую армию усмирять Венгрию, и Нестерова, заболевшего душевным недугом, начальство отправило в Грозную счастливого молодожена Козловского. Делился он со старыми товарищами: «Говорят, как, трудно управлять гражданскими делами. Не нахожу: принесут бумаги, ну и подпишешь. Вот, правда, одолевают дела азиатов. Ну, что ж! Придут, скажешь им: “Маршал (здравствуйте)”, потом пошутишь и скажешь: “Придите завтра”. Они и уйдут».

Осенью 1849 года из Чир-Юрта в Грозную ехал сам Воронцов и заехал в Куринскую к Бакланову. Бакланов его встретил, как дорогого гостя. Полк свой представлял сначала по уставу в чекменях, а потом вроде маскарада устроил, переодел казаков в трофейные черкески. Выстроилась перед командующим орда, только пики в руках их от хищников отличают.

После проводили учение ракетной батареи.

Воронцов Бакланова благодарил «за отличный воинственный дух, замеченный в его полку», а про ракетную батарею Нестерову сказал: «Я полагаю, Петр Петрович, что эта казачья батарейка не уступит ни одной артиллерийской части у нас на Кавказе».

Воронцов был в хорошем настроении. Дагестанский отряд Чох не взял. Но на Сунже между грозной и Умахан-Юртом заложили укрепление Тепли-Кичу. На Тереке у станицы Шелковской поставили постоянный мост. Укреплялись назло Шамилю.

Шамиль, чтоб отвлечь русских от рубки просек и строительства укреплений, приказал мичикскому наибу напасть на Кумыкскую плоскость. Тот выступил 22 октября, перешел Мичик. Тут опять злая судьба свела его с Баклановым. Баклановские ребята как раз захватили у Исти-Су чеченское стадо, неосторожно высунувшееся из Качкалыкского леса. Пастух бежал и выскочил прямо на наиба.

Но наиб не пошел отбивать у русских стадо, а, узнав, что на дороге ждет его Бакланов, просто-напросто вернулся за Мичик.

Захват стада, между прочим, расценили как подвиг. В 1850 году в сотники произвели хорунжего Василия Кушнарева, а старшинство ему присвоили с 22 октября 1849 года.

5 ноября лазутчики передали слухи, что наиба ждут в низовьях Сунжи. Бакланов вызвал Али-бея:

– Возьми сто рублей. Узнай, куда и когда хочет идти Гехо. Узнаешь, дам в три раза больше, и в пешкеш возьмешь любую винтовку.

Али-бей утром вернулся и указал место, куда Гехо собирается. Ждали его всю ночь у Гудермеса. Не пришли чеченцы. Утром поймали одного, он признался, что действительно шел сюда Гехо, но узнал про засаду и свернул.

– Куда он свернул?

Чеченец показал – вверх по Гудермесу. Пластуны проверили: точно, есть следы.

Бакланов задумался.

– Если он по Гудермесу пошел, значит, на Мичике пусто. Сворачиваем налево.

Явились среди бела дня на Мичике и отогнали тысячу голов скота. Местные, конечно отбивались. Потеряли казаки 1 убитого и 3 раненых. Впрочем, в полковых бумагах убитых за 1849 год вообще не числится, но есть умерший от ран 8 ноября казак Авдей Ильков, Митякинской станицы. Урядника Ивана Михайлушкина за это дело произвели позже в хорунжие (Приказ № 17 15 июля 1850 года, старшинство с 6 ноября 1849 года).

Воронцов сразу же отметил нашего героя: «Благодарю в особенности подполковника Бакланова, уже известного своими постоянными удачными набегами».

За отличие 6 ноября 1849 года в урочище Горячеводском есаул Василий Захаров был награжден орденом Святой Анны 3-й степени с бантом.

В конце 1849 года, 6 декабря, троих казаков баклановского полка произвели в урядники: Митякинской станицы Якова Коржова (его почему-то повторно в приказ включили, он уже получил этот чин 30 августа), Каменской станицы Степана Сибилева и Павла Федорцова.

31 декабря в последнем за 1849-й год приказе по Войску № 33 объявлялось, что сотник полка № 20 Одноглазков награждается орденом Святой Анны 4-й степени, т. е. саблею «За храбрость», за бои 1848 года «на левом фланге». Одноглазков, как мы помним, служил полковым адъютантом. Отличиться в боях возможностей у него мало, больше имел дел с бумагами, но и его Бакланов представил, не забыл.

Вообще в 1849 году о Кавказе как-то подзабыли. Победоносная Венгерская кампания отвлекла внимание. Сотнями производились и награждались участники боев «с венгерскими мятежниками». Утешением могло служить то, что за этот год в полку № 20 официально убитых не было, от ран умерли всего 2, от «обыкновенных болезней» – 3, «скоропостижно» – 1, а двое умерли «насильственно», но как – о том в бумагах не говорилось. Убывали из полка лишь переводом да в командировки за ремонтом. Так, сотник Алешин перевелся 14 декабря в полк № 39. Там после боя, случившегося этого же числа, появилась нужда в офицерах. А 26 июля отправилась на Дон за ремонтом команда из 3 урядников и 30 казаков. Еще 3 казака отправились в разные командировки по одному.

1849-й год заканчивался. Осады и штурмы укрепленных селений в Дагестане стоили дорого и войну к концу не приближали. К 1850 году Воронцов окончательно перенес центр военных действий из Дагестана в Чечню.

Зима 1850 года тоже оказалась теплой, на Новый год – прямо день весенний, и начиналась, как обычно. Русские опять рубили лес. Но теперь они перебрались на правый берег Аргуна и прорубались к Шали, вгрызались в Большую Чечню. Заодно ударили по западной части имамата. Военные действия здесь начались набегом Слепцова 9—12 января на аул Датых на реке Фортанга.

Бакланова в отсутствие Майделя назначили командовать войсками всей Кумыкской плоскости. В январе он с казаками дважды ходил в набег: в Ичкерию, где 16 января у Мискита пожег запасенное чеченцами сено, и за Качкалыковский хребет.

После первого набега предупредил его Алибей:

– Смотри, ты с одними казаками ходишь, а на Мичике джигитов собралось много, в Гурдали много тысяч стоит, много наибов собралось, две пушки привезли. На левом берегу Мичика укрепление строят. И в Таубулатском ауле за Гудермесом тоже собрались. Разведку посылали смотреть переправы на Сунже и на Тереке.

– А куда пойдут?

– Может, на Линию, а может, на кумыков.

Тут зашел Дьяконов с докладом, и Али-бей вдруг засмеялся.

– Ты чего?

– Я его вчера видел, – кивнул Али-бей в сторону Дьяконова, – и три раза стрелял. А он живой рядом ходит. Смешно…

Ушел Али-бей, но вскоре вернулся и сообщил, что 24-го пойдут чеченцы в набег на плоскость.

Бакланов решил перехватить их прямо в лесу. В 8 часов утра 24 января двинулся он наиболее вероятной дорогой навстречу чеченцам к Мичику. Официально донес, что «для осмотра окрестностей реки Мячик, по направлению к неприятельскому редуту, называющемуся Геахи». Взял с собой три роты 3-го батальона Дагестанского полка (его в Куринское на зиму на отдых прислали из Самурского округа), роту Кавказского линейного батальона, 6 сотен казаков и 2 орудия. Когда сам командовал, то больше́ орудий с собой старался не брать. Дороги узкие, больше 2 орудий рядом не поставишь, и стрелять максимум на двести шагов из-за крутых беспрерывных поворотов.

Пластуны-разведчики ушли вперед, бегом вернулись:

– Пикет чеченский…

– Далеко?

– Как раз на гребне.

– Попробуйте взять.

Но чеченский пикет издали заметил подходящие войска и «по полугорью» умчался вниз.

Подходя к хребту, развернул Бакланов свой отряд. Артиллерию в центре поставил, пехоту – слева, казаков – справа.

Перейдя хребет, увидели скопища чеченцев, человек 400 конных и пеших. Одни виднелись у кордона Геахи, большинство же собралось на правом берегу Мичика. Как только показалась голова баклановского отряда, они рассыпались вокруг по лесу и открыли с фронта и с флангов ружейный огонь.

Бабахнули по ним картечью. Пехота в барабаны ударила, казаки загичали. Бакланов потом доносил, что «дагестанцы» подполковника Соймонова «быстро пошли в штыки и, выбив горцев из лесу, прогнали к Мячику». Казаки тоже сбили чеченцев и «преследовали почти до самой сей речки». Подхватилась вся чеченская партия и – бегом под горку, за Мичик. Оттуда стали часто стрелять, окутали берега дымом.

«Укрепленные горцами берега Мячика не позволили колонне в пункте моего сближения переправиться сию речку, и я отступил на высоты, а потом и к Куринску, не быв уже преследуем чеченцами, – докладывал впоследствии Бакланов. – Потеря горцев, как было видно, довольно значительна: ибо они при ударах на них беспрестанно тащили, как только могли, пораженных своих товарищей».

Потери – ранены 3 солдата Дагестанского полка, 1 казак и 4 казачьи лошади, 1 казак контужен.

Во фронте было 2 штаб-офицера, 20 обер-офицеров, урядников и унтер-офицеров – 62, казаков и солдат – 831.

Снарядов истрачено из 1/4 пудового единорога с гранатами 27 и картечных с обеих дистанций 30, патронов солдатами и казаками истрачено 650641.

Донесли потом лазутчики, что сорвал Бакланов чеченцам набег на Кумыкскую плоскость, но партии не разошлись, куда-то еще собираются.

28 января утром узнали – куда. Прискакал гонец из Грозной, привез бумагу. По агентурным данным, готовят хищники набег на Щедринскую станицу. Выходили они небольшими группами и осматривали переправы на Сунже и на Тереке, теперь же собрались все вместе и имеют еще 2 орудия.

Бакланов, «предупреждая намерения эти», взял из Куринского 3-й батальон Дагестанского полка, 2 полевых орудия, 6 сотен казаков своего полка и 2 сотни полка № 40 и вышел в ночь под 31 января к Исти-Су, на дорогу, по которой обычно чеченцы в набег ходят. След не нашли. Всю ночь прождали чеченцев. Никого.

Перед рассветом повел Бакланов свой отряд за хребет и сел в засаде у Гудермеса на юго-западном склоне. Но в утреннем тумане разглядели его чеченские разведчики. Отошла партия и растаяла в тумане.

«…Но при рассвете был открыт разъездом хищников, ускользнувших из рук казаков наблюдательной сотни по случаю сильного тумана», – докладывал позже Бакланов.

– Ничего, – сказал Бакланов. – Я им все равно набег сорву. Вперед!

Пошел он на чеченский кордон Теасы, что при слиянии Мичика и Гудермеса, и дальше на аулы двинулся.

Поднялась у чеченцев тревога. Забегали, закричали, гонцы во все стороны поскакали. Тут искомая партия в 500 коней сама явилась.

«…Татары, стекаясь довольно значительными шайками конных и пеших, стали сильно теснить пикеты наши и самый резерв наблюдательной сотни», – докладывал Бакланов. Он выдвинул 1 орудие и ракетные станки, картечью и ракетами остановил чеченцев, «атакой двух сотен рассеял более значительные партии их и занял нужную окрестность цепью из пехоты». Появились новые толпы, стали наседать на цепь, но снова безрезультатно.

До часу пополудни держался Бакланов на Гудермесе, отстреливался, из пушек палил, затем отступил к Куринскому «при значительной перестрелке». 1 казака потерял раненым и 1 лошадь. При первой атаке казаки захватили в плен одного раненого чеченца. Других убитых или раненых чеченцев подсчитать не удалось из-за особенностей местности.

Зарядов растратили из единорога гранатами 20, картечью 30, из пушки выстрелили 3 ядрами. Ружейных патронов израсходовали 10 743. Штаб-офицеров участвовало в деле 3, обер-офицеров – 32, унтер-офицеров и урядников – 84, солдат и казаков – 141142. Набег же на Щедринскую Бакланов сорвал.

Через неделю Бакланов решил сам напасть на Таубулат-Юрт между Сунжей и Гудермесом. 7 февраля «сдвинул части войск» – 3 роты Куринского полка, 2 роты Самурского полка, 1 роту Кавказского линейного № 12 батальона, 3 сотни своего полка № 20, 3 сотни Донского полка № 40, 3 орудия батарейной № 3 батареи. Присоединил подвижный резерв из 3-го батальона Дагестанского полка, 2 роты Кавказского № 12 батальона, остальные свои 3 сотни и взвод конной № 15 казачьей батареи.

Перед экспедицией все проверил. Написал рапорты по начальству о прежних двух боях – оба донесения (о бое 24 января и о бое 31 января) написаны 7 февраля. В ночь с 8 на 9 февраля выступил. Но кто-то чеченцев предупредил. Аул стоял пустой, местные ушли за ручей Шавдон. Посмотрели пластуны, перейти невозможно, топко. Стали топкое место фашинами забрасывать. 700 фашин настелили. Построили кое-какую переправу, но только стали переправляться, как она рухнула. Несколько человек в тине увязли. Еле-еле их арканами вытащили.

– Ладно. Уходим…

Только повернули, высыпали на другой берег местные, которые все это время тихо, как мыши, сидели. Посыпались насмешки и ядовитая брань. Этим дело не ограничилось. 15 верст преследовали чеченцы баклановский отряд. После боя представил Бакланов в рапорте отличившимися подполковников Ктиторова, Соймонова, Ракусса, войскового старшину Полякова, майора Цытовского, чеченского пристава капитана Доможирова, который с мирными чеченцами в поход в баклановском отряде ходил. Ранеными потеряли штаб-офицера 1, обер-офицера – 1, казака – 1, 2 артиллерийские лошади.

Бакланов после боя пробурчал:

– Ничего. Еще встретимся…

10 февраля «при рассвете» пошел он в набег в долину Мичика с отрядом того же состава, но исключил 3 сотни Донского полка № 40 и роту Кавказского батальона. Объявлено было, что пойдет на редут Геахи «с предположением уничтожить его». Открыто готовился и выступил по свету с одной пехотой. Только пехота в лесу скрылась, вышли из Куринского казаки и тихо пошли следом, разделившись на две части по обе стороны дороги.

Чеченцы, как и ожидалось, встретили «дагестанцев» и «куринцев» на перевале. «Татары с особенным ожесточением бросались на наши цепи», – докладывал Бакланов. Двух егерей потеряли убитыми.

«После 3 часов значительной перестрелки, чтобы наказать более дерзких, я сделал отступление пехотою, заложив на более удобном месте три сотни казаков Донского № 20 полка с правой стороны колонны, дав направление другим трем по условному сигналу к атаке с лавой, а в центре – две с половиной роты егерского Князя Чернышева полка», – докладывал Бакланов. Пехота стала отходить. Чеченцы насели, охватили с обеих сторон. Попятилась вся окутанная дымом масса назад к Куринскому. И тут казаки из засады ударили, а Дагестанский батальон повернул и пошел в штыки. Завязалась в тесноте рукопашная…

«Атакой этой, произведенной с особенной быстротою, была отрезана значительная партия горцев, которая, пользуясь местностью, бросилась в рукопашную, – докладывал Бакланов, – но опытность офицеров полка № 20, храбрость их и неустрашимость казаков, сбив неприятеля, обратили его в бегство, при значительной потере убитых и раненых, оставив в руках наших 17 тел и 3 пленных».

Донесли потом, что побили у чеченцев 150 человек, но подобрали 17 тел, остальных чеченцы с собой унесли, или были они «оставлены на месте поражения по невозможности взять их».

Подобрали на поле боя 40 винтовок, 30 пистолетов, 50 кинжалов и шашек.

Убитых чеченцев забрали в Куринское и передали мичиковцам, чтоб шли тела выкупали. Особо выставили тело убитого предводителя, у которого на черкеске было два серебряных знака. Знающий чиновник перевел: «Пятисотенный начальник нового устава. Нет крепости, нет силы как от Бога» и «В ярости неустрашим». Подзаработали на битых чеченцах.

Своих потеряли убитых кинжалами и шашками казаков 3, огнестрельным оружием ранено казаков 9 и казачьих лошадей 14. Офицеры батальона Дагестанского полка дрались храбро, сам майор Цытович получил ранение. Тяжелую рану получил подпоручик Кавказского линейного № 12 батальона Букинич. У казаков был ранен кинжалом в руку сотник Дубовской. По полковым документам, в бою 10 февраля погибли два казака – Василий Ажинов, Мелеховской станицы, и Михаил Агафонов, Нижне-Кундрюченской. Казак Старочеркасской станицы Семен Светлов умер от ран 11 февраля.

Зарядов израсходовали из единорога гранатами 95, картечью ближнего действия 18, дальнего – 40, из 6-фунтовой пушки ядер – 10, ружейных и пистолетных патронов – 22 790, ракет – 19.

В бою участвовало штаб-офицеров – 5, обер-офицеров – 58, унтер-офицеров и урядников – 191, солдат и казаков – 2562.

Особо представлялись Баклановым два лекаря Дагестанского и Куринского полков – Комарецкий и Лактионов, которые перевязывали раненых на поле боя под огнем.

Воронцов после такой реляции послал в полк № 20 десять Георгиевских крестов.


Глава 16. Чин полковника, новое ранениеи долгожданная смена

16—17 февраля русские нанесли удар по Малой Чечне, пожгли чеченские хутора по реке Сунже.

Хищники, словно в отместку, 21 февраля у Темиргоя разгромили ставку ногайского пристава, заманили в лес малочисленную погоню и перебили 26 казаков, да из другого отряда семерых убили. Князь Долгоруков-Аргутинский даже приказ издал, что «никакая отвага, удаль и молодечество не могут искупить потери, которую можно и должно избегнуть».

Тут вернулся Майдель и вступил в командование. Позавидовав на Георгиевские кресты, стал готовить новый набег, и Бакланову приказал подготовиться. С Нестеровым детали обсудил. Нестеров, в свою очередь, написал Воронцову, что готовится очередной набег, «а так как войсками в этом набеге командует храбрый Майдель и удалой казак Бакланов, то в успехе его не может быть никакого сомнения».

К тому времени рубка леса в Большой Чечне закончилась. «Чеченский отряд», который просеку рубил, распустили. Войска стали расходиться по своим старым квартирам, и Майдель собрал в Хасав-Юрте 5 батальонов и 8 орудий якобы на смотр после возвращения из похода.

Бакланов тоже получил приказ прибыть в ночь на 23 февраля с полком из Куринского в Хасав-Юрт.

Прибыл. Майдель объявил, что этой ночью выступаем, дождемся только гребенских казаков. Набег будет на три аула в Аухе – Сатый-Юрт, Марцык-Юрт и Мустажа-Отар. Аулы стоят смежно между Ярык-Су и Яман-Су.

Гребенцы запаздывали. Выступили без них, Бакланов пошел в авангарде. Двигались меж двумя речками. Шум воды глушил топот. В 15 верстах от Хасав-Юрта наткнулись на овраг, углубленный выкопанной горцами канавой. Противоположная сторона канавы была поднята, как бруствер, и засажена колючкой – ни кавалерия, ни артиллерия здесь пройти не могли. Но горцы и понадеялись на такую непроходимость, не выставили караула. В ночной темноте казаки быстро заложили канаву фашинами, срыли насыпи. Не зря в сотнях хранился шанцевый инструмент. Через полчаса пластуны и партизанская команда Кабардинского полка двинулись дальше. Главное было впереди.

Тропа две-три версты петляла и поднималась круто в гору, чтобы на высоте нырнуть под знаменитые Гойтемировские ворота. Эти бревенчатые врата, названные по имени давнишнего здешнего наиба, имели железные запоры. Вправо-влево от них были вырыты глубокие канавы с колючим плетнем за ними, канавы спускались в ущелье, заросшее непроходимым лесом. Такие ворота и канавы ни обойти, ни объехать.

У ворот стоял караул. Однако горцы с опозданием обнаружили скрытно поднимавшийся отряд, растерялись, выстрелили, но ружья не стали перезаряжать и убежали. Кабардинцы перемахнули ворота и плетень и рассыпались, прикрывая казаков, а те за четверть часа снесли ворота и освободили проход.

До аулов оставалось еще три версты. Бакланов скомандовал «марш-марш». Может, еще удастся напасть врасплох… Охотники Кабардинского полка ухватились за казачьи стремена, чтобы не отстать. Помчались к аулам.

И здесь встретили казаков высокая ограда, ров и колючка. Вмиг развалили плетень и в проломы ворвались на тесные улицы…

Во всех трех аулах не было никого, жители поспели спрятать скот и скрыться в недоступных ущельях и теснинах. Остались, как писал биограф Бакланова, фанатики и старики. «Однако же мы истребили и предали пламени три весьма значительные аула и захватили в них все, что только было возможно».

Бакланов в официальном донесении описал все это гораздо короче: «Составляя авангард отряда, полк, пройдя в области Аухов – укрепления Гойтемировские ворота, под моею командою послан атаковать лежащий между речками Ярык-Су и Яман-Су неприятельский аул Марцы-Юрт. Атака сия, несмотря на чрезвычайно трудное местоположение, произведена была со всевозможною быстротою, и аул силами отряда взят со всем имуществом жителей».

Обратная дорога в набегах и экспедициях всегда труднее.

Майдель приказал Бакланову быстрее добраться до первой канавы, пройденной в овраге, укрепиться там и ждать весь отряд.

Пока уходили из аулов и спускались от Гойтемировских ворот, чеченцы не успели еще собраться со всей округи, лишь местные на арьергард наседали. А от канавы и до самого Хасав-Юрта начался непрестанный бой.

Бакланов у канавы весь отряд и арьергард пропустил и сам с полком стал арьергардом. Уходил под перекрестным огнем. Слева, с лесистого обрыва, стреляли, справа, снизу от Яман-Су, стреляли. Сзади чеченская конница на хвост садилась.

Выбрал момент Бакланов:

– Стой! Кругом!..

Развернули казаки коней, колыхнули пиками. Поняли чеченцы, что ударят сейчас на них в пики по узкой дороге и деться будет некуда. Стали чеченцы коней заворачивать, тесня и давя друг друга, и умчались, скрылись за поворотом.

А Бакланов повернул полк налево, взял значок:

– С Богом за мной! – и погнал коня вниз, в овраг, где пенилась и рассыпала брызги речка Яман-Су.

Подхватились за ним казаки, погнали с кручи упирающихся, садящихся на задние ноги коней.

Горцы кинулись сбиваться в кучу, чтоб эту конную атаку встретить. А казаки по команде спешились и тоже тесными толпами на них в пики пошли. Два батальона Кабардинского полка тоже вниз сбежали и оцепили коней, которых казаки сбатовать не успели, да и коноводов не оставили.

В овраге у речки – рукопашная. Кабардинцы сверху не стреляют. Что местные в черкесках, что баклановцы. Различить невозможно. Две-три минуты резались, пока не переломили, верх не взяли.

80 чеченцев на кургане сбоку засели – стреляют. Бакланов выделил 50 казаков сбить их. Казаки под огнем не выдержали и залегли у кургана. Бакланов подскакал, покрыл их «градом отборных слов», кого-то плетью перетянул – «Вперед!» и сам повел.

Сбили…

В рапорте самого Бакланова все выглядит проще и… быстрее. «При отступлении шайки горцев, явившиеся по тревоге с окрестных аулов, производили обычное свое преследование. Чтобы наказать их более, я по соглашению с полковником Майделем, выбрав удобное место, произвел с полком на горцев атаку. Устрашенные этим движением, они бросились бежать. Не отставая гнать их до крайней возможности и поражая бегущих, я, наконец, после упорной рукопашной схватки, опрокинул всю толпу в неприступные овраги реки Ярык-Су. Горцы оставили на месте боя более 60 тел, 13 из них взяты казаками, 26 подоспевшею по следам моей атаки стрелковою командою егерского Князя Чернышева полка, а прочие остались в оврагах. При этом взято 20 неприятельских винтовок, 14 пистолетов, 37 шашек и кинжалов и 13 с седлами лошадей.

У меня в двух атаках убито казака 4, ранено обер-офицеров 1, казаков – 6 и 5 казачьих лошадей, которые заменены отбитыми у горцев из оказавшихся к службе годными».

В бою от полка участвовало штаб-офицеров 1, обер-офицеров 16, урядников 28, казаков 47346.

В этом набеге хорунжий Стоцкий получил рану пулей в грудь навылет. Что касается убитых казаков, то в полковых документах 3 числятся убитыми: Федор Каргин, Вешенской станицы, Антон Темников и Ефим Еремин, оба Митякинской станицы. Еще трое числятся умершими от ран: Иван Лунченков, Гундоровской станицы, умер 6 марта, Иван Дерезуцков, Митякинской станицы, умер 15 марта и Афанасий Туловеров, Нижне-Чирской станицы, умер 16 марта.

Бакланов получил за этот набег чин полковника. Приказ, правда, пришлось ждать больше года, до 31 марта 1851 года. Есаул Дьяконов заработал «Владимира» 4-й степени с бантом.

Неизменно внимательный к деяниям Бакланова и его полка главнокомандующий князь Воронцов докладывал военному министру Чернышеву:

«Нечаянность, смелость, быстрота и предусмотрительность, с какою подполковник Бакланов производит свои набеги в землю враждебных чеченцев, венчаются всегда полным и удивительным успехом.

Так кончился его набег 10 февраля, в котором после удачной засады и атаки на неприятеля горцы оставили на месте 17 тел и множество различного оружия. В набеге 23 февраля подполковник Бакланов опять изумлял всех своими бойкими и смелыми ударами, единодушно исполняемыми казаками вверенного ему полка. Лишь только сделан был пролом в Гойтемировских воротах, как Бакланов вихрем пронесся со своим полком в неприятельские аулы; все уступало ему дорогу, все обращалось в бегство, не будучи в состоянии отразить страшного напора в пики. В несколько минут один из аулов был предан пламени; но лишь собравшиеся горцы стали теснить наш арьергард, как Бакланов, пользуясь удобным моментом, снова ринулся на них, втоптал неприятеля в дно оврага и нанес ему такое поражение, что горцы не колебались искать себе спасения в постыдном бегстве с поля сражения».

Больше двух недель на Кумыкской линии стояла тишина. 12 марта от Амир-Аджи-Юрта донесся орудийный огонь. Поскакал Бакланов – пусто. Никого не нашли.

Вечером Алибей сообщил, что чеченцы хотели угнать скот, но попали под орудийные выстрелы и ушли. Но партия не разошлась, будет набег.

Расспросив его хорошенько, Бакланов в ночь на 14 марта засел сторожить чеченцев в овраге у Умахан-Юрта на Гудермесе («прошел Кочкалыковский хребет и при оконечности скрылся в ущелье»). Взял с собой 3 роты пехоты, 4 сотни казаков, 1 горное орудие и ракетную батарею.

На рассвете показались из тумана конные, 6–7 сотен, впереди ехал предводитель на красивой белой лошади, а перед ним как охотничьи собаки рыскали по кустам, оглядывали каждую канавку 4 разведчика.

Понял Бакланов – не скрыться. Скомандовал в атаку, вылетел из оврага и рассек до седла одного из первых. Шарахнулись чеченские разведчики, выстрелили разом. Ударило Бакланова в левую ногу. Придержал он коня. Пронеслись мимо четыре сотни, завизжали, ударили в пики. Чеченцы скатились в овраг, спешились, стали отстреливаться.

Глянул Бакланов – пуля в бедро попала. Больно, видно, задела кость.

У оврага перестрелка, ждут пехоту. Бакланов сам подскакал, выдвинул артиллерию и ракетную батарею. Картечью в овраг бабахнули, ракеты туда запустили. Выскочили оттуда чеченцы, как ошпаренные. Кинулись за ними казаки в погоню…

Доклад Бакланова звучал так: «На рассвете показались четыре конных чеченца, переезжавшие хребет, и вслед за ними двигалась огромная масса народа, конных и пеших, прямо на мою засаду, почему, не сомневаясь в предположении горцев, я понесся на них с кавалерией в атаку. Из передовых чеченцев я изрубил своеручно одного, товарищами же его сам ранен пулею в левую ногу. Все остальное войско горцев, увидев мое движение, стремглав бросилось в лесистый и неприступный овраг. После канонады из орудий и огня ракет по бегущим горцам я отступил к подошве хребта и при следовании к Куринскому видел высоты хребта, усеянные конными и пешими чеченцами… К вечеру я узнал, что сборище горцев, предупрежденное моим движением, разошлось по домам и на первый раз предприятие свое оставило.

Снарядов израсходовано 37, ракет 5, патронов 4030.

Кроме меня раненых и убитых людей и лошадей нет».

А красивую белую лошадь нашли после в овраге. Разнесло ей ракетой череп.

Привезли Бакланова в Куринское. Нога опухла. Бакланов боль плохо переносил, но подумал прежде всего о деле. Вспомнил уроки Засса. Приказал, стискивая зубы после каждого слова:

– Слух пустите, что убили меня…

Прикинули казаки – просто так не поверят, что убили. Похороны надо потешные устраивать, а это грех великий. Решили пустить слух, что лежит Бакланов при смерти.

За Мичиком ликование началось. Собралась огромная партия в 2 тысячи коней, обсуждали, не таясь, куда идти, кого грабить.

25 марта в 2 часа пополудни Бакланов получил известие, что при урочище Горячеводском собрались огромные партии конных и пеших чеченцев. В рапорте Бакланов указал, что он не знал намерений чеченцев, но предполагал их маршрут.

В ночь с 25 на 26 марта Бакланов приказал отряду из 4 сотен и 2 рот выступить и перекрыть дорогу у Исти-Су. Замаскировали ракетную батарею и 2 орудия у дороги. Пластуны все дистанции шагами замерили и батарейцам передали, чтоб ни одна картечина мимо не пролетела. Бакланов сидел на бурке у орудий, хотя ему и сидеть трудно было. Бурка на Кавказе – первое дело. И зимой она нужна и летом. По жаре тут много гадов ползает, есть змеи, что на людей бросаются. Но на бурку никакая змея не полезет, потому что бурка делается из бараньей шерсти, а бараны едят и вытаптывают всю эту нечисть. Так что змеи одного запаха бурки не переносят…

Утром повалили по дороге чеченцы толпами. Ехали, как на праздник. Нарвались на ракеты и картечь…

Бакланов докладывал, что увидел на хребте 1500 человек и 1 орудие. «Горцы, вероятно, надеясь на свои силы, зарас же со всей стремительностью и с жесточайшею ружейною пальбою бросились на меня и, сближаясь, обнажили шашки. Остановив горцев сначала ракетным и орудийным огнем, я в свою очередь атаковал их и сбил с передовых позиций, опрокинул в лес».

Чеченцы пытались выставить на лесистой высоте свое орудие, но его быстро подавили сосредоточенным огнем артиллерийского взвода.

При атаке горцев были ранены 1 казак и 5 казачьих лошадей.

Рану свою Бакланов в послужной список не внес.

Меж тем в апреле по всей Линии началась тревога. Шамиль собрал в Шали чеченцев и тавлинцев. 7 апреля стали они строить укрепление поперек дороги, прорубленной русскими к Шали.

Козловский через несколько дней работников этих разогнал и на захваченном укреплении несколько часов продержался, пока сам Шамиль не выгнал его оттуда. Козловский требовал у начальства сил, чтоб занять укрепления и окончательно их разрушить. Иначе чеченцы в землю вгрызутся, и тогда воевать еще и воевать…

Три положенных года пребывания полка № 20 на Линии давно прошли. Лишних два года на кордонах отстояли. Все сроки вышли. День и ночь, как два барана в древнем сказании, белый и черный, бесконечно дрались друг с другом, и то один побеждал, то другой. Схватишь белого за рог, выбросит он тебя, мотнув головой, на сияющий свет. Промахнешься, ухватишь черного, сбросит в нижний мир, в вечную темноту… Надоело рисковать, устали казаки. Домой пора. В 1850 году пришел приказ отпустить два донских полка – № 19 Бирюкова (Бирюкова по такому случаю 5 февраля в полковники произвели) и № 20 Бакланова – с Линии на Дон.

Однако начальство отпускать безотказный развоевавшийся полк не хотело. А если уж полк оставить на Кавказе нельзя, пусть хотя бы один Бакланов останется.

После жестоких боев в прошлом году в Дагестане, как считали историки Кавказской войны, «опыт привел, наконец, к убеждению, что покорить Дагестан нельзя, не покорив предварительно Чечни…» Весной Воронцов приехал на левый фланг, поднялся на Качкалыковский хребет и осмотрел театр военных действий, на котором в 1850 году предполагал главные события. Раньше лес по всей Чечне сплошным ковром расстилался. Ни пройти, ни проехать. Теперь оставался нетронутым Маюртуповский орешник, да Шалинский лес напротив Воздвиженского укрепления зеленел. Надо бы и их вырубить, лишить чеченцев укрытия.

Но предполагалось на этот год прибытие на Кавказ Наследника Цесаревича, а это – хлопоты непредсказуемые, на решительные военные действия ни людей, ни времени нет. Решил Воронцов у Воздвиженского рубку леса начать уже в конце года, как зима начнется, а летом прорубить просеку от Куринского через хребет к Мичику. Так что центр военной активности на это лето перемещался с легкой руки главнокомандующего к Куринскому. Ну как тут без Бакланова обойтись?..

Бакланов за все годы на Кавказе с начальством не конфликтовал. Отметили командиры, старые кавказцы, что не заискивает он, но повинуется, что ни прикажешь, все выполнит. Начальству не указывает, с советами не лезет. И любимая поговорка у него: «Не судите, да не судимы будете». Громких реляций опять же не сочиняет. Образование его недостаточно, но начитан, скромен и от природы деликатен.

Говоря по совести, собирался Бакланов с полком на Дон уходить. Оба сына его, Николай и Семен, невзирая на разницу в возрасте, одновременно записались в Учебный полк (с 1 мая 1850 года), и надо было ему по обычаю детей на службу собрать, наставить и проводить. Но не позволили неотложные дела.

Воронцов обратился к наказному атаману Донского казачьего войска М. Г. Хомутову с просьбой задержать Бакланова на Кавказе. Хомутов, первый донской наказной атаман иногороднего происхождения, обратился, в свою очередь, в Военное министерство: «Имея в виду засвидетельствование начальства Отдельного Кавказского корпуса, – писал Хомутов военному министру, – что подполковник Бакланов во время службы своей на Кавказе отличался примерным мужеством и храбростию против горцев, и ходатайство того же начальства об оставлении его для дальнейшей службы на Кавказе в теперешнем расположении № 20-го полка, где он, ознакомившись с местностию, может приносить большую пользу, прошу ваше сиятельство о назначении подполковника Бакланова командиром того полка, который будет командирован на смену 20-го».

Отвечал Хомутову управляющий Департаментом военных поселений: «Донские полки должны служить на полевой службе три года, и в наряде чинов должна соблюдаться строгая очередь.20-й полк по случаю военных обстоятельств оставался на службе долее определенного срока, а потому, имея в виду новые, утвержденные его величеством правила, по которым полковым командирам, прослужившим на Кавказе три года, не дозволяется оставаться на вторичный срок, военный министр и на оставление подполковника Бакланова согласия изъявить не изволил и самое ходатайство об этом приказал оставить без последствия».

Тогда Воронцов прямо адресовался к военному министру. «В сем году, – писал он 14 апреля 1850 г., – предстоит смена Донскому № 20 полку, расположенному на передовой Кумыкской линии. Полком этим командует храбрый подполковник Бакланов. Мне не нужно распространяться насчет достоинств этого штаб-офицера, насчет удальства, возбужденного им в казаках командуемого им полка, и насчет пользы служения его на передовой линии. Все это известно Вашей светлости из журналов военных происшествий на левом фланге, из которых редкий не содержит в себе описания какого-либо удалого и успешного предприятия этого отличного штаб-офицера. Скажу только, что подполковник Бакланов сделался грозою его непокорных соседей, приобрел общее уважение не только между русскими, но и между туземцами, и что по всем сим причинам продолжение службы его на занимаемом месте обещает явную и большую пользу. Имея это в виду, я обращался к наказному атаману Войска Донского с просьбою об оставлении Бакланова в здешнем краю еще на один термин с назначением его командиром полка, который будет прислан на смену № 20-го. На это наказной атаман уведомил меня, что ваша светлость, имея в виду высочайшее повеление, чтобы полковым командирам, прослужившим на Кавказе три года, не дозволялось оставаться на дальнейшие сроки, – не изволили изъявить согласие на оставление на Кавказе и подполковника Бакланова.

Смею думать, что из этого правила не может не быть допущено исключения, когда требует этого истинная польза службы, как это видно в настоящем случае. Смею думать, что государь император, соизволя сознать справедливость моего заключения, всемилостивейше простит меня за смелость ходатайствовать о допущении исключения из правила, его величеством поведенного».

В дополнение к официальной, форменной бумаге Воронцов с тем же курьером отправил Чернышеву личное письмо: «…Я настоятельно прошу Вас, князь, оставить здесь и в этой самой должности храброго нашего Бакланова. Я дам ему новый полк, который придет в эти места. Передайте, дорогой князь, государю, что я умоляю его оставить нам Бакланова. Этот человек также, как Слепцов, дорог нам за свою замечательную храбрость, за свой сведущий ум, за военные способности, за знание мест, где он служит, и за страх, который он внушил неприятелю. В одном из последних собраний Шамиль упрекал своих наибов за тот страх, который им внушает Бакланов. Казаки, служившие с ним в эти пять лет, сделались достойными своего начальника, и наверное можно сказать, что новый полк, который он примет в командование, скоро будет такой же храбрый и будет так же отличаться, как и теперешний. Уже шестой день, как атаман Хрещатинский (правильно – Хрещатицкий. – А.В.) получил от него рапорт, который я Вам посылаю как любопытный документ насчет одного дела, о котором мы еще не получили ничего официального. Бакланов сделал счастливый и смелый набег (14.III. 1850 при Гудермесе), и один из целого отряда был ранен; это уже в третий или четвертый раз. Ради Бога, дорогой князь, не лишайте нас этого нужного и полезного человека».

Настойчивость командующего Кавказским корпусом возымела-таки действие. «Ходатайство Вашего сиятельства, – писал ему Чернышев от 6-го мая, – я имел счастие повергать на высочайшее благоусмотрение государя императора, и его величество, находя, что хотя и установлено правило не дозволять командирам донских казачьих полков оставаться на Кавказе на лишние сроки, но во внимание особому ходатайству Вашему, всемилостивейше разрешить соизволил: назначить подполковника Бакланова командиром того Донского казачьего полка, который должен быть выслан в сем году с Дона, на смену полка № 20, – о чем немедленно объявлено и наказному атаману Донского войска».

В частном же письме, ответном на частное письмо Воронцова, военный министр добавлял, «что государь, отдавая полную справедливость заслугам Бакланова как превосходного штаб-офицера, позволил оставить его на Кавказе не в пример другим и как исключение из общего правила».

Готовился полк № 20, как теперь говорят, «к дембелю». Затосковали казаки, даже чаще умирать стали. За начало 1850 года 10 человек умерли от «обыкновенных болезней». Завершили сей печальный список Иван Куркин, станицы Митякинской, умерший 24 мая, и Александр Ефремцов, станицы Цымлянской, умерший 2 июня.

Были еще стычки, в летописи полка не отмеченные, погиб в них один казак – Фома Страчков, станицы Нижне-Чирской, 7 июня 1850 года. И еще один, Яков Фоменков, станицы Ольгинской, умер от ран 20 июня.

Скудно казаков все эти пять лет чинами баловали. За первую половину 1850 года дали чин урядника лишь одному Афиногену Попову, станицы Старочеркасской (приказ № 12 от 5 мая). Зато прямо перед уходим на Дон приказом № 16 от 4 июня произвели в урядники сразу 20 казаков: Митякинской станицы Николая Лаврухина, Калитвенской Андриана Болдырева, Мечетинской Степана Ремчукова, Луганской Андрея Полякова, Ольгинской Петра Мирошникова, Раздорской Петра Князева, Мелеховской Степана Гончарова, Митякинской Савву Черенкова, Верхне-Новочеркасской Гаврилу Стоцкого, Мелеховской Андрея Кузнецова, Багаевской Абросима Иштокина, Усть-Белокалитвенской Семена Безуглова и Дмитрия Васильева, Средне-Новочеркасской Тимофея Щекотурина, Усть-Быстрянской Ивана Дукмасова, Трехостровянской Макара Жоголева, Мелеховской Ивана Гончарова, Екатерининской Фатея Никитина, Задонско-Кагальницкой Карнея Скопина, Нижне-Новочеркасской Алексея Разорителева.

По поводу окончания службы на Кавказе полком № 19 выходил особый пункт приказа по Войску, где полк хвалили…

* * *

Полк действительно был лихой. В нем только из одной Вешенской станицы было 7 штрафованных, причем первым в этом списке (Ломакин, Боков, Бирюлин, Паненков, Кривоносов, Авчинников, Собольков) стоял Захар Ломакин, умудрившийся украсть лошадь у цыгана. Цыган сидел в шатре и курил трубку, а у шатра были привязаны его лошади. Ломакин со своей лошадью в поводу подошел, привязал лошадь, заглянул в шатер, прикурил, вышел, отвязал свою и одну из цыганских лошадей, взял за повод и вместе со своей шагом увел…

И стоял полк № 19 на бойком месте: 1-я сотня в станице Сунженской, 2-я – в Троицкой (здесь же штаб полка) и держала пост Эльдерхановский, 3-я – в Магомет-юрте и в укреплении Ачхой, 4-я – в укреплении Назрань, 5-я – в Ассиновской и 6-я сотня – в Михайловской. Два офицера полка, есаул Саринов и сотник Ткачев, погибли в набегах в 1848 году, хорунжий Цырлаков ранение получил… В 1850-м, под занавес, ходили в набег с известным всей Линии Слепцовым. Тот же Слепцов обвинял командира полка № 19 Бирюкова и войскового старшину Ежова в недостатке предприимчивости (не сумели они поймать знаменитого Хаджи-Мурата, который у них под носом бесчинствовал)… Но самое странное, что в годовых отчетах, присланных командиром полка в Войско, оказывалось, что полк не участвовал ни в одном походе, ни в одном бою, ни в одной командировке. «Не было… Не было… Не было…» Или чеченцы одного вида полковника Бирюкова и его казаков ужасались (баклановского вида они, однако ж, не ужасались), или Бирюков просто не докладывал, не тревожил и не огорчал начальство. А люди, умеющие «тихо жить», всегда вызывали уважение. М. И. Кутузов со сладкой грустью вспоминал, как «тихо живал» в Выборге и Вильне. Вспомним А. С. Пушкина:

Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила…

Видимо, полковник Бирюков умудрялся «тихо жить» даже на Сунженской линии.

* * *

Полк № 20 отправили с Линии без особых похвал.

Весной 1850 года на Кавказ с Дона готовились на смену отслужившим полки №№ 17, 26, 29, 6, 30, 15 и 16. Начальство смотрело эти полки и нашло, что лучшие – из 4-го военного округа, с Хопра и Медведицы. Затем шли полки из 1-го округа и из 3-го. Полки № 15 и 16, сформированные на Среднем Дону во 2-м военном округе, нашли самыми слабыми. Бакланову достался полк – серединка на половинку – из 3-го военного округа, № 17.

18 мая 1850 года Донской казачий № 17 полк в составе 5 офицеров и 820 нижних чинов под командой войскового старшины Киреева выступил в поход.

Списки полка составлялись и утверждались 27 апреля 1850 года. Командующий полком войсковой старшина Семен Киреев, Екатерининской станицы, как явствует из полковой книги, «явился в полк на окружной сборный пункт».

С есаулами полка ситуация сложилась очень интересная. Иван Банников, судя по полковой книге, «не явился к полку на пограничный пункт», но ниже вписано «(прибыл в полк)». Остальные три есаула – Иван Балабин Семикаракорской станицы, Василий Поляков Средне-Новочеркасской станицы и Василий Захаров Манычской станицы – значились «по переводу из полка № 20».

Сотников в полку по списку числилось трое. Из них Андриян Дубовсков Нижне-Курмоярской станицы и Петр Березовский города Новочеркасска тоже переводились из полка № 20, и один – Руф Попов Еланской станицы – «остался в Усть-Медведицком лазарете на лечении».

Хорунжих в полку набралось семеро. Четверо – Ларион Семилетов Богоявленской станицы, Василий Захаров Николаевской станицы, Василий Рышкин Верхне-Каргальской станицы и Павел Мельников Богоявленской станицы – честно «явились к полку на пограничном пункте», а трое – Василий Кушнарев, Григорий Стоцкий и Александр Марков, все новочеркасские – переводились из старого полка № 20.

Хорунжий Василий Захаров – тезка есаула, только отчество у него другое – Андреевич. Чин хорунжего получил после 17 лет службы, причем служил в лейб-гвардии Атаманском полку. По всему выходило, что офицер исправный и дисциплинированный.

Таким образом, «старых» офицеров в полку оказалось больше, чем «новых».

Урядников все же вдвое больше было «новых». Но и они прибывали в полк не все сразу.

Илью Сидорова Михайловской станицы после отправления с пограничного пункта перевели в полк № 26. Анисим Луковсков Орловской станицы, Осип Текутов Иловлинской станицы, Лактион Реинтов Нагавской станицы, Матвей Бочаров Трехостровянской станицы и Василий Писарев Иловлинской станицы явились к полку вовремя. Григорий и Иван Зубовы Митякинской станицы не явились на пограничный пункт, но «прибыли в полк после». Федор Тюрин Мариинской станицы не явился вовсе и был исключен из полка.

Михаил Марков Раздорской станицы и Михаил Концов перевелись из полка № 34. Тимофей Иванков Каменской станицы, Филипп Власов той же станицы и Петр Гуляев Еланской станицы явились в полк вовремя. Яков Денисов Аксайской станицы опоздал, но имел разрешение присоединиться к полку в карантине, а Иван Мазанкин Гундоровской станицы и Петр Гребенников Гниловской станицы опоздали без разрешения.

Урядники Степан Буравлев Константиновской станицы, Данила Табунщиков Ольгинской станицы, Семен Болдырев Нижне-Новочеркасской станицы, Яков Шапошников Верхне-Новочеркасской станицы, Яков Осипов Старочеркасской станицы, Афанасий Апанасов Задоно-Кагальницкой станицы и Никита Михайлушкин Пятиизбянской станицы остались из состава старого полка № 20.

Лекарский ученик Иван Аршинов, как и многие, на пограничный пункт не явился, но в полк позже все же прибыл.

26 июня полк был в Куринском укреплении. В эти же дни Бакланов прощался с 20-м полком. Полк в последний раз в полном сборе выстроился на площади Куринского укрепления. «Меня поразил вид казаков, этих железных богатырей, плакавших от правого до левого фланга, как малые дети, – рассказывал Яков Петрович. – Сердце мое сжалось, я отвернулся в сторону, махнул рукою – и молча выехал из ворот укрепления». Он довел казаков до поста у Кара-Су; оттуда на Дон полк повел есаул Дьяконов. Когда прощался в последний раз, по лицу его текли слезы.

С Дьяконовым ушли есаулы Пушкарев, Рубцов и Платонов, сотники Одноглазков, Фетисов и Птахин, хорунжие Антонов, Суворов, Князев, Михаил Марков и Басов.

Дьяконов благополучно довел полк до роспускного пункта, где казаков и отпустили по домам 12 августа. Позже, 2 марта 1851 года, получил он чин войскового старшины за то, что неисчислимые стада скота у чеченцев угнал с берегов Гудермеса, и старшинство – с 31 марта 1849 года. На Кавказе он больше не бывал. Очередной срок служил в Польше в полку № 35.

Уже после возвращения и роспуска полка еще 15 казаков получили чин урядника. В приказе № 21 от 30 августа значились они как «из полка № 20 при Войске»: Мелеховской станицы Матвей Кутырев, Калитвенской Осип Сударкин, Семикаракорской – Илья Подонцов, Еланской – Павел Фролов (этот в полк вообще штрафованным уходил), Митякинской – Филат Кривошеев, той же станицы Василий Темников, Мечетинской – Яков Гарькавов, Семикаракорской – Николай Фалеев, Егорлыкской – Афанасий Можаров, Каменской – Емельян Косоротов, той же станицы Иван Болдырев, Семикаракорской – Александр Дахнов, Николаевской – Степан Храмов, Золотовской – Дмитрий Степанов, Семикаракорской – Дмитрий Колыхалин.

Запоздало приказом № 24 от 28 сентября 1850 года получили ордена офицеры «бывшего № 20 полка» сотник Иван Фетисов Святой Анны 3-й степени с бантом и хорунжий Стоцкий – Святой Анны 4-й степени с надписью: «За храбрость» за перестрелки в октябре и ноябре 1849 года. Впрочем, Стоцкий остался в полку № 17.

Тем же приказом за бои 1848 года были награждены Георгиевскими крестами отпущенные домой урядник Кепинской станицы Василий Овсов и казак Мелеховской станицы Андрей Кузнецов.

Отстояв лишних два года на Линии, полк № 20 возвращался домой далеко не в полном комплекте. Убитыми потеряли 1 офицера, 3 урядников и 32 казаков. Умерли от ран 1 урядник и 22 казака. Трое сбежали к горцам. Двоих отправили в арестантские роты. Одного расстреляли. Умершими – «насильственно», «скоропостижно», от холеры и от «обыконвенных болезней» – потеряли 3 офицеров, 5 урядников и 74 казака…

* * *

Сравним эти цифры с данными других полков, возвращавшихся в это время со службы, и увидим непривычно большое количество убитых и умерших от ран (и это понятно) и довольно ограниченные потери умершими, хотя эти потери и превышают боевые.

Так, в 1851 году вернулся из Бессарабии полк № 43, успевший повоевать с мадьярами, и потери у него были следующие: убитых – 5 казаков, умерших от ран – 2 казака и 1 урядник, бежавших из полка – 4 казака, умерших «от обыкновенных болезней», от холеры и «скоропостижно» – 2 офицера, 2 урядника и 97 казаков.

А полк Хрещатицкого № 37, вернувшийся из Грузии («Грузией» тогда называли все Закавказье меж двумя морями), с иранской границы, потерял умершими 2 есаула, 2 сотника, 4 урядника и 132 казака, причем лишь 2 казака умерли от ран, полученных в перестрелках с «хищниками» и контрабандистами. Еще 3 офицера, 3 урядника и 26 казаков остались в разных госпиталях. Убитых в полку не числилось.

* * *

И все же в Баклановском полку потери кажутся неизмеримо велики.

Богаевской станицы уходило в полк 13, вернулось – 10.

Манычской станицы уходило 18, вернулось – 10.

Семикаракорской уходило 21, вернулось – 17.

Раздорской уходило 22, вернулось – 15.

Мелеховской уходило 18, вернулось – 9.

Бессергеневской уходило 16, вернулось – 8.

Верхне-Новочеркасской уходило 9, вернулось – 5.

Средне-Новочеркасской уходило 18, вернулось – 11.

Нижне-Новочеркасской уходило 14, вернулось – 10.

Старочеркасской уходило 27, вернулось – 19.

Татарской уходило 2, вернулся 1.

Грушевской уходило 10, вернулось 10.

Кривянской уходило 4, вернулось – 2.

Аксайской уходило 17, вернулось – 9.

Сретенской уходило 2, вернулся – 1.

Александровской уходило 7, вернулось – 5.

Гниловской уходило 13, вернулось – 12.

Елисаветинской уходило 11, вернулось – 6.

Луганской уходило 70, вернулось – 44.

Митякинской уходило 64, вернулось – 43.

Гундоровской уходило 50, вернулось – 31.

Каменской уходило 65, вернулось – 47.

Калитвенской уходило 50, вернулось – 41.

Усть-Белокалитвенской уходило 38, вернулось – 24.

Екатерининской уходило 23, вернулось – 17.

Усть-Быстрянской уходило 16, вернулось – 8.

Верхне-Кундрюченской уходило 16, вернулось – 7.

Нижне-Кундрюченской уходило 23, вернулось – 14.

Махинской уходило 19, вернулось в новую Ольгинскую станицу – 6.

Задонско-Кагальницкой уходило 24, вернулось – 19.

Мечетинской уходило 19, вернулось – 12.

Егорлыкской уходило 25, вернулось – 16.

Калмыков уходило 21, вернулось – 8.

Романовской уходил 1, никто не вернулся.

Мариинской уходило 3, вернулось – 3.

Николаевской уходил 1, вернулись – 2.

В последнем случае никакого чуда нет. Мы помним, что дважды пополнялся полк казаками других округов, и сейчас они вместе с полком пришли на Дон.

Кочетовской – 1.

Константиновской – 1.

Золотовской – 1.

Богоявленской – 2.

Кумшацкой – 2.

Терновской – 2.

Верхне-Курмоярской – 3.

Нижне-Курмоярской – 1.

Филипповской – 1.

Потемкинской – 1.

Есауловской – 5.

Кобылянской – 3.

Верхне-Чирской – 4.

Нижне-Чирской – 6.

Голубинской – 2.

Трехостровянской – 2.

Качалинской – 2.

Иловлинской – 2.

Пятиизбянской – 2.

Еланской – 1.

Скуришенской – 7.

Кепинской – 2.

Арчадинской – 3.

Етеревской – 6.

С Медведицы Раздорской – 3.

Орловской – 3.

Заполянской – 2.

Малодельской – 5.

Березовской – 7.

Филоновской – 1.

Кумылженской – 2.

Алексеевской – 1.

Яминской – 1.

Тишанской – 1.

Весь Дон, снизу доверху, со всеми своими притоками, приобщился к славе Баклановского полка…

14 урядников вышли в рядах полка в офицеры, 59 казаков получили чин урядника.

Вернулись с полком 12 обер-офицеров, 49 урядников, 593 казака, писарь (урядник Иван Дудников, Аксайской станицы) и лекарский ученик (все тот же Востругин).

Один урядник, Михаил Дорошев, и 8 казаков остались где-то по госпиталям, куда попали уже в июне – июле 1850 года. Один урядник и один казак сидели в Хасав-Юрте под судом. Один урядник, Петр Мирошников, и 7 казаков числились в отпуске. Трое остались дослуживать, были переведены в полк № 39.

В рядах вернувшегося полка значится и некий Петр Бакланов. Написано напротив его фамилии: «Непричислен не к какой станице» и рядом карандашом число «15». Видимо, родственник, племянник двоюродный или троюродный. А к станице не причислен, поскольку «перебор» еще по молодости лет («15») не прошел. И когда в полк к дядюшке явился – непонятно.

Многие офицеры и урядники, как мы знаем, и даже два казака – Гаврила Стоцкий, станицы Верхне-Новочеркасской, и Афиноген Попов, станицы Старочеркасской, – перевелись из 20-го полка в 17-й (перевод, судя по спискам, состоялся 28 июня 1850 года). Позже, сдав в качестве полкового адъютанта полк № 20, объявился у Бакланова сотник Одноглазков, а за ним и урядник Скопин. С этими помощниками работа над 17-м полком у Бакланова пошла куда скорее. «В 20-й полк я положил всю свою душу, – говорил он. – Это было мое чадо, мое создание.17-й же полк был созданием как моим, так и моих старых боевых сослуживцев».


Глава 17. Второй Баклановский полк

Новый полк Бакланову достался с верхнего Дона, с низовий Хопра и Медведицы. Эти поспокойнее, постепеннее, чем низовцы, хотя сорвиголов, конечно, и среди них хватает.

Станица Сиротинская выставила в полк 26 казаков. Все на своих конях, все одеты, вооружены.

Станица Старогригорьевская послала в полк 33 казака. Троим из них коней справили на войсковой капитал. Среди казаков один сын есаула – Иван Яковлевич Чурин. Шел он рядовым казаком, хотя имел от роду 34 года. Трое из станицы – штрафованные. Егор Иванович Сафонов, «будучи атарщиком, ездил на чужих лошадях». Еще двоих «пресекли» в молодых годах. Федор Осипович Плетнев, 23 лет, «за утайку денег в Церкве Божией подаянием жителей командируется без очереди на Кавказ» и Андрей Иванович Плетнев, 22 лет, «за разные воровства и другие поступки командируется без очереди на Кавказ на две перемены». Последнему специально под это дело купили на станичные деньги коня за 25 рублей серебром.

Станица Новогригорьевская отправила в полк 12 казаков. Трое из них шли взамен очередников (один заместитель совсем молоденький – 19 лет). Одному казаку купили коня на войсковые деньги. По происхождению один – Петр Карпович Попов – пономарь.

Станица Кременская выставила 37 казаков, из них трое шли заместителями. Троим купили на войсковые суммы лошадей, троим же – оружие и экипировку. И штрафованных среди кременцов тоже оказалось трое. Иван Антонович Акатнов 38 лет «за нанесение ударов жителям Валахского княжества и за ограбление у них разных фруктов» во время службы в полку № 2 получил 600 ударов розгами. Семен Петрович Мизгин 40 лет еще в 1839 году «за разные буйства по приговору общества» получил на сборе 25 розог. Алексей Григорьевич Илясов «за упуск двух польских рекрутов при полку № 44» получил 50 розог.

Станица Перекопская выставила 34 казака. Эта станица оказалась самой бедной. За войсковой капитал справляли коней 10 казакам, оружие – 3 и мундиры – 2. Заместителей ушло в полк двое. И штрафованных двое. Егор Петрович Кузнецов, 23 лет, «за распутление (?) 11-летней девочки Филатовой был выдержан в Усть-Медведицкой тюрьме полгода». Ему, чтоб быстрее от такого избавиться, на войсковые деньги коня купили. Яков Максимович Ламков, 23 лет, «за воровство на мельнице у урядницы Панкратовой хлеба» по приговору общества получил 39 розог.

Станица Клецкая, большая и богатая, отправила в полк 69 казаков. Заместителей среди них всего 4, и коней за войсковые деньги покупали пятерым. Штрафованных трое и все – за воровство. Никита Харламович Зерщиков, 35 лет, «за воровство у казака Грекова денег и вещей более 30 рублей серебром наказан 60 ударами с откомандированием без очереди на Кавказ на две перемены». Петр Иванович Юдин, 24 лет, «за воровство хлеба у казачки Гавриловой по приговору общества наказан на сборе розгами» (сколько дали, не сказано) и Дмитрий Ионович Сралев «за воровство хлеба у урядника Платонова по приговору общества наказан 30 ударами».

Распопинская станица выставила 50 казаков, заместителей среди них 5. Коней купили за войсковые деньги всего двоим, и оружие – двоим. Богатая станица. Штрафованных – 3. Тимофей Ефимович Фролов, 33 лет, «по сомнению в воровстве у разных жителей лошадей». Презумпции невиновности, как видим, в Войске не существовало. Сергей Амельянович Черников, 38 лет, разработал целую систему, но жители станицы ее сразу же разоблачили: «За кражу лошадей и оных берется отыскивать, за что с жителей получает деньги и после оные находятся». Третий, Даниил Васильевич Еманов, 37 лет, банально «за упуск арестантов наказан плетьми 50 ударов».

Окружная Усть-Медведицкая станица послала в полк 43 казака, из них 2 заместителя. И штрафованных всего два. Антон Данилович Родин, 33 лет, «оговорен обществом 6 декабря 1849 г. за нерадивость, пьянство и за воровство у казака Любибогова». Алексей Осипович Головачев, 33 лет, «состоит под судом за кражу лошадей по Усть-Медведицкому начальству». Этого отправили, не дожидаясь окончания следствия и приговора.

Станица Усть-Хоперская выставила 53 казака, из них 5 заместителей. Коней на войсковые деньги купили четверым, оружие – одному, мундир – одному. Славилась станица лихостью своих казаков и пресекала малейшие правонарушения. Штрафованных в ней набралось аж 9.

Иван Осипович Щелканогов, 38 лет, «за дозволение пассору (?) Иганну устроить гать на берегу пруда по служению в полку № 18 выдержан под караулом 1 месяц и за дурное поведение наказан палками».

Зиновий Киреевич Карташов, 38 лет, «за сильное подозрение в воровстве лошадей по приговору общества и с разрешения Господина Наказного Атамана командируется на Кавказ на две перемены или сряду на 6 лет».

Иван Ильич Дуплин, 39 лет, «за разные воровства и дурную жить (!) по приговору общества и с разрешения…» тоже отправлен на две перемены или сряду на 6 лет.

Никита Карпович Косолобов, 25 лет, «за воровство, подозрение в краже лошадей и дурную жить по приговору общества и с разрешения…» туда же и на столько же.

Артем Христофорович Краснов, 24 лет, «за воровство кож и колес» то же самое наказание. Василий Максимович Аршинов, 24 лет, «за воровство кож и колес» то же самое.

Михаил Ефимович Чернушкин, 24 лет, «за воровство денег у урядника Баева и грубость противу стариков по приговору общества и с разрешения…» туда же и на столько же.

Алексей Астахович Чернушкин, 23 лет, «за разные воровства и склонность к тому по приговору общества в 1849 году наказан при сборе 50 ударов розог».

Трофим Федорович Усачов, 23 лет, «за развратную жить и подозрение по приговору общества в 1849 году наказан при сборе 50 ударов розог».

Станица Еланская выставила 56 казаков, заместителей среди них 5. Коней на войсковые капиталы покупали девятерым. Штрафованных в полк не посылали.

Вешенская станица, самая крупная в Верховьях, послала в полк 90 казаков, из них заместителей 8, коней купили на войсковые суммы 12 казакам, оружие 5. Штрафованный оказался один. Филипп Трофимович Точилкин, 22 лет, «за воровство состоял под судом и по решению оного командируется ныне без очереди на службу на 2 перемены или сряду на 6 лет».

Мигулинская станица, большая, как и Вешенская, направила в полк 80 казаков, из них заместителей 7, коней на войсковые суммы купили пятерым, оружие – трем. Штрафованных оказалось 4.

Фрол Никитич Севастьянов, 21 лет, «за кражу свыше 30 рублей серебром той же станицы у казака Петра Гуревнина по приговору Войскового Уголовного Суда, состоявшегося 28 ноября 1849 года, и назначению Господина Наказного Атамана приговорен к безочередному откомандированию в Кавказский корпус на две перемены или сряду 6 лет без отпуска на Дон».

Павел Антонович Скилков, 20 лет, за то же самое получил то же, только ему еще и коня купили за войсковые деньги.

Петр Гаврилович Ревин, 38 лет, «по службе в полку Процыкова № 11 за неповиновение противу полкового начальства при наряде на сенокошение с конфирмации корпусного командира главного корпуса Головина наказан при станице 25 ударов плетьми в январе 1839 г.».

Кондрат Казмич Шурупов, 32 лет, «по приговору общества 23 марта 1841 года за то, что срубил воровски в заповеди 14 дубов и продал на Казанские мельницы, наказан 30 ударов палками. По служению в полку № 44 за воровство быка у жителей Мазовецкой губернии по решению полевого аудитора действующей армии в 1843 году наказан 500 шпицрутенов».

Казанская станица выставила 45 казаков, из них заместителей 4, коней купили за войсковые деньги пятерым, оружие – одному. Штрафованных в полк не посылали.

Островская станица послала в полк 54 казака, коня и оружие на войсковой капитал купили одному, заместителей ушло с полком 2. Штрафованных – тоже 2. Григорий Иванович Минаев, 35 лет, «по приговору общества за воровство 2-х авчин и часть масла наказан розгами 10 ударов». Кондрат Родионович Вершинин, 51 год, «состоит под судом 1-е за ограбление крестьянина Астахова,2-е тоже за ограбление казака Шишлина».

Глазуновская станица выставила 50 казаков, из них заместителей 5. Коня на войсковой капитал купили одному. Штрафованных у глазуновцев оказалось 3. Матвей Матвеевич Медведев «за упуск дезертира Боровского наказан при полку № 17 15-ю ударами розгами».

Трофим Ефимович Давыдов, 41 год, «за умышленный отшиб у левой руки большого пальца мельничным толкачом по суду наказан 15 ударами плетьми».

Карп Федорович Буянов, 35 лет, «за пьянство при полку № 17 наказан розгами в 1841 году».

Букановская станица послала всего 15 казаков, но среди них 2 штрафованных. Семен Абрамович Краснов, 30 лет, сын урядника, «по приговору общества 13 ноября 1839 года за воровство 4-х овец наказан 25 ударами розгами». Игнат Кондратович Рогачов, 43 лет, «по предписанию Походного атамана за воровство у казака Чернушкина седельной сумки с вещами и деньгами на 5 рублей 37 1/2 копейки серебром наказан при полку № 44 50-ю ударами палками».

Остроуховская станица тоже мало выставила, всего 18 казаков. Один сразу же был переведен в полк № 27.

Слащовская станица отправила в полк 37 человек, из них заместителей 4. Коней справили на войсковой капитал 2, мундир и оружие купили для 1 казака. Штрафованным числился 1 казак. Егор Фомич Великанов, 23 лет, «за воровство у казака Лычкина денег и вещей по решению Войскового уголовного суда оставлен в сильном подозрении».

Две последние страницы полковой книги содержали фамилии одних штрафованных. Снизу вверх, по всему листу значилось: «По приговору станичных обществ в заразных законопротивных поступках с разрешения Господина наказного атамана командируются без очереди на Кавказ». Здесь были прописаны казак станицы Верхне-Новочеркасской Алексей Бударщиков и Екатерининской – Николай Чеботарев. Против фамилии Бударщикова стояло: «По предписанию Войскового дежурства отчислен из полка». Далее подряд шли 10 калмыков Среднего улуса 4-й сотни: Малдан Барашкин, Федор Утхашов, Нима Ходинов, Никушка Адиянов, Алешка Лакшанов, Якушка Адиянов, Чудан Шарапов, Марта Демерлинов, Сусо Шуваринов, Джендро Маркин. Последние двое были исключены за дурное поведение, самовольные отлучки, пьянство и сомнение в воровстве из атарщиков.

Итого в полку заместителей – 59, бедных на лошадях, купленных на войсковые деньги, – 63, штрафованных – 51 (да, это не полк № 36, с которым Бакланов а Польшу ходил).

Штрафованных, конечно, многовато. Вот в 1846 году шли на Кавказ полки из 4-го Военного округа № 34, 36 и 38, в них штрафованных по 19 человек (в первых двух), а в одном – 21. А в отборном № 25 из 2-го Военного округа, где командиром Михаил Иловайский, а войсковым старшиной при нем Константин Хрещатицкий, – всего 17 штрафованных. А тут – 51. Видимо, за голодные годы сдали казаки, «набедились».

По возрасту казаки полка № 17 делились следующим образом:

19-летних – 11 (это в основном заместители, шли за отцов, за других родственников); 20-летних – 18 (то же самое); 21 год – 22 (то же самое); 22 года – 14 (эти уже шли в очередь); 23 года – 164; 24 года – 143 (эти два года – основной призывной контингент, поздно у казаков полевая служба начиналась); 25 лет – 75; 26 лет – 25; 27 лет – 22; 28 лет – 18; 29 лет – 10; 30 лет – 12; 31 год – 4 (последние 6 возрастов – или подбирали тех, кто все еще не служил полевую службу, или второй срок тех, кто уходил рано заместителем); 32 года – 65 (эти явно выходят на полевую службу во второй раз); 33 года – 71 (эти тоже); 34 года – 28; 35 лет – 18; 36 лет – 7; 37 лет – 7; 38 лет – 26 (а эти выходят на полевую службу явно в третий раз); 39 лет – 19; 40 лет – 24 (вот они – триарии); 41 год – 1; 42 года – 4; 43 года – 2; 44 года – 1; 51 год – 1 (судимый за два ограбления). Два штрафованных из Новочеркасска и Екатерининской станицы годы не указали.

В общем – казаки как казаки. Только кони под ними покрупнее, большинство – золотистой масти.

Слава баклановская по всей Линии гремела, и на Дону в низовых станицах стали о нем поговаривать. Приезжали из соседних полков казаки и из самого № 20 полка за ремонтом, расписали его подвиги в лучшем виде. Но на верхнем Дону в глухих степных хуторах жили своей жизнью, Кавказа и Грузии как огня боялись. Много туда уходило, да мало возвращалось. Оплакивали дома уходившие полки, как по мертвым голосили. Этот № 17 тоже шел на Кавказ обреченно. Через неделю похода, 25 мая 1850 года, 1 казак умер (Андрей Медведев из Глазуновской) и 1 штрафованный бежал (Филипп Точилкин, Вешенской станицы). Но за Егорлыком услышали рассказы, узнали, что офицеры и даже урядники с таким командиром добровольно на второй срок остались, ничего, приободрились.

Высшее начальство полк Бакланова с самого начала стало подкреплять кадрами. Из Донской № 3 батареи перевели в полк к Бакланову хорунжего Петра Ермилова, которого Бакланов назначил командовать ракетной батареей. Затем прислали в полк только что произведенного из урядников (с 18 июня 1850 г.) Игната Михайлушкина.

И урядников подбросили: Николая Анисимова из полка № 3, Самсона Савватеева из полка № 38 и Петра Федорова из полка № 39. Сам Я. П. Бакланов затребовал Фотея Бакланова из полка № 6 и Василия Сазонова из полка № 11.

С Дона несколькими партиями прибыли: Степан Козлов, Николай Варламов, Григорий Аникин, Вячеслав Калмыков, Афанасий Дубовской, Иван Ефимцев и Петр Сучилин.

С небольшим опозданием прибыл в полк 18-летний сын сотника Петр Анисимов, Есауловской станицы. Этот явился за отличиями… С ним по одному предписанию – 4 калмыка. За ними явились из полка № 6 Григорий Карахтинцев, Пятиизбянской станицы, и с Дона Абрам Голицын, Верхне-Кундрюченской станицы.

Командиры свою родню стали в полк выписывать. Из Семикаракорской прибыл казак Федор Балабин, из Букановской – Иван Захаров. Но вместе с родней командирской прибыли в полк сосланные «за пороки» – Родион Петрин, Нижне-Чирской станицы, Петр Калинин, Старочеркасской станицы, Семен Крюков и Иван Ковалев из Гугнинской, Филипп Титов из Есауловской, Даниил Абашин из Средне-Новочеркасской, Тимофей Щебуняев и Петр Меркулов из Мигулинской и сразу шестеро из Перекопской – Федор Ковалев, Семен Попов, Антон Бирюков и трое Епифановых – Филипп, Макар и Минай. Всего таких «порочных» – 14 казаков.

По примеру 20-го полка, в 17-м организовали учебную 7-ю сотню, пластунскую, ракетную, саперную команды. Новичков перевооружили и переобмундировали по-баклановски. Наслушавшись легенд, они расспрашивали оставшихся на второй срок урядников о командире полка. «Командир такой, что при нем и отца родного не надо, – отвечали ветераны. – Если есть нужда, иди прямо к нему: поможет и добрым словом, и советом, и деньгами. Простота такая, что ничего не пожалеет, последнюю рубашку снимет и отдаст, а тебя в нужде твоей выручит. Но на службе, братцы мои, держите ухо востро: вы не бойтесь чеченцев, а бойтесь своего асмодея: шаг назад – в куски изрубит!..» «Асмодеем» они его, конечно, не называли. Так его впоследствии назвали польские повстанцы. Но Бакланову это название понравилось, он рассказал о нем биографам, а они вложили его в уста баклановских казаков.

Старые казаки, которые на полевую службу в третий раз выходили, огонь и воду прошли, сразу бескорыстие баклановское заметили. Не обирал он казаков, не наживал на них капитала. Наоборот, храбрым, если подмечал за ними жадность, деньги давал без меры. Офицерам всегда давал в долг. От этого и денег вечно нет. Всё раздал, все ему должны… Душевный человек.

Проезжал по Линии Воронцов, и Бакланов упросил его новый участок для полка выделить, старый подправить. Две сотни 17-го полка поставить в Кара-Су, а штаб и 4 сотни полка № 40 перевести в Хасав-Юрт, там рядом, в Таш-Кичах остальные сотни 40-го полка стоят. Удобнее будет.

Воронцов согласился и предупредил, что в августе предстоит Бакланову рубить просеку от Куринского на Мичик.

Отправил Бакланов в Кара-Су есаула Полякова с двумя сотнями, стал с ним сигналы оговаривать. Если в Куринском пушка три раза выстрелит – надо коней седлать. Если еще раз трижды ударит – выходи из Кара-Су и иди на звуки стрельбы или другие признаки, где бой идет. Если на тебя в Кара-Су нападут, тоже стреляй из пушки три раза. Если выходишь из укрепления, зажги камыш, собранный на кургане, чтоб дымом знак дать. Да выходи не сразу, а пускай сотню за сотней на дистанции, чтоб одна за другой наблюдала, из ловушки могла выручить.

Первое боевое крещение казаки полка № 17 прошли 12 июля – через месяц после прибытия на Кавказ. Сотня есаула Березовского прикрывала фуражиров в Качкалыковском лесу и была атакована большими силами горцев. Под Березовским убили лошадь, но он пеший кинулся навстречу чеченцам, и молодые казаки от него не отставали. Когда встревоженный Бакланов прискакал на помощь, в лесу шла рукопашная. Общими усилиями противника опрокинули и преследовали.

Оглядел Бакланов казаков после боя, ребята как ребята. Только когда к убитым подошли и раздевать стали, у молодых лица вытянулись.

До 2 августа, до начала настоящих боевых действий, большая часть полка № 17 работала на покосе и морила лошадей, развозя по укреплениям и станицам запасы сена на зиму.

1 августа собрались в Куринском войска – 3 батальона пехоты (подошли из Грозной и из Хасав-Юрта), 8 орудий, дивизион Нижегородского драгунского полка под командованием Эттингера, 5 сотен полка № 17, 3 сотни линейцев. Расположились вокруг укрепления лагерем. Местами виднелись палатки, офицеры поделали себе балаганы из кож, войлоков, бурок и рогожек, солдаты – из шинелей. Приказ – рубить просеку через Качкалыковский хребет и до Мичика.

П. П. Нестеров страдал от очередного приступа душевного недуга, и командование поручили генерал-майору Козловскому (он, собственно, драгун и выпросил, баклановского полка ему мало показалось).

Со 2 августа начали рубить просеку. Каждый день выводили пехоту, рассыпали по обе стороны цепи и начинали стучать топорами. Чеченцы сопротивлялись, даже пушки подвозили. Полковые командиры – Майдель, Бакланов и Суходольский – командовали работами по очереди.

За неделю прошли две версты и 8 августа поднялись на сам Качкалыковский гребень. С высоты увидели, что ждут их за Мичиком толпища под значками. На помощь встревоженным чеченцам подошли партии из Дагестана, тысяч 5–6.

За четверть часа переправились передовые отряды горцев через Мичик и до конца дня досаждали правой цепи, прикрывающей рубку леса.

Козловский, имея опыт в таких делах, затребовал подкреплений и написал частное письмо известному полковнику Слепцову, командующему Сунженской линией, чтоб помог, оттянул чеченцев на себя.

Более серьезное «дело» случилось 9 августа. Чеченцы еще с утра ждали русских на опушке леса, предназначенного к вырубке.

Правая цепь приблизилась на расстояние выстрела и остановилась. Послали за артиллерией. И вдруг 5-я рота Кабардинского полка, не дождавшись, на «ура» бросилась через овраг к лесу. Чеченцы подпустили солдат шагов на двадцать и хладнокровно дали залп в упор. Повалились толпы, уцелевшие скатились в овраг. И здесь русские уперлись. Полк надежный, обстрелянный. Еще две роты, стоявшие в резерве, побежали к оврагу, не дожидаясь артиллерии.

– Ур-ра-а!..

И чеченцы навстречу с воем – в шашки…

Когда пушки подвезли, стрелять невозможно – в овраге рукопашная, все перемешались.

Человек 90 «кабардинцев» вынесли, а они все не расцепятся…

Бакланов в это время расставлял левую цепь. Вдруг скачет адъютант Кабардинского полка:

– Полковник! Спасайте Кабардинский полк. Нас рубят. Весь правый фланг в опасности.

Бакланов подхватил свой резерв, две сотни и ракетную команду, и – на правый фланг.

Скатились в овраг, установили станки. Казаки молодые, необстрелянные. Как и куда стрелять, не сообразят. А тут толпа дерущихся прямо на них накатывает. Яков Петрович выхватил из рук урядника ракету, наложил на станок. Скомандовал: «Батарея, пли!» – восемнадцать молний со страшным треском и шумом устремились в гущу свалки. И тут же две сотни 17-го полка, спешившись, бросились «в пики»…

Потери за день – 12 убитых и 77 раненых, все из пехоты.

10 августа собрали раненых и 98 заболевших (жара, лихорадка) и отправили транспорт в Хасав-Юрт.

Драгуны засобирались. Отзывали их на квартиры. Козловский обратился к начальству, просил драгун не забирать, так как у казаков лошади изнуренные, сено на них возили, и снова просил подкреплений. Один батальон в караулах, две роты в Куринском работают, готовят укрепление – вдруг Наследник пожалует, просеку рубить выходят шесть рот – две рубят, а четыре прикрывают. Чеченцев же подступает видимо-невидимо, среди них лезгины появились.

11 августа с рубки вернулись раньше обыкновенного. Драгуны пришли первыми и поставили лошадей на коновязи. Пехота колонной тоже к Куринскому спускаться начала. Чеченцы до этого особо не высовывались, но вдруг выкатили вслед за русскими на хребет пушки и ударили вдоль по просеке по уходящей пехоте. Молодцы-драгуны мигом поседлали и выскочили из крепости. Еще мгновение, и развернулись на просеке, а там – в карьер на пушки… Чеченцы не стали ждать, в тот же момент смотались, только их и видели.

Об участии баклановских казаков в этом столкновении сведений нет, но в послужном списке Ивана Захаровича Банникова указано, что находился он в отряде генерала Козловского 9 и 11 августа «в жарком бою с горцами».

12 августа, в воскресенье, когда работ не велось, чеченцы напали на скот, пасшийся у Куринского укрепления, но драгуны моментально выскочили за валы и быстро отогнали хищников. Это была их последняя стычка у Куринского. Вскоре они вернулись к себе на полковые квартиры.

Козловский своей волей перебросил из Воздвиженского к Куринскому один батальон, но 17 августа просьбы его дошли до начальства в Тифлисе, и оно распорядилось батальон вернуть и впредь не своевольничать. А если сил для рубки просеки недостаточно, то приказано было работы к 22 августа прекратить, отряд распустить и заняться благоустройством укреплений перед приездом Наследника Цесаревича.

И тут свое слово сказал полковник Слепцов. Послание от Козловского он получил еще 8 августа, но сразу чеченцев отвлекать, очертя голову, не бросился. Все рассчитал и ударил наверняка.

Раз чеченцы на Мичике собрались, значит, весь западный предел Чечни не прикрыт. Слепцов собрал отряд и, распустив значки, двинулся в сторону Малой Чечни, куда обычно и раньше хаживал. А затем, выждав немного, на рассвете 22 августа перешел Аргун и направился прямо к сердцу Большой Чечни, к Шалинскому окопу.

О Шалинском окопе речь особая. Чеченцы перегородили прорубленную русскими просеку щебнем с глиной, вал насыпали высотой в два с половиной аршина, перед ним вырыли ров в два аршина глубиной и в шесть аршин шириной. По завалу поставили башни с пятью амбразурами, а слева на краю леса – редут.

35-летний полковник Слепцов, командир Сунженского полка, с этим окопом расправился по-наполеоновски. Взял он с собой три роты пехоты – одну Куринского полка и две линейного № 9 батальона, – две сотни своих сунженцев, сотню дунайских казаков, взвод донской артиллерии и местной милиции несколько сотен. Чеченцы такой дерзости от него не ожидали, тревогу подняли поздно. Над окопом виднелись всего два значка – Талгика и Лабазана. Приближаясь, бросил Слепцов вперед милицию. Подскакала она к валу, стрельнула, отскочила, подняла всех на ноги. Началась стрельба, окоп окутался дымом. Пехоту Слепцов свел с просеки и лесом по-над опушкой направил на правую оконечность окопа, а с казаками сам подскакал к редуту и стал перед ним наездничать, развлекая неприятеля.

Оказались чеченцы скованы малыми силами по всей протяженности окопа. Повсюду стрельба, повсюду опасность. А пехота, поддерживаясь стрельбой, вышла прямо к укреплению, солдаты скатились в ров и, подсаживая друг друга, взлетели на вал. Одна рота осталась на месте, остальные по банкету бросились вдоль укрепления к редуту. Тут по команде общая атака конницей с фронта. Классика! Прямо Эпоминонд, воитель древности.

У чеченцев, естественно, переполох начался. Понеслись гонцы туда и обратно. И от Мичика хлынули толпища под значками. Но и к Слепцову вовремя подоспело подкрепление, генерал Меллер-Закомельский привел еще 6 рот и сводную сотню донских казаков из полков № 16 и 39.

Чеченцы не торопились, ждали, когда русские отступать начнут, чтоб насесть по обычаю, проводить с почестями. Не на того напали. Пока Меллер распоряжался разрушением окопа, Слепцов вывел конницу за укрепление в поле, поставил меж казаками несколько егерских рот, а позади – орудие, и приказал атаковать чеченцев. Казаки пошли сначала тихой рысью, коней сдерживали, чтоб егеря не отстали, сзади орудие громыхало, на кочках подпрыгивало. А вблизи дали во весь мах, опрокинули ближних, нагнали на дальних и помели всю ораву по чистому месту до первого перелеска. У перелеска пытались чеченцы зацепиться, но тут орудие подлетело и обдало картечью. И егеря не позволили на опушке засесть, дальше в лес загнали. Сам Талгик в этом бою ранение получил. В общем, когда возвращались русские с Шалинской поляны, разрушив окоп, преследовали их единицы.

Потери оказались сравнительно невелики. Убитых и смертельно раненных – 16, раненых – 36 (1 офицер), контуженых – 11. Лошадей убитых и смертельно раненных – 19, раненых – 16.

Настолько дело лихое и славное вышло, что старшины двух чеченских немирных обществ на обратной дороге к отряду вышли и Слепцова с победой поздравляли. А Воронцов представил Слепцова к чину генерал-майора и к «Георгию» 3-й степени.

И под Куринским, естественно, это дело не прошло незамеченным.

В Куринском 22 августа отмечали годовщину коронации Его Величества, а заодно расслабились, готовясь распустить отряд и прекратить рубку. На квартире у Козловского обедали. Обед – одно название. Лук, водка, соленая кабанина, кизлярское вино и портер. И тут курьер привозит известие, что Слепцов в 10 утра взял знаменитый чеченский редут на Шалинской поляне.

Слава Слепцова гремела по всему Кавказу. Из русских, учился в юнкерской школе вместе с Лермонтовым. Юноша скромный, но впечатлительный и нервный. Отличался безоглядной отвагой. 19 января 1845 года получил чин майора и Сунженский казачий полк в командование. Говорили, что Слепцов наново создал этот полк и создал всю Сунженскую линию. На нем, как на чудо-богатыре, она держалась. Все это обедающие сразу вспомнили и друг другу напомнили.

Козловский встрепенулся – он это чеченское укрепление еще в апреле, в начале строительства, брал – со всем польским гонором сразу же решил поднять отряд и идти брать чеченский редут за Мичиком.

В 4 пополудни поднятый по тревоге отряд выступил из Куринского. Бакланов получил приказ идти в арьергарде.

Бакланов проскакал вдоль колонны в голову, к Козловскому:

– Какие будут приказания, Викентий Михайлович?

– Как вы считаете, Яков Петрович, сколько у чеченцев в Мичикском, как, редуте пушек? – вопросом на вопрос ответил Козловский.

– Я, Ваше Превосходительство, не считаю, а точно знаю, что там три пушки, – ответил посерьезневший и даже посуровевший Бакланов.

– Всего-то!

– Мне хорошо известно расположение редута, – заговорил Бакланов. – Пушки у горцев пристреляны. Пока мы одну собьем, они нам всю прислугу на батарее перебьют.

Козловский – генерал опытный, понимал, что Бакланов прав. Без подготовки, без разведки такие дела не делают. Но понесло его. Не возвращаться же, если выступили.

– Мы, Яков Петрович, не затеваем, как, серьезного дела, мы только немножко их, как, попугаем да посмотрим, много ли их, как, осталось на Мичике.

– Много, Ваше Превосходительство, очень много, – ответил Бакланов и повернул коня.

Вышли русские к Мичику, развернули батарею, начали стрелять. Чеченцы, конечно же, отвечали.

Полк Бакланова, согласно приказу, стоял на левом фланге в сотенной колонне и – ни вперед, ни назад. Вперед река не пускает, переправы нет, берега обрывистые. Назад уходить – приказа не было.

Чеченцы баклановцев разглядели и ударили по ним ядрами. Но пушкари из чеченцев известно какие. Ядра бились о землю перед строем полка, рикошетили, перелетали через головы казаков и сметали кого-то в резерве, кому судьба выпадет.

Заскучали казаки под ядрами. Хорошо, что мимо, а если попадет хоть раз… И Бакланов разглядел. Приказал развернуть полк в линию, иначе от одного верного попадания человек десять можно потерять.

Только развернулись – зовут. Поскакал Бакланов к Козловскому.

Козловский сидел на барабане и под орудийный гром любовался собой, любовался Баклановым, чеченцами, естественно.

– Ну, Яков Петрович, теперь, как, посмотрим, кто кого перестреляет.

Тут чеченское ядро убило офицера и солдату ногу оторвало.

– Ага! – обрадовался Козловский. – А вот и убитые!

Огляделся Бакланов: несут в тыл на шинелях раненых, несут убитых. Так несут и несут по всему фронту. Козловскому в сердцах сказал довольно резко:

– Если вы звали меня только затем, чтобы полюбоваться на этих убитых, то я должен сказать вам, что и вы и я оба находимся не на своих местах. Настойчиво советую начать тотчас же отступление, – и повернул к полку.

Прискакал – всё не слава Богу. Зашли слева чеченцы и бьют из дальних кустов ружейным огнем. Полк мнется, не знает, что делать. В глазах казаков – растерянность. «Я раскричался на казаков, – рассказывал Яков Петрович, – но только что произнес слова: “Берите пример с меня!”, как пуля просвистела так близко, что обожгла мне лицо и сдернула кожу с самого кончика моего носа. Я невольно откинулся назад. Полк от моей речи был в положении истукана; но когда увидел мою разбитую физиономию и сделанный мною низкий поклон – расхохотался. Все увидели, что я не асмодей, а такой же человек, как они, и с этой минуты не осталось во фронте и следов недавнего уныния. Полк переродился. И теперь, и потом, в самых страшных боях, люди никогда не теряли хладнокровия: они научились управлять собою…»

Чеченцев, ясное дело, отогнали. К закату сами ушли в Куринское.

Бакланов, страшно недовольный всей этой историей, подал рапорт о болезни, не желая служить с Козловским. Но Козловский, одумавшись, сам пришел к нему на квартиру:

– Да что вы, как, Яков Петрович, расстраиваетесь? Нас побьют, мы побьем. Зато бой! За что же Государь, как, нам жалованье дает? Не сердитесь, как, голубчик.

Пожали друг другу руки, на этом и кончилось.

За дело 9 августа прислал Воронцов в каждую сотню по Георгиевскому кресту, а Бакланову от Государя вышло Высочайшее благоволение. Это его смягчило.

Просеку к Мичику рубили до 6 сентября. Потом отряд распустили.

Две сотни, стоявшие в Кара-Су, за это время тоже отличились. На 1 сентября ночь спустилась темная, ветер все вокруг гнул сухой, горячий. Гребенские станицы сразу насторожились – самое время для набега.

В Кара-Су сквозь шум ветра услышали орудийные выстрелы, сами ответили и «маяк» зажгли. Замелькали за Тереком огни. Но разглядели казаки, что первым вспыхнуло у Щедринской станицы, поскакали туда.

Когда прискакали, узнали, что чеченцы угнали станичный табун и уже переправились на правый берег. Есаул Поляков со своими сотнями и с поднявшимися линейцами переправился следом за чеченцами и с факелами по свежей сакме погнался. Гнал, пока не настиг и скотину не отбил.

При всех этих приключениях потерь в полку не случилось. 9 сентября Бакланов докладывал высшему начальству: «С 1 числа августа по настоящее 9-е сентября вверенный мне № 17 полк находился в составе действующего Чеченского отряда под начальством заведывающего левым флангом Кавказской линии господина генерал-майора Козловского. В продолжение этого времени в перестрелках с неприятелем убитых и раненых воинских чинов не было, контужено 4 человека и убито строевых урядничьих 1, казачьих 7 и всего 8 лошадей».

Осенью предупредил Воронцов всю Линию, что приедет Наследник Цесаревич. Бакланова предупредил особо: по Кумыкской плоскости хищники, как у себя дома, ездят. Действительно, в октябре 15 абреков переправились через Терек между Червленной и Щедринской и на Куме разгромили ставку калмыцкого султана, а потом с добычей, дав крюк в 400 верст, вернулись в горы через земли Кизлярского полка. Не дай Бог при Цесаревиче такое случится!..

Цесаревич еще 14 сентября прибыл в Тамань, поднялся вверх по Кубани, по Военно-Грузинской дороге доехал до Тифлиса, осмотрел всю Грузию и через Баку и Дербент прибыл вместе с Воронцовым на левый фланг, сопровождаемый конвоем из дагестанских всадников в белых черкесках и с красными башлыками.

В Чир-Юрте смотрел Нижегородский полк.

24 октября между Чир-Юртом и Внезапной его встречал Бакланов с полком № 17, чтобы сопроводить до Внезапной.

Воронцов представил Бакланова. Наследник сразу же сказал:

– Я бы желал видеть действие вашей ракетной команды, о которой много слышал от князя Воронцова.

Бакланов отказал в самых вежливых выражениях:

– Главнокомандующий, верно, докладывал вашему высочеству о ракетной команде моего старого полка. Теперешний полк на Кавказе всего несколько месяцев, и хотя ракетная команда его с честью участвовала в бою, но казаки не настолько еще ознакомились с делом, чтобы иметь счастье представляться вашему высочеству.

Довезли Наследника до Внезапной и быстро отправились в Куринское. Воронцов приказал идти в набег и отвлекать чеченцев как можно больше и дольше на себя, чтобы дать его высочеству беспрепятственно проехать до Владикавказа.

Наследник из Внезапной поехал в Хасав-Юрт. Туда же прибыл 4-й дивизион Нижегородского драгунского и вместе с двумя батальонами Кабардинского полка направился в Куринское. В Куринском их уже ждали пешая батарея и целый полк казаков Бакланова.

Один из драгунских офицеров вспоминал, что Бакланов перед набегом подъехал к нижегородцам и сказал: «Считаю за честь быть вашим начальником».

В ночь выступили, вошли в лес, а на рассвете вступили на чеченскую территорию и открыли огонь из орудий. Со всех аулов чеченцев собрали.

Казаки порывались кинуться в пики, но Бакланов их сдерживал. Драгуны стояли в прикрытии батареи.

На следующий день вновь ходил Бакланов в набег, но теперь от Умахан-Юрта на Гудермес. Дошел до возвышения, омываемого рекой с востока. И ему все видно и его хорошо заметно. Это как раз и нужно, чтоб на себя неприятеля отвлечь. А в это же время, 26 октября, наследник отличился. Ехал он с большим конвоем линейных казаков из Воздвиженской через Урус-Мартан в Ачхой. Между реками Рошна и Валерик увидел чеченцев под Черными горами. Сразу же кинулся на них в атаку, чеченцы стали стрелять, но побежали. Конвой Воронцова был при отряде, с тыла на горцев на них напал. Всех рассеяли и разогнали. Наследнику за это дело дали орден Святого Георгия 4-й степени.

Все эти стычки раздразнили Шамиля, который прибыл на Мичик и приказал готовить набег на Кумыкскую плоскость.

Меж тем Наследник, он же атаман всех казачьих войск, 31 октября прибыл на Дон, где его встретили с великой помпой.

Ждали Его Высочество давно. Еще 1 августа министр внутренних дел предупредил донское начальство, что Наследник престола будет в Новочеркасске осенью. 28 августа даже дату назвали – 25 октября. Высшие войсковые начальники собрали в Новочеркасск стоявшие на Дону дивизионы лейб-казачьего и Атаманского полков, предупредили окружные начальства, чтоб подготовили казаков, известных своим наездничеством, станичных атаманов и георгиевских кавалеров, кто желает, и тоже слали в Новочеркасск. Чтоб в наездничестве не проявилось какого разнобоя, в джигиты взяли выпускников Учебного полка.

Хоть и с опозданием, но Наследник в Новочеркасск прибыл. 1 ноября провели донцы особый Войсковой круг, бледную копию прежних кругов, и повели Наследника на молебствие в собор. После Его Высочество сказал приличествующую моменту речь, отчего все донцы несказанно умилились, целовали Наследнику руки и одежду «и как святыню, как залог народного счастья, подняли на руках своих обожаемого атамана». Затем ему представляли раненых, устроили обед, а вечером – бал в Дворянском собрании. 2 ноября Наследник участвовал в заложении нового собора и делал смотр войскам. Всех представителей станиц, прибывших в Новочеркасск со станичными знаменами, он произвел в урядники и отбыл из Новочеркасска, убежденный в верности и преданности донского казачества.

А на Кавказе в это время отбивали очередной набег Шамиля. 20 ноября 1500 всадников ворвались в долину и пошли на аксаевские кочевья. Бакланов заранее перебросил из Кара-Су в Таш-Кичи свои две сотни с ракетной батареей, присоединил к этому отряду сотню Донского полка № 40 и вместе с Кумыкской милицией разбил эту конницу. Погибли два казака полка № 40 – Семен Калмыков, Клецкой станицы, и Сергей Медведев, Казанской станицы.

24 декабря Бакланов с 5 сотнями своего полка выезжал на Качкалыковский хребет за дровами. На всякий случай взяли с собой 1 орудие. На гребне столкнулись с чеченцами. Чтобы отучить их раз и навсегда мешать заготовке дров, Бакланов скомандовал атаку… Разгорелось настоящее сражение. Был ранен пулей в грудь навылет командир ракетной команды хорунжий Ермилов, убит 1 казак (Иван Маринин из Старогригорьевской станицы), 3 казака и 1 рядовой Самурского полка ранены и 2 казака контужены.


Глава 18. Черный значок

Перед Рождеством Козловский, руководивший теперь из Грозной, получил приказ собрать вновь в Вознесенской Чеченский отряд и в начале 1851 года расчистить просеку до Шалинской поляны. Просеку в прошлые годы прорубили в 4 версты шириной, но как только русские ушли, Шамиль перегородил ее окопом. Пять тысяч чеченцев строили это укрепление 3 месяца. Ров вырыли в три с половиной сажени шириной и наводнили его из речки Шали, бруствер насыпали из щебня, перемешанного с землей, туры устроили, амбразуры для ружейного огня, две башни возвели для пушек, чуть в стороне специальный редут построили. Наследник Цесаревич, когда проезжал Линию, разглядывал это заграждение в зрительную трубу, и они с Воронцовым решили, что непременно зимой его надо взять.

23 декабря вызвал Козловский в Грозную, славную пьяным разгулом, 2 дивизиона нижегородцев, сотню донцов и 4 сотни линейцев. Пехота у него своя была. Отпраздновали Рождество и Новый год и 4 января в 20-градусный мороз перешли Аргун.

8 января обходным движением снова захватили отстроенный чеченцами Шалинский окоп, прорубили в нем ворота и начали истреблять окрестные леса. Рубка шла с 3 января по 1 марта.

Шамиль стянул на берега Шавдона все силы. Подошел Хаджи-Мурат с аварцами и привез 5 орудий, подошел с аухской конницей Гойтемир, с чеченской Бата, пешее ополчение привели Лабазан и Талгик. 18 января прибыл со своими людьми Даниэль-Султан. Бои шли каждый день.

Что касается Бакланова, то этот период его жизни можно изучить подробнее предыдущих, ибо в архивах сохранились его личные рапорты и журнал важнейших событий за 1851 год, присланный Баклановым в Войсковое Дежурство 20 декабря 1851 года.

Написал в журнале Бакланов, что три сотни полка (1-я, 2-я и 3-я) стоят в Куринском, а три (4-я, 5-я и 6-я) – на Карасинском посту. «Полк получает: жалованье, ремонтные, провиант, порционные по II категории и на соль по установленным ценам деньги. Из фуража: овес из казны натурою и сено из заготовления самих казаков на сумму, отпускаемую Ставропольским полевым провиантским комиссариатом».

Судя по перечню важнейших событий, на Кумыкской линии все это время стояла тишина.

На Крещение в полку № 17 получили посылку. Развернули и обнаружили в ней черный, шитый серебром значок с Адамовой головой, перекрещенными костями и надписью: «Чаю воскресения из мертвых и жизни будущего века. Аминь». По квитанции выходило, что послан он из Аксайской почтовой конторы. Кем – неизвестно. Ходили слухи и были предположения, что сшили его и украсили в Старочеркасском девичьем монастыре. Но послушницы и монастырское начальство отреклись. Видно все же, кто-то из своих постарался, из бывшего полка № 20, отпущенного на Нижний Дон, где и обреталась Аксайская почтовая контора.

Бакланову значок понравился. Чем-то он ему зассовские шутки напоминал. Вывез он его перед строем. У казаков в глазах недоумение и лица вытянулись. Но Бакланова этим не остановишь. Читал он, будучи в Польше, из военной истории, и встречал в книге такой случай: во время войны Рима с Македонией должно было состояться солнечное затмение. Жрецы вовремя полководцев предупредили, и римляне, и македонцы. А солнечное затмение – знак плохой, и многие его страшно боялись. А тут сражение предстоит. Что делать? Македонский царь решил переждать, вдруг пронесет. А римский консул прямо перед затмением пошел к солдатам и говорит: «Солдаты! Сейчас будет затмение солнца. Это плохое предзнаменование. Но для кого: для нас или для македонцев? Конечно же, для македонцев! Кто не верит, пойдемте со мной на лагерную стену и посмотрим, что сейчас в македонском лагере начнется». Римляне вышли на вал и смотрят, а в македонском лагере, как солнце стало закрываться, забегали и запаниковали. «Ну, – говорит консул, – видели?». Так и Бакланов:

– Чего косоротитесь? Поглядим, что с чеченцами станет, когда они это все увидят.

С тех пор стали черный значок с черепом и костями за Баклановым всюду возить. Казакам он напоминал о вечной жизни, смертью смерть поправ, а на чеченцев наводил панический ужас. Они и сами, бывало, под черными значками выезжали, но таких страстей никогда не изображали – Аллах не велит – и у других не видели.

Зимой дел – как обычно. Истребили 13 января чеченские запасы сена на Качкалыковском хребте. Значится в журнале: «13 января встреча с партиею горцев на Кочкалыковском хребте, бой с нею и обращение в бегство».

19 января «нападение на чеченцев на Мячике и отбитие быков».

28 января «предупреждение партии горцев, намеренной следовать на кумыкскую плоскость из аула Гальони. Канонада по сему аулу и перестрелка с партиею, явившеюся к нашим войскам». Как оказалось потом, Мичикского наиба разбили, который на плоскость хотел выйти.

Потом Аух наказали. С Аухом вот как вышло. 13 февраля Бакланов получил известия от лазутчика, что ауховский наиб собирается в набег на плоскость. Бакланов решил его опередить и в ночь с 14 на 15 февраля самим идти в набег. Собрались у Герзель-аула казаки полка № 17, 3 сотни полка № 40, 5 рот пехоты и 4 орудия. Но лазутчик опоздал, явился только на рассвете. Решили отложить. Глянул Бакланов в последний раз на горы, чтоб приказ отдать и домой возвращаться, и передумал. День занимался безоблачный, видно далеко. И разглядел он вдали на обрывах чеченские пикеты.

– Слышь, Балабин, кого это они с утра стерегут? Или нас ждали?

Балабин с сомнением:

– Не должны бы…

– Точно, не должны… Это они скот выгнали! – догадался Бакланов. – Эй! Пехотного командира ко мне!

Приказал пехоте стоять на месте скрытно и по первому выстрелу идти на помощь, а сам с казаками примерно в 3 часа пополудни спустился к Аксаю и, прикрываясь высокими берегами, прямо по полой воде двинулся вверх по течению к Старому аулу.

Холодная вода иногда доходила до конских колен, но шли бодро.

У аула увидели промоины на берегу, и по ним, опустив пики, чтоб издали не заметили, поднялись в лес. Передохнули, огляделись, прислушались. Пора… Через лесные заросли наискосок пошли к берегу соседней речки Яман-Су. Попетляли и неожиданно вывернулись на большую поляну, переполненную исхудавшим за зиму скотом. Три-четыре тысячи голов выгнали чеченцы.

– Забираем! Эй, заворачивай их! Гони в ту сторону!

Захватили 6 пастухов, завернули скотину, погнали к Герзель-аулу. Кто-то из чеченцев удрал, да и пикеты все это увидели. Тревога поднялась. Но гнали скотину меж двумя реками, чеченцам всю эту отару обогнать и дорогу перерезать трудно. И Бакланов догадался – спешил две сотни, Балабина и Березовского, те растянулись от речки до речки, образовали стрелковую цепь, стали отстреливаться.

Оглядывался Бакланов на Герзель-аул. Пора бы пехоте на выстрелы подойти. Нет, не видно.

Так, отстреливаясь, стали к Герзель-аулу на чистое выходить. Чеченцы на опушке накопились, конные меж голых стволов замелькали, съехались. Сейчас кинутся плотной массой в атаку, прорвут редкую цепь двух спешенных сотен.

Чтоб опередить их, пригнал Бакланов во весь дух ракетную батарею. Так торопился, что неловко коня крутнул. Перепутались у коня задние ноги, грохнулся он на бок, сбросил Бакланова. Вскочил Бакланов, побежали к нему казаки, а конь на передние ноги поднялся и – всё. Задние поломал. А конь был добрый и росту высокого, Бакланова пять лет бессменно носил.

Бакланов – казакам:

– Чего уставились? Батарея, пали! – и оглянулся нетерпеливо. – Коня мне! Заводного!

Пока номера ракеты на станки устанавливали, Бакланову заводного коня подали.

Тут ракеты зашипели, засвистели, унеслись к опушке. Там – треск, грохот, клубы дыма. Бакланов шашку из ножен выдернул:

– 3-я сотня, за мной!

Подскакали к задымленной полосе, под Баклановым заводной конь захромал, головой замотал – ранили.

– Давай другого!..

Только пересел – и этот конь повалился, как подрезанный. Еще двух коней переменил Бакланов.

Такой уж день выдался, за четверть часа потерял он пять лошадей. Троих под ним ранили, а двоих насмерть убили. Меж людьми, однако, потерь не было, и скотину отбитую (не всю, конечно) аж за Герзель-аул угнали.

В журнале записано: «15 февраля движение по направлению к аулу Махмуд-Юрту. Отбитие 810 штук баранов и перестрелка с партией горцев, бросившеюся отбить обратно добычу».

Повезло так во многом потому, что в феврале у Шалинской поляны и на Шавдоне бои разгорелись с новой силой. Козловский стал рубить просеку до Мезинской поляны. В ежедневных столкновениях чуть не поймали самого Талгика. А чеченскую регулярную пехоту, с трудом созданную Шамилем и обученную ходить строем, нижегородские драгуны зажали 27 февраля на берегу речки Бас и положили лоском 218 муртазеков.

Козловский, который боем руководил, благодарил Нижегородский полк такими словами: «Спасибо, драгуны! Славную штуку вы удрали сегодня, как».

1 марта Чеченский отряд, выполнив все приказания высшего начальства, был распущен. Войска отбыли по своим полковым квартирам. Отдыхали, получали пополнение. 20 марта в полк № 17 прибыл сотник Руф Попов, Еланской станицы, который почти сразу отбыл переводом в полк № 6. Явился бывший полковой адъютант сотник Иван Одгоглазков, с ним два хорунжих – Павел Одноглазков и Антон Попов. Два «свежеиспеченных» хорунжих явились – Степан Козлов (старшинство с 9 марта 1851 г.) и Семен Болдырев (старшинство с 18 марта 1851 г.).

Из полка № 35 перевелись к Бакланову урядники Матв