Сергей Васильевич Самаров - Отчуждение

Отчуждение 1211K, 150 с.   (скачать) - Сергей Васильевич Самаров

Сергей Самаров
Отчуждение

© Самаров С., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2017


Пролог

Магомет Арсамаков, эмир банды, я давно это определил, спрятался за высоким камнем, торчащим из-под земли, словно столб. Этот камень чем-то напоминал «каменную бабу», которую я встречал в Омской области во время учений. Однако в здешних краях «каменных баб», насколько я знаю, не попадалось. Но на этот камень я смотрел не просто так. Мне, признаться, просто не терпелось самому испытать убойную силу только что поступившего на вооружение гранатомета «РПГ-29» «Вампир». Но до камня было далековато, и я, неопытный гранатометчик, опасался промахнуться. Хотя, если и промахнусь, не большая беда. Ну, выскажу я по этому поводу претензию, если настроение дурное будет, и все. Но даже это необязательно. Мою претензию даже вместо туалетной бумаги использовать нельзя. Она прозвучит и забудется. Даже мной самим забудется, потому что гранатометчик у меня во взводе в самом деле отличный. А если на глазах всего взвода промахнусь я, командир взвода, солдаты долго будут обсуждать это. Кто-то даже и посмеется. Такой промах – откровенная потеря авторитета. И хотя я не гранатометчик по профессии, а только линейный офицер, среди солдат бытует мнение, что их командир должен уметь все. Только тогда он имеет право с них спрашивать строго. Но все делать лучше, чем они, я не умею. Я могу в каких-то обстоятельствах кого-то из них заменить, но не всех и не всегда. И потому я не попросил гранатомет у штатного взводного гранатометчика, а просто сказал ему по внутренней связи:

– Рахметьев! Сереня… Видишь высокий камень? Как столб стоит. Попробуй его развалить своим «Вампиром». Сможешь?

– Есть развалить камень, товарищ старший лейтенант! Самому интересно, как получится…

«РПГ-29» по своим характеристикам должен пробивать шестьсот миллиметров гомогенной брони, имеющей динамическую защиту. На броню мы в бригаде гранатомет не испытывали, поскольку нет подходящего танка. Но на нашем бригадном полигоне были выставлены мощные железобетонные фундаментные блоки – не знаю уж, откуда такие привезли и где они используются, кроме фундамента и полигона! – но я сам с рулеткой бегал и измерял их толщину. Больше полутора метров, и внутри мощная арматура. Испытывали «Вампир» при стрельбе под углом в шестьдесят градусов к поверхности. И «выстрел» пробил блок насквозь по прямой линии от места попадания. Мы потом в отверстие лом просунули и измерили. Получалось, что гранатомет проломил двухметровый слой железобетона. Более мощного и толстого укрепления у нас на полигоне не нашлось. Но и этого вполне хватило. Бетон был проломлен, стальная арматура разорвана. Можно только представить себе, что будет с людьми в укреплении, когда туда попадет такой заряд. Хотя стрелять по укреплениям никому из нас пока не доводилось. И слава богу, что время мирное. А там, где приходится стрелять, мощных укреплений нет…

* * *

Я смотрел на поле боя, укрываясь за большим камнем-валуном, на который положил свой автомат. Гранатометчик младший сержант контрактной службы Рахметьев сначала попробовал пристроить тубу «Вампира» на соседний камень. Сошки свободно свисали у него за спиной, а передних сошек у гранатомета не было. Вообще-то его можно использовать для стрельбы со станины, тогда и прицеливаться легче, и стрельба становится более точной, но сейчас в расчете только два человека, а если добавить станину, то для ее переноски придется выделять еще одного бойца. А у меня во взводе и без того всего двадцать два человека, из них только три солдата срочной службы, а все остальные контрактники. Мы с Рахметьевым посовещались и вместе решили, что без станины обойтись можно. Тем более Сережа привык стрелять из старенького «РПГ-7», который предпочитает станине плечо гранатометчика.

С камня стрелять было неудобно, и Рахметьев снял свой рюкзак, положил его на метр впереди себя, устроив, таким образом, что-то типа бруствера, и на этот бруствер пристроил тубу. И тут же приник глазом к прицелу, интегрированному с прибором управления огнем. Я сам привык прицеливаться долго. Но это дело индивидуальное. Одни долго примеряются, прежде чем нажать спусковой крючок, другие предпочитают стрелять быстро. Так у них лучше получается. В этот раз я успел только позвать взводного снайпера ефрейтора контрактной службы Ассонова.

– Валентин, возьми на прицел камень, за которым эмир прячется…

Ассонов успел взять на прицел камень, Рахметьев наконец выстрелил. Дыма и пыли было много. Я даже отвернулся и пару раз кашлянул, сплевывая едкий дым. А вот грохота сильного не было. Было только громкое шипение. А когда я повернулся и посмотрел в ту сторону, куда стрелял гранатометчик, то увидел, что и Ассонов время даром не терял и свой выстрел тоже произвел. Он в стороне сидел, и дым наш ему не мешал. Но камень… Железобетонная плита была прошита насквозь. Но там бетон был «завязан» на арматуре. В камне арматуры нет. И мощный выстрел просто рассыпал монолитную глыбу в щебень, открыв четырех бандитов, прятавшихся за ней. Живых было только двое. И не за камнем, которого не стало. Одного, видимо, уничтожило выстрелом «Вампира», второго сразу после выстрела подстрелил снайпер Ассонов. А двое оставшихся без укрытия стремительно побежали в сторону скал и успели нырнуть в расщелины раньше, чем раздались автоматные очереди моих бойцов. Те не ожидали такого результата от выстрела гранатомета и потому не успели перенаправить стволы. Но одного, как мне показалось, все же пуля настигла в самый последний момент и повалила в расщелину в скале. Только одна нога торчала наружу. Хотя и допускаю, что бандит просто споткнулся и пожелал покрасить камни кровью из своего носа. Но тут же, видимо, протянулись чьи-то невидимые нам руки и стремительно протащили раненого, или убитого, или просто нос себе расквасившего дальше в расщелину.

Второй номер из расчета Рахметьева, рядовой срочной службы Пашинцев, уже засовывал в тубу новый заряд.

– Сереня! Прямо туда, в расщелину! Влупи им по самые помидоры! – заорал я.

Гранатомет выстрелил сразу после перезарядки. И клубы дыма повалили не только из этой расщелины, но и из некоторых других. Там, внутри монолитной, растрескавшейся от старости скалы, имелись, как мы знали, множественные проходы и соединения, напоминающие лабиринт. Сама скала вздрогнула и, кажется, зашевелилась, как в сильное землетрясение. Но можно было быть уверенным в одном. Тем бандитам, что в расщелине прятались, пришлось несладко. Правда, они, я думаю, этого даже ощутить не успели. Их просто испепелило взрывом кумулятивной гранаты. Наверное, и камни в расщелине оплавило, а кого-то, возможно, впаяло в стену. «Вампир» оправдывал ожидания…

А я тут же дал очередь в соседнюю расщелину. Там, как мне показалось, скрылся сам эмир Арсамаков – верткий, скользкий и удачливый тип, которого уже много лет никто не может поймать. Видимо, расщелина была длинная, потому что пули, рикошетя, долго бились о камни. Это удалось услышать в паузы между очередями. Бойцы, видимо, ждали, что наш гранатометчик и по другим камням стрелять будет, кто-то выскочит после этого, и его расстреляют сразу из нескольких стволов. Но я знал, что у Рахметьева было с собой всего три «выстрела», и последний я лично хотел потратить на эмира Магомета Арсамакова, справедливо считая, что на Арсамакове, на его авторитете держится вся банда. К нему идут, потому что он – везунчик, но не понимают, что везет только одному эмиру. Всех его подручных убивают, а он выкручивается.

– Стреляй в расщелину. В эмира! – крикнул я в микрофон своего шлема. Но не потому опять крикнул, что меня было плохо слышно, а от сильного возбуждения. Но тут в небе раздался какой-то жуткий свист, я заметил, что Рахметьев смотрит вверх, и его второй номер рядовой Пашинцев, который только-только закончил тубу заряжать, тоже туда смотрит, и все бойцы взвода смотрят и потому не стреляют. Я тоже задрал голову…

* * *

Я не только голову задрал, а еще так широко рот раскрыл, что в челюсти что-то с болью хрустнуло, и вся левая щека у меня словно загорелась, такое тепло туда ударило. Нижняя челюсть у меня была пару лет назад сломана на тренировке по рукопашному бою, и с тех пор несколько раз случались такие «прострелы». Но сейчас мне было не до того, я только руку к щеке прижал, а сам смотрел в небо. Я не понимал, что там такое происходит. Два громадных самолета – не самолета, а вообще непонятно что на бешеной скорости вертелись друг против друга. Первый из них время от времени словно плевался какими-то огненными брызгами, прямо из живота плевался, а второй эти брызги отражал корпусом и крыльями, подвижными, как руки человека, только гораздо более быстрыми, несмотря на свои размеры. При этом сам пытался сблизиться, и, как хищная птица, старался клюнуть первого своим острым носом. Первый, круглоносый, от сближения ловко уворачивался и продолжал то ли стрелять, то ли плеваться. Но эти его плевки второму видимого вреда не причиняли – падали на землю. А там, куда они падали, загорался горный лес – дым, черный, нефтяной, а не древесный, рвался ввысь. Это я проследил. Впечатление было такое, что дерутся две неведомые птицы, но при этом я отдавал себе полный отчет в том, что птицы эти металлические.

– Кто это? – непонятно кого спросил Рахметьев. В его голосе чувствовались мистическая дрожь и испуг. А ведь он парень не из робких.

– Что это? – тем же тоном вторил ему Пашинцев.

Спрашивали явно меня. А что я мог ответить? Одно я мог сказать точно: это не схватка боевых самолетов России и НАТО. Я хорошо знал конфигурацию всех наших боевых самолетов и самолетов потенциального противника. Это вообще были не самолеты. Я не знал, что это такое. Я мог сказать только одно. И я сказал… предельно спокойно, хотя затрудняюсь утверждать, что у меня это получилось:

– Воздушный бой, как я его понимаю…

И демонстративно сплюнул пыль, остававшуюся во рту после выстрела из гранатомета. Небрежно сплюнул, демонстрируя спокойствие и невозмутимость.

Но тут же сообразил, торопливо вытащил из большого нагрудного кармана свой командирский «планшетник», включил режим видеосъемки и начал снимать воздушный бой, или что там такое происходило.

– И кто с кем? – спросил по связи кто-то из солдат.

– Один против другого, – здраво рассудил я, продолжая съемку. – А нехилая у второго реакция… Ловко он эти плевки отбивает…

– Вокруг него какое-то тонкое облако. Он облаком отбивает, – сказал со знанием дела командир первого отделения младший сержант Вася Красников. – Своего рода динамическая защита. Как у танка, только не совсем. И полупрозрачная.

Присмотревшись, я увидел, что и корпус, и крылья второго объекта в самом деле были покрыты слоем легкого тумана, через который огненные плевки первого не проникают. Это, несомненно, была какая-то особая защита. Но долго так продолжаться не могло. Никто из противников не мог победить другого. И тогда снова раздался свист, как в первый момент. Тот самый свист, что заставил меня поднять голову. И обе машины исчезли из поля зрения. Однако одновременно со свистом откуда-то со стороны пришел и рев самолетного двигателя. Самолет приближался. Даже не один, а целых три. Это были российские истребители «СУ-3 °CМ». Видимо, радары засекли что-то, как и нам, непонятное, и самолеты вылетели на перехват, предполагая слегка пострелять ракетами класса «воздух – воздух». Но перехватывать уже было некого, как не в кого было и стрелять.

Теперь я снимал только самолеты…

* * *

Только в этот момент я вспомнил, что являюсь командиром взвода спецназа ГРУ, и мы вышли на банду эмира Арсамакова, прижали ее к скалам с намерением уничтожить. Однако непонятное явление в небе заставило нас забыть про бой с реальным противником. И лишь появление в небе российских самолетов вернуло нас к действительности.

Однако оказалось, что продолжать бой нам уже не с кем. Остатки банды вместе с самим эмиром просто улетучились, исчезли среди расщелин, и в какую надо было забираться, чтобы искать их, – было непонятно. Да и рискованно было лезть в расщелины. Бандиты наверняка заминировали пути отхода, как они всегда это делали. Расщелины узкие, темные. Любой взрыв может обрушить стены на того, кто окажется внутри. Кроме того, мы уже заранее знали, что проходы здесь представляют собой лабиринт, через который, если не знаешь пути, сможешь пройти только после подробного его изучения и нескольких дней блуждания. Таких лабиринтов в горах Северного Кавказа несколько, и почти все они известны. Но только отдельные местные жители знают, как через них проходить. И бандиты часто знают. Мы изначально старались отсечь банду от этого лабиринта, даже не имея информации о том, пользовался когда-то Арсамаков лабиринтом или нет. Тем не менее, страхуясь, пропускать банду туда не хотели. Но когда сами отвлеклись на непонятное явление, бандиты проскочили.

Изначально банда эмира Арсамакова была большая – больше двадцати человек. Восьмерых мы успели уничтожить. Еще несколько человек наверняка были уничтожены в расщелине, в которую выстрелил наш гранатометчик младший сержант Рахметьев. Наверное, стоило считать, что бандитов осталось около десятка. Но теперь придется по горам лазить, искать их. Десять человек – это тоже не самая маленькая банда, по местным масштабам – солидная сила. Опасная сила, которую необходимо обезвредить, пока они, озлобленные и униженные, не натворили бед. И найти их, чтобы обезвредить, легче всего по горячим следам. Значит, следует немедленно начать поиск обходного пути. В лабиринте мы только время потеряем и дадим возможность Арсамакову и его банде уйти далеко.

Нам бы сейчас «беспилотник»… В прошлую командировку больше года назад мой взвод работал с «беспилотником», который выручал нас. Но как-то так получается у нас в армии, что новой техникой нас только дразнят, показывая и присылая на испытания, но неизвестно, когда эта новая техника на постоянной основе станет нашим штатным вооружением. Много лет так же тянулось и с гранатометами «РПГ-29» «Вампир». Гранатометы продавались за границу, засветились в Ливане во время войны с Израилем, в Мексике на военном параде солдаты несли эти гранатометы, появлялись они во время боев в Сирии и Ираке, причем и с той и с другой стороны. Но в Российскую армию не поступали больше десятка лет, хотя официально и были приняты на вооружение. И вот наконец-то начали поступать.

При мысли о «беспилотнике» я невольно посмотрел вверх. Самолеты ревели двигателями. Потом посмотрел выше. Где-то в недосягаемой вышине что-то поблескивало над легкими облачками. И наши «сушки», сделав круг над участками леса, которые все еще горели от огненных плевков, устремились ввысь, круто набирая высоту. А потом вдруг случилось непредвиденное. Сверху, из ничего, то есть из полной пустоты, вдруг вылетел сначала один луч, коснулся крыла истребителя, и крыло загорелось. А через несколько секунд – еще два луча, один белый, второй фиолетовый, подожгли два оставшихся самолета. Мы видели, как в небе раскрылись купола парашютов. Летчики катапультировались. Сам момент катапультирования, наверное, происходит очень быстро. Настолько быстро, что глаз не успевает на него среагировать. Но купола шести парашютов в небе видно было хорошо.

Три сбитых российских самолета – это уже серьезно. Бывает, страны несут потери в авиационном парке во время войн. Но даже в условиях боевых действий одновременная потеря трех самолетов – это нонсенс, это чрезвычайная ситуация, которая никогда не остается без ответа. Хотя говорить об ответе, когда даже неизвестно, кто эти самолеты сбил, просто смешно. Тем не менее они загорелись не сами по себе. Я видел, в каком состоянии иногда возвращаются из боя штурмовики. Их металлическое тело бывает просто истерзано пулеметными очередями. Висят куски обшивки, чудом не оторвавшиеся в полете. Но эти самолеты, показывая свои скелеты, все же не горели. А здесь я отчетливо видел, что самолеты от соприкосновения с лучом вспыхивали. У двух загорелись крылья, одно, кажется, правое, второе – левое. У третьего полыхнул ярким пламенем стабилизатор. Конечно, мне издали трудно было рассмотреть, но мне показалось, что при горении самолетов летели в стороны огненные брызги. Это бывает, когда горит магний, алюминий или алюминиевые сплавы. Видимо, лучи давали чрезвычайно высокую температуру. Хотя для плавления алюминия высокая температура не нужна. Кажется, что-то около шестидесяти градусов. Там, главное, прожечь тонкую поверхностную окисную пленку. Но горели самолеты ярко. При этом у меня создалось впечатление, что убийственный луч был абсолютно прицельным. Он попадал в то же крыло в своей крайней, окончательной точке и не пролетал ниже самого крыла. Это говорило одновременно и о том, что существу, которое лучами управляло, ничего не стоило попасть в кабину пилотов, чтобы их уничтожить. Но к кабинам луч даже не приближался. Ни белый, слегка серебрящийся, ни фиолетовый. Всем шестерым летчикам, трем командирам и трем штурманам, была предоставлена возможность катапультироваться и спастись. Хотя слово «спастись» здесь не вполне уместно. До спасения летчиков еще далеко. Их следует найти и вывести. Иначе они могут просто пропасть в горах – они же не спецназовцы и не имеют нашей подготовки. Они могут нарваться на банду.

Обо всем этом требовалось доложить командованию. Если раньше, когда дрались между собой два непонятных металлических существа, я сразу подумал, как воспримут мой доклад у нас в штабе сводного отряда, после того как обязательно поинтересуются, пил я или какие-то таблетки глотал, поскольку знают, что я не курящий. То теперь мой доклад должны воспринять всерьез.

Я положил руку на коммуникатор «Стрелец»[1], отключил внутреннюю связь и послал вызов начальнику штаба сводного отряда спецназа ГРУ.

– Слушаю, дежурный по узлу связи подполковник Овчинников, – ответили мне почти сразу.

– Корреспондент Семьсот сорок первый. Есть необходимость поговорить с корреспондентом Сто пятнадцать. Срочно!

Я позволил себе повысить голос, хотя знаю, что дежурный по узлу связи, даже если он себя не называет, обычно старший офицер. Это не было неуважением к армейской субординации. Просто я пользовался тем, что скрываю свое звание за анонимным номером корреспондента и просил первоочередности.

– Соединяю…

– Слушаю тебя, Власаныч. – Мое имя-отчество – Владимир Александрович – считается почему-то труднопроизносимым, и у нас в бригаде старшие офицеры зовут меня одним словом – Власаныч.

Начальник штаба сводного отряда спецназа ГРУ майор Ларионов не из нашей бригады, но откуда-то знает это сокращение. Впрочем, наверное, он знакомился с офицерами сводного отряда не только по стандартным, мало что говорящим характеристикам, но и созванивался, например, с комбатом или с начальником штаба батальона, интересовался мнением и возможностями. Но я человек не обидчивый. Меня как ни зови, я неизменно останусь прежним. Значит, и переживать от такого коверкания имени не стоит.

– Товарищ майор. У нас тут странное ЧП в небе произошло… Не знаю даже, как доложить… Только очень прошу воспринять всерьез. Я сегодня не пил и наркотой не баловался… Не только сегодня, а вообще никогда. И весь взвод это видел…

– Странные ЧП, Власаныч, – майору, кажется, нравилось произносить это странное сочетание имени и отчества, – произошли не только в небе над тобой. Эти ЧП наблюдались над целыми районами Дагестана и Чечни, и, как говорят данные радиолокации, над территорией Грузии тоже. И вся армия на ушах стоит. Если, конечно, ты имеешь в виду воздушный бой инопланетных космических флотов. Пока это именно так трактуется, хотя никто не знает точно, что это было такое. Наша авиация пытается разобраться. ПВО пыталась послать три ракеты на поражение, но они были сбиты лучами из ниоткуда…

– Точно так же, как самолеты, товарищ майор. Летело три «СУ-3 °CМ». Луч вылетел из пустого пространства, ударил в самолет, потом еще два луча. Два были белого цвета, один фиолетового. Все три самолета загорелись. Летчики катапультировались. В настоящий момент вижу их парашюты. Спускаются… И вот ломаю голову – свою задачу выполнять или летчиков спасать…

– Это новость. Про сбитые самолеты я не знал. И по телевидению ничего не сказали.

– Я снял на видео и инопланетян, если это инопланетяне, и самолеты, и лучи, что их сбили, и парашюты. Сейчас отправлю вам сюжет. Одна просьба…

– Слушаю…

– Если пошлете сюжет на телевидение, пусть не указывают авторство. Можете себя автором назвать.

– От алиментов, что ли, прячешься?

– Можно и так сказать. – Я не стал откровенничать, но строгую анонимность действительно сохранял из-за заботы о своей семье. – Тем не менее это серьезная просьба.

– Ладно. Высылай. Просьбу учту. А что у тебя с основным заданием? Добрался до Арсамакова? У тебя же, кажется, все данные были и времени хватало…

– В том-то и дело, товарищ майор, что во время боя, когда мы половину банды уже уничтожили, над нами развернулась эта картина. Бандиты воспользовались моментом, когда мы на сто процентов отвлеклись, и ушли в скальный лабиринт. Сейчас будем искать варианты обхода.

– Понятно. Пересылай видеоматериал. Буду ждать…

* * *

Видеосюжет я отправил. Это не сложно и не долго. При этом времени мы зря не теряли – начали искать обход скалы с лабиринтом, хотя после увиденного пребывали в некоторой растерянности и естественной задумчивости.

Начальник штаба вышел на связь через полчаса.

– Власаныч, я сейчас показал твою съемку командованию. Тебе приказ срочный. Полное изменение ориентации, так сказать… Эмира пока оставь в покое. Хрен с ним, пусть еще пару дней поживет. Потом добивать будешь, когда время подойдет. Сейчас найди летчиков после приземления и сопроводи их к нам в штаб. Это серьезно и срочно… Основная твоя задача! Понял? А то в антитеррористическом штабе какое-то ненормальное состояние. Все смотрят телевизор, а там передают, что ни одна РЛС пока не может уловить радиомаяки сбитых летчиков. А радиомаяк есть у каждого из них. Вся надежда на тебя и твой взвод… Тем более ты один знаешь место их приземления.

– Так точно, товарищ майор. Понял. Отработаем…

Задание конкретное, от которого радоваться, честно говоря, не приходится и отказаться от выполнения невозможно – армия, она и в Африке армия. Приступить к выполнению нового задания, нежданно-негаданно свалившегося на нас с неба, – это автоматически значит, что вскоре нам придется включить на полную мощность разведывательную сеть и еще месяц потратить на сбор сведений о местонахождении банды Арсамакова. А сейчас придется дать бандитам шанс подумать над своим положением, поплакать друг другу по-мужски в плечо. Но домой, я уверен, никто из них не вернется. Это все упертые и отпетые парни, которым только одна дорога предписана – под автоматную очередь. Конечно, это мое персональное отношение к бандитам вообще и к данной банде в частности. Но мое мнение основывается на фактах, которые категорично утверждают, что гуманное отношение к бандитам любого ранга есть преступление против остальных своих соотечественников, жизнь которых при проявлении твоего гуманизма подвергается серьезному риску.

Меня однажды спросили:

– А ты убивал?

И в голосе пожилой женщины даже ужас звучал – она не могла принять в своем сердце общение с убийцей. И при этом разницы между убийцей и солдатом не видела. А я эту разницу вижу. Не убьет солдат противника, убьют эту женщину. Но объяснять ей эти прописные истины я не стал. Я просто добродушно улыбнулся и оставил вопрос без ответа.

Следовало приступать к выполнению приказа. Я посмотрел в сторону. В небе еще висело четыре парашюта. Два из шести благополучно или неблагополучно донесли летчиков до земли. Неблагополучное приземление здесь было тоже вполне возможно. Во-первых, приземление парашютиста на лесистый участок всегда чревато множественными травмами. Я не знаю, обучали ли летчиков подобным прыжкам, вполне допускаю подобное, но слышал, что парашютный десант МЧС, например, готовят на специально выбранном участке леса, где и деревья примерно одного возраста и одного роста, и почва под деревьями выбирается ровная, не имеющая уклона. А здесь лес растет на крутых склонах горных хребтов. А недавно мне объяснили, почему основное дерево здесь – ель. Дело в том, что ель имеет поверхностный корень, который в глубину почвы никогда забраться не стремится. А в горных хребтах только небольшой поверхностный слой – землистый, веками наносимый сюда ветром. А под этим слоем каменистые горы. Другие деревья приспособиться не могут. Они просто не умеют брать питательные вещества только с поверхности, как это делает ель, а в камнях питательных веществ нет. Да и пробить корнями скалы не все могут. Но и ели на склонах очень неустойчивы. Корни держатся за почву только сверху, а снизу выпирают из-под земли. В результате сильный ветер или ливень, который промывает землю, вызывает множественные повалы деревьев. Приземляться в таком лесу – удовольствие не из приятных даже для опытного парашютиста. А летчики, конечно, не могут быть опытными парашютистами. Если им много прыгать, то когда же им летать? Сделают от силы несколько учебных прыжков, и хватит. Им вообще полагается держаться за рычаг управления, а не за «держку»[2]. Кроме того, неустойчивая на склоне ель вполне может просто свалиться от удара, когда парашютист приземлится на ее ствол. Удар бывает достаточно сильным. Ведь скорость парашютиста при приземлении, в зависимости от веса самого парашютиста, колеблется от трех до семи метров в секунду. И необходима хорошая реакция, чтобы не сесть на дерево, как на кол. Приземление на горный лес часто грозит травмами. Поэтому я слова не возразил, когда мне предложили заняться спасением летчиков. Не просто потому, что уважаю армейские приказы, как и субординацию в целом. Профессия офицер – защитник Родины, это то же самое, что спасатель. Люди рядом попали в беду. Такие же офицеры, как и я, такие же россияне. Как им не поможешь?..

Бинокль у меня без дальномера, только с тепловизионной приставкой, которая подключается автоматически, когда окулярам не хватает света. Потому пришлось воспользоваться дальномером оптического прицела на автомате. Я, конечно, знаю, что из оружия, даже не заряженного, запрещается целиться в человека вне боя. И сам солдатам это объяснял многократно. И сейчас сначала снял с автомата магазин, потом передернул затвор, чтобы выбросить из патронника патрон, даже на предохранитель автомат поставил и только после этого приложил глаз к прицелу. Дальномер определил парашют на дистанции пять с половиной километров. Я сделал угловую сноску, и дистанция сократилась до четырех километров восьмисот метров. Но при этом сам себя я чувствовал все равно не совсем приятно, словно целился в другого офицера своей же армии из заряженного оружия. Разброс парашютистов не должен был быть большим. Все они летели строем и на одинаковой скорости. Катапультировались с небольшим интервалом. И предполагалось, что искать их придется в радиусе километра. От силы – двух. Без средств пеленгации, конечно, поиск может быть затруднен. Но, если уж у меня нет таких средств, то и переживать не из-за чего. Кроме того, если уж большие стационарные пеленгаторы и даже целые радиолокационные станции не смогли уловить сигнал радиомаяков летчиков, то, по всей вероятности, они их просто или не включили, или горы экранируют сигналы, или сами радиомаяки неисправны, что тоже бывает. За годы службы в армии я понял одну истину – значительная часть суперсовременной техники в самый критический момент оказывается в неисправном состоянии. Почему-то такая техника прекрасно себя показывает на учениях и во время штатных и даже неожиданных внеплановых проверок. Но отказывает тогда, когда именно в этом приборе есть насущная потребность. И это, слышал я, происходит не только в нашей армии, но и во всех крупных армиях мира.

Я внес в карту красный кружок – предполагаемое место приземления парашютистов, после чего включил на шлеме зуммер внутренней связи. Это значило, что у меня есть общий для всех приказ и я предлагаю всем внимательно его выслушать. Хотя зуммером я обычно не пользовался. У меня во взводе было заведено так, что мой приказ дается только один раз, и исполнять его всем строго обязательно. Повторения приказа не будет. Значит, следует слушать сразу. Но зуммер, решил я, только подчеркнет важность поставленной задачи. И только после этого, посмотрев по сторонам, сообщил в микрофон:

– Все видели, как наших летчиков сбили? Приказ нам поступил категоричный: летчиков найти и вывести в расположение наших войск. Радиомаяки у них не работают. Искать будем по парашютам. Место приземления парашютистов я нанес на карту. По прямой – дистанция около пяти километров. Но предстоит преодолеть три невысоких лесистых хребта. Один из них, предполагаю, невозможен для прямого прохода. Там поверху идет мощная скальная гряда. Пойдем через ближайший перевал, а потом вернемся на прежний маршрут. Это лишних двенадцать километров. Все! Быстрым маршем – вперед!

Естественно, как только взвод двинулся походным маршем, я сразу подстраховал замкомвзвода, и сам выставил головное и боковые охранения, и встал ведущим, чтобы выверять направление и задавать необходимый темп. Удара сзади по своей колонне я не опасался. Опыт трех предыдущих командировок на Северный Кавказ показывал, что, когда мы на марше, бандиты нас догнать не могут. Они просто не умеют с такой же скоростью передвигаться. И потому не в состоянии напасть на колонну сзади. Значит, там охранение выставлять необходимости нет. При этом я отдавал себе отчет, что бандиты тоже видели странную картину воздушной битвы неведомых нам сил, видели и радовались, когда загорелись наши самолеты. И эмир Магомет Арсамаков прекрасно понимает, что мы просто обязаны пойти на помощь летчикам сбитых многофункциональных истребителей, как они официально называются. И пожелает, возможно, устроить нам засаду. Или же захочет найти летчиков раньше нас. Но это возможно только в том случае, если его бойцы в состоянии после увиденного еще что-то предпринимать, если сам Арсамаков в состоянии думать не только о том, что происходило в небе. И еще одно ограничение… Он вышел, возможно, раньше нас, но ходить так быстро не в состоянии. Да и сил в банде в сравнении с моим взводом уже маловато. И чем для него может закончиться бой, Арсамаков обязан понимать.

Мы спустились по склону с плато, где еще недавно шел бой с бандой Арсамакова, вброд, по перекату перешли небольшую, но очень быструю речушку или скорее большой ручей и сразу же начали подъем на следующий склон. При подъеме старались держать руки свободными, чтобы они активно помогали ногам. Каждый при этом выбирал тот способ помощи, который был ему персонально удобен. Так, одни упирали ладони в согнутые колени и, таким образом, толкаясь, разделяли нагрузки между руками и ногами. Другие по моему примеру предпочитали хвататься за стволы деревьев и толстые ветви кустов и подтягиваться вверх. Но, зная себя и бойцов своего взвода, я был уверен, что никто не отстанет, не собьет дыхание, никого не подведут мышцы рук и ног. Сказывалась тренированность взвода, его постоянная боевая готовность, которая приобретается задолго до того, как взвод попадет в места, где придется стрелять по-настоящему.

Бандиты на Северном Кавказе почему-то считают воином любого человека, взявшего в руки оружие. Это их роковая ошибка. Просто иметь оружие, и даже уметь им сносно пользоваться – это лишь маленькая толика общего умения воина. У нас, например, в спецназе ГРУ, когда солдат сносно выполняет свое дело, его дополнительно и жестко учат делать это дело только на «отлично». Так достигается результат. Несколько часов назад в банде эмира Магомета Арсамакова было на четыре человека больше, чем у меня во взводе. Но мы атаковали банду без сомнений, сами потерь не понесли, однако за счет умения владеть оружием, знания тактики боя и вообще всех боевых атрибутов сумели уничтожить как минимум с десяток бандитов. Сколько их уничтожено выстрелом «Вампира» в расщелине скалы, точно неизвестно, но я считаю, что минимум трое. Раненый, которого пытались затащить в расщелину, и, по крайней мере, двое тех, кто его затаскивал. Одному было бы не под силу так быстро «задернуть» раненого в убежище. Все это пришло мне в голову вовсе не для самоутверждения и обретения уверенности, которой я и без того не терял. Просто такими подсчетами и размышлениями я подводил себя к мысли, что эмир Арсамаков не рискнет снова ввязаться в бой с моим взводом. Но захватить летчиков он может попытаться.

Мы шли уверенно и быстро, насколько позволяли условия лесистого хребта. И в тот момент, когда мы перевалили его и начали спуск, в небе снова раздался уже знакомый нам свист. Все остановились, задрали головы. Картина предыдущей схватки повторялась. Мы не знали, те же это летательные аппараты участвуют в воздушном бою или другие. Конструкция одного и другого была вроде бы та же самая, и тактика боя была повторением предыдущей. Но детали конструкции могли быть одинаковыми для всех представителей одной стороны. И тактика точно так же могла быть схожей, поскольку тактика диктовалась наличием того или иного вида вооружений.

Я снова достал «планшетник», включил видеокамеру и начал снимать воздушный бой, хотя все, что происходило на наших глазах, было нам уже знакомо по первому бою. Но съемку я начал вовремя, потому что тут же над нами раздалась новая порция свиста, и в мониторе «планшетника» я увидел еще одного космического «монстра», ворвавшегося в поле зрения объектива моей камеры. Он был точно таким же, как один из дерущихся в воздухе. И сразу начал атаковать остроносого своими огненными плевками. Остроносый едва успевал отбивать плевки крыльями, и приходилось ему достаточно туго. Но тут в небе, и опять ниоткуда, просто из чистого и ясного пространства вылетели два белых луча, каждый из которых достался одному из «монстров». Они не загорелись, как загорались перед этим российские самолеты, а как-то сначала сникли, будто воздушные шарики спустились, и рухнули на горы. Легкое землетрясение это все же вызвало. Но, похоже, без сильных разрушений. Только лес на склонах загорелся. Причем не только там, куда «монстры» рухнули, а в разных местах. Но тут же из той же точки, откуда вылетали белые лучи, вылетел фиолетовый и ударил точно в спину остроносому «монстру». Что-то диким зверем взревело в воздухе. Так громко, что даже деревья закачались от этого пронзительного звука, и у меня, как, наверное, и у моих солдат, завибрировали все внутренности. «Монстр» вышел в горизонтальный полет, покачал крыльями и стал стремительно снижаться. Сначала казалось, что он пикирует прямо на нас. Видимо, он старался удержать высоту, в последний момент я понял, что он пролетит над нами и над гребнем хребта, который мы только что покинули, и должен врезаться в соседний хребет, примыкающий к плато, где шел наш бой с бандой Магомета Арсамакова. Куда-то туда, где располагался горный лабиринт, спасший банду. Если только не вытянет высоту до конца. А он, похоже, вытягивал. Я успел ухватить взглядом его крылья с задранными почти вертикально вверх рулями. Когда «монстр» летел на нас, я сделал шаг назад, споткнулся о камень, через который незадолго до этого перешагнул, и упал на спину. Но у меня в руках оставался «планшетник» с включенной камерой. Съемка продолжалась. И я умудрился снять самый критический момент. Гранатометчик младший сержант Сережа Рахметьев за долю секунды поднял на плечо уже заряженный гранатомет «Вампир» и произвел выстрел. Он был точным. Я отчетливо увидел, как в блестящем металлическом брюхе «монстра» образовалась черная дыра размером с тарелку, которая тут же затянулась, словно ее и не было, но еще через пару секунд, когда он уже пролетел над нами, «монстр» взорвался, так и не долетев до лабиринта. Останки неизвестного летательного аппарата, оставляя за собой дугообразный инверсионный след, упали вниз, в ущелье, как раз, должно быть, туда, где пробегал то ли большой ручей, то ли маленькая речушка. Но значительная часть свалилась прямо на склон, по которому мы несколько минут назад прошли.

Я не забыл о том, что являюсь еще и оператором. Вскочил на ноги и в два прыжка достиг вершины хребта, откуда продолжил съемку. Летающий «монстр» упал как раз туда, где я и ожидал его увидеть. Внизу и на склоне что-то горело и дымило, и даже искрилось, как искрится при поджоге алюминиевая пудра. Это искрение образовали несколько горящих ярко-белым светом столбов.

Взвод в полном составе вышел на хребет, хотя я такой команды не давал, солдаты последовали за своим командиром, интуитивно выполняя старый принцип «Делай как я!». Только передовое охранение скорее всего еще не успело подняться, Но боковое охранение могло смотреть с флангов основного состава взвода с того же хребта.

– Посмотреть бы, что там такое! – сказал заместитель командира взвода старший сержант Коля Камнеломов.

Передо мной встала дилемма. Не перед взводом, а именно передо мной, лично передо мной, потому что взвод примет мою волю, каковой бы она ни была. С одной стороны, я должен был продолжить поиск летчиков. Во-первых, потому, что получил такой приказ, во-вторых, потому, что они были моими соотечественниками и такими же, как я, офицерами, попавшими в беду, в-третьих, я обязан был опередить эмира Магомета Арсамакова, в случае если он решится сам искать летчиков, чтобы захватить их в плен. При этом и меня самого, и всех моих бойцов, в противовес приказу, снедало жуткое любопытство. Хотелось посмотреть на останки летающего «монстра», хотя это, возможно, было и опасным делом. Но к опасности нам не привыкать. Кто и когда видел подобное на земле? По моим сведениям – никто и никогда. А кто и когда сумел снять подобное? Тоже – никто и никогда. И хотелось продолжить съемку, понимая всю уникальность подобных кадров. Нет, меня не жажда славы обуяла. Просто я отчетливо понимал, какой интерес для всей земной науки могут иметь мои видеоматериалы.

Но я не знал, как поступить правильно. И именно в момент раздумий, словно отвечая на мои вопросы, меня вызвал на связь начальник штаба.

– Старший лейтенант Троица, слушаю вас, товарищ майор…

– У тебя опять что-то произошло, Власаныч? – спросил начальник штаба, и я понял, откуда «растут ноги» у этого вопроса. Я представился необязательной формулировкой корреспондент Семьсот сорок первый, а своим действительным званием и своей фамилией. И майор уловил момент моей растерянности.

– Так точно, товарищ майор. Как раз думал с вами связаться для получения дальнейших инструкций.

– Докладывай…

– Над нами опять произошла схватка двух «монстров» неизвестной принадлежности. Потом прилетел еще один, и вдвоем они атаковали противника. Но тут из чистого неба снова вылетело два белых луча, и пара «монстров» была уничтожена. Они не загорелись, а сдулись, как воздушные шарики, и упали. И только после этого взорвались. Было легкое землетрясение. А после этого, почти из того же места, в небе вылетел фиолетовый луч и подбил оставшегося. Тот планировал над нами, пытался полет выровнять, но мой гранатометчик успел ему в брюхо из «Вампира» выстрелить. «Монстр» упал недалеко от нас на дно ущелья и там взорвался.

– На видео снять сумел? – как у штатного оператора спросил начальник штаба.

– Так точно, товарищ майор. Место падения и взрыва прямо передо мной. Вот думаю, что для земной науки это редчайшая возможность. Хотел у вас спросить, обследовать мне место падения или продолжать поиск летчиков.

Таким образом, я сбросил со своих плеч решение сложной задачи. Пусть майор решает. Майор решил:

– Летчики сами – не дети. Отстрели несколько ракет. Увидят, в вашу сторону двинутся. А сам пока обследуй место падения. И про видеосъемку не забывай. Это для всего человечества важно. Короче говоря, беру ответственность на себя и своим приказом меняю тебе задание. Пока перешли мне сюжет, который уже снял.

– Я понял, товарищ майор. Сейчас, пару минут подождите. Я только запасной аккумулятор поставлю и перешлю вам файл. У меня на «планшетнике» аккумулятор сдыхает…

– Жду.

Я присел на круглый, как мяч, камень, сменил на «планшетнике» аккумулятор и сразу отправил начальнику штаба видеосюжет. При этом удивился, отчего так быстро у меня сел аккумулятор. Не должен он был так быстро садиться. Видимо, в горах какое-то влияние идет. То ли от горных пород, хотя я не слышал, чтобы они на аккумуляторы могли повлиять. На качестве связи – это часто, но не на питание. Возможно, события, происходившие у нас над головами, как-то повлияли? Этого я не знал. Но на всякий случай через коммуникатор «Стрелец» выложил свои соображения майору Ларионову. Это на тот случай, если связь совсем пропадет. Сам же снял с клипсы крепления свой коммуникатор и проверил на нем заряд системы жизнеобеспечения и боевого обеспечения экипировки «Ратник». И не зря это сделал. Там заряд тоже упал почти до предела. Я включил внутреннюю связь, автоматически заблокированную звонком майора Ларионова, и объявил голосом, предполагающим обязательность исполнения:

– Всем срочно поставить запасной аккумулятор «Ратника». После этого спускаемся к месту взрыва. Вести себя крайне осторожно, руками ничего не лапать. Есть возможность без рук остаться… Не наступать куда не следует… Если что-то заметите интересное, зовите меня. Посты охранения, все три, к взводу! Прежний маршрут отложен до лучших времен.

Я встал и стал ждать, когда подойдут к взводу посты охранения, которые меня, конечно, слышали по связи, и последними завершат смену аккумуляторов. После этого, ни слова не говоря, как воздух рукой рубанул, показал направление движения и пошел первым.

История с севшими аккумуляторами мне совсем не нравилась. Не должны были аккумуляторы так подсесть. Тем не менее это произошло. Но к вечеру я рассчитывал вернуться со взводом на базу, там мы все аккумуляторы за ночь подзарядим, и все будет в порядке.

Спускались мы даже не так быстро, как поднимались. На склоне нам часто попадались какие-то маслянистые пятна, под которыми выгорела трава. Несколько раз такие же пятна встречались на стволах деревьев, на еловых лапках. Я вытащил из кармана, что пристегивается к бронежилету вместо стандартной армейской «разгрузки», перчатки, тоже входящие в комплект оснастки «Ратника», надел их. Вообще-то носить перчатки сейчас было не по сезону. Лето было в разгаре, но перчатки эти предназначены не для того, чтобы пальцы греть. Они для согревания слишком тонкие и позволяют без проблем стрелять, не мешая засовывать палец в спусковую скобу. Эти перчатки сшиты из особой ткани, как и весь костюм «Ратника», который скрывает тело от инфракрасных и тепловизионных приборов наблюдения и оптических прицелов.

Я взял двумя пальцами, большим и средним – сработала привычка беречь палец, которым нажимаешь на спусковой крючок, – сгоревшую маслянистую хвою с еловой лапки, тут же почувствовал ожог. Руку я отдернул и встряхнул, а пальцы тут же потер о землю, вытирая эту самую маслянистость. И только после этого посмотрел на руку. Перчатка на двух пальцах была прожжена. Но ожог, судя по ощущениям, был холодным. Наверное, и травы, и ветки деревьев точно так же обжигало холодом, хотя, сняв перчатку и приблизив ладонь к очередному жирному пятну, я холода не почувствовал. А что за вещество может нести такую низкую температуру, которую перчатки не выдерживают, я не знал. Я знал, что существуют в природе вещества, которые в жидком состоянии дают супернизкую температуру. Кажется, жидкий водород имеет температуру минус двести пятьдесят девять градусов с чем-то. Но жидкий водород и выкипает при небольшом повышении температуры. А сейчас в воздухе было жарко. Любой водород давно бы превратился в пар и улетучился. Что это было, я сказать не мог, поскольку в вопросах криогеники[3] плавал с мастерством топора в бассейне.

– Внимание всем! – Я поднял руку, показывая свои дырявые перчатки. – Жирные пятна опасны. Это похоже на какую-то ледяную кислоту. Прожигает сразу. Наверное, и подошву прожжет, если наступишь. Под ноги смотреть внимательнее! Если кому-то жить не хочется, предупредите сразу, я помогу. Но советую расставаться с жизнью в привычном земном варианте…

В этот момент справа от меня, метрах в пятнадцати, сначала что-то блеснуло, потом раздался гулкий, но не резкий взрыв, и ввысь, метров на тридцать, устремился сияющий огненный столб. Такой яркий, что, увидишь такой ночью, и на несколько часов ослепнешь. Он даже в дневное время ослеплял. И брызги летели в стороны. Огненные брызги. Но мне почему-то и они казались холодными. Обжигающе холодными.

Я среагировал моментально, как только что-то блеснуло, и еще до момента взрыва дал от пояса автоматную очередь, срезавшую несколько еловых лап. Откуда-то появилась уверенность, что этот яркий огненный столб – вовсе не ответ на мою очередь. Он возник сам по себе, без внешней причины. А если и была причина, то это вовсе не я и не бойцы моего взвода …

Стрелял я от пояса. Обычно у нас во взводе автоматы носят на груди так, что приклад почти примыкает к самому плечу. В такой позиции не требуется терять доли секунды на прижимание приклада в упор. Только ствол куда надо повернуть. То есть два действия заменяются одним. Но у меня велась съемка на «планшетник», который я себе на грудь повесил. И потому автоматный ремень пришлось с шеи снять и нести оружие в руке. Стрелять от пояса я умею, конечно, не так точно, как с плеча, тем не менее неплохо. Причем при такой переноске оружия есть даже свое преимущество – могу стрелять и справа, и слева. Это все, конечно, вопрос тренировки, но я тренировками никогда не пренебрегал, всегда тренировался сначала вместе с солдатами, которых обучал, а в дополнение еще и отдельно с офицерами. И это сказывалось в деле.

Только успел столб догореть и погаснуть, как я шагнул к месту, из которого он исходил. Раздвинул кусты, за ними было скопище камней разного размера. Но ни на листьях, ни на траве, ни на камнях – нигде не было никакого следа нагара. А пламя было такое мощное, словно исходило из сопла двигателя космического корабля или боевой ракеты – и то и другое я видел только по телевидению, но воображение подсказывало именно такую аналогию. И в месте я точно не ошибся – это было слишком близко от меня. Однако никаких следов найти не удалось.

– Товарищ старший лейтенант! Слева… – подсказали мне по связи.

Я посмотрел в указанном направлении. Слева, на склоне, валялось что-то большое.

– Не подходить никому! – приказал я, а сам направился туда.

Раздвинув кусты, я увидел искореженный профилированный металлический лист. С одной стороны к нему были припаяны какие-то провода и два ящичка с непонятными мне приборами. Определить металл визуально я не смог, но по цвету и внешнему виду это был кусок внешней обшивки космического «монстра».

Я посмотрел на свою целую перчатку, которую еще не снял, и этой рукой потрогал лист. Он был слегка теплый. Но лишь настолько, насколько металлический лист может нагреться на солнце, хотя лист этот лежал не на солнечной поляне, а в кустах, в тени, то есть от солнца скрытый еще и густой хвоей ближайшего дерева. И занесло его сюда, как я подумал, взрывом, когда «монстр» развалился на части. Что его развалило, я знал точно. При взгляде с хребта в ущелье, в том месте, где это позволяли деревья, была видна только большая воронка, медленно наполнявшаяся водой из ручья. Самого «монстра» видно не было. Да и взрыв мы все слышали. Мощный, разрушительный. Чтобы что-то уцелело после такого взрыва… Я, человек военный, даже предположить такого не могу…

Я внимательно рассмотрел лист и даже «планшетник» повертел, чтобы все снять вблизи, под разными ракурсами. Металл меня заинтересовал. Я попробовал согнуть его пальцами – углы поддавались силовому давлению. Тогда я снял с липучек за плечом нож вместе с ножнами, соединил нож и ножны, образовав ножницы. Вообще-то эти ножницы предназначались для обрезки телефонного кабеля или не слишком толстой колючей проволоки. Но я рискнул попробовать порезать лист. Он поддался. Мне требовался совсем небольшой кусочек – для анализа металла, который должны будут провести специалисты военных научных институтов. Я хотел быть полезным отечественной военной науке и потому старался быть аккуратным. Справившись с задачей, я тем же прочным ножом с толстым каленым лезвием отломал оба ящичка, что крепились к листу непонятным образом и недостаточно крепко для армейского ножа. Один из ящичков имел короткий хобот, выходивший наружу. Пришлось и хобот ножом выковырнуть. Убрав все это себе в рюкзак, я вернулся к взводу. В это время в наушниках прозвучал короткий негромкий вызов. Сигнальная лампочка на коммуникаторе показывала, что со мной снова пытается связаться наш начальник штаба майор Ларионов. Не понимает товарищ майор, что мне сейчас не до него! Но субординация есть субординация, и никто ее в армии не отменял.

– Корреспондент Семьсот сорок один. Слушаю вас внимательно, Сто пятнадцатый…

– Как дела, Власаныч? – задал Ларионов совсем уже неуместный вопрос.

– Стараемся, товарищ майор. Рассматриваем…

– А что ничего не сообщаешь?

– У меня вертолета в наличии, товарищ майор, нет. Говорят, на взвод выделять накладно. Не выделяют. А без вертолета мы даже со склона спуститься не успели. Докладывать, кроме несущественных мелочей, нечего…

– Понятно, Семьсот сорок первый, понятно… Повнимательнее там. Я вот что звон… Отставить… Я вот что на связь вышел! У тебя как сейчас финансовое положение? Не в конкретный момент, не то, что ты в кармане носишь, а вообще. Дома, так сказать?

– Как у всех командиров взводов. За звание платят, за должность платят, за командировки платят чуть больше. Но в целом всегда хочется еще. Сказать, что я финансово обеспечен, язык не поворачивается. Каждый месяц до жалованья занимать приходится…

Голос начальника штаба понизился до шепота, но наушники его все равно улавливали и выравнивали до нормальной речи:

– Мы тут тебе приработок хороший нашли… В долю возмешь?

– Сувениры, что ли, с собой принести? – спросил я, вспомнив, как читал в Интернете, что проданных по объявлениям частиц Челябинского метеорита по массе столько, что на добрый астероид хватит. На такой, который нашу планету при столкновении на куски бы разворотил.

– Это сможешь, думаю, частным порядком, без нас… – Майор Ларионов, мне показалось, поморщился от своих слов.

– Вы, товарищ майор, как я понимаю, не один? – невинно поинтересовался я, соображая, как я могу на своем положении заработать, и кто еще, кроме Ларионова, пытается ко мне примазаться.

– Да. Предложение исходит от начальника антитеррористического штаба республики. У генерала есть связи на крупных американских телеканалах. Журналисты несколько раз приезжали, он с ними общался – интервью давал, позволял с пленными бандитами поговорить, доставлял для беседы родственников убитых. Оставили координаты. Он предлагает продать твою видеозапись за границу. И уже созванивался. И переслал им первый видеосюжет. Нам предложили за запись сто тысяч долларов. Гарантия, что оплатят, стопроцентная. Если обманут, тогда мы продадим другим остальные, более интересные записи вместе с первой. Делиться это должно на троих, если ты не возражаешь против посредников.

Я кое-что слышал о манерах штабных офицеров и командования антитеррористического штаба. И потому решил взять начальника штаба «на пушку»:

– Товарищ майор, у меня есть родственные связи через жену с французскими телеканалами. Я ей недавно звонил. Она уже связалась с Францией. Там предлагают за запись сто тысяч евро… Это без всякой торговли. А ведь можно еще поторговаться! Это, даже при моих слабых математических способностях, все равно получается гораздо больше, чем сто тысяч долларов, и ни с кем делиться мне не придется. Извините уж, но я обойдусь в таком деле своими силами.

– Даже так?! – удивился майор. Он мою жену не знал, и вообще, вероятно, ничего не знал о моей семье, и рассчитывал, как я понял по тону, поживиться на халяву. – Ладно, я позже тебе позво… Отставить… Позже с тобой свяжусь… А ты, кстати, материал жене отослал?

– Я напрямую тестю отослал, – снова соврал я, и, кажется, весьма правдоподобно. – Он у меня журналист-международник. А его сын от первой жены, сводный брат моей половины, на каком-то французском телеканале новостями заведует.

Насчет тестя я сказал правду. У тестя первая жена была француженка, и сын остался во Франции. Правда, он не журналист, а, насколько я знаю, какой-то профсоюзный деятель левого толка. Но это все начальнику штаба знать необязательно.

– Как же ты с такой родней в ГРУ служишь? – Ларионов удивился, хотя удивляться здесь было нечему. В ГРУ любят, когда их офицеры имеют родственные связи за границей. Это прямая возможность этими связями воспользоваться.

– А почему же нет! – не удивился, а возмутился я. – Я свои связи не скрывал, они во всех анкетах указаны. И могут при каких-то условиях оказаться полезными для службы.

– Понятно. Ладно. Ты новые сюжеты снимаешь? А то я постараюсь договориться о повышении цены. Мы тоже имеем возможность торговаться. Это, мне кажется, вполне реально.

– Конечно. Кстати, мой «планшетник» записывает и наш с вами разговор. Но я его вырежу. У меня здесь установлена программа видеомонтажа. Все, что мне не нужно, я удаляю. И что нельзя за границу отсылать, тоже.

– Значит, третий репортаж готовишь?

– Готовлю. Третий будет, как я понимаю, самым интересным. Он, по крайней мере, что-то покажет с близкого расстояния. И должен зрителя впечатлить почти так, как нас впечатлил. Познавательный… Как первооткрытие… Это для телевидения, как я понимаю, важный момент. И текст я наложу отдельной дорожкой.

– Постарайся, по крайней мере, чтобы текст был без мата…

– Я, товарищ майор, вообще никогда не матерюсь и солдатам не разрешаю.

– До связи, Семьсот сорок первый, – Ларионов был предельно холоден – расстроился, видимо, из-за моего желания самому определиться с иностранными телеканалами…

– До связи, товарищ Сто пятнадцатый…


Глава первая

Разговаривая с начальником штаба сводного отряда спецназа ГРУ, я совершенно отвлекся от окружающей обстановки и не усмотрел за взводом. Скорее всего просто понадеялся, что никто из моих солдат не будет проявлять неуместную самостоятельность. От этого мы солдат разными и весьма жесткими методами отучаем с первых же дней пребывания в казарме. Специально выставляем под видом различных предметов ослабленные взрывпакеты. Протянешь руку куда не положено, просто газету с тумбочки поднимешь, следует взрыв. Сначала нервы расшатываются, но уже через неделю становятся железными, и эта настороженность в бойцах спецназа ГРУ остается на многие годы. Но люди – существа непредсказуемые. Они и сами порой не могут объяснить свои поступки. Особенно в сложных жизненных ситуациях.

Я услышал крики:

– Назад!

– Куда ты! Не лезь!

И прозвучало несколько крепких слов, за которые я обычно бойцов наказывал. Но сейчас было не до того, чтобы обращать на это внимание. Я успел только повернуться и увидеть, как что-то объемное с реактивным ревом, грохотом и визгом взлетает в небо прямо из ближних кустов. И не понял даже, что именно. Причем это что-то взлетело достаточно высоко, зависло над нами и передумало удаляться.

– Что там? – спросил я по связи.

– Виталька… – то ли мне сказал, то ли позвал Рахметьев своего второго номера.

– Что? – спросил я. – Доложите…

И снова посмотрел в небо. Взлетевший предмет, внешне объемный и, наверное, нелегкий, не просто висел в воздухе, а плавал в нем, раскачиваясь, как сиденье качелей. Только не было видно, к чему это сиденье крепится. И с каждым новым раскачиванием увеличивался угол амплитуды и возрастала скорость движения.

– Рядовой Пашинцев… – начал объяснять старший сержант Камнеломов, – увидел громадное мягкое кресло в кустах. Подошел и сел в него. А оно взлетело…

– Какое еще кресло?! – рявкнул я в сердцах. – Откуда здесь мягкое кресло?

– Там стояло… – пальцем показал растерянный взводный снайпер ефрейтор Ассонов.

Он был третьим, кто видел произошедшее. Остальные повернулись только в момент реактивного рева. А мои выкрики были вполне обоснованными. Потери бойца взвода, слава богу, еще не произошло, поскольку Пашинцев еще не свалился с кресла. Наверное, крепко держался и руками, и ногами. Но кто знает, что там происходит. И вообще жив ли он? Мы же не видим его. Может, кресло попросту сжирает его, откусывая по кусочку и заглатывая. А потом, обожравшись, выплюнет останки и само упадет с высоты. При встрече с неведомым ждать можно всего, что угодно. Даже, когда противника перед собой не видишь, нужно ожидать автоматной очереди из пустоты. Не ждали же самолеты из пустоты сжигающих лучей…

За три предыдущие командировки в «горячую точку» у меня во взводе потерь не было. Только однажды один из бойцов получил пулю в предплечье – ранение не тяжелое, касательное, разрыв мягких тканей. Такие ранения проходят без последствий. А теперь, я предполагал, будет хуже. И мне придется за это отвечать. Но я не ответственности боялся. Меня зло разбирало за такое бездумное поведение рядового. Ведь всех предупреждал о крайней осторожности. И теперь вот такой глупый случай! Вопиюще глупый! И так же глупо выглядит появление мягкого кресла на лесистом склоне хребта. И мое состояние в этот момент тоже глупое. Я просто не понимал, что следует делать, что предпринимать.

Мы всем взводом смотрели в небо. Просто стояли и смотрели. До тех пор, пока я не спохватился и снова не рявкнул:

– Что встали, как на Красной площади! Всех ворон все равно не сосчитаете! Где охранение? Почему по сторонам не смотрим? Камнеломов! Охранение на твоей совести. Обеспечь…

Я никогда раньше не кричал на солдат. Приказывал громко и грозно – бывало. Но не кричал. А сейчас на меня напала истерика. Наверное, из-за рядового Пашинцева. Я сам почувствовал свое состояние и просто приказал себе «взять себя в руки». Это удалось на удивление легко. Наверное, сказалась армейская привычка выполнять приказы.

И в этот момент майор Ларионов снова вызвал меня на связь:

– Корреспондент Семьсот сорок первый.

– Слушаю вас, Сто пятнадцатый, – ответил я торопливо. – Извините, товарищ майор, ситуация у нас чрезвычайная… Я потом с вами свяжусь…

Майора, видимо, наша «чрезвычайная ситуация» волновала мало.

– Слушай, Власаныч, я в два слова обойдусь. Тебе за три репортажа предлагается сто пятьдесят тысяч евро. По пятьдесят за каждый репортаж. Устроит?

Я, честно говоря, не собирался торговаться, но меня разозлило, что начальнику штаба нет дела до нашего ЧП, и я в сердцах сказал, надеясь убить его ответом:

– За каждый по сто пятьдесят. Так устроит…

Я, честно говоря, надеялся, что он откажется, чтобы не мелочиться. Но не получилось:

– Согласен. Только никому больше материалы не отсылай. И с тестем свяжись, попроси не переправлять первый во Францию.

– Хорошо-хорошо, товарищ майор, – ответил я, не задумываясь, и, не прощаясь, не произнеся обычного выражения «до связи», отключился от внешней связи и включил внутреннюю.

И тут же услышал голос рядового Пашинцева:

– …Не переживайте вы. Качает, как на качелях, и все. Но меня не укачаешь, я устойчивый. Покачает и перестанет. Только тут вот, рядом с подлокотником, кармашек есть, а там какой-то мягкий шлем с проводами внутри…

– Не трогай ничего… – предупредил Камнеломов. – Если летает, эта техника должна как-то управляться. Ищи панель управления.

– Что за шлем? – спросил я. – Боевой?

– Нет. Я же говорю, мягкий, как шапочка. Только не пойму, из какой ткани. А управления здесь никакого нет. Ой… Ой…

И все, связь прервалась. Но рядовой Пашинцев сам из кресла не выпал, он только уронил свой боевой шлем, с помощью которого и осуществлялась связь. А зачем он вообще его снимал, непонятно. Сам по себе шлем упасть с головы не может. Разве что вместе с головой. Он прочно пристегнут крепкими ремнями, даже шею обхватывающими, и имеет пластиковую защиту на подбородке, которая на крепежном ремне и держится. Я побежал к месту, куда упал шлем, поднял его, осмотрел, ожидая самое худшее, но следов крови на шлеме не нашел. Головы в шлеме тоже не было, хотя я готов был даже это увидеть. А аккуратно расстегнутые, не разорванные ремни говорили о том, что Пашинцев скорее всего сам снял боевой шлем, чтобы примерить шлем инопланетный.

В это время над головой раздался новый свист, и я увидел, как кресло стало совершать быстрые круги. Впечатление было такое, что крутится центрифуга, причем кресло было повернуто спиной к центру вращения. А это значило, что центробежная сила обязана рядового Пашинцева из кресла выбросить. Скорость вращения была большая, а Пашинцев все не вылетал.

– Держись! Крепче держись! – говорил я, как колдовал, но рядовой мои слова, естественно, не слышал, поскольку его шлем с интегрированными наушниками находился в моих руках.

Однако он держался крепко и не вылетел, что при скорости вращения вызывало недоумение и непонимание с моей стороны. Я лично на центрифуге никогда не катался, но хорошо знаю, что такое центробежная сила.

Центрифуга работала больше минуты. И все это время я не дышал. Дыхание в груди сперло от нервного напряжения. Но потом вдруг движение по кругу прекратилось, да так резко, что от такой остановки рядовой должен был вылететь и улететь далеко-далеко. Кресло стало раскачиваться вправо-влево, уже как другие качели, с перпендикулярным первому движением. И только тут я подумал, что этим движением кто-то управляет. Не само по себе кресло выполняет заранее заложенную программу, а кто-то управляет им прямо сейчас. Но мысль эта не застряла в голове. Она просто появилась и исчезла, словно каплю дождя со стекла кто-то рукой смахнул. Я не придал этому явлению никакого значения. Мало ли что в голову порой взбредет! А потом, когда кресло начало описывать круги в воздухе, постепенно снижаясь, мысль эта вдруг вернулась.

Круги становились все меньше и меньше. У меня складывалось впечатление, что кресло выбирает ровное место для посадки, чтобы не покатиться вниз по склону. Но такое место выбрать было сложно, потому что склон густо зарос не только лесом, но и кустами, и высокой травой в придачу. Был один участок, представлявший собой поляну с небольшим уклоном. Правда, поляна эта заканчивалась обрывом, самый край которого был очень неустойчив. Это я видел снизу, еще когда мы поднимались по склону. И теперь опасался, что кресло пожелает приземлиться на самом краю, где почва неустойчива и готова рухнуть, вызвав большой обвал. Должно быть, тот, кто управлял креслом, не знал этого. Как я и предполагал, кресло стремилось попасть именно туда, снижаясь с каждым кругом.

До земли оставалась всего пара метров. В это время кресло начало демонстрировать вариант воздушного слалома, маневрируя на приличной скорости между деревьями. Я, вспомнив, что шлем рядового Пашинцева у меня в руках, следовательно, по связи он меня точно не услышит, заорал что было сил:

– Прыгай! Пашинцев! Прыгай!

Но он прыгать не стал. То ли не услышал меня, то ли испугался.

Кресло, продолжая свой стремительный полет, залетело за край обрыва. Там, в чистом воздухе, где ему не мешали деревья, развернулось на месте и, двигаясь дальше, снова влетело в редкий лес, где располагался наш взвод. И совершило не слишком мягкую посадку в пяти метрах от обрыва, на безопасном месте. А посадка получилась не слишком мягкой потому, что скорость полета кресла была велика. Кресло застряло в кустах сразу же после приземления, словно на якорь встало, но скорость инерции движения передалась рядовому, и он из кресла все же вылетел. Правда, инерцию падения он успешно погасил, выставив вперед руки с автоматом, сгруппировавшись и совершив два кувырка. Все, как учили, кроме главного, с чего все и началось – кроме приказа не лезть куда не просят. Куда даже запрещают лезть…

Пашинцев встал, и я увидел на его голове вместо нашего шлема от экипировки «Ратник» странную шапочку из полуметаллической ткани. Я протянул рядовому его родной шлем, где на подшлемнике были вытравлены хлоркой цифры – номер военного билета.

– Держи и не теряй… Какого, скажи мне на милость… ты в это кресло полез?

Я уже не кричал. Я успокоился и спрашивал ровным строгим тоном, как и положено командиру спрашивать солдата. Он остался жив, и это меня радовало необыкновенно. Ведь я уже был почти уверен, что во взводе появится первая потеря.

А теперь от моего вопроса рядовой растерялся. Он вытаращил на меня испуганные глаза. Словно я камуфлировочным гримом лицо раскрасил. И снял чужой шлем с головы, чтобы надеть свой. И тут только я обратил внимание на прическу рядового. Его коротко стриженные волосы были полностью седыми. Более того, на подбородке и на щеках вылезла щетина примерно недельной давности. И щетина эта тоже была седой. Внешне вчерашний девятнадцатилетний мальчик выглядел мужиком сорока с лишним лет. При этом его лицо было испещрено морщинами, глубокими и темными, заметными даже на фоне загара. Подумалось, что солдат сильно испугался своего полета. Оттого и поседел вмиг, оттого и постарел. Это неудивительно. Тут и опытный, тертый офицер спецназа испугается, чего же ждать от солдата срочной службы. Не страшно смерть пережить, встретившись с ней лицом к лицу. Мгновение – и тебя уже нет. Но страшно в течение продолжительного времени ждать смерти. Летать и думать, что вот-вот погибнешь. От такого ожидания можно поседеть.

Читал я как-то в Интернете про исследования американских ученых. Предмет исследование – люди, приговоренные к электрическому стулу. Организм у приговоренных начинал значительно стареть за несколько минут до казни. И в момент смерти уже представлял собой организм изношенного жизнью старика.

– Что ты? – тихо спросил я, глядя в распахнутые глаза рядового. – Отвечай, когда тебя командир спрашивает.

– Так, товарищ старший лейтенант, вы же сами приказали мне…

Теперь уже растерялся я. И, видимо, точно так же глаза вытаращил.

– Я приказал?

– Так точно… Послали по связи посмотреть, что там такое в кустах, и приказали сесть в кресло. Я сел. А оно полетело. Потом, когда я наверху был, вы приказали свой шлем снять и надеть тот, что в кармашке подлокотника. И тогда все и началось…

– Я ничего такого не приказывал… Слышал кто-нибудь мои такие приказы? – Перед уверенным взглядом рядового я даже обычную твердость потерял, подумалось, может быть, я в каком-то забвении находился и в самом деле давал такие команды.

– У Виталика произошел стресс на почве увиденного, – вступился за своего второго номера гранатометчик младший сержант контрактной службы Рахметьев. – И на почве стресса начались слуховые галлюцинации.

– Что, разве не было такого приказа? – спросил растерянный Пашинцев.

– Успокойся, старина, успокойся… – Рахметьев приобнял рядового за плечи. – У нас у всех шлемы, мы бы все слышали приказ. Это были слуховые галлюцинации на почве стресса. Ты просто перенервничал. Это бывает…

Младший сержант обращался с рядовым мягко, успокаивая его. Мне следовало быть более категоричным, как командиру взвода и офицеру, которому предъявили серьезные обвинения в том, чего он не совершал.

– Приказ был прямо противоположный, – сказал я твердо. – Приказ был – ничего не трогать ни руками, ни ногами, и, если что-то интересное попадется, звать командира.

– Значит, у меня крыша едет, – легко согласился рядовой, тем самым как бы утешая себя. Но согласился он с этим легко, не слишком переживая. Если бы у него в самом деле поехала крыша, он бы любыми способами стал отпираться. Мне рассказывал один знакомый врач-психиатр, что психически больному человеку бывает труднее всего доказать, что он болен, потому что тот все свои поступки оправдывает, считая их нормальными.

– У любого от увиденного может крыша поехать, – согласился я.

Но для себя при этом решил твердо, что держать во взводе человека с неустойчивой психикой, имеющего склонность к речевым галлюцинациям, я права не имею. В следующий раз он может сказать, что я приказал ему стрелять в мирных жителей. И он их расстреляет. Таким людям вообще нельзя оружие в руки давать. Но это не был вопрос сиюминутного решения. Нужно будет по возвращении взвода на базу, не дожидаясь окончания командировки, отправить Пашинцева в госпиталь вместе со своим рапортом и с рапортами других бойцов взвода. Я прекрасно знал, что не отдавал такой команды рядовому. Более того, в тот момент, когда команда могла быть отдана, у меня была заблокирована внутренняя связь, поскольку я разговаривал в это время с начальником штаба сводного отряда майором Ларионовым. – Стоит еще удивиться, как у остальных крыша на месте осталась. А то сложно бы нам всем здесь пришлось, случись такое хотя бы с половиной взвода.

И вдруг меня словно по голове ударили. Даже в глазах на мгновение потемнело. Я вспомнил недавние свои мысли о том, что кто-то управляет креслом, и ясно осознал, что этот «кто-то» вполне мог управлять и рядовым Пашинцевым, и мной, и любым из нас.

Осознавать это было страшно. Ведь такая система управления может заставить нас делать все, что угодно. То есть просто превратит в боевых роботов. Но я нашел способ отвлечься от таких мыслей.

– Зеркало есть у кого-нибудь? – спросил я по связи.

– Есть, товарищ старший лейтенант, – отозвался старший сержант Камнеломов, шагнул ко мне, снял с плеч рюкзак и вытащил из карманчика рюкзака тройное зеркало-складень и бритвенный помазок. Помазок старший сержант тут же сунул назад в карман, а зеркало протянул мне. Я тут же передал его рядовому Пашинцеву:

– Посмотри на себя… Попытайся узнать, может, сумеешь… Мне это, честно скажу, трудно.

Рядовой раскрыл складень и тут же чуть было не выронил зеркало. Ожидая чего-то подобного, я ухватил его за руку и не дал зеркалу разбиться. Примета нехорошая – разбитое зеркало. А в боевой обстановке я всем рекомендую к приметам относиться уважительно и серьезно.

Я посмотрел на других бойцов. Все они сохраняли прежний вид. Должно быть, в мыслях я был прав, Пашинцев постарел от испуга.

Я нечаянно коснулся висящего на груди «планшетника», направленного камерой в сторону рядового, и решил сработать как настоящий журналист: взять интервью у «виновника торжества». Наверное, передать его ощущения будет интересно, раз уж я взялся делать полный видеосюжет. За плохой и малоинтересный ведь могут и не заплатить. До этого вся моя съемка сводилась к работе простого свидетеля произошедшего, то есть случайного человека.

Я не был жадным от природы, хотя испытывал к деньгам естественное уважение. Только не пристрастие. И, как большинство нормальных людей, не слишком страдал от того, что не зарабатываю столько, сколько хотелось бы. Но иногда мысли менялись, и становилось очевидно, что нехватка денег меня серьезно ограничивает. Например, я не мог позволить себе купить новый мотоцикл. Такой, о котором с детства мечтаю. А тут ни с того ни с сего вдруг предлагают заработать почти полмиллиона евро. Но я понимал, что за такую сумму следует постараться, приложить усилия. При этом интересно мне стало, сколько же заработают на мне наш начальник штаба и его компаньон, начальник штаба антитеррористического комитета. Изначально, как я понял, они желали меня просто обобрать, считая за дурака. Выделить мне копейки за мой риск. В принципе они могли бы сделать это и по-другому. Просто продали бы видеосюжеты, а я об этом ничего бы не знал. Но, видимо, старшие офицеры испугались, что кто-то надоумит меня и предложит продать их по тому же адресу. Или увидит кто и поинтересуется, кто за это получил деньги. Тогда это грозит большим скандалом и, вероятно, возбуждением уголовного дела. Не рискнули два начальника штаба. С такими замашками недолго и с должности слететь…

Я поправил «планшетник» так, чтобы рядовой Пашинцев оказался прямо в объективе, и начал задавать вопросы в хронологическом порядке:

– Значит, ты говоришь, что услышал в наушниках мою команду, которую я не давал, и пошел в сторону кресла?

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

Я приподнял «планшетник», чтобы мне было видно монитор, выполняющий обязанности видоискателя, и снял кресло. И даже подошел к нему ближе, почти вплотную, чтобы снять крупный план. Кстати, только тогда и сам сумел рассмотреть его по-настоящему. Скорее это было даже не кресло, а маленький диван. Но такое определение можно давать по человеческому понятию. Судя по продавленной середине, сидело здесь одно существо – я побоялся даже подумать, что один человек – нет, не человек, а именно – существо. Это не мог быть человек уже по одному технологическому уровню, это существо окружающему. Человек до такого еще не добрался, хотя стремится. Я снимал кресло и одновременно давал свои комментарии. То, что кресло сделало с рядовым Пашинцевым, я охарактеризовал только двумя словами: «попытка похищения». Почему эта попытка оказалась неудачной, я пока не мог объяснить. Тем не менее что-то помешало неведомой силе похитить рядового Пашинцева. Я снова повернулся к нему:

– Вот так, значит, Виталий… Ты увидел кресло. И что-то заставило тебя в него сесть… Это что, тоже была команда? Если так, то откуда она пришла? Как ты услышал ее?

– У нас дома, в поселке когда жил с родителями, было мягкое кресло. Не такое большое, но такое же продавленное. У меня мама полная женщина. Она любила в этом кресле смотреть телевизор. Я тоже любил в этом кресле посидеть, но мама меня всегда со своего места сгоняла и садилась сама. Она кресло и продавила. Я только, подходя к месту, подумал о том кресле. Как-то отвлеченно подумал. Не конкретно о том, домашнем, а вообще о большом мягком кресле. Наверное, ноги устали по горам бегать, захотелось удобно посидеть и расслабиться. Раздвигаю кусты, а кресло – вот оно, передо мной. Я и сел сразу, и расслабился. Никакого приказа я не слышал, хотя помню, перед тем как сесть, чувствовал, как кожу на голове сильно покалывает. Сразу во многих местах.

Рядовой рассказывал подробно и разумно. И вовсе не как человек, у которого поехала крыша. Я решил, что здесь не все однозначно и ставить диагноз Пашинцеву еще рано. С моей стороны рано и неправильно, поскольку я не врач, хотя и доводилось мне обучаться основам первой медицинской помощи. Но вот как оказывать первую психиатрическую помощь, я просто не знаю. И поставить диагноз сумел бы только в случае каких-то из ряда вон выходящих поступков со стороны человека.

– Ну ладно, я могу понять твое желание посидеть в мягком кресле. Но ты разве сразу не понял, что это не простое кресло?

– Я не могу это словами описать, – признался рядовой. – Я же говорю, хотел сесть и расслабиться. И я расслабился, причем так расслабился, как никогда расслабляться не получалось. Я словно бы в другое состояние попал. Может быть, даже в другое измерение. Я полностью расслабился за какое-то мгновение, меньше чем за секунду. И меня сразу какая-то непонятная сила прижала к креслу, словно я с ним сросся. Так прижала, что я уже встать не мог. А потом этот вой раздался, и кресло полетело вверх. Вертикально вверх. И очень быстро. Но даже голову не заломило, как бывает, когда самолет быстро высоту набирает.

– От кресла какие-то ощущения в этот момент остались? Может быть, оно грелось или еще что-то. Чтобы так поднимать тяжелый предмет, да еще с человеком, необходимо приложение сил, какой-то двигатель или еще что-то. Судя по звуку, при взлете работали реактивные двигатели. Но мы снизу не видели сопла. Кроме того, реактивный двигатель едва ли сумел бы обеспечить плавное горизонтальное перемещение. А кресло перемещалось и так тоже. Расскажи о своих ощущениях, – потребовал я.

– Никаких особых ощущений. Все та же расслабленность.

– Ты испугался?

– Когда высота стала большой, немножко испугался. Но состояние расслабленности успокаивало. А потом, я слышал ваши переговоры внизу. И стал с вами говорить. Затем увидел в кармашке подлокотника с внутренней стороны вот этот шлем. – Виталий показал шлем, который все еще держал в руке. – И тогда же кто-то вашим голосом, товарищ старший лейтенант, приказал мне свой шлем снять и надеть этот, из кресла…


Глава вторая

– Вот теперь верная формулировка – «моим голосом», но не я приказывал, – заметил я. – И что это тебе дало? Я про шлем говорю. У тебя как-то изменились ощущения? Может быть, физическая сила тебя жуткая посетила или думать стал лучше, стал сквозь камни видеть?

– Дало в первую очередь то, что я уронил свой шлем. Положил его на колени, и он скатился. – Рядовой погладил свой шлем, который уже успел на голову надеть, словно поблагодарил его за то, что тот выдержал падение и не разбился. Это в какой-то степени обещало в дальнейшем и голову сохранить. – Я почему-то подумал, что кресло специально наклонилось, чтобы я связь с землей потерял. А оно тут же наклонилось. И если меня кресло держало, как земное притяжение, что-то типа искусственной гравитации, то шлем держать не стало. Это, думаю, для того, чтобы я только с креслом контактировал. И мне тогда же просто невыносимо захотелось шлем из кресла надеть на голову. Это какие-то новые ощущения обещало. Иногда каждому так сильно хочется нового, что просто сил нет сопротивляться. И я сопротивляться не стал – надел его. Сначала, когда вытащил и посмотрел, он показался мне очень большим. Я даже подумал, что туда две мои головы поместятся. Но, когда я стал надевать, он оказался нужного размера. Ровно по моей голове. Он словно бы сжался. Что это за материал, я даже не представляю… – Пашинцев вытянул перед собой шлем, показывая мне. Я потрогал пальцами, потом даже перчатку снял, чтобы лучше ткань ощущать, если это была ткань. Внешне это казалось тканью, но на ощупь это был какой-то чрезвычайно пластичный металл. Я высказал свое мнение, микрофон «планшетника», естественно, записал его фоновым разговором. Внешний вид шлема я показал объективу «планшетника». Потом перевел объектив на рядового, однако шлем пока оставил в своей руке.

– Ладно. Продолжай докладывать, – потребовал я сухим, вполне армейским тоном, умышленно используя армейскую формулировку «докладывать» вместо «рассказывать», чтобы сильнее дисциплинировать рядового, а то мне показалось, что он по мере того, как углублялся в рассказ, начинал чувствовать себя героем необычного приключения, отличным от других бойцов. Но у нас все отличные от других. И каждому может выпасть на его долю возможность угодить в подобную странную или даже тяжелую ситуацию.

Не зря наш комбат часто повторяет свою любимую присказку, что солдат спецназа ГРУ всегда является самостоятельной боевой единицей, даже когда остается один против превосходящих сил противника. Самостоятельная боевая единица может многое, она даже может победить, хотя силы будут неравными. Примеры подполковник обычно приводить не любил. Но я их знаю много: и про офицеров, и про солдат. Но, даже будучи самостоятельной боевой единицей, всегда следует помнить, что вокруг тебя точно такие же или даже более опытные единицы. И потому я постарался своим тоном и полным отсутствием восторга вернуть летающего в облаках рядового на землю.

Он попробовал вернуться, но в тоне его все еще сильно ощущалось большое самоуважение. Это неплохое чувство, и я против него ничего принципиально не имею. Главное, чтобы оно не превалировало над другими чувствами. Иначе и до беды недалеко. В боевой обстановке такой человек будет излишне себя беречь, а это может нанести вред его товарищам. У нас в спецназе ГРУ так не полагается. Не хочется говорить высокими словами, но у нас положено в первую очередь заботиться о товарище, а потом товарищ позаботится о тебе. И так всегда и во всем.

– Кресло начало мне показывать, что означает шлем. То есть что он может. Откуда-то мне пришло в голову воспоминание, что в детстве я больше всего на свете любил качаться на качелях. И кресло начало качаться. В качели превратилось. Причем в такие громадные качели, каких я никогда не видел.

– А при чем здесь шлем? – не понял я предыдущего утверждения.

– Вот об этом я и хотел сказать. Шлем скорее всего и внушил мне, что это он управляет креслом. Именно он, а не само кресло такое. Само кресло – это только инструмент, средство передвижения, не более. Шлем уже им управлял, еще когда просто в кармане кресла лежал. Качели он еще тогда мне показал. Но, когда я его на голову надел, все усилилось многократно. А шлем – это и двигатель, и система управления. У меня именно такая мысль в голове возникла. Но сама по себе она возникнуть не могла. Я сам даже не задумывался, откуда мне в голову приходят мысли. Это я уже здесь понял, когда вернулся. А там я другое понял: шлем вместе с креслом хотят меня для чего-то использовать. Я оказался нужным инструментом в каком-то деле. Только я не могу сообразить, в каком именно. И вообще, когда шлем надеваешь, перестаешь думать словами. Даже внутренний диалог происходит с помощью ощущений. Это не совсем понятно, тем не менее этому как-то сразу обучаешься.

– Вообще-то человеку свойственно думать не словами, а образами, – поправил я солдата, но его эта поправка не смутила.

Он продолжил тем же тоном:

– Я сам себе космонавтом показался. У меня в голове с какой-то стати вдруг возникла картина из старой, еще советской кинохроники, которую однажды по телевизору посмотрел. Там космонавтов готовят на центрифуге. И кресло тут же стало центрифугой. Я сначала даже испугался, боялся вылететь из кресла, но там какая-то своя сила была, которая меня без ремней в кресло вжимала и держала. У меня руки, ноги, голова – все вытянулось, словно оторваться хотело. А сам я в кресле, как часть его, сидел. И в автомат вцепился, чтобы он не оторвался от ремня. Ощущение было такое, что оторваться может. А когда я успокоился, убедился, что кресло меня не выпустит, мне даже понравилось на центрифуге кататься. Там скорость большая, ветерок приятный…

В этот момент в кармане на груди рядового, видимо, завибрировала трубка сотовой связи. И я снова убедился, что Пашинцев слишком вознесся в своей самооценке. Вообще-то у нас в бригаде наличие трубок у солдат отдано на откуп командирам взводов. Разрешил командир – имеют солдаты трубки. Не разрешил – трубки сдаются в камеру хранения в каптерке и возвращаются только на время выходных, увольнений, отпусков и при увольнении в запас. Иметь при себе трубки разрешается только солдатам и сержантам контрактной службы и офицерам. Я в своем взводе иметь трубки солдатам разрешал, запрещал только брать с собой в командировку. А Пашинцев, ничуть не стесняясь и даже не спросив у командира разрешения, вытащил трубку, отошел на три шага в сторону и начал разговаривать. Я так понял, что звонила ему мама, обеспокоенная тем, что, как передали в телевизионных новостях, в небе над Кавказом происходят какие-то непонятные события, похожие на космическую войну двух не знакомых землянам высоких цивилизаций. Но Виталий, молодец, волновать мать не стал и сказал только, что разговоры об этом есть, но это далеко от их части, и он ничего рассказать не может, потому что не знает.

Нормальный звонок… Мне, честно, понравилась забота матери. А если бы она позвонила несколькими часами раньше, когда у нас шел бой с бандой эмира Магомета Арсамакова. Что – вместо того, чтобы заряжать гранатомет Рахметьеву, Пашинцев будет маме рассказывать, что где-то рядом дают салют, и потому в трубке слышится стрельба?

Рядовой повернулся, поймал мой сердитый взгляд и быстро закончил разговор. Хорошо хоть, хватило у него ума сказать:

– Извините, товарищ старший лейтенант, мама волнуется. Она у меня в больнице лежит. Операцию по удалению желчного пузыря делали. Я потому и трубку с собой взял, чтобы с мамой общаться, поддержать ее. Там, в больнице, телевизор смотрела, новости… И что-то там сообщили про наши события… Мама волнуется, а ей сейчас волноваться нельзя. У нее в прошлом году второй инфаркт был. Сердце после операции может не выдержать…

– Товарищ старший лейтенант, – по связи вмешался в разговор старший сержант Камнеломов, – он ко мне обращался с просьбой насчет трубки. Я разрешил. Не успел просто вам сообщить.

Я согласно кивнул, хотя Камнеломова глазами не видел, как, наверное, и он меня. Вот так и случаются всякие гадости, за которые потом бывает стыдно. Я уже собрался отругать Пашинцева и забрать его трубку до воскресного увольнения по возвращении в часть. А оказалось, что трубку рядовой взял с разрешения моего заместителя и по уважительной причине.

– Но вот что странно, товарищ старший лейтенант… Я недавно смотрел на трубку. Она у меня сигнал подала, что заряд кончился. Думал еще, не забыть сразу зарядить, когда вернемся. А сейчас она показывает полный заряд. Кресло, что ли, аккумуляторы заряжает?

Заговорив про аккумуляторы, Пашинцев напомнил мне, что я веду запись, и на «планшетнике» аккумулятор тоже не вечный. И все события я записать не смогу.

– Ладно, Виталий, продолжай… – поторопил я рядового.

– Короче говоря, я попробовал еще один вариант качелей – из стороны в сторону, а не вперед-назад. Еще в детстве думал, почему такие качели не делают. Кресло покачало меня. А потом я почувствовал со стороны шлема прямое давление на себя. Шлем заставлял меня спуститься на дно ущелья, опередив весь взвод. Это шлему нужно было обязательно, чтобы я взвод опередил. Чтобы один спустился. Не знаю, для чего. Но я не люблю в принципе, когда на меня так давят, и стал сопротивляться. И мысленно начал ощущать, как кресло делает круги над взводом и садится на землю. Кресло послушалось и село. Но село как-то сердито… И выбросило меня… Может быть, даже со злостью…

– Это все очень интересно, – сказал я и, сам того не ожидая, надел на голову вместо армейского шлем из кресла…

* * *

Вообще-то моя голова размеров на пять больше головы рядового Пашинцева. У него, наверное, самый распространенный пятьдесят седьмой размер головного убора, а у меня редкий шестьдесят второй. И мысль о том, что шлем на меня попросту не налезет, изначально в голове мелькнула. Но тут же оказалось, что шлем мне впору – не мал и не велик. Видимо, так он устроен и из такого, неизвестного мне, материала сделан, что на любую голову подходит. Даже на голову, в два раза большую, чем у рядового Пашинцева, как он уже рассказывал.

Я сам сразу не понял, что заставило меня надеть шлем. Потом сообразил, что это шлем, который я в руке держал, вложил в мою голову эту мысль. А оказавшись на голове, вложил и следующую, уже более настойчивую. Не долго думая, я пошел в сторону кресла, чтобы сесть в него и самому испытать то же, что испытал рядовой Пашинцев, и даже больше. Я намеревался поддаться желанию шлема и спуститься на дно ущелья, куда его звал шлем. И даже отдал приказ взводу следовать туда же. Только думал я при этом не о кресле, а о своем оставшемся дома мотоцикле, хотя он и слишком слабосильный, чтобы по таким горам без дороги бегать. Здесь нужен какой-нибудь мощный аппарат из семейства «Эндуро»[4]. К моему удивлению, когда я раздвинул кусты, передо мной вместо кресла стояло некое подобие мотоцикла. Это был не мой легкий «китаец», а мощный и сильный, с объемным бензобаком, двухколесный красавец, о каком я давно мечтал, но позволить себе купить не мог – финансы не давали такой возможности. Судя по рифленому протектору резины, это был как раз «Эндуро». Я не просто сел на удобное сиденье, я влетел в него, как всадник влетает в седло своего коня, ухватился за руль, как всадник за повод, и услышал звук мощного двигателя с «громкоговорящим» прямоточным глушителем. Газовать здесь было негде, тем не менее я резко повернул на себя ручку газа, не включая передачу, и услышал отклик взревевшего двигателя. Только после этого отжал сцепление и во второй раз газануть просто не успел, потому что мотоцикл стремительно взмыл ввысь.

Высоты я никогда не боялся. Как-никак, на моем счету более семисот прыжков с парашютом. И голова у меня не кружилась. Но мне показалось, что взлетел я несравненно выше, чем летал рядовой Пашинцев. Мне представилось, что же должен был испытывать Пашинцев, который предпрыжковую подготовку прошел полностью, но с парашютом прыгал только один раз, то есть еще не привык к безопасности полета на высоте. И тем более он не имеет на своем счету сложных прыжков, в настоящее время обязательных только для офицерского состава. К таким прыжкам относятся: прыжки затяжные, то есть с больших высот, когда значительную часть времени находишься в состоянии свободного падения, и сам решаешь, когда тебе раскрыть парашют а также опасные прыжки со сверхмалых высот с принудительным раскрытием парашюта. К этому варианту относятся прыжки с высоты от ста до семидесяти метров, без использования вытяжного парашюта. Его заменяет приспособление, которое за тросик сразу вытягивает основной парашют. В последнее время вообще как-то больше внимания уделяется десантированию с вертолета с помощью спусковых устройств, чем прыжковой технике. Затяжные прыжки дают возможность более точного приземления – ветер не уносит парашютиста далеко в сторону от цели, а прыжки с принудительным раскрытием парашюта не зря называются прыжками со сверхмалых высот. У десанта частые потери в живой силе случаются потому, что парашютистов расстреливают с земли. А время полета при прыжке со сверхмалых высот настолько мало, что противник практически не успевает среагировать и не имеет времени передвинуться ближе к месту приземления, чтобы провести расстрел еще беззащитных и ничем не прикрытых парашютистов.

Но я, памятуя о том, что шлем умеет читать мысли и желания и даже воплощает их в какой-то собственной, весьма странной форме, старался не думать о свободном парении под куполом. Парашюта у меня с собой не было, а покидать свой летающий мотоцикл я не спешил.

Силовое воздействие шлема я почувствовал очень скоро. Сначала это сказалось в покалывании кожи на голове, как и рассказывал рядовой Пашинцев. И потом мне уже никто ничего не говорил, казалось, я сам настоятельно желал спуститься на дно ущелья, туда, где разбился инопланетный, а у меня уже не было сомнений, что он инопланетный, «монстр». И тем сильнее становилось это желание, что я изначально запланировал именно это. То есть внушение не было противно моему собственному желанию. Но я тут же поймал себя на мысли, что, возможно, и изначальную мысль, еще достаточно слабую, мне протранслировал именно шлем, потому что я держал его в руке. А будучи надетым на голову, шлем уже внушал, что хотел, более активно.

Свой взвод я отправил на спуск по склону, значит, и мне следовало направляться туда же. Желание с внушением не расходились. При этом что-то заставляло меня поторопиться и на значительное время опередить взвод. Откуда-то закладывалась в голову, по большому счету, слегка крамольная мысль: «А что, один боишься туда попасть?» И именно эта мысль меня насторожила. Она по своему тону была мне не свойственна в принципе. По моим морально-волевым характеристикам мне было чуждо так думать. Я сам о себе имел достаточно ясное представление. Я хорошо знал, что я не трус, но я был в полном соответствии с делом, которым занимался, прагматиком и отлично понимал, что если погибну я, может погибнуть и весь взвод. По крайней мере, если и не погибнет, то не сможет выполнить задание, которое на него возложено и которое знаю только я. Именно по этой причине я предпочту не «подставляться» под опасные обстоятельства, если нет уверенности в положительном результате. И уж бахвалиться своей отвагой, что-то кому-то доказывать – это совсем не в моем характере.

И я постарался этому влиянию шлема сопротивляться. Несколько раз я на высокой скорости пролетел над своим взводом, видел, что солдаты не особенно спешат, не создают сами себе угроз, поскольку спуск со склона дело всегда нелегкое, и тогда прикинул время и решил «съездить» к месту, куда должны были приземлиться летчики со сбитых самолетов. У меня была мысль только глянуть на них и убедиться, что там все в порядке. Для этого я поднялся выше, выбрал направление и стрелой пронесся по небу, не поднимаясь, естественно, к низким облакам. Самые высокие горы и даже самые высокие хребты были окутаны облаками. И, пролетая через них, всегда можно было нарваться на какой-нибудь одинокий пик, разбить средство передвижения и собственную голову. Памятуя опыт Икара, лучше уж летать пониже.

До нужного места я добрался достаточно быстро благодаря скорости небесного мотоцикла. Сам я на этой скорости словно по земле ехал, пригибался к рулю, где находилось невысокое, косо наклоненное защитное стекло. Стекло рассекало встречные потоки воздуха и защищало меня от ветра, хотя даже при улучшенной обтекаемости никак не влияло на скорость. Наверное, сказывалась естественная высотная разреженность воздуха. Место я определил правильно и легко заметил три парашютных купола, висевших на елях. Вероятно, их специально оставили для поисковиков как опознавательный знак. А скоро увидел и столб белого дыма, что выходил из-за одного из ближайших лесистых хребтов. Где-то там жгли большой костер. Тоже, видимо, подавая сигнал. Обычно, насколько я знаю, упавших летчиков ищут сразу же вертолетами. Но сейчас в воздухе, сколько я ни смотрел по сторонам, не было заметно ни одного вертолета. Тем не менее летчики подавали сигналы. Я направил свой воздушный мотоцикл в сторону костра. При этом управлял им не мысленно, а реально поворачивал руль, словно по земле ехал. И на поворотах даже вбок наклонялся. «Мотоцикл» слушался. И сверху я легко рассмотрел четверых людей в меховых летных костюмах, что таскали к костру свежесломанные еловые лапы. Видимо, у летчиков не было инструмента, чтобы спилить или срубить лапы, и они, как могли, руками ломали их. А в теплых летных костюмах днем, пусть уже и во второй половине дня, они наверняка чувствовали себя не слишком уютно. Но продолжали работать интенсивно. И все только ради того, чтобы подать сигнал. О том, что недалеко находится мой взвод, они могли и не знать, как могли не знать, что взвод, изначально направленный на их поиск, получил другое задание. А сигнал они должны были дать вертолетам, которые обязаны их искать. В том, что их будут искать, летчики скорее всего не сомневались. Но знали они или нет, что их радиомаяки не работают? И еще, как я предполагал, после уничтожения трех истребителей летное командование может попросту не пустить в этот район еще и вертолеты. Слишком велика вероятность новой потери.

Меня летчики сразу не увидели, хотя звук двигателя «мотоцикла» был очень громким и катился по воздуху. Но он, похоже, уносился ветром в сторону. Да и костер, в который клали свежие ветки, чтобы дым был погуще, сильно трещал. И лучше бы они меня не видели. Потому что, когда один из них все же голову задрал, показал на меня пальцем, все четверо вытащили пистолеты и стали в меня стрелять. Хорошо еще, что летал я быстро и высоко, и попасть в меня было труднее, чем в летящую ласточку. Тем не менее это было неприятное испытание.

А я думал о том, почему летчиков только четверо, куда делись еще двое. Но под выстрелами снижаться и искать других не стал, облетел этих четверых по большому кругу и направился в обратную сторону. Однако этот большой круг дал мне новую информацию.

Я, конечно, не забыл, что в окрестностях бродит наполовину разгромленная банда эмира Арсамакова. И я увидел ее. Вернее, сначала я увидел небольшой дымок за одним из склонов. Очень аккуратный дымок, какой могут давать только сухие дрова. Или просто у дыма кончалась сила. Огонь прогорел, и теперь лишь угли дают дыму жизнь. Думая, что кто-то из летчиков по непредсказуемому замыслу ветра мог угодить так далеко, я направил туда свой «воздушный мотоцикл».

Однако, приблизившись, понял, что ошибся. Вблизи даже цвет дыма был иным – сиренево-химическим. На земле зияла большая яма, в которой догорало что-то блестящее – должно быть, останки подбитой боевой машины, может быть, даже российского самолета. Но сегодня сбивали не только российские самолеты. Окинув взглядом горизонт, я заметил еще пять точно таких же сиреневато-химических дымков и один отличающийся по цвету.

Я направился именно к нему, поскольку он больше походил на дым от костра. Это действительно был костер. И у костра находились люди, которых я очень желал встретить совсем недавно – то, что осталось от банды эмира Магомета Арсамакова. Даже издали я рассмотрел длинные бороды на физиономиях бандитов. Костер был разложен на дне ущелья рядом с ручьем. Как мне подумалось, я свернул в сторону очень вовремя, пока меня не успели заметить. Но, облетев банду по кругу, понял, что это они понадеялись, что я их не заметил, и, лихорадочно и быстро, кто чем мог, даже камуфлированными кепками, таскали воду из ручья и заливали костер. И стрелять они в меня не стали как раз потому, что надеялись остаться незамеченными. Меня же совсем не вовремя вдруг взволновал странный вопрос: что подумали сначала летчики, а потом бандиты, увидев человека, летающего по небу на мотоцикле! Впрочем, после наблюдения воздушного боя инопланетных сил удивить и тех, и других было, наверное, трудно. Если бы я летел на драконе, который посылает хвостом на землю снопы молний, они удивились бы не больше.

Бандиты были недалеко от летчиков. Судя по тому, что они устроили привал, они не видели дыма летчиков. Но если банда двинется не по ущелью, а через хребты, что вполне возможно, поскольку я не знаю направления их движения, то обязательно увидит белый столб дыма и устремится туда. Бандиты догадаются, что такой костер может быть только сигнальным. Если, конечно, не наткнутся на догорающие останки еще какого-нибудь летательного аппарата или не случится что-то непредвиденное. Например, не появится рядом мой взвод.

Мысль в голову пришла только одна: летчиков надо выручать! Беда им грозит однозначно, и беда серьезная. Хотя может и не грозить. Это вопрос их везучести. Но мною уже был получен приказ исследовать место падения инопланетного летательного аппарата и не отвлекаться на поиски летчиков. Да и взвод мой уже, наверное, на подходе к месту падения неизвестного летательного аппарата. Вот-вот завершит спуск. Как бы там еще чего не случилось… Понимая, что без взвода я только один-единственный автоматный ствол, хотя и достаточно опасный, я описал в воздухе крутой вираж, какой невозможно было бы выполнить ни на одной земной площадке, не перевернувшись, и на полном газу рванул вперед. Скорость полета была сумасшедшая, невероятная для земных дорог, я сбросил ее только при приближении к месту. Увидел, что взвод спустится на дно не раньше чем через десять минут, приземлился рядом с ручьем, неподалеку от ямы, уже заполненной водой из ручья. И при торможении не сделал акробатическое сальто, как делал это до меня рядовой Пашинцев. Умудрился легко затормозить и спокойно поставил мотоцикл на складные упоры-ножки. Выбравшись с сиденья, сделал десять шагов вперед, внимательно осматриваясь вокруг.

И сразу за густыми кустами увидел Его…

Первое впечатление было такое, что передо мной не разумное существо, а хищный паук, лохматостью и мощными лапами похожий на птицееда, но только гигантских размеров. То есть передо мной был неприкрытый враг. Но, имея лишь смутное понятие об арахнологии[5], я не брался утверждать это точно. Однако помнил, что читал когда-то в детстве: все пауки, за исключением одного паука-скакуна[6], – хищники. Следовательно, от них следует держаться подальше. Мне не слишком хотелось, чтобы это иноземное существо закусило мной. Надежда была только на автомат, который я не выпускал из рук с момента приземления.

Симпатии паук не вызывал. Любоваться им было сложно. Диаметр окружности, образованной его распростертыми в разные стороны лапами, составлял не менее трех метров. Паук, как мне показалось, подыхал. Его округлое тело состояло практически из одного только живота. К нему без шеи крепилась голова, в два раза превышающая по размерам мою.

Однако при моем приближении паук пошевелил одной из восьми своих конечностей. Той, что была ко мне ближе других.

– Дай… – прогремело, словно гром с неба. – Отдай его мне…

Паук, оказывается, умел разговаривать по-человечески. Мне совсем не хотелось спрашивать, что я должен ему дать. Из огромного зубастого рта вываливалась густая, смешанная с кровавой пеной слюна, что-то прорывалось сквозь нее, звучно и неприятно булькая. Быть съеденным таким ртом мне совсем не нравилось, и я опустил предохранитель автомата в положение автоматического огня, предполагая, что паук пожелал затребовать себе мое тело. Я был не жадным человеком, но тело могло еще и мне самому послужить.

Но тут опять сказал свое слово шлем. Вернее, он говорил со мной не словами, а понятиями, как выразился рядовой Пашинцев. Но дело было не в терминологии. Я ощутил, что должен отдать пауку именно его, шлем. Вполне справедливое, мне показалось, требование, поскольку именно ему шлем, как я подумал, и принадлежал. Долго не думая, я снял шлем с головы и вложил в длинную лохматую конечность, к которой не побоялся приблизиться – положил прямо под пять длинных и острых хищных когтей. Одновременно подумал, как паук натянет такой маленький для него шлем на такую большую голову.

При этом я никак не показывал, что опасаюсь этого чудовища. Я, естественно, был настороже, готовый в любой момент и в сторону отскочить, и автомат вскинуть к поясу. «Планшетник» на моей груди, как и во время полета на мотоцикле, продолжал вести съемку. Но с такой дистанции стрелять с пояса даже удобнее, чем от плеча. Лапа, получив шлем, сначала в судороге дернулась, сжимая его, словно оживала, а потом зашевелилась быстрее, ей тут же помогла вторая передняя, и вместе они без проблем водрузили шлем на громадную голову паука. Причем налез он легко и, кажется, пришелся как раз впору.

– У-у-уф-ф-ф… – опять прогрохотало громом по дну ущелья, но лес на склонах погасил начавшееся было эхо.

Паук сделал глубокий вдох, потом сильный выдох, и изо рта у него вывалился большой кусок пены. Но пена эта уже была без крови.

– Спасиба! – внезапно сказал паук с сильным кавказским акцентом, одним упругим прыжком вскочил на все восемь лап, сразу поднявшись на пару метров над землей, и заставил меня вскинуть к поясу автомат.

– Не надо стрэлай… – снова с тем же акцентом сказал он голосом джинна из лампы Аладдина. Признаться, я в этот момент слегка опасался за свои барабанные перепонки и держал рот раскрытым, чтобы звуки в голове не застревали, но не дал очередь даже тогда, когда паук стремительным прыжком перелетел через меня и уселся в то, что только что было моим воздушным мотоциклом. Только теперь мотоцикл превратился в сильно обтекаемый по форме аппарат, довольно большой по размеру и с крышей, которая сама собой захлопнулась над головой паука.

– Спасиба за моя скутер… – Из внутренностей машины голос звучал менее угрожающе.

Я бы и еще поговорил, и задал бы несколько волнующих, наверное, не только меня вопросов. Но скутер сразу сорвался с места и устремился ввысь. Скорость стартового полета была такая, что глаз едва ухватил это движение. Я повернулся так, чтобы объектив моего «планшетника» захватил отлет паука…


Глава третья

– Товарищ старший лейтенант, все нормально? – услышал я за спиной голос старшего сержанта Камнеломова.

– Нормально, Коля, нормально…

– Что это такое было? Вернее, кто это?.. – спросил Рахметьев, снимая с плеча широкий ремень «РПГ-7». За неимением «выстрелов» к «Вампиру», младший сержант собирался стрелять в паука из другого гранатомета. Хотя и это оружие готовить к стрельбе следовало раньше, когда паук был еще здесь, на земле.

– Спроси что полегче. Я вот на видео все заснял, пусть теперь ученые разбираются.

Тут я вспомнил, что запись веду уже давно, аккумулятор мог основательно подсесть. До того подсесть, что запись могла и остановиться. А запасной аккумулятор разряжен ранее, а мне еще следует отправлять материал майору Ларионову. Я поднял «планшетник», перевернул, выключил съемку и только после этого посмотрел на индикатор. Аккумулятор, к моему изумлению, был заряжен полностью, словно я ничего и не снимал. Вспомнилось, что говорил про аккумулятор своей трубки рядовой Пашинцев. Я вытащил из внутреннего кармана свой смартфон, посмотрел – стопроцентная зарядка.

Весь взвод собрался под склоном. Автоматные стволы смотрели мне за спину, хотя паука там уже не было.

– Всем проверить аккумуляторы! – скомандовал я.

– Полная зарядка… – удивленно сообщил старший сержант Камнеломов.

То же самое было у других бойцов. Признаться, это радовало. Сначала я подумал, что помогала близость кресла-мотоцикла-скутера или шлема, и зарядка будет только у меня и у рядового Пашинцева. Но, видимо, близость от места аварии помогает всем аккумуляторам зарядиться точно так же, как кресло. К сожалению, у меня не было с собой никакого прибора, измеряющего радиационный фон. Как-никак, мы имели дело с Неведомым, и оно, возможно, было опасно. Однако раздумывать над этим времени не было. Как не было времени обследовать место падения боевого космического корабля. Пока срочно следовало добраться как минимум до банды эмира Арсамакова, а потом и до летчиков.

Я коротко поставил взводу задачу. Мой заместитель, памятуя мои недавние резкие слова, самостоятельно, не дожидаясь подсказки, выставил головное и боковые группы охранения. Времени на отдых я своим бойцам не дал, хотя они только-только спустились с опасного склона – торопливо спустились, спешили прикрыть своего командира, хотя необходимости в этом не возникло. Но это не их вина, как и не их заслуга. С боевым пилотом межпланетного корабля мне удалось легко договориться. К счастью, он владел русским языком. Только я не понял, почему слова он произносил с кавказским акцентом. Но, видимо, учитель у него был такой, что не умел говорить чисто. При этом паук даже не припомнил мне, что именно мой гранатометчик пустил в брюхо его кораблю мощную гранату, которая его и продырявила. И, возможно, «Вампир» нанес боевому космическому кораблю больший урон, чем фиолетовый луч, вылетевший из абсолютной пустоты. После попадания белого луча боевой космический корабль еще пытался выровнять полет, и, возможно, сумел бы это сделать. По крайней мере, в наш хребет он не врезался, хотя сначала, кажется, это было неизбежно. Но он начал выравнивать полет, пока не получил гранату «Вампира» в брюхо. Видел это паукообразный пилот или не видел, я не знал. Но он никак не отреагировал на этот случай при моем появлении. И вообще зачем стрелял в него младший сержант Рахметьев, мне было непонятно. Скорее всего это была истеричная реакция на происходящее над нашими головами.

Мы двинулись вверх по склону. Я быстро обогнал взвод, чтобы самому устанавливать темп передвижения, да и направление я знал лучше других. Но за мной увязался старший сержант Камнеломов, и я несколько раз поймал на себе его взгляд.

– Что ты, Коля? – не выдержал я наконец и спросил.

Камнеломов, не останавливаясь, снял лямки рюкзака и вытащил из кармана то самое зеркало, что недавно давал Пашинцеву. Молча протянул мне. Я посмотрел на себя и не узнал, так же как недавно рядовой. Из зеркала на меня смотрел мужчина лет сорока пяти, если не старше. Полностью седой, с седой же щетиной на подбородке. А я все себе подбородок почесать пытался. Не понимал, почему чешется. А борода, когда растет, всегда чешется. По закону вредности, естественно, больше всего чесалось под ремнями крепления шлема.

Я внимательно осмотрел лицо Камнеломова. На нем таких признаков не было.

– А другие? – спросил я.

– Только вы и Пашинцев. Двое летали, и шлем оба носили… Видимо, это…

Меня, признаться, изменение внешнего вида совсем не пугало. Я вообще в зеркало смотрел только тогда, когда брился. Меня пугали настоящие возрастные изменения, если они произошли. Тот темп, что я мог задавать и без проблем выдерживать в свои двадцать шесть лет, никогда не будет под силу мужчине сорока шести лет от роду. Да и реакция в сорок шесть уже совсем не та, даже если постоянно тренироваться. Нашему комбату сорок шесть. Помню, как подполковник пришел к нам во взвод на занятия по рукопашному бою. И пожелал поработать со мной в паре. Не для показа своих возможностей, а просто ради тренировки. Потом жаловался мне:

– Все вижу, все чувствую, все осознаю. Каждый удар вижу, когда ты еще только подумаешь о нем, а вот среагировать, принять контрмеры не успеваю. Если бы молодому мне так же видеть, как сейчас, так чувствовать… Или сейчас бы добавить молодую реакцию… Это было бы дело…

Вот оказаться в таком положении после поездки на воздушном мотоцикле я и опасался. Хорошо, если просто седина вылезла. Видел я в своей жизни седых людей в разном возрасте. Помню, у меня одноклассник был, я только на выпускном вечере в школе заметил, какой он седой. А встретил его через несколько лет и удивился еще больше. Узнал с трудом. Так изменила человека седина. Как меня сейчас…

Жена у меня постоянно красит волосы, чтобы не было заметно седину. А седина уже из корней лезет. И приходится закрашивать снова и снова. А она ведь моя ровесница. Но она седеть начала, когда я стал в командировки на Северный Кавказ ездить. Переживает, нервничает.

А что со мной и с рядовым Пашинцевым произошло? Я не могу знать, как он нервничал во время полета. Может быть, и сильно. Но я на земле, внизу, из-за него нервничал сильнее, чем тогда, когда сам летал. Но на земле же я не поседел!

Мы снова поднялись на гребень хребта, откуда я в бинокль пытался рассмотреть на открывшемся пространстве дымы. Но впереди был более высокий хребет, и он закрывал обзор. Меня в принципе интересовали сейчас только два столба дыма. Бандитский костер и костер летчиков. Те дымки, что я рассматривал во время полета и решил, что они – следствие гибели чужих космических кораблей, были в лежащем под нами ущелье. Но я на них не стал реагировать. Было бы время свободное, я бы подошел и снял это на видео. Но сейчас я видел перед собой и перед взводом другую задачу – главную, которую требовалось выполнить как можно быстрее. И я начал спуск в ущелье…

* * *

Скорость передвижения при спуске пришлось сбросить, но удвоить внимательность, чтобы не сорваться и не поломать себе конечности. Именно здесь, на этом спуске, в самом его начале, мы и наблюдали схватку в небе двух «монстров» против одного. Два потом упали в одну сторону, третий сумел в какой-то мере выправить полет, может быть, и совсем избежал бы падения, если бы его не добил младший сержант Рахметьев из своего гранатомета «Вампир».

Гранатомет настолько мощный, что его удара не в состоянии выдержать ни один из существующих в мире танков. Так нам говорили поставщики оружия. Только вот про наши отечественные танки они ничего не говорили. И мы не знали, сумеет ли броня, скажем, «Арматы» противостоять выстрелу «Вампира». Вот инопланетный космический корабль выдержать не сумел. Наверное, это даже на видео можно рассмотреть. Входное отверстие небольшое, с кулак. Но внутри этот выстрел в состоянии все сжечь и разворотить. Я даже допускал, что паук не подозревает о том, кто его сбил в действительности.

Мне рассказывали опытные ветераны-спецназовцы, как во время войны в Анголе войска ЮАР несли большие потери не от автоматического оружия, а от простых стрел охотников с луками, что выскакивали порой из кустов в травяных набедренных повязках, пускали по стреле и быстро исчезали. А иногда даже и из кустов не выскакивали. Просто стреляли оттуда и убивали врагов, вооруженных в сравнении с ними самым современным и высокотехнологичным оружием.

Но не зря говорят, что против лома нет приема. Выстрел «Вампира» стал для инопланетного боевого космического корабля тем самым ломом или стрелой из кустов. Корабль выдерживал плазменные плевки двух противников, с трудом, но выдержал попадание фиолетового ударного луча, видимо, лазерного. Но вот выстрел из гранатомета оказался смертельным. И обшивка не выдержала, и то облако, что окутывало космический корабль во время боя, не спасло, хотя оно, кажется, оставалось на корабле до момента столкновения с землей. Значит, и это облако не спасло звездолет от гранатомета. Это, кстати, классический случай. Что-то подобное было во время войны в Югославии, когда американский бомбардировщик, сделанный по проекту «Стелс» и официально считающийся невидимкой для радаров и ракет, был обнаружен в небе с помощью советского радара, изготовленного в пятидесятые годы прошлого века, и сбит ракетой того же периода. Опять сработал «принцип лома»…

Спустились мы благополучно, хотя в нижней части склона попался чрезвычайно крутой участок, на котором даже деревья не росли – они просто удержаться там не могли, падали, как только подрастали и стволы начинали чувствовать собственный вес. Мы спустились там, используя обычные альпинистские веревки, которые в обязательном порядке брали с собой, когда шли в горы. Внизу, там, где протекал небольшой ручеек, ныряющий в расщелину в скале и пропадающий из вида, остановились, поджидая тех, кто спускался последними.

– Привал устраивать не пора, товарищ старший лейтенант? – спросил старший сержант Камнеломов. – Место хорошее, чистое…

Я отрицательно помотал головой, хотя понимал, что по привычным меркам привал устраивать в самом деле необходимо.

– Не пора. Привал наверху сделаем. Напрямую нам через хребет здесь не перевалить. Придется делать крюк до перевала, как я предупреждал. Там, на перевале, и остановимся. Пока рекомендую умыться в ручье, освежиться, набрать свежей воды во фляги, и рот прополоскать, но не пить. Пить будете на привале.

Это было правило всякого марша. Во время марша пить не рекомендовалось. Разве что один-два глотка, не больше. Если напьешься вдоволь, идти будет очень трудно.

Я включил на «планшетнике» набор своих карт, открыл топографическую и посмотрел расстояние, в двух местах ткнув в монитор пальцем и запросив дистанцию между двумя точками.

– Пять километров шестьсот метров до перевала. Осилим?

– Осилим, – согласился старший сержант. – Это в самом деле немного.

Мое нежелание устраивать в ущелье привал имело веские основания. Во-первых, с перевала должна была открыться нормальная связь, и я собирался отправить третий видеосюжет майору Ларионову. Во-вторых, я хотел проверить собственную выносливость и выносливость рядового Пашинцева, вместе с которым мы так скоропостижно, до седины постарели. Это старение коснулось только внешнего вида или стало необратимым физиологическим процессом в организме – это был важный для меня вопрос. Пока я устал не больше, чем должен был устать, да и рядовой Пашинцев, кажется, держался без проблем, на общем уровне. А последний подъем – дополнительная порция физической нагрузки на организм. Но я при этом знал и еще одну особенность старения организма. При процессах старения выносливость может начать «сдавать» в последнюю очередь. А в первую поражается способность к восстановлению сил. Вот эту способность у себя и у седого рядового я и желал проверить. Пока мы не настолько устали, чтобы трудно было восстановиться. А лишний подъем на пять километров может создать проблемы. Их следует обнаружить…

* * *

До перевала мы добрались без проблем. Сначала передвигались легким бегом по дну ущелья, прямо по берегу ручья, где камни были мелкими, как на крымском галечном пляже, и даже споткнуться было негде. Когда пришло время начинать подъем на перевал, про бег пришлось забыть. По такой крутизне бегом передвигаться невозможно, хотя до отвесности этому склону было далеко. Далеко это место было и от места крушения подбитых белыми лучами двух космических «монстров». Тем не менее примерно на середине склона меня позвали:

– Фу, какая мерзость! Товарищ старший лейтенант, посмотрите, что это?

Я уже дальше прошел, то есть выше поднялся, и пришлось на добрый десяток метров спуститься и в сторону сдвинуться. Рядом с густыми зарослями разноцветной гортензии стоял солдат и двумя пальцами зажимал себе нос, стараясь не дышать. Увидев меня, солдат показал свободной рукой в цветы, а сам шагнул в сторону. Среди цветов валялся труп какого-то непонятного существа размером с крупную кошку породы Саванна или даже еще крупнее – может быть, даже с мелкого леопарда. У существа был разорван бок, торчали переломанные острые ребра, вылезли кишки, и все тело кишело омерзительно воняющими личинками и червями.

По примеру солдата я зажал нос и наклонился, чтобы произвести съемку существа. Оно представляло собой явно не представителя местной фауны. Я вообще такое существо не видел даже в зоопарке. Зверек фигурой походил на семейство кошачьих, но имел лапы не с когтями, а с настоящими пальцами, что скорее относило его к приматам. И хвост имел толстый, внешне сильный, хватательный, что тоже свойственно приматам.

Статичную съемку я производить не стал, сделал только несколько фотографий, но долго находиться рядом с этой вонью было выше моих сил. И это при том, что в офицерах спецназа еще в училище подавляют чувство брезгливости. Помню, на учениях нас, тогда еще курсантов, заставляли копаться во внутренностях убитых животных, где прятали пакет с инструкциями. Тогда нас приучали не обращать внимания на сапрофитных[7] червей, которые не могут причинить вреда живому человеку. Я вообще это слово узнал после первой командировки на Северный Кавказ, когда мой взвод, тогда наполовину в другом составе, действовал совместно с местным спецназом, которым командовал капитан МВД Сапрофитов. Кто-то из моих солдат и объяснил мне значение его фамилии. Вполне, кстати, соответствующее моему представлению о капитане.

Я сфотографировал космического примата. Но у земных животных такой вони не бывает, как правило, даже у почти полностью сгнивших. А черви и личинки червей в них не заводятся сразу после гибели. Нужно хотя бы несколько дней, чтобы начался процесс. Я, признаться, плохо знаком с миром трупных червей, но помнится, что черви появляются из опарышей, то есть из личинок трупной мухи, которая их откладывает только в свежем мясе, причем откладывает почему-то исключительно в темноте. Однако после гибели боевых космических кораблей темнота еще не наступала. А это существо, труп которого мы рассматривали, было явно не земного происхождения. Следовательно, оно попало на землю со сбитого инопланетного летательного аппарата. И я сделал вывод, что черви и опарыши тоже не земного происхождения. Наши, земные, просто не успели бы здесь расплодиться. А представители чужого мира, возможно, уже жили в теле существа. Не зная их природных свойств, лучше держаться от них подальше. А то можно инопланетную заразу подцепить, а потом эту заразу по всей Земле разнести. В этом и заключалась опасность подобного контакта с инопланетным миром.

Завершив съемку, я двинулся дальше, резко обогнав взвод и уже через минуту снова задавая темп. Вскоре недалеко от перевала, в траве, солдаты нашли еще один лист обшивки, похожий на первый, от другого корабля, только у этого не было ничего, кроме металла. Ни проводов, ни приборов, приклеенных к обшивке. Однако металл внешне был похож на первый, хотя отличался цветом и, видимо, составом. Я снова отрезал кусок для анализа и убрал в рюкзак. На этот раз отрезать было намного сложнее, тем не менее я с задачей справился.

Взвод уже добрался до перевала и дожидался меня там. К своей радости, я совершенно не чувствовал усталости после подъема, несмотря на все свои опасения. Мне даже показалось, что я был готов совершить еще один точно такой же переход вовсе без привала. Но бойцам привал был нужен. Я снял рюкзак, положил его рядом с камнем, а сам сел на землю, подавая пример своим бойцам, ожидающим команды. Они думали, что я пожелаю и еще на один хребет взобраться, тем более следующий хребет был «ростом» невелик. И если бы я дал такую команду, они пошли бы, я не сомневаюсь. Но я все же не хотел, чтобы мои бойцы раньше времени теряли силы. Да и сеанс связи пора было провести.

– Пашинцев!

– Я!

– Ко мне!

Рядовой быстро оказался рядом. Он единственный из всего взвода, кто еще не успел присесть. Наверное, место себе искал поудобнее. Хотелось надеяться, что в этот раз Пашинцев согласился обойтись без кресла.

– Ты как, старость свою не ощущаешь? – поинтересовался я, потирая свою седую щетину на подбородке и этим объясняя суть своего интереса.

– Никак нет, товарищ старший лейтенант. Даже наоборот все. Кажется, и не шел в маршруте. Абсолютно свеж. Готов прямо сейчас дальше отправиться, без отдыха.

Значит, у рядового самочувствие было под стать моему. Я сам готов был к боевым подвигам. Казалось даже, что тело мое, и без того тренированное и крепкое, налилось особой силой и бодростью. Если вспомнить, как стремительно ожил, нацепив на себя пресловутый шлем, лохматый громадный паук, шлем действовал на живые организмы удивительным образом. У паука шерсть, кстати, тоже была почти полностью седая везде, кроме спины и морды. Но у людей шерсть на спине если и растет, то плохо. Может быть, у нас что-то там и выросло, но не разоблачаться же ради того, чтобы посмотреть. А вот седина, покрывшая голову и подбородок, ничего, оказывается, в физиологии возраста не значила. Может быть, даже наоборот, что-то простимулировала. Но это все проявится со временем, не надо бежать впереди паровоза.

Я заблокировал на коммуникаторе внутреннюю связь и включил вызов по связи дальней. Дежурный по узлу связи тут же ответил.

– Корреспондент Семьсот сорок первый вызывает корреспондента Сто пятнадцать, – объявил я.

– Соединяю.

Майор ответил сразу:

– Да, Власаныч, слушаю тебя. Как дела? Как обстановка?

Голос майора звучал как-то отстраненно, почти равнодушно. И мне это не слишком понравилось. Хотя я вполне допускал, что он во время разговора был не один, и это сковывало его возможность говорить открыто. Но это легко проверялось.

– Товарищ майор, вы сейчас говорить можете?

– Не очень. Давай лучше я сам с тобой свяжусь минут через пять. У меня сейчас народ сидит. Сам понимаешь…

– Хорошо, товарищ майор. Я тогда пока сделаю первичный монтаж видеосюжета, если успею, сразу вам отправлю. И кое-какие фотографии. Несколько штук. Инопланетная фауна…

– Договорились. Жди вызова.

Вызова я ждал, не включая внутреннюю связь. И между делом занялся видеомонтажом. Программу видеомонтажа я сам себе поставил. Купил в Интернете, поставил на свой домашний компьютер и на служебный «планшетник». Хотя пользовался программой раньше только дома, когда обрабатывал фильмы, снятые женой и сыном, поскольку самому мне снимать удавалось исключительно редко – как командир взвода, я старался проводить со взводом как можно больше времени, в том числе и своего свободного. Правда, для нужд взвода я снял несколько учебных фильмов по рукопашному бою, чтобы мои бойцы и солдаты из других взводов нашей роты могли изучать их и заниматься самостоятельно.

В казарме была установлена макивара[8], рядом с которой, как я видел, постоянно кто-то находился. Снаряд, как я понимаю, необходимый для постановки и отработки удара. Вот солдаты и занимались. Чтобы они не тратили время впустую, и потом не пришлось их переучивать, я и записал эти фильмы, обучающие правильной постановке удара. Фильмы смотрели на ротном компьютере почти каждый день. И место у макивары не пустовало. Один отрабатывал «волну»[9], другой просто конечности «набивал»[10]. Тогда я получил пусть не профессиональную, но все же достаточную практику монтажа, чтобы сейчас видеть, что нужно оставить и показать, а что можно выбросить без жалости к затраченному времени. Я старался сделать свой видеофильм похожим по своей сути на обычный армейский рапорт – все предельно коротко и ясно. Все нужные и важные действия мой видеофильм разбирал и показывал. Хорошо, что программа не была зациклена на какой-то одной оперативной системе и с одинаковым удобством работала и на компьютере, и на «планшетнике». Единственное, мне хотелось бы работать с компьютерной мышью, и ее, наверное, можно было бы к «планшетнику» подключить, но мыши у меня с собой не было, значит, не стоило об этом и думать.

Для работы я сделал копию своей полной записи и стал кромсать ее, безжалостно удаляя целые куски, которые не казались мне важными и просто занимали место. Какой интерес может представлять картина гор, ничего не показывающая, когда я на «летающем мотоцикле» передвигался над хребтами? Или кому интересен спуск со склона, когда никакого другого действия, кроме хватания за стволы деревьев, не происходит? Звукоряд я еще не накладывал, собирался сделать это в последнюю очередь. И за время привала успел обработать только треть всего фильма, да и то «прогоняя» отдельные его моменты на высокой скорости.

Время я всегда воспринимал каким-то шестым чувством. И легко понял, что полчаса привала уже прошло. Я остановил работу, не выключая «планшетник», поднялся и увидел рядом с собой старшего сержанта Камнеломова и снайпера взвода ефрейтора контрактной службы Валентина Ассонова.

Оба смотрели на меня. Видимо, пытались связаться со мной посредством внутривзводной связи, но я, в ожидании вызова от майора Ларионова, который обещал связаться со мной через пять минут, но не уложился и в полчаса, выключил эту связь. Сейчас пришлось включить.

– Что-то увидели? – спросил я.

– Товарищ старший лейтенант, там дымки «гуляют», – сообщил Ассонов. – Я сначала подумал, что мне показалось. Мы вместе с Колей смотрели. Я через свой прицел, он – через свой. «Гуляют», причем не по прямой линии, а непредсказуемыми зигзагами. Без всякой, мне показалось, системы… Как пьяные ходят…

– Какие дымки? – спросил я.

Ассонов показал пальцем. В ущелье было несколько сиренево-химических столбов дыма из тех, что я рассматривал с «воздушного мотоцикла» и решил, что это осколки разбившихся боевых космолетов или еще что-то разлетелось в стороны и догорает. И сейчас только подумал, что прогореть все это должно было бы давным-давно. Времени после гибели инопланетных кораблей прошло достаточно.

– Ну, кто там на «пьяную прогулку» вышел? – спросил я.

– В прицел смотрите, – посоветовал Ассонов. – Ориентир найдите…

Я убрал «планшетник» в большой специальный карман, чтобы он не мешал мне пользоваться автоматом, после чего встал на одно колено, приложил автомат к плечу и прижался к резиновому «наглазнику» оптического прицела. Без проблем нашел столб сиреневатого дыма. Как и раньше, столб был аккуратным, не рвался ветром до тех пор, пока не поднимется высоко. И подходящий случаю ориентир тоже сразу попал в прицел – сломанная в середине ствола высокая молодая ель.

Смотрел я долго, не менее пяти минут. И только после этого, снова посмотрев на ориентир, понял, что сиреневатый столб дыма сдвинулся наискосок от моего ориентира. Дистанцию, которую он прошел, я определить не сумел – расстояние не позволяло. Но она должна была быть, как мне подумалось, не менее двух метров.

– Да, засек. Дым на пару метров в сторону ушел… Видимо, огонь сползает по склону. Что здесь странного?

– Странное, товарищ старший лейтенант, то, – хмуро произнес старший сержант Камнеломов, – что дым не спускается по склону, а поднимается по нему. Он живой и куда-то направляется, куда-то попасть хочет. Я наблюдал дым на открытом месте. Под ним ничего не горит. Только трава жухнет, и след остается. Не только на траве, но и на камнях. Куда дым идет – непонятно. Зачем – понятно еще меньше. Нам свое желание он скорее всего не объяснит…


Глава четвертая

– Ты уверен? – спросил я.

– Уверен, – ответил старший сержант.

– И я уверен, – заявил ефрейтор Ассонов.

– Значит, бывает живое пламя, от которого исходит дым. Живое и разумное? При этом оно нам невидимо. Дыма же без огня не бывает… Когда-нибудь и с этим разберемся, как разобрались со шлемом и с креслом.

– Да… Бывают живые и разумные кресла, мотоциклы и шлемы… – Камнеломов говорил категорично, словно ломом размахивал. – И даже пауки… Почему бы не появиться разумному огню? Я вполне верю в такую возможность.

Говорил старший сержант разумно и интеллигентно, если можно интеллигентно ломом размахивать. Его фамилия, помнится, меня начала смущать еще тогда, когда Коля попал ко мне во взвод. Внешне он никак не подходил к своей фамилии. Ни лица, высеченного из камня, ни рук, в которые хочется вложить лом, у старшего сержанта не было. Тогда, правда, после окончания срочной службы, только подписав свой первый контракт, Коля был еще младшим сержантом и ко мне во взвод попал в качестве командира отделения. Через два года он стал сержантом, а еще через полгода – старшим сержантом и моим заместителем, поскольку у его предшественника на этом посту кончился срок контрактной службы, и он уехал домой в далекую Якутию. Камнеломов же при первой встрече показался мягким интеллигентным пареньком с нормальным образованием – Коля еще до службы в армии окончил автодорожный колледж, но работать по профессии не захотел.

Срочная служба в спецназе ГРУ помогла ему стать настоящим бойцом, и он решил службу продолжить. Грамотные люди в спецназе всегда нужны. Не меньше тех, кто умеет хорошо драться и стрелять. Но грамотные люди в спецназе должны иметь жесткий неуступчивый характер и обладать умением проявить волю там, где у обычного человека ее может не хватить. Драться и стрелять при наличии характера можно научить каждого. А мягкий, почти добродушный взгляд старшего сержанта был таким же обманчивым, как и мой взгляд. Но в нужный момент он умел быть сосредоточенным и колючим. Даже в разговоре со мной.

Сейчас, как я понял, старшему сержанту показалось, что я слишком легкомысленно отношусь к гуляющему дыму, хотя он может попасться нам на пути. Я постарался своего заместителя разуверить:

– Да, вероятно, здесь ты прав, и мы не знаем, с чем можем столкнуться. При этом любая неприятность может оказаться серьезнее, чем встреча с первым «монстром». Первому из них, пауку, мы помогли. Вторые могут это каким-то образом узнать и воспринять как действия, направленные против себя. Они же не зря друг с другом дрались. Старый принцип: друг моего врага – мой враг! Короче говоря, выступаем дальше. Приказ прежний! Осторожность максимальная. Ни к чему не приближаться, ничего не касаться. Звать меня! Пашинцеву предупреждение особое. Любопытство наказуемо!

Мой голос в наушниках звучал весомо и категорично.

– Пашинцев! Уловил?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – вяло отозвался рядовой.

– Я его в случае чего как собачку на поводок посажу, – пообещал младший сержант Рахметьев. – Жалко, ошейника нет. Но и веревка сгодится.

Конечно, первый номер гранатометного расчета всегда отвечает за своего второго номера. Не случайно во всех взводах нашей роты первый номер всегда – опытный контрактник, второй – солдат срочной службы. Официально это называется наставничеством. Неофициально иногда называют другими терминами, но эти термины больше придумываются всякими правозащитниками и различными материнскими комитетами, мечтающими помешать воспитанию нормальных бойцов. Не зря правозащитников к спецназу ГРУ стараются близко не подпускать. Я такие меры поддерживаю.

Едва я занял место ведущего, как на связь вышел майор Ларионов:

– Корреспондент Семьсот сорок первый. Слушаю вас, корреспондент Сто пятнадцать.

– Власаныч, что-то я ничего от тебя не получил.

– Не успел монтаж завершить, товарищ майор. Теперь только через пару часов на следующей стоянке. На ходу у меня никак не получится.

– Много недоделал?

– Только треть сделал.

– Понял. Объемный труд получился…

– Так точно, товарищ майор, объемный. Объемный и интересный. Особенно для телевидения. Эксклюзив, так сказать. Удалось даже заснять настоящего инопланетного пилота. И получилось спасти его.

– Даже так? И где он?

– Улетел на своем скутере.

– А что сказал?

– Спасиба… – я старательно повторил акцент паука.

– И все?

– Интервью взять не получилось. Ему было не до нас. Он улетел на наших глазах, как только ожил.

– Крупный?

– Очень.

– Кого напоминает?

– Паука-птицееда.

– Значит, не человекообразный?

– Нет. Абсолютно…

– Как же он говорит?

– Рот у него есть. И очень зубастый. Наверное, есть и язык, и связки в горле. А говорит с кавказским акцентом.

– Да. От такого поседеть можно.

– Я и поседел, – ответил я. – Но все это есть на видео. В том числе и моя седина. Я пришлю, как только закончу. Это одновременно будет и моим докладом о событиях.

Я напомнил, что майор не потребовал с меня доклада о том, что взвод сделал и в какой ситуации находится.

– А сейчас мы на марше. Торопимся.

– Куда?

– Мне тут, товарищ майор, была предоставлена возможность полетать над местностью на мотоцикле. Я полетал, провел разведку – нашел четверых летчиков и остатки банды Арсамакова. Арсамаков может попытаться захватить летчиков. Мы спешим им на выручку. Остальное потом, товарищ майор.

– Может, сможешь видеосюжет побыстрее прислать? Мы уж посмотрим так, без обработки.

– Что, товарищ майор, американцы торопят?

– Какие американцы? О чем ты вообще говоришь? – Майор удивился искренне, и я насторожился.

– Вы сами делали мне предложение, товарищ майор. И рассказали об американском телеканале, который согласился купить мои сюжеты.

– Я?

История возникла неприятная. Или майор пытается переиграть ситуацию и дурачит меня, или тут снова вмешиваются какие-то инопланетные силы, которые говорили со мной голосом майора, как я раньше якобы разговаривал с рядовым Пашинцевым. Но на любой случай у меня была собственная подстраховка. Я разговаривал с Ларионовым тогда, когда велась запись видеосюжета. Тогда же автоматически был записан и наш разговор. Я без раздумий сообщил начальнику штаба, что у меня записан разговор с его финансовым предложением.

– Нич-чего не понимаю! – возмутился Ларионов. – О чем ты, Власаныч, говоришь?

– Я пришлю видеосюжет отдельным куском от общего материала, там есть запись нашего разговора. Прослушаете, вспомните, товарищ майор.

Я вроде бы даже слегка угрожал ему своим тоном. Не люблю, когда меня дураком пытаются выставить.

– Присылай, – строго произнес начальник штаба и отключился, не попрощавшись.

Признаться, меня такая беседа с начальником штаба сводного отряда расстроила не сильно. Я не настолько зациклен на финансовых вопросах, чтобы воспринимать подобное с душевной болью или даже, как с некоторыми случается, с расстройством и паникой.

Конечно, заработать в дополнение к основному заработку было бы неплохо. Я смог бы приобрести себе хороший мотоцикл. И пусть он не летал бы по воздуху, зато на земле не имел бы себе равных. Но что-то, видимо, изменилось, и майор Ларионов пошел на попятную – взял и отказался от своих слов. Но я только вот совсем недавно, когда занимался монтажом видеосюжета, вновь прослушал этот разговор и вырезал его из копии файла. Но слова эти остались на основной записи, остались и отдельным куском на вырезанном фрагменте, который я сохранил отдельным файлом.

Я, как все нормальные люди, не люблю, когда меня обманывают. А обманывают, когда за дурака считают, потому что умного обмануть трудно, и умных стараются не обманывать. Но если это не обман, если инопланетный разум имеет возможность вмешиваться в разговоры по закрытым кодированным каналам связи, то нам всем, землянам, без сомнения, угрожает большая опасность. Справиться с суперразумом мы пока не в состоянии. Никто, никакой спецназовец не сможет сладить с таким пауком, который нам недавно встретился.

Такие мысли наряду с мыслями об обмане не доставляли мне удовольствия и не поднимали настроение. Я только, сам для себя незаметно, увеличил от этих мыслей темп марша и, лишь глянув в свой «планшетник», убедился, что мои бойцы растянулись по склону. Значит, темп следует снизить, чтобы не «загнать» бойцов, как загоняют лошадей неразумные всадники. Уставшие, задохнувшиеся бойцы будут не в состоянии вступить с марша в бой. Мы к этому моменту уже миновали дно ущелья и поднимались на следующий, небольшой, в сравнении с предыдущим, склон. В одном месте меня позвал рядовой Пашинцев:

– Товарищ старший лейтенант, посмотрите, что это такое?

Я остановился, отыскал рядового взглядом. Он замер на склоне метрах в пятнадцати от меня. Пришлось спуститься. Но идти до Пашинцева не потребовалось, потому что я сам увидел то, что привлекло внимание бойца.

По камням и по траве, выжигая их и оставляя какой-то маслянисто-горелый след, что-то явно проползло. И проползло не так давно, иначе сверху села бы пыль, и солнце высушило бы этот след, и земля бы его впитала.

– Змея, что ли, товарищ старший лейтенант? – спросил Пашинцев.

След, извиваясь зигзагом, проходил вокруг кустов и кочек и тянулся ко мне. Я снова натянул на одну руку перчатку и едва-едва потрогал след мизинцем. Перчатка сразу оплавилась.

– Сдается мне, здесь прогулялся тот сиреневый дым, что мы в прицелы рассматривали, – сообщил я подошедшему старшему сержанту Камнеломову. – Если это так, то этот дым очень разумный. Посмотри, как он дорогу себе выбирает. Обходит кочки и камни, чтобы не споткнуться. Не любит крутые подъемы, ищет более пологое место. Есть у кого-нибудь стеклянная банка? Любого размера. Главное, чтобы с крышкой была.

– Пашинцев! – позвал старший сержант. – У тебя какая-то баночка была. С сахаром. Рядовой у нас сластена…

Пашинцев поспешил к нам, снял рюкзак, вытащил маленькую стеклянную банку с металлической крышкой, быстро пересыпал из нее маленькие кусочки сахара себе в карман, саму баночку потряс и тряпочкой изнутри протер. Протянул Камнеломову. Тот передал мне. Я острым лезвием ножа соскреб с камней липкое маслянистое вещество, из которого в основном и состоял след, и переложил в баночку, которую плотно закрыл и убрал в кармашек своего рюкзака. Перед этим не поленился посмотреть, не прожжет ли взятая с камней «проба» стекло. Нет, не прожигала. Желая поберечь ножны, я вытер лезвие ножа о черный ствол старой ели. Кора сразу обуглилась, но нож очистился. И только после этого я убрал его в ножны за плечо.

Носить нож за плечом мне казалось удобным. Но место для ножа обычно не регламентировалось. Его можно было носить и на поясе, и на предплечье, и вообще крепить «липучкой» к бронежилету – кому где было удобнее до рукоятки дотянуться. Хотя мне в моем боевом опыте ни разу в жизни не доводилось использовать нож как боевое оружие. Да и для боевого оружия этот нож был тяжеловат и великоват.

Такой нож как боевой, помнится, использовал Рембо в одноименном фильме. Отсюда, наверное, и пошло – большие ножи стали звать боевыми. Хотя в действительности боевого ножа спецназа не существует в природе. Есть разные ножи, которые можно отнести к боевым, но это отношение весьма условное.

В первую очередь это относится к метательным ножам. Это ножи, как правило, с тяжелым лезвием при отсутствии рукоятки или с очень легкой рукояткой. Я бы вообще отнес их к категории кортиков, потому что резать ими что-то невозможно – только колоть. Но стандартные метательные ножи в спецназе ГРУ используются редко. В основном потому, что они, даже если воткнутся при броске в противника, нанесут ему только небольшую рану, которая зачастую не в состоянии вывести противника из строя. Показывали мне как-то самодельные метательные ножи, выкованные из лезвий двух опасных бритв и запаянные так, что образуют букву «S». Затачиваются эти ножи особым образом, и при любом варианте попадания за счет остроты своего лезвия наносят страшные рубленые раны. Если противник с такой раной и не потеряет сознания, то драться в ближнем бою он уже точно не сможет.

А использовать большой нож, например мой заплечный или нож Рембо, в качестве метательного можно только при расчете, что рукоятка угодит противнику в лоб и таким образом «вырубит» его.

Есть в арсенале спецназа еще знаменитый «НРС-2» – нож разведчика стреляющий. Отличается он тем, что в рукоятке скрыт стреляющий механизм, способный без звука поразить цель на дистанции до двадцати пяти метров. Глушителя в рукоятке, естественно, нет. Нож стреляет специальным патроном СП-4, имеющим в гильзе поршень, который выталкивает пулю, но сам же и закрывает гильзу, не выпуская наружу горячие газы, которые, как известно, при соприкосновении с атмосферным воздухом и создают звук выстрела.

Есть и другие ножи, настоящие боевые. Я такой ношу на предплечье, куда пристегиваю ножны. Это достаточно тонкий обоюдоострый нож из мягкого металла, предельно остро заточенный, с лезвием длиной в человеческую ладонь. Примерно такими ножами, только пластиковыми или деревянными, мы в спецназе учим солдат фехтованию на ножах. Согласно постулатам нашей школы, нож должен наносить в схватке множественные резаные раны, тогда он годится для использования в качестве оружия. Колотая рана – исключение. И тому есть физиологическое основание. Получивший колотую рану, человек испытывает болевой шок, при котором мышцы резко сокращаются и так зажимают лезвие, что вытащить нож из тела бывает порой труднее, чем воткнуть в него. А если противник тоже вооружен ножом, пока ты свой нож из него вытаскиваешь, он может тебе и горло перерезать.

Спрятав баночку с «пробой», я двинулся дальше, снова занимая место во главе взвода. Но, когда дела отвлекли меня от неприятных мыслей, я пошел уже в нужном темпе, не давая возможности своим бойцам устать слишком сильно.

– Пашинцев! – позвал я по связи.

– Я! – отозвался рядовой.

– Как твоя седая старость? Выдерживаешь темп?

– Без проблем, товарищ старший лейтенант. С сединой сил вроде как прибавилось. У вас, я вижу, тоже…

Значит, излишне высокий темп передвижения бойцами взвода замечен. Но никто не возразил, хотя и отнесли его, возможно, как и рядовой Пашинцев, к действию того самого шлема или кресла. Ну и, конечно, все понимали, что я спешу, чтобы летчиков подстраховать. Разубеждать я никого не стал. Последний аргумент был самым доступным для общего понимания. Пусть так и будет…

* * *

На следующем привале я почти закончил монтаж видеосюжета. Осталось сделать совсем немного. Тем не менее я не стал растягивать взводный привал, чтобы завершить начатое. Тем более нам осталось пройти не так уж и много. По крайней мере, белый дым костра от сырых еловых лап я уже видел вдали с одного из последних хребтов, где и остановил взвод на привал.

Это был тот самый костер, что разводили летчики. Это намекало на то, что у них все пока в порядке. Дым валил густыми клубами. Значит, сырую хвою в костер по-прежнему подкладывали. То ли банда Арсамакова не увидела этот столб дыма, потому что двигалась ущельем, не поднимаясь на хребты, что давало нам направление преследования, то ли просто еще не дошла до места. Но мы не расслаблялись.

Я хорошо знал, что сам эмир Магомет Арсамаков – человек грамотный, с университетским образованием, и он может знать в соответствии со своим общим интеллектом, что летчиков должны искать вертолеты. И, естественно, предполагал его желание или уничтожить прилетевшие вертолеты, или даже захватить один из них, чтобы бежать на нем за границу. Или даже не за границу, а просто в одну из соседних республик, где он сможет найти поддержку и укрытие, чтобы отлежаться в норе перед следующей дерзкой вылазкой. А каждая его вылазка бывает дерзкой и непредсказуемой. Он так любит действовать. Всегда появляется там, где его не ждут. Предварительно проводит тщательную разведку, а потом нападает. Причем нападает, как правило, на хорошо охраняемые объекты, где опасно и куда не рискуют соваться другие эмиры. Я даже могу предположить, что эмир Арсамаков в состоянии рискнуть и устроить засаду на мой взвод где-нибудь около костра летчиков. Любой специалист-диверсант скажет, что правильно организованная и проведенная засада сразу даст преимущество тому, кто ее устраивает. Эффект неожиданности часто способен посеять панику среди тех, кто в засаду угодит. Многие к подобному бывают не готовы. Это одинаково относится и к бандитам, и к федералам. Но не относится к спецназу ГРУ, бойцы которого всегда настороже, всегда готовы принять бой, хотя случаи бывают самые разные, и за всех спецназовцев я поручиться не могу.

Едва после привала мы успели спуститься на дно ущелья, как мой коммуникатор опять показал, что меня вызывают по внешней связи. Только это уже была не прямая линия с майором Ларионовым. Не ожидая другого вызова, я подумал, что майор сам сильно занят или не имеет при себе шлема и коммуникатора, и попросил узел связи о соединении.

– Корреспондент Семьсот сорок первый. Слушаю.

– Дежурный офицер узла связи подполковник Овчинников, – представился вызывающий. – Старлей, с тобой желает Москва поговорить. Головное управление ГРУ.

– Соединяйте, товарищ подполковник, – согласился я, не понимая, что вообще в головном управлении ГРУ могут знать обо мне, простом командире взвода.

Вызов прошел сразу.

– Кто это? – властно спросил незнакомый голос.

– Корреспондент Семьсот сорок первый. Слушаю.

– Ты сам, старлей?

– Так точно.

– Полковник Мочилов, командующий войсками спецназа ГРУ, – представился голос.

Дар речи от удивления я не потерял. Сказалась психологическая подготовка.

Я знал, что такой человек существует, но никогда с полковником не то чтобы не встречался, даже по связи не общался. И вообще не был уверен, что командующий подозревает о существовании старшего лейтенанта Троицы.

– Слушаю вас, товарищ командующий.

– Я слегка в курсе того, что у вас там происходит. Но этого мало. Доложи мне обстановку и нынешнее положение вещей. Все, что видел, и все, чем занимаешься в настоящий момент.

Легко сказать… Это получился долгий доклад, хотя я и постарался быть предельно кратким. Но полковник Мочилов, видимо, был в курсе основных событий и несколько раз перебивал меня уточняющими вопросами. На такие вопросы я вынужден был отвечать с подробностями, вдаваясь в детали и психологию.

Говорил я на ходу, одновременно с докладом давая рукой отмашку взводу идти вперед. На месте ведущего меня сразу же сменил старший сержант Камнеломов. Ему можно было это место доверить без сомнений. При этом я и сам не забывал по сторонам посматривать и заметил еще один змеей извивающийся след. И даже обратил внимание, как мои бойцы старательно этот след обходят стороной, хотя рядовой Пашинцев в одном месте через след попросту дважды перешагнул – в одну и в другую сторону пересек зигзаг. Мне показалось, что частицы следа метнулись за его ногами, но все обошлось. Пашинцев не пострадал. Наверное, мне показалось.

При этом я продолжал, не прерываясь, докладывать обстановку командующему, который повторял мои отдельные слова, как я понял, кому-то, находящемуся рядом с ним. Видимо, пара наушников была одна на двоих, и, хотя громкость выведена на полную мощность, второму человеку было плохо слышно. Это если в момент, когда шлем на голове сидит, включишь наушники на полную мощность, кажется, что оглохнуть можно. А когда наушники просто лежат на столе, вынутые из шлема, то голос едва доносится. Я сам проверял это.

Наконец я закончил доклад и перевел дыхание. Говорить на ходу долго было сложновато даже мне при моей физической подготовке. Все-таки мы двигались быстрым маршем и не по ровному асфальту. Полковник это, видимо, почувствовал и с высоты своего опыта все понял.

– В марше идете? – спросил коротко.

– Так точно, товарищ полковник. По крутому склону поднимаемся.

– Извини, старлей, что мешаю. Еще только пару минут. Вот со мной рядом сидит человек, который уполномочен задавать вопросы. Он интересуется, каким образом твои видеозаписи появились на американском телеканале раньше, чем они попали к нам. Ты кому-то отсылал их, кроме майора Ларионова?

– Никак нет, товарищ полковник. Только майору Ларионову. А он, насколько мне известно, передавал в штаб антитеррористического комитета.

– Нехорошо получается, что и ГРУ, и ФСБ России видят твою съемку по американскому телеканалу, который откровенно радуется сбитым российским самолетам и считает, какие убытки понесла Россия из-за таких потерь. Запись последних событий ты Ларионову не отослал?

– Еще не закончил монтаж, товарищ полковник. Приходится слишком много вырезать, потом накладывать звуковой ряд. Первые два сюжета ушли без монтажа, но они были короткие.

– А жене или тестю сюжеты не отсылал? – Полковник повторил, видимо, вопрос, который прозвучал со стороны. Похоже, мой разговор с майором Ларионовым прослушивался, несмотря на кодирование канала связи, и командующий знал больше, чем показывал, – привычка разведчика. Хотя он может просто моими анкетными данными поинтересоваться. Возможность такую имеет…

– Никак нет. Я за все время командировки с ними не общался. Только по прибытии в Махачкалу отправлял эсэмэс сыну с напутствием – у него соревнования, и все, товарищ полковник.

– Хорошо. Не отправляй Ларионову. Отправь сразу мне. Через узел связи, как сейчас с тобой разговариваем. По тому же каналу. Если майор будет настаивать, скажи, я запретил. Если будет дальше настаивать, скажи, что я в этом случае грозился отстранить его от должности. Пожестче с ним. А я подумаю о необходимости нашему спецназу иметь таких офицеров, как Ларионов. Короче говоря, жду твоего видеосюжета, старлей. Когда сможешь закончить?

– Мы, товарищ полковник, уже приближаемся к костру летчиков. После встречи с ними, когда дополню видеосюжет новым материалом, за десять минут закончу монтаж и сразу отправлю.

– Хорошо. Я буду ждать. А ты там держись. Положение твое не из самых приятных, но мы постараемся тебя из этой зоны вытащить.

– У нас, товарищ полковник, нормальная боевая обстановка. Мы не страдаем…

– Ты что, не знаешь новостей?

– Никак нет, товарищ полковник. Мы телевизор с собой не носим.

– Два района России и один район Грузии в приграничной полосе официально объявлены Землей Отчуждения. Туда и оттуда запрещен проход и въезд. Всем без исключения. Даже мирным жителям четырех населенных пунктов, попавших в зону, и жителям военных городков двух погранотрядов, в том числе женщинам с детьми. О самих пограничниках я уже не говорю. Они просто продолжают службу. Сюда же относятся и военнослужащие радиолокационной станции, что стоит неподалеку от границы. Что еще важно знать для безопасности… Вокруг Земли Отчуждения создана пятикилометровая Полоса Отчуждения, по периметру которой выставляются с нашей стороны посты погранвойск и полиции, а с грузинской – посты международных сил ООН, которые спешно отправлены на место. До прибытия и размещения их заменяет грузинская полиция. Пограничникам, полицейским и «голубым каскам»[11] дан приказ стрелять на поражение по всем, кто попытается нарушить режим Отчуждения, вне зависимости от национальности и социальной принадлежности. И даже животных приказано отстреливать. Полеты любых летательных аппаратов над Землей Отчуждения запрещены.

– Так мы что, заперты наглухо в этой резервации? – спросил я с возмущением.

Честно говоря, возмущение свое я показывал слегка наигранно. Сам я отнесся к известию, понятно, без радости, но я офицер спецназа и обязан демонстрировать свое умение адаптироваться к любой ситуации. В том числе и свою психологическую адаптацию проявить обязан. А вот с солдатами, особенно с солдатами срочной службы, сложнее…

– Да, старлей. Держись. По мере возможности мы будем помогать…

В голосе командующего чувствовалось сочувствие, которого я, впрочем, не просил.

– И долго такой режим продлится?

– Трудно не только сказать, а даже предположить. В зоне аварии на Чернобыльской АЭС Зона Отчуждения существует до сих пор. А у вас ситуация серьезнее. Там на территории АЭС после аварии даже люди работали. Со всей страны. И миграция животных и птиц проходила постоянно и сейчас проходит. И никто этому не препятствует. А все потому, что там было изученное явление радиации, с которым трудно, но все же можно бороться. У вас же непонятно что происходит. Последствия неизвестны. Над территорией Земли Отчуждения, согласно данным спутников, было сбито семьдесят два летательных аппарата внеземного происхождения. Там большое космическое Бородино состоялось. Они друг друга сбивали и разбивали. Разные стороны конфликта. Останки падали на землю, и непонятно, что они несут и что уже принесли. Кто-то кого-то победил, а мы даже не знаем, кто с кем и за что воевал. Возможно, кто-то планировал нашествие на Землю, кто-то, возможно, Землю защищал. Одно хорошо, что подразделение военной разведки у нас случайно оказалось на данной территории. Мы сможем хоть что-то узнать. Другие, боюсь, этого сделать не сумеют. Даже разведка пограничников с такой задачей не справится. У них нет навыков выживания спецназа ГРУ.

– Я сомневаюсь, товарищ полковник, что это хорошо для самих бойцов подразделения… – скромно заметил я. – И для их командира в том числе. Я сам уже не по годам поседел, и один из моих солдат-срочников тоже.

– Ну, я не думаю, что вы застряли там на несколько десятилетий. Держитесь пока… А там что-нибудь придумаем. Сейчас уже обсуждается вопрос о создании карантина для тех, кто выходит. Как раз для того, чтобы люди имели возможность возвращаться к полноценной жизни. Пока вопрос обсуждается в правительстве, потом, предположительно уже нынешним вечером, правительство выйдет с предложением в Совет Безопасности ООН. У нас уже будет вечер, а у них только рабочий день начнется. Обсудят в соответствующем комитете, предложат меры принять или не принять. Хотя, думаю, примут однозначно. И скорее всего это будет международный карантин, с международными специалистами. Вот еще мне подсказывают. Важный момент. В район Грузии, вошедший в Землю Отчуждения, возможно и даже вероятно, будет высажен американо-грузинский научный десант при поддержке американского же спецназа, составленного из лучших бойцов корпуса горных стрелков. С ними большая группа роботов. В случае чего тебе, старлей, ставится задача помощи пограничникам. На нашу территорию американцев не пускать ни под каким предлогом – ни под научным, ни под военным. Ни живых людей, ни роботов. Это категоричный приказ. Если смогу, пришлю тебе подкрепление. Только добровольцев. Надеюсь, найдутся. Вероятно, это будет ОМОГ[12]. С офицерами одной группы я уже беседовал. Они выразили согласие, но еще не окончательное. Будет доформирование и усиление этой группы. В любом случае ОМОГ – это мощная сила, как сам понимаешь. Приказать другим подразделениям в такой ситуации я права не имею. Но набор добровольцев уже объявлен. Будь готов принять пополнение. Я все ясно объяснил? Вопросы?

– Множество, товарищ полковник. Но их все следует сформулировать.

– Если что, вызывай по связи. Смогу – отвечу… Но что-то самое главное есть?

– Пока только одно. Деловое. Я докладывал, что собрал для анализа некоторый материал. Образцы металла, остатки едкого следа. Как бы мне передать его ученым для исследования?

– Я созвонюсь с экспедиционной группой Академии наук – такая срочно создана и готовится вылететь на место. Возможно, будет с тобой тесно взаимодействовать. И вместе с учеными мы что-нибудь придумаем. Пока образцы никому не показывай и тем более не передавай. В них, возможно, скрыты новые, пока недоступные для нас технологии. И с твоей помощью они станут доступными. Наших ученых уже заинтересовали кадры, где космолет защищается каким-то облаком, и крылья его тем же облаком укрыты.

– Своего рода динамическая защита, – сказал я.

– Не знаю, какая защита, но – надежная. Только не против лазерных пушек, которые стреляют, видимо, с большого расстояния.

– Мне показалось, они стреляют вообще ниоткуда. Из чистого неба. И моим бойцам так же показалось. Мы дважды такую стрельбу наблюдали. И предположили, что лазеры работают.

– Ученые, а я с ними уже разговаривал и буду разговаривать еще, когда ты пришлешь и новые, и старые записи, говорят, что выстрелы лазерами произведены из-за пределов земной атмосферы. Откуда-то из ближнего космоса. И потому лучи становятся видимыми только в момент пересечения атмосферы.

– Нам бы такие лазеры на спутники…

– У нас такое оружие разрабатывается для самолетов шестого поколения, но еще, естественно, не опробовано, поскольку и самолетов шестого поколения пока не существует. Это вопрос, возможно, полутора десятилетий.

– А разница в цвете лучей?

– У нас с тобой, Троица, одинаковые вопросы возникают. Я тоже об этом спрашивал. Ученые говорят, это разница в технологии изготовления боевых лазеров, и только. Луч вообще можно сделать невидимым. Наша наука сейчас как раз разрабатывает такую лазерную пушку…


Глава пятая

Я не стал сразу «убивать» своих солдат сообщением о том, что мы застряли в Земле Отчуждения на неизвестное время, возможно, на несколько десятилетий. Такое сообщение в состоянии сломить дух любого человека. Это примерно то же самое, что сейчас объявить всем, что каждый из моих бойцов приговорен судом к двадцатилетнему как минимум заключению. Только за то, что они оказались здесь. Без их личной вины в том. Пусть здесь и не тюрьма, тем не менее у всех есть семьи, родные, любимые, которые ждут. У всех есть планы на устройство в будущей жизни. Все они молоды и полны надежд на будущее.

Даже мне сообщение ударило по голове. Чувствовалось, как в моем мозгу зарождается сильный жар. Я вернулся на место ведущего, сменив старшего сержанта Камнеломова.

– Что с вами, товарищ старший лейтенант? – спросил Камнеломов.

– А что? – поинтересовался я, как ни в чем не бывало. – Снова волосы почернели?

– Нет. Лицо, как помидор, красное…

– Жарко, наверное. Кавказ…

Жарко-то было жарко, против этого старшему сержанту и возразить было нечего. Вторая половина дня на Кавказе, даже на Северном, всегда переносится труднее, потому что солнце и скалы, и камни прогревает, и они жаром дышат. И скорее всего жарко было всем. Но покраснело лицо только у одного меня. Я сам это почувствовал. Оно не только покраснело, но и налилось чем-то тяжелым, стоило большого труда не открывать рот, потому что челюсть просилась оторваться.

Но я только головой помотал, расслабился, хоть и мысленно, но достаточно жестко приказал своему организму – и почувствовал, что жар уходит. Чувство ответственности за судьбу бойцов взвода не позволяло мне плохо себя чувствовать. Сработала саморегуляция организма. Отработанный и почти всегда действенный механизм. И жар из головы очень быстро стал уходить. Наверное, вместе с краснотой на лице. Спрашивать об этом старшего сержанта я не стал, чтобы не заострять лишнее внимание.

Однако сам Камнеломов то ли мне не доверял, то ли просто опасался моего состояния и потому старался держаться неподалеку. Я никогда не страдал ни гипертонией, ни гипотонией, но Камнеломов этого не знал и взялся за мной тайком посматривать. Я не забыл включить внутривзводную связь и, когда мы поднялись на последний по пути хребет, всех предупредил:

– Соблюдаем повышенную внимательность. Допускаю, что банда Арсамакова уже здесь и ждет или нас, или вертолеты, чтобы напасть.

– А когда вертолеты должны быть, товарищ старший лейтенант? – спросил младший сержант Рахметьев.

– Да кто их сейчас сюда пустит… – за меня попытался ответить ефрейтор Ассонов. – Чтобы еще и вертолеты подбили? Не раньше чем завтра или даже послезавтра. Когда все успокоится. А то и неделю ждать придется.

Иногда нас с операции тоже снимали вертолетами.

– Резонно мыслишь, – согласился я. – Но хватит болтать. Всем соблюдать повышенную внимательность. При виде летчиков – тоже. Они могут с перепугу начать стрелять. Стреляли же в меня, когда я над ними летал.

– Они вас, товарищ старший лейтенант, за НЛО приняли, не иначе, – пошутил Камнеломов.

Пресекая дальнейшие разговоры, я не ответил и поднял бинокль с включенным тепловизором. Но команду отдать все же пришлось:

– Включить тепловизоры на прицелах. Бандиты могут быть поблизости. Могут даже на нас засаду устроить. Продвигаемся тройками…

Летчики, как я помнил, жгли костер в самом начале склона, в месте, где не было крутого подъема и деревья росли не плотно. Метрах в тридцати от галечного дна ущелья. То ли соображения безопасности заставили летчиков выбрать это место, то ли еще какие-то соображения, не знаю. Хотя я бы лично предпочел зажечь костер прямо на дне ущелья, среди камней, а потом устроить засаду на того, кто пожалует, заняв места в кустах по тому и другому склону. Стрельба с двух сторон в этом случае была бы безопасной, потому что пули летели бы сверху вниз, а не в одной плоскости. И свои в своих попасть не могли бы. Но это мои силы позволяли засаду устроить, а силы летчиков – едва ли. И мы продолжили острожный спуск.

Продвижение тройками на сегодняшний день считается самым прогрессивным видом продвижения в опасной местности. Три бойца становятся во фронт. Перед каждым зона ответственности в семьдесят градусов, и в этой зоне боец обязан даже летящую птицу подстрелить, даже брошенный кирпич. При этом все трое захватывают сектор в двести градусов, а не в двести десять. И контролируют часть сектора соседа – центрального бойца – вместе с самим соседом, с которым идут плечом к плечу.

Работа в тройках впервые в истории спецназа была применена при штурме Дворца президента Амина в Кабуле в декабре тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Потом в советском спецназе об этой методике успешно забыли. Исключение составлял спецназ ГРУ, который взял работу тройками на вооружение. Однако западные специалисты, внимательно изучив материалы о штурме Дворца Амина, когда горстка бойцов взяла хорошо укрепленный и тщательно охраняемый Дворец, сразу за эту идею ухватились, и спецназ многих западных стран взял ее себе на вооружение. И только после этого, уже повторяя западную методологию, тройки стали широко применяться и в среде российских спецназовцев разных ведомств.

А дает такая тактика многое. Мне рассказывали, как во время боснийско-сербской войны на стороне сербов воевал так называемый русский черный батальон. Так вот, этот батальон однажды, разбившись на тройки, вытеснил из городка Соколац боснийский полк, состоящий из трех батальонов. Причем сам не имел потерь убитыми, только шесть человек получили легкие ранения и контузии. Мой взвод в работе тройками тренировался постоянно. Тройки были стабильные, устоявшиеся, где бойцы хорошо чувствовали соседа, знали, кто как стреляет, кому в какую сторону и на какую высоту бывает удобнее стрелять, обязательно друг друга подстраховывали и всегда действовали успешно. Другое дело, что применялась эта тактика нечасто. Но тому есть объективные причины. Просто не было необходимости в таких действиях, наиболее эффективных в городах и лишь частично эффективных в лесу и в горах. Сейчас мы именно так начали спуск в ущелье.

Я не случайно дал такую команду на спуске. На этом хребте спуск позволял идти, не держась за стволы деревьев, и даже позволял к прицелам прикладываться, чтобы осмотреть участки впереди себя и по флангам. Но когда бойцы смотрели в прицелы, останавливалась одновременно вся тройка, чтобы не сбивался строй и не нарушался принцип работы этой системы.

– Вижу летчиков, – сообщил ефрейтор Ассонов, переводя прицел своей винтовки на небольшой угол. – Четыре человека. Вооружены пистолетами. Другого оружия у них не вижу. Сидят по кустам в боевой позиции. Словно ждут нападения.

– Они что, с пистолетами собираются противостоять банде Арсамакова? – удивился старший сержант Камнеломов. – Их же перебьют за минуту.

Коля хорошо знал тактику боя. И понимал, что Арсамаков в этой ситуации поступил бы просто – разделил бы своих людей на две группы: одна вела бы плотный заградительный огонь, не позволяя летчикам поднять голову для прицельного выстрела, а вторая под прикрытием огня подобралась бы ближе и расстреляла летчиков практически в упор. Эмир всегда такой тактикой пользовался, когда ему малые силы противостояли. Правда, применить данную тактику против нас эмир не мог просто из-за того, что мы изначально были равны по численности с его бандой. И он не рискнул, поскольку на его плотный огонь мы могли бы открыть свой, не менее плотный.

Я понял своего заместителя, хотя он ни слова не сказал о своем предположении. Это было тем проще, что я сам его многому учил, а до меня учили в той же системе, где и меня.

Но у летчиков не было вариантов для организации сопротивления. Или сдаваться без боя в плен, на муки и издевательства, в надежде, что тебя когда-нибудь выкупят, или с честью погибнуть в бою. Вот только два пути, можно выбирать любой. И они, кажется, выбрали, понимая, что плен – это не только обязательное унижение, моральное и физическое, для офицеров это только маленькая возможность выжить, и гораздо большая возможность быть после издевательств убитым. Быть убитым после издевательств или быть убитым в бою, но с честью не расставшись – летчики видели в этом разницу и сделали достойный выбор.

– Они что, нас заметили? – спросил я, поскольку мне самому не видно было летчиков даже в бинокль с тепловизором. Лишь край костра просматривался из-за камней, да над камнями светилось в тепловизоре тепло от того же костра. – Почему они в боевой позиции? Куда смотрят?

Ассонов, занимающий самую высокую позицию из всех бойцов взвода, долго водил прицелом, переходя с одного летчика на другого.

– Нет, товарищ старший лейтенант, они в сторону каменного «языка» смотрят. Справа от нас. Мы там не были. Не дошли.

Каменный «язык», представляющий собой остатки давнего, может быть, даже древнего геологического оползня, когда под воздействием возраста разрушилась верхняя линия хребта, и камни стали, снося деревья, сползать в сторону ущелья, располагался по нашему правому флангу. «Язык» был высотой около двух с половиной метров и полностью закрывал нам обзор ущелья с правой стороны. Я направил на него свой тепловизор и стал медленно просматривать верхнюю линию от одного края до другого. И уже почти в самом низу, где камни были мельче, над ними местами появилось свечение. Это выделялось тепло биологически активных объектов. Значит, там прятались, готовясь к атаке, бандиты.

– Ассонов! – позвал я снайпера.

– Вижу, товарищ старший лейтенант. Задачу понял. С середины «языка» зайду…

Снайпер, как и я, смотрел в тепловизор только прицела, а не бинокля, осматривал каменный «язык», отыскивая угрозу. У его винтовки матрица тепловизора белорусская, современная и более сильная, чем в моем бинокле, где матрица французская. Она улавливает даже слабое тепло. И ефрейтор определил, в каком месте ему будет лучше пробраться за спины бандитов, чтобы начать отстреливать тех, кто стоит замыкающими. Это обычная тактика всех снайперов. Стрелять по ведущим – значит, всей банде показать, что они под обстрелом снайпера. Тогда все попрячутся, и ищи их прицелом после этого. А уничтожить задние ряды – это для передних может стать до какого-то момента незаметным.

Ефрейтор сначала пополз, потом поднялся и легко начал перебегать от камня к камню, одновременно просматривая пространство перед собой. Командир первого отделения младший сержант Красников дал своим бойцам команду:

– Внимание, первое отделение прикрывает снайпера. Просто так не шмалять. Только в момент опасности. И самого Ассонова в случае чего предупреждать…

Но прикрытие, хотя это и полезное дело, ефрейтору было не нужно. Банда так увлеклась подготовкой атаки на летчиков, что внимания на фланги и тылы не обращала. Видимо, эмир Арсамаков, привычный к противодействию ментам, не видел разницы между ментами и спецназом ГРУ и не ожидал от нас такого скоростного маневра, который позволил взводу успеть зайти банде в тыл. Ассонов легко забрался на «язык» и оттуда вышел на связь:

– Товарищ старший лейтенант, их тут только шестеро. Лежат, чего-то ждут. Думаю, часть послали в обход. И ждут, когда те нападут с тыла на летчиков.

– Понял. Просмотри противоположный склон выше костра. Поддержи, если что, «летунов».

– Понял. Работаю.

Ефрейтор Ассонов занял такую позицию, что мне его сначала видно не было. Но, чтобы осмотреть противоположный склон ущелья, Ассонову пришлось позицию сменить. Правда, до этого наушники донесли до меня, как и до солдат взвода, два выстрела. Если бы не наушники, мы эти выстрелы не услышали бы, как не слышали их, думаю, и бандиты внизу. Но если два выстрела прозвучало, значит, бандитов у окончания каменного «языка» осталось только четверо.

Я тоже поднял бинокль. Поскольку видел только самый краешек костра и совсем не видел самих летчиков, я стал осматривать заросли на пару десятков метров выше. Поскольку костер был разведен на месте, практически лишенном деревьев, бандитов следовало искать там, где начинались густые заросли. И нашел одного почти сразу. Нашел и тут же потерял. А виной всему взводный снайпер, который нашел бандита одновременно со мной и сразу послал в него пулю. Бандит, к сожалению, не скатился по склону, а только голову на ствольную коробку своего автомата уронил, чтобы уже никогда не подняться. Мой тепловизор всегда хорошо реагировал на горячую, только что пролитую кровь. И показал, что пуля снайпера вошла бандиту в голову чуть выше линии волос на лбу. Кровь из головы хлестала бурлящим фонтаном, и мне даже показалось, что я слышу этот фонтан. Но реакции летчиков, которые были к убитому ближе нас, я не увидел. А наушники донесли два один за другим раздавшихся выстрела бесшумной снайперской винтовки.

– Ассонов! Микрофон от винтовки отожми, а то мы оглохнем, – приказал я.

– Понял.

Автоматные выстрелы, конечно, бьют по ушам намного сильнее, поскольку автоматы глушителя не имеют. Но автоматчики во взводе обучены загибать подвижный «поводок» микрофона, а он крепится к шлему с левой стороны, и убирать сам микрофон внутрь шлема, прижимая звуковую сетку к мягкому подшлемнику. Так звук гасится больше чем наполовину. Беда только в том, что часто бойцы в пылу боя забывают о необходимости вернуть микрофон на место, и их сообщения от этого плохо слышно. Приходится просить повторить. Наушники они не убирают и потому мою команду слышат.

Снайпер между тем сделал еще два выстрела, а потом еще один.

– Пятерых бандитов, товарищ старший лейтенант, ликвидировал. Видел, как шестой убегал, стрелял в него через лес, но не уверен, что попал. Могли стволы елей помешать. Больше там никого не вижу. Возвращаюсь на прежнюю позицию.

В это время с противоположного склона раздалась автоматная очередь. Длинная, явно не прицельная. Прицельные такими длинными не бывают. Стреляли, значит, не по летчикам, а просто давали сигнал. И тут же «заговорила» винтовка Ассонова. Теперь выстрелы были нам едва слышны. Он послал подряд две пули. Одновременно со снайпером начали стрелять и пистолеты летчиков. Но для пистолета дистанция была максимально допустимой, и опасность для бандитов представляла только шальная пуля.

– Товарищ старший лейтенант. Очередь с противоположного склона подняла тревогу. Бандиты поняли и побежали к повороту ущелья. Двоих я успел «догнать», двое ушли.

«Догонял» бандитов ефрейтор, естественно, не ногами, а пулями.

– Эмира Арсамакова не видел?

– Здесь, с нашей стороны, его точно не было. Возможно, он один из пяти убитых на том склоне. Может быть, он убежал и дал сигнал. Не берусь определить.

– Все. Возвращайся… На «отлично» отработал, Валентин.

* * *

Старшим в группе летчиков был подполковник Коломиец. С ним было два капитана и один старший лейтенант.

– А где вы еще двоих потеряли? – спросил я прямо и даже с некоторым осуждением.

Во время короткого боя, хотя сам я и не стрелял, а только отдавал команды снайперу, я мысленно отвлекся от положения взвода и уже не чувствовал, что на всех нас свалилась нежданно-негаданно большая психологическая беда. Именно психологическая, потому что физически мы в состоянии вынести это Отчуждение. Еще следовало и летчикам об этой беде как-то сообщить. А потом уже и своим бойцам, и это казалось мне самым сложным.

У каждого солдата, будь то контрактник или срочник, есть свои планы на жизнь. А теперь эти планы могут сломаться полностью. Все, вплоть до планов на семейное счастье. Это у меня – единственный план. Я офицер и посвящаю свою жизнь армии. А у солдат свое собственное видение дальнейшего, свои мечты, от которых, возможно, придется отказаться.

– Одного нашли. И сразу похоронили. Он на ветку сухого дерева напоролся. Купол за вершину дерева зацепился. Отстегнулся от парашюта, чтобы на землю спрыгнуть, только на ногах не устоял – склон сильно крутой, по склону полетел, и на сук… Насквозь живот проткнул. Майор Труханов. Документы майора у меня. Место могилы я на карту нанес. Его от старлея Кольниченкова ветром отнесло. Старлей, штурман Труханова, тяжелый, – подполковник кивнул на крупного старшего лейтенанта из своей группы. – А майора на земле-то ветром шатало. Худощавый был. Почти худосочный. И моего штурмана старлея Брюханова найти не смогли. Он тоже легкий, и его ветром куда-то далеко отнесло. Надеялись, он на дым выйдет, а вышли бандиты, а потом и вы – так вот, вовремя. – Подполковник стал сердито отламывать от дерева толстую ветвь, чтобы в костер подбросить.

Видимо, потери личного состава Коломиец сильно переживал. Старший сержант Камнеломов подал подполковнику свой тяжелый мачете[13]. Четырех ударов хватило, чтобы ветвь подрубить, а потом без труда отломить. Коломиец сразу бросил ее в костер, посылая в небо новый столб белого дыма. Но мачете передал не хозяину оружия, а одному из капитанов, кивнув на деревья. Капитан молча начал рубить. Толстые ветви предпочитал не трогать, выбирал то, что с одного удара срубалось.

– Замерзли, что ли, товарищ подполковник? – спросил я.

Коломиец глянул на меня угрюмо и вытер пот со лба.

– Надеемся, вертолет увидит дым.

Я оглянулся. Моих бойцов рядом не было. Даже Камнеломов стоял в стороне. Я выключил на коммуникаторе внутреннюю связь.

– Не надейтесь…

Подполковник глянул на меня недобро.

– Поисковые вертолеты должны были вылететь сразу, как только мы с экранов радаров пропали. Это правило. А я до катапультирования успел сообщить, что нас сбили, всех троих сбили. Это дополнительно поторопит вертолеты.

– Помимо правил, есть еще и приказы. И распоряжения правительства. И есть такое распоряжение, согласно которому все полеты над Землей Отчуждений категорически запрещены.

– Над какой Землей? – Подполковник переглянулся со вторым капитаном.

– Места, где мы находимся – один район Дагестана, один район Чечни, один район Грузии, – объявлены международной Землей Отчуждения. Сюда никого не пускают и отсюда никого не выпускают. Ни нас, ни военнослужащих двух погранотрядов и членов их семей. Ни военнослужащих РЛС, что стоит рядом с границей, ни жителей четырех населенных пунктов, что оказались внутри Земли. Идет предварительное исследование последствий происшествия. Над Землей Отчуждения было сбито семьдесят два инопланетных корабля. И каких только чудес нам не приходится ждать от их останков! Мы сегодня с моим взводом с отдельными чудесами уже встречались. Это в меня вы несколько часов назад стреляли, когда я летал над вами на воздушном мотоцикле. А до этого мотоцикл был летающим креслом, и летал в нем мой рядовой. А потом превратился в космический скутер, на скутере улетел неизвестно куда обитатель подбитого космического корабля гигантский паук-птицеед, который разговаривает по-русски с откровенным кавказским акцентом. Я думаю, учитель у него был кавказцем. Ладно, хоть русскому обучал, а то ведь мог какому-нибудь мюрего-губденскому[14] обучить, и я бы общаться с пауком не смог. И это могло бы иметь серьезные последствия для любого из нас, поскольку я не знаю, как бы он воспринял автоматные очереди.

– Если ты и врешь, старлей, то врешь красиво, – покачал головой подполковник Коломиец. – А если нам нужно попасть к себе на базу?

– Нам тоже нужно, – не менее недобро сказал я. – Но по всему периметру Земли Отчуждения создана пятикилометровая Полоса Отчуждения, за которой уже стоят пограничные войска и полиция и стреляют на поражение в любого, кто попытается выйти, даже если это будут женщины с детьми. Даже животные и перелетные птицы. Сами погранцы, насколько я понимаю воинские уставы и общее положение вещей в данной ситуации, не виноваты. Им отдали такой категоричный приказ. В целях сохранения и сбережения остального населения страны и планеты в целом решено добиваться его выполнения самыми жесткими методами. Это я могу понять и одобрить, несмотря на то что жесткие меры предусмотрены и в отношении меня. Все вопросы в данном случае разрешаются наднациональным образом, через Совет Безопасности ООН.

– И долго это будет длиться? – спросил второй капитан, быстро осмысливший услышанное, тогда как первый капитан ожесточенно махал мачете и молчал, но тоже все слушал. Однако срубленные ветви в костер регулярно добавлял, хотя уже узнал, что вертолета ждать бесполезно. Видимо, первый капитан характером был зол и упрям.

Я пожал плечами.

– Надеюсь, не как в Чернобыле. Там Зона Отчуждения до сих пор существует. Но там хотя бы не мешают миграции животных и птиц. А здесь такие миграции считают пока недопустимыми. Радиация – штука не самая приятная, но – худо-бедно – с ней научились бороться и даже, я слышал, иногда случайно людей вылечивают. А что людям несет наша Земля Отчуждения – не знает никто. Ни в физическом, ни в моральном, ни в технологическом плане. И с этим следует смириться, поскольку изменение ситуации зависит не от нас.

– А что такое технологический план? – спросил второй капитан.

– Предположим, Россия найдет контакт с инопланетянами, получит доступ к новым, внеземным технологиям, и это сделает ее владыкой земного мира, способной диктовать свою волю любым другим державам. Совет Безопасности ООН желает не допустить нарушения существующего паритета и выносит свои решения не в пользу одного какого-то государства. В данном случае речь не конкретно о России, хотя во многом именно о ней, но и часть Грузии тоже попала в Землю Отчуждения и готовится к высадке внутри территории совместного американо-грузинского научного десанта при поддержке американского спецназа из состава корпуса горных стрелков.

– Так что, нужно готовиться умереть здесь от старости? – Коломиец вдруг обрел ледяное спокойствие, хотя, судя по предыдущей реакции, я ожидал от него более нервного восприятия. Видимо, он умел брать себя в руки и вести себя адекватно моменту. Умел понимать, когда это зависит от него и окружающих, а когда – от сил, на которые ни он, ни окружающие подействовать не в состоянии.

– Ничего не могу сообщить, товарищ подполковник. Даже не потому, что не уполномочен, а потому, что меня самого те же вопросы интересуют, а ответа на них я не знаю. Вам я рассказал, как офицерам и людям с устойчивой психикой профессиональных военных. Мои солдаты пока ничего не знают. Солдатская психика серьезно отличается от офицерской, как вы, вероятно, знаете. Потому попрошу при моих солдатах не разговаривать на эти темы. Это необходимо для сохранения дисциплины и во избежание нервных срывов.

– У тебя, старлей, эти данные откуда? Ты выходил к периметру? В тебя уже стреляли? И ты в ответ? – с ехидцей поинтересовался подполковник Коломиец.

– Я по связи общался со своим командующим. Он предупредил. Кстати, скоро снова буду общаться. Ждал только, когда до вас доберемся, чтобы было что о вашей судьбе сказать.

– А где же нам Брюханова искать? – спросил крупнотелый старший лейтенант Кольниченков, тоже, как я понял, штурман, только из экипажа погибшего майора Труханова.

– Ищите женщину, говорят в таких случаях мудрецы, – изрек первый капитан, перестав рубить ветви и с размаху вогнав мачете в землю, вместо того чтобы вернуть его старшему сержанту Камнеломову.

Старший сержант показал, что он не гордый, молча подошел, выдернул мачете, вытер лезвие травой, потрогал пальцем острие и отошел в сторону, чтобы подточить алмазным бруском, который всегда носил в кармане. Этот точильный брусок с алмазным напылением Камнеломов выписал за свои деньги через Интернет и пользовался им уже больше года, оттачивая все свои ножи и малую саперную лопатку. И без вопросов позволял другим солдатам взвода пользоваться своим точильным инструментом.

– При чем здесь женщина? – поинтересовался я. Мне показалось, истина старых мудрецов к данному случаю не подходит.

– Ты, старлей, просто не знаешь Брюханова, – усмехнулся подполковник Коломиец. – Он себе женщину на необитаемом острове найдет. Где он, там всегда женщины.

– Ему не нравились женщины Кавказа, – возразил второй капитан. – Брюханов жаловался, что они его комплиментов не понимают. Только похвалишь, говорит, их за красивые усы, они сразу разговаривать с тобой перестают.

– Вон женщины! – воскликнул вдруг первый капитан. – И сразу две… Кто там женщин у нас заказывал!

По дну ущелья в нашу сторону и в самом деле шли две молодые женщины, судя по одежде, из местных, представители одной из многочисленных местных национальностей. Они вышли из-за поворота, прикрытого окончанием каменного «языка»-оползня. Откуда они взялись здесь, сказать было сложно. Тем не менее они шли целенаправленно к нам. Бойцы моего взвода сразу выставили в их сторону стволы, не забыв и о самом ущелье за прямыми женскими спинами, словно знали, что там еще кто-то должен быть. И точно, следом за женщинами появился человек.

– Не стрелять, – выкрикнул подполковник Коломиец. – Это старлей Брюханов.

Я быстро включил переговорное устройство и продублировал по связи команду подполковника. Он при этом посмотрел на меня косо.

– А что, моей команды недостаточно? Меня твои солдаты не послушаются?

– И это тоже, товарищ подполковник. И еще у них уши прикрыты шлемом с наушниками, и они могут просто не услышать. Поэтому я повторил по связи.

Однако моя команда, хоть и была предельно категоричной, не остановила младшего сержанта Красникова. И командир первого отделения тут же прямо с пояса дал две размашистые очереди по женщинам. Крест-накрест стрелял. Перечеркнул их фигуры. И одновременно с очередью прозвучала его резкая команда:

– Ложись!..


Глава шестая

Я успел повторить команду, и даже летчики выполнили ее. И тут же грянул взрыв. Осколки засвистели у нас над прижатыми к земле головами. Один из них ударил в камень неподалеку от меня, выбил из него пыль, срикошетил и вошел в землю. Я осколок сразу выковырнул и посмотрел. Это была половинка гвоздя со шляпкой. Сам гвоздь был, видимо, перерублен зубилом или перекушен кусачками на две части. Но искать вторую его часть в мои намерения не входило.

Подняв голову, я увидел, что произошло. Встал, вытащил «планшетник» и включил видеозапись. Двух молодых женщин разнесло в клочья. Одну просто разорвало на части, которые разбросало в разные стороны. Вторую тоже, хотя и не так основательно – всего на три крупных куска. И многочисленные ранения на останках тела второй говорили о том, что взрывное устройство было на первой, вторая была только рядом, но ей досталось и от фугасного взрыва, и от осколков. Достали осколки и старшего лейтенанта Брюханова. Толстая кожаная одежда летчика не смогла его защитить. Но осколков в старшего лейтенанта попало немного, я насчитал всего три ранения. Но ранение в области живота было, видимо, тяжелым. Однако старший лейтенант был еще жив, хотя и дышал тяжело. Но мы, понимал я, помочь ему уже не сможем.

– Красников! – позвал я по связи.

– Я!

– Что произошло? Я же запретил стрелять!

Младший сержант контрактной службы Василий Красников имел одинаковый со мной боевой опыт. То есть он, будучи еще рядовым-контрактником, участвовал в первой командировке взвода на Северный Кавказ. И его интуиции следовало бы доверять.

А я еще не понимал, что толкнуло младшего сержанта дать очередь.

– Они же в вашу сторону шли… – объяснил Василий. – Я увидел на руке у той, что справа, контакты. На пальцах. Только пальцы в кулак сожмет, и все. Шахидка…

– Я тоже видел что-то, – согласился снайпер взвода ефрейтор Ассонов. – Только не понял, что это такое. Иначе тоже выстрелил бы.

Мимо нас пробежал подполковник Коломиец. К старшему лейтенанту Брюханову.

– Ты кого к нам привел, старлей! – высказал Коломиец претензию смертельно раненному штурману. – Уничтожить нас хотел?

Брюханов, понимая свое состояние, только хрюкнул, сплюнул себе на грудь сгустки крови и ответил, перебивая свои слова сиплым дыханием:

– Мужик попросил с командиром спецназа встречу ему обеспечить. И женщин со мной послал. Для переговоров. Эти женщины не в моем вкусе. Они усатые…

Подполковник посмотрел на меня.

– Какой мужик? – задал я естественный вопрос. – Он назвался?

– Назвался, кажется, Арсамаком…

– Арсамаковым!

– Может… – Говорить Брюханову было трудно. Но сознание не покидало его.

Я посмотрел на подполковника.

– Эмир Арсамаков – главарь той банды, что напала на вас. Какие ему еще переговоры нужны! О чем с ним говорить…

– Сказал, что с инопланетянами вместе драться нужно. Иначе их не победить. Он знает, где их база и рудник… Хотел повести туда всех нас.

– И по дороге взорвать, – сделал вывод подполковник Коломиец. – Скорее всего дело обстоит так. Если бы была база и был рудник, наши РЛС обязательно зафиксировали бы прилеты и отлеты космических кораблей. Смогли же зарегистрировать столкновение двух космических флотов!

Брюханов вздрогнул всем телом, даже слегка выгнулся и бессильно закрыл глаза. Я знаю такие вздрагивания. Доводилось наблюдать, слава богу, не у своих солдат, а у бандитов. Глаза у него закрылись, чтобы никогда больше не открыться, в этом я не сомневался. А я не успел спросить главное – где сейчас находится эмир и где старший лейтенант ВВС с ним встретился. Может, у Арсамакова где-то здесь, поблизости, есть база, где и сидели эти женщины. И сколько человек может находиться на этой базе, помимо тех трех бандитов, что сумели ускользнуть от пуль снайпера Ассонова.

– Камнеломов!

– Я! – Старший сержант находился рядом.

– Почему посты не выставил?

– Просто не успел еще, товарищ старший лейтенант. Пока осматривали убитых бандитов, искали Арсамакова, пока то да се, они, – кивнул Коля на останки женщин, – уже пришли.

– А сейчас тебе что мешает?

Камнеломов объяснять ничего не стал, только привычными всем бойцам со времен отсутствия внутренней связи жестами отдал распоряжения. Четыре пары солдат так же молча разошлись в разные стороны. Обе стороны ущелья и оба склона…

– Остальные пока отдыхают. Камнеломов, передай трофейное оружие и патроны товарищам офицерам. – Я решил вооружить летчиков. С пистолетами много не навоюешь. А четыре автоматных ствола могут оказаться весьма полезными. Тем более если стволы эти будут в руках обученных военному делу офицеров.

А сам я решил закончить видеомонтаж и ради этого сел, прислонившись спиной к большому валуну и устроив «планшетник» удобно на коленях. Никто не пытался мне помешать, и только один подполковник Коломиец посматривал недовольно, словно я уселся играть в игрушки, вместо того чтобы заниматься решением насущных проблем, разрешить которые я обязан в любом случае. Но мне подумалось, что у подполковника всегда такой взгляд, и обращать на него особого внимания не стоит. Подобное отношение к окружающим я давно научился применять, и потому, наверное, по жизни у меня мало врагов. Я стараюсь не обращать внимания на чужие слабости и не стремлюсь показывать свои. А они у меня, как и у всякого живого человека, есть. Так жить проще…

* * *

В этот раз у меня все получалось быстро и легко. Так быстро и легко, что я сам удивился, когда закончил. А закончил я наложением звукового ряда на видеоряд и заметил, как прислушивается к моим словам из «планшетника» подполковник Коломиец. Особенно в завершение, когда я стал пересказывать момент помощи летчикам и уничтожения основной части банды Арсамакова. Но это был естественный и понятный интерес. И, уже все закончив, я приклеил к видеосюжету фотографии и записал в пояснение звуковой ряд к ним. При этом никого не обвинял: ни несчастных разорванных женщин, ни старшего лейтенанта Брюханова, ни даже эмира Арсамакова. Я не давал оценок ничьим действиям, я только выложил факты, а остальное пусть решает тот, кто будет все это смотреть. Сохранив подготовленный материал, я переключился на внешнюю связь, обменялся парой фраз с дежурным по узлу связи, после чего переслал материалы полковнику Мочилову. Теперь осталось ждать реакции из Москвы.

Но сначала последовала реакция из штаба сводного отряда спецназа ГРУ. На связь вышел майор Ларионов.

– Корреспондент Семьсот сорок первый. Слушаю вас, корреспондент Сто пятнадцать.

– Что происходит, Власаныч? – недоумевая, спросил майор Ларионов.

– А что происходит, товарищ майор?

– Я уже несколько часов сижу в кабинете, все дела отложил, жду твоего третьего материала. Где он? Почему не шлешь?

– Вы про видеосюжет?

– Про что же еще? Конечно! И в антитеррористическом штабе ждут. Мне уже трижды звонили, спрашивают. Что я должен отвечать?

– Только то, что не вы материал снимали и не можете отвечать за его готовность.

– Так он еще не готов?

– Конечно, готов.

– Тогда где он? Почему не выслан?

– Выслан. Материал в Москве. У командующего войсками спецназа ГРУ…

Майор Ларионов, кажется, чем-то подавился. Я побоялся, не откусил ли он себе язык. А я буду в этом случае крайним. Молчал он долго, потом прокашлялся. И, доказывая, что язык у него цел, спросил:

– Но копия-то осталась?

– Конечно, товарищ майор. Когда вы с компьютера куда-то файл отправляете, он же у вас остается. Уходит только копия.

– Тогда перешли, старлей, мне мой вариант.

– Не могу, товарищ майор. Мне командующий приказал вам не отправлять.

Он опять на несколько секунд задумался. Потом возмутился:

– Как так?! По какому такому праву? Ты мне что, подчиняться отказываешься?

– Командующий на этот случай сказал, что если вы, товарищ майор, будете настаивать, я должен сообщить ему, и он отстранит вас от должности. Очень ему не понравились ваши действия с моим отснятым материалом.

– У тебя что, прямая связь с командующим?

– Так точно, товарищ майор. Он приказал установить.

– Но в штабе антитеррористического комитета ждут эту запись… Иначе… Иначе получится полный провал!

– Вот потому, товарищ майор, мне кажется, командующий и запретил отправлять вам копию, – ответил я. – Извините, я не могу нарушить приказ командующего. В ГРУ и в ФСБ не хотят, чтобы американские телеканалы показывали сюжет о событиях на нашей земле, пусть она уже и называется Земля Отчуждения, раньше, чем эта запись будет проконтролирована в соответствующих службах. Если найдут необходимым, передадут на наше телевидение, а оно уже само продаст. С первыми записями уже вышли неприятные для России комментарии американских журналистов. Я думаю, вас по этому поводу тоже ждут определенные неприятности. Будьте к этому готовы.

– Это уже перебор, старлей. Ты забываешься и начинаешь учить старшего офицера…

– Никак нет, товарищ майор. Я только выполняю приказ старшего из своих командиров.

Майор Ларионов еще что-то невнятное пробурчал и отключился, не попрощавшись. И даже не поинтересовался, как у нас обстоят дела. А ведь он знал, что мы отправляемся искать летчиков.

Подполковник Коломиец тем временем поговорил о чем-то со старшим сержантом Камнеломовым, подошел ближе ко мне, так старательно показывая, что не прислушивается к моему разговору, что его настоящие действия угадать было нетрудно. Но он мало что мог понять по моим словам, а слова майора Ларионова до него не доходили. Наушники в шлеме были направлены только в одну сторону – в мои собственные уши и прилегали к ним плотно. Тем не менее подполковник задал вопрос:

– Командование домогается?

– Среднее звено командования, – спокойно объяснил я. – Желает собственные меркантильные интересы удовлетворить.

– А высшее звено против?

– Высшее звено против, – согласился я.

Коломиец, видимо, надеялся услышать какую-то расшифровку сказанного, но я предпочел промолчать. Я вообще не люблю сор из избы выносить. Даже дома, когда с женой по какому-то серьезному поводу поругаюсь, никто об этом не знает, хотя в душе я все это ношу и переживаю. А тут – тем более. Служба – это даже не дом, не семья.

Подполковник походил передо мной взад и вперед, заложив руки за спину, потом снял летную куртку, в которой ему было откровенно жарко, подошел к солдатам, которых старший сержант Камнеломов по просьбе Коломийца послал копать могилу, как я понял, для старшего лейтенанта Брюханова. Там заглянул в яму, что-то сказал и снова ко мне вернулся. Спросил уже устало:

– Ну, что, старлей, каковы наши дальнейшие действия?

– Жду, когда командующий вызовет на связь. Тогда что-то прояснится. До этого – сидим.

– Когда связи ждешь?

– Надеюсь, скоро. Просмотрят мою видеозапись пару раз, покажут специалистам, потом выработают для меня рекомендации и свяжутся.

– Видеозапись длинная? По времени…

– Чуть больше часа. Я сильно ее урезал. Превратил в стандартный армейский рапорт.

– Значит, еще пару часов как минимум будем ждать…

– Думаю, даже больше, товарищ подполковник.

– Тогда поужинать можно.

– Скорее всего нужно.

– У нас сухой паек только аварийный, но все же летный, калорийный.

– У нас спецназовский. Тоже калорийный. Вы, товарищ подполковник, обмен предлагаете?

– Нет. Это я так, к слову…

* * *

Полковник Мочилов вышел на связь через три часа, когда мы уже давно поужинали и приготовили дрова для костра на ночь, на случай, если придется здесь ночевать. Дрова готовили, естественно, солдаты, а не летчики. К моменту связи в ущелье уже сгустились сумерки, я только-только собрался сходить посмотреть, как обустроились мои бойцы на постах. Пришлось послать вместо себя старшего сержанта Камнеломова. А сам ответил командующему:

– Корреспондент Семьсот сорок один. Слушаю.

– Как настроение, старлей Троица?

– Скверное, товарищ полковник. Но жду вот, что вы обрадуете. Надеюсь, как всегда, на лучшее. Этим и живем…

– Слишком уж ты быстр, Троица… – Полковник с каким-то удовольствием произносил мою фамилию.

– Служба такому учит.

– Это хорошо. На то мы с тобой и спецназ! Но вот различные международные организации этой быстроты, к сожалению, не имеют. Им только чтобы собраться вместе – несколько дней нужно. А потом еще несколько дней будут друг друга уговаривать, что решить и что предпринять. Всегда так, насколько я помню. Я уж и сам такой медлительностью возмущен. А если бы война с этими пришельцами случилась? Если бы они попытались Землю атаковать? Тоже так же тянули бы? Ну да ладно. Я с тобой связался не для того, чтобы на жизнь жаловаться.

– Слушаю вас, товарищ командующий.

– Короче говоря, дело обстоит так. Пока вы там считаетесь застрявшими. На неопределенное время. Первое. Вопрос с международным карантином пока еще не решен. Возможно, решение будет завтра после обеда. Но это не точно. Ученый народ любит долго думать и не способен понимать, что кто-то внутри вашего искусственного территориального образования воспринимает объявление Земли Отчуждения с естественной позиции клаустрофобии. И имеет на это полное право. Второй вопрос. Летчиков ты поддерживаешь. Можешь даже включить их в состав своего отряда. Но среди них есть офицеры, которые старше тебя по званию. В подчинение им ты не поступаешь. Как, впрочем, и они тебе. Я разговаривал с их командиром полка. Передал ему сведения о потерях. Командир полка очень просит сберечь оставшихся. Говорит, экипаж подполковника Коломийца – лучший в полку. Подстрахуй их по возможности, но не в ущерб взводу. Чтобы не совались куда не следует.

– Экипажа подполковника Коломийца уже не существует, товарищ командующий. Его штурман погиб. Умер от осколочных ранений, когда взорвались две шахидки. Его только вот недавно похоронили прямо на месте гибели. Момент похорон я снимать не стал. Но место могилы нанес на свою карту, подполковник Коломиец – на свою. На всякий случай я на свою карту перенес и место захоронения майора Труханова.

– Тем не менее… Подстрахуй… Пилот экипажа – это, говорят, семьдесят процентов экипажа. А штурмана на тридцать процентов ему подберут.

– Я понял, товарищ командующий. Подстрахую. Без стеснения перед звездами на погонах.

– Теперь третье. Я тебе на карту местности приказал отправить точку. Если еще не получил, то вот-вот получишь. Но связисты должны были отправить. Выходи к утру, ориентировочно к шести ноль-ноль, на точку. Это в Полосе Отчуждения. Стрелять в тебя никто не будет. О твоем визите знают. Там тебя будет ждать контейнер. Туда переложишь свои пробы. В дополнение к тем, что собрал, возьми пробу почвы, пробу воды, пробу травы и пару веток. Экспедиционная группа Академии наук заберет контейнер час-полтора спустя. Одновременно с контейнером для ученых там будет выставлен контейнер для твоего взвода. Что тебе в настоящий момент потребно? Может, какое-то оружие, патроны. Пока подготовили только легкий перевозной генератор с запасом солярки. Чтобы аккумуляторы подзарядить. Что еще? Может, продукты питания?

– У нас запас сухого пайка на неделю. Я не могу знать, какого качества здесь вода, заражена или не заражена. Потому хотелось бы запас воды. Хотя бы по паре литров на человека. Из оружия хорошо бы иметь «выстрелы» к «Вампиру». У нас комплект израсходован. Хорошо бы комплекта два. Можно даже три. «Вампир» оказался пригодным для уничтожения вражеского космолета. Я, конечно, не думаю, что снова может возникнуть ситуация, схожая с той, которую вы видели на записи, тем не менее. Да и эмира Арсамакова хотелось бы достать. Я с удовольствием отдам его «Вампиру» на съедение. Пока он к нам новых шахидов не пригнал. А для науки… Мне бы какие-нибудь лабораторные емкости, чтобы пробы отсылать. Пробу воды я пришлю сразу. По дороге наберу из ручья фляжку. Но для будущих проб у меня дефицит посуды.

– Пришлем что просишь, – пообещал полковник Мочилов. – Я записал. Теперь – четвертое. Самый, как мне сдается, трудный вопрос, который тем не менее требует разрешения. Возможно, в предложении Арсамакова о сотрудничестве есть какая-то доля правды. Не думаю, что это касается собственно сотрудничества. Тем не менее у нас есть факты, правда, не проверенные, и предоставлялись они не нам, а в местную полицию, где от них отмахнулись. Якобы в районе несколько раз встречали твоих пауков-«птицеедов». Одного даже смогли сфотографировать на трубку. Трубка была простенькая, съемка плохая, к тому же в вечернее время. Но фотографию только вот сегодня Академия наук затребовала из МВД Дагестана, где необоснованно, без проведения экспертизы, посчитали съемку монтажом и розыгрышем. Однако по внешнему виду, судя по словесному описанию, этот паук идентичен твоему. Сейчас проверяется конкретная идентичность. Эксперты засели за сравнение. Будут проверять каждую мелочь в облике. Но и это не все.

Четыре месяца назад в горах пограничниками был задержан безоружный боевик, находящийся в розыске. Он рассказал, что на их джамаат напали гигантские пауки, разговаривающие по-русски, захватили всех членов джамаата – шестерых, и только ему одному удалось спрятаться и убежать. Пограничники тогда решили, что боевик «обкурился», поскольку при нем нашли изрядный запас «травки», и не придали большого значения сообщению. На суде боевик эти показания не повторил. Понял, видимо, что ему не верят, и посчитал, что в психушке ему будет хуже, чем на зоне.

Месяцем раньше другой бандит, раненый, рассказывал на допросе, что их банду одолели громадные пауки. Украли за месяц троих моджахедов. И других бы украли, если бы банду не уничтожил спецназ ФСБ. По описанию того и другого бандита их пауки тоже идентичны твоему. Больше всего бандитов угнетало то, что пауки разговаривали по-русски. Про акцент ничего сказано не было, но местные жители акцент не воспринимают, потому что сами говорят с акцентом. Автоматные очереди пауков не убивают, хотя на какое-то время останавливают и сковывают движения. Но пули, как утверждал один из них, в тело к ним проникают, не нанося большого вреда. Он даже аналогию провел: как человек, в которого из пневматики стреляют. Убить невозможно, но остановить на какое-то время получается. Исходя из обобщения сказанного и увиденного на твоей видеозаписи, мы можем сделать вывод, что пауки-«птицееды» пытаются колонизировать горы в этом районе. И уже достаточно давно. И Арсамаков в этой части своего предложения не врал. Возможно, не врал, и когда говорил, что знает о местонахождении базы пришельцев. Было бы просто великолепно захватить эмира и принудить его к точным показаниям.

– Или заставить привести туда взвод, – предположил я вариант. – Эмир Магомет сам предлагал сотрудничество.

– Нет. Это исключено. Наше современное вооружение исключает боестолкновения с инопланетянами. Мы не дошли еще до их технического уровня. Будет гораздо проще накрыть их базу ракетой. Так хоть без потерь обойдемся.

– А если там есть рудник, как говорил Арсамаков? Может быть, на руднике люди трудятся. Украденные пришельцами люди. Не только же вооруженных боевиков они захватывали. Гораздо проще было захватить невооруженных мирных жителей. Товарищ полковник, я считаю, что необходимо провести анализ данных МВД Дагестана по всем случаям исчезновения людей. Это может дать нам конкретное направление поиска. Это во-первых. Во-вторых, как я думаю, у них могут быть противоракетные системы, и ракету они смогут сбить вне Земли Отчуждения. До того, как она пересечет границу Резервации. И это может произойти над каким-то населенным пунктом, что обязательно приведет к беде.

– Да, я понял, старлей. Я сейчас же заряжу группу на связь с МВД Дагестана. Насчет ракеты вопрос пока открыт. Твое дело – если получится, найти место базы и, возможно, рудника. А дальше вопрос будет решать командование на высшем уровне, которое нас не знает и никого из нас, конечно, не спросит. Мы же должны подготовить для решения командования всеобъемлющие данные. В остальном у меня все! Вопросы или просьбы есть?

– Пока нет. Жду сообщения на «планшетник» о точке встречи. Пока не пришло. К шести ноль-ноль выйдем на место. Надеюсь, авиация нас не сможет задержать. – Я так критически посмотрел на слегка оплывшую фигуру подполковника Коломийца, который ходил с голым торсом, что подполковник смутился и для чего-то осмотрел свои штаны, а потом стряхнул с колен налипшую землю. Но, судя по фигуре, спортом он когда-то занимался активно и выносливость иметь должен. В крайнем случае я всегда могу оставить летчиков под прикрытием отделения своих солдат где-то в укромном месте, а сам отправиться с остальными дальше. – Да, товарищ полковник, что касаемо авиации. Нам бы для выполнения задачи хотя бы пару легких разведывательных «беспилотников». И подробную инструкцию по работе с ними. Лучше вертолетного типа. С такими мы знакомы. В случае чего наши летчики помогут с ними справиться.

– Ладно, Троица, я сейчас прикажу еще отправить тебе карту, где отмечена Земля Отчуждения и Полоса Отчуждения, чтобы ты знал, куда соваться не следует. Мне только что такую принесли. Потом узнаю насчет «беспилотников». Где взять поблизости от вас один, я знаю. Попробую и второй найти там же, чтобы не тащить самолетом из Москвы. Пойду к командованию на «поклон». Что еще потребуется, обращайся. Конец связи…

– Конец связи, – подтвердил я, встал и вытащил из большого нагрудного кармана «планшетник». Такой карман я специально для «планшетника» подбирал. Подозреваю, что он специально для него и шился, потому что среди других карманов на складе значился, как «командирский». Кроме того, карман с двух сторон имел мягкую, плотную прокладку. Наверное, чтобы экран не поцарапался, хотя он и прикрыт защитной пленкой. А прокладка с двух сторон потому, что иногда приходится убирать «планшетник» второпях, и не всегда имеешь возможность посмотреть, в какую сторону смотрит экран. Хотя я чаще ношу свой гаджет в рюкзаке в жестком футляре. Там, мне кажется, ему безопаснее…


Глава седьмая

Мы вышли на маршрут уже через пять минут после того, как я получил на «планшетник» координаты точки, где для нас должны оставить контейнеры. Со сборами особо не торопились, но и время зря не тянули. Тогда же, перед выходом, я внимательно просмотрел карту Земли Отчуждения. В нее вошли значительная часть Цумадинского района Дагестана, часть Шаройского района Чечни и значительная часть Тушети – это область в составе Ахметского района Кахети в Грузии.

Географию, сколько себя помню, я всегда уважал и всегда любил рассматривать карты. Внимательно изучал карту и сейчас, совмещая то, что я видел на изображении, с тем, что я знаю. Порой это не совпадало, поскольку мои знания тоже были не абсолютными. Какие-то мысленные изменения я в карту мог и внести, какие-то вносить не стоило до уточнения, какие-то данные следовало принимать как они есть.

Так, например, я знал, что стоит нам сдвинуться несколько южнее, как изменятся горы, и со склонов почти исчезнет лес, останутся только кусты, растущие пучками. С такими горами я тоже был знаком, поскольку в одной из командировок мне доводилось добираться до самой грузинской границы. И хотя дальше я не ходил, знал, что такое Тушети – местность, почти полностью вошедшая в Землю Отчуждения, лежащая в горной котловине в верховьях реки Андийское Койсу.

Тушети отделена с юга от основной Грузии отрогом Главного Кавказского хребта точно так же, как отделены друг от друга Северная и Южная Осетии. Но тушины, народность, проживающая в Тушети, – это тоже грузины, с Грузией, со своим райцентром Ахмета их соединяет только дорога через перевал, высотой немногим меньше трех километров. Зимой в деревнях Тушети почти никто не живет. Но сейчас лето, летом деревни населены. И жители их попали в Землю Отчуждения и застряли там на неизвестное время, как и мы, по эту сторону границы.

Только в Грузии Полоса Отчуждения не целиковая, а напоминает на карте пунктирную линию, то есть перекрывает только те участки, где реально можно пройти в Грузию пешим ходом. Но, как я понимаю, исходя из своего знания географии и армейского понимания человеческих возможностей, – имея еще и альпинистское снаряжение, и обязательную альпинистскую подготовку. Именно поэтому американо-грузинский научный десант будут поддерживать бойцы спецназа корпуса горных стрелков США, то есть люди, специально обученные ведению боевых действий в горах. Для сравнения стоит заметить, что бойцы моего взвода не имеют высокогорной подготовки, то есть непосредственной подготовки альпинистов, тем не менее имеют подготовку скалолазов. У нас в бригадном спортивном городке на «полосе разведчика»[15] стоит скалодром – специальное приспособление, которое порой приходится преодолевать на одних только руках по стене, наклоненной в твою сторону.

Впрочем, я не собираюсь со своими бойцами переходить государственную границу. Моему взводу альпинистская подготовка не нужна. А подготовки в области скалолазания солдатам хватит для того, чтобы не чувствовать препятствий не только здесь, среди лесистых гор, но и южнее, вплоть до той самой границы, где горы скалистые. Там, наверное, и пограничники такую же подготовку имеют. У них служба весь срок проходит в горах, и без такой подготовки солдаты-пограничники будут мало на что пригодны. Так что в случае чего, мы вместе с пограничниками вполне в состоянии остановить спецназ горных стрелков США. Не думаю, что им сможет помочь альпинистская подготовка. На нашей стороне ни им, ни их ученым, ни их роботам делать нечего. Для здешних дел есть мы и пограничники.

Впрочем, пока следовало думать не о том, чего следует ждать на юге Земли Отчуждения, а о том, что ждет нас на северной стороне, где в Полосу Отчуждения должны доставить для нас два контейнера.

Я снова встал ведущим, рассчитав время пути так, чтобы попасть на место не ранее шести утра. Это давало нам возможность всю ночь спокойно передвигаться не слишком быстрым темпом, не утомляясь и не сбивая дыхание. Подполковник Коломиец, которому я уже объяснил ситуацию, занял место рядом со мной, желая показать, что он здесь – старший по званию офицер и имеет право быть рядом с командиром взвода.

Тот незначительный темп, что я задавал, подполковнику оказался вполне по силам, и он посматривал гордо, считая себя высокоскоростным истребителем, который и по земле может передвигаться на уровне спецназа ГРУ. Но я не стал издеваться над подполковником, показывая, как спецназ ГРУ умеет ходить, как мы шли, чтобы спасти летчиков от бандитов. Вполне возможно, что вскоре возникнет ситуация, при которой нам потребуется вся быстрота, тогда Коломиец и увидит, что такое ходить действительно быстро. Конечно, не со скоростью истребителя в небе, но со скоростью, недоступной даже представителям спецназа других родов войск.

Мы переходили из одного ущелья в другое, пересекали перевалы и сами хребты, но не уставали, хотя я видел, что летчики зевают. А ведь мой взвод и прошлую ночь провел в горах, не имея возможности костер развести. И хотя бойцы поспали свои положенные четыре часа, объяви я сейчас привал до утра, они спокойно до утра спали бы. К сожалению, даже спецназ ГРУ не обучен спать впрок, как, впрочем, никто этого не умеет. Только верблюд обладает способностью пить воду впрок, но сон и ему время от времени требуется. Почему-то сон не имеет способности накапливаться у верблюда в горбу.

При расчете времени прохождения дистанции я как-то ориентировался больше на бойцов своего взвода, чем на летчиков, и не подумал о том, что офицерам будет трудно обходиться без сна. Но это не стало проблемой. Я решил просто не обращать внимания на зевки. Офицер обязан уметь переносить трудности. Мы на учениях, помнится, по трое суток выдерживали бессонные ночи и только на четвертые начинали клевать носом. Причем одинаково и офицеры, и солдаты. Вот пусть теперь и летчики отведают спецназовской службы, раз уж попали в такую ситуацию. Пусть не по своей вине. Это сути дела не меняет. Мы все не желаем навлекать на себя лишние трудности. Однако они приходят, нас не спросив.

Я безжалостно вел отряд к точке, обозначенной на карте, и не думал объявлять привал. В какой-то момент мне подумалось, что, если дать летчикам час поспать, они смогут идти быстрее, и тогда мы сможем успеть к контейнерам вовремя и все вместе. Но потом я вспомнил, что люди, если им не дать выспаться полноценно, бывают обычно вялыми и апатичными. Более вялыми и апатичными, чем люди, которые не спали совсем. И отбросил всякую жалость к физически неподготовленным офицерам. Правда, ближе к середине ночи, когда пришло время вносить правки в скорость передвижения группы – а это процесс обязательный, я решил все же пожалеть летчиков. Идущий рядом со мной подполковник Коломиец иногда вообще закрывал глаза и открывал их только через два-три шага. В горах такое недопустимо. Здесь можно без проблем и шею сломать, свалившись с кручи. Тем более в ночном переходе. И я решил, что особой необходимости доводить летчиков до изнеможения бессонницей нет. Они еще могут на что-то сгодиться.

– Красников! – позвал я командира первого отделения.

– Я! – Младший сержант в несколько прыжков догнал меня и подполковника Коломийца.

– Остаешься со своим отделением в прикрытие группы летчиков. Это приказ командующего спецназом ГРУ. Устраивайтесь на привал, уложите товарищей офицеров отдыхать, выставьте посты и остальными силами тоже отдыхайте. И дожидайтесь нашего возвращения.

Подполковник Коломиец, услышав мой приказ, хотя и не имел шлема с гарнитурой связи, сначала вроде бы думал даже шаг ускорить и отказаться, но тут же зевнул, одновременно споткнулся о камень и вяло согласился. О его согласии без слов я понял по тому, что подполковник остановился, словно бы дожидаясь остальных летчиков, и еще раз зевнул. Теперь уже громко.

– Товарищ старший лейтенант, – обратился ко мне Красников, – в этих местах бандиты есть?

– Были, да все в расход вышли… Разве что по нашим следам рискнет эмир Арсамаков погнаться. Я вообще-то не думаю, что он настолько дурак, чтобы на такое решиться. Правда, мы не знаем, что с его головой произошло после разглядывания инопланетных кораблей. Хотя в любом случае, даже при том, что мы шли в режиме отдыха, – я красноречиво посмотрел на подполковника ВВС, – Арсамакову понадобится на этот же маршрут вдвое больше времени. Мы успеем вернуться.

– Тем не менее, товарищ старший лейтенант, может, уже можно одиночные посты выставлять? Здесь опасности особой нет.

Я хотел было возразить, поскольку никто не знает, какая опасность в этих местах существует, но тут же прикинул, что бойцы первого отделения, заняв парами посты, вообще не смогут отдохнуть этой ночью. И сработает как раз тот вариант, когда люди вроде бы спали, но не выспались, и будут более вялыми, чем те, что не спали совсем. А мне хотелось иметь хотя бы несколько полностью свежих бойцов во взводе.

– Хорошо, – согласился я. – Только приказ категоричный! Ни во что не вляпаться, никуда не наступить, ни с кем не связываться. Если что-то произойдет, я буду, вероятно, в зоне досягаемости связи. Спрашивать меня… О любом непонятном явлении сообщать сразу. Одиночный часовой должен с тобой, младший сержант, поддерживать постоянную связь и самостоятельно никаких мер не предпринимать. И я сам на связи остаюсь…

Мне с двумя отделениями предстояло спуститься в широкую долину, через которую, от самого края гор, согласно присланной командующим карте, не достигая противоположного края, и проходила Полоса Отчуждения. Ее, видимо, специально сделали на открытом месте, а не в горах, чтобы иметь обзор во все стороны. Над здешними горами, кажется, в небе инопланетные боевые корабли не летали. Значит, идти придется по открытому месту. А на открытом месте наша внутренняя связь достаточно уверенная. Как нам обещали, вплоть до пятидесяти километров. Но мы однажды проверяли. Дальше двадцати пяти километров внутренняя связь работает из рук вон плохо. Любой камень на дороге, если имеет в себе какие-то металлические вкрапления, может стать эфирной помехой. Если у дороги будет стоять даже не танк, а простой легковой автомобиль, картина связи будет еще хуже. Но нам предстояло пройти меньшую дистанцию. Я считал, что мы отдалимся не больше чем на десяток километров. А такие дистанции коммуникатор обслуживает так, словно объекты связи рядом находятся, словно по тропе друг за другом идут.

– Вперед! – дал я команду и первым двинулся в нужную сторону, взяв все тот же неторопливый темп, совершенно, как мне казалось, не дающий на ноги и легкие никакой нагрузки. Тем более часть пути идти нам предстояло по равнине, где вообще устать при тренированности бойцов взвода проблематично даже за трое суток непрерывного маршрута.

Преодолев треть пути, я сверился с «навигатором» своего «планшетника». И прикинул время. После чего вообще снизил темп до такого, каким я обычно хожу в городе, когда за мной только одна моя жена не успевает. Раньше времени прибывать на место не хотелось, во-первых, потому что было намерение показать свою пунктуальность, во-вторых, чтобы не пугать тех, кто доставит нам контейнеры. Они и без того, наверное, напуганы и опасаются встречи с нами, как и похода внутрь Земли Отчуждения. Но мне почему-то показалось, что ни я, ни мои бойцы не являемся носителями штамма черной оспы или холеры и не способны вызвать пандемию нового, неизвестного науке заболевания.

Впрочем, людям с той стороны этого сразу не понять. Они с удовольствием заставят нас работать на себя, но сами при этом будут от нас шарахаться и даже под угрозой расстрела не пожелают запускать нас на свою сторону. Конечно, я тоже не ребенок и понимаю, что всякая зараза имеет инкубационный период и может проявиться не сразу. Для исследования, вероятно, и планируется организовать международный карантин. И всем нам предстоит через это испытание пройти. Деятельным людям, таким как я, например, прохождение любого вида карантина – пытка. Но поскольку карантин я буду проходить скорее всего вместе со своим взводом, я найду чем заняться самому и чем занять своих бойцов. Могу и медицинский персонал заодно подготовить к различного рода испытаниям. Если, конечно, персонал не побоится заниматься вместе со взводом…

Мои размышления прервал вызов. По дальней связи коммуникатора со мной пытались связаться с узла связи отрядного штаба. Я ответил:

– Корреспондент Семьсот сорок один. Слушаю вас внимательно.

– Это – Сто пятнадцатый. Власаныч, я в курсе, куда ты идешь. Но тут обостряется ситуация. Одновременно две крупные банды – одна в Цумтинском районе, вторая в Тляратинском – пытались перейти границу и уйти в Грузию. Первую остановили наши пограничники и загнали за Полосу Отчуждения. Вызвали на них пограничников, которые внутри остались, но те не успели, банда прошла в глубину территории. Вторую встретили пулеметами грузинские погранцы. Тоже заставили вернуться, и тогда бандиты напрямую через Цумтинский район углубились в Землю Отчуждения. Одновременно в штаб антитеррористического комитета звонили коллеги из Чечни. Там есть сведения, что сразу несколько банд готовится к переходу в Землю Отчуждения, считая, что там их «доставать» не будут. Пойти желают на прорыв через силы оцепления. Я прекрасно понимаю, что сил на все банды у тебя недостаточно, но желательно не дать этим джамаатам объединиться. К тому же ты ведь не полностью уничтожил банду Арсамакова. Его люди могут встретиться с другими бандитами, и тогда твоя задача многократно усложнится. Бандиты сами будут тебя искать.

– Я понял, товарищ майор. Сил у меня в самом деле не слишком много. Но большой отряд потерял бы мобильность. Потому никакого пополнения я не прошу. Я привык своими силами обходиться.

Мы всегда наиболее успешно работаем именно в составе взвода или даже меньшими силами. А когда нам в помощь выделяется другое подразделение спецназа, особенно когда полицейского, да еще, не приведи господи, дагестанского, погоны которого в республике, я слышал, просто продаются вместе с должностями, всегда начинаются проблемы. Порой приходится больше этот спецназ защищать, чем заниматься уничтожением бандитов.

– О пополнении речи пока не идет. Только если оружием и боеприпасами. Ну, естественно, и продуктами питания, питьевой водой… Тебе это все доставили, согласно приказу из Москвы. Что сам заказывал, и от себя я кое-что добавил. У тебя же во взводе есть, насколько я помню, сапер?

– Так точно, товарищ майор. Хороший солдат-контрактник. Свое дело знает на «отлично».

– Я добавил в контейнер две светошумовые мины. Это для здешних складов редкость. Но осталось от отряда, который тут до нас работал. Подумал, что может сгодиться даже для действий против инопланетян. Как думаешь, они на такое могут среагировать?

– Не могу знать, товарищ майор. Но в любом случае это дело хорошее.

– Успеешь забрать, пока бандиты туда не забрели?

– Я уже почти на месте, товарищ майор. Притормаживаю движение колонны, чтобы раньше времени на место не попасть.

– Ну и хорошо. Не надумал мне третью запись переслать?

– Если командующий посчитает нужным, он, товарищ майор, сам перешлет. Так сам полковник сказал. Если еще не переслал, значит, не посчитал нужным.

– Ладно. Тогда прощаюсь, – непривычно мягко сказал Ларионов.

– До связи, товарищ майор.

– Нет, ошибаешься, не до связи. Именно – прощаюсь… Меня по семейным обстоятельствам отзывают отсюда. Сегодня с рассветом улетаю к себе в бригаду. На мое место прибывает майор Медведь из вашей бригады. Знаешь его?

– Только в лицо. Он не из нашего батальона.

– Ладно, срабатывайтесь. Я все дела, чтобы «резину не тянуть», уже передал по акту командиру отряда. Новый начальник штаба будет у него принимать. Потом обязательно с тобой свяжется. Позывной у него остается мой прежний – корреспондент Сто пятнадцать. Удачи тебе, Власаныч. Выбирайся оттуда поскорее. Может, если тебе повезет, еще встретимся…

– Я везучий, товарищ майор. Надеюсь, скоро выберемся…

– Ладно. Счастливо оставаться… Лет на двадцать-тридцать…

– До свидания. До скорого, товарищ майор… – Я не принял его «карканье» за предсказание. И ответил в соответствующей форме. Хотя встречаться с Ларионовым у меня желания не было. Однако, как человек военный, я разговаривал со старшим офицером уважительно, без хамства, которого тот достоин. К окончанию разговора мы как раз вышли из полосы гор…

* * *

Как ни старался я замедлить продвижение взвода, старший сержант Камнеломов, непривычный к такому темпу, в темноте дважды наступал мне на пятки и тем самым ненавязчиво без слов подгонял. В горах еще было темно. А на равнине светать начало, едва мы туда спустились. Вернее, сначала мы спустились в ущелье и только потом, уже из самого ущелья, чей выход был погребен под давним камнепадом, через него перебравшись, выбрались в долину – на слабый еще свет.

Конечно, на равнине рассвет не такой скоротечный, как в горах. В горах солнце сразу и резко выходит из-за хребта и быстро наступает световой день. На равнине это все происходит медленнее. Равнина уходит горизонтом далеко на восток, к Каспийскому морю. Там по берегу тоже горы есть, но отсюда их не видно – прячутся за горизонтом.

Сначала свет появляется именно там, где-то над морем за дальними горами. Но до восхода солнца пока еще далеко. Оно, не выглядывая из-за солнцекрая[16], успевает прогреть небо на востоке почти до белизны, отчего выходит не красное, а уже белое, на которое незащищенным глазом невозможно смотреть, не прищуриваясь. И не так ярко очерчивается пылающий диск, разорванный по краям не лучами, а настоящим жгучим коронарным сиянием.

Мы отошли от гор, по моим расчетам, на полтора километра, когда я снова сверился с «навигатором». Он показал, что я не ошибаюсь в расстоянии, но часы «планшетника» заставили меня объявить привал на целых сорок минут. Обычно мы только полчаса отдыхаем даже при быстром марше. А тут целых сорок минут. Солдаты мои даже удивления не высказали. Если командир решил, значит, у него есть на то основания. С командиром в армии не спорят.

Приказа не разводить костры я не давал, поскольку и без того было ясно, что «кормить» костер здесь, на открытом месте, просто нечем, кроме густой высокой степной травы. Но солдаты такой длительный привал все же использовали с толком – начали завтракать, как приказал им старший сержант Камнеломов.

Ранний завтрак всегда лучше отсутствия завтрака – эта старая армейская истина солдатам хорошо известна. Зашелестела фольга от упаковок сухого пайка. Вместе со всеми позавтракал и я. Тоже сухим пайком, который не делится на офицерский и солдатский, хотя и делится на общевойсковой и спецназовский. И даже, более того, не простой спецназовский, а «спецназовский горный», который более калориен и включает в себя то, чего в солдатских пайках в войсках обычно не бывает: «беспламенный разогреватель продуктов», делающий возможным потреблять, например, в горячем виде гуляш с кашей. Засыпаешь в пакет «разогреватель», сверху ставишь герметично запаянную упаковку каши с гуляшом, заливаешь в пакет воду, и через пять минут каша уже горячая. Входит в сухой паек и тюбик со сгущенным молоком, и консервированный мясной паштет, иногда повидло, всегда – плитка шоколада и обязательно галеты. Если картофельные – это считается счастьем. Если простые, то они, как правило, годятся только для того, чтобы из них подковы на обувь делать или под ножки тяжелого шкафа в ротной канцелярии подкладывать. Впрочем, если галеты размочить, то их вполне можно употреблять. Но это на любителя.

Некоторые солдаты предпочитают галеты не есть, а просто в карман складывать, а потом в марше угощать голодных. Сами позже, по возвращении с гор, съедают в столовой по несколько порций хлеба. А в горах предпочитают вместо хлеба есть обычное печенье.

Туда же, в сухой паек, входит много различных концентрированных фруктовых и овощных соков, карамель или драже, чай, растворимый кофе, сахар, ложки, вилки, много чего еще, и обязательно большое количество салфеток. Простым армейцам такой паек выдается только тогда, когда служба проходит на высоте более двух тысяч метров. Спецназу – всегда.

Завтрак проходил неторопливо, прямо до восхода солнца, который я отметил в памяти по времени, хотя задерживаться на равнине до следующего восхода не планировал. Бойцы, чувствуя, что время привала подходит к концу, вытащили малые саперные лопатки и закопали в землю разорванные упаковки от сухого пайка. Так у нас заведено – следов завтрака за собой мы не оставляем, как, впрочем, и других следов. За этим во взводе традиционно следит мой заместитель старший сержант контрактной службы Камнеломов. Он и сейчас, когда весь взвод встал, чтобы двинуться дальше, остался на месте, чтобы проследить за порядком, который после нас остался. Но все, видимо, было нормально, и Коля быстро догнал меня, чтобы пойти рядом на случай моего распоряжения.

Эта привычка замкомвзвода находиться рядом с командиром выработалась давно, с тех пор, когда во взводе не было системы внутренней связи, и мы часто общались друг с другом посредством отработанных знаков или, если позволяла обстановка, с помощью голоса. Привычки иногда так въедаются в суть человека, что работают даже тогда, когда в них нет надобности.

Мы шли, а мне казалось, что мы еле-еле ползем и что есть силы подтормаживаем движение. Тем не менее мы вышли к месту, обозначенному точкой на карте, раньше времени. За спиной у нас оставалась в высокой траве полоса, и я приказал бойцам рассредоточиться, чтобы не прокладывать тропу. Но трава была уже жухлая от солнца и от отсутствия дождей, и потому тропа стала менее заметной, зато явно шире. Правда, оставалась надежда, что трава сможет быстро подняться и скрыть полосу.

Растительный мир вообще более живуч, нежели человеческий. И тем не менее тропа пока оставалась. И это даже притом, что бойцы спецназа ГРУ обучены ставить ногу так, чтобы траву не утаптывать, а раздвигать носком башмака. Если трава свежая и полна жизненных сил, такая поступь не оставляет следа. Но вот армейский тентованный грузовик, что я рассмотрел впереди, траву раздвигать колесами, естественно, не умел, и потому его тяжелый след должен был остаться надолго и показывать любопытным и наблюдательным место, где нам что-то передают. А передавать здесь могли только нам. И это значило, что в следующий раз, если мы застрянем в Земле Отчуждения надолго, принимать контейнеры придется в другом месте, иначе можно нарваться на засаду.

Здесь, конечно, не лес и не горы, и засаду устроить сложнее. Тем не менее высокая трава тоже способствует сокрытию людей. Всегда может неожиданно подняться из травы человек с подготовленным для стрельбы автоматом. А любая засада хороша именно своей неожиданностью. За счет этого засада в первые же секунды способна нанести катастрофический урон и лишить подразделение возможности серьезно сопротивляться.

Правда, спецназа ГРУ это чаще всего не касается. Мы своих бойцов натаскиваем на полную внимательность в любых условиях. И, я уверен, появись сейчас из травы хоть три десятка бандитов, хотя такие большие банды в настоящее время уже, говорят, встретить нереально, очереди достанут их раньше, чем они успеют сами на спусковой крючок нажать.

Не так давно с отделением другого взвода здесь же, на Северном Кавказе, произошел случай, ставший потом классикой. Взвод был окружен в такой же высокой траве. Бандиты, видимо, рассчитывали захватить отделение в плен и потому сразу не стреляли. Или просто куражились, чувствуя свою силу. Их было втрое больше, чем спецназовцев. Но командир отделения не растерялся. Он дал команду «Ложись!». Но выполнять команду бойцы начали до того, как она прозвучала. Каждый сам правильно среагировал. В результате бандиты, открыв огонь, что называется, «на движение», за считаные секунды перестреляли большую часть своих же, стоявших напротив. Остальных добили наши солдаты. При этом потери свелись к минимуму. Обычно на короткой дистанции избежать потерь невозможно. А здесь было только трое раненых, причем ни одно ранение не было настолько серьезным, чтобы помешать продолжить бой.


Глава восьмая

Этот эпизод, как хороший урок, был доведен до сведения всех подразделений спецназа ГРУ, хотя, наверное, и не только спецназа ГРУ. Но только в спецназе ГРУ он рассматривался как упущение. Как командир отделения мог допустить окружение? Как он, имея на оружии тепловизионные прицелы, не пользовался ими, чтобы просматривать пространство на своем пути?

И потому сейчас два отделения моего взвода выделили каждое по два бойца, которые в тепловизионные прицелы просматривали еще не проложенную тропу впереди. Вернее, направление, в котором нам предстояло идти, место, где проляжет наша широкая тропа.

Направление это сейчас было известно. Грузовик вдали видели все. А я, в дополнение, рассмотрел его в бинокль. Солдаты выгружали ящики. Командовал офицер с зелеными пограничными петлицами. Офицер, звездочки на погонах которого в бинокль рассмотреть было невозможно, откровенно нервничал, посматривал то в небо со стороны гор, то в нашу сторону. Наконец, кажется, нашел, прикрикнул на своих солдат, поторапливая их, и поднял бинокль, чтобы увидеть, как я рассматриваю его.

Увидев нас, офицер приказал солдатам быстро забраться в кузов, благо разгрузку они уже закончили, а сам, легко подпрыгивая, как воздушный шарик, накачанный гелием, заскочил в кабину грузовика. Машина стремительно сделала круг и стала удаляться от нас по своему же, видимо, следу. Я таких мер предосторожности не принимал, считая их излишними. Все равно грузовику скоро потребуется вернуться, чтобы забрать контейнер для ученых, куда я перегружу из своего рюкзака пробы. Два куска обшивки разных космических кораблей, два каких-то прибора вместе с проводами, оторванные от большого куска обшивки первого корабля, что я не стал забирать, две солдатские фляжки с водой из двух разных ручьев, соскобы со следа гуляющего сиреневатого столба дыма, который я посчитал разумным, и еще всякая мелочь – проба земли, травы и ветки елей. Все это должно было стать предметом изучения и могло одинаково приблизить наше возвращение на Большую землю или отложить его. Все зависело от результатов проб.

Я не стал останавливать взвод, как планировал раньше, поскольку грузовик уже уезжал. Я побежал, скомандовав на ходу:

– За мной!

Теперь нас ничто не сдерживало, наоборот – чтобы не заставлять машину ждать нас, требовалось как можно быстрее забрать свой груз и оставить груз для ученых. Я на бегу дважды прикладывал бинокль с включенным тепловизором к глазам, но никакой опасности на пути не обнаружил.

На земле, в месте, где стоял грузовик, трава была сильно примята. Солдаты-грузчики не сильно беспокоились о маскировке. На земле лежало несколько одинаковых по цвету зеленых армейских ящиков – разбираться с маркировкой я не стал.

На одном была прикреплена бумажка с надписью крупными печатными буквами: «Для Академии наук». Последние буквы в слове «Академии» были написаны другим фломастером, отчего надпись выглядела веселенькой. Только причин для радости у нас не было.

Я открыл крышку этого ящика, сбросил с плеч лямки рюкзака и переложил внутрь то, что приготовил. Из самого ящика переложил себе в рюкзак небогатое содержимое – склянки с пробками и металлические банки с крышками. Подумал, что для одного рюкзака этого многовато, жестом подозвал к себе старшего сержанта Камнеломова и переложил часть поклажи в его рюкзак так, чтобы склянки не бились друг о друга.

Тем временем бойцы вскрыли остальные ящики. Сразу вытащили и поставили на колеса генератор, распределили между собой пластиковые канистры с соляркой. Хорошо, что канистры, как рюкзаки, имели ремни. Переносить было удобно. Собственные стандартные рюкзаки перевешивались на грудь, а канистры пристраивались за плечи.

Младший сержант Рахметьев с рядовым Пашинцевым уже заправили в специальные сумки по три «выстрела» к «Вампиру». Пришлось выделить еще одного солдата-срочника для переноски этого груза. Рядовой контрактной службы взводный сапер Саня Глумковский переложил к себе в рюкзак две сравнительно небольшие и нетяжелые светошумовые мины. Мины были в транспортировочной упаковке, в отдельной коробке находились взрыватели к ним.

А вот два самых легких фанерных ящика после вскрытия я приказал закрыть и нести их в таком виде. Это были два «беспилотника» вертолетного типа – квадрокоптеры[17] и пульты управления к ним вместе с другими комплектующими. Признаться, я рассчитывал, что вместе с «беспилотниками» пришлют и ноутбук. В одной из прошлых командировок с нами работал оператор, имеющий свой ноутбук, и он показывал мне все, что видели три камеры дрона, и даже объяснил, когда какой камерой следует пользоваться. Но в ящиках ноутбука не было. Я подумал было задать вопрос полковнику Мочилову, но в это время по внутренней связи меня вызвал младший сержант Красников.

– Товарищ старший лейтенант, у нас что-то начинается непонятное.

– Что у вас начинается непонятное? – недовольным голосом спросил я.

– Не совсем у нас, это от нас напрямую на юго-восток. Судя по звуку, в двух – двух с половиной километрах от нас идет активный бой. Стреляют автоматы, пулеметы и «подствольники».

– Автоматы какие? – задал я естественный вопрос, потому что многие из бандитов бывают вооружены автоматами «АК-47», которые по звуку существенно отличаются от автоматов «АК-74»[18].

– И те и другие, товарищ старший лейтенант.

– На кого могли напасть бандиты?

– Могут только друг с другом воевать. «Сорок седьмые» с двух сторон стреляют.

– Пока никак не реагируй. Затаись. Не высовывайся. Я подумаю и свяжусь с тобой. Мы спешным маршем выдвигаемся в вашу сторону.

– Понял, товарищ старший лейтенант, жду…

Я дал команду и привычно занял место во главе подразделения. Теперь, когда бойцам на плечи добавился новый груз, идти быстро стало сложнее. Но не зря же я их тренировал! Все должны выдержать. На предыдущем марше, по сути дела, отдыхали. И друг друга подменять будут. Эти вопросы во взводе отработаны давно и хорошо и не требуют вмешательства командира. Тем более мой разговор с младшим сержантом Красниковым был слышен всем бойцам, я умышленно не стал переключаться на индивидуальную связь, хотя коммуникатор «Стрелец» это позволяет, чтобы все слышали и понимали, что сейчас от их скорости, возможно, зависит судьба товарищей. А у нас в спецназе ГРУ это обязательное правило – за товарища каждый отвечает персонально.

Я, не останавливаясь, вытащил «планшетник», раскрыл карту, прикинул расстояние. «Беспилотник» без труда доберется туда и обратно. И управлять им я сумею. Только что это даст, что я смогу увидеть, не имея ноутбука. Могу снять запись уже по возвращении дрона. И просмотреть. Но сколько времени я на этом потеряю… Был бы ноутбук, как у того оператора, что с нами работал, можно было бы и разведку провести. А сейчас главное – скорость…

Словно отвечая на мои мысли, прошел вызов по внешней связи. Это мог быть майор Ларионов, мог быть майор Медведь, если он уже сменил Ларионова, мог быть и полковник Мочилов.

– Корреспондент Семьсот сорок первый. Слушаю вас внимательно.

– Троица, это Мочилов. Получил груз?

– Так точно, товарищ полковник. Получил.

– Что голос грустный? Все в порядке?

– В общем-то, пока в порядке, товарищ полковник. Только я рассчитывал, что вместе с «беспилотниками» ноутбук прибудет. Чтобы я смог смотреть, где дрон летает, что снимает, и направлять его в нужное место…

– Да. Сначала хотели отправить. Потом я вспомнил, что у тебя есть «планшетник». Сейчас тебе дистанционно туда программу поставят. Будут вопросы, спроси, объяснят. Но спецы говорят, что даже школьник управлять программой сможет. Вернее, «планшетник» дает возможность управлять только камерами. А самим дроном управлять придется с пульта. Потому тебе для этого дела понадобится оператор. Мы тут посоветовались и решили, что ты сможешь привлечь к работе кого-то из летчиков. Им это, вероятно, проще, чем солдатам. Они с тобой?

– Решил оставить их на маршруте, чтобы дать возможность выспаться. Летчики после своего стресса на ходу носом клюют, засыпают. У них психика далеко не спецназовская. Я не обвиняю, товарищ полковник, я только факт констатирую. Выделил им в прикрытие одно отделение, чтобы можно было посты выставить. И только что командир отделения доложил мне, что слышит где-то неподалеку от себя звуки боя. Вот и думаю «беспилотник» туда отправить, чтобы узнать, что происходит. Но я даже место боя не знаю. Мне майор Ларионов сообщил, что на территорию Земли Отчуждения ушли две банды, которые не смогли прорваться через грузинскую границу.

– Я в курсе. Мне тоже эти сведения доложили. Ты сейчас на маршруте? Слышу твое дыхание. Если трудно говорить, не стесняйся. Я понимаю, что такое идти в маршруте. Сам ходил…

– Нормально, товарищ полковник. У меня «дыхалка» крепкая… И со стороны Чечни, по словам майора Ларионова, несколько банд пытается сюда же уйти. Считают, что здесь безопаснее будет. Рассчитывают создать здесь бандитскую Резервацию, из которой будут делать вылазки на Большую землю. Вот и соображаю. Если две банды что-то не поделили – это хорошо, это нам только на руку. Судя по тому, что с той и другой стороны слышны очереди из «сорок седьмого» автомата, это допустимый и даже возможный вариант. Банды порой друг к другу настроены не дружественно. Здесь Кавказ, которым правят законы адата. Между бандитами может быть и кровная вражда, и просто совпадение интересов, когда одна банда в чем-то помешала другой. Такие разборки бывали. Но в то же время, если бандиты двух банд встретились с эмиром Арсамаковым, они под руководством Арсамакова вполне могут такую игру разыграть, устроят спектакль, чтобы мы на звуки вышли, и попытаются нас уничтожить. Арсамаков хитер, сообразителен и изворотлив. О!.. Вертолет… Вертолет летит, товарищ полковник. Над Полосой Отчуждения. «Ночной охотник»… Контролируют, значит, Полосу… Нас увидели, развернулись, но в глубину Земли залетать не хотят. А мы из Полосы только-только вышли. Как бы вертолет оттуда нас ракетами не накрыл.

– Не переживай. Вертолетчики должны знать о твоем взводе. Знают, что ты в Полосу Отчуждения ходил, и место знают. Им запрещено тебя атаковать. Посмотрят и полетят дальше, на контроль Полосы.

– Это хорошо. Извините, товарищ полковник, мой коммуникатор дает сигнал о вызове по внутренней связи. Наверное, вести от первого отделения. Если ничего срочного больше нет, я отключаюсь. До связи, товарищ полковник…

Что у командующего ничего срочного нет, я догадался раньше, чем он услышал в микрофон мое маршевое дыхание.

– Потом сообщи мне, что там происходит. Нет, я сам с тобой свяжусь. Удачи. Соблюдай осторожность. До связи, Троица…

Командующий отключился от разговора. И как раз в этот момент «планшетник» подал мне свой сигнал. Я посмотрел на монитор. У меня запрашивалось разрешение на удаленное обновление программного обеспечения. То есть происходило то, о чем предупреждал меня командующий. Естественно, я нажал на «ОК» и остановился, поскольку впереди были скалы, которые могли экранировать, и связь могла стать неустойчивой, хотя раньше такого не происходило. Установка программы завершилась в течение пары минут. Она сразу же после установки открылась, и я рассмотрел нехитрый интерфейс, в самом деле рассчитанный на школьника. Сложность могла возникнуть только при установке интерфейса общения «планшетника» с «беспилотником», но я посчитал, что моей компьютерной грамотности должно на это хватить.

Коммуникатор снова подал сигнал, я включился в общую сеть. Вызывал меня, как я и предполагал, младший сержант Красников.

– Да, Василий, слушаю тебя. Сразу ответить не мог, общался с командующим.

– Товарищ старший лейтенант, звуки боя смещаются в нашу сторону. Подполковник Коломиец настаивает, чтобы мы заняли позицию и приняли бой, кто бы там ни был. И продержались до вашего подхода.

– Отставить бой. Сможешь незаметно сместиться в сторону?

– Без проблем, товарищ старший лейтенант. Звуки боя от хребта движутся. Наискосок. Поднимаются к нам. Кстати, там с одной из сторон применялся миномет. Судя по звуку, «Поднос»[19]. Мы можем прямо по хребту отойти, можем в ущелье спуститься. Куда лучше?

Я не долго прикидывал варианты.

– Думаю, если кто-то действительно отступает, он в ущелье пойдет. Значит, тебе лучше по траверсу хребта отходить. В нашу, естественно, сторону. Подполковнику Коломийцу скажи, что взводом командую я и, только что общаясь со своим командующим, получил приказ никому командование не передоверять. Летчики под мое командование не попадают, но, если они желают, могут остаться и занять боевую позицию, я этому противиться возможности не имею. Только оставаться и принимать бой им придется вчетвером. Твое отделение идет на соединение со взводом. Это мой категоричный приказ.

Эта категоричность происходила не из-за моего недоверия к младшему сержанту Красникову. Сержантский состав у меня во взводе сильный, опытный и хорошо подготовленный. Просто я предполагал, что подполковнику Коломийцу захочется лавров спецназовца, и он пожелает взять командование отделением на себя. На младшего сержанта ему легче оказать давление, чем на старшего лейтенанта. А навыков боя на земле лучший летчик авиационного полка не имеет. Одно дело – воевать в воздухе, и совсем другое – на земле. Здесь и навыки иные, и тактика. При всем моем уважении к боевым способностям подполковника и к его воинскому званию я не доверил бы ему командование отделением.

Мы шли предельно быстро. При этом не забывали просматривать через тепловизоры пространство впереди. Если к месту, обозначенному как точка на карте, мы выдвигались по дну ущелья, сразу спустившись с хребта, то возвращались уже по самому хребту, хотя идти по траверсу обычно бывает сложнее. Тем не менее мы шли, и достаточно быстро, поскольку этот путь был короче. Я снова возглавил взвод, задавая темп. Бойцы не растягивались, хотя несли на себе дополнительный груз, следовательно, больше уставали. Но я не слышал по связи, чтобы командиры отделений или замкомвзвода посылали кого-то на смену носильщику. Бойцы сами меняли друг друга, когда чувствовали, что в этом есть необходимость.

– Товарищ старший лейтенант, – доложил боец, просматривающий маршрут впереди колонны. – Первое отделение идет навстречу.

– Нас видят?

– Да, прибавили хода.

– Летчики с ними?

– В середине колонны, товарищ старший лейтенант. Все четверо.

– Все в порядке, выдвигаемся встречным курсом…

И только когда мы почти встретились с первым отделением, когда дистанция между нами составляла не более десяти метров, откуда-то издали, с перевала, послышалась чрезвычайно активная автоматная стрельба, и филином «ухнул» гранатомет.

– «РПГ-7» шмаляет, – по звуку определил младший сержант Рахметьев, дождался, когда раздастся взрыв гранаты, и добавил: – Осколочной гранатой бьет…

Стреляли снизу, со склона. А потом и с хребта огрызнулись очередями и выстрелом из нескольких «подствольников». Я старался просчитать ситуацию. Одна банда преследовала другую. Вторая поднялась на перевал и, имея преимущество в высоте, удачно отстреливалась.

Но эмир банды понимал, что едва он начнет спуск, как тут же потеряет свое преимущество. Скоро на перевал поднимутся преследователи, и тогда преимущество в высоте будут иметь они. И перед эмиром стояли на выбор два варианта. Первый – не спускаться по склону, а двинуться вдоль хребта в любую из сторон. Тогда преимущество высоты сохранится. Особенно если идти не в нашу сторону, а в сторону гор. Там хребет на подъем идет. Второй – оставить на перевале прикрытие, которое задержит преследователей и даст возможность основному составу банды спокойно спуститься и тоже уйти в любую из сторон.

Прикрытием в этом случае, видимо, придется пожертвовать. Но бандиты обычно очень низко ценят жизнь. Особенно чужую. Свою сначала тоже ценят мало. И только в последний момент перед смертью вдруг начинают соображать, что это все, что больше ничего им не светит и ничего дальше не будет. Вот тогда они пугаются. Но до этого момента стараются драться. А драться они, как правило, умеют. Конечно, не на уровне спецназа ГРУ. Но, наверное, с летчиками смогли бы вести бой на равных.

Снизу, со склона, раздался гулкий выстрел миномета. И мина «запела» в воздухе. Взрыв раздался уже на противоположном склоне, почти внизу. Если кто-то пытался стрелять по перевалу, то рассчитал траекторию полета мины грубо и неправильно. Обрадовало только то, что младший сержант Красников не ошибся. Я тоже сразу определил, что стреляли из «Подноса». Да, другой миномет переносить проблематично. А автотранспорта в горах у бандитов обычно не водится. Изредка, бывает, угонят они машину в каком-нибудь селе, но долго ею не пользуются. Во-первых, содержать дорого, необходимо бензином обеспечивать, во-вторых, отсутствие дорог часто становится решающей причиной отказа от автомобиля. Даже от внедорожника, который тоже не умеет скакать с камня на камень и перепрыгивать трещины. Да и склоны часто попадаются такие, что преодолеть их автотранспорту возможно, только используя дорожный серпантин. А движение вверх по прямой и самый мощный двигатель обеспечить не в состоянии.

А без транспорта, кроме «Подноса», можно использовать только миномет «Галл», но он беззвучный. Здесь же выстрел был зычным. И ошибиться знающему человеку было трудно.

Нельзя не заметить и другое – бандиты использовали миномет слишком редко. Это давало повод считать, что у них трудности с боеприпасами. Это естественно, поскольку доступа к федеральному материально-техническому снабжению они, как правило, не имеют, и добывать мины им просто неоткуда. В голове возникли и кое-какие подозрения, которые хорошо было бы проверить.

Мы встретились с первым отделение среди россыпи камней. Младший сержант Красников коротко доложил обстановку. Он отошел, так и не рассмотрев тех, кто там вел бой. Это меня не слишком устраивало. Поймав мой взгляд, старший сержант Камнеломов сразу все понял и выслал четверых бойцов вперед, чтобы посматривали за действиями отступающей банды. Возглавил разведку командир второго отделения младший сержант Твердоглазых.

– Главное, куда двинутся… – напутствовал я уходящих. – Даже если в нашу сторону – не стрелять, сразу доложить мне. Только мне кажется, они вообще никуда не двинутся. Дождутся тех, что внизу, и только после этого с места сойдут…

Признаться, мне очень не понравилось, что мина, пущенная со склона, перелетела достаточно высокий перевал и упала в дальнем ущелье. Это подтвердило мое предположение.

– Не понял, старлей! – чуть не прикрикнул на меня подполковник Коломиец. – Ты считаешь, что они там в войну играли?

– Именно так я и считаю. Считаю, что они нас выманивали на себя. А где-то в стороне еще группа сидит. Ждет, чтобы нам в спину ударить. Они же не знали, что мы разделились. Думаю, первое отделение определили. Скорее всего часовых засекли, но сам лагерь рассматривать не стали. Не рискнули подойти. Ждут, когда мы на них выдвинемся, чтобы нас окружить и уничтожить. Понимают, что помощь нам сюда не пришлют. И потому наглеют.

– Почему не пришлют, товарищ старший лейтенант? – спросил старший сержант Камнеломов. – Нам перед операцией же говорили, что будут еще два взвода держать в готовности. И вертолеты «под винтом»…

– Обстановка, Коля, такая! – ответил я обтекаемо. – Инопланетяне все карты нашему командованию спутали… Им сейчас не до наших проблем. Дело вышло на международный уровень. И никто не знает, чего землянам ждать!

Признаться, сам я при этих словах чувствовал себя неуверенно. Я привык разговаривать со своими солдатами на другом языке – на языке доверительности. Но в настоящий момент по-прежнему считал, что взводу пока лучше не знать о нашем положении пленников Резервации. Как-нибудь они сами поймут, оценят и придут к правильному выводу. Они у меня парни сообразительные. И потому мне пришлось отвечать на прямой вопрос замкомвзвода, хотя другой командир просто пропустил бы вопрос мимо ушей. Ответить пришлось так, чтобы ничего не было понятно. Впрочем, и так было ничего не понятно. Никому. Даже мне.

– А эмир Арсамаков? – спросил ефрейтор Ассонов. – Он где?

– Я подозреваю, что новые банды, только что пришедшие сюда после неудачного прорыва за границу, получили с Арсамаковым связь. Скорее всего просто телефонную, сотовую. И здесь они, поговорив, встретились. И, думаю, именно Арсамаков придумал ловушку для нас. Не получилось с шахидками, решил другой путь искать. Но теперь мы хотя бы знаем, что у бандитов есть тепловизор, который помог им часового обнаружить. Не знаю, в каком виде, в качестве бинокля или прицела, но он есть, и именно через тепловизор они определили наше местонахождение.

Я сразу прикинул варианты.

– Кто на посту с той стороны стоял?

– Сначала рядовой Михельсон, – доложил младший сержант Красников. – Потом его ефрейтор Егоров сменил.

– Михельсон, Егоров! Ничего не заметили?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант, – ответил ефрейтор. – Стрельба как раз во время моего дежурства началась.

– Никак нет, товарищ старший лейтенант, – педантичный немец рядовой Михельсон, солдат срочной службы, отрицательно помотал головой. – Если бы заметил что, обязательно командиру отделения доложил.

– Не засыпали на посту? – грозно спросил старший сержант Камнеломов.

– Был момент, когда сон подступал, – признался Михельсон. – Даже глаза на секунду закрывались. Но я головой помотал, несколько раз напрягся-расслабился и сон прогнал.

– Ясно. Свободны…

Я прекрасно знал, что при нахождении в неподвижном положении на посту вполне может подступить момент, когда глаза сами собой закрываются. Кажется, на секунду, а засыпаешь в лучшем случае на минуту. Но упрекать солдата в этом после бессонной ночи, я считаю, грех. Каждый человек имеет собственную устойчивость в отношении сна. Это как талант – или он есть, или его нет. Но за отсутствие таланта с человека спрашивать не полагается.

– Твердоглазых! – позвал я командира второго отделения.

– Я, товарищ старший лейтенант.

Удобная все-таки это штука – внутренняя связь. Можно без вестовых обходиться.

– Что там у вас?

– Стрельба стихла…

– Это почему-то даже мы слышим.

– Но никого пока не видно.

– Проходите вперед. Полная осторожность. У противника есть, судя по всему, тепловизор. Надеть перчатки и маски. Сами тепловизорами пользуйтесь. Продолжать разведку. Все докладывать… Каждый свой шаг и каждый шаг противника.

В комплект оснастки «Ратник» входят специальные перчатки и маски, одеваемые под шлем. Сам костюм «Ратника» поглощает тепло и делает бойца невидимым для инфракрасных и тепловизионных прицелов. Видно бывает только руки и лицо. Но перчатки и маски сделаны из того же материала, что и костюм. И почти полностью прячут бойца от прицелов и биноклей противника. Часового ночью скорее всего именно таким образом и определили. Часовые были без масок и без перчаток. Данные о «Ратнике» многократно опубликованы. Бандиты современные пошли, грамотные. И хорошо знают, наверное, с чем встретились.

Но я хотел бы показать им еще кое-что. Вернее, не им, а себе. Лучше будет, если они это не увидят. И потому я жестом подозвал к себе подполковника Коломийца. Обычно жестом старшие подзывают младших. Но Коломиец оказался выше таких условностей и подошел сразу…


Глава девятая

– Товарищ подполковник, для вас есть работа. Не совсем по вашему профилю, но все же в большей степени, чем по нашему.

– Слушаю, Троица…

Подполковник носил автомат не так, как его носят у нас, на груди, а в руке, словно умел здорово стрелять от пояса или предпочитал использовать его в качестве дубинки. И со сложенным прикладом. Конечно, в условиях ближнего боя это удобное положение оружия. Но даже в горах бой необязательно должен быть ближним. А прицельная стрельба от пояса, как правило, исключается. Хотя я лично встречал офицеров, которые от пояса стреляют лучше, чем от плеча.

Следующим жестом я подозвал солдат, которые несли ящики с «беспилотниками».

– Посмотрите. Сможете разобраться? В ящиках точная инструкция по сборке и эксплуатации. Пульты управления там же.

Старший сержант Камнеломов щелкнул замком-защелкой и поднял крышку первого ящика.

– Дрон! – Коломиец расплылся в улыбке. – Квадрокоптер! У нас старший лейтенант Кольниченков крупный специалист по этой технике. Еще в детстве в авиамодельном кружке делал и запускал. Это его, кстати, в военное училище и привело. Юра! Разберешься?

Штурман погибшего майора Труханова, услышав свое имя, шагнул к нам. При взгляде на содержимое ящика расплылся в улыбке:

– Разберусь…

– Помогите старшему лейтенанту, – приказал я солдатам, которые несли ящики. Сборка «беспилотников» им, как мне показалось, понравилась больше, чем работа грузчиков. У солдат тоже загорелись глаза. Но сборка была только крупноузловая и недолгая. Соединить несколько составляющих, завинтить, подтянуть гайки и вставить аккумулятор. Дрон выставили на ящик, как на пусковую площадку.

– Запускай, Юра, двигатели. Как я понимаю, тогда же запустится и бортовой компьютер?

– В инструкции так написано, – согласился штурман истребителя, превратившийся в оператора дрона. – Куда полетим?

– Сначала я проведу синхронизацию дрона и своего «планшетника», чтобы мне изображение с камер принимать.

Это оказалось довольно простым делом. Вся программа была рассчитана на людей, умеющих как минимум читать. Мне оставалось после прочтения только ткнуть пальцем в кнопку «ОК», и установка пошла своим чередом. Это заняло не больше двух минут. Камеры включились.

Пульт имел свой собственный монитор, но слишком маленький, чтобы можно было на нем рассмотреть что-то еще, кроме маршрута.

– Мне машину вести или ты автоматом маршрут проложишь? – поинтересовался старший лейтенант.

– Я бы с удовольствием, но не знаю, как это сделать.

– Карту открывай. Через «навигатор».

Я выполнил.

– Теперь ставь по порядку точки пальцем. Вот, «синхронизация» уже на мой монитор твою карту поставила. Отмечай маршрут.

Я стал ставить пальцем точки на своем мониторе. Точки сразу соединялись линией. Не дожидаясь, пока я закончу непривычную работу, старший лейтенант Кольниченков поднял квадрокоптер в воздух. Я сразу активировал первую камеру обычного вида, поскольку в дневное время она должна была стать основной.

– Дальность разведки какая? – спросил я Кольниченкова уже как специалиста.

Старший лейтенант заглянул в инструкцию.

– Если с простой камерой, то в радиусе до пятидесяти километров. Инфракрасная сожрет заряд аккумулятора на семь километров. Значит, получается сорок три. Тепловизионная съест еще восемь километров запаса. Получится тридцать пять километров. Но индикатор постоянно показывает, на сколько километров полета хватит заряда. Удобно…

– Пока нам такая дистанция не требуется. – Кажется, я улыбался от собственного, почти детского восторга. – Но потребоваться может. Мне нравится, что звука почти нет.

– Электродвигатели…

Мы стояли и смотрели в монитор моего «планшетника». Кольниченков встал со мной плечом к плечу и пробовал корректировать полет с помощью пульта.

– Легко управляется. С пультом можно в любой момент маршрут изменить и полностью перейти на ручное управление.

Через мое плечо заглядывал в «планшетник» подполковник Коломиец. Любовался, видимо, своим внешним видом в таком непривычном для нормального человека плане – сверху. Но долго смотреть на себя не удалось ни подполковнику, ни мне. «Беспилотник» после набора высоты, повинуясь пульту, легко набрал скорость, и стало видно уже только горный хребет. Сверху он был похож на какой-то макет и смотрелся как естественный. Помня, что в моем распоряжении есть функция наложения изображения карты на изображение камеры, я опробовал и это, но пока такой необходимости не было, и полет продолжился в обычном режиме, без сложностей.

Скоро нашлись и мои разведчики. Ни инфракрасная камера, ни тепловизионная их не увидела бы, а вот простая показала без прикрас, как хорошо, быстро и скрытно они идут. Даже я не нашел к чему придраться.

– Твердоглазых!

– Я, товарищ старший лейтенант.

– Ничего постороннего не слышишь?

– Не стреляют… – не понял меня младший сержант.

Значит, наш «беспилотник» летел почти беззвучно. Но поверху всегда гуляет ветер. Наверное, он звуки далеко относит. Это радовало. Была надежда, что и бандиты ничего не услышат. А мы их должны увидеть.

И мы их увидели. Бандитская цепь лежала за камнями, занимая пространство поперек узкого участка хребта. Это была обыкновенная засада, рассчитанная на то, что мы побежим поинтересоваться, кто там в кого стреляет. Как сороки слетаются на блеск, так спецназовцы, наивно подумали бандиты, сбегутся на шум. А стреляли бандиты при этом или в воздух, или в землю. Скорее в воздух, как они любят это делать – с одной руки. Это мы обычно, если есть необходимость открыть предупредительную стрельбу, стараемся стрелять в землю, не зная, куда могут улететь пули, выпущенные в воздух, и в кого они могут попасть, когда начнут свой обратный путь к земле. А бандитам на это, по большому счету, наплевать.

– Юра, притормози… – попросил я штурмана-оператора, и квадрокоптер заметно сбросил скорость. Настолько сбросил, что я без труда насчитал в засаде восемнадцать бандитов. Это много. Учитывая эффект неожиданности, такая засада в состоянии нанести взводу большой урон и доставить трудности в дальнейшем.

– Твердоглазых!

– Я, товарищ старший лейтенант.

– Возвращайся. Забирай людей и возвращайся. За тебя техника работает!

– То-то я ваши разговоры слышу, а суть понять не могу. «Беспилотник»?

– Он самый.

Младший сержант Стас Твердоглазых был в составе взвода в той командировке, когда с нами работал «беспилотник» под управлением штатного оператора. И, похоже, помнил возможности современной техники. Известное дело, к хорошему привыкаешь быстро. Как мы легко привыкли к связи внутри взвода. И сейчас, окажись взвод без внутренней связи, нам было бы сложно оставаться тем же слаженным единым организмом, одной боевой единицей. Наверное, если постоянно работать с «беспилотниками», потом, без них, покажется трудно и неудобно.

– Дальше летим? – спросил старлей Кольниченков.

– Конечно. Как я маршрут проложил – до перевала и по обе стороны от него. Кружочек сделай. Потом кружочек вокруг нас на предельной высоте, чтобы охват у камеры был большим.

– А вокруг нас зачем? – не понял подполковник Коломиец.

– Наверняка бандиты кого-то послали, чтобы сзади нас подпереть. Еще одна засада. Думаю, заминируют проходы, когда мы, по их расчетам, отступать начнем, и после взрыва пары мин начнут нас расстреливать.

– А во втором ящике что? – спросил подполковник, обеспокоясь моим предсказанием.

– Второй «беспилотник».

– Запустим? Тылы сразу и проконтролируем…

– Если только мне попеременно смотреть… – Я не отверг дельное предложение летчика. – Иначе два экрана на маленьком мониторе… Слишком мелко будет. Ничего не разберу…

– А что мешает смотреть попеременно? – переспросил Коломиец.

– А кто за пульт сядет?

– Могу и я, – сказал старший сержант Камнеломов. – Я в детстве пробовал с таким же пультом машину по школьной спортивной площадке гонять и катер по воде. Получалось без проблем. Две минуты на восстановление навыков…

– Могу и я, – пожелал оказаться полезным подполковник Коломиец.

– Собирайте дрон! – кивнул я солдатам, которые помогали старшему лейтенанту Кольниченкову в сборке первого «беспилотника».

Сборка не заняла много времени. Солдаты тоже читать умели и инструкцией пользовались грамотно. Кроме того, они запомнили действия при сборке первого, и это облегчило им работу.

Пользуясь преимуществом в звании, пульт сразу взял в руки подполковник Коломиец. Не захотел доверить дело старшему сержанту.

– Юра, – обратился я к старшему лейтенанту Кольниченкову. – На второй дрон синхронизацию проводить отдельно?

– Там что-то в инструкции по этому поводу есть, – не отрываясь от мелкого монитора пульта, ответил штурман.

Инструкцию посмотрел старший сержант Камнеломов. Прочитал и сообщил:

– Есть пункт о синхронизации. Если была проведена предварительно, с любого другого дрона этой же конструкции будет производиться в автоматическом режиме, без задействования оператора. Следует только разрешить связь.

– А как ее разрешить? – не понял я. – Впрочем, разберемся. Товарищ подполковник, запускайте двигатели.

Коломиец нажал на пульте зеленую кнопку. «Беспилотник» тихо заурчал – не громче, чем хороший бытовой холодильник. Но мой «планшетник» сразу сообщил мне, что он пытается установить со мной связь. И спросил разрешения. Естественно, я нажал кнопку «ОК». После чего в окне программы появилась иконка под цифрой «2», а около первой иконки сама собой образовалась цифра «1». Я опробовал камеры. Все три успешно показали мне крышку ящика, на которой второму дрону, как и первому, устроили вертолетную площадку.

– Запускайте, товарищ подполковник! – стараясь убрать из голоса командирскую строгость и требовательность, сказал я. – Я пока маршрут следования заложу. Пусть покружит над местностью по траектории спирали.

– Тут в инструкции написано, что он может сам подавать сигнал, если обнаружит живые объекты, – подсказал Камнеломов, не выпускавший из рук инструкцию.

– Для этого следует тепловизионную камеру включать, – подсказал старший лейтенант Кольниченков. – Радиус действия и время полета сократятся.

– А нам сейчас далеко летать и не надо, – решил я, завершил прокладку маршрута, переключился на тепловизионную камеру и включил автоматический режим поиска. Камера дала сигнал почти сразу, еще не успев набрать крейсерскую высоту. Это никого не удивило. Она видела нас, а вот отличать своих от чужих она не умела. Для этого всем моим бойцам требовался бы какой-нибудь транспондер[20].

Через пару минут сигнал повторился. Я посмотрел на монитор. Возвращалась группа разведки во главе с младшим сержантом Твердоглазовым. Судя по всему, возвращалась неторопливо, время от времени бойцы останавливались и смотрели в тепловизионные прицелы своих автоматов себе за спину. Но преследования не было. Видимо, засада на хребте как нашла себе удобное для атаки место, так там и осталась, недоумевая, почему не наступает спецназ ГРУ.

Но я хорошо знал, что такое недоумение очень скоро перерастет в ощущение опасности. Бандиты поймут, что их план не работает, хотя и не смогут сразу догадаться почему. Скорее всего спишут свою неудачу на нашу нерешительность и слабость. И тогда начнут принимать меры.

Мы должны будем их опередить, хотя бандитских планов предварительно не знаем, и просчитать их невозможно. Но я был уверен, поскольку тщательно изучал тактику всех действий эмира Арсамакова, что он постарается выставить резерв, который ударит нам в спину. Если были в наличии силы, если была такая возможность, Арсамаков всегда так действовал.

Именно по этой причине я проложил маршрут полета второго «беспилотника» по такой сложной спирали, чтобы охватить как можно большую площадь. Хорошо, что небо в этот день было безоблачным. В горах облака обычно идут низко. Даже нам, пешим людям, порой приходилось по земле сквозь облака двигаться. Они имеют свойство держать относительно стабильную высоту из расчета расстояния до уровня моря.

Те, которые выше висят, так всегда и держатся выше – тоже на своей высоте. И плохо было бы в облачность. Тогда наши «беспилотники» не могли бы лететь на нужной и безопасной для себя высоте. Если выше подняться, пришлось бы только одной тепловизионной камерой пользоваться, если ниже, бандиты могут заметить. Но сейчас даже небо было на нашей стороне и предоставляло нам возможность спокойной, тщательной и безопасной даже для техники разведки. Общая высота окружающих гор была не слишком велика, и пусть воздух там был слегка разрежен, но все же не настолько, чтобы винты дрона не смогли за него зацепиться.

Первый «беспилотник» тем временем долетел до перевала и начал там описывать круги. Перевал был занят бандитами. Вместе с теми, что сидели в засаде, их было так много, что для одной банды это выглядело чрезмерным количеством, которым не только трудно управлять – столько людей и прокормить проблематично.

Но на две большие банды людей все же не хватало. Это снова подтвердило мое мнение о существовании «засадного джамаата». Хотя это предположение было чисто гипотетическим и пока никак не подтверждалось. Банды в горах никогда не имели определенной структуры и могли менять численность, в зависимости от обстоятельств и наличия людских ресурсов. Иначе дело обстояло только во времена второй чеченской войны, когда иорданец Хаттаб ввел понятие боевых джамаатов. И даже сделал для них штатное расписание. Тогда было легче определить, вся банда перед тобой или только ее часть.

Но сейчас эти банды, объединившись в одну, готовы были объявить себя значительной силой. Они и в самом деле были сильны, особенно если перешли под единое командование эмира Арсамакова. К сожалению, вид сверху и расстояние не позволяли мне рассмотреть, был ли среди бандитов на перевале сам Арсамаков. Но, учитывая его многолетний авторитет, можно было бы предположить, что это он объединил банды в большой отряд.

А если с ним соединятся еще и чеченские бандиты, ситуация может усложниться. Хотя это тоже еще неизвестно. Чтобы однозначно утверждать, что чеченские банды пойдут под командование дагестанского эмира, нужно совершенно не знать чеченцев и их характера. Если про дагестанцев говорят: где появятся три дагестанца, там они попытаются установить власть. Там, где появится больше трех дагестанцев, там они друг другу горло за власть перегрызут. У чеченцев это выражено гораздо сильнее. Каждый чеченец стремится к власти. Пусть к власти в своем джамаате, но это будет его власть. И делиться ею он ни с кем добровольно не пожелает. А по отдельности справиться с бандитами всегда бывает гораздо проще.

Туда же, на перевал, только что подняли и миномет. И начали его устанавливать так, чтобы ствол был направлен в нашу сторону. Но боеприпасов, как показывала видеокамера «беспилотника», у минометчиков было в самом деле небогато. Тем не менее они несколько раз выстрелили в никуда, только чтобы привлечь наше внимание. Это только подчеркивало значение, которое придавали бандиты нашему уничтожению. Мы же в ответ придавали значение их уничтожению.

Второй «беспилотник» подал сигнал. Я переключился на него. Тепловизионная камера сразу показала восьмерых бандитов, которые поднимались по склону метров на сто позади нашего временного лагеря.

– Красников!

– Я!

Командир первого отделения оказался рядом. Я показал монитор. Младший сержант внимательно посмотрел на изображение. Дважды пальцем сдвинул карту в одну и в другую сторону, чтобы иметь ориентиры.

– Место определил?

– Так точно.

– Определи, сколько тебе времени понадобится, чтобы их встретить, выбери место для засады. Если сумеешь, подойди к ним сзади. Возьми с собой десять человек, самых подготовленных в рукопашке. Отработать следует лопатками. Чтобы без звука, без выстрела. Вперед!

– Просьба, товарищ старший лейтенант. Всему взводу, кто с нами не идет, через десять минут выключить внутреннюю связь, чтобы мы на разные мелочи не отвлекались. Я связь оставлю только в своей группе, но в последний момент мы и ее выключим.

– Разумно, – согласился я.

И дал команду в микрофон:

– Через десять минут отключить связь…

Вася во взводе был внештатным инструктором рукопашного боя. То есть самым лучшим бойцом-рукопашником среди солдат и сержантов. Может быть, даже лучшим в роте, а то и в батальоне. Как правило, всегда помогал на занятиях мне и штатному инструктору батальона[21], когда тот проводил взводные занятия. Зря, что ли, до службы в армии стал мастером спорта России по боксу в полутяжелом весе! Резкий, взрывной, жилистый и сильный…

Уговаривать никого из солдат не пришлось. Василий и не уговаривал. Он просто назначал. И молча пошел по пути, которым мы уже прошли, в обратную сторону. Бойцы двинулись за ним. Лопатки младший сержант не проверял. Не проверял и я. Видел, что бойцы выбриты, значит, и проверять не стоит. А бреются они по традиции своими малыми саперными лопатками. Так во многих подразделениях спецназа заведено, что лопатка всегда должна быть отточена до уровня бритвы и в полевых условиях бритву полностью заменять. Как, впрочем, заменять и топор. И потому подтачивается чуть ли не каждый день.

Я прикинул время до встречи двух противоборствующих групп – запас был, и переключил камеры на первый «беспилотник». Там, на перевале, шли активные приготовления. Три человека стояли в самом центре, что-то обсуждали. Один сильно жестикулировал. По этой жестикуляции я и определил эмира Арсамакова. Но, к моему удивлению, бандиты не выступили сразу. Они устроились обедать и даже развели небольшой костер из веток сухих деревьев, не дающих дыма. Дыма такие дрова не дают, с этим нельзя не согласиться. Но запах костра бандиты не учли. Мы ведь не только на дым смотрим, мы еще и носами шевелить умеем. Поскольку курящих я у себя во взводе не держу, запахи у меня все солдаты чувствуют прекрасно. Летчики тоже, мне показалось, не курят. И окружающую атмосферу не портят. По крайней мере, я еще не видел никого из них с сигаретой.

После обеда часть бандитов отправилась к своей ближней засаде – сменить тех, кто не пообедал. Засада пришла обедать во вторую смену. Время шло. Бандиты чего-то ждали и с места не двигались, хотя даже миномет разобрали до походного рюкзакового состояния[22]. Я дал на камере по возможности максимальное укрупнение не потому, что был голоден и готов был наесться глазами, а потому, что, как мне показалось, бандиты вскрывают коробки с сухим пайком.

Что греха таить, есть у нас в армии еще такое… Кладовщики всегда останутся кладовщиками – порой распродают по дешевке армейское имущество. В том числе и сухие пайки. Если у бандитов сухой паек, следует обязательно взять коробку с маркировкой, которая поможет отследить, с какого армейского склада попала к бандитам армейская норма питания. Но, рассмотрев то, что удалось увидеть, я убедился, что это не российские сухие пайки, а скорее американские. Их большую партию Пентагон списал за негодностью и отправил в виде помощи украинской армии. Но там кладовщики отличаются особой коммерческой жилкой. Я слышал, что партии этих американских сухих пайков дошли не только до Кавказа, но даже до Китая.

Тем временем подошла пора группе Красникова добраться до места встречи с малой бандитской группой. С той, что должна была нам в спину ударить. Я переключился на второй квадрокоптер и сразу увидел сближение светящихся зеленым светом пятен на мониторе. И даже было заметно, что одни передвигаются прямым маршрутом, вторые им наперерез так, чтобы зайти слегка сзади или сбоку и сзади. Переключение на дневную камеру сделало изображение более понятным. Я нашел взглядом подполковника Коломийца и жестом попросил его опустить «беспилотник» ниже. Он выполнил маневр. Внизу никто не задирал голову, значит, шума винтов нашего «электронного разведчика» слышно не было. Но мне стало видно намного лучше. И даже подполковник Коломиец подошел, стал смотреть в монитор через мое плечо.

Стала заметна разница в скорости передвижения. Бандиты перебегали от куста к кусту, подолгу высматривая через прицельную планку своих автоматов пространство впереди. Видимо, еще и активно прислушивались. Но при этом они перебегали практически с такой же скоростью, с какой мои бойцы ползали. А если учесть временную задержку в ходе просмотра дистанции дальнейшего движения, то вообще скорость группы младшего сержанта Красникова была выше. Мои солдаты не задерживались. Они уже приблизились, по сути дела, до визуального знакомства. То есть видели бандитов, несмотря на скрывающие их кусты. Особенно явственно бывает видно человека во время перебежки. Всегда. И солдаты имели возможность рассмотреть противника. А бандиты нападения сбоку и сзади не ждали и даже скорее всего не продумывали такой вариант. Не предусматривали. А если не продумывали и не предусматривали, то и не опасались за свои фланги и тылы. Не оборачивались и по сторонам не глазели. Считали, что неоткуда здесь взяться силе, которая решится поднять на них руку. А сила эта планомерно приближалась. Приближалась без единого звука.

Красников, как я понял при взгляде сверху, просто выбирал удобное для атаки место, когда у бандитов не будет возможности скрыться ни в кустах, ни в камнях, ни в лесу. Подходящее место наконец нашлось. Это была большая каменная пролысина неподалеку от хребта. Несколько громадных валунов ушли полностью под землю, землей же заполнив швы между собой, и казались издали единой большой каменной глыбой. Круглое пространство около тридцати метров в диаметре было полностью открытым, и бандиты не решились пересекать его.

Кто-то дал команду, в дополнение показал рукой. И бандиты двинулись прямо навстречу группе младшего сержанта Красникова. Монитор показал мне, что бойцы моего взвода подготовили к бою лопатки. Но держали их за спиной. Во-первых, из-за спины удар наносить легче. Он получается более мощным, особенно если наносится в прыжке. Во-вторых, каждая лопатка имеет остро отточенную кромку, всегда свежеблестящую. И любой случайный лучик, попав на эту кромку, в состоянии отразиться. И яркий блик может выдать группу. Хотя, судя по расстоянию, теперь уже и это бандитов не спасло бы. Разве что кто-то успел бы оружие поднять и подготовить к бою. Ведь на подходе к месту засады оружие всегда стоит на предохранителе, и даже затвор обычно бывает не передернутым. А опустить на автомате тугой предохранитель и передернуть затвор по времени примерно то же самое, что броситься вперед для удара лопаткой.

Бандиты упрямо лезли навстречу своей смерти, слегка пригнувшись, и казались себе, наверное, сильными и отважными, убийственно-коварными, способными нанести противнику серьезное поражение. Они передвигались и не знали, что идут навстречу своей неминуемой гибели. Как никто из принимающих участие в боевых действиях никогда не подозревает о существовании своего собственного критического момента времени. У каждого из бандитов были семья, жена, дети или родители, у каждого были планы на дальнейшую жизнь, но никто из них не знал, что все их планы через несколько секунд станут прошлым, жены останутся вдовами, дети – сиротами, и изменить это уже невозможно. Война идет не просто на выживание, а на уничтожение. Не уничтожишь ты, значит, уничтожат тебя…


Глава десятая

Мне в мониторе прекрасно были видны позы моих бойцов. Одна нога согнута и подобрана, как пружина, готовая к резкому толчку, вторая пока вытянута. Бойцы были готовы к атаке, как я их и учил. И я в напряжении наблюдал все это, как ни странно, совсем не как строгий экзаменатор, не как командир, а как яростный спортивный болельщик, который заранее знает результат, но все же опасается нелепой случайности. Я даже волновался, хотя не имел такой привычки.

К сожалению, младший сержант Красников уже приказал, видимо, своей группе выключить внутреннюю связь, желая подать голосом только одну команду. В этом я убедился, включив связь, но не увидев на светодиодном индикаторе ни одной мигающей лампочки. Связь была выключена у всего взвода.

Но тут же она включилась, только не внутренняя, а внешняя, дальняя. Меня вызывал узел связи сводного отряда спецназа ГРУ. Ответить я все же успел. Всего несколькими короткими и злыми словами, и даже не дожидаясь, когда дежурный по узлу связи сообщит мне, кто домогается общения со мной:

– Веду бой. Не могу разговаривать.

– Понял, – ответил дежурный, но я выключил связь еще до того, как он договорил единственное слово.

Пусть я лично не вел бой и даже советом в него вмешаться возможности не имел, тем не менее касался он меня и безопасности всего взвода напрямую. Значит, я не сильно обманывал, если обманывал вообще. Армейская формулировка «Я», когда произносится командиром подразделения, по традиции означает не только личность самого командира этого подразделения, но и все подразделение в целом. Так, например, когда докладывается: «Я вышел на выполнение задачи», вовсе не подразумевается, что командир вышел в единственном числе. Это значит, что все подразделение или активная, задействованная его часть вышла. То же самое было и здесь. Но отвечал я автоматически, не вдумываясь в двойственный смысл произносимых слов.

В монитор я посмотрел как раз вовремя. Группа Красникова услышала, видимо, громкую команду. Пружина распрямилась, как выстрелила – у всех бойцов одновременно разогнулись согнутые до того ноги, и последовал стремительный бросок на пару-тройку метров вперед. При этом бандиты тоже находились не в стоячем положении, потому необходимости вставать на ноги у моих бойцов не было.

А бандиты просто встать не успели. Их было восемь человек, а спецназовцев вместе с младшим сержантом – одиннадцать. Значит, троим досталось по два удара – с одной и с другой стороны. А я, как командир, оценил выдержку своих бойцов. Они не шевелились в кустах и подпустили противника на предельно короткую дистанцию. Отработали отлично. Сказалась выучка и привычка к хладнокровному поведению в самых критических ситуациях. С бандитами было покончено в одно мгновение. Лопатки, как топоры, обрушились на их головы. Такие удары обычно не оставляют раненых.

«Беспилотник» висел низко и, в целях безопасности, слегка в стороне, что давало возможность камере показывать сцену под углом. Подполковник Коломиец сам смотрел в монитор и делал так, чтобы было хорошо видно. С дроном он справлялся легко – сказывался опыт пилота. И потому со своей позиции я увидел, как младший сержант Красников повернул голову в сторону, шагнул к убитому бандиту, не им убитому, наклонился и вытащил что-то из кармана. После чего поискал глазами «беспилотник» и показал что-то на раскрытой ладони. Расстояние все же не позволяло мне как следует рассмотреть этот предмет, но мне показалось, что это была трубка, в которой светился монитор, как бывает при входящем звонке. А младший сержант заметным жестом показал на микрофон своего шлема, после чего протянул руку к выключателю коммуникатора. Мой коммуникатор подал сигнал вызова. Я сразу включил внутреннюю связь.

– Товарищ старший лейтенант, у бандита в кармане трубка «виброзвонком» жужжит. Что делать? Ответить?

– Вытащи sim-карту. Пусть думают, что в горах помехи…

Я тут же переключился на камеры первого «беспилотника» и увидел, что один из бандитов, стоящий рядом с человеком, которого я принял за эмира Арсамакова, держит руку у головы. Резонным было предположить, что он звонит другому, чтобы узнать обстановку.

– Товарищ старший лейтенант, sim-карту вытащил.

Я увидел, что бандит на перевале опустил руку с трубкой. Видимо, сотовый робот сообщил, что абонент находится вне зоны досягаемости, как обычно бывает в таких случаях. Положение для горных условий нормальное и не должно вызвать подозрения.

Три эмира на перевале продолжали совещаться. Я так понял, что двое из них – эмиры подошедших банд, третий – Арсамаков, с которым они, видимо, были хорошо знакомы. Все трое посматривали на часы, прикидывая время, когда восемь их соратников должны выйти на позицию.

Эмиры посовещались и разошлись. Сразу поднимать свои банды не стали. Видимо, дали дополнительное время восьмерым бандитам, не зная, что тех уже нет в живых и дополнительное время им не требуется. Потом один из эмиров поговорил с бандитом, сидящим в одиночестве на камне в стороне. Тот послушно вытащил трубку и набрал номер. Я снова переключил камеру на второй «беспилотник». Младший сержант Красников, получив приказ один раз, в повторении не нуждался. Он вытащил трубку за кармана другого бандита и снова занялся манипуляциями, которые мне были не видны из-за расстояния, но понятны по ситуации.

– Вынул sim-карту? – спросил я.

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

Я вовремя переключился на камеру первого «беспилотника». Бандит свою трубку как раз убирал в карман и что-то сообщал эмиру. Тот удовлетворенно кивнул. Видимо, подозрения о гибели группы у эмиров не возникло. Выстрелов они не слышали и не знают, как умеет бесшумно действовать спецназ ГРУ.

В марш бандиты пока не поднимались, и я решил ответить на пропущенный вызов по дальней связи. Переключил коммуникатор и сразу услышал:

– Дежурный по узлу связи.

– Корреспондент Семьсот сорок один. Кто меня вызывал?

– Корреспондент Сто пятнадцать. Будете говорить?

– Соединяйте.

Через полторы минуты в наушниках послышался густой бас. Это явно был не майор Ларионов. Ларионов предупреждал меня, что его отзывают по семейным обстоятельствам. При этом, помня слова командующего, я понимал, что семейные обстоятельства могут быть разными, и вообще эта фраза может быть обтекаемым предлогом.

Сменить его должен был майор Медведь из нашей бригады. Но это был и не его голос, хотя я с новым начальником штаба сводного отряда майором Медведем знаком предельно мало, только здоровались, и все.

– Власаныч, как обстоят дела?

– С кем я говорю? – пришлось спросить.

– Командир роты сводного отряда капитан Бутерко. Я временно замещаю начальника штаба. Майор Медведь еще не прилетел. Там какие-то обстоятельства, я не в курсе. Ларионов просил за твоим взводом проследить и обеспечить помощью, если потребуется.

Капитан Бутерко командовал соседней ротой в отряде, составленном из трех рот, то есть по численности из одного полного батальона, и я еще не успел с ним познакомиться. И голос его до этого раньше не слышал. Но разумно предположил, что дежурный по узлу связи не соединит меня с кем попало. А если соединил, то с исполняющим обязанности начальника штаба, как сообщал его позывной. И потому можно было докладывать откровенно. Что я и сделал. Обрисовал всю обстановку и сообщил, что жду выдвижения бандитов с перевала, для чего подыскиваю место, где смогу их встретить наиболее радушно.

– Летчики где? – Бутерко показал, что он в курсе событий.

– В моем отряде. Мы их вооружили трофейным оружием. Будут принимать участие в боевых действиях. Сами вызвались, я не имею права запрещать старшим офицерам. Командующий в курсе. Я ему докладывал.

– У тебя что, прямая связь с командующим?

– Так точно. Он сам на меня вышел.

– Я пятнадцать минут назад на него выходил. У меня было предложение – выставить коридор в Полосе Отчуждения и дать твоему взводу возможность спокойно выйти. Посчитал, что пограничники не решатся на откровенный конфликт со спецназом ГРУ. Но командующий запретил. Сказал, что есть распоряжение федерального правительства, и пограничники будут обязаны открыть по вас огонь. Короче говоря, командующий запретил нам любые телодвижения в твою поддержку. Мы можем только обеспечить тебя всем необходимым по той же схеме, по которой уже проходило обеспечение. Тебе что-то требуется?

– Пока ничего, Сто пятнадцатый. Что было необходимо, доставили утром. Если что-то понадобится, я сообщу.

– Ладно. Тогда до связи. Постарайся с этими… С пауками не встречаться…

– Постараюсь. До связи… У нас, кажется, начинается…

Разговаривая, я смотрел в монитор своего «планшетника». Бандиты на перевале, видимо, получили команду к выступлению. Собираться им недолго: встали, подтянули, кому требовалось, ремни и липучки на бронежилетах. И выстроились в две колонны.

Три эмира стояли посредине, совещались, посматривали на часы и на небо. Словно ждали темноты. Вообще-то бандиты любят использовать темноту. Это одно из немногих качеств, связывающих их со спецназом ГРУ. Но если раньше мы действовали в темноте на одинаковом с бандитами уровне, то есть видели не больше чем они, то теперь каждый боец спецназа вместе с комплектом экипировки «Ратник» получил и приборы ночного видения. А также инфракрасные и тепловизионные прицелы для своих автоматов.

Эмир Арсамаков встречался с нами в дневное время. И мог заметить, что теперь каждый автомат у нас снабжен «оптикой». И это существенно сказалось на скорости уничтожения первой половины банды Арсамакова. Но эмир скорее всего в пылу боя не обратил внимания на повышенную точность стрельбы, как не обратил внимания и на то, что автоматные очереди стали заметно короче. При стрельбе с оптикой третий выстрел бывает обычно лишним, и бойцы стараются ограничивать очередь двумя патронами, а то и вовсе стреляют одиночными. Это мы, офицеры спецназа, обучены отмечать в бою такие тонкости. И солдат тому же учим. Наверное, какие-то бандиты тоже обладают такими несложными знаниями, но точно – не все. Как и не все эмиры.

Но это еще не самое важное, что неизвестно бандитам. Самое важное, конечно, ночные прицелы. Будь они предупреждены, ни в коем случае не полезли бы на обострение в темноте, когда ночной прицел дает десятикратное преимущество. А они, мне показалось, откровенно темноты дожидались. Не имея ночных прицелов, воевать с противником, который их имеет – это равносильно тому, что выходить на боксерский поединок с завязанными глазами.

Я, однако, против таких действий бандитов возражать не намеревался. Они ищут собственной гибели, мы тоже ищем их уничтожения. Цели у нас с бандитами сходятся. Так почему же не совместить усилия. Я лично готов к такому взаимовыгодному сотрудничеству. Да и солдаты моего взвода вместе с летчиками, я думаю, не откажутся. Хотя у летчиков автоматы трофейные и лишены «оптики», тем более ночной. Неравенство условий меня нисколько не смущает.

Бандиты, отправляясь в горы, сами сознательно шли на неравные условия, потому что никакие банды не в состоянии противостоять государственной машине, которая в конце концов обязательно раздавит бандитов. Раздавит и уничтожит. Мы и другие силовые структуры страны делаем это регулярно и целенаправленно и уже приобрели опыт подобных действий. И не зря, например, нас, бойцов спецназа ГРУ, и в глаза, и за глаза зовут «волкодавами». «Волкодав», если вышел на след, он с него не сойдет. Если «волкодав» вцепился в противника, он уже его не отпустит, пока не уничтожит.

Бандиты так и стояли на перевале, выстроившись в две шеренги, лицом друг к другу. Между шеренгами ходили все три эмира. Но говорил, судя по жестикуляции, только один – эмир Арсамаков. Говорил долго и, наверное, как всегда, пламенно. Он это умел, рассказывали о нем разведывательные данные. Умел быть пламенным оратором, способным зажечь сердца людей и отправить их на погибель, но, как обычно бывало, спастись самому.

Не слыша слов, я устал наблюдать эту картину. Да если бы даже слова слышал, это ничего бы не изменило, поскольку местных языков я не знаю, а Арсамаков, говорили, знает все языки Дагестана. Он – человек образованный, наделенный широким кругозором. И всегда знает, кому что следует сказать и как лучше внушить рядовым моджахедам свои мысли. На их родном языке.

Наконец подготовка завершилась. Бандиты двинулись вдоль хребта. Сначала шли так же, как стояли, только не шеренгами, а уже двумя колоннами. Но метров через двадцать шеренги превратились в одну толпу.

Я посмотрел на небо. До наступления вечерней темноты оставалось еще больше часа. В это время бандиты обычно устраивают засады на дорогах, по которым должен проследовать транспорт федеральных сил. Взорвут одну машину, обстреляют другие, сколько смогут, убьют и с наступлением темноты уйдут в леса на склонах гор. Причем место сбора оговаривается заранее. И так же заранее минируются участки, где может идти преследование. Для себя бандиты оставляют карту проходов, которых строго придерживаются.

В нашей ситуации дорог поблизости не было, ставить взрывные устройства было негде, да и на минирование склонов времени у бандитов не было. Тем не менее я видел, как три моджахеда вытащили из рюкзаков и понесли на себе, устроив на плечо, три каких-то предмета. Причем рюкзаки с собой не взяли, рассчитывая, видимо, вернуться на перевал. Что это могло быть? Что они такое несли? Зародилась мысль, и я попросил старшего лейтенанта Кольниченкова опустить «беспилотник» до безопасного предела, а сам снова дал камере максимальное увеличение. И только тогда рассмотрел, что бандиты несли изогнутые в корпусе противопехотные мины «МОН-90» секторального действия. Именно это, честно говоря, я и ожидал увидеть. Видимо, Арсамаков планировал завязать с нами бой малыми силами, нанести болезненный удар и с фронта и с тыла, а потом отступить до места, где он заранее выставит эти мины с направленным действием. И уже после этого всеми силами попытается добить тех, кто останется в живых.

Тактика совсем не новая, и даже самим Арсамаковым применялась уже несколько раз. Это я знал, собирая материалы о действиях его банды, когда готовился к ее уничтожению. Да и федералы многократно точно таким же образом уничтожали сильные и опасные банды. Но в данном случае эмир Арсамаков жестоко ошибся. И только потому, что не знал о получении нами двух «беспилотников».

Он скорее всего имеет понятие о дронах. Наверное, как поговаривали, и в Интернет время от времени выходит, и читает что-то на различных специализированных сайтах. И понимает, как его можно с помощью «беспилотников» отследить и уничтожить. Но для этого следует знать, что «беспилотники» в конкретный момент висят в небе, рассматривают горы под собой и передают информацию. А специальной аппаратуры, чтобы «беспилотники» определить, у Арсамакова не было.

Для простого человеческого взгляда это вообще сложно. Если смотреть сбоку, дрон еще можно увидеть. Особенно если он находится на небольшой высоте. Как несколько часов назад увидел его младший сержант Красников после уничтожения «засадного джамаата». А если вертикально вверх смотреть, то дрон благодаря своей окраске выглядит кусочком облака. И движется, словно облако, неторопливо. Это высотные «беспилотники» самолетного типа летают быстро, но слишком высоко, чтобы их можно было увидеть. Иногда, правда, и они оставляют инверсионный след, как большой реактивный самолет, но и тогда трудно понять, большой пассажирский самолет пролетает в небе или маленький разведчик. Но и инверсионный след обычно случается увидеть только при излишне большой высоте полета, на которой летают только очень крупные «беспилотники», способные, в дополнение к разведывательным функциям, самостоятельно наносить ракетные или бомбовые удары. Такие, как правило, не работают со взводными задачами. Им подавай что позначительнее, посолиднее.

Но нас в нашей ситуации, по сути дела, спасли и выручили самые простые из «беспилотников», которыми управлять можно без проблем и запустить, по сути дела, с рук. И выручили основательно, предупредив и о «засадном джамаате», и о планируемой установке мин. Наблюдая за передвижением банды, я подозвал к себе взводного сапера рядового контрактной службы Глумковского. Спросил, словно проэкзаменовал:

– Саня, «МОН-90» какой взрыватель имеет?

– Бывает, радиоуправляемый – с пульта, если есть возможность следить за моментом активации. Но в горах ими редко пользуются. Горы сигнал могут экранировать. Чаще ставят детонатор обрывного действия. Есть и другие, но бандиты обычно пользуются обрывным. Простая «растяжка» при легком прикосновении к проводу обрывается, натяжной стержень детонатора выпрямляется, и следует взрыв.

– Снять уже установленный взрыватель сложно?

– Никаких проблем. Отжимаешь ладонью натяжной стержень и вывинчиваешь взрыватель. Главное, ладонь не убрать раньше времени, пока не вывинтишь.

– Тогда будь рядом. Как только бандиты «МОН-90» установят, место с тобой отметим, и пойдешь туда. Хорошо бы что-то хитрое придумать. Там для нас ловушку готовят. Как бы ее перевернуть в обратную сторону?

– Ничего нет проще, товарищ старший лейтенант. Поставлю там же светошумовые мины. А на «МОН-90» установлю шумоволновые взрыватели-детонаторы. Кого осколками не побьет, те ослепнут и оглохнут. Главное, чтобы стемнело вовремя. Иначе свет ослепнуть помешает.

Это я знал. Светошумовая мина хороша тогда, когда взрывается ночью. На громкий звук обернется даже тот, кто уже мимо прошел. Так человеческая психика работает. И тогда увидит яркий белый столб света, после которого несколько часов вообще ничего видеть не будет. Использование таких мин, как правило, не только самих бандитов временно делает небоеспособными, но еще и психику сильно травмирует. Большинство людей не знают, что они ослепли и оглохли только на несколько часов[23]. И многих охватывает истерика. А что такое истерика среди людей, держащих в руках оружие? Мне рассказывали, что было уже несколько случаев, когда бандиты в истерике друг друга сослепу расстреливали. Начинали вдруг посылать вокруг себя длинные очереди от пояса. Только от истеричного испуга. Не видели и не слышали, в кого стреляют. И федеральным силам оставалось только дождаться, когда у бандитов патроны кончатся. После чего можно спокойно подойти и связать их. Кто не захочет руки подставить, все равно без зрения не успеет голову от удара кулаком убрать. Связанным он все равно окажется, только вот с целым или с разбитым лицом – это уже вопрос сугубо личного вкуса каждого отдельно взятого бандита.

Мне осталось только ждать, чтобы потом выработать простейший план действий взвода.

Я вообще, честно говоря, имею склонность к самым простым планам, без хитростей, которые еще неизвестно, сработают или нет. Я считаю, что действия бойцов должны быть простейшими и всем без исключения понятными. Такие действия легко выполняются и, как правило, не приводят к срыву. Может быть, они не выглядят слишком эффектными в строчках рапортов после выполнения задания, но всегда бывают эффективными. И потому приемлемы при любых условиях.

Я смотрел в монитор и видел, как бандиты подошли к своей засаде, где все остановились для короткого совещания. Потом бандиты из засады разделились – восемь человек двинулись вперед, а десять остались в общем составе.

– Красников! – позвал я.

Младший сержант отзываться не стал, просто встал с соседнего камня, где отдыхал и оттачивал бруском свою лопатку, с которой давно уже стер бандитскую кровь. Как и полагается, об одежду убитого противника.

– Сюда десять человек идут…

– На лопатки брать? – Младший сержант показал свою лопатку, не как шанцевый инструмент, а как рвущееся в бой оружие, для чего сменил хват черенка на жесткий. И продемонстрировал своим жестом, что термин «на лопатки» не имеет никакого отношения к спортивной борьбе, поскольку война – это совсем не спорт.

– Нет. Стреляешь. Более того, половина из них пусть уходит назад. Можно чуть меньше половины. Как получится. Хотя бы трое или четверо пусть уйдут. Но сам ты в преследование не идешь. Как только бандиты отступят, из засады выходишь и ждешь возвращения взвода. Я буду на связи, выполнение можешь не докладывать. Сам услышу. А отвлекаться мне будет трудно. Только если что-то не так пойдет, сообщишь. Все понятно? Вопросы есть?

– Понятно, товарищ старший лейтенант. Вопросов нет.

– Сколько человек с собой оставишь?

– Троих хватит. Вот-вот стемнеет. Когда они к нам подойдут, уже точно стемнеет. У них ночных прицелов нет. Мы отработаем. Часть положим, часть прогоним.

– Сам выбирай, кого оставишь. И позицию готовь.

Василий без сомнений и раздумий назвал по имени трех солдат своего отделения, на которых полагался как на самого себя. Он своих солдат знает лучше, чем я. Это понятно. Они же вместе бывают круглые сутки, тогда как командир взвода время с вечера до утра обычно проводит дома.

Вчетвером бойцы отошли к середине тропы, протоптанной нами по траверсу хребта. Стали выставлять из камней брустверы, причем не привычными бугорками, а вертикальными бойницами, чтобы можно было ствол высунуть и не перекрывать «поле зрения» оптического прицела.

Я за их работой не следил. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что начали они готовиться правильно. Никогда не имею привычки следить, как мои приказы выполняются. Я всех одинаково учил засаду устраивать. Кто как научился – его дело. Но каждый боец должен сам о себе заботиться, если жить хочет. Это правило должно выполняться неукоснительно. Потому контроль в таких делах я считаю лишними придирками, которые бойцов только нервируют. А зачем нервировать людей перед боем? Пусть даже этот бой планируется коротким – на уничтожение противника. Боец в засаде должен сохранять предельное хладнокровие.

Я нашел занятие более полезное для всех. И снова подозвал к себе рядового Глумковского. Вместе мы смотрели, где и каким образом устанавливают мины бандиты. Распоряжался установкой не сапер, а сам эмир Арсамаков. Но в процесс установки он все же не лез. Хватило ума не учить специалистов. Показал только два дерева по краям тропы, в нескольких метрах от центра и уже на склоне, и скопление камней рядом с самой тропой.

– Товарищ старший лейтенант, а с чего вы взяли, что они «МОН-90» устанавливают?

Я на секунду задумался, потому что вопрос рядового привел меня в сомнение, и тут почувствовал покалывание в коже головы. Такое же покалывание, как тогда, когда общался со шлемом паука. Сомнение сразу ушло, и я ответил:

– По внешнему виду. «МОН-50» размерами меньше.

Конечно, камера «беспилотника» не давала точного понимания размера мины. Но «МОН-50», внешне похожая на «МОН-90», по длине почти в два раза меньше. Я просто соотносил размер мины с человеческими плечами, на которых их несли, и сделал вывод.

– А что, есть сомнения?

– Просто у меня, видимо, что-то со зрением не в порядке. Я не вижу точно, что камера показывает.

Раньше рядовой на зрение не жаловался. У меня сразу появилось подозрение, что это действие Земли Отчуждения. Но тогда и другие могли бы на то же самое пожаловаться. И я в том числе. Хотя сколько существует людей, столько и особенностей человеческого организма. Одному стакан водки – как стакан воды, а другого эта доза с ног собьет – как бейсбольная бита.

К нам подошел подполковник Коломиец, пригнавший свой «беспилотник» в лагерь и держащий его в руках бережно, как пойманную птицу.

– Слышь, старлей… У Кольниченкова на дроне заряд аккумулятора кончается. Я пока ему свой выделю, а его пригоню сюда, чтобы аккумуляторы запасные поставить. Не возражаешь?

– Какие могут быть возражения, товарищ подполковник! Делайте…

Коломиец заглянул в мой монитор:

– Что это они там делают у деревьев?

– Мины на стволы устанавливают, товарищ подполковник, – объяснил рядовой Глумковский. – «МОН-90», стандартные.

– Ты видишь, что это «МОН-90»? – удивился подполковник. – Ну и зрение у тебя, боец!

– Я не вижу. Товарищ старший лейтенант видит, – ответил сапер. – А я привык своему командиру взвода доверять. Если говорит, что там «МОН-90», значит, так и есть. Он у нас никогда не ошибается. А если не видит, предполагать не будет.

Подполковник посмотрел на меня с уважением и отошел, чтобы с ящика запустить свой «беспилотник» на временную смену «беспилотнику» старшего лейтенанта Кольниченкова.

Я дал задание Глумковскому, он покопался у себя в рюкзаке, выложил то, что ему не было нужно, остальное уложил аккуратно и выдвинулся на место. Но пошел по склону, а не по траверсу хребта, где идти было легче. Встреча с бандитами ему была ни к чему…


Глава одиннадцатая

Второй «беспилотник» в отличие от рядового Глумковского полетел как раз над хребтом, прямо навстречу бандитам. Сам хребет уже было плохо видно, и я вынужден был включить тепловизионную камеру. И уже вскоре камера показала, что восемь бандитов передвигаются достаточно быстро. Быстрее, чем обычно ходят бандиты. Похоже на то, что эмир Арсамаков намеренно выслал вперед тех, кто может ходить быстро, чтобы они так же быстро и вернулись.

Я тут же прикинул сектор поражения осколками от «МОН-90». Причем мины были установлены по обе стороны траверса, чтобы сделать волну осколков наиболее плотной, особенно по центру. В этом случае осколки могут даже друг с другом сталкиваться где-то примерно в середине убойной дистанции, составляющей у этой мины как раз девяносто метров. Но при этом я прекрасно видел и место, где бандиты выставляли «растяжки» взрывателей. Тоже на этой же дистанции. Разве что метров на десять ближе. Расчет при этом был на то, что «растяжки» сработают под ногами у убегающих или даже просто отступающих бандитов, которым, я не сомневался, был дан приказ привести федералов «на своих плечах». То есть сильно от преследования не отрываться. Группа преследования в данном случае должна была попасть в самое опасное место для поражения. Но тогда получалось, что сами отступающие тоже были приговорены. Они, вне всякого сомнения, были выбраны как жертвы ради общего дела всей банды. И при взрыве тоже должны быть уничтожены осколками мин. Иначе никак не получалось.

Наша задача состояла в том, чтобы не попасть в сектор поражения. И потому, рассчитав время, которое понадобится бандитам для похода за собственной смертью от пуль группы младшего сержанта Красникова, я разделил остатки взвода и команду летчиков на две половины, одну возглавил сам, вторую доверил старшему сержанту Камнеломову и показал маршрут по склонам.

Второй «беспилотник» тем временем сменил первый. Я видел на мониторе «планшетника», как бандиты заняли позицию поперек хребта, надеясь оттуда добить тех, кто останется в живых после взрыва.

Мы же быть добитыми не желали и потому планировали, обойдя засаду, выйти бандитам за спину на дистанцию в пятьдесят метров. Но не атаковать и вообще раньше времени не только на хребет не подниматься, но и не поворачивать в сторону засады головы. Простая техника безопасности.

«Планшетник» во взводе был только один, как и полагается, у командира, у меня то есть. И я по связи должен был координировать действия группы старшего сержанта Камнеломова, пользуясь тем, что коммуникатор «Стрелец» умел показывать мне местонахождение всех бойцов взвода. При постановке задачи я видел обиженный взгляд подполковника Коломийца, которому я не доверил командование второй группой и в которую включил его и одного из летчиков-капитанов.

Пришлось сказать подполковнику во избежание попыток его давления на Камнеломова:

– Когда, товарищ подполковник, вы меня к себе на борт самолета возьмете, я не буду мешать ни вам, ни штурману. Честное слово. Надеюсь, и вы моему старшему сержанту мешать не будете. Он свое дело знает…

Коломиец понял меня правильно. Он был умным офицером, умеющим здраво оценивать ситуацию. И возражать не стал. На земле он, по сути дела, был даже не просто бойцом, а самым слабым звеном во всей группе, поскольку не имел ни навыков скрытного передвижения, ни навыков ночного боя. Да и автомат подполковника не имел ночного прицела. Следовательно, летчики шли с группами только в качестве статистов.

В мою группу вошел второй капитан из летчиков и старший лейтенант Кольниченков, который так и не выпускал из рук пульт управления дроном. Дрон висел высоко, передавал изображение с камеры, и я прекрасно видел, как рядовой Глумковский меняет взрыватели в минах «МОН-90». Завершив эту работу, сапер развернул корпуса мин округлой стороной в сторону засады. Потом вызвал меня по связи:

– Товарищ старший лейтенант, взрыватели сменил. Вместо натяжных поставил шумоволновые. Мины развернул и прицелил[24]. Но до сих пор удивляюсь вам. Это действительно обыкновенные «МОН-90». Как вы их смогли различить? Меня зрение никогда не подводило, но я разобрать не сумел. Далеко было… А камера слабая…

– Ставь, Саня, сюрпризы… – поторопил я его. Я всегда чувствовал себя неуютно, когда меня хвалили. Наверное, я был от природы скромным и даже слегка стеснительным человеком, хотя и обладал способностью перебарывать это состояние и демонстрировать необходимую в какие-то моменты жесткость.

– Приступаю, – доложил сапер.

Это было сложным делом. Под самым носом у засады следовало поставить две светошумовые мины и протянуть к их взрывателям «растяжки». Сам я внимательно следил за каждым движением своего сапера, как и за возможной реакцией бандитов в засаде, и жалел в волнении, что не послал с Глумковским снайпера Ассонова для подстраховки.

Конечно, работа снайпера может оказаться замеченной в засаде, и тогда вся моя затея рискует провалиться, как может провалиться и при простом обнаружении сапера. Но для сапера умение оставаться невидимым не менее важное качество, чем для любого бойца военной разведки, если только не более важное. И мы на занятиях уделяли этой части подготовки немало времени. И даже, помнится, когда другие уже уходили после занятий в казарму, сапер сам, по собственному желанию, оставался и ползал дополнительно, выполняя задание повторно. А я оставался с ним, подсказывая. Не зря, как сейчас стало понятно, мы этому особое внимание уделяли.

Глумковский проползал от бандитов всего в нескольких метрах. Они его не заметили. В принципе это тоже важный психологический момент скрытного передвижения. Человеку в засаде свойственно смотреть вдаль и именно там искать опасность. А то, что у него под носом, он часто не видит. Тем более в темноте, когда луна еще где-то за другими хребтами, а в небе только звезды. И хотя звезды в горах большие, мохнатые и яркие, кусты и деревья на траверсе хребта тоже заслуживают похвалы – искусно прячут того, кто умеет прятаться.

Глумковский все выполнил идеально. Завершал он свою работу на противоположном от меня склоне, и я передал приказ по связи:

– Нормально, Саня, отработал. Сейчас спустись на пару десятков метров и метров на пятьдесят удались бандитам за спину. Туда скоро выйдет группа Камнеломова. Вливайся в группу.

Мы уже вышли засаде во фланги, когда со стороны нашей засадной группы во главе с младшим сержантом Красниковым послышалась одиночная стрельба. Одиночная, значит, прицельная. В ответ раздалось несколько автоматных очередей, но слишком длинных для того, чтобы быть прицельными. Две очереди очень быстро оборвались. Видимо, автоматчиков подкосили пули засады. Я не видел на мониторе место скоротечного боя – расстояние мешало камере захватить тот участок, но хорошо представлял, что там произошло.

Автоматы моих бойцов имеют отличный пламегаситель. И пламя из ствола не видно. Стреляли бойцы из бойниц в каменных брустверах. Из положения лежа. В засаде, естественно, никто задницу выше бруствера не задирает, чтобы пуля не угодила. И это автоматически сводит на нет шансы бандитов ранить или убить кого-то из моих парней, которых даже при стрельбе не видно, а лишь слышно. И бандитские автоматные очереди были направлены неизвестно куда. Поднимать своих убитых при отступлении бандиты тоже не стали. Иначе снова были бы слышны одиночные прицельные выстрелы. Но они не звучали. Следовательно, бандиты отступили, как и планировал эмир Арсамаков. И эмир радовался этому отступлению. Радовался и я, понимая, что вскоре произойдет. Радовался даже больше, чем Арсамаков…

* * *

Мы уже прошли засаду, над которой остался только наш верный помощник – «беспилотник» вертолетного типа. Остался там работать – передавать на мой «планшетник» сигналы со своей видеокамеры. Прямо на ходу был запущен и первый «беспилотник», потому что у второго тоже кончался заряд аккумулятора, и подполковник Коломиец стал выводить его на склон, где надеялся приземлить в свои собственные объятия.

А я, все так же на ходу, продолжал наблюдение и только каким-то чудом не спотыкался и не падал. Хотя склон и был недостаточно крутым, чтобы разбиться при падении, но все же и не пологим. Идти по нему вслепую было делом рискованным. Но я умудрялся и ситуацию контролировать, и за взводом присматривать, и под ноги себе время от времени поглядывать.

Бандиты в засаде лежали лицом на север, то есть в ту сторону, откуда должны были появиться отступившие бандиты. Они и появились. Трое из восьми. Остальные просто умерли на несколько минут раньше, чем должны были умереть другие. Другие – из основного состава банды. Те, кто ждал смерти первых, принеся их в жертву ради своего спокойствия.

Но благодаря моему взводу троим оставшимся из передовой восьмерки повезло. По плану эмира Магомета Арсамакова, они должны были сами активировать мины, которые уничтожат и их, и преследователей. Только вот преследователей почему-то никто не видел даже в тепловизор, который имелся у бандитов.

Это не могло не обеспокоить Арсамакова, но времени на принятие решения в изменившейся ситуации у него уже не было. Трое пересекли линию, где должны были задеть спаренные «растяжки» от «МОН-90», но и тут Арсамакова ждало разочарование. Взрыва не последовало. А трое бандитов, ничего не подозревая, приближались к передовой линии своей засады. Эти трое думали, что так все и должно быть. Им никто, естественно, не сообщил, что взрывом их должно было смести с тропы, как и их преследователей.

Несколько бандитов загодя встали во весь рост, чтобы встретить подошедших. Но тут случилось то, на что я рассчитывал вместе с рядовым Глумковским. Бандиты шли через траву, под ноги не смотрели, торопились, опасаясь обещанного преследования, ради которого они и пошли вперед, выманивая на себя спецназ. Там, в траве, задели и активировали взрывные устройства, установленные Глумковским.

Мы и группа старшего сержанта Камнеломова, за которой я тоже следил через монитор, были уже далеко. На дистанции в полсотни метров от взрыва светошумовой мины оглохнуть невозможно, хотя звук по ушам все же бил сильно. И сразу после грохота в небо взметнулось два необычайно ярких столба пламени. Даже я на секунду обернулся, чтобы посмотреть за спину, а потом вынужден был закрыть глаза секунд на пятнадцать-двадцать, чтобы после хоть что-то видеть.

Столбы, осветив окрестности, прогорели быстро. Но и этого должно было хватить. А следом за этим одновременно взорвались три мины «МОН-90», на которых сработали установленные взводным сапером шумоволновые взрыватели, уловившие шум и волну воздуха от взрывов светошумовых мин. Бандитскую засаду должно было засыпать осколками. Тем более, как показал монитор «планшетника», большая часть бандитов успела вскочить на ноги, среагировав на взрывы светошумовых мин.

Стоящих поразило всех. Но, слепые и глухие, они даже понять не могли, что с ними происходит. Однако монитор тут же показал мне, что и после близкого взрыва трех «МОН-90» уцелело несколько бандитов. Должно быть, камни или соседи по засаде приняли осколки на себя. Понять, что произошло, не могли и они, и скорее всего все находились в истеричном состоянии, вызванном слепотой и глухотой, возможно, в дополнение к этому, еще и осколочным ранением. Как я и предполагал, истерика вылилась в бессмысленное слепое убийство, когда все они начали посылать наугад автоматные очереди и расстреливать друг друга почти в упор.

– Боюсь, для нас там и работы не останется, – выразил я слегка странное предположение. – Возвращаемся к засаде… Если есть живые, сразу связывать руки.

Я не любил команду «За мной», хотя иногда ею и пользовался. Обычно я просто ставил взводу задачу и сам начинал выполнение. И взвод за мной молча следовал, воспринимая мое начало движения за команду.

Так и сейчас. Все вышли на траверс хребта, где идти было намного легче, чем по склону. На склоне приходилось одну ногу держать постоянно согнутой, отчего мышцы слегка уставали.

К месту бандитской засады мы, конечно, бежали не со всей возможной скоростью, но и не ползли. А пятьдесят метров – это дистанция практически никакая. При приближении сразу почувствовался сладковатый запах сгоревших боеприпасов, еще через десять шагов стал улавливаться запах сгоревших тряпок, то есть одежды бандитов. А еще через десять метров в ноздри ударил запах смерти. Вообще-то это был обыкновенный запах крови. Но именно смерти присущ такой запах. И потому в голове он, не используя промежуточные образы, сразу представлялся запахом смерти.

Уже на подходе к месту засады стали слышны яростные испуганные крики. Кричали, видимо, раненые. И передо мной сразу же встала новая задача, разрешить которую я никак не мог. Добивать пленных в спецназе допускается, но только в том случае, если они в состоянии создавать опасность жизням военнослужащих или мирных жителей или угрожать срывом операции. Но вообще-то расстрел раненых считается делом не слишком приятным и, кажется, даже военным преступлением.

Такой приказ офицеру – сложно отдать, а солдату – сложно выполнить. Но куда девать пленников, я не понимал. Тем не менее что-то с ними надо делать. Наверное, им еще и врач требовался. У меня же во взводе был только солдат-санинструктор, способный разве что палец перевязать, когда его канцелярской кнопкой проколешь. Это, конечно, утрированное суждение, тем не менее санинструктор мог бы сделать раненому перевязку, мог бы сделать укол промедола и помочь загрузить его в санитарную машину. В основном обязанности санинструктора сводились к тому, чтобы таскать на себе в каждом марше тяжеленную сумку с медикаментами.

Мои солдаты повели себя молодцом. Они в первую очередь обезоружили тех, кто был ранен. Сильно не церемонились. Подходили сбоку, не со стороны поднятого ствола. Удар ногой или по цевью, или под локти – и оружие летит в сторону. Если бандит ранен, его следует прижать к земле, связать руки и ноги и сделать ему перевязку, если это возможно. Одному пришлось перевязывать голову – касательное ранение черепа. Осколок «МОН-90» просто расколол теменные кости головы, и сколько такой раненый мог еще протянуть – неизвестно. Только можно было сказать, что недолго. Обычно с обнаженным мозгом люди не живут.

Двоих вообще перевязывать не стоило – у них в нескольких местах были пробиты бронежилеты, из-под которых вытекло уже столько крови, что на троих могло бы хватить. Бронежилеты у бандитов покупные, как правило, на базаре за собственные деньги. Чаще всего украинского частного производства. Такой бронежилет не защищает даже от выстрела из рогатки. Успокаивать раненых не стоило, хотя уколы промедола им сделали. Но объяснять, что зрение и слух вернутся через определенное количество часов, возможности не было. Раненые все равно ничего не слышали.

Меня интересовала судьба тех троих, которых умышленно выпустили бойцы группы младшего сержанта Красникова и которые не попали в сектор поражения мин «МОН-90». Конечно, светозвуковое поражение они получили. Но среди пленников не раненых не было ни одного. Исходя из этого, резонно было предположить, что те трое бандитов пали под автоматными очередями, когда начался истеричный расстрел всего вокруг. Незрячие расстреливали незрячих, глухие не слышали крики таких же глухих. Вообще все это походило на мистический акт самоуничтожения банды. Но бандиты, подумалось мне, этого и заслужили. Их просто постигла кара за совершенное и задуманное, но еще не совершенное. Только совсем недавно, меньше часа назад, они мечтали уничтожить нас. А получилось, что уничтожили сами себя.

– Что с ранеными будем делать? – спросил подполковник Коломиец.

– Понятия не имею, – вежливо и честно ответил я. – Предлагаете, товарищ подполковник, расстрелять?

– Я интересуюсь мнением военной разведки и ничего не предлагаю, – почему-то испуганно ответил Коломиец. – Я догадываюсь, что обычно вы их ментам сдаете. Или в ФСБ.

– Но сейчас это невозможно.

– Сейчас невозможно, – согласился летчик. – Мы вообще никогда с пленными дела не имели, потому и спрашиваю.

Да, летчикам в этом отношении проще. Было бы забавно посмотреть, как они, отбомбив позиции противника, сажают свою технику, перевязывают и связывают пленников и сажают их в отсек для бомбометания. Впрочем, наши летчики представляли истребительную авиацию, а не бомбардировочную. Они тем более не приспособлены к захвату пленников.

– Поинтересуйся, старлей, что твое командование посоветует, – кивнул подполковник в сторону моего коммуникатора.

– Именно это я и собирался сделать, товарищ подполковник. Только предварительно я должен осмотреть убитых. Камнеломов?

– Я!

– Тащи свой большой фонарь. Будем эмира Арсамакова искать.

– Тридцать секунд, товарищ старший лейтенант. Заканчиваю инструктаж постов. Во все стороны выставляю.

– Хорошо. Жду…

У нас у всех были собственные тактические фонари и просто слабые бытовые фонарики. Но бытовые фонарики дают слишком мало света, а тактические фонари бьют ограниченной точкой, неспособной дать с близкого расстояния большой круг. У Коли Камнеломова имелся собственный фонарь с ручкой, достаточно сильный и дающий большой круг света. Для дела, которым я хотел заняться, такой фонарь подходил больше всего.

Занятие, которое я себе выбрал, мне самому, признаюсь честно, совершенно не нравилось. Даже при том, что свою брезгливость я сумел побороть уже давно, мне все равно не нравилось возиться с трупами. Но повозиться пришлось, и в крови испачкаться пришлось. В чужой, естественно, крови.

Слышал я мнение, что служба в спецназе ГРУ – это сплошная боевая романтика. Какая несусветная глупость! Такой службы, как я понимаю, вообще не бывает. Спецназ ГРУ – это в первую очередь изнурительная, из года в год повторяющаяся работа на основной базе, тренировки, тренировки и тренировки – до полного изнеможения. Бывает, после занятий сядешь на скамейку, вытянешь руки и ноги и чувствуешь во всем теле, в том числе и в голове, беспрестанное усталое покалывание. И даже встать сразу не можешь. И такое случается часто. Не каждый день, но уж раз в три дня точно.

В боевых командировках от занятий вроде бы отдыхаешь. Ни один, даже самый тяжелый, бой не сравнится по нагрузкам с тренировками. Но и в боевой командировке столько неприятных нудных моментов… После каждого боя существует обязательная процедура передачи убитых бандитов следственным органам. Бесконечное написание рапортов о своей работе. И, самое неприятное, например для меня лично, часто приходится, если нет возможности вызывать следственную бригаду, самому среди трупов копаться, кого-то опознавать по документам о розыске, исследовать документы убитых, их телефонные трубки, которые способны потом дать информацию о личности убитого. То есть выполнять часть следственных действий вместо следственной бригады, хотя следственными функциями спецназ ГРУ не обладает.

Старший сержант Камнеломов подошел, посветил фонарем себе под ноги.

– Прибыл, товарищ старший лейтенант.

– Хорошо, что прибыл. Тогда – пойдем работать. – Я встряхнулся, сбрасывая подступившую, как всегда после завершения операции, усталость. И первым шагнул в сторону недавней бандитской засады…

* * *

Начали мы, как обычно, с общего подсчета. Набралось вместе с ранеными двадцать восемь человек. Плюс к этому восемь человек было уничтожено первой группой младшего сержанта Красникова, потом уничтожено еще пять человек уже второй группой того же младшего сержанта. Итого – сорок один человек.

Это очень большая банда, непривычно большая. Я про такие ни разу не слышал. И скорее всего мои предположения оказались верны – это была не одна, а две банды из тех, что не смогли перейти границу и попытались спрятаться в Резервации, как я уже устойчиво называл Землю Отчуждения.

Среди них было как минимум от одного до трех человек, уже раньше оказавшихся здесь – это сам эмир Арсамаков и двое его людей, что смогли уйти, когда мы атаковали банду рядом с дымным сигнальным костром летчиков. Вполне возможно, людей у эмира было больше. Ведь были же еще две шахидки. Наверное, и моджахеды тоже где-то отсиживались. Но такой сильной банды у самого Арсамакова раньше никогда не было. Видимо, эмиры этих двух банд хорошо Арсамакова знали и решили полностью ему довериться вместе со своими людьми. И Арсамаков втравил их в авантюру по уничтожению моего взвода. Он сам толком не понимал, с кем связался.

Раньше против эмира Арсамакова выступали в основном силы местного и сводного ментовского спецназа, и только один раз отряд спецназа ФСБ. И всегда неудачно. А вот с «волкодавами» эмир столкнулся впервые. И первую свою неудачу, когда его спасло воздушное сражение инопланетных боевых космолетов, эмир отнес скорее всего не к нашим заслугам, а к случайности. Он был слишком самоуверенным человеком и за это поплатился. Все самоуверенные когда-то попадают в схожую ситуацию: и бандиты, и не бандиты, и даже офицеры.

Переворачивать убитых было не самым приятным делом. Большинство из них по какой-то закономерности упали лицом вниз. Или уже лежали так, когда их настигли мощные осколки «МОН-90». И потому переворачивать приходилось.

Старший сержант освещал фонариком лица, а я фотографировал на «планшетник», потом обшаривал карманы, собирал документы и трубки сотовой связи. Документы и трубки складывал в пластиковый пакет для мусора. Других пакетов у меня не было. Кроме того, эти пакеты имели тесьму для затягивания и завязки.

Так я набрал целый мешок документов и трубок. А еще предстояло точно так же обойти и убитых двумя группами младшего сержанта Красникова. Можно было бы по связи послать на это дело самого младшего сержанта. Василий человек ответственный и все сделал бы как требуется. Но я вовремя вспомнил, что у Красникова трубка простейшая, без фотокамеры, и снимать ему не на что. Конечно, возможно, что у кого-то из убитых был смартфон с качественной камерой. Но это тоже было неизвестно. И я оставил неприятную процедуру для себя.

Завершив первую часть работы, я посмотрел на старшего сержанта Камнеломова:

– Хреново дело, Коля…

– Что хреново, товарищ старший лейтенант? – не понял мой заместитель.

– Эмира Арсамакова среди убитых нет. Он опять умудрился от нас улизнуть.

– «Беспилотник»! – хватился Камнеломов. – Оба запустить. Пусть по обе стороны хребта летят так, чтобы траверс захватывать. С тепловизионными камерами.

– Дело… – Я направился к летчикам, которые сидели все вместе чуть в стороне от моих бойцов и что-то тихо обсуждали. И сразу выложил свою проблему.

Подполковник Коломиец молча встал, кивнул старшему лейтенанту Кольниченкову, и оба они тут же выставили свои дроны на стартовые ящики, с которых квадрокоптеры уже взлетали.

– Я пойду осматривать остальных убитых, товарищ подполковник. Если эмир найдется, пошлите Камнеломова с отделением в погоню. Он не упустит. Связь с ним через любого из бойцов. Или шлем с кого-то снимите, чтобы подсказывать.

– Иди, старлей. Дело надо делать… – согласился Коломиец, уже смирившийся с тем, что не он здесь командует. – Может, возмешь кого-нибудь с собой в сопровождение? Хотя бы пару человек. Кто знает, где этот эмир бродит…

– Это будет мое счастье и его несчастье, если он на меня выйдет. На троих он точно не выйдет. На одного может рискнуть. На свою беду… Потому и пойду один.

И я, забрав выключенный фонарь у Камнеломова, двинулся в обратный путь.

Я шел быстро по самому траверсу. Но все же осторожность соблюдал. Трижды поднимал бинокль и через тепловизор осматривал путь впереди.

Тепловизор чем и удобен – если кто-то за камень спрячется, то над камнем все равно будет видно светящееся тепловое облако. Если надумает залечь за кустом, то куст его не прикроет. Тепло человеческого тела будет хорошо видно.

Но никакой опасности я не заметил. И только уже на подходе к месту, где трое бойцов вместе с младшим сержантом Красниковым подстрелили пятерых бандитов, я что-то увидел рядом со склоном. Но это что-то старалось не высовываться из-за камней. Я поднял автомат и стал смотреть в тепловизионный прицел. И прицел показал мне отчетливо фигуру небольшого подсвинка[25], видимо, испугавшегося взрывов и стрельбы и убежавшего из стада.

Охотником я никогда не был и вообще не люблю стрелять в живое существо, как ни странно это слышать от офицера спецназа. И чтобы кабанчик опасался встречи с людьми, я выстрелил в камень рядом с ним. Подсвинок с визгом отскочил в сторону и бросился наискосок по склону в ущелье.

– Кто идет? – вопросом через систему связи отозвался на мой выстрел младший сержант Красников.

– Троица, – ответил я. – Как дела, Вася?

– Ждем взвод…

– Выходи навстречу. Нужно убитых бандитов обыскать и сфотографировать.

Василий показался из кустов уже через минуту. За спиной у него шли трое солдат, с которыми он встречал бандитов. Солдаты свое дело знали и сразу начали переворачивать четверых убитых. Пятый лежал на спине, раскинув крестом руки.

– Товарищ старший лейтенант, – раздался в наушниках голос старшего сержанта Камнеломова. – «Беспилотники» проконтролировали хребет до места срастания с соседним. Это почти пятнадцать километров. Ни эмира, ни вообще никого не нашли. Как сквозь землю провалился. И дальше убежать не успел бы…

– Понял. Считаю дальнейшие поиски бесполезными. Возвращайтесь. Посты снять не забудь…

– Они нас слышат. Сами снимутся, пойдут дозором, как раньше шли… Что у вас за выстрел был, товарищ старший лейтенант?

– Кабана спугнул… Если встретится, не стрелять. Пусть живет. Молоденький…


Эпилог

К моменту возвращения взвода я не успел закончить осмотр второй группы убитых бандитов. Младший сержант Красников и трое солдат его отделения старательно помогали мне, выполняя эту неприятную работу. В самом деле восемь бандитов были убиты малыми саперными лопатками. Бандиты были в бронежилетах. И потому удары им наносились в голову. А из разрубленной головы наружу не только кровь вытекает, еще и мозги вываливаются. Это даже фотографировать неприятно, не то что переворачивать и обыскивать карманы.

Завершив работу, мы вернулись к взводу. Я сразу сел в стороне и включил внешнюю связь, еще не решив, с кем буду разговаривать. Дежурный по узлу связи ответил сразу:

– Подполковник Лопухов. Слушаю.

– Корреспондент Семьсот сорок первый. Товарищ подполковник, майор Медведь принял должность?

– Никак нет. Его временно замещает капитан Бутерко.

– Тогда соедините меня напрямую с командующим спецназом ГРУ.

– У вас есть полномочия на такой вызов?

– При прежнем дежурном подполковнике Овчинникове были. У Овчинникова был приказ соединять меня по первому требованию.

– А… Это старлей Троица… Есть такой приказ. Соединяю, старлей.

Полковник Мочилов ответил не сразу. Пришлось подождать больше минуты.

– Троица, ты? – спросил наконец командующий.

– Так точно, товарищ полковник.

– Докладывай обстановку. Потом я сообщу новости. Новости, с одной стороны, хорошие, с другой – как воспримешь, не знаю… Короче, докладывай.

Я начал по порядку обо всем, что произошло после последнего моего разговора с командующим. С откровенным недоумением признался, что не понимаю, как мог улизнуть эмир Арсамаков. И под конец задал вопрос о том, как поступить с ранеными пленниками. Предупредил, что здоровых пленников нет. Тяжелым раненым, которых все равно не донесем живыми, поставили по паре уколов промедола и оставили им по паре шприц-тюбиков, чтобы сами себе кололи. Так им умирать будет легче. Больше мы для них ничего сделать не могли.

Командующий слушал меня, не перебивая. И сказал только после того, как я закончил:

– Я понял. Молодцом отработал. От командира летного полка тебе благодарность, и премия какая-то выписана. Но это все только начало. Короче говоря. К восьми утра выходи на ту же точку, где контейнеры получал. Я сам прилечу на встречу. Вопрос с карантином решен. Карантин организован. Взвод на два месяца будет помещен под присмотр врачей из международного лагеря. Туда же поместим и твоих пленников. Сам как? Как самочувствие? Устал сильно?

У меня опять, как тогда, в истории со шлемом паука, пошло покалывание по коже головы. Что-то я ощутил, но не мог понять, что именно.

– Не безнадежно, товарищ командующий, – ответил я, но сам бодрости в своем голосе не почувствовал. Однако подумал, что за вопросами полковника Мочилова стоит какой-то скрытый смысл. Только я его еще не понимал. А спрашивать у командующего такие вещи не полагалось. В лучшем случае пошлет подальше. В худшем – жди неприятностей по службе.

– И хорошо. При очной встрече я все тебе объясню. Я через пару часов вылетаю туда, к вам с группой, которая пойдет в Землю Отчуждения. Ты майора Медведя знаешь? Он, насколько я помню, из вашей бригады…

– Лично незнаком, хотя при встрече здороваемся, как полагается.

– Майор Медведь возглавит группу в Земле Отчуждения.

– Мы во взводе уже зовем эту Землю просто Резервацией, – выдал я свой собственный секрет.

– Пусть будет так. Пусть будет Резервация. Более короткое и более колоритное слово. Ну, ладно. У меня народ сидит. До отъезда требуется многое сделать. Все утром лично объясню…

– Понял, товарищ полковник. До встречи…

Полковник отключился от разговора.

А что он хотел мне объяснить, я, честно говоря, не понял. Понял только, что утром узнаю нечто, что может мне настроение испортить. Но у меня крепкая нервная система, и я готов все неприятности встречать с улыбкой на лице…

* * *

Мы выходили на место встречи уже знакомым маршрутом. Все торопились. Взвод уже был в курсе, что ему предстоит двухмесячный карантин. Знали свою судьбу и летчики. Но карантин никого не пугал, и даже наоборот, словно бы обещал возможность подкопить жирок. А когда известен срок окончания карантина, вообще на душе становится легче. Это не обещанные несколько десятилетий в Резервации. Пленников, которые не имели возможности передвигаться самостоятельно, несли на самодельных носилках, сделанных из еловых жердей и веток, связанных еловыми же корнями[26]. Зрение и слух к ним уже вернулись, способность к сопротивлению еще нет. А на своих ногах могли идти только три пленника. Но руки у всех троих были связаны.

Там, где раньше стоял грузовик, сейчас стояло два бронеавтомобиля и несколько машин, в просторечье называемых «автозаками». Как я понял, это кареты для наших пленников. Неподалеку расположилась и машина «Скорой помощи». Видимо, тоже для них. И только тогда, когда наша колонна приблизилась, напрямик через поле в нашу сторону выехало два автобуса. Один, видимо, для моего взвода, второй, отдельный, для летчиков.

При нашем приближении в бронеавтомобилях открылись дверцы, и вышли несколько человек в камуфляже. Впереди всех стоял человек в полковничьих погонах и без бронежилета. Я догадался, что это и есть командующий, которого раньше никогда не видел, и шагнул к нему с докладом.

Полковник был уже не молод, но по-мужски красив. И даже застарелый шрам, перечеркивающий его лицо, внешность не портил, а только придавал лицу определенный колорит. Такие мужчины обычно нравятся женщинам. Но у нас разговор должен был идти не о женщинах.

Едва я закончил доклад, как из-за спины полковника выступил майор Медведь и молча протянул мне руку, здороваясь, как со старым знакомым, хотя раньше мы за руку с ним никогда не здоровались. При этом майор внимательно вглядывался в мое лицо.

Потом сказал:

– Мне всегда казалось, что ты моложе, старлей. А ты почти мой ровесник. Мне сорок шесть. А тебе?

– Мне, товарищ майор, двадцать шесть. Я за несколько минут в Резервации внешне постарел на двадцать лет. И один из моих солдат тоже. Но организм работает на прежнем уровне. Я уже докладывал об этом товарищу полковнику.

Полковник кивнул.

– Ну что, Троица, – спросил он у меня. – Ночь, наверное, не спал, соображал, что я вчера недосказал?

– Не совсем так, товарищ полковник, – ответил я. – Ночь мы в марше провели. Уже третью подряд. Потому и не спал. Но недосказанность во вчерашнем разговоре я почувствовал. Я так понимаю, что все будет сказано сейчас?

– Правильно, Троица, понимаешь, – улыбнулся майор Медведь.

– Да, старлей. Сразу хочу оговориться, что приказать тебе я права не имею. Морального права. Да и права командира скорее всего тоже. А ты имеешь полное право отказаться. Но у командования есть для тебя предложение – войти в группу майора Медведя для поиска базы пауков. Пограничники передали сведения, которые раньше скрывали. У них пропало два солдата и один старший прапорщик. Очевидцы из городка пограничников многократно видели что-то, похожее на пауков. Но эти очевидцы весьма сомнительные. Один – душевнобольной, второй и третий – местные беспробудные пьяницы. До объявления Земли Отчуждения командование погранотряда пыталось скрыть факты, но мать одного из пропавших солдат получила от сына странное эсэмэс-сообщение и забеспокоилась. Поднялся шум, и в погранотряде раскрылись.

Я уже готов был отказаться, полковник Мочилов прочитал, видимо, это в моих глазах.

– Ты сам, старлей, командир взвода и понимаешь, что такое пропавшие солдаты. Вся армия за них несет ответственность. И ты, и я, хотя это и другой род войск. Кроме того, ты уже искал встречи с эмиром Арсамаковым, и он обещал провести тебя, как союзника, на базу к паукам. У нас об этой базе никаких сведений нет. Арсамаков – единственный вариант. Твой вариант…

Меня убеждали, как я понял. Но я почему-то всю дорогу до места встречи думал о возвращении домой. Так сильно по своему дому скучал, что собрался твердо отказаться. Тем не менее, сам не понимая, как это получилось, сказал:

– Согласен, товарищ полковник. Я согласен. Мне бы только чуть-чуть отоспаться…

Командующий посмотрел на часы:

– Четыре часа на сон. Ложись в багажнике бронеавтомобиля. Там места много. Через четыре часа майор Медведь тебя разбудит…


Примечания


1

 Коммуникатор «Стрелец» – инновационная система не только связи, но и разведки, и управления подразделением (потому официально и называется «КРУС» – комплекс управления, разведки и связи). Включает в себя телефонно-микрофонную гарнитуру, убираемую в шлем, модуль индивидуальной радиосвязи, модуль спутниковой навигационной системы, работающей в форматах ГЛОНАСС и GPS, пульт оперативного управления (например, солдат всегда может нажать определенную кнопку, чтобы сообщить командиру о том, что он ранен, и попросить помощи). С помощью «Стрельца» командир всегда видит на своем планшетном компьютере, где в конкретный момент находится каждый из его бойцов. Там же располагается дальномерно-угломерный прибор, многофункциональный пульт, позволяющий отправлять текстовую и видеоинформацию командованию, и еще с коммуникатором связаны многие функциональные элементы. Входит в комплект оснастки «солдат будущего» – «Ратник». Небольшая пластиковая коробочка крепится обычно клипсой на левой стороне груди военнослужащего. Обеспечивает как связь внутри подразделения, так и связь с вышестоящим командованием. Одновременно работает как кодирующее устройство связи, не позволяющее противнику прослушивать оперативные разговоры и приказы командования.

(обратно)


2

 «Держка» – рычаг, которым активируется процесс катапультирования из летящего самолета.

(обратно)


3

 Криогеника – наука о сверхнизких температурах.

(обратно)


4

 «Эндуро» – мощные внедорожные мотоциклы. Так же называются и соревнования на таких мотоциклах. В отличие от мотокросса «Эндуро» – мотоциклы серийные, имеют различные дополнения, делающие езду на них комфортнее, как, например, навигатор или музыкальный центр, и не используют резину с длинными шипами. То есть могут использоваться в бытовых целях и на дорогах общего пользования.

(обратно)


5

 Арахнология – наука, занимающаяся изучением пауков.

(обратно)


6

 Паук-скакун питается молодыми листьями акаций и действительно является единственным представителем своего отряда, который ведет не хищный образ жизни.

(обратно)


7

 Сапрофитные черви – черви, питающиеся трупным мясом.

(обратно)


8

 Макивара – снаряд для отрабатывания силы и правильности нанесения удара.

(обратно)


9

 «Волна» – в ударной технике нанесение удара с использованием всего тела, когда толчковая волна начинается от кончиков пальцев ноги, проходит по всем мышцам и завершается на касании поверхности непосредственно кулаком.

(обратно)


10

 «Набивание» конечностей – методика, в результате которой части рук, например ребра ладони или ударные костяшки кисти, или ног, например голени, лодыжки или колена, приобретают твердость и не травмируются при действительно сильном ударе.

(обратно)


11

 «Голубые каски» – каски голубого цвета носят миротворческие силы ООН.

(обратно)


12

 ОМОГ – отдельная мобильная офицерская группа, составлена из самых опытных боевых офицеров, выполняет особо ответственные задания командования.

(обратно)


13

 Мачете – нож, изначально предназначенный для рубки тростника на южноамериканских плантациях. Позже, и в настоящее время, нож стал использоваться вместо топора для расчистки пути в густых зарослях. Часто по всему миру используется как туристический инструмент.

(обратно)


14

 Мюрего-губденский язык – один из языков народов Дагестана. На нем разговаривают мюрегинцы, губденцы и мекегинцы. Относится к семейству даргинских языков.

(обратно)


15

 «Полоса разведчика» – стандартная армейская полоса препятствий, увеличенная в два-три раза по протяженности и имеющая усложненные препятствия, и стандартные, и свойственные только «полосе разведчика». В каждом подразделении разнится за счет собственной выдумки командиров.

(обратно)


16

 Солнцекрай – древнеславянское название горизонта.

(обратно)


17

 Квадрокоптер – «беспилотник» вертолетного типа с четырьмя двигателями, два из которых вращаются по часовой стрелке, два – в противоположную сторону.

(обратно)


18

 «АК-47» стреляет патронами калибра 7,62 миллиметра, «АК-74» – патронами калибра 5,45 миллиметра. Звук выстрела из-за разницы калибра тоже существенно разнится.

(обратно)


19

 Миномет «Поднос» – миномет калибра восемьдесят два миллиметра. Считается одним из самых компактных минометов в армии. Обычно применяется как ротный миномет. Но одинаково может работать и в любом другом составе. Может переноситься расчетом из трех человек, хотя в войсках чаще транспортируется на специально подготовленном автомобиле «УАЗ», с которого и производится стрельба.

(обратно)


20

 Транспондер – устройство, передающее сигнал в ответ на принятый сигнал. Самыми распространенными транспондерами в армии являются системы опознавания «свой-чужой», что устанавливается при взаимодействии авиации и радиолокационных систем ПВО, и радиомаяки летчиков и моряков, способствующие их поиску.

(обратно)


21

 Официально инструктор по рукопашке называется специалист в области специальной профессионально-прикладной подготовки личного состава подразделений специального назначения. И кто-то получает даже деньги за то, что придумывает такие названия, которые не выговоришь и не запомнишь! В самом спецназе эти названия вызывают только смех и используются исключительно в официальных документах.

(обратно)


22

 Миномет 2Б14 «Поднос», калибра 82 миллиметра, состоит из ствола, лафета-двуноги с подъемными и поворотными механизмами, опорной плиты и оптического прицела МПМ-44М. В походном положении миномет разбирается и переносится в трех стандартных вьюках-рюкзаках. Вес самого тяжелого вьюка составляет 17 килограммов. В этом вьюке переносят опорную плиту. Вьюк ствола и вьюк двуноги легче.

(обратно)


23

 Поражение светозвуковой миной вызывает у человека глухоту приблизительно на пять часов, слепоту – на три-четыре часа.

(обратно)


24

 Мина «МОН-90» имеет в середине корпуса прицельную планку, которая наводится на центр сектора, который должен быть поражен двумя тысячами стальных роликов или шариков диаметром в семь миллиметров. Устоять под таким градом поражающих элементов невозможно.

(обратно)


25

 Подсвинок – молодой кабан, не достигший годовалого возраста.

(обратно)


26

 Еловые корни всегда поверхностны, то есть растут недалеко от поверхности земли, имеют обычно большую длину, крепкость и эластичность. Еще викинги не использовали гвозди при строительстве драккаров, предпочитая связывать доски еловыми корнями. И их суда выдерживали самые сильные штормы в северных морях.

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава первая
  • Глава вторая
  • Глава третья
  • Глава четвертая
  • Глава пятая
  • Глава шестая
  • Глава седьмая
  • Глава восьмая
  • Глава девятая
  • Глава десятая
  • Глава одиннадцатая
  • Эпилог
  • X