Петр Евгеньевич Букейханов - Как Пётр Первый усмирил Европу и Украину, или Швед под Полтавой

Как Пётр Первый усмирил Европу и Украину, или Швед под Полтавой 2250K, 453 с.   (скачать) - Петр Евгеньевич Букейханов

Пётр Букейханов
Как Пётр Первый усмирил Европу и Украину, или Швед под Полтавой

© Букейханов П. Е., 2015

© ООО «Издательство Алгоритм», 2015

* * *

…я вспоминаю притчу о льве: лев не может одолеть опытных охотников, бросается наутек, и, чтобы не узнали они, в какую сторону он убежал, хвостом заметает свои следы. Кто не увидит того же в поведении шведского льва?

Из панегирика Феофана Прокоповича в честь победы под Полтавой


Введение

Великая Северная война России против Швеции представляет один из важнейших этапов противостояния русских и германцев в ходе их взаимной экспансии на границе Западной и Восточной Европы. Главным следствием военного конфликта Швеции и России явилось крушение одной из типичных западноевропейских геополитических систем – шведской – и возвышение противоположной по существу русской системы, стремившейся при этом копировать важнейшие принципы государственной организации и военного устройства своего противника. В результате все работы, посвященные войнам XVIII столетия и развитию русских и западноевропейских вооруженных сил в этот период, а также российской армии и флота, в том числе отдельных родов войск, так или иначе связаны с историей Северной войны и Полтавской битвы. Количество такого рода исследований очень велико. Невозможно обойти историю Полтавской битвы и в биографических исследованиях жизни и деятельности главных действующих лиц Северной войны – русского царя Петра I и шведского короля Карла XII. По справедливому мнению Б. Григорьева, одно только перечисление статей и монографий о Карле XII составило бы целый фолиант[1], что, несомненно, относится и к Петру I.

Соответственно, поскольку предпосылки, ход и результаты Северной войны давно и подробно изучены в сотнях научных и военно-исторических работ, то данная тема, на первый взгляд, уже не требует дальнейшего исследования. Как верно заметил польский историк И. Граля, хотя говорил он по поводу Грюнвальдской битвы, что невозможно, да и нет необходимости устанавливать всех тех авторов, которые отличились в литературных стычках вокруг данного события, поскольку «имя им легион»[2]. Тем не менее, наряду с множеством «проходных» работ и массой «плагиата» существует ряд известных ключевых исследований, которые в свое время детерминировали как направление научных дискуссий, так и общественное восприятие исторического феномена Полтавской битвы. Хотя большинство из них тенденциозны по характеру подачи материала и предлагаемым выводам, но для исследователя главным критерием их ценности является, прежде всего, наличие новой достоверной информации либо новых и обоснованных идей по интерпретации уже имеющихся сведений.

Так, в русской военной историографии имперского периода, построенной в отношении Северной войны усилиями В. И. Баскакова, Д. П. Бутурлина, Н. Ф. Зезюлинского, А. А. Керсновского, Г. А. Леера, Д. Ф. Масловского, А. З. Мышлаевского, И. Ф. Павловского, Н. П. Поликарпова, Н. Г. Устрялова, Н. Л. Юнакова, главной базой служили архивные документы и материалы исследуемого периода, в том числе за авторством непосредственно Петра I и лиц из числа его ближайшего окружения, либо подготовленные несколько позднее на основе обобщения данных из различных источников, включая свидетельства очевидцев и устную традицию. Это прежде всего «Книга Марсова или Воинских дел от войск царского величества российских по взятии преславных фортификацей, и на разных местах храбрых баталий учиненных над войски его королевского величества свейского», «Юрнал или Поденная записка государя императора Петра Великого с 1698 до заключения Ништадского мира», «Обстоятельная реляции о счастливой главной баталии меж войск его царского величества и королевского величества свейского, учинившейся неподалеку от Полтавы сего иуня в 27 день 1709-го лета», обобщившая эти источники «Гистория Свейской войны», а также многотомный труд курского купца И. И. Голикова о царствовании Петра I и материалы по русской истории современника Петра и очевидца многих событий новгородского дворянина П. Н. Крекшина. В итоге при внимательном рассмотрении оказывается, что все работы указанного периода в основном дублируют друг друга в части описания и трактовки наиболее значимых исторических событий, а также характеризуются односторонностью подхода к представлению фактографического материала, в особенности при отражении собственно военного аспекта противоборства русских со шведами. По справедливому мнению некоторых современных российских историков, основные материалы о Северной войне, принадлежащие русскому военно-политическому руководству, имеют ярко выраженный идеологический и пропагандистский характер, поэтому должны обязательно подвергаться сравнительному анализу с использованием материалов шведской стороны[3]. Однако русская имперская историография такого анализа не проводила. Наряду с этим из идеологических соображений игнорировались материалы, авторство которых принадлежало офицерам-иностранцам на русской службе, в частности, ценнейшие воспоминания генерала Людвига Алларта, показывающие, насколько велика была роль германских и голландских офицеров в достижении победы русской армии в Северной войне (эту же традицию охотно переняли и советские историки, настойчиво тиражировавшие в своих работах утверждения следующего типа: «Лучшие представители русской дореволюционной историографии всесторонне обосновали национальный характер петровских преобразований, решительно отвергли версию о том, будто военное искусство в России развивалось путем заимствования иноземных образцов»[4]).

По мнению директора Российского государственного архива древних актов М. Р. Рыженкова, отраженному в докладе на заседании Научного совета РГАДА 1 октября 2009 года, сочинения XVIII – первой половины XIX вв., начиная со «Слова похвального о баталии Полтавской» Феофана Прокоповича, отличает панегирический характер[5]. Авторы стремились в большей степени прославить гений царя-реформатора, чем описать реальные исторические события. Отсюда происходило порой произвольное отношение к источникам, что особенно ярко проявилось в трудах собирателя старинных рукописей П. Н. Крекшина. В первой половине XIX в. русские историки так называемого «официального направления» (Д. П. Бутурлин, А. П. Карцов), отмечая значение Полтавской битвы, ограничивались, по сути, сравнением стратегии и тактики полководцев, Карла XII и Петра I, безусловно в пользу последнего. Тем не менее, главным достоинством трудов военных историков «русской военно-исторической школы» было выявление и введение в научный оборот значительного количества первоисточников (профессором Николаевской академии Генерального штаба Д. Ф. Масловским, а также профессорами Николаевской академии А. З. Мышлаевским и А. К. Баиовым).

В советский период наиболее полная (объемная) историческая работа о Северной войне была подготовлена академиком Евгением Тарле (издана в 1958 году, уже после смерти автора), который обобщил в ней результаты самых значимых предшествовавших исследований, а также использовал главные документированные свидетельства участников событий как с русской, так и со шведской стороны. Тем не менее, при всем богатстве фактографического материала, в работе Е. В. Тарле «Северная война и шведское нашествие на Россию» практически отсутствует анализ целесообразности и оптимальности оперативных планов и тактических решений шведской стороны. В связи с идеологической тенденциозностью исследования, оперативные замыслы шведского командования искажаются и представляются изначально ущербными, боевой потенциал шведских войск сравнительно с русскими умышленно недооценивается, тогда как особенности тактики действий шведской армии на поле боя и эволюция тактики в ходе войны вообще остались за рамками исследования. Напротив, личность русского царя Петра I всячески превозносится, а его способности как военачальника явно преувеличены в ущерб полководческому искусству шведского короля Карла XII. Кроме этого, соотношение сил и потерь русской и шведской армий во всех рассматриваемых боевых столкновениях дается по данным русской стороны, выгодным для доказательства тезиса по поводу превосходства русских войск по уровню боевого мастерства. Никакие альтернативные варианты действий и решений, которые позволили бы шведам одержать победу над русскими в ключевой для оценки уровня обоих противников битве под Полтавой, Тарле даже не рассматриваются в связи с навязыванием читателю принципа объективности исторического процесса, жестко детерминируемого по своим результатам совокупностью сложившихся социальных и экономических условий бытия народов и государств. Отсюда же следует и оценка оперативно-стратегических последствий Полтавской битвы, а также ее место в Северной войне. Непропорционально большое внимание уделяется рассмотрению незначительных эпизодов, служащих для доказательства тезиса о «народной войне» русских, украинцев и белорусов против шведских «оккупантов».

Вследствие авторитета автора, награжденного тремя Орденами Ленина и трижды лауреата Сталинской премии, в дальнейшем почти все советские и некоторые российские авторы в целом придерживались схожего подхода к проблеме и все той же традиционной системы взглядов и суждений, за исключением того, что в их работах еще и почти все командиры шведских частей и соединений оставались безликими и безымянными фигурантами. Эта тенденция к обезличиванию противника, вообще превалирующая в советской военной истории, существенно снижает адекватность реконструкции и анализа происходивших военных событий.

С другой стороны, касаясь царской армии, значительный вклад в исследование ее организации, вооружения, тактики и оперативного искусства в период Северной войны внесли Л. Г. Бескровный, Е. Е. Колосов, В. В. Мавродин, Н. И. Павленко, Е. И. Порфирьев, М. Д. Рабинович, Б. С. Тельпуховский, В. Е. Шутой. Кроме этого, на заключительном этапе развития советской историографии появилась определенная тенденция и к более детальному и объективному изучению шведских вооруженных сил и оценке их боевой работы, что нашло отражение в трудах А. А. Васильева, В. А. Артамонова, П. А. Кротова. Тем не менее при обращении к изучению и анализу непосредственно боевых действий русских против шведов, указанные авторы также не свободны от типичного для советской историографии субъективизма, что наглядно показывают работы В. Артамонова, посвященные 300-летию событий под Лесной и под Полтавой. Более объективен П. А. Кротов, также подготовивший фундаментальный труд к 300-летней годовщине Полтавской битвы.

В шведских исследованиях, по-видимому, имеют место аналогичные тенденции, хотя судить об этом затруднительно, поскольку подавляющее большинство работ и сегодня остается неизвестным российскому читателю. Тем не менее, такой признанный специалист по военной истории стран Восточной Европы и военно-политическим отношениям России со Швецией, Польшей и Турцией в XVII – первой половине XIX вв., как В. Артамонов, констатирует, что у шведских исследователей также наблюдается редкое единодушие в небеспристрастной оценке событий Северной войны[6]. Наиболее фундаментальное специальное военное исследование, на которое опираются современные шведские авторы – «Карл XII на полях битв», было подготовлено в 1918–1919 гг. силами шведского Генерального штаба (Generalstaben: Karl XII på slägfaltet), но оно также плохо известно в России, как и последующие работы, где данное исследование подвергалось переоценке и корректировке со стороны Г. Артеуса (G. Arteus), Ф. Вернштедта (F. Wernstedt), Г. Петри (G. Petri), Э. Тенгберга (E. Tengberg).

При этом, с точки зрения М. Рыженкова, шведские историки предпочитали умалчивать о самой битве и ее значении и говорили о других обстоятельствах – о том, что это была катастрофа для шведских пленных, а поражение для шведского народа в смысле физических и материальных потерь, как поражение повлияло на внутреннюю политику, и, не в последнюю очередь, как повлияло на Карла XII то, что он перестал быть победителем и оказался наголову разбитым военачальником.

Таким образом, взгляды российской стороны на причины и объективные обстоятельства поражения шведов под Полтавой довольно существенно отличаются от мнения и подхода к проблеме шведских исследователей.

Вместе с тем в последнее время было издано несколько трудов шведских и российских историков, которые восполняют для российского исследователя и читателя пробелы в объективном изучении Северной войны с оперативно-стратегической и оперативно-тактической стороны военных действий в период, непосредственно предшествовавший Полтавской битве (дополтавский период), а также в ходе самой битвы, в частности, работы П. Энглунда (P. Englund) и А. В. Беспалова (характерно, что в библиографии к одному из исследований А. Беспалова перечислено более пятидесяти иностранных работ, никогда не публиковавшихся в России, тогда как П. Энглунд в своей работе «Полтава. Рассказ о гибели одной армии», ограничился использованием всего четырех российских источников – работы Н. И. Костомарова, И. Ф. Павловского, Е. И. Порфирьева, Е. В. Тарле). В сравнении с этими исследованиями, отдельные интересные биографические произведения, посвященные личности царя Петра или короля Карла (например, исследования Б. Н. Григорьева и С. Э. Цветкова), являются или вторичными, или поверхностными по отношению к собственно военным вопросам.

По оценке М. Рыженкова, единственным шведским исследованием, целиком посвященным Полтавской битве во всем многообразии исторического явления от предпосылок до последствий, является работа Петера Энглунда, опубликованная в Стокгольме в 1988 году, переведенная на русский язык и изданная в 1995 году.

Кроме этого, особого внимания заслуживает вышедший к 300-летней годовщине битвы под Полтавой труд В. А. Молтусова «Полтавская битва: Уроки военной истории. 1709–2009», подготовленный по результатам диссертационного исследования этого же автора на тему: «Полтавская битва. Новые факты и интерпретация». Данное исследование выгодно отличается новизной предлагаемых идей и выводов, что, однако, относится лишь к узкоспециальным вопросам, таким как точное месторасположение русских редутов на поле боя или исчерпывающая характеристика ситуации с дефицитом отдельных предметов снабжения в шведской армии. По основным вопросам военного характера на оперативном и стратегическом уровне автор остается в рамках российской и советской исторической традиции, хотя в некоторых случая опровергает данную позицию собственными сведениями и фактическими материалами. Так, например, не вписываются в устоявшуюся историческую концепцию сведения и выводы по поводу оценки значимости возведения системы редутов в предполье лагеря русской армии и боевых действий вокруг этих редутов на начальном этапе битвы; о характере действий русской кавалерии в районе редутов и степени организованности ее отступления оттуда; об участии в битве на ее заключительном этапе второй линии боевого порядка русской армии; о значении субъективного фактора – ранения короля Карла XII, для оценки решений и действий русского командования, а также его влиянии на ход и исход Полтавской битвы.

С другой стороны, своей главной целью мы выбрали не дополнение и уточнение предшествующих исследований, а синтез имеющейся информации в новое, более качественное целое, поскольку мудрые учат, что лучше увеличивать свою линию, чем укорачивать чужие. Как указывал автору один из его начальников при обсуждении каких-либо инновационных идей и рационализаторских предложений: «Главная цель офицера – это не оптимизировать свою деятельность, а решать поставленные задачи, для чего, если понадобится, копать от забора и до обеда». Тем не менее, большинство социальных задач все-таки имеет несколько решений, отличающихся по оптимальности. Поскольку война – это разновидность социальной деятельности, то боевые задачи также решаются разными способами, и критерием оптимальности здесь тоже является соотношение между достигнутыми результатами и понесенными при этом затратами, только затратами в данном случае выступают не столько материальные средства, сколько людские потери сторон (то есть человеческие жизни).

Исходя из этого, основной целью исследования являлось хотя бы приблизительно оценить оптимальность оперативных и тактических решений русского и шведского военного командования, учитывая ставившиеся ими задачи и понесенные потери. При этом в качестве главных объектов изучения были выбраны главнокомандующие противоборствующими армиями – король Карл XII и царь Петр I, а также ответственные военачальники с обеих сторон, а предмет исследования – их оперативные и тактические решения в различных боевых ситуациях. Соответственно, оперативные и тактические решения прослеживаются не только за сравнительно короткое время, охватывающее подготовку к Полтавской битве, саму битву и последующую капитуляцию шведской армии под Переволочной, но и за другие периоды Северной войны, когда военные действия позволяют характеризовать «почерк» того или иного военачальника. В данной работе, по аналогии с «почерком» преступника, «почерк» полководца определяется как система взаимосвязанных, детерминированных условиями внешней среды и психофизическими свойствами личности, повторяющихся решений и действий по организации боевых действий, осуществляемых в определенном порядке и направленных на достижение победы в бою или операции. Как следствие, автор придерживается феноменологического подхода к изучению исторического процесса, при котором большое внимание уделяется анализу так называемых субъективных, личностно-психологических факторов – тех или иных индивидуальных свойств и качеств людей – участников исследуемых событий, оказавших влияние на принятие и реализацию значимых решений.

Наряду с этим в работе рассматриваются и альтернативные варианты решений. Благодаря историкам теперь хорошо известно, что история не имеет сослагательного наклонения, поскольку в советской и российской историографии всегда преобладали объективистские тенденции, когда историческое событие требовали оценивать исключительно по его конечным материальным результатам или идеологической роли, без обсуждения содержания события, интерпретации его элементов и деталей, анализа альтернативных вариантов реализации. Все это означало фактически принудительный отказ от выявления закономерностей исторического процесса на событийном уровне. Поэтому, хотя объективный исторический анализ на все позволяет дать точный ответ, проходят десятилетия, прежде чем этот ответ будет полностью сформулирован и станет исчерпывающим.

Вместе с тем, если событие может быть реализовано только в единственном варианте, его изучение не имеет никакой практической пользы, поскольку из этого нельзя извлечь никаких уроков или сделать прогностические выводы. По-видимому, точка зрения, что история не терпит сослагательного наклонения, выгодна тем, кто стремится закрыть саму возможность извлечения практических уроков из исторического процесса, запретив его действительно глубокое изучение под видом борьбы с так называемой «фальсификацией истории». Напротив, главная ценность истории заключается в сослагательном наклонении, поскольку только сравнительный анализ альтернативных вариантов позволяет предложить оптимальные способы действий в той или иной ситуации и предположить ошибочные (неоптимальные) действия и решения исполнителей и ответственных руководителей, приведшие к данному результату. Вот этот анализ и представляет опасность для политической элиты в странах с тоталитарной имперской идеологией, так как развенчивает мифы вокруг искусственно героизированных личностей и событий, ореол которых эксплуатирует в своих интересах элитарная власть. Однако без вариационного анализа, учитывающего цикличность исторического процесса и повторяемость в нем однотипных положений и схожих ситуаций, история становится всего лишь более или менее подробным описанием хронологической последовательности фактов и событий, пригодным только для тренировки памяти и совершенно бесполезным для организации текущего управления социальными процессами.

Соответственно, основной смысл проведенного исследования Полтавской битвы заключается в ответе на следующие вопросы: 1) почему при возможности выбора альтернативных вариантов действий противоборствующими сторонами был избран только тот, который и привел к известным последствиям; 2) кто непосредственно отвечает за верный или ошибочный выбор, сделанный в той или иной оперативной или оперативно-тактической ситуации.

Вместе с тем, по нашему мнению, никто, кроме полевых командиров, не имеет морального права высказывать критические замечания в адрес рядовых солдат, а также офицерского состава частей и соединений, поскольку эти люди вместе участвуют в боях, постоянно рискуют своей жизнью, а также выполняют огромный труд (марши, оборудование позиций, охранение, разведка, обслуживание боевой техники и т. д.), перенося при этом все тяготы и лишения воинской службы (голод, холод, грязь, болезни). Однако высшие военачальники вполне подлежат критике, поскольку, во-первых, они добровольно взяли на себя ответственность за армию перед обществом и принимают решения, от которых прямо зависит судьба подчиненных солдат и офицеров – членов этого общества. Во-вторых, даже тогда, когда военачальники лично вели в бой свои войска, они оставались под прикрытием солдат, поэтому и опасность для их жизни всегда была меньше, чем для жизни солдата. Так, например, в битве под Полтавой погибли более 8 тысяч шведских солдат (~35 % общего состава армии), но при этом не был убит ни один из шведских генералов. Так что война для крупных военачальников оказывается довольно безопасным видом деятельности, причем хорошо вознаграждаемым, недаром русская пословица говорит: «Кому война, а кому мать родна».

Причем, в отличие от огромного большинства забытых историей рядовых солдат и офицеров, которые незаметно вели свои маленькие сражения, складывающиеся в общие победы или поражения, широко известными остаются только военачальники. Разные стороны образа этих людей отражаются в материализованной информации – анналах, летописях, мемуарах, документах, портретах, личных вещах и т. д. Это предопределяет наличие некоторого объема централизованных данных, позволяющих сделать выводы по поводу особенностей их личности, образа мышления и действий. Поэтому, с точки зрения субъективной стороны развития военного искусства, военные руководители являются уникальным объектом для изучения, касающегося установления внутренней и внешней обусловленности их решений; определения степени влияния этих решений на реальное развитие событий; анализа спектра альтернативных решений и ближайших последствий их реализации. Кроме того, единолично консолидируя славу и известность, полководцы соответственно принимают на себя и коллективную ответственность за качество ведения и результаты войны. Следовательно, критика военачальника этически допустима, в отличие от критики в адрес солдата, жертвовавшего по приказу свыше своей жизнью, здоровьем и элементарным бытовым комфортом.

Тем не менее, критика военачальников, по-видимому, должна несколько отличаться от суждений кадета, который всегда знает, как надо было выиграть проигранное сражение. Интерес представляет проанализировать степень вероятности альтернативных вариантов решений и действий полководца. Причем не углубляясь в развитие далекой от действительности так называемой «альтернативной истории», поскольку уже доказано, что в связи с многофакторной обусловленностью развития исторического процесса, гипотетическое возмущение по одному из факторов все равно нивелируется остальными, что возвращает процесс к его наблюдаемому виду в более или менее обозримое время (в зависимости от силы возмущения, хотя стабилизация может длиться на протяжении жизни нескольких поколений людей, для которых, напротив, все изменяется кардинальным образом, по крайней мере, в начальный период). В данной работе анализ различных вариантов развития событий служит целям лучшего объяснения существующей реальности.

Соответственно, автор не пытался ввести в научный оборот и представить читателю ранее неизвестные ему факты, тем более что относительно Полтавской битвы это уже вряд ли является возможным (хотя, например, П. Кротову после длительной работы в архивах удалось обнаружить документ «Табаля войску русскому» – ведомость списочного состава русской армии на момент непосредственно после Полтавской битвы, сохранившийся среди материалов того периода из русского посольства в Копенгагене[7]). Предлагаемое вниманию читателя аналитическое исследование уже известных фактов было предпринято для ответа на вопрос о причинах событий, степени их обусловленности и закономерности в связи с окружающими условиями. Для решения указанной задачи требуется исследование самых существенных признаков происходившей вооруженной борьбы, когда имевшие место боевые действия соотносятся с оперативными и тактическими формами боевого применения войск в данный период времени, их вооружением, наиболее распространенными тактическими приемами и способами ведения боя. Только тогда хроника отдельных боев и личные свидетельства их участников позволяют определить, насколько организация военного дела, то есть усилия военно-политического руководства страны, соответствовали реальным требованиям стратегической и оперативной обстановки на театре войны. Наиболее характерно и отчетливо все это проявляется в ходе крупных битв и сражений с решительными целями, при которых стороны противоборства задействуют все имеющиеся ресурсы для достижения успеха, а личные истории участников и прошедшие бои запечатлеваются в многочисленных мемуарных свидетельствах. Именно поэтому в качестве центральной темы данного исследования была выбрана Полтавская битва.

Учитывая изложенное, основной целью исследования стало установить закономерности в решениях и действиях военного командования шведских и русских войск, найти обусловленность этих закономерностей объективными и субъективными причинами, а также изучить динамику причинных связей в установленных исследованием временных рамках исторического процесса. Для достижения этой цели использовались методы познания, базирующиеся на синкретическом подходе к анализу исторической информации. Отсюда автор сосредоточил внимание на аналитической интерпретации имеющегося фактографического материала, стремясь использовать для этого максимально широкий круг источников информации, чтобы решить следующие задачи:

1) указать главные стратегические причины и факторы, повлиявшие на ход и исход вооруженного противоборства русских и шведов под Полтавой летом 1709 года;

2) установить закономерности развития оперативной ситуации в период, непосредственно предшествовавший Полтавской битве, для определения вероятности и целесообразности различных вариантов оперативных решений обоих противников;

3) установить закономерности развития тактической ситуации на каждом из этапов Полтавской битвы для определения вероятности и целесообразности различных вариантов тактических решений обоих противников;

4) рассмотреть ход событий, исходя из личностного аспекта, показав как главнокомандующих обеими армиями, так и других участников боевых действий с обеих сторон, чтобы акцентировать внимание на роли личности в решении тех или иных оперативных и тактических задач;

5) оценить стратегические и оперативные итоги Полтавской битвы для каждой из сторон и ее влияние на ход и исход Северной войны в целом.

Исследование включает анализ развития стратегической и оперативной ситуации в рассматриваемый период Северной войны; воспроизведение тактического хода боевых действий при столкновениях основных группировок противников с указанием соотношения их сил и средств, а также понесенных потерь; данные главных участников боев из числа командного состава противоборствовавших сторон; характеристику основных этапов подготовки и развития Полтавской битвы; сравнительный анализ тактики сторон в ходе битвы с учетом имевшегося у противников опыта войны; оценку оперативных и стратегических результатов битвы с учетом дальнейшего хода Северной войны.

Вместе с тем в предмет исследования не входило изучение вопросов развития боевых средств, поэтому они отражаются по мере необходимости, в связи с анализом тех или иных боевых действий.

Структура исследования построена по хронологическому принципу. Все календарные даты соответствуют старому русскому стилю.

Новизна данной работы состоит в том, что в ней на основе сопоставления сведений из различных источников впервые предпринята попытка:

1) на основе феноменологического подхода провести сравнительный анализ полководческого «почерка» царя Петра I и короля Карла XII, включающий выявление тех психологических особенностей личности каждого из них, которые определили выработку стратегии ведения войны, оперативное мышление, своеобразие постановки и решения оперативных и тактических боевых задач с использованием имеющихся сил и средств, личное поведение непосредственно на поле боя;

2) исследовать альтернативные варианты оперирования войсками противоборствовавших сторон в районе Полтавы;

3) детально воспроизвести ход битвы под Полтавой с учетом тактики ведения боя русскими и шведскими войсками и оценить целесообразность принятых ими тактических решений, исходя из боевого опыта, накопленного каждой стороной в ходе Северной войны;

4) изучить всю совокупность причин, повлиявших на ход и исход Полтавской битвы;

5) с помощью методов численного и корреляционного математического анализа количественно оценить эффективность боевой работы русских и шведских войск в ходе важнейших боевых столкновений Северной войны, а также определить наиболее значимые факторы, повлиявшие на исход этих боевых столкновений, сопоставив полученные результаты с традиционными для исторической науки и общественного сознания качественными оценочными характеристиками Полтавской битвы.

Поскольку Северная война и уникальное личное противостояние в ней главнокомандующих сражавшимися войсками Петра I и Карла XII существенно повлияли на эволюцию военного искусства, в особенности применительно к русской армии, решение поставленных в исследовании задач позволяет сделать выводы по поводу минувшего опыта, которые отчасти облегчают понимание условий ведения вооруженной борьбы в будущем.

Как частное замечание, согласно русской народной мудрости, генеральский чин – это не должность и не звание, это счастье. В Московском царстве (впрочем, аналогично Российской империи, Союзу Советских Социалистических Республик, всем их правопреемникам и многим другим государствам) присвоение генеральского звания означало вхождение в узкую элитарную касту со своими особыми кастовыми нормами и правилами поведения, включающими и особую систему отношений между людьми «генеральской породы». Поэтому в данной работе различия в званиях от генерал-майора до генерала того или иного рода войск специально не прослеживаются как несущественная информация, мало значимая для понимания существа событий. Главное отметить, что данное лицо входило в генеральскую касту, то есть было причислено к военачальникам высшего ранга.

Конечно же, в некоторых случаях, например, при несоответствии в звании и должности взаимно подчиненных друг другу генералов (когда прямой или непосредственный начальник был ниже своего подчиненного по званию), это придавало их взаимодействию и отношениям определенные психологические нюансы. Кроме того, существовали еще и проблемы межличностного общения ответственных военачальников, каждый из которых в определенные периоды времени являлся командующим самостоятельной группировкой войск на том или ином театре военных действий. Например, П. Энглунд отмечает[8], что в шведской армии такие проблемы существовали в отношениях между генерал-фельдмаршалом Карлом Реншельдом и генералом от инфантерии Адамом Левенгауптом. Однако подобные психологические тонкости человеческих взаимоотношений практически невозможно объективно оценить, а тем более определить степень их влияния на принятие решений, что не позволяет формировать вполне обоснованные выводы и предположения.

Помимо генеральских званий, в работе в некоторых случаях не указываются дворянские титулы, а также приставки к фамилиям русских (иностранного происхождения или подданства), шведских, немецких и других аристократов, отмечающие их дворянское происхождение или «рыцарское» звание: «де», «фон», «риттер», «цу», «цур» («d’», «von», «ritter», «zu», «zur»). В начале XVIII века подавляющая часть офицерского состава, как в шведской, так и в русской армиях, в особенности среди высших командиров, комплектовалась исключительно представителями дворянства и аристократии.

Иностранные имена и фамилии даются как в русскоязычном, так и в латинском или шведском написании.

В работе использованы общедоступные портретные изображения участников Полтавской битвы и вообще описываемых событий, сделанные в разные годы до, во время и после Северной войны, поэтому видимые знаки различия и награды могут не соответствовать званию и наградам летом 1709 года.

В заключение целесообразно предупредить читателя, что предлагаемая его вниманию работа достаточно плотно нагружена фактами и цифрами, потребовавшимися для комплексного анализа изучаемых исторических событий. Линия изложения часто прерывается отступлениями, необходимыми для более полного и целостного отражения и восприятия происходившего. В целях наиболее адекватного отражения уровня боевого и тактического мастерства сражающихся сторон, их действия детализированы настолько, насколько это позволяло наличие источников и требовалось для решения основных задач исследования.

Также следует пояснить, что Северная война в принципе отнесена автором к военному противостоянию русских и германцев, поскольку, во-первых, в составе шведской армии было около четверти немцев из германских государств (шесть рейтарских кавалерийских полков – немецкие вербованные полки командиров Альбедиля, Дюккера, Ельма, Мейерфельдта, Таубе, Гюлленшерны общей численностью более 8 тыс. солдат и офицеров, не считая отдельных подразделений и военнослужащих, например, из Саксонии и Силезии, которыми в 1707 году были доукомплектованы шведские части, поэтому Б. Григорьев считает, что немцы составляли до половины королевской армии[9]); во-вторых, Карл XII по мужской линии принадлежал к германской династии князей Виттельсбахов, получивших свой титул еще в XII веке; в-третьих, в составе Швеции в это время находились и германские земли – пфальцграфство Цвайбрюккенское (в земле Рейнланд-Пфальц в Баварии), Верхняя Померания с городом Штральзунд, часть Нижней Померании с городом Штеттин, области Бремен и Верден, а также некоторые мелкие княжества – Юлихское, Бергское, Клевское и город Висмар; в-четвертых, германские племена, заселившие земли по течению Верхнего Рейна, пришли из Скандинавии, так что немцы и шведы являются этнически родственными нациями.

Вместе с тем мы не предполагаем, что аналитическое исследование одной только Полтавской битвы позволяет исчерпывающе судить о характерных особенностях военного противостояния русских и германцев. Поэтому автор рассчитывает продолжить изучение данной проблемы в широкой исторической ретроспективе, используя открытые в настоящее время обширные источники информации для решения всех указанных выше задач.


Глава 1. От Дрездена до Полтавы


§ 1.1. Стратегическое положение и планы сторон. Развитие кампании шведской армии в России

«Русский» поход 25-летнего короля Шведов, Готов и Вендов Карла XII был начат в августе 1707 года для победы над последним врагом Швеции в Северной войне – русским царем Петром I (после заключения в сентябре 1706 года в местечке Альтранштадт (Альтранштедт, Altranstädt) мирного договора с курфюрстом Саксонии Августом II). Шведская армия выступила из Дрездена (Dresden) в Саксонии и, задерживаясь лишь для пополнения численного состава и материальных запасов, в начале сентября перешла через реку Одер в районе города Штейнау (Steinau), миновав польско-саксонскую границу, а затем двинулась в глубь Польши. В октябре шведы сделали длительную стоянку в Познани (Posen), стягивая туда подкрепления и подготавливая запасы предметов снабжения, а в январе 1708 года королевская армия вошла в Белоруссию, на территорию Великого княжества Литовского. К этому времени под королевскими знаменами были собраны около 43–45 тысяч профессиональных, вымуштрованных и приобретших большой боевой опыт солдат и офицеров (в том числе от 16 200 до 18 000 солдат пехоты, 12 250 драгун и 8450 рейтар, около 3000 унтер-офицеров пехоты и кавалерии, приблизительно 2000 гусар и от 500 до 1000 артиллеристов, инженеров и саперов из корпуса инженеров и солдат, выделенных в обоз в качестве ездовых и охраны[10]), набранных в самой Швеции в соответствии с системой так называемой «индельты» («поселенные войска», швед. «indelningsverket»)[11], а также по прямому найму (швед. «varvarde»). Ядро армии составляли шведы, финны и прибалты, а также немцы (в составе кавалерии числилось 6 немецких вербованных драгунских полков[12]). Мононациональные шведские, финские, немецкие и прибалтийские части в пехоте и кавалерии сохраняли выраженную территориальную природу в зависимости от места формирования, что придавало им дополнительную спаянность и обеспечивало понимание и взаимодействие в бою между солдатами и офицерами.

Легкая конница была собрана из валахов и поляков (12 гусарских хоругвей[13]).

Кроме этой главной армии, не считая гарнизонов, в Курляндии (Kurland, историческая область современной Латвии, располагается в западной части страны к юго-востоку от реки Даугавы) находился корпус численностью от 11 до 16 тыс. солдат и офицеров под командованием генерала Адама Левенгаупта; в Карелии и Финляндии в районах Выборга и Кексгольма – 13–15 тыс. под командованием генерала Георга Любекера; в шведской провинции Померания – 8 тыс. под командованием генерала Эрнста Крассау; в Польше остались союзные шведам польско-литовские отряды общей численностью около 16 тыс. человек под командованием польского короля Станислава I Лещинского и гетмана Яна Сапеги. Всего шведские вооруженные силы насчитывали около 100 тыс. солдат и офицеров в регулярных частях сухопутных войск (из них 75–80 тыс. полевых войск) и до 15 тыс. на флоте[14].

Шведам противостояла русская армия, серьезно реорганизованная царем Петром I по западноевропейскому образцу в результате одиннадцатилетних военных реформ, последовавших за бунтом стрелецких полков в 1698 году. В Белоруссии были сосредоточены по разным данным от 58 до 67–70 тыс. солдат и офицеров под командованием фельдмаршала Бориса Шереметева (26 пехотных полков – 38 тыс., и 30 драгунских полков – 33 тыс., общей численностью 71 тыс. человек); в Ингерманландии (Ингрия – регион по берегам реки Невы на территории Ленинградской области Российской Федерации) – свыше 50 тыс. под командованием генерал-адмирала Федора Апраксина (25 резервных и гарнизонных пехотных полков – 47,5 тыс., и 5 драгунских полков – 4 тыс., общей численностью 51,5 тыс. человек); в Лифляндии и Ливонии, в районе между Ригой и Дерптом (нем. Derpt, Dorpat, современный город Тарту) – свыше 7 тыс. под командованием генерала Рудольфа Бауэра (6 драгунских полков, а также иррегулярная конница); гарнизонные войска в Украине в городах Киев, Нежин, Чернигов и других под общим управлением генерала Дмитрия Голицына – свыше 35 тыс. солдат и офицеров; приблизительно 20–25 тыс. казацкого войска в Украине под управлением гетмана Ивана Мазепы и городовых полковников[15]. Всего русские сухопутные вооруженные силы насчитывали до 130 тыс. регулярных, 35 тыс. гарнизонных и свыше 25 тыс. иррегулярных полевых войск (по оценке русского историка П. Н. Милюкова, наличная численность русской армии в 1709 году составляла около 100 тыс. военнослужащих, без учета гарнизонных и иррегулярных войск[16]).

Для сравнения, в ходе войны за так называемое «Испанское наследство» Франция к 1701 году имела регулярную армию численностью около 220 тыс. солдат и офицеров в сухопутных войсках, Австрия к 1705 году – около 100 тыс., Англия к 1710 году – 75 тыс., а Голландия в период всей войны с 1701 до 1713 гг. поддерживала численность своей армии на уровне 120 тыс. военнослужащих[17]. Турция для ведения войны против России в 1711 году собрала полевую армию численностью более 118 тыс. солдат и офицеров, а союзное ей Крымское ханство одновременно выставило около 80 тыс. воинов[18].


По мнению В. Молтусова, первоначально стратегический план шведского Главного командования основывался на результатах предыдущих военных кампаний в Саксонии и Польше, когда занятием столицы Саксонии города Дрездена удалось вынудить короля Польши и курфюрста Саксонии Августа II заключить мирный договор, а фактически капитулировать перед шведами[19]. Такого успеха не позволили добиться предшествовавшие походу в Саксонию шесть лет войны в Польше и ряд крупных побед, одержанных там над саксонско-польско-русскими войсками. Поэтому король Карл XII рассчитывал получить аналогичный результат в ходе кампании в России благодаря взятию Москвы. Соответственно, основным условием было успешное продвижение на восток через Смоленск по кратчайшему направлению к Москве, а сражение с главными силами русской армии являлось при этом желательным, но не обязательным условием проведения кампании. План также предусматривал задержку шведских войск в Саксонии как для сбора денежной и материальной контрибуции, увеличения численности армии за счет вербовки западноевропейских наемников-профессионалов и закупки лошадей (только за один месяц пребывания в Саксонии в шведскую армию были дополнительно рекрутированы 9–10 тыс. человек), так и с целью выманить русскую армию в Польшу, чтобы там внезапным маневром настигнуть ее и разгромить (русское командование разгадало этот замысел, и царь Петр направил в Польшу исключительно кавалерийский корпус в составе 23 драгунских полков, который выдвинулся к Висле и мог легко уклониться от боя с противником при невыгодных условиях).

Как видно, король Карл не учитывал имевшийся исторический опыт столетней давности, периода так называемого «Смутного времени», когда владение Москвой так и не позволило польскому королю Сигизмунду III, происходившему из шведской династии Ваза (Sigismund III Wasa, польск. Žigmund III Waza), установить свой контроль над русскими землями. Кроме этого, данный план противоречил теоретически обоснованному позднее Карлом Клаузевицем принципу, что главной стратегической целью войны должно быть уничтожение войск противника, а не занятие и удержание каких-либо территорий или объектов. Однако маловероятно, чтобы король Карл и без теоретических изысканий не понимал, что успех шведов в Саксонии был подготовлен и обеспечен всем предшествовавшим ходом Северной войны, когда именно поражения саксонских войск оставили курфюрста Августа II практически без армии. Только тогда захват Дрездена стал решающим ударом, который вывел Саксонию из войны.

Другим недостатком указанного плана по достижению успеха в кампании путем захвата Москвы являлось выбранное королем Карлом операционное направление через Смоленск. Хотя оно и являлось кратчайшим, но, как уже тогда заметили военные специалисты, на данном направлении было крайне мало хороших дорог и крупных населенных пунктов, зато много рек и болотистых лесов, что затрудняло и снабжение, и продвижение, и маневрирование войск.

Тем не менее, в начале похода в Россию шведы вполне рационально и успешно выполняли стратегический план наступления на Москву. Несмотря на численное превосходство неприятеля на главном операционном направлении, в период с декабря 1707 и до конца 1708 гг. шведская полевая армия умелым маневрированием без боя вытеснила противника из Польши (когда русские осенью и зимой 1707 года опустошили польские земли к Востоку от Вислы и подготовили там узлы обороны, Карл XII повел шведскую армию в обход этого района через Мазурию – покрытый густыми лесами и болотистый регион на границе Польши и Восточной Пруссии – А. Констам (Angus Konstam) отмечает, что этот маневр был подобен операции германских войск в Арденнах в 1940 году, позволившей глубоко обойти вражеские укрепленные рубежи по местности, считавшейся до этого непроходимой для больших масс войск[20]); прошла разоренные русскими земли в Литве и Белоруссии (территорию Великого княжества Литовского) и одержала тактическую победу под Головчином; неоднократно вступала в боевые столкновения с отдельными русскими отрядами; затем, в связи с трудностями с продовольствием и фуражом, двинулась сначала в Северскую землю, а потом дальше, в глубь Украины, где союзником шведов стал гетман украинского казачества Иван Степанович Мазепа-Колединский.

Заняв зимние квартиры в районе населенных пунктов Ромны, Прилуки, Лохвица, Гадяч, Зеньков, Глинск, которые служили хорошей базой снабжения, шведские войска с середины февраля 1709 года, переждав период наиболее сильного половодья, начали сдвигаться к югу, в междуречье Псела и Ворсклы. Данное решение обусловливалось тем, что в весеннее время указанный район находился в зоне подтопления талыми водами и паводками, становившимися причиной длительной распутицы, которая изолировала друг от друга отдельные группировки шведов, располагавшиеся на значительном удалении друг от друга в связи с необходимостью самостоятельного обеспечения продовольствием и фуражом (крупные населенные пункты Полтавской Украины находятся в среднем на удалении 19–20 км друг от друга в связи с зависимостью от источников воды, причем, чем южнее их месторасположение, тем крупнее населенный пункт, от 60 и свыше дворов на севере до 200–300 дворов на юге Полтавщины[21]). Стремясь избежать разобщенности войск, в апреле шведское командование полностью сосредоточило армию в сравнительно ограниченном районе к северу и югу от города Полтава, а 1 мая осадило город, занятый русским гарнизоном. Полтава располагалась на так называемом Муравском шляхе, по которому войска Крымского ханства неоднократно совершали набеги в глубь России, и являлась важным опорным пунктом, контролировавшим дороги и переправы по линии реки Ворсклы на пути между Запорожьем и Гетманщиной.

При этом, пройдя путь из Восточной Германии до Левобережной Украины, к середине весны 1709 года шведская армия во главе с Карлом XII сама оказалась в стратегическом окружении. На северо-восточном и восточном направлении от Полтавы находились отряды генерала князя Александра Меншикова (пропуск мягкого знака в фамилии возник в связи с ее написанием самим Александром Даниловичем Меньшиковым, которое было обусловлено малограмотностью, хотя его жена, например, подписывалась: «Дарья Меньшикова»[22]); на севере и северо-западе, почти в тылу у шведов – войска фельдмаршала Бориса Шереметева и новоизбранного Верховной Радой украинского гетмана Ивана Скоропадского (Скуропацкий, ранее генеральный есаул и Стародубский полковник, назначен гетманом в ноябре 1708 года); в Киеве и на территории Правобережной Украины – корпус киевского воеводы генерала Дмитрия Голицына (князь Дмитрий Михайлович Голицын) и фельдмаршала Генриха Гольца (Heinrich Goltz, немецкий офицер, уроженец Бранденбурга, служил в голландской и прусской армиях, был комендантом города Данциг (нем. Danzig, польск. Gdańsk), на русской службе с 1707 года).

Тяжелое стратегическое положение шведов несколько улучшило только то, что 11 марта 1709 года на казацкой Раде в Переволочне запорожские казаки приняли решение встать на сторону шведского короля. Еще в 1703 году гетман Мазепа писал царю Петру: «… чуть не вся Украина запорожским духом дышит»[23]. Теперь этот дух проявился в союзе наиболее боеспособной части казаков с врагами «москалей» («москвитян»).

В середине марта отряды запорожских кошевых атаманов Ивана Шугайло (Шувайло, до 1500 конных казаков) и Федора Нестулея (до 500 конных казаков) напали на русских у Кобеляк и Царичанки, по нижнему течению рек Ворсклы и Орель (Орел)[24]. В конце марта – 27 числа – в Будищах кошевой атаман Войска Запорожского Константин Гордиенко (Костя Гордеенко) и 8 тыс. казаков вместе с казачьей старшиной и войсковыми судьями принесли присягу на верность Карлу XII и Мазепе. Свыше половины из этих казаков действительно встали на сторону шведов – они частью остались при шведской армии, частью вернулись в Запорожскую Сечь или начали самостоятельные военные действия против русских, доходя до Чугуева (юго-восточнее Харькова), однако до 3 тыс. запорожцев решили принять выжидательную позицию и ушли в места к рекам Буг, Ингул, Ингулец[25]. Отдельные отряды запорожцев заняли укрепленные населенные пункты, располагавшиеся на Полтавщине и по нижнему течению Днепра, вплоть до Сечи[26].

По мнению В. Молтусова, щедрые материально-финансовые посулы и денежные выдачи, производившиеся со стороны царя Петра в адрес запорожской казачьей старшины, вызвали неустойчивость и раскол в рядах казаков, что не позволяет рассматривать их в качестве надежных союзников шведов в ходе войны в Украине[27]. Вместе с тем в целом, контролируя южное и юго-западное направления от района Полтавы, союзные казаки обеспечили шведам связь с Правобережной Украиной и Польшей, Крымским ханством и Османской империей, откуда могла поступить помощь в борьбе против русской армии, на что и надеялись Карл XII и Мазепа.

Понеся большие потери в столкновениях с русскими с осени 1707 года (более 10 тыс. солдат и офицеров с начала похода, причем первый бой шведского авангарда с разведкой противника произошел уже в сентябре 1707 года в Польше, в районе Калиша (Kalisch)[28]), шведский король рассчитывал компенсировать их привлечением вспомогательных сил и союзников – оставленного им в Польше корпуса генерала Эрнста Крассау (Ernst Detlof Krassow), отрядов польского короля Станислава I Лещинского (Stanislaw I Leszczynski, ранее воевода в Познани), крымского войска хана Девлет-Гирея II. В связи с этим движение шведов на юг и осада важнейшего в этом районе стратегического пункта – укрепленного и хорошо снабженного полкового города Полтавы, являлись естественным стремлением обеспечить операционную базу по линии реки Ворсклы. Занимая эту линию, шведы поддерживали связь с запорожцами и сохраняли возможность соединиться с подкреплениями и союзниками из Польши и Крыма.

Однако сам царь Петр, опасаясь, что действия запорожцев приведут к выступлению крымского хана, а также активизации колеблющихся польских сторонников короля Станислава I Лещинского и Карла XII, прилагал серьезные дипломатические усилия и активно руководил своими военачальниками, стремясь оставить шведов в изоляции. В течение марта-апреля он вел непрерывную переписку с Меншиковым и Шереметевым, требуя «… а наипаче тщитца каналию запорожскую и сообщникоф их искоренять», и угрожая, что «А ежели допустите и по сему не учините, тогда собою принуждены будите платить»[29].

Следуя указаниям Меншикова, отряд из трех пехотных полков под командованием полковника Петра Яковлева (Петр Иванович Яковлев начинал службу в частях Лейб-гвардии, являлся доверенным лицом царя Петра, в феврале 1706 года в звании поручика гвардии сумел доставить указания царя командованию русской армии, блокированной шведами в Гродно, в 1708 году уже командовал драгунским полком из рекрутов, сформированным и использовавшимся для подавления восстания донских казаков во главе с «сообщниками гетмана Мазепы» атаманами Кондратием Булавиным и Игнатом Некрасовым[30], после чего полк был расформирован и поротно обращен на комплектование других драгунских частей[31], а Яковлев участвовал в Полтавской битве в качестве командира Московского драгунского полка) и драгуны дивизии генерала Григория Волконского (князь Григорий Семенович Волконский), возглавляемые бывшим компанейским полковником Игнатием (Гнатом) Галаганом (Калаганом), двинулись в апреле из Киева вниз по Днепру, атаковали укрепленные пункты запорожцев (Келеберда, Решетиловка, Переволочна, Новый и Старый Кодак (Кудак)) и по очереди разгромили их, включая Запорожскую Сечь, которая пала 14 мая[32] (полковник Галаган вначале присоединился к шведам вместе с гетманом Мазепой, но затем, оценив положение шведской армии и ее перспективы, в декабре 1708 года перешел на царскую сторону и привел с собой отряд из 500 казаков, которые служили личной охраной Мазепы; за измену запорожские воины-волхвы («характерники») прокляли род Галаганов до седьмого колена и записали проклятие своей кровью (имеется соответствующий документ), и хотя царь Петр вознаградил Игнатия Ивановича Галагана, сделав Прилуцким и Чигиринским полковником, но его седьмой потомок – Павел Галаган, умер в 16-летнем возрасте от тифа, не оставив наследников).

Петр, по его словам в письме Меншикову от 23 мая 1709 года: «Сего дня получили мы от вас писмо, в котором объявляете о разорении проклятого места, которое корень злу и надежда неприятелю была, что мы, с превеликою радостию услышав, господу, отмстителю злым, благодарили с стрелбою» (в другом письме, написанном в тот же день к царевичу Алексею Петровичу: «… изменничье гнездо, Запорожскую Сечь, штурмом взял и оных проклятых воров всех посек и тако весь корень отца их, Мазепы, искоренен»)[33]. Наряду с истреблением запорожцев, русские солдаты беспощадно выжигали украинские поселки и местечки, убивая их жителей так же, как и при взятии гетманской столицы – города Батурин в ноябре 1708 года[34]. Оставшиеся в живых казаки частью укрылись в днепровских лиманах, где их продолжал преследовать Галаган; частью разбежались, начав партизанскую войну с царским ставленником, новым гетманом Иваном Скоропадским и русскими; частью вновь примкнули к шведской армии.

Польский король Станислав I Лещинский попытался выступить на помощь шведам со своей армией (по некоторым данным, ее общая численность составляла около 20 тыс. человек[35]), однако он допустил ошибку, отказавшись от взаимодействия с корпусом генерала Эрнста Крассау, и в феврале 1709 года был разбит у Подкамня сводным русским корпусом под командованием Генриха Гольца и Михаила Голицына (пять пехотных и шесть драгунских полков – всего около 8–8,5 тыс. солдат и офицеров, не считая иррегулярных войск[36]; позднее, в мае, фельдмаршал Гольц трижды разгромил отряд сторонников Лещинского первоначальной численностью около 6 тыс. человек, которым командовал Бобруйский староста и великий литовский гетман Ян Казимир Сапега, хотя, позднее, в октябре того же года, киевский воевода и великий коронный гетман Иосиф (Юзеф, Юрий) Потоцкий с отрядом элитной польской кавалерии, насчитывавшим 3–4 тыс. солдат и офицеров, нанес поражение под Одолянувом корпусу Гольца в составе 8 драгунских полков и Лейб-регимента князя Меншикова)[37]. В результате Заднепровский корпус царского генерал-фельдмаршал-лейтенанта Генриха Гольца, отряды польско-литовской шляхты – противников Лещинского, под командованием польского великого коронного гетмана Адама Николая Сенявского (Синявского) и литовского польного гетмана Григория Огинского (Огиньского), усиленные двумя городовыми полками украинских казаков и двумя полками драгун, а также русские части, дислоцированные в Киеве, блокировали шведский корпус генерала Эрнста Крассау и лишили его реальной возможность пробиться из Западной Польши в Левобережную Украину, на помощь королю Карлу[38] (корпус включал один пехотный полк, пять рейтарских и драгунских полков и наемный французский конный полк, то есть должен был насчитывать 6–7 тыс. солдат и офицеров, но к февралю 1709 года, согласно донесению фельдмаршала Гольца, в этих частях оставалось всего около 4 тыс. военнослужащих[39]). Под угрозой начала военных действий со стороны государств – будущих участников заключенного в июле 1709 года Потсдамского договора (Дания, Саксония и Пруссия)[40], Лещинский и Крассау отвели свои войска от Львова за реку Сан к Ярославу в южной Польше, от которого до Полтавы было около 1000 километров (после Полтавской битвы Крассау вновь отступил через всю Польшу в Померанию, где в 1710 году командующим корпусом вместо него был назначен новый генерал-губернатор Висмара, Бремена и Вердена генерал Мориц Веллингк (Мауриц Веллинг, Mauritz Vellingk, родной брат участника Нарвской битвы генерала Отто Веллингка)). Соответственно, Б. Григорьев отмечает, что дислокация шести шведских полков в Польше, вместо их присоединения к главной армии, оказалась ошибкой Карла XII, так как этого было явно недостаточно, чтобы действительно контролировать ситуацию на более или менее значительной территории, а для создания видимости шведского присутствия и охраны Станислава Лещинского хватило бы и меньших сил[41] (например, одного вербованного французского конного полка, сформированного в Познани. – П. Б.).

22 июня в шведский лагерь прибыли представители крымского хана, которые сопровождали командира легкоконного валашского полка полковника Сандула Кольца (Кольза, Sandul Kolza, Sandul Kolka) и письмоводителя королевской канцелярии Отто Клинковстрема (Otto Wilhelm Klinckowström, уже после Полтавской битвы осенью 1709 года был схвачен в Польше сторонниками саксонского курфюрста Августа II, передан русским, но сумел бежать из плена). В марте, после перехода запорожцев на сторону Карла XII, Клинковстрем был послан в Польшу для вызова Крассау и Лещинского[42], а Кольца – в Бендеры, для переговоров с местным сераскиром о выступлении крымских татар на стороне шведов. Однако Бендерский сераскир Юсуф-паша Силистрийский прислал ответ, что Османская империя и ее вассал – крымский хан – в войну с Россией вступать не будут до заключения специального договора со шведским королем, на что требовалось определенное время.

Как видно, теперь оказались оправданы усилия царя Петра, который в апреле-мае находился в Троицком городке под Азовом, где вроде бы организовывал сбор флота, угрожавшего турецким сухопутным и морским силам в бассейне Азовского моря, а на деле подкупал турецких чиновников[43]. Кроме взяток, для удовлетворения претензий турок, от лица которых в Азове выступал неофициальный представитель султана в Крыму Кападжи-паша, царь разобрал 12 кораблей (в основном, галер – два новых корабля из Воронежа и десять старых, давно уже несших службу в Азове), а также отпустил большую группу мусульманских пленников, в разное время захваченных казаками. Русским послом в Турции Петром Толстым был подкуплен великий визирь Чорлулу (Черлулу) Али-паша. Всего в Стамбул было отправлено 5,5 тыс. золотых монет и собольи шкурки стоимостью 10 тыс. золотых монет. В результате султан запретил крымскому хану немедленно выступить на стороне Карла XII, а также принять в подданство запорожцев, о чем они уже просили. После этого хан обратился за помощью к сераскиру Юсуф-паше в Бендеры, но тот получил из Стамбула указания о предварительном заключении со шведским королем специального договора, требовавшего от Карла военным путем добиваться прекращения экспансии русских не только на запад, но и на юг, к границам Турции и Крыма (дипломатический курьер, отвозивший текст данного договора, появился в шведском лагере уже после Полтавской битвы).


Вместе с тем сам крымский хан сообщил, что он полностью находится на стороне шведов и готов выступить при наличии благоприятных условий[44] (по утверждению суперинтенданта евангелической церкви Словакии Даниела Крмана (Daniel Krman), находившегося при шведской армии с лета 1708 года, в лагере шведской армии под Полтавой целыми днями распространялся слух о приходе татар, туда привозили крымские вина, изюм, миндаль, винные ягоды и другие предметы, и туда же прибыл мурза крымского хана, который обещал выступление татар на стороне шведов и под командованием короля, если Карл XII гарантирует договором, что не будет единолично заключать мира с русскими, а также даст татарам разрешение на захват людей и угон скота из тех областей России, куда вторгнется крымское войско[45]). В субъективном плане власти Крымского ханства симпатизировали Карлу, поскольку еще в 1704 году шведский король штурмом взял польский город-крепость Лемберг (нем. Lemberg, укр. Львов) и отпустил на свободу содержавшихся там пленных татар и турок, дав им денег на дорогу[46] (как видно, царь Петр в этом вопросе лишь следовал примеру короля Карла). Однако, что важнее, объективно Девлет-Гирей II, так же как и Карл XII, осознавал опасность усиления России. Весной 1708 года царские послы подкупили местных племенных князей в Кабарде, которые начали нападать на Крымское ханство, развязали полномасштабный военный конфликт, и в июне 1708 года кабардинцы разбили крымского хана Каплан-Гирея в битве на горе Канжал, после чего ханская власть вновь перешла к Девлет-Гирею. Это предотвратило возможность выступления крымских татар на стороне шведов еще в 1708 году, но показало ханам, насколько актуальна угроза со стороны русских. Поэтому Девлет-Гирей был готов без предварительных условий помочь шведам, выставив против русских свое конное войско численностью 40 тыс. воинов, чтобы по договоренности с Карлом XII присоединить его к шведской армии либо самостоятельно вторгнуться в глубь России[47] (кроме татар в ханское войско входили запорожские и донские казаки, уцелевшие после разгрома Запорожской Сечи и подавления восстания донского атамана Кондратия Булавина). Даже после Полтавской битвы хан планировал предоставить шведскому королю военные силы с целью продвижения в Померанию и соединения с корпусом генерала Крассау, который должен был усилиться за счет присоединения шведских гарнизонов из немецких городов.


Как видно, в сложившейся обстановке на союзников и подкрепления шведский король в ближайшем будущем рассчитывать не мог, но состояние армии требовало от него незамедлительных решений и действий.

Поскольку небольшая шведская армия не имела регулярного подвоза, а «кормила себя сама», то есть добывала предметы снабжения путем реквизиций на территории, которую занимала, важнейшее значение для ее боеспособности представляли экономическое состояние местности и собственная маневренность, чтобы перемещаться из одних, более или менее обеспеченных районов, в другие, не задерживаясь долго в уже разоренной местности. Схема получения предметов снабжения включала как организацию свободной торговли с местным населением за конвертируемые золотые и серебряные деньги с помощью следовавших вместе с армией купцов и маркитантов, так и принудительное изъятие, в том числе обеспечивавшееся взятием заложников и наложением контрибуций на населенные пункты под угрозой их уничтожения. Полученных по этой схеме предметов снабжения и денег хватало на выдачу денежного, продуктового и вещевого довольствия военнослужащим, причем армия была освобождена от необходимости создания и охраны дорогостоящих магазинов снабжения, больших транспортов и обозов, что предоставляло значительные преимущества в части экономии средств и в отношении повышения подвижности войск. В русской армии, напротив, помимо огромного армейского обоза (не менее 6–7 тыс. повозок, без учета артиллерийских фур), до 40 % которого отводилось под провиант, солдатам выдавали продовольственный хлебный паек зерном – рожью, который надо было самостоятельно переносить с собой, так что некоторые вскладчину нанимали дополнительные телеги, еще более увеличивая обоз, хотя это было запрещено, а другие от изнеможения выбрасывали паек на марше[48].

С другой стороны, как отмечает А. Констам, при отсутствии организованной системы снабжения шведской армии приходилось двигаться не в том направлении, которого требовала оперативная целесообразность, а туда, где имелись еще не разграбленные запасы продовольствия и фуража[49]. Этим и воспользовался противник, который существенно ограничил возможность шведов получать предметы снабжения, прибегнув к достаточно примитивной стратегии «непрямых» действий.


§ 1.2. Оборонительная стратегия русского командования

По мнению В. Молтусова, эффективность защитных действий русского командования заключалась в проведении комплекса мер, которые условно можно свести к пяти группам:

1) строительство сплошной оборонительной линии на западном рубеже государства от Пскова до Севска (февраль-май 1706 года);

2) укрепление самых опасных участков, проходов, речных переправ, дорог, пересекавших либо лежавших вдоль границы (с начала февраля 1708 года);

3) укрытие хлеба и фуража в 200-верстной пограничной зоне между Псковом, Смоленском и Северскими городами (фактически с лета 1708 года);

4) инженерные меры и опустошение территории на дальних подступах и непосредственно перед наступающим противником (с июля 1707 года);

5) боевой контакт и столкновение с врагом без ввязывания в генеральное сражение (с зимы 1707–1708 годов)[50].

По нашему мнению, все эти меры сводятся к трем группам мероприятий – инженерная подготовка защитных сооружений в виде непрерывного рубежа и отдельных позиций, опустошение местности перед наступающим противником и ослабление вражеских войск активными действиями подвижных отрядов в тылу и на коммуникациях. Однако, как показала практика войны, наибольшую эффективность показали наименее затратные мероприятия, такие как опустошение местности и операции подвижных отрядов.

В соответствии с планом, принятым еще в декабре 1706 года в польском городе Жолкиеве (Жолкеве), к северо-западу от Львова (Лемберга), на генеральном военном совете русской армии («воинской думе»), проходившем под председательством царя Петра, было решено всячески уклоняться от боев со шведами в Польше; одновременно следовало разорять («оголаживать») те районы Польши, куда по условиям обстановки могла двинуться шведская армия[51]. В совете, помимо царя, участвовали Александр Меншиков, Борис Шереметев, Гавриил Головкин, Петр Шафиров, Григорий и Василий Долгоруковы, Борис Куракин[52]. Однако кому именно из участников совета принадлежит идея таких действий, воспроизводящих методы ведения войны скифскими племенами в период Античности («скифским подобием»), точно не установлено. Впрочем, аналогичные соображения, высказанные ведущими политиками Нидерландов («…с шведами в генералную баталию отнюдь не входить и, какими хитростями будет возможно, уклоняться от того, малыми партиями… неприятеля обеспокоивать, чем больше он в своих проходах обветшает в силе войск») были доведены до царя и в 1708 году через русского посла в Гааге Андрея Матвеева (сын боярина Артамона Матвеева, отец любовницы Петра – Марии Румянцевой (Матвеевой), матери фельдмаршала Петра Румянцева)[53]. В результате стратегия «выжженной земли» с успехом стала применяться русскими на фронте протяженностью до 300–400 верст, причем не только в Польше и Литве, но и в Белоруссии, а также на Смоленщине и в Украине[54].

По воспоминаниям камергера Карла XII и его историографа Густава Адлерфельта (Адлерфельд, Gustaf Adlerfelt, погиб в ходе Полтавской битвы, его сын отредактировал и в 1740 году опубликовал материалы отца), фельдмаршал Шереметев, чтобы затруднить путь на Смоленск, сжег все города и села на пространстве 10–12 миль; взятый в плен под Полтавой Первый министр шведского кабинета министров граф Карл Пипер (Carl Piper), отвечая на вопросы царя Петра, заявил, что русские под Смоленском сжигали все на 7–8 миль позади себя; из писем шведских солдат, которые пересылались через Польшу, следовало, что выжжена и разорена вся русская территория до местности в двух милях от Смоленска[55]. Руководил опустошением местности, то есть порчей дорог и мостов, выжиганием деревень, забоем скота и выселением жителей в голое поле или в лес, – генерал и князь Меншиков, который использовал для этого не только отряды регулярной кавалерии, но и специальные группы из татар, казаков и калмыков. Они не только выжигали местность и уничтожали продовольственные запасы населения и корм для скотины в полосе шириной около 20 миль (1 немецкая миля по длине соответствовала приблизительно 7 верстам, что составляло 7,47 км, а шведская миля – около 10 км), но осенью 1708 года начали сжигать жилые дома, чтобы шведам негде было укрыться от холодов, оставляя при этом без крова женщин, стариков и детей (в награду за это распоряжением царя Петра население пострадавших населенных пунктов освобождалось от уплаты недоимок, то есть невзысканных в казну налоговых платежей за прошлые годы[56]).


С точки зрения А. Констама, отражающего в целом обобщенное мнение западноевропейских военных историков, царь Петр как военачальник придерживался скорее интуитивного, чем рационального подхода к оперативной стороне ведения войны[57]. В редких случаях непосредственного участия в боевых действиях он выполнял функции «кочующего» полевого командира, периодически бравшего на себя руководство частями на отдельных участках, и только в решающих, по его мнению, ситуациях, принимавшего главнокомандование войсками. Вообще же он предпочитал разрабатывать тактические указания войскам из кабинета, а не вдохновлять их личным примером на поле боя. Вместе с тем в области стратегического планирования он явно превосходил своего противника Карла XII, поскольку более рационально использовал имеющиеся силы на удаленных друг от друга театрах войны и операционных направлениях, а также учитывал стратегическую роль пространства и географических условий. Стратегия уступки пространства и «выжженной земли», примененная царем Петром, успешно использовалась русским и советским командованием в кампаниях 1812 и 1941 гг.

В действительности русское и советское военно-политическое руководство продолжало успешно использовать стратегическое отступление и активно применяло стратегию «выжженной земли» практически во всех крупномасштабных войнах против западноевропейских войск. Однако западноевропейские военачальники и полководцы, сражаясь на территории своих государств, даже в критические моменты не решались на подобные мероприятия. Так, прусскому королю Фридриху II в ходе Семилетней войны не пришла мысль затруднить продвижение русских и австрийских войск «оголаживанием» Померании, Восточной Пруссии, Силезии и временно оккупированной пруссаками Саксонии, а также отдельных районов Польши и Богемии, где проходили боевые действия. Император Наполеон I тоже не разорял Польшу, Германию и Францию в связи с поражениями французов в кампаниях 1813–1814 гг. Не прибегали к этому оказывавшиеся в катастрофических ситуациях император Наполеон III, маршал Жозеф Жоффр (Jozef Joffre), фельдмаршалы Пауль Гинденбург (Paul Gindenburg) и Эрих Людендорф (Erich Ludendorff). Интересно, что даже во время Первой мировой войны, по воспоминаниям Людендорфа, русское командование применяло те же приемы разорения собственной местности, что и за двести лет до этого – русские систематически уничтожали или сжигали все продовольственные запасы и помещения, скот они угоняли с собой и затем оставляли подыхать по большим дорогам, а увлекаемое отступающими войсками население сгонялось с дорог в болота и леса[58].

Поэтому, когда царь Петр рассказал о своем плане «оголаживания» супруге польского коронного гетмана князя Адама-Николы Сенявского (Синявский, польск. Adam Mikuláš Sieniawski) – Елизавете, урожденной княжне Любомирской (польск. Elena Alžbeta Lubomirsk), та ответила анекдотом про мужа, который, чтобы проучить жену, стал евнухом[59] (Елизавету относят к числу любовниц Петра, при этом ее собственный брак был бездетным, так что Адам Сенявский не оставил наследников). Такая реакция жены польского коронного гетмана вполне понятна, поскольку русские разоряли не только собственную территорию, но и чужие земли Польско-Литовского королевства – Польшу, Литву и Белоруссию, что в дальнейшем по нормам международного права стало относиться к военным преступлениям.

Так, например, аналогичный план, подобный замыслу царя Петра и его полководцев, был реализован более чем через 230 лет не только советским, но и германским командованием в ходе войны Германии против СССР. В связи с этим широко известен тот факт, что командующий немецкой группой армий «Юг» фельдмаршал Эрих Манштейн (Erich Manstein) издал приказ, согласно которому при отступлении осенью 1943 года на территории Левобережной Украины сжигались населенные пункты, разрушались транспортные магистрали и мосты, угонялись скот и население. По воспоминаниям Маршала Советского Союза Василия Чуйкова[60]: «Мы продвигались к Днепру буквально по выжженной земле. Все села были сожжены, мосты и железнодорожные рельсы взорваны. Население угонялось за Днепр… Степь перед нами лежала черной обуглившейся равниной. Даже листва на садовых деревьях вся сгорела. Ни одного дома не осталось, ни одного деревянного строения. Тысячи голов скота, убитого немцами, лежали на полях и дорогах, издавая зловоние». Похожую картину на своем пути встречала и шведская армия, начиная с осени 1707 года и в особенности летом-осенью 1708 года.

Тем не менее в 1943 году именно такими мероприятиями на левом берегу Днепра была создана 20–30-километровая полоса «выжженной земли», а группа армий «Юг» благодаря этому вышла из-под ударов советских войск и, в основном, смогла переправиться за Днепр, где немцы восстановили сплошную линию обороны[61]. Вот только отдача приказов, инициировавших подобные действия, впоследствии инкриминировалась Манштейну в числе других деяний, за совершение которых британский военный трибунал в 1950 году осудил его как военного преступника. Немецкие солдаты и офицеры, исполнявшие эти приказы, «оголаживая» Левобережную Украину в тех самых местах, где на двести лет раньше воевали шведы Карла XII, также признавались военными преступниками, выявлялись, разыскивались, выдавались советской стороне и осуждались советскими военными трибуналами.

С другой стороны, исходя из оперативно-стратегической целесообразности, король Карл XII должен был поступить так же, как и германское командование, и противопоставить методам войны русских аналогичную стратегию «выжженной земли» в их собственном тылу. Для этого ему требовалось накануне или в начале похода в Россию заручиться помощью крымских татар и согласовать свои операции с вторжением крымской конницы в глубокий тыл царской армии с опустошением «ближней и дальней местности» (как это обещал сделать шведскому королю гетман Мазепа, но так и не осуществил из-за отсутствия сил и нерешительности[62]). Впоследствии, в январе 1711 года, накануне войны России с Турцией, крымский хан Девлет-Гирей II организовал вторжение в Левобережную Украину и в феврале сумел продвинуться в район Харькова, захватив и опустошив Бахмут, Змиев, Водолагу (Водолаги) и Мерефу[63] (татары отступили только после неудачного боевого столкновения с кавалерийским соединением генерала Иоганна Вейсбаха под Богодуховым[64]). Подобный рейд весной-летом 1709 года оказал бы огромную помощь шведам и существенно изменил оперативное положение на Украинском театре военных действий. Однако шведское военно-политическое руководство не использовало дипломатические возможности для создания коалиции против России, а шведское командование применяло опустошение территории исключительно в тактических целях, делая это в сравнительно узкой полосе, чтобы таким способом затруднить противнику подход к местам расположения своих войск, как это было зимой 1709 года при остановке шведов на «зимние квартиры» в Украине. В дальнейшем шведы использовали аналогичную ограниченную тактику опустошения местности и на своей земле, уничтожая более или менее крупные населенные пункты на отдельных участках побережья Финляндии, с целью воспрепятствовать действиям русского галерного флота, нуждавшегося в постоянном пополнении запасов дров и продовольствия[65].


Разорение местности последовательно применялось русскими вплоть до Полтавской битвы, за исключением попытки усилить оборону в Белоруссии, решенной 23 июня 1708 года на военном совете («генеральном конзилиюме») в Могилеве, что почти сразу же окончилось для царской армии поражением под Головчином (3 июля)[66]. Вместе с тем, помимо опустошения местности и уничтожения материальных запасов, русская армия сковывала маневр врага за счет создания системы укрепленных позиций и препятствий на местности, а также использования иррегулярной кавалерии – казаков, татар, киргизов, каракалпаков и калмыков.

В своем исследовании В. Молтусов приводит обширные данные, касающиеся оборонительной системы инженерных сооружений, подготовленных по решению русского командования к маю 1706 года на рубеже от Пскова до Севска[67]. Рубеж включал сплошную засечную линию шириной до 150 шагов из поваленных крест-накрест деревьев в лесистой местности, прикрытие позиционными укреплениями открытых участков и стратегически важных объектов – дорог, речных переправ и труднопроходимых проходов («пасов») на местности, а также кордонную систему опорных пунктов и узлов сопротивления. Так, оборонительный рубеж на линии Западной Двины опирался на узлы сопротивления в Полоцке и Витебске, по Днепру рубеж строился на базе опорных пунктов в Быхове, Могилеве, Орше и в районе Копыси, а далее к югу укреплялся Киев. В 1707–1708 гг. уже построенный рубеж дополнительно усиливался новыми инженерно-строительными мероприятиями.

Все эти мероприятия отнюдь не являлись новаторством в области оборонительной стратегии, но были всего лишь более широкомасштабным повторением работы по созданию так называемой «Белгородской засечной черты», строившейся в XVI–XVII вв. на границе Украины и России с целью противодействия набегам крымских татар в глубь России. В дальнейшем, в ходе Второй мировой войны на советско-германском фронте нечто подобное попытался воспроизвести Главнокомандующий германскими войсками Адольф Гитлер (Adolf Hitler), отдавший приказ о строительстве оборонительного рубежа стратегического значения от Балтийского до Азовского моря по линии: река Нарва, Чудское озеро, район восточнее Витебска, реки Сож, Днепр и Молочная (приказ фюрера № 10 от 11 августа 1943 года о немедленном сооружении Восточного вала[68]). Характерно, что во всех перечисленных случаях показанная оборонная эффективность такой инженерной подготовки местности совершенно не соответствовала затратам на эту подготовку. Однако, поскольку в сметах расходов и доходов царской казны в период за 1706–1708 гг. данные о расходах на указанные укрепления отсутствуют (эти сметы, в числе прочих, приводятся в исследовании П. Милюкова «Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого»[69]), то можно заключить, что все работы финансировались за счет местных средств и осуществлялись силами местного населения (В. Молтусов указывает на неоднократное привлечение к работам жителей в районе Орши и Могилева, а также в Смоленском и Брянском уездах, отмечая при этом, что все повинности по постройке засек, возведению укреплений, перевозке материалов и запасов выполнялись белорусскими и русскими крестьянами как обязательная личная повинность без всякого вознаграждения, точно так же, как и несение натуральной повинности по продовольственному и кормовому обеспечению царских войск[70]).

Как видно, в данном случае царь Петр в очередной раз явился основоположником практики принудительного использования населения в военных целях, к чему впоследствии неоднократно прибегало как царское, так и советское военно-политическое руководство. В связи с этим необходимо вновь отметить то пренебрежение к собственному народу со стороны Петра I, который не только решил опустошать свою и чужую территорию, но еще и возложил на местные власти расходы по подготовке огромной оборонительной системы, но при этом совершенно не рассчитал эффективность требуемых мероприятий (вероятно, даже не подумал об этом, именно потому, что расходы обременяли не государственный «царевый» бюджет, а население). Вся та гигантская подготовка, осуществленная русскими податными сословиями на западной границе России, о которой говорит в своем исследовании В. Молтусов, оказалась на деле совершенно напрасной тратой сил и средств.

Как отмечает сам В. Молтусов, вследствие размаха инженерных работ, которые нельзя было скрыть или замаскировать, шведское командование не могло о них не знать[71]. Согласно воспоминаниям генерал-квартирмейстера шведской армии полковника Акселя Гилленкрока (Юлленкрук, Axel Gyllenkrok, Gullenkrook, был взят в плен русскими уже после битвы под Полтавой, в сентябре 1709 года под городом Черновцы, в ходе неудачного разведывательного поиска небольшого отряда шведов, который, возможно, имел целью спровоцировать войну между Турцией и Россией), он предупреждал короля Карла о подготовке противником укрепленной линии с целью удержания оборонительных сооружений в труднопроходимых местах на главных дорогах из Белоруссии к Смоленску и Москве[72]. Даже преодолев эту линию, шведская армия могла быть легко отрезана русскими, которые вновь блокируют дороги за спиной шведов, а впереди будет лежать выжженная неприятелем местность, что неминуемо приведет к нехватке продовольствия и фуража. Поэтому Гилленкрок посоветовал Карлу обойти основную часть вражеского рубежа, начав наступление из Белоруссии в Прибалтику, в общем направлении на Псков (для этого Гилленкроком заблаговременно был составлен подробный оперативно-стратегический план ведения военных действий на северо-западном театре, включавшем важнейшие направления от Риги до Выборга). Однако король отверг этот вариант, практически не объяснив мотивы своего решения.

Тем не менее шведская армия так и не предприняла попыток преодолеть построенный русскими оборонительный рубеж, повернув от Смоленска на юг, в Северскую землю Украины. Однако объяснялось данное решение шведского командования вовсе не опасениями перед оборонительными сооружениями противника, но острой нехваткой продовольствия, обусловленной вражескими мероприятиями по опустошению и выжиганию местности. При этом, в случае возобновления наступления на Москву, шведы обходили весь оборонительный рубеж неприятеля с юга. Другой вопрос, что принятое шведами решение, принципиально верное в иной ситуации, оказалось в итоге стратегическим просчетом, поскольку не учитывало ряда факторов, среди которых, прежде всего, отсутствие реальной возможности пополнения армии личным составом, а также непреодолимые трудности с получением предметов снабжения и ограничение возможности скрытно маневрировать в связи с активными действиями вражеской иррегулярной кавалерии и слабостью собственной легкой конницы.


Относительно использования русскими иррегулярной кавалерии – ее точное количество ни в одном из источников не приводится, однако в конце Северной войны численность русской иррегулярной конницы составляла 30–35 тыс. человек; по другим данным численность всей русской кавалерии за время Северной войны доходила до 84 тыс., причем количество драгун в 30 фузилерных и 3 гренадерских драгунских полках, составлявших всю регулярную кавалерию действующей армии, в 1720 году равнялась 36,6 тыс., а в 1724 году – 38 тыс. солдат и офицеров, то есть на долю иррегулярной конницы приходится более 40 тыс. человек; тем не менее, по сведениям, которые приводит Е. Тарле, когда 6 июля 1709 года производился смотр русской армии, численность иррегулярных сил составляла 91 тыс. человек[73]. Отсюда неудивительно, что воспоминания и свидетельства участников похода шведской армии (Густава Адлерфельта, Фредрика Вейе, Акселя Гилленкрока, Джеймса Джеффриса, Давида Зильтмана, Даниела Крмана, Адама Левенгаупта, Йорана Нордберга, Йохана Норсберга, Роберта Петре, Станислава Понятовского и др.) полны упоминаниями о постоянных набегах вражеской иррегулярной конницы, которая затрудняла разведку, фуражировки и работу интендантских партий.

Касаясь возможностей самих шведов дифференцированно использовать свою кавалерию, необходимо заметить, что задачи по ведению разведки и осуществлению рейдов в тыл противника и на его коммуникации не могли быть решены силами армейских рейтарских и драгунских полков, поскольку они имели крупных и тяжелых лошадей, специально закупленных в Германии и Дании[74]. Этого требовала тактика боя шведской кавалерии, заключавшаяся в ударном натиске на противника плотно сомкнутым строем эскадрона в поэскадронном линейном боевом порядке. Крупные лошади предоставляли преимущество в таком бою, но быстро утомлялись и требовали тщательного ухода и питания, то есть не годились для длительных маршей по сильно пересеченной местности в условиях содержания на подножном корму. В этом заключалось важное отличие лошадей шведской регулярной кавалерии от конского состава русской армии, где неприхотливые малорослые лошади позволяли использовать драгунские полки при осуществлении глубоких кавалерийских рейдов. Напротив, в шведской армии вся нагрузка по решению задач разведки и рейдирования возлагалась на собственно легкую кавалерию, представленную иррегулярной конницей.

В начале «Русской» кампании, когда боевые действия велись на территории Польши и Белоруссии, легкая иррегулярная кавалерия шведской армии – валашский гусарский полк в составе 12 хоругвей численностью до 2 тыс. всадников, по всей видимости, обеспечивал свое командование достаточно точными разведывательными данными (полк валахов или волохов, швед. «vallacks», называвших себя «товарищами», начал формироваться по предложению генерала Магнуса Стенбока в 1702 году, после битвы под Клишовом, в связи с необходимостью в маневренных конных отрядах при ведении войны в Польше[75]). Об этом свидетельствует то, что шведам зимой 1708 года с помощью простых обходных маневров удалось вытеснить царские войска с Вислинской линии. Королевская армия за месяц без задержек прошла по лесисто-болотистой местности Мазурских лесов почти 300 верст, обойдя русских, стоявших под командованием Меншикова на переправах через Нарев, а затем кавалерийский отряд во главе с самим Карлом XII с хода овладел ключевым Гродненским мостом через Неман.

В начале лета 1708 года шведская армия была расположена между Гродно и Радошковичами, насчитывая после изнурительного марша через Мазурию и весенних боевых действий теперь уже около 35 тыс. солдат и офицеров, тогда как русские главные силы составляли около 50–55 тыс. военнослужащих[76]. Вместе с тем русские войска были распределены вдоль линии от Полоцка на Двине до Могилева на Днепре, прикрывая как направление на Москву, за которое отвечал фельдмаршал Борис Шереметев, так и Псков, где командование предполагал осуществлять сам царь Петр. Король Карл, отвергнув мирные предложения русского царя, а также советы первого министра Карла Пипера принять план генерал-квартирмейстера полковника Акселя Гилленкрока и начать наступление на псковском направлении, решил двигаться на Москву через так называемые «Речные ворота», по проходу между реками Двина и Днепр, который был защищен Смоленском.

Реализуя это решение, в июне 1708 года шведы форсировали Березину у Сапежинской Березы (Березино), в то время как русская армия ожидала их продвижения на Борисов, Чашников или Уллу (по этому случаю Петр писал к Меншикову: «Письмо ваше получил и видел, что неприятель вас обманул, перебравшись реку Березу в ином месте»). 6 июня шведская армия выступила из Радошковичей и двинулась к Березине. Проходя через Минск, король Карл выделил отряд под командованием генерала Акселя Спарре (Axel Sparre) для дальнейшего марша прямо на восток к переправе через Березину в Борисове, чтобы ввести в заблуждение фельдмаршала Гольца, стоявшего там же с кавалерийским корпусом из трех бригад в составе около 6,5 тыс. солдат и офицеров и 1,5 тыс. казаков. Для обороны переправы в Борисове русские сосредоточили 8 орудий, в том числе 6 средних полевых пушек, размещенных на заранее подготовленных позициях под прикрытием Каргопольского пехотного полка[77]. В то же время главные силы шведской армии повернули к югу, 15 июня вышли к Березине южнее Борисова и под прикрытием артиллерии переправились через реку в трех местах.

Точно так же река Друть была форсирована 10 верстами севернее Белыничей, занятых русскими[78]. Таким способом шведы дважды пытались отрезать от основных сил русских отдельный кавалерийский корпус под командованием фельдмаршала Гольца, но плохие дороги в болотистой местности замедляли продвижение, поэтому противнику в обоих случаях удалось заблаговременно отступить.

Перед битвой при Головчине, которая позволила Карлу XII овладеть узловым пунктом дорожной сети и открыть путь к Могилеву и Днепровским переправам, шведы установили наличие разрыва между группировками русской армии, благодаря чему смогли в сложных условиях, форсируя речку Бабич (Вабич, 30 км к западу от Днепра), нанести концентрированный удар и овладеть изолированной позицией дивизии Аникиты (Никиты) Репнина. После этого русским пришлось срочно выводить войска из укреплений, созданных ниже по течению Днепра, а также в Орше и Шклове, то есть оставить оборонительный рубеж, который готовился с 1707 года[79], а шведы заняли Могилев, где пополнили запасы продовольствия, поскольку русские войска не успели разорить и выжечь окрестности города (еще часть предметов снабжения удалось захватить в обозе дивизии Репнина).

Однако с момента задержки шведской армии под Могилевом положение начало изменяться. Прежде всего, русские получили помощь в виде отряда из нескольких тысяч литовской и татарской конницы от литовского польного гетмана Григория Огинского. Этот отряд, разделенный на мелкие группы, дежурившие на переправах, также активно участвовал вместе с русскими драгунами, казаками и калмыками в опустошении белорусских земель, противодействии разведке противника, перехватывании шведских продовольственных партий и фуражиров. Кроме этого, иррегулярная конница успешно блокировала попытки доставлять шведской армии предметы снабжения со стороны, на коммерческой основе. Например, когда несколько сотен купцов-евреев попытались вместе доставить шведам продовольствие и товары в сентябре 1708 года (торговым обеспечением шведской армии занималось около четырех тысяч евреев), их обоз перехватили калмыки, разграбили, а евреям отрезали уши и носы, после чего немецкие и еврейские купцы, двигавшиеся с той же целью из Кенигсберга, испугались и остановились в Литве[80].

Напротив, после вступления в Северскую землю Украины, шведские валахи, а также конные части из гетманских (с начала ноября 1708 года) и запорожских (с начала апреля 1709 года) казаков фактически вообще не смогли решить задачу по ведению разведки и действиям на коммуникациях русской армии, которая широко и беспрепятственно пользовалась подвозом предметов снабжения из тыла (так, уже находясь под Полтавой, 24 июня 1709 года царь требовал от воронежского коменданта Степана Колычева присылки через Белгород к своему лагерю трех тысяч лопат и тысячи кирок для производства земляных работ при строительстве полевых укреплений[81]). Царская армия стала опережать неприятеля при занятии ключевых позиций, что указывает на отсутствие у шведского командования точных и оперативно поступающих данных как об оптимальных маршрутах для движения своих войск, так и о перемещениях противника. Причем, судя по изменению в характере боевых действий, решающий количественный и качественный перевес русской иррегулярной конницы оказался достигнут именно после перенесения военных действий на территорию Украины (при этом, по данным А. Констама, ко времени вступления в Северскую землю Украины шведская армия насчитывала уже всего лишь 25 тыс. солдат и офицеров[82]).

По некоторым данным[83], всего к началу XVIII в. украинское казачье войско насчитывало 25–30 тыс. городовых (10 полков) и 4–7 тыс. компанейских (7 полков) казаков. Осенью 1708 года в Украине оставались 10 казацких полков (3 городовых и 7 компанейских) общей численностью приблизительно 10 тыс. казаков. Из Батурина в октябре 1708 года Мазепа привел к шведам около 3 тыс. казаков, а 2 тыс. человек из его отряда разбежались. При штурме Батурина русскими войсками под командованием генералов Меншикова и Голицына были убиты 6 тыс. человек – весь гарнизон и часть жителей города. Следовательно, из всего гетманского казацкого войска в Украине 3 тыс. казаков вначале примкнули к шведам, большая часть остальных либо разбежалась, либо погибла, а 9 городовых, 3 компанейских и 1 сердюцкий полки (около 15–20 тыс. чел.) остались на стороне царских войск или перешли к ним из-под командования Мазепы до начала 1709 года.

Максимальное число запорожских казаков в шведской армии после разгрома Сечи в апреле-мае 1709 года доходило до 6–7 тыс., а вместе с казаками Мазепы – около 8 тыс. человек. Учитывая пропорцию между конницей и пехотой в казацких полках (½ или ¾), русские имели 10–15 тыс. конных украинских казаков, а шведы до прихода запорожцев – от 1,5 до 2,5 тыс. человек, а вместе с запорожцами – приблизительно 6–8 тысяч. Следовательно, общее количество иррегулярной конницы у шведов с учетом валашского полка равнялось до мая 1709 года 3–4 тыс., а с мая – 8–10 тыс. всадников.

Согласно другим оценкам, после того как к шведам присоединился гетман Мазепа, их иррегулярная конница увеличилась с 1–1,5 тыс. валахов до 3 тыс. всадников. Согласно имеющимся сведениям, на декабрь 1708 года численность казаков в шести полках, остававшихся под командованием Мазепы, не превышала 1,5 тыс. человек, включая пеших казаков, но к июню их число уменьшилось до 1 тыс. казаков в четырех полках, тогда как число валахов накануне Полтавской битвы составляло не более 500 человек, сократившись в основном из-за дезертирства[84]. Другими союзниками шведов, выставлявшими иррегулярное конное войско, являлись запорожские казаки. Часть запорожцев сразу же примкнула к шведской армии в марте 1709 года, после присяги королю Карлу, а часть некоторое время действовала против русских самостоятельно или занимала выжидательную позицию. Однако, после разгрома Запорожской Сечи и укрепленных пунктов запорожцев по нижнему течению Днепра, эти казаки в основном также были вынуждены присоединиться к шведам. В феврале 1709 года общая численность запорожцев оценивалась русскими в количестве до 5 тыс. конных и 1 тыс. пеших казаков, но к июню их число снизилось до 3–4 тыс. человек в связи с потерями при осаде Полтавы[85]. Поэтому во второй половине мая 1709 года численность всей иррегулярной кавалерии у шведов достигла наибольшего значения, составляя до 7–7,5 тыс. человек, а затем постепенно сокращалась вплоть до Полтавской битвы.

С другой стороны, в распоряжении русского командования к указанному времени имелось свыше 15 000 украинских казаков, от 1000 до 5000 донских, терских и яицких казаков, а также до 15 000 уральских и заволжских уроженцев: татар, киргизов, каракалпаков, калмыков[86].

Показательны также следующие сведения[87], касающиеся применения русскими иррегулярной казацкой кавалерии. В 1701 году при войске Шереметева, выступившем из Пскова, состояло около 5 тыс. человек иррегулярной пехоты и кавалерии, из которых более 4,5 тыс. составляли украинские казаки (черкасы), а остальные – татары. В феврале 1706 года гетман Мазепа обещал царю привести в Минск 5 тыс. гетманской пехоты и несколько тысяч конницы, причем царь в письмах жаловался Меншикову, что конницы в Белоруссии очень мало. Осенью 1706 года в армии Меншикова, действовавшей на Волыни, было 20 тыс. конных казаков. К лету 1708 года при царской армии в Белоруссии находилось четыре украинских казацких городовых полка. В сражении при Головчине главные силы русских включали 4 тыс. всадников иррегулярной конницы, а при «летучем корволанте» под Лесной их было от 900 до 2500 человек. Под Полтавой у гетмана Скоропадского было 16 тыс. конных и пеших казаков. Учитывая то, что украинские казацкие полки имели смешанный конно-пехотный состав, причем, конница составляла от ½ до ¾ всего состава, средняя численность иррегулярной конницы украинских казаков при главных силах русской армии в 1701–1709 гг. в среднем достигала 5–6 тыс. человек.

По данным Г. Брикса (Heinrich Otto Brix)[88], к 1725 году основой русской иррегулярной конницы являлась многочисленная казачья конница: донские и волжские казаки – около 20 000 человек; терские и гребенские – около 500 постоянно находившихся на службе человек; яицкие (по названию реки Яик, впоследствии река Урал и уральские казаки) – 3196 человек; малороссийские – 10 городовых и 3 компанейских полка; 5 полков слободских казаков, бахмутские, хоперские, семейные и сибирские казаки; чугуевцы, калмыки, башкиры и иррегулярные отряды армян и грузин, состоявшие при корпусе, расположенном на персидской границе, то есть всего иррегулярных всадников было не менее 125 000.

Численный перевес давал русской иррегулярной коннице возможность заранее предупредить любые поисковые мероприятия противника, окружив шведов густой цепью постов и пикетов[89]. Поэтому английский посол в России с весны 1705 года Чарльз Витворт (Уитворт, Charles Whitworth, 1-st Baron Whitworth, 1-й Барон Витворт) считал, что действия русской иррегулярной конницы явились для шведов величайшим бедствием, которое Карлу XII следовало заранее предусмотреть и обезопасить свою армию, увеличив число легкой конницы за счет набора среди польской шляхты. Вместо этого Карл XII взял в поход только маленький польский отряд под командованием генерала артиллерии польской службы и мазовецкого воеводы Станислава Понятовского (Stanisław Poniatowski, его сын Станислав Август Понятовский впоследствии стал последним королем независимой Польши). Возможно, так произошло потому, что в польском войске того времени практически отсутствовала дисциплина[90]. Хотя, дисциплиной не отличались и волохи – например, 21 апреля 1709 года из их отряда дезертировали 3 офицера и 38 рядовых[91]. Пастор корпуса Лейб-драбантов Михаэль Шенеман (Енеман, Michael Scheneman) объясняет отказ от привлечения польско-литовской легкой конницы жадностью шведского командования, желавшего воевать без союзников, чтобы ни с кем не делиться славой и добычей[92].


Вместе с тем при исследовании данного вопроса необходимо учитывать и субъективный фактор, поскольку именно ко времени задержки шведской армии под Могилевом относится такой внешне незначительный эпизод войны, как пленение генерал-адьютанта короля Карла подполковника Габриэля Отто Канефера (Канифер, Gabriel Otto Kanefer, Kanefehr), который руководил всеми действиями иррегулярной шведской конницы. Канефер был взят в плен 1 августа 1708 года в результате внезапного нападения специальной группы («партии») под командованием полковника Иоганна Вейсбаха (Johann Bernhard Weißbach, уроженец Богемии, служил в Австрии, в 1707 году перешел на русскую службу в звании полковника и был назначен командиром Сибирского драгунского полка) из корпуса генерала Ренне на лагерь под Смолянами (Смолевичи, Смольяны), где располагался конный отряд Канефера численностью около 200–300 человек, в том числе 50 шведских солдат-драгун и 2 офицера[93] (история этого эпизода Северной войны в действительности заслуживает отдельного исследования, поскольку в плен был взят фактически руководитель армейской разведки шведов, располагавший ценнейшей информацией о планах шведского Главного командования). Подполковник Канефер, пользовавшийся большим расположением короля Карла – генерал-адъютант с 1706 года, характеризовался как смелый кавалерийский командир, умело организовывавший диверсионные и разведывательные конные рейды. В частности, русские источники отмечают его удачные действия при организации переправы шведской армии через Березу[94]. Поэтому, вероятно, именно его пленение привело к снижению эффективности действий шведской иррегулярной конницы. Обмен Канефера на русских военнопленных организован не был, так что он оставался в плену до окончания Северной войны (вначале Канефер был любезно принят в Москве комендантом князем Матвеем Петровичем Гагариным, но затем вместе с бывшим комендантом Нарвы генералом Хеннингом Горном обвинен в шпионаже и помещен под стражу (царь Петр обвинил его в сокрытии «под божбою» планов короля Карла о повороте шведской армии в Украину, хотя ко времени пленения Канефера таких планов еще не существовало[95]), потом выслан в Тобольск, поскольку русское командование опасалось попыток побега с его стороны, а после обвинения Сибирского губернатора князя Матвея Гагарина в попытке организовать переворот с помощью военнопленных-шведов – заключен в крепость в Санкт-Петербурге (освобожден оттуда в декабре 1723 года по ходатайству герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского (герцог Голштинский, Karl Friedrich, Herzog zu Holstein-Gottorp), находившегося в России в связи с намерением сочетаться браком с дочерью Петра I, цесаревной Анной Петровной[96])).

Наряду с этим здесь также следует указать и на другой субъективный фактор – психологию восприятия местным православным населением протестантов-шведов. Помимо увеличения количества легкой конницы и пленения Канефера, местные условия в православных Белоруссии и Украине, в отличие от католической Польши, благоприятствовали ведению агентурной работы в интересах русских (как писал Меншикову сам царь: «… с помощью шпигов (лучше, чем попы, не придумать)…»[97]), поэтому царское командование было хорошо осведомлено о движениях шведской армии (некий православный поп Елисей из Мстиславля был послан русским командованием на разведку в Могилев и успешно выполнил порученную ему шпионскую миссию). Это позволяло заранее занимать укрепленные пункты на пути шведов; навязывать противнику бои местного значения и устраивать засады; блокировать переправы через реки и уничтожать переправочные средства; уничтожать продовольственные и иные запасы в районах по направлению продвижения шведской армии. В результате шведы тратили время и силы на штурмы и обходные маневры, теряли в стычках людей и расходовали боеприпасы, лишались возможности организовать снабжение.

Русские отряды внезапно атаковали части шведской армии при Черной Натопе (Добром), Пирятине, Красном и Колядине, Раевке, Опошне, Рашевке, Краснокутске и Городне, в Старых Сенжарах, под Петровкой; блокировали переправы через Десну и Ворсклу; упредили шведов в занятии Мглина, Стародуба, Батурина; уничтожили переправочные средства по Днепру. При этом гибель или тяжелое ранение каждого хорошо обученного солдата-профессионала для шведов были невосполнимыми, а русские, невзирая на любые потери, получали все возрастающий численный перевес. Так, за период с 1701 по 1708 гг. штатная численность русской армии возросла с 40 до 113 тыс. военнослужащих (реальная укомплектованность частей в целом соответствовала штатным нормам несмотря на непрерывное дезертирство, объяснявшееся принудительным характером набора в армию – по оценке английского посла Витворта, в 1707 году, несмотря на отсутствие активных боевых действий, из 30 тыс. военнослужащих драгунских полков осталось только 16 тыс., а из 11 пехотных полков в Москве за два месяца дезертировали в среднем по 200 человек из каждого полка[98]; по данным, которые приводит В. Молтусов, за период с 1705 по 1709 гг. было произведено пять рекрутских наборов приблизительно по 30 тыс. человек каждый, из которых до трети людей выбывало из строя в результате бегства и болезней, так что за пять лет русская армия понесла небоевые потери в количестве около 50 тыс. человек[99]; соответственно, в русской армии имели место, например, и такие потери как смерть рекрутов от голода и болезней до прибытия к месту службы, куда их доставляли в кандалах, а в пути содержали по тюрьмам и острогам[100]; с 1712 года рекрутов стали насильственно метить – на руке выкалывали крест, то есть русская регулярная армия по существу являлась армией рабов – оторванный от земли крепостной крестьянин переходил из-под власти помещика в рабство к воинскому начальнику[101]).

При этом ничего нового стратегия русского командования не представляла. Аналогичной манеры ведения боевых действий придерживался еще византийский стратег Велизарий в войне с готами в Италии. С помощью легкой конницы он лишил подвоза большое войско готов, осаждавшее Рим, после чего, вследствие голода и вынужденного питания недоброкачественными, испорченными продуктами, среди готов началась эпидемия[102]. Однако, в отличие от царя Петра и его генералов, Велизарий постоянно и последовательно уклонялся от крупных боевых столкновений, требовавших привлечения основных сил его армии.

Таким образом, в ситуации стратегического отступления противника, дополненного последовательным разорением местности и активными действиями многочисленной русской иррегулярной конницы, шведская армия оказалась в сложной оперативно-стратегической обстановке. Положение шведов характеризовалось, во-первых, постоянным сокращением численности личного состава; во-вторых, затруднениями с получением основных предметов снабжения, фуражировкой и сбором запасов продовольствия; в-третьих, отсутствием полных и достоверных сведений о противнике при невозможности скрыть собственные передвижения, что позволяло русским блокировать шведские маневры. В это время, в момент отказа от дальнейшего продвижения на Москву через Смоленск и поворота в Северскую землю Украины, шведское командование должно было адекватно оценить ситуацию и принять решение об изменении стратегического плана кампании. Однако продолжение упорного поиска дороги к Москве при четком осознании малочисленности людских и материальных ресурсов показывает, по мнению В. Молтусова, что дальнейшие военные операции шведов приобрели авантюристический характер[103]. Таким образом, целенаправленно примененная русскими стратегия «истощения» и окружения противника завесой иррегулярной конницы привела к тому, что шведы не добились поставленной цели, но шведское командование, то есть прежде всего король Карл XII, приняло стратегически ошибочное решение о продолжении ведения кампании по той же схеме, вследствие чего в ходе военных действий наступил перелом в пользу русской стороны.

Этот перелом в войне явно обозначился в сентябре 1708 года, после того как русским удалось добиться крупного успеха в битве под Лесной против отдельного шведского корпуса под командованием генерала Адама Левенгаупта.


§ 1.3. Битва под Лесной

Лифляндский и Курляндский губернатор генерал Адам Людвиг Левенгаупт, командовавший войсками в Лифляндии (нем. Livland, одно из наименований Ливонии, обозначавшее северную часть Латвии и южные районы Эстонии) и Курляндии (западная Латвия), хорошо зарекомендовал себя в ходе боевых действий на прибалтийском театре Северной войны, где шведы после битвы под Нарвой терпели одну неудачу за другой. Так, в 1703 году он одержал победу у деревни Салаты (Saladen, лит. Салочай в 65 км к югу от Митавы, Mitau, лат. Елгава) над вчетверо превосходящим его силы русским отрядом в составе стрелецких частей, смоленского конного ополчения и литовской конницы, а в 1704 году разбил примерно такой же по составу и вдвое превосходящий по численности отряд при городе Якобштадт (латв. Екабпилс на реке Даугаве). Это были победы, одержанные регулярными шведскими войсками над иррегулярными военными формированиями противника, но 15 июля 1705 года Левенгаупт разбил под Гемауэртгофом (Gemäuerthof, Мур-Мыза, на реке Свете в 30 км к югу от Елгавы) крупный русский корпус фельдмаршала Шереметева (всего 8 драгунских полков и 3 пехотных полка – около 9 тыс. солдат и офицеров при 13 орудиях[104]), пытавшийся отрезать шведские силы в Прибалтике от находившейся в Польше армии Карла XII.

Как следует из весьма неполных описаний этой битвы[105], Левенгаупт, в распоряжении которого находились около 7 тыс. солдат и офицеров пехоты и кавалерии при 12 орудиях, в ходе боя преднамеренно или случайно произвел такой же маневр, как прусский король Фридрих II в сражении при Хотузице (Chotusitz) 17 мая 1742 года. Традиционно построившись в две линии с пехотой в центре и конницей на флангах, шведы завязали бой с русской кавалерией, составлявшей большую часть сил Шереметева, а затем отступили, открыв свой обоз, который и бросились грабить русские драгуны, попавшие при этом под огонь развернувшейся в обратную сторону второй линии шведской пехоты. Последовавшая затем удачная контратака шведской кавалерии позволила отбросить русскую конницу на собственную пехоту, которая, оставшись без поддержки, также была вынуждена отступить. В результате русские потеряли до 1600 солдат и офицеров убитыми (по другим данным 1904 человека) и 1200 ранеными, а также 13 пушек[106].

Учитывая эти успехи, 8 июня 1708 года Адам Левенгаупт получил приказ короля Карла XII собрать запасы предметов снабжения, сформировать воинский корпус и выступить на соединение с главной шведской армией в Белоруссии в районе Березины Пацовой на реке Березина (приказ был подписан в Радошковичах 25 мая). В соответствии с данным приказом, корпус из 13 тыс. солдат и офицеров (17 батальонов пехоты, из которых 12 батальонов в составе 6 пехотных полков – 8 тыс. военнослужащих, по 3 рейтарских и драгунских полка и 3 отдельных драгунских эскадрона – 2 тыс. рейтар и 2,9 тыс. драгун, 50 разведчиков-поляков в отдельной конной роте, 50–100 артиллеристов и саперов и 16 артиллерийских орудий, из которых 10–11 трехфунтовых и 5–6 шестифунтовых пушек[107]) двинулся в поход из Риги 15 июля в сопровождении обоза, насчитывавшего около 7–8 тыс. повозок (при этом от 3 до 3,5 тыс. солдат и офицеров оставалось в гарнизонах в Курляндии и Лифляндии[108]: три пехотных полка и кавалерийский эскадрон под общим командованием генерала Рудольфа Функена (Функ, Rudolf Funck)). Предварительно Левенгаупт написал королю письмо с «отговоркой», что выполнить прямой приказ и выступить в начале июня невозможно из-за трудностей со сбором войск и предметов снабжения для них, а также указал, что после ухода его корпуса Курляндия и Лифляндия остаются открытыми для нападений русских.

8 июля король Карл занял Могилев и здесь дожидался приближения корпуса Левенгаупта, поскольку по расчетам на путь длиной около 700 км от Митавы до Могилева корпус должен был потратить около полутора месяцев, проходя в среднем по 15 км в сутки, то есть прибыть 25–30 августа[109]. Однако генерал потратил месяц на путь в 230 километров, делая не по 15, а по 8–9 километров в день (в 1812 году в тех же местах 50-тысячный французский корпус маршала Луи-Николя Даву (Louis-Nicolas Davout) с большим обозом преодолел 200 км за 6 дней; нормальная скорость марша пехоты в период Северной войны считалась равной 20–25 км в сутки, а форсированная – 45–50 км)[110]. Две недели, начиная с 16 августа, Левенгаупт провел в Долгинове (около 90 км к северу от Минска, причем в это же время колонна его корпуса под командованием генерала Стакельберга достигла Березины Пацовой, первоначально назначенной королем Карлом для соединения корпуса со шведской армией) якобы из-за починки тележных колес, которые по его же упущению не позаботились заблаговременно укрепить («оковать») железными шинами, а когда к нему здесь присоединился шедший из Ревеля Лифляндский вербованный драгунский полк Шлиппенбаха, дал ему еще неделю на отдых (шефом полка был генерал Вольмар Антон Шлиппенбах, находившийся в это время при главной шведской армии, поэтому частью командовал подполковник Арвид Юхан Каульбарс (Arvid Johan Kaulbars). – П. Б.). Впоследствии генерал объяснял задержку продвижения какими-то беспорядками среди солдат[111].

В действительности, во-первых, первоначальная численность телег и повозок в обозе корпуса не должна была превышать 4,5 тыс. единиц, поскольку допускалось иметь 1300 повозок с полуторамесячным запасом для главных сил шведской армии и не более 150–200 повозок с трехмесячным запасом предметов снабжения для каждого из полков[112] (каждая из восьми рот любого пехотного полка должна была иметь всего 10 провиантских фургонов с 40 упряжными лошадьми и неприкосновенным запасом провианта на три месяца). Однако на деле общее количество повозок оказалось в 1,5–2 раза большим как из-за того, что солдаты и офицеры взяли с собой личный транспорт (например, прапорщик Роберт Петре указывает, что Хельсингский пехотный полк имел по 15 повозок на роту, а также от одной-двух до четырех повозок на каждого офицера полка, всего 135 повозок и 594 лошади; для сравнения – личный багаж короля Карла XII занимал всего две повозки[113]), так и потому что в пути к корпусу присоединились многочисленные торговцы и маркитанты, продававшие солдатам и офицерам алкоголь и табак, а также проститутки («нанятые на стороне распутницы»). Кроме этого, вместе с частями корпуса двигались стада скота и табуны лошадей (тот же прапорщик Петре указывает, что для обеспечения Хельсингского полка в походе им было реквизировано у крестьян и доставлено к месту расквартирования полка 1230 голов рогатого скота, 75 лошадей и стадо телят).

Соответственно, во-вторых, корпус на марше оказался рассредоточен в полосе до 100 километров по протяженности и ширине, двигаясь двумя растянутыми колоннами (одной из колонн командовал сам Левенгаупт, а другой – генерал Стакельберг), чтобы обеспечить наиболее выгодные условия для проведения реквизиций («контрибуций») продовольствия и фуража у местного населения (как свидетельствует Роберт Петре, поисковые партии Хельсингского полка рассылались для сбора «контрибуции» в стороны на 12–15 миль от основной колонны, благодаря чему он с отрядом солдат однажды нашел в лесу и отнял у местных крестьян 248 голов крупного рогатого скота, 270 овец и 62 лошади; по информации лейтенанта Уппландского полка Фредерика (Фридриха) Вейе (Fredrik Kristian Weihe), с одного только литовского городка Вильда офицерами Уппландского полка было получено 1300 рейхсталеров деньгами, 200 локтей сукна, 280 штук воловьих шкур, 600 пар чулок и 130 пар окованных колес). Иными словами, все солдаты и офицеры корпуса выступили в поход, рассчитывая грабить по пути, поэтому и захватили дополнительные повозки (к середине августа прапорщик Петре, выступивший в поход в июле с четырьмя лошадьми, имел их уже двенадцать голов), но командующий корпусом этому не препятствовал, как не препятствовал и присоединению к корпусу «нестроевого элемента».

Однако, как следствие из сложившейся ситуации, Левенгаупт стал терять контроль над командованием и личным составом корпуса. Левенгаупт отмечает, что каждый полковник или командующий офицер начал постепенно желать быть сам себе командиром, коль скоро он отходил в сторону, отдыхал и потом вновь самовольно двигался; каждый самовольно брал все, что находил; не избежали и грабежей, так что крестьяне убегали со всем имуществом в леса. Каждый полк старался быть первым и большей частью оставлял после себя все разграбленным и разрушенным, так что те, кто приходил после них, ничего не находили для людей или лошадей. Генерал-майор Стакельберг сам был одним из тех, кто всегда шел на пять, шесть и более миль впереди всех остальных полков и везде захватывал самое лучшее с помощью конной роты из своих солдат, устроенной для этой цели.

Учитывая сложившуюся ситуацию, генерал Левенгаупт периодически нуждался во времени для сбора частей и укрепления дисциплины в своем корпусе, который к тому же на 2/3 состоял из военнослужащих финского и прибалтийского происхождения[114]. Как показали последующие события, это ему мало удалось. По мнению А. Констама, летаргическая медлительность Левенгаупта, проявленная при движении его корпуса с обозом на соединение с главными силами шведской армии, несправедливо считается причиной всех последующих бедствий шведов, поскольку такая оценка не учитывает все те проблемы в области снабжения корпуса, с которыми пришлось столкнуться Левенгаупту, остававшемуся хотя и надежным командиром, но лишенным харизматической привлекательности для своих солдат и офицеров[115].

С другой стороны, в дальнейшем фельдмаршал Реншельд и другие старшие офицеры шведской армии обвиняли Левенгаупта, что он потерял время и подставил свой корпус под удар противника из-за утраты контроля над личным составом в связи с чрезмерным увлечением «контрибуциями», то есть грабежом населения. Характерно, что, по свидетельству Даниела Крмана, сам Левенгаупт в ходе бегства после битвы под Лесной потерял в обозе денег и ценностей на сумму около 60 тыс. рейнских флоринов, чем был очень удручен (Левенгаупт также указывает, что он был вынужден бросить экипаж и раздать своих обозных лошадей солдатам пехоты, чтобы никто не посмел обвинить его в пренебрежении интересами солдат ради личной выгоды). Второй по званию и должности в корпусе офицер – генерал Берндт Стакельберг (Штакельберг, Berndt Otto Stackelberg, эстляндский дворянин, в 1688–1690 гг. служил в составе шведских войск в Нидерландах, участвовал в нескольких военных кампаниях во Франции, в ходе Северной войны был в битвах и сражениях под Нарвой, Двиной, Якобштадтом, Биржами, Гемауэртгофом, Лесной и Полтавой), письменно жаловался королю Карлу XII на то, что продвижение корпуса задерживается из-за реквизиций, которым потворствует Левенгаупт. Особых последствий это не имело, кроме того, что Левенгаупт и Стакельберг вступили в затяжной конфликт между собой, вследствие чего Стакельберг под различными предлогами не выполнял или отменял распоряжения Левенгаупта, в том числе и в ходе битвы под Лесной. По мнению самого Левенгаупта, Стакельберг распространял о нем всякие слухи (например, что он специально пытался задержать марш, и только из-за боязни потерять свой пост был все-таки вынужден идти к королевской армии) и одновременно настроил против него некоторых командиров полков и многих других, так что люди стали терять уважение и повиновение.

С другой стороны, Роберт Петре рассказывает об интересном разговоре, который произошел между генералом Левенгауптом и фактическим командиром Хельсингского пехотного полка подполковником Кристианом (Хансом) Брюкнером (Christian Brückner) во время стоянки корпуса в Долгинове (командиру Хельсингского полка полковнику Георгу (Йоргу) Кноррингу (Georg Knorring) в начале августа удалось отпроситься домой, и он уехал обратно в Ригу). Согласно информации Петре, он был очевидцем того, как Брюкнер обвинил Левенгаупта в мздоимстве – Хельсингский полк во многих местах не мог реквизировать для себя предметы снабжения из-за того, что Левенгаупт выдавал местным зажиточным землевладельцам свидетельства об уплате «контрибуции» в пользу Уппландского пехотного полка, шефом которого являлся сам Левенгаупт, после чего от дальнейших поборов они освобождались. В ответ Левенгаупт попытался оправдаться тем, что свидетельства выдавались для защиты от дезертиров и мародеров, на что Брюкнер смело возразил, что в округе нет других мародеров, кроме тех, кого послал Его Королевское Величество Карл XII. При этом Брюкнер заметил, что он снял копии с выданных Левенгауптом свидетельств и направит их королю для проверки.

В то же время сам король Карл, не дождавшись подкреплений, 15 августа двинулся из Могилева на восток к реке Сож, а затем прямо на Смоленск, отвлекая своим движением внимание противника от разбойничающего в Белоруссии корпуса Левенгаупта (10 сентября русский отряд из 300 драгун и 500 казаков сжег Могилев, где сгорело более 1700 домов, причем заодно русские заживо сожгли в католическом монастыре 40 больных шведских солдат, оставленных в городе для лечения[116]). Корпус в конце августа находился все еще в районе Долгиново, на расстоянии примерно 250 км от Могилева, и выступил оттуда только 31 августа – 1 сентября. К 11 сентября шведская армия достигла села Стариши и продвинулась еще восточнее, остановившись под Татарском, приблизительно в 70 км юго-западнее Смоленска. 29 августа и 5 сентября король посылал гонцов к Левенгаупту с требованиями поторопиться, однако, получив первый приказ, генерал простоял в Черее три дня, вновь собирая отставшие части и подразделения и обоз (по свидетельству Роберта Петре, здесь же шведские войска производили очередные реквизиции скота и фуража, поскольку окрестные земли принадлежали противникам короля Лещинского – роду литовских князей Огинских), а получив второй – неделю[117] (с 8 по 15 сентября, хотя какой-то польский священник доставил Левенгаупту в Черею записку от генерала Юхана Мейерфельдта с просьбой поторопиться).

При этом, хотя по свидетельству прусского атташе при шведской армии подполковника Давида Зильтмана шведское командование уже 3 сентября получило от русских дезертиров информацию о приготовлениях противника к нападению на корпус Левенгаупта, в шведской армии под Старишами почти окончились запасы продовольствия и фуража – хлеба солдатам не выдавали три недели[118]. После совещания с высшим руководящим составом – Реншельдом, Пипером, Мейерфельдтом и Гилленкроком, 14 сентября король направил известие Левенгаупту о перемене операционного направления, приказав идти вслед через Пропойск или другим маршрутом прямо к Стародубу, а 15 сентября шведская армия выступила в Северскую землю (первым до рассвета 15 сентября двинулся авангард в составе 2 тыс. солдат и офицеров пехоты и 1 тыс. драгун при 6 орудиях под общим командованием генерала Андерса Лагеркруны, который в итоге заблудился и не решил поставленной перед ним задачи по овладению районом Мглин, Почеп, Стародуб, что позволило бы шведам контролировать Северскую землю Украины). Поскольку к 15 сентября курляндский корпус находился на расстоянии всего около 90–95 км от района Стариши, Татарск, и 30–35 км западнее Днепра, то А. Констам отмечает, что, долго ожидая войска Левенгаупта, Карл XII в итоге так и не нашел времени их дождаться[119].

По мнению В. Артамонова, роковой шаг к пропасти, обусловивший конечное поражение шведской армии во всей кампании, был сделан Карлом XII ночью 14 сентября, причем существует версия, что на это решение повлияло ложное сообщение, будто бы корпус Левенгаупта уже переправился через Днепр[120]. Послания от короля прибыли только 16 и 17 сентября, хотя курьеры утверждали, что в пути они были сутки. Это дало основания Левенгаупту впоследствии утверждать, что фельдмаршал Реншельд специально задержал отправку почты, а задержка привела его к неверному решению продолжать путь корпуса с обозом по прежнему маршруту[121]. С другой стороны, по информации Гилленкрока, курьер, посланный к Левенгаупту с картой, где был проложен новый маршрут для корпуса, ни с чем вернулся 19 сентября в Кричев (куда пришли 18 сентября главные силы шведской армии), поскольку вражеские войска перекрыли все промежуточные дороги[122].

Получив информацию («от одного еврея»), что Могилев сожжен русскими, а район между Череей и Могилевом опустошен, Левенгаупт двинулся в направлении Шклова, чтобы там переправиться через Днепр выше по течению. Ответ Левенгаупта королю с уверениями, что он выполнит полученный приказ, хотя, вероятнее всего, будет при этом атакован большими и лучшими силами противника, один из присланных курьеров доставил обратно Карлу XII тогда, когда шведская армия уже переправилась через реку Сож.

В то же время царь Петр еще 10 сентября узнал от шпионов («шпиков») о приближении крупного шведского отряда с обозом и решил его уничтожить (хотя замысел напасть на корпус Левенгаупта появился еще на военном совете в Мстиславле 1 сентября 1708 года[123]). На военном совете русского командования, состоявшемся 13–14 сентября 1708 года в деревне Соболево в 35 км к югу от Смоленска, было запланировано провести для этого специальную операцию. Поскольку информация о численности шведов оказалась неточной – по показаниям перебежчиков царю передали, что противник насчитывает около 8 тыс. человек[124], то для данной операции был сформирован сравнительно небольшой корпус, или так называемый «летучий корволант» (фр. «corpus volant», «летучий корпус», названный так из-за своей повышенной подвижности, поскольку солдаты пехотных частей, включенных в корпус, а также артиллеристы передвигались верхом на лошадях, как и драгуны; в армии Петра I первый опыт создания основы для такого объединения имел место летом-осенью 1707 года, когда подполковник Преображенского полка Марк Кирхен получил приказ царя отправить некоторые подразделения в Польшу конным порядком[125] (Mark Kirchen, по свидетельству Мартина Нейгебауэра, за какую-то провинность царь Петр однажды лично избил его и плюнул в лицо. – П. Б.)).

В состав корпуса вошли 10 батальонов пехоты (по 3 батальона Лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков (1556 и 1664 чел.), 3 батальона Ингерманландского и один батальон Астраханского полков (1610 и 319 чел.) – 5149 солдат и офицеров, а также гренадерские роты Преображенского, Ингерманландского, Нижегородского и Ростовского полков и Лейб-регимента – около 500–600 военнослужащих) – 5700 солдат и офицеров, 9 драгунских полков (Владимирский, Вятский, Невский, Нижегородский, Ростовский, Сибирский, Смоленский, Тверской, Троицкий полки) и 3 отдельных эскадрона Лейб-регимента князя Меншикова – 7792 солдата и офицера, а также 900–1300 казаков, всего около 14,5 тыс. человек, при 19 трехфунтовых и 11 двухфунтовых полковых орудиях[126].

По поводу численности «корволанта» генерал Левенгаупт отмечает, что в десяти батальонах четырех указанных выше элитных русских полков насчитывалось не менее 9 тыс. солдат и офицеров, что вместе с драгунами и казаками позволяет оценить общую численность «корволанта» в размере не менее 17–18 тыс. человек. В связи с этим интересна информация В. Артамонова, что, согласно показаниям русских пленных, взятых шведами под Лесной, в ходе непрерывной погони за корпусом Левенгаупта очень много лошадей пало или вышло из строя, в частности, в Преображенском полку таких было 278 голов[127]. Поэтому, даже учитывая наличие запасных лошадей, численность «корволанта» должна была уменьшиться из-за оставшихся пешими и отставших солдат и офицеров. Вместе с тем русское командование изначально предполагало усилить «корволант» кавалерийским отрядом генерала Бауэра из 8 драгунских полков (около 5000 солдат и офицеров и 1200 казаков), располагавшимся в районе Кричева, а также пехотной дивизией генерала Николаса Вердена из 8 пехотных полков (около 7300 солдат и офицеров Каргопольского, Киевского, Копорского, Нарвского, Новгородского, Пермского, Устюжского и Ямбургского полков), сосредоточенных под Моготово, к югу от Смоленска[128]. Учитывая соединение «корволанта» с отрядом генерала Бауэра, большинство современных событиям периодических изданий в Европе определяли численность шведов под Лесной в количестве 14 тыс. солдат и офицеров, а русских – 24 тыс.[129], что является, вероятно, наиболее достоверной оценкой.

Установление местонахождения шведского корпуса производилось генералом Бауэром, который с 11 сентября активно высылал для этого крупные поисковые отряды из драгун и казаков. При этом Бауэр полагал, что король Карл двинется навстречу Левенгаупту, поэтому предлагал царю немедленно придать его кавалерийскому корпусу несколько пехотных полков, с которыми он всеми силами нападет на корпус Левенгаупта, уничтожит его обоз и угонит стада скота, лишив тем самым главную армию шведов возможности продолжать продвижение к Смоленску[130]. Однако царь оставил главные силы пехоты под командованием фельдмаршала Шереметева, приказав ему 15 сентября двигаться вслед за шведской армией в направлении Кричева.

Левенгаупт, выполняя приказ короля двигаться на Пропойск (Славгород), 21–22 сентября переправился по понтонному мосту на восточный берег Днепра у Шклова, причем предварительно якобы подослал прямо в русский «корволант» в качестве проводника своего агента, который дезинформировал противника о времени и месте шведской переправы[131]. Поэтому «корволант» двинулся к Орше (до этого уже сожженной русскими) и начал переправляться через Днепр, оказавшись на 30 км севернее шведов. Только показания местных жителей – мелкого дворянина (шляхтича) по фамилии Петрокович, который видел переправу шведов и стал новым проводником для «корволанта», позволили русскому командованию определить приблизительное местонахождение и направление движения шведского корпуса и организовать преследование. Вся эта ситуация известна только по русским источникам – из так называемой «Гистории Свейской войны», крайне тенденциозного официального труда, готовившегося уже после окончания войны под редакцией самого царя с целью прославления воинского искусства Петра I и силы русского оружия[132]. Соответственно, совершенно невозможно ответить на вопросы, каким образом генералу Левенгаупту и его офицерам в условиях спешного продвижения по совершенно незнакомой местности удалось найти человека, который согласился выполнить самоубийственное задание, поскольку его обман все равно должен был раскрыться, а наказанием за это была смерть – шведского «агента» повесили по приказу царя. Согласно В. Артамонову, в некоторых случаях агентам приходилось вести разведывательную деятельность из страха за судьбу родных и близких, взятых в заложники, но в большинстве случаев шпионами с обеих сторон выступали местные коммерсанты из еврейских общин и местечек, которые имели обширные связи и хорошо знали местность, причем они передавали как достоверные данные, так и неверные и прямо дезинформирующие сведения[133]. Например, Левенгаупт говорит в своих воспоминаниях, что 20 сентября к нему прибыл еврей, который добровольно сознался, что ведет разведку по заданию самого царя Петра и Меншикова, причем сообщил, что русские концентрируют свои силы в Чаусах, Горках и Романове, в непосредственной близости от Шклова.

Поэтому нам представляется более вероятным, что за агента шведов был принят ни в чем не виновный местный еврей-коммерсант, взятый просто для того, чтобы показывать дорогу, а ложная информация о движении шведского корпуса поступила от перебежчиков или пленных (как указывает В. Артамонов, в ходе преследования шведского корпуса под Шкловом, Копысью и Белицами русскими были взяты в плен 32 человека из его состава[134]). Та же «Гистория Свейской войны» говорит о «языках» из корпуса Левенгаупта, которые допрашивались царем в селе Григорково[135]. Перебежчики и пленные добросовестно рассказывали то, что им было известно или представлялось известным, но в большинстве случаев они были плохо информированы о планах своего командования, которые часто менялись вместе с изменениями оперативной ситуации. Хотя именно в расчете на такой случай Левенгаупт мог еще и сознательно распространять среди солдат ложные слухи о направлении движения корпуса. Выявив недостоверность полученных сведений (благодаря сообщению Петроковича), крайне подозрительный и склонный к шпиономании царь Петр немедленно решил, что в его корволанте находится подосланный шведами агент, тем более что он сам широко использовал при ведении войны агентурный метод. Следуя требованиям царя найти агента, в качестве такового, видимо, решили представить еврея-проводника, что было обычной практикой как для русских, так и для шведов, поскольку это позволяло получать с евреев деньги в качестве возмещения вреда, принесенного «шпионской» деятельностью. Например, евреи из города Вильно во время пребывания там царя Петра с 28 января по 3 февраля 1708 года «обещались … посылать от себя шпигов и в том … дали письмо» осведомлять русское командование о передвижениях шведов, но после солгали, в связи с чем на «виленских жидов» был наложен крупный денежный штраф. Шведский лейтенант Вейе указывает, что в литовском городе Оникшки были арестованы три еврея, которые шпионили против шведов и которые за такое «баловство» были оштрафованы на тысячу рейхсталеров.

Впоследствии данная ситуация получила свое развитие, утвердив царя Петра в мысли подослать реального, а не мнимого агента под видом перебежчика в шведский лагерь под Полтавой для того, чтобы спровоцировать Карла XII атаковать русскую армию.

По русским источникам следует («Книга Марсова или Воинских дел…»), что в первых стычках с арьергардами шведов были взяты пленные, которые показали реальную численность корпуса Левенгаупта, хотя до этого разведка царя определила его состав в размере 8–10 тыс. человек[136]. Поэтому Петр немедленно распорядился выдвинуть на направление преследования резервы: кавалерийский корпус генерала Бауэра получил приказ идти на Пропойск для соединения с главными силами «корволанта», оставив отряд бригадира Фастмана для блокирования переправ через реку Сож, а пехотная дивизия генерала Вердена – в направлении на Чаусы.

С другой стороны, перейдя через Днепр, корпус Левенгаупта стал по-прежнему медленно продвигаться в направлении к Пропойску, причем, 23 сентября Левенгаупт опять задержал войска на месте, чтобы собрать отставшие части и обоз. По информации В. Артамонова, проводник, взятый шведами в Шклове, обманул их и дважды заставил переходить через реку Реста, хотя настоящая дорога на Пропойск шла вдоль правого берега, нигде не пересекая Ресту[137]. Все эти задержки крайне облегчали русскому командованию ведение разведки и преследование шведов.

С 23 сентября мелкие русские кавалерийские партии начали тревожить шведов, а 25 сентября царское командование окончательно убедилось, что перед ними действительно корпус Левенгаупта. Соответственно 27 сентября русский авангард – 20 эскадронов драгун и казаки, всего около 4 тыс. человек, серьезно атаковал арьергард шведов у деревни Долгий Мох (Долгие Мхи) при второй переправе через реку Реста. Подойдя к реке в районе указанной деревни около 8–9 часов утра, Левенгаупт приказал Стакельбергу обеспечить переправу корпуса силами арьергардного отряда с двумя пушками, затем отойти за Ресту и разрушить за собой мост (мельничную дамбу) через реку и прилегающую болотистую пойму, после чего препятствовать наведению мостов и переправе противника[138]. Царскому авангарду пришлось выдвигать свою артиллерию – пять полковых двухфунтовых пушек[139] – и под ее прикрытием с 12 до 16 часов дня предпринимать попытки пересечь реку по топкому и мелководному месту ниже дамбы по течению, что сделать русским так и не удалось. Только когда шведы отступили, русские частично восстановили мост, перевели по нему авангард, и преследование продолжилось. Шведский арьергард в составе двух батальонов Хельсингского пехотного полка и Аболандского пехотного батальона вновь вынужден был остановиться и ружейным огнем до ночи отбивать нападения противника. В то же время главные силы шведского корпуса подошли к деревне Лесная, в 12 км к северу от Пропойска, а русский «корволант» перешел Ресту по двум наведенным мостам и полностью сосредоточился в районе деревни Долгий Мох.

В. Артамонов справедливо замечает, что Левенгаупт имел возможность выиграть время, пожертвовав частью арьергарда, для чего оставить на позициях под деревней Долгий Мох два драгунских полка с артиллерией, которые могли бы надолго задержать переправу русских, а потом бросить пушки и попытаться уйти налегке вдогонку за главными силами[140]. Именно так действовало бы русское командование, привыкшее не считаться с потерями, но генерал Левенгаупт стремился спасти всех своих людей, и тем более он не рассчитывал решить поставленную Главным командованием задачу за счет жизни своих подчиненных. Напротив, в сложившейся ситуации генерал выбрал не самый выгодный, но безукоризненный с точки зрения офицерской чести вариант лично дать бой противнику.

В связи со все возрастающей угрозой мощной вражеской атаки на марше, Левенгаупт, прислушавшись к совету генерал-квартирмейстера лейтенанта Юхана (Иоганна) Браска (Johan Brask), решил остановить войска и дать преследователям бой на позициях под Лесной, предварительно отправив к Пропойску две трети обоза (около 5 тыс. телег) в сопровождении 5–5,5 тыс. солдат и офицеров. В качестве опорного пункта, усиливавшего оборону позиции, шведами был сооружен вагенбург из повозок и фургонов, опоясавший деревню Лесная и примыкавший флангами к протекавшей в тылу позиции речке Леснянке.

Как отмечает В. Артамонов, из-за усталости людей и лошадей Левенгаупт вынужден был отвергнуть предложение подполковника Уппландского пехотного полка Юхана Ментцера (Johan Mentzer) не задерживаться у Лесной, но продолжить движение к Пропойску в ночь с 27 на 28 сентября, чтобы оторваться от преследования противника[141]. В результате, отказавшись ранее давать бой в хороших или хотя бы сносных условиях, Левенгаупту пришлось вести битву в невыгодной обстановке на стесненной местности у Лесной. При этом он пренебрег возможностью усилить свою позицию полевыми укреплениями и инженерными сооружениями, ограничившись вагенбургом из обозных повозок, который шведы, по существу, так и не использовали в бою, за исключением укрытия там раненых и нестроевого состава.

С рассветом 28 сентября первым к Пропойску был отправлен отряд из 200 человек под командованием майора Хельсингского полка Арендта Герттена (Arendt Johan Gertten, погиб в Полтавской битве в звании подполковника в группе генерала Рооса), чтобы расчистить завалы и засеки, сделанные русским отрядом генерала Инфланта еще в июле и августе месяце, а за ним около 4 часов утра двинулся обоз. Причем каждому из офицеров было приказано вдвое сократить свой транспорт, а лишние повозки и фургоны уничтожить. Вначале с обозом были отправлены всего 300 пехотинцев и 400 драгун – Нюландский пехотный батальон подполковника Ханса Лейона (Hans Georg Leijon) и Эзельский драгунский эскадрон под командованием майора Маттиаса Гигинга (Matthias Giging), но командир этого отряда подполковник Карл Мейерфельт (Carl Fredrik Meijerfelt, в походе командовал отдельным Эстерботтенским пехотным батальоном, погиб под Полтавой в группе генерала Рооса) ошибочно сообщил о наличии крупных сил противника под Пропойском (Мейерфельт столкнулся с одним из рассеянных по округе отрядов казаков и калмыков), поэтому Левенгаупт до 8 часов утра успел дополнительно отправить к обозу Бьернеборгский пехотный полк и два кавалерийских полка – Аболандский рейтарский и Лифляндский драгунский полк Шрейтерфельта, а также Лифляндский и Карельский драгунские эскадроны (по информации Роберта Петре, с ними была отправлена и часть артиллерии). В связи с данным решением Левенгаупта, который объяснил его своими опасениями по поводу удара с тыла, для защиты обоза оказалось сосредоточено явно избыточное количество сил – 1,3 тыс. солдат и офицеров пехоты, свыше 2 тыс. кавалерии и около 1,5–2 тыс. военнослужащих, производивших разбор завалов, а также изначально выделенных различными частями для службы в охране обоза и возничими (с самого начала похода каждый полк должен был удерживать в обозе около 200 своих военнослужащих). В итоге, к 8–9 часам 28 сентября 1708 года у деревни Лесная оставалось немногим более половины сил шведского корпуса: 4 кавалерийских полка, 5 пехотных полков (10 батальонов) и 4 отдельных батальона – всего около 7,5–8 тыс. солдат и офицеров, учитывая около 1 тыс. военнослужащих в обозе. Как показали дальнейшие события, произведенное Левенгауптом разделение сил шведского корпуса оказало решающее влияние на развитие оперативно-тактической ситуации. С объективной стороны, командующий шведским корпусом действительно не знал местности, не имел легкой кавалерии для производства разведки (при корпусе было всего 50 валашских всадников под началом ротмистра Кристофера Буды (Krzysztof Buda)), не был осведомлен ни о планах, ни о местонахождении главных сил противника, поэтому имел все основания опасаться концентрических ударов с разных сторон. Однако тогда неясно, зачем Левенгаупт все-таки отправил часть обоза к Пропойску, причем усилив его охрану, если он все-таки решил встретить русских в районе Лесной.

По оценке В. Артамонова, скорость движения «корволанта» не превышала 5–6 км в час[142], следовательно, не только не превосходила, но уступала скорости движения корпуса Левенгаупта, так что шведы, отступив из-под Лесной и разрушив мост через Леснянку, на берегу которой следовало оставить небольшой арьергард, чтобы задержать русских, имели реальную возможность достичь Пропойска. В Пропойске им, вероятнее всего, в любом случае пришлось бы вступить в сражение с «корволантом», но уже в гораздо более выгодных тактических условиях, имея возможность сосредоточить и развернуть все силы и артиллерию. Таким образом, оперативное решение Левенгаупта остановить корпус для боя под Лесной обоснованно считать неудачным, хотя оно вполне объяснимо, исходя из того объема информации, которым он располагал, оказавшись в крайне сложной ситуации. Другой вопрос, что Левенгаупт даже это свое решение реализовывал нерешительно и половинчато, разделив силы и не произведя практически никакой подготовки к предстоящей битве.

Узнав от конных разъездов, что главные силы шведского корпуса остановились вблизи Лесной, царь двинул туда «корволант» через деревню Лопатичи. Русские выступили из деревни Долгий Мох около 7 часов утра и, пройдя Лопатичи, приближались двумя конными колоннами по разным маршрутам, чтобы ускорить продвижение. В правой колонне, которой командовал сам царь, было 7 пехотных батальонов (сюда вошли оба полка Лейб-гвардии и батальон Астраханского полка) и 3 драгунских полка; левая колонна, во главе с князем Меншиковым, состояла из 3 пехотных батальонов (Ингерманландский полк и батальон Астраханского полка), 3 эскадронов Лейб-регимента и 6 драгунских полков[143]. Как видно, по обыкновению Петр I оставил под своим командованием большую часть пехоты, передав основные силы кавалерии Меншикову. При этом, учитывая примерно равную скорость движения обеих колонн «корволанта», правой колонне русских требовалось пройти до Лесной большее расстояние, чем левой, то есть, конница Меншикова не только должна была раньше встретиться с противником, но и какое-то время вести бой почти без поддержки пехоты. Таким образом, царь повторил ошибку противника, только сделал это «невынужденно», по собственной оплошности, стремясь не упустить шведский корпус, чем предоставил шведам важное тактическое преимущество в начале битвы.

По версии советской и российской историографии, шведский военачальник задумал компенсировать вероятное превосходство русских в силах и средствах за счет умелого использования условий местности и выдвинул 6 пехотных батальонов и 6 орудий на опушку узкого перелеска, через который проходила дорога из Лопатичей к Лесной и далее на Пропойск. Пространство за перелеском – там, где расположились шведы, – было ограничено болотистыми лесами и речкой Леснянкой, поэтому русские не могли развернуть здесь крупные силы. Кроме того, пересеченный рельеф и болотистая почва затрудняли использование кавалерии.

Вместе с тем, поскольку шведы остановились у Лесной вечером 27 сентября на ночевку, то, по свидетельству лейтенанта Фредрика Вейе и прапорщика Роберта Петре, все расположение шведских частей в действительности было хаотичным и непродуманным (полки стояли там и сям, как позволяли возможности), вследствие чего они встретили русских совершенно неподготовленными к битве, а первыми в бой вступили те подразделения, которые оказались ближе всего к противнику. Как указывает прапорщик Петре, это была финская пехота из арьергарда – два батальона Хельсингского полка (швед. Hölsinglands Regemente) и Аболандский батальон (швед. Abolands lantmilisbataljonen), которые прибыли к Лесной около полуночи 27 сентября и заночевали в лесу под открытым небом, даже не расставив палатки. Таким образом, эти три батальона в количестве около 1,5–1,6 тыс. солдат и офицеров встали лагерем в том самом небольшом перелеске, что отделял поляну за перелеском от поля перед деревней Лесной. Остальные силы пехоты и кавалерии шведов вместе с артиллерией были рассредоточены вблизи деревни и на поле перед ней. Фактически шведские войска находились в том порядке, в котором расположились на ночевку вдоль дороги, подходившей к Лесной.

Тем не менее, расчет Левенгаупта, если он имел место, частично оправдался, поскольку, когда левая колонна русских около 9.30–10.00 начала выходить из леса на поле к перелеску и попыталась развернуться в боевой порядок, сделать это русским не удалось. В авангарде колонны Меншикова двигался Невский драгунский полк полковника Колина Кэмпбелла (Kolin Kampbell), который спешил драгун и построил их в линейный боевой порядок, чтобы прикрыть выход из леса («дебуширование», фр. «déboucher», выступление войск из какой-либо теснины – моста, леса, деревни и т. п., на более широкое место) и развертывание остальных сил колонны. В первую линию драгун была выдвинута полковая артиллерия.

В свою очередь шведский арьергард, командовать которым был назначен старший офицер Уппландского пехотного полка подполковник Юхан Ментцер (накануне он командовал авангардом, поэтому 28 сентября была его очередь командовать арьергардом), быстро построился в боевой порядок, после чего шведская пехота около 11 часов решительно атаковала и потеснила спешенных драгун Невского и три батальона Ингерманландского полков (всего 1610 солдат и офицеров пехоты и 604 драгуна[144]), охватив левый фланг царских войск и захватив 2 или 4 полковых орудия. Эта атака парализовала развертывание колонны Меншикова в боевую линию, однако из-за скученности русских частей и плотности их порядков немногочисленная шведская пехота не смогла одним ударом опрокинуть русских (тем не менее, Невский драгунский и Ингерманландский пехотный полки потеряли в битве от 45 до 55 % боевого состава убитыми и ранеными: ингерманландцы – 745 солдат и офицеров из 1610, а невцы – 338 из 604 военнослужащих[145]). Левенгаупт попытался быстро развить достигнутый успех и направил на помощь арьергарду Уппландский третьеочередной пехотный полк (швед. Upplands tremännings Regemente) и Эзельский отдельный батальон (швед. Oselska lantmilisbataljonen) подполковника Юхана Остен-Сакена (Johan Gustaf von der Osten genannt Sacken), поставив во главе этой тактической группы из трех батальонов общей численностью около 1,5 тыс. солдат и офицеров подполковника Кристиана Брюкнера (первого по старшинству среди подполковников, при этом Уппландский полк в бою возглавлял и был убит майор Якоб Вульфен (Jacob Johan Wulffen)) с приказом решительно атаковать противника. Присоединившись к группе Ментцера, Брюкнер удлинил боевой порядок шведских войск, что позволило им попытаться охватить противника с обоих флангов («И, понеже неприятель гораздо силнее был и с левого своего крыла стал фланк занимать…»[146]).

Одновременно генерал Стакельберг, осуществлявший общее командование пехотой, получил приказ собрать и построить оставшиеся части и подразделения, чтобы широким фронтом двинуть их на противника через перелесок – три пехотных полка: Лифляндский (швед. Livländska Regemente, вербованный полк, командир – полковник Аксель Делагарди (Axel De la Gardie), в битве под Лесной полком командовал и погиб подполковник Клаас (Класс) Фрейбург (Klaas (Claes) Jürgen Freiburg)), Смоландский (швед. Smålands tremännings Regemente, третьеочередной полк, командиром которого был полковник Пер Банер (Pehr Banér), оставшийся в Риге, где он умер осенью 1708 года), Финский (Аболандско-Бьернеборгский, швед. Åbooch Björneborgs tremännings Regemente, третьеочередной полк, командиром которого был полковник Георг Юхан Врангель (Georg Johan Wrangel, погиб в битве под Полтавой)), а также два отдельных батальона – Нерке-Вермландский (под командованием подполковника Маттиаса Сталя (Маттиас Густав Сталь-Гольштейн, Matthias Gustaf Staël von Holstein), который был взят в плен и умер в Москве в 1720 году) и Эстерботтенский (его командиром был отправленный с авангардом подполковник Мейерфельт). Сам Левенгаупт направился к Лесной, где приказал охране обоза – около 1 тыс. солдат и офицеров – присоединиться к частям пехоты под командованием Стакельберга.

В этот же момент к месту боя начала подходить правая колонна русского «корволанта», и царь Петр, оценив ситуацию, приказал трем батальонам Лейб-гвардии Семеновского полка поддержать колонну Меншикова. Батальоны Семеновского полка спешивались и с хода вступали в бой по мере развертывания, вероятно, так и не образовав общего боевого порядка, поэтому шведы отбили их контратаку, но силы на поле боя за перелеском уравновесились, и продвижение противника на левом фланге у русских приостановилось. Драгуны и казаки из правой колонны русских начали поиски путей через перелесок для атаки шведов с фланга и тыла.

Теперь все зависело от скорости наращивания сил каждым из противников, но шведам так и не удалось развить успех своей первой удачно начатой атаки, оперативно выдвинув подкрепления от Лесной. Пока бой вели первоначально задействованные Левенгауптом шесть батальонов, русские, лишенные возможности маневрировать из-за своей скученности на поле боя, стали отводить дезорганизованные части не в тыл, а в сторону – в лес, позволяя вступать в бой свежим силам. Затем, видя эффективность таких действий, царь Петр использовал прием, оказавшийся совершенно неожиданным для методически следовавших линейной тактике шведов. Он приказал трем батальонам Лейб-гвардии Преображенского полка ударить по левому флангу шведской пехоты, стоявшей на опушке перелеска, а также занять сам перелесок, чтобы не допустить выхода на поле боя вражеских подкреплений: «… Семеновской полк против оных пришел и в бой вступил, но неприятель так люден был, что и у оного фланку захватывать стал. Того ради послали по Преображенской полк (которого тогда толко 3 баталиона было, а четвертой был, как выше помянуто, на Дону), да баталион Астраханской, которые уже гораздо вправо было отошли для атаки на левое неприятельское крыло, тотчас поворотились и со фланку на неприятеля нападение учинили»[147].

Следовательно, если судить по русским источникам («Гистория Свейской войны»), когда пехота Ингерманландского и драгуны Невского полков едва успели спешиться и еще только строились к бою, шведы внезапно атаковали их и вынудили принять бой в невыгодном положении[148]. Тогда Преображенский и Семеновский полки, а также батальон Астраханского полка, готовившиеся к атаке на левое крыло неприятельской линии (всего около 3,5 тыс. солдат и офицеров), развернулись и не только атаковали шведскую линию с фланга, но также напали с фронта на подходившую к полю боя шведскую пехоту, завязав бой в перелеске и заставив шведов отступить оттуда. Таким образом, русские не позволили шведам образовать сплошную линию фронта по всей длине перелеска, за счет чего шведы могли бы охватить русских с обоих флангов и не дать им развернуться в боевой порядок (см. на схеме).

По всей вероятности, вынужденная действовать в лесу шведская пехота лишилась таких своих преимуществ, как высокий темп ведения залпового ружейного огня и сильный удар сомкнутым строем в ближнем бою. Это подтверждается тем, что в дальнейшем шведам так и не удалось выбить русских из перелеска. По свидетельству лейтенанта Вейе, дав двукратный залп, шведская пехота, пытавшаяся пройти через перелесок, отступила. Однако Левенгаупт объясняет изменение ситуации на поле битвы ошибочным приказом генерала Стакельберга.

По утверждению Левенгаупта, с болью в сердце он обнаружил на поле сражения, что большая часть шведской пехоты сама, без давления противника отходит назад на равнину, где она стояла раньше; некоторые подразделения вообще не давали залпового огня, в особенности полк Банера (полком командовал подполковник Отто Эренберг (Otto Ehrenberg), который впоследствии погиб под Полтавой. – П. Б.), был так растерян, что люди не знали, что им делать, бежали словно стадо баранов, в то время как батальоны, которые пошли в атаку в начале битвы, продолжали стоять под непрекращающимся огнем и, таким образом, оказались полностью брошенными на волю судьбы, потеряв преимущество и отдав инициативу противнику. Позднее выяснилось, что приказ на отступление, вероятнее всего, был отдан генералом Стакельбергом, который пояснил, что шведская пехота при ведении боя в перелеске несла слишком большие потери. Тогда Левенгаупт повторно приказал пехоте войти в лес, чтобы он служил ей таким же хорошим укрытием, как и для московитов. В противном случае противник укрепился бы на том равнинном пространстве, которое имелось за перелеском, прогнав оттуда шведские войска, первыми вступившие в бой. Левенгаупт приказал артиллерии открыть огонь с тем, чтобы задержать противника до момента, когда пехота снова построится в боевые порядки и сможет захватить лес, а командир Финского пехотного полка полковник Георг Врангель получил приказ напасть на противника в лесу всеми силами пехоты и попытаться его оттуда выбить. Однако шведы уже потеряли свое преимущество перед противником, который расположился в двух или трех сильных линиях в глубине леса, и выбить его оттуда оказалось невозможным. В ходе повторных атак шведы потеряли вместе с отбитыми у противника четырьмя пушками еще несколько своих (согласно русским источникам, на данном этапе битвы у шведов было отобрано 8 орудий[149]), причем, хотя отдельные батальоны противника выходили из леса на открытую местность, они большого урона не понесли, ибо всегда снова отводились в лес (русские драгуны, казаки и калмыки, глубоко обойдя оба фланга противника через лес, захватили четыре орудия, выдвинутые на позицию перед вагенбургом и брошенные ездовыми и прислугой при виде приближающейся русской конницы; при этом русским командирам так и не удалось повернуть свою конницу для удара в тыл шведской пехоте, на что впоследствии обратил особое внимание царь Петр[150]). После отступления шведская пехота уже ничего не могла предложить, потому что крайне важно не утратить первый порыв и горячность солдата, a всегда надо пытаться воспользоваться ими. При этом генерал-майор Стакельберг так окончательно и не признался, что отдал приказ на это отступление, о чем нерешительно говорили некоторые офицеры, а его ответ, почему он отступил, прозвучал весьма неубедительно. В то же время шведская кавалерия хорошо сражалась против превосходящих кавалерийских сил противника, которые с самого начала боя справа и слева устремились к обозу и почти начали заходить в тыл пехоте с обоих флангов. Однако шведская кавалерия со шпагами в руках мужественно и удачно отбивала эти налеты и часто загоняла русских всадников глубоко в лес до тех пор, пока их пехота, которой становилось все больше и больше и которая выступала в боевых порядках, не выбивала всадников, в связи с чем они также вынуждены были ретироваться из леса.

В действительности, как отмечает Роберт Петре, генерал Стакельберг точно приказал пехоте отступить из перелеска, но только тогда, когда один из батальонов Хельсингского полка был там окружен и полностью разбит, подполковник Брюкнер убит и потеряны все знамена (также погиб и командир Аболандского батальона подполковник Магнус Ваденфельдт (Magnus Johan Wädenfeldt), а подполковник Маттиас Сталь был взят в плен. – П. Б.). В ходе битвы наибольшие потери понесли именно те шведские части и подразделения, которые активно участвовали в бою за перелесок: Финский, Хельсингский и Уппландский пехотные полки, Аболандский и Эзельский батальоны.

Поскольку придерживаться правильного строя при проходе через перелесок было невозможно обоим противникам, то, по-видимому, преображенцы атаковали шведов беспорядочной толпой, открыв беглый ружейный огонь. С точки зрения В. Артамонова, в залесенной местности русское командование стихийно воспользовалось преимуществами строя, похожего на рассыпной, тогда как шведские командиры, оказавшись в нестандартной тактической ситуации, не сумели организовать бой в лесу, поскольку в шведских уставах ничего не было прописано о наступлении расчлененными порядками[151]. Хотя наступление рассыпным строем и снизило эффективность удара русских, что позволило королевским солдатам отойти в относительном порядке, но удачно начатый бой за перелесок был шведами проигран, и Левенгаупт отвел все свои силы на поле («равнину») перед деревней Лесной. Шведский очевидец лейтенант Вейе отметил: «Быть может, мы и выиграли бы это сражение, если бы местность была удобна для битвы и если бы в самом ее начале все силы были сосредоточены в одном месте»[152]. Царь Петр также высказал схожее мнение: «Как я сам видел, и бой на сей баталии, ежелиб не леса, тоб оные выиграли…»[153].


Как видно, осторожность и методизм шведских военачальников не позволили им решиться на ведение боя в необычных условиях – самим завершить обход левого фланга русских через лес. Хотя, поскольку на первом этапе битвы Левенгаупт только эпизодически появился в боевых порядках пехоты на участке за перелеском, а затем вернулся к Лесной организовывать боевой порядок остальных сил своего корпуса, то шведы остались без командующего офицера, который должен был взять на себя ответственность за нестандартные тактические решения. Поэтому на втором этапе битвы, когда завязался бой за перелесок, Левенгаупт обнаружил, что батальоны, которые пошли в атаку в начале битвы, продолжали стоять под непрекращающимся огнем и, таким образом, оказались полностью брошенными на волю судьбы. Остававшиеся с ними офицеры из штаба генерала Левенгаупта – генерал-адъютанты Отто Лоде (Otto Johann Lode) и Франц Кнорринг (Frans Gustav Knorring, умер через десять лет в плену в городе Костроме), были взяты в плен, то есть они не руководили боевыми действиями, а находились вместе с солдатами на линии огня.

По мнению В. Артамонова, будь на поле битвы под Лесной король Карл XII, он заставил бы своих солдат и офицеров вести бой в лесу, как сделал это в битве под Головчином, когда шведы через лес атаковали позиции дивизии генерала Репнина; однако Левенгаупт и его командиры не смогли отказаться от своих стереотипов – в неудобной для линейного боя местности они традиционно пытались сбить противника наступательными выпадами, но не решались продолжать атаки сквозь лес[154].

С другой стороны, остается неясным и то, кому именно из командного состава русского «летучего корволанта» под Лесной пришла идея завязать бой в перелеске, однако ответственность за исполнение, вероятно, в тот момент мог взять на себя только командовавший правым флангом царь Петр (на втором и третьем этапе битвы общее командование частями русской пехоты в центре боевого порядка осуществлял генерал Михаил Голицын, действиями артиллерии и русскими силами во второй линии руководил генерал Яков Брюс, управление кавалерией на правом фланге осуществляли генералы Фридрих Гессен-Дармштадтский, Отто Шаумбург и Антон Штольц (Anton Adam Stoltz), а на левом фланге – генералы Гебхард Пфлуг и Бем.


Почти через 49 лет, 19 августа 1757 года, данная ситуация повторилась в битве под Гросс-Егерсдорфом (Gross-Jägersdorf), где русская армия под командованием фельдмаршала Степана Апраксина была атакована отдельным прусским корпусом во главе с фельдмаршалом Иоганном (Гансом) Левальдом (Johann Loewald). Прусская пехота атаковала выдвигавшиеся по узкой лесной дороге русские войска, однако не смогла быстро опрокинуть пехотные полки головной дивизии, после чего сражение затянулось. В результате длительного огневого боя, когда русская пехота, охваченная противником с правого фланга, начала отступать, во фланг и тыл пруссакам через лес ударили четыре резервных пехотных полка во главе с генералом Петром Румянцевым (Воронежский, Новгородский, Троицкий мушкетерские и Сводный гренадерский полки)[155].

Прусские солдаты, совершенно не ожидавшие таких действий противника, были опрокинуты на свою вторую линию, и в итоге все сражение оказалось прусским корпусом проиграно. Возможно, идею провести пехоту через лес и атаковать, невзирая на отсутствие регламентированного строя, Румянцев почерпнул при изучении боевого опыта царя Петра, полученного в битве под Лесной.

Здесь следует отметить, что в отличие от русских командующих офицеров военачальники Фридриха II стояли во главе такой армии, которая по причине вербовки в свои ряды различных, даже неблагонадежных криминальных и сокриминальных элементов, требовала постоянного надзора за солдатами со стороны полкового, батальонного и ротного офицерского звена и унтер-офицеров. Прусских солдат можно было вести в сражение только в сомкнутых линиях, удерживая палками унтер-офицеров и угрожая пулями офицеров[156]. Поэтому Фридрих и его командиры старались воевать на открытом месте, используя свои высоко подготовленные в профессиональном отношении части как механическую стрелковую машину и всегда опасаясь того, что при попытке действовать вне правильного строя и на закрытой местности – в лесу – их войска просто разбегутся.

По-видимому, этим же – отсутствием уверенности в надежности и стойкости своих солдат – объясняется осторожный и достаточно пассивный характер действий Левенгаупта в битве под Лесной, учитывая, что в целом шведская армия времен Карла XII руководствовалась доктриной наступательного боя[157]. События, последовавшие сразу же после битвы, когда Левенгаупт попытался отвести свои войска, подтвердили правильность таких предположений. Со стороны русской армии, напротив, сначала гвардия в битве под Лесной, а через полвека и обычные пехотные полки в сражении под Гросс-Егерсдорфом показали высокую надежность. Русские солдаты не разбегались даже при утрате боевого порядка в ходе передвижений по лесу, а в битве при Лесной совершали неоднократные маневры по отходу и вновь перегруппировывались в условиях закрытой местности. Это качество – надежность – и тогда, и впоследствии широко эксплуатировалось русским командованием, полагавшимся на него больше, чем на сложные тактические приемы, которые приходилось разрабатывать и реализовывать на практике германским военачальникам.


На третьем этапе битвы, после отхода шведов от перелеска на поле к своему вагенбургу у Лесной, битва превратилась в обычное для того времени фронтальное столкновение противоборствующих армий в линейном построении на пространстве 2000 метров по фронту и около 1000 – в глубину. Сойдясь на дистанции 150–200 метров, пехотные батальоны первых линий в продолжение двух часов вели настолько интенсивный огонь, что, по выражению командовавшего гвардейской пехотой Михаила Голицына, «четыре раза от стрельбы ружья разгорались, четыре раза сумы и карманы патронами наполняли»[158]. Генерал Аникита Репнин, отставленный от командования пехотной дивизией после поражения под Головчином и теперь возглавлявший один из драгунских полков, предложил царю Петру, чтобы кавалерия второй линии и казаки убивали тех солдат своей пехоты, которые начнут отступать с поля боя[159] (после битвы Репнину вернули командную должность: «… показав дело свое мужественно, старый ранг свой достал»[160]; западноевропейские периодические издания («Theatri Europaei») сообщали, что казаки и калмыки по приказу царя убили около 50 русских солдат, пытавшихся бежать с поля боя под Лесной).

По свидетельствам лейтенанта Вейе и прапорщика Петре, русские войска вели бой с использованием азиатской тактики турок или крымских татар – при атаках русские строились на опушке леса в форме полумесяца, чтобы охватить фланги шведов, но когда шведская пехота атаковала противника, которого можно было различить, его ни разу не удавалось обратить в бегство, потому что он после 3–4 залпов всегда отходил обратно в лес и не допускал ближнего боя шпагами, штыками и пиками. При этом шведы были вынуждены уклоняться в сторону от этого леса, так как неприятель, удачно расположив там свои пушки, причинял ими большой вред, если шведская пехота или кавалерия приближались, преследуя русских. Данные В. Артамонова подтверждают, что русские уклонялись от ближнего боя со шведами – среди зафиксированных в Семеновском пехотном полку ранений личного состава на 20 огнестрельных ран пришлось всего 3 раны, причиненные холодным оружием (в целом полк потерял 805 солдат и офицеров убитыми и ранеными)[161].

Соответственно, Левенгаупт отмечает, что русские продолжали использовать перелесок в качестве плацдарма для сосредоточения сил и укрытия своих пехотных батальонов от атак холодным оружием, которые неоднократно пыталась предпринимать шведская пехота. Кроме этого, Левенгаупт справедливо подчеркивает, что противник несколько часов имел более чем двукратное численное преимущество над шведами, пока к Лесной не вернулись части, первоначально посланные вдогонку за обозом вследствие ложного донесения подполковника Мейерфельта (по мнению Роберта Петре, те силы шведов, которые непосредственно участвовали в бою с русским за перелесок и на поле перед Лесной с 8 до 15 часов дня 28 сентября, до начала возвращения частей, посланных с обозом к Пропойску, насчитывали не более 4,3 тыс. солдат и офицеров. – П. Б.). По свидетельству генерала, бои продолжались беспрерывно с полудня до наступления темноты, поскольку противник все время заменял новыми силами те, которые уже раз были использованы, и добивался преимущества, действуя в лесу, благодаря стойкости своей пехоты и обилию артиллерии. Используя всю ширину лесной полосы, противник трижды атаковал шведские войска, стоявшие на открытой местности, двигаясь в 3–4 линиях, a в последний раз на некоторых участках он наступал даже в 5–6 линиях, так как пространство было ограничено и русские не могли развернуть фронт наступления, но постоянно наращивали силы. Каждый раз обнаруживались все новые полки, солдаты которых были одеты в ранее не встречавшиеся мундиры. Шведы же наоборот, как в начале, так и при дальнейших действиях имели меньше 6 тыс. бойцов, поэтому могли действовать только одной линией как на главном направлении, так и на флангах, линией, которая не могла перекрыть всю длину фронта первой линии противника. К тому же шведы не располагали свежими войсками, чтобы заменить уставших, но вынуждены были с самого начала до конца выдерживать сильный огонь противника как во время основных атак, так и тогда, когда некоторые группы противника делали вылазки из леса. Когда шведы атаковали их, они вновь отходили в лес с потерями, как и кавалерия противника, выходившая на помощь своим войскам, которую шведская кавалерия со шпагами в руках загоняла обратно в лес (Левенгаупт лично возглавлял атаки шведской кавалерии, в ходе которых был контужен в ногу и руку – вражеские пули на излете не пробили одежду и амуницию, но ушибли и повредили мягкие ткани конечностей. – П. Б.). Однако после этого появлялись новые войска в иных мундирах, и такая замена продолжалась с самого начала сражения вплоть до его конца. Необходимо признать превосходство противника в силах, в связи с чем войска, ушедшие вперед после упомянутого выше ложного донесения, сразу же после первой генеральной атаки русских получили приказ возвращаться обратно. Однако они смогли появиться не раньше, чем к вечеру, – только к третьей, наиболее ожесточенной атаке противника.

Таким образом, на протяжении не менее чем 5 часов, с 11 утра до 16 дня, русские войска имели как минимум двукратное превосходство над противником, но им так и не удалось переломить ход битвы и ситуация на поле боя под Лесной оставалась неопределенной. Хотя шведские части отошли вплотную к вагенбургу и здесь продолжали отбивать русские атаки, причем ими было потеряно еще 2 орудия, так что у шведов оставалось не более 10 пушек против 30 стволов у противника (командир шведской артиллерии майор Густав Гюлленгранат (Юлленгренат, Gustaf Güllengranat) уцелел и участвовал в Полтавской битве, где был ранен). По свидетельству Левенгаупта, до 16 часов бой с русскими вели около 5,5–6 тыс. шведских солдат и офицеров. В это время к шведам подошло подкрепление – возвратилась часть отряда, сопровождавшего обоз до Пропойска – Нюландский пехотный батальон под командованием подполковника Ханса Лейона, Аболандский рейтарский полк полковника Густава Энешельда (Эреншельд, Энескольд, Gustaf Eneskjöld, ранее был взят русскими в плен, но в конце 1707 года обменен на полковника Александра Гордона), драгунский эскадрон подполковника Георга Скуга (Шуг, Georg Rheinhold Schöög), всего около 300 солдат и офицеров пехоты и немногим более 1000 кавалерии, поэтому царь приказал временно прекратить бой. Битва возобновилась около 17 часов, когда русские вновь получили значительное численное превосходство после подхода семи драгунских полков генерала Бауэра из Кричева (две кавалерийские бригады под командованием генерала Николауса Инфланта и бригадира Александра Волконского: Каргопольский, Киевский, Копорский, Нарвский, Новгородский, Пермский, Устюжский и Ямбурский драгунские полки общей численностью 4076 солдат и офицеров[162], а также несколько сотен казаков и калмыков, всего около 4 тыс. человек за вычетом Ямбургского полка бригадира Фастмана, заранее направленного к Пропойску для блокирования переправы через реку Сож).

К этому времени русское командование выявило слабое место в позиции шведов – Левенгаупт не укрепил подходы к мосту через Леснянку, открывавшему путь на Пропойск. Соответственно для новых атак царь перевел на правый фланг Лейб-гвардейские части пехоты и усилил их двумя полками драгун из отряда Бауэра, что позволило временно захватить мост и отрезать шведов от переправы. В яростной схватке за мост погибли командиры вернувшихся авангардных подразделений – подполковники Лейон и Скуг, а также командиры Карельского и Лифляндского рейтарских полков полковники Герман Бургхаузен и Отто Розен (Герман Иоганн Бургхаузен (Hermann Johann Burghausen), Отто Иоганн (Юхан) Розен (Otto Johann Rosen), оба полковника были смертельно ранены и взяты в плен, где у них отобрали даже мундиры, командование вместо них приняли подполковники Лоренц Герцфельд (Lorenz Löschern Herzfeld) и Герхард Платер (Gerhard Johann Plater)).

С русской стороны был тяжело ранен в лицо генерал Бауэр, возглавивший кавалерийскую атаку на левом фланге боевого порядка царских войск, на правом фланге смертельно ранен ландграф Фридрих Гессен-Дармштадтский (умер в Чаусах), рядом с царем Петром убит сын генерала Алларта. Затем мост был отбит последними шведскими резервами, подошедшими от Пропойска – это были Бьернеборгский пехотный полк (Bjoerneborg tremännings Regemente, третьеочередной пехотный полк, шефом которого являлся генерал Стакельберг, а командование осуществлял подполковник Кристер Горн (Христерн Хурн, Krister Horn)), драгунский полк Шрейтерфельта под командованием подполковника Карла Фреймана (Carl Otto Freymann, шеф полка полковник Густав Карл Шрейтерфельт (Gustaf Carl Schreiterfelt) оставался в Риге) и Карельский драгунский эскадрон подполковника Берндта Цеге (Berndt Fabian Zöge), всего 800–850 солдат и офицеров пехоты и около 600 кавалерии. До сумерек королевские войска выдержали десять русских атак, отвечая контратаками и артиллерийским огнем. В некоторых местах пехота и конница неоднократно бились холодным оружием. В результате русские оттеснили шведов вплотную к вагенбургу, но победу одержать не смогли. Командование левым флангом и оборону переправы взял на себя генерал Стакельберг, которому удалось организовать атаку драгунского полка Шрейтерфельта в обход русского правого фланга, что спасло положение шведов, становившееся уже критическим, поскольку противник рассеял Бьернеборгский полк, ворвался в вагенбург и дошел до домов деревни Лесная. Около 19 часов темнота и сильный снегопад прервали битву. Взаимный артиллерийский обстрел закончился около 22 часов. По информации прапорщика Петре, бой продолжался 8 с половиной часов, а точнее с 10 утра до 7 вечера, и в течение 8 с половиной часов ни на мгновение не прекращалась стрельба.

Со слов Левенгаупта, поскольку противник выступил с такими превосходящими силами, ему удалось почти окружить шведов и отрезать им последний путь отступления на Пропойск. Однако этот путь снова удалось открыть с помощью возвратившегося авангарда, a именно силами Бьернеборгского пехотного полка, драгунского полка Шрейтерфельта и Карельского драгунского эскадрона (аболандские кавалеристы, драгуны Скуга и нюландская пехота подполковника Лейона прибыли за пару часов до этого или даже раньше). Перед вернувшимся авангардом была поставлена задача напасть с тыла на противника, отогнать его и создать пространство для шведских войск, которые оказались частично дезорганизованными как на правом, так и на левом флангах, находясь меньше чем в 50 шагах от противника, неподвижно стоя в одной линии, измотанные его атаками. В то же время артиллерия перешла на огонь картечью, добившись такого результата, что при каждом залпе в рядах противника образовывались настоящие проходы, словно улицы. После последней атаки русских пала темнота, сопровождаемая снегом, дождем и слякотью, и тут противник стал снова отходить в лес, сначала на левом фланге, a затем на правом, одновременно обстреливая шведские ряды из пушек. Сражение длилось весь день и продолжалось даже ночью, когда с наступлением полной темноты изредка раздавались пушечные выстрелы. В целом противник не мог похвастаться, что захватил какую-либо новую территорию за исключением той, которую шведская пехота оставила в начале сражения при слишком раннем отступлении.

К наступлению темноты шведы потеряли около 2,5–3 тыс. солдат и офицеров убитыми, ранеными и пленными (в плен к русским в общем итоге попали всего от 745 до 877 шведских военнослужащих); русские потери составили 1111 убитыми и 2856 ранеными, не учитывая неустановленное небольшое число пленных[163]. По данным В. Артамонова, русские драгунские полки в битве под Лесной понесли общие потери в количестве от 9 до 19 % боевого состава, а пехотные полки – от 20 до 48 %[164]. Как видно, соотношение потерь непосредственно в битве оказалось в пользу шведов, несмотря на численное превосходство русских и то, что царское командование противопоставило свою Лейб-гвардию третьеочередным королевским частям, набранным из рекрутов и гарнизонов в Финляндии и Прибалтике. Однако ни это, ни численное и материальное преимущество не позволили царю Петру одержать победу. Благодаря отчасти осторожности Левенгаупта, отчасти собственной стойкости и упорству, а также лучшей выучке и боевому мастерству, шведы удержали свои позиции.

Согласно самому Левенгаупту, в результате тяжелой и кровопролитной баталии, в которой со стороны шведов все время участвовали не более 6 тыс. солдат и офицеров, учитывая их убыль убитыми и ранеными, противник понес потери примерно вдвое большие, чем шведы, так что численный состав шведских войск и на следующий день позволял им отразить новые атаки. Поскольку шведы стояли в хорошо построенном боевом порядке, последняя рукопашная атака русских была отражена, и противник вынужден был покинуть открытую местность и спрятаться в лесу. Шведы же спустя несколько часов после окончания баталии оставались на месте, окруженные павшей на землю темнотой, после чего отошли в полном порядке, причем противник их не преследовал, не атаковал отходящие войска, так что ни один шведский солдат во время этого маневра не пострадал.

В действительности положение шведского корпуса после окончания битвы стало крайне тяжелым. Сам Левенгаупт признается, что в результате затяжного и длящегося весь день столкновения с противником большая часть шведских полковых и ротных офицеров была убита или ранена помимо унтер-офицеров и рядовых, пострадавших пропорционально. В частности, в ходе битвы погибли командиры пехотных полков и батальонов Брюкнер, Ваденфельдт, Лейон, а также командиры кавалерийских полков и отдельных эскадронов – Бургхаузен, Розен, Скуг. Позиция, на которой оставались шведы, была очень неудобна как в силу узости обороняемого пространства, ограниченного с тыла непроходимым болотом и рекой Леснянкой, так и в связи с необходимостью постоянно сосредотачивать усилия на левом фланге для удержания переправы через Леснянку. Кроме этого, дальнейшие решения Левенгаупта показывают верное понимание того, что противник будет усиливаться, в то время как собственные резервы отсутствуют (по свидетельству Петре, шведский военачальник уже знал о приближении дивизии Вердена, так как об этом рассказал взятый в плен в бою русский офицер; дивизия подошла к Лесной 29–30 сентября, и недовольный такой медлительностью царь отстранил Вердена от командования, назначив на его место Аникиту Репнина, восстановленного таким образом в должности и звании, хотя и Верден не утратил доверие царя, осуществлял организационные функции по управлению войсками под Полтавой и после битвы был повышен в звании до генерал-лейтенанта от инфантерии). Спасение оставшихся солдат и артиллерии заключалось в быстром отходе, что означало гибель третьей части обоза под Лесной, поскольку оторваться от преследования вместе с большим количеством повозок было невозможно.

Ограничившись оборонительными действиями на заключительном этапе битвы, хотя на короткий период времени после 16 часов шведы имели и подкрепления, и оперативную паузу, чтобы организовать контрманевр против русских, Левенгаупт, по-видимому, уже согласился с потерей материальных запасов и намеревался только сохранить живую силу, пушки и боеприпасы. Однако и в этом случае его расчет оказался неверен.

Немедленно после битвы Левенгаупт собрал военный совет старших офицеров, на котором было решено покинуть поле битвы и отступить к Пропойску, где при необходимости дать новое сражение. Ближе к полуночи данное решение было доведено до войск, и в ночь с 28 на 29 сентября шведы попытались отойти из-под Лесной, бросив своих тяжелораненых и оставив гореть лагерные костры. Вначале двигалась основные силы пехоты и кавалерии, затем Левенгаупт планировал перевезти через Леснянку артиллерию вместе с повозками с боеприпасами и самыми необходимыми предметами снабжения, а затем провести арьергард. Однако на узком мосту через Леснянку возник затор, в темноте повозки двигались слишком близко друг к другу, поэтому многие сцепились осями, так что вся переправа оказалась безнадежно забитой и запруженной транспортом. В связи с этим те 10 чугунных пушек, которые еще оставались у шведов после битвы, пришлось бросить со всем обозом под Лесной – лишь небольшая часть боеприпасов была утоплена в речке Леснянке. В то же время главные силы шведов, двигавшиеся по лесу к Пропойску, наткнулись на многочисленные засеки и завалы, сделанные на лесных дорогах противником, где уже застряла часть повозок из обоза, направленного к Пропойску перед битвой (по разным данным, непосредственно под Лесной шведами было брошено до 700 повозок и фургонов, а еще около 3000 оставлено в Пропойске[165], так что до половины обоза, то есть 3,5–4 тыс. единиц транспорта остались в лесу между Лесной и Пропойском). Кроме того, распространились слухи о засаде со стороны русских драгун, казаков и калмыков общей численностью 16 тыс. человек. Все это парализовало организованное отступление корпуса, вынудив шведских солдат и офицеров разделиться на группы, чтобы искать обходные пути движения. Генерал Левенгаупт отдал приказ уничтожать обоз и двигаться к Пропойску налегке.

В этот момент дисциплина в рядах шведов рухнула, управление частями оказалось потеряно, сотни солдат дезертировали. По оценке Левенгаупта, около тысячи пехотинцев и кавалеристов вернулись к Лесной, где они разграбили брошенные повозки, нашли в обозе алкоголь и перепились так, что на следующий день были без труда взяты в плен русскими (лейтенант Вейе указывает, что солдаты двое суток находились в состоянии боевой готовности, поэтому при отступлении уже не могли удержаться от разграбления повозок с провизией и алкоголем). По мнению генерала, именно эти военнослужащие, вместе с захваченными в шведском лагере тяжелоранеными, проходят в русских реляциях в качестве солдат и офицеров, взятых в плен в ходе битвы. Сам Левенгаупт, следовавший вместе с арьергардом, заблудился в лесу, где ему пришлось бросить свой экипаж и отдать тягловых лошадей солдатам пехоты, вместе с которыми он к утру 29 сентября добрался до сожженного русскими Пропойска. Как отмечал лейтенант Фредрик Вейе: «Та ночь была настолько темной, что нельзя было разглядеть даже протянутой руки. Кроме того, никто из нас не знал местности, и мы должны были блуждать по этим страшным и непролазным лесам по грязи, при этом или вязли в болотах, или натыкались лбами на деревья и падали на землю. В пути наши пушки завязли в болоте, и не было силы их вытащить, так как колесами сотен телег настолько разбили дорогу, что вряд ли можно было передвигаться по ней даже верхом…»[166]. Остававшуюся часть обоза было приказано сжечь или утопить в реке Сож под Пропойском, поскольку переправа через реку в районе города была заблаговременно блокирована Ямбургским драгунским полком под командованием бригадира Фердинанда Фастмана (Ferdinand Johann Fastman, уроженец Пруссии, принят на русскую службу в январе 1698 года в звании поручика; согласно «Книге Марсовой или Воинских дел…», отряд численностью в тысячу драгун и казаков под командованием Фастмана был выделен из корпуса генерала Бауэра согласно приказу царя Петра от 26 сентября, чтобы не позволить корпусу Левенгаупта переправиться через Сож[167], после чего он обстрелял шведов под Пропойском и атаковал их на переправе через Сож под деревней Глинки – в результате потери шведов составили 50–60 человек утонувшими в реке и до 20–30 человек убитыми[168]; согласно другим источникам, отряд Фастмана численностью 700 драгун был выделен из состава «корволанта» и 27 или 28 сентября направлен за Сож, чтобы разрушить мост на пути отступления противника[169]; в декабре 1708 года бригадир Фастман был арестован генералом Аллартом в связи с допущенными беспорядками и утратой дисциплины среди драгун его отряда, возникшими при взятии, разграблении и поджоге занятого шведами города Ромны в Украине, и затем, по-видимому, Фастман был уволен со службы).

Ввиду отряда Фастмана, занявшего позиции на противоположном берегу реки Сож и обстреливавшего оттуда шведов, Левенгаупт собрал остатки корпуса и повел их вниз по течению реки до деревни Глинки (Глинка, в 45–36 км южнее Пропойска). Там, по сообщению «одного еврея», находился брод через Сож. Обнаружив брод (в ночь с 29 на 30 сентября в шведском лагере под Глинками распространилась паника из-за ложного известия о появлении русских, поэтому до 500 солдат верхом вошли в воду и смогли без труда переправиться через реку, подтвердив наличие брода), шведы перешли через Сож утром 30 сентября и практически оторвались от преследования противника, которое было организовано с большим опозданием, поскольку царское командование обнаружило отступление неприятеля только утром 29 сентября, когда об этом известила разведка казаков и калмыков. Около 8–9 часов утра 29 сентября в погоню был отправлен отряд генерала Пфлуга в составе 3 тыс. солдат и офицеров (в том числе около 1 тыс. посаженных на лошадей гренадер из гренадерских рот пехотных полков, а также 2 тыс. драгун из пяти драгунских полков), который достиг Пропойска только около 16 часов дня[170]. К этому времени в районе между Лесной и Пропойском оставалось около тысячи отставших от своих частей шведских солдат, не менее 2 тыс. человек дезертировали и направлялись разными путями в Ригу или другие безопасные места, а примерно 6,5–6,7 тыс. под командованием генерала Левенгаупта подходили к деревне Глинки. Согласно русским источникам, в ходе преследования разбитого вражеского корпуса, 29 сентября арьергард шведов был настигнут и разгромлен кавалерией генерала Гебгарда Пфлуга под Пропойском – шведы потеряли убитыми и пленными более 1,1 тыс. человек, а некоторые отставшие подразделения Карельского кавалерийского полка уничтожены бригадой генерала Инфланта вблизи Стародуба уже 9 октября – погибли более 130 шведов[171].

С другой стороны, по мнению Левенгаупта, подтверждаемому Вейе и Петре, нападения Фастмана, Пфлуга и Инфланта ограничивались мелкими стычками с шведским арьергардом, где потери с обеих сторон составляли не более чем от 10–15 до 20–30 человек убитыми, иначе, если суммировать все приведенные выше русские данные о потерях шведов, то получится, что потери превышают исходную численность шведского корпуса (вполне вероятно, что русское командование включило в общие потери шведов также убитых, раненых и захваченных в плен «нонкомбатантов», следовавших вместе с обозом корпуса, то есть торговцев, маркитантов и проституток. – П. Б.). В дальнейшем отсутствие глубокой разведки со стороны русского командования позволило остаткам шведского корпуса беспрепятственно пройти более 120 км и достичь района дислокации своих главных сил.

Тем временем части королевской армии прошли через Кричев на Костеничи, миновав район Мглина, и двигались к Стародубу, который, как и Мглин, был уже занят русскими войсками. 28 сентября в город вошли части из отряда генерала Инфланта, насчитывавшего, по оценке шведов, около 10 тыс. солдат и офицеров вместе с иррегулярной казачьей конницей[172], поэтому шведы не решились взять Стародуб штурмом, как 24 сентября взяли Мглин, и также им не удалось овладеть стратегически важными опорными пунктами и ключевыми узлами коммуникаций Северской земли – городами Новгород-Северский, Почеп и Погар. 11–12 октября 1708 года к шведскому отряду генерала Лагеркруны в районе деревни Проконовка под Стародубом присоединились 6,5–6,7 тыс. солдат и офицеров из корпуса генерала Левенгаупта без артиллерии и обоза (по некоторым данным, 1303 рейтара, 1749 драгун, 3451 пехотинец)[173]. Безвозвратные потери корпуса составили приблизительно столько же – около 6,3–6,5 тыс. человек убитыми, пленными и дезертировавшими (по данным Роберта Петре, шведы потеряли 6397 солдат и офицеров, из которых 697 рейтар, 1151 драгун, 4549 пехоты), а также 16 орудий, более 1 тыс. голов скота и лошадей, около 8 тыс. повозок с разнообразными предметами вооружения и снабжения, часть которых в целости и сохранности досталась русским, в том числе 20 тысяч ружей, 500 тонн мушкетных пуль, 6 тыс. бочонков пороха, 600 тысяч рейхсталеров[174].

Сам Левенгаупт оценивал так называемые «кровавые» потери в битве в пределах около одной тысячи убитых и раненых солдат и офицеров, тогда как общие потери – в количестве немногим менее 1,7 тыс. человек убитых, раненых и пленных, то есть остальные 4,6–4,8 тысяч погибли, попали в плен, отстали или разбежались при ночном отступлении из-под Лесной, причем, примерно две тысячи из них собрались в отдельный отряд и направились обратно к Риге, куда и добрались около 1,3–1,5 тыс. дезертиров под командованием подполковника Бьернеборгского полка Кристена Горна, многих из которых впоследствии арестовали и судили[175]. Кроме этого, Левенгаупт говорит о каких-то 1,5 тыс. человек, приведенных им в качестве пополнения в армию кроля Карла, помимо тех 6,5–6,7 тысяч, которые вышли к Стародубу в составе частей и подразделений под его командованием (возможно, это частью солдаты из охраны обоза и возничие, а частью следовавшие вместе с обозом гражданские лица). Таким образом, безвозвратные потери личного состава шведского корпуса под Лесной можно оценить в пределах около 5 тыс. солдат и офицеров, из которых примерно 3–3,5 тыс. убитыми, тяжелоранеными и пленными в ходе самой битвы, и еще примерно 1,5–2 тыс. человек были потеряны убитыми и пленными на этапе преследования остатков корпуса русскими, а также дезертировали из шведских вооруженных сил.

По русским данным в «Книге Марсовой или Воинских дел…», общие потери шведов в битве составили 8 тыс. человек, а в ходе преследования остатков корпуса Левенгаупта еще более 1,5 тыс. были убиты или взяты в плен под Пропойском, на переправе через реку Сож и в районе расположения главных сил шведской армии вблизи Стародуба[176]. Учитывая изложенное выше, оценка потерь шведов преувеличена примерно в два раза. Отсюда представляет интерес мнение генерала Левенгаупта, который утверждает, что, по сведениям иностранных офицеров, участвовавших в битве под Лесной на русской стороне, общие потери царских войск достигают около 9 тыс. солдат и офицеров. При этом по опыту Первой и Второй мировых войн хорошо известно правило оценки потерь, распространенное в русских и советских командно-штабных инстанциях, согласно которому противнику обычно приписывают собственный урон.


В. Артамонов в своей работе, посвященной битве под Лесной, определяет эффективность боевых действий русских войск как отношение общих потерь шведов к общей численности русского «корволанта», выраженное в процентах, то есть число убитых и раненых шведов, приходящееся на каждые сто русских солдат и офицеров, участвовавших в битве (использовать такой способ оценки предложил шведский военный историк полковник И. Б. Р. Веннерхольм (J. Bertil R. Wennerholm)[177]. Следуя данной логике, неэффективность действий русских равна отношению их общих потерь к численности «корволанта», что также можно выразить в процентах. Однако, если соотнести между собой полученные таким образом показатели эффективности и неэффективности, то получится традиционное для сравнительной оценки итогов боевых действий соотношение потерь русских и шведских войск, что показывает отсутствие практического смысла в расчете так называемой «эффективности» по способу, предлагаемому В. Артамоновым (И. Б. Р. Веннерхольмом).

Причем, рассчитывая указанные показатели, В. Артамонов придерживается тенденциозного подхода к фактам, вполне характерного для советской и, отчасти, российской историографии, пренебрегая таким базовым принципом оценки потерь, как их деление на боевые и небоевые. Например, безвозвратные боевые потери шведов В. Артамонов определяет в размере около 6,5 тыс. солдат и офицеров, из которых непосредственно в битве – 3873 человека, включая в эту оценку и дезертиров, и части, отделившиеся от корпуса генерала Левенгаупта и ушедшие обратно в Ригу, и потери в боевых столкновениях, последовавших уже после событий под Лесной[178]. Напротив, оценивая потери русской стороны, В. Артамонов относит к ним только общие боевые потери непосредственно под Лесной – 1111 убитых и 2856 раненых военнослужащих, хотя далее сам же указывает, что в Смоленске, куда были перевезены русские раненые из-под Лесной, из 420 раненых преображенцев к 16 октября 1708 года умерли 34 человека и 24 были отпущены из армии в связи с инвалидностью[179]. Следовательно, санитарные потери составили не менее 13–14 %, так что безвозвратные потери русской стороны в итоге достигают не менее 1,5 тыс. солдат и офицеров (вероятно, даже больше, поскольку в ноябре еще 166 человек были отпущены из армии по инвалидности). Число дезертиров из русского «корволанта» В. Артамонов вообще не указывает, хотя, по его же сведениям, факты дезертирства имели место (находясь в Смоленске, Петр рассматривал и окончательно утверждал приговоры военного суда, вынесенные в заседании 8 сентября 1708 года по делам бежавших из полков солдат[180]).


В ретроспективе историческим аналогом битвы под Лесной является битва под Люценом (Lützen) 16 ноября 1632 года, где шведская армия короля Густава Адольфа II Ваза (швед. Gustav Adolf II Wasa) атаковала занявшие оборонительные позиции союзные войска Священной Римской Империи под командованием генералиссимуса Альбрехта Валленштейна (нем. Albrecht Wenzel Eusebius von Wallenstein (Waldstein)). Несмотря на то что в ходе битвы имперские войска оставили часть своих позиций и были окружены с левого фланга, где неприятель захватил их артиллерию, им удалось удержать оборону и нанести элитным соединениям противника – четырем бригадам шведской пехоты – крупные потери, превышающие собственный урон. Во многих частях имперской армии даже появилась уверенность, что достигнута общая победа над шведами, и некоторые военные историки разделяют это убеждение, оценивая результаты битвы как тактический успех армии Валленштейна. Однако сам раненный в битве Валленштейн оказался деморализован решительностью вражеских атак и психологически не нашел в себе сил продолжать боевые действия на следующий день. Историки объясняют это тем, что уже тогда Валленштейн сомневался в необходимости лично для себя идти на риск катастрофического поражения ради выгоды Священной Римской Империи. В ночь с 16 на 17 ноября имперская армия отступила к Лейпцигу (Leipzig), а затем и дальше на юг в Богемию, бросив почти всю артиллерию и часть обоза, после чего достигнутый ею в битве сомнительный тактический успех обратился в несомненное стратегическое поражение.


Как видно, генерал Левенгаупт, также пострадавший в битве, аналогично Валленштейну не нашел в себе уверенности продолжать бой, хотя теоретически имел возможность упредить прибытие подкреплений к неприятелю, если бы в течение ночи с 28 на 29 сентября или на рассвете первым атаковал русских. В битве под Люценом немецкими кирасирами был убит шведский король Густав Адольф. В битве под Лесной шведам удалось убить ландграфа Фридриха Гессен-Дармштадтского и тяжело ранить генерала Бауэра. В случае продолжения битвы существовала вероятность, что удастся убить или ранить царя Петра, что стало бы триумфом шведского оружия и, вероятно, позволило Швеции победоносно окончить Северную войну либо кардинально изменило оперативно-стратегическую ситуацию в пользу шведской армии. Однако в силу своих внутренних качеств – пониженных спонтанности и агрессивности, сопровождающихся высокой тревожностью (объективно обусловленных, по-видимому, тем, что в детстве он рано остался без родителей[181]), Левенгаупт выказал депрессивность и нерешительность и оказался не способен не только воодушевить солдат на продолжение борьбы, но даже поддерживать в войсках боевой дух и дисциплину, поскольку солдаты интуитивно чувствовали слабость полководца. Он сам лично был сильно деморализован после битвы под Лесной, и, прибыв в лагерь шведской армии, неоднократно в беседах с офицерами уверял их, что русская армия сильнее шведской и представляет: «войско непреодолимое, ибо он чрез целый день непрерывный имел огонь, а из линии фронта не мог выбить, хотя ружье в огне сколько крат от многой пальбы разгоралось, так что невозможно было держать в руках…»[182]. Кроме того, как показывает заглавие мемуаров Левенгаупта, под влиянием военных неудач генерал стал задумывался о несовершенстве политического устройства Швеции, имея крайне либеральные и революционные для своего времени взгляды по поводу вреда самодержавия. Такие мысли, несомненно, только мешали ему твердо управлять королевскими войсками в бою и операции.

В итоге присоединение остатков курляндского корпуса к главным силам шведской армии не только не решило проблемы шведов с дефицитом предметов снабжения, но скорее обострило недостаток продовольствия и фуража. В связи с этим, В. Молтусов приводит сведения, что русское командование получало от пленных и из перехваченных документов данные о планах шведов отступить из Северской земли в направлении на Чернигов и дальше через Днепр в район Львова, где остановиться на зимние квартиры[183]. Отказаться от этого разумного решения короля Карла побудили только ложные уверения со стороны гетмана Мазепы, который обещал шведам широкую поддержку казацкого войска и надежное обеспечение шведской армии всеми основными предметами снабжения, включая боеприпасы, продовольствие и фураж. Однако развитие событий показало, что, вторгнувшись в Украину, шведы существенно не улучшили свое стратегическое положение, но при этом оказались отрезаны от Литвы, Белоруссии и Польши. Со своей стороны русское военно-политическое руководство умело нейтрализовало административное влияние гетмана Мазепы, отменив ряд ранее наложенных им на казаков налогов и пошлин.

В то же время ситуация со снабжением шведской армии улучшилась только временно, после дислокации войск в Полтавской Украине, поскольку шведам удалось захватить запасы предметов снабжения в Гадяче и Ромнах, а также обеспечить закупки продовольствия у населения. Удерживая под своим контролем обширный район между Днепром, Пселом и Ворсклой, шведское командование фактически создало тыл армии, откуда можно было организованно получать продовольствие и фураж, так что на короткое время шведская армия даже наладила подобие регулярного тылового обеспечения, за счет чего были созданы магазины в Новых и Старых Сенжарах[184]. Однако уже со второй половины апреля, по истечении христианского Великого поста, местное население стало оставлять себе мясо и молоко, что привело к сокращению поставок данных продуктов, а также алкоголя. Соответственно возросли цены на хлеб, который стал чрезмерно дорогим для наименее обеспеченной части шведской армии – рядовых солдат (по показаниям некоторых перебежчиков, жалованья в армии не платили со времени остановки в районе Могилева летом 1708 года[185]). Одновременно появление травы в апреле обеспечило подножный корм для лошадей, чем воспользовался противник для осуществления глубоких рейдов своей кавалерии и иррегулярной конницы, направленных на ограничение возможностей шведов по добыванию продовольствия и фуража и сужению их продовольственной базы.


§ 1.4. Оперативные планы и мероприятия русского командования под Полтавой

Учитывая истощение королевской армии, о котором говорили показания местных жителей, перебежчиков и пленных, в апреле-мае-июне 1709 года царские военачальники попытались превратить стратегическую блокаду шведов в оперативное окружение. Этим планам благоприятствовало то, что шведскую армию существенно ослабила, во-первых, убыль личного состава – осенью и зимой 1708–1709 гг. в шведской армии было около 8 тыс. больных (из которых до 2–3 тыс. умерли от обморожений или оказались искалечены, причем, для сравнения, из 3 тыс. солдат и офицеров в русском отряде генерала Алларта, занявшего в декабре 1708 года оставленный шведами город Ромны, умерли или пострадали от обморожения всего лишь около 200 человек[186]), так что армия уменьшилась от 32 до 25 тыс. военнослужащих[187]. Во-вторых, боевую мощь шведов ослабил дефицит боеприпасов, продовольствия и фуража, выражавшийся, по мнению В. Молтусова, прежде всего в недостаточном для ведения длительных боевых действий количестве ружейного пороха, а также острой нехватке хорошей питьевой воды, хлеба и соли, запасы которых не могли быть восполнены в том оперативном положении, которое сложилось для шведов в Полтавской Украине – в середине мая поставки хлеба составляли менее 3 тонн в день вместо 24 тонн, требуемых установленными нормами питания для одних только солдат, без учета союзников и гражданских лиц[188].

В то время, когда главные силы пехоты царской армии были сосредоточены под Харьковом, в районе Богодухов, Сенное, Ольшаны, откуда они постепенно перемещались в район восточнее Ворсклы, отдельные отряды русской кавалерии стали занимать позиции непосредственно на левом берегу Ворсклы и переходить на левый берег Псела, чтобы атаковать шведские обсервационные силы, вынуждая их стягиваться к главной армии в район Полтавы.

Так, 11 апреля 1709 года отряд царского генерала Карла Ренне (Ронне, Karl Evald Rönne, потомок немецких рыцарей, курляндский барон, служил в шведской армии, поступил на русскую службу в 1702 году, один из ведущих командиров и командующих кавалерийскими частями, соединениями и объединениями в армии Петра I), в котором было не менее трех драгунских полков, а всего около 7000 регулярной и иррегулярной конницы, напал на левом берегу Ворсклы в районе села Соколки на сводный отряд шведов (по разным данным, от 2730 до 4000 драгун, до 3000 запорожских и около 500 гетманских казаков под общим командованием генерала Карла Крузе (Karl Gustaf Kruse af Kajbala))[189]. По утверждениям одних авторов, русские были разбиты и потеряли до 1400 человек, по другим – 500, а согласно Е. Тарле – всего 60 человек, причем уже русские заставили шведов и казаков, потерявших до 850 человек и 4 пушки, отступить за Ворсклу[190]. Согласно свидетельству капитана английской армии Джеймса Джеффриса, потери группы Крузе составили около 200 солдат и офицеров, в том числе были убиты 8 капитанов[191] (Джеффрейс, James Jeffreys, Jeffereys, служил в Англии в пехотном полку гвардии королевы Анны, в 1707 году по контракту поступил добровольцем в шведскую армию с целью информирования о ходе военных действий против России главнокомандующего английскими войсками в Западной Европе Джона Черчилля, герцога Мальборо; брат Джеймса – Густав, погиб в битве с русскими под Нарвой).

Версия Е. Тарле кажется более вероятной, поскольку, когда 11 июня по указанию царя генерал Иоганн Гейнске (Хейнске, Генскин, Johann Cristian Heinsken, ранее состоял на военной службе в Саксонии, в русской армии с 1706 года) во главе отряда из 2500 драгун (шесть полков) и Астраханского пехотного полка, также следовавшего конным порядком, перешел на правый берег Ворсклы и 14 июня атаковал Старые Сенжары (Санжары), там находилось около 3500 шведов и казаков под командованием все того же генерала Крузе[192]. Шведы были выбиты из Старых Сенжар, однако русские, освободив от 900 до 1200 содержавшихся там пленных солдат и офицеров, взятых шведами после захвата крепости Веприк, снова ушли за реку, а шведы не только вновь заняли это село, но и расположили в Новых Сенжарах кавалерийский полк (~1000 немецких драгун[193]) генерала Юхана Мейерфельдта (Йохан Мейерфельт, Johan August Meijerfeldt). По этому поводу Даниел Крман упоминает, что генерал Крузе неоднократно получал донесения о готовящемся на него нападении московитов, но не принял никаких мер предосторожности и не позаботился усилить охрану пленных и обоза, вследствие чего потерял воинскую кассу – 20 тыс. талеров[194] (по другим данным, в Старых Сенжарах шведы оставили противнику 1270 русских пленных, две пушки, восемь знамен и 200 тыс. талеров полковой казны[195]). Согласно русским источникам, нападение на Старые Сенжары было организовано русским командованием по информации, поступившей от содержавшихся там русских военнопленных из гарнизона крепости Веприк – подполковника Семена Акимовича Юрлова[196]… После этих событий король Карл XII никаких ответственных поручений и командования более или менее крупными войсковыми группировками генералу Крузе не доверял.

С 28 апреля 1709 года основными районами дислокации шведской армии являлись Будищи (корпус лейб-драбантов, пехотный полк лейб-гвардии и кавалерия Лейб-регимента под командованием Карла XII), Опошня (2 пехотных и 2 кавалерийских полка генерала Карла Рооса (Руус, Carl Gustaf Roos), Жуки (6 пехотных и 4 кавалерийских полка генерала Гуго Гамильтона (Hugo Johan Hamilton), казаки гетмана Ивана Мазепы), Новые и Старые Сенжары (3 пехотных полка), а также лагерь под Полтавой (10 кавалерийских полков генерала Карла Крейца (Кройц, Carl Gustaf Creutz), запорожские казаки)[197]. К северу и югу от Полтавы шведы прикрыли места переправ через Ворсклу, заняв расположенные вблизи них местечки, а также выстроив на правом берегу ряд укреплений (ретраншементов, «транжементов»), обороняемых незначительными отрядами солдат и казаков.

После очередного военного совета командования царской армии, 7–8 мая 1709 года генерал Меншиков произвел поиск в районе Опошни, небольшого городка, расположенного на правом берегу Ворсклы, в 30–35 километрах севернее Полтавы[198]. По решению Меншикова, в ночь с 7 на 8 мая корпус из 12 тыс. пехоты и кавалерии по трем понтонным мостам и вплавь (конница) перешел реку и выбил шведов (4 эскадрона конницы и около 300 пехотинцев) из их береговых укреплений[199]. Шведы отступили к Опошне, где располагалась оперативно-тактическая группа войск генерала Карла Рооса – 2 пехотных и 2 кавалерийских полка общей численностью до 3,5–4 тыс. солдат и офицеров, а также вся армейская артиллерия[200]. Роос попытался отбросить русских, однако потерпел неудачу – шведы отошли в город и заняли оборону. Кто-то из противников поджег предместье, что затруднило действия и шведов, и русских. В это время из Будищ, расположенных ниже по Ворскле, на помощь к Роосу подошел Карл XII с 4 кавалерийскими полками и 2 батальонами Лейб-гвардии пешего полка[201]. Русские попытались отойти за реку, причем шведы настигли их арьергард и почти полностью его уничтожили. Потери убитыми, ранеными и пленными с обеих сторон доходили до 600 человек[202] (по некоторым данным, шведы потеряли еще две пушки[203]). После этого нападения шведы оставили сначала Опошню (Карл XII распорядился сжечь городок[204]), а затем и Будищи, передислоцировавшись к Жукам и Петровке.


Характерно, что в бою под Опошней с некоторыми отличиями повторилась та же ситуация, в которой оказались шведы под командованием все того же Рооса в августе 1708 года. Тогда 27 августа отдельная группа Рооса в составе четырех пехотных и одного кавалерийского полков общей численностью около 4,5–5 тыс. солдат и офицеров расположилась лагерем на краю болота, образовавшегося вдоль южного берега речки Черная Натопа (Черная Напа), впадавшей в реку Сож. При этом группа Рооса оказалась посередине между главными силами шведской армии, вставшими лагерем на удалении 3–4 км к юго-западу в районе деревни Малятичи (Молятичи), и русскими войсками, находившимися примерно на таком же расстоянии к северо-востоку в районе села Доброе, занимая рубеж вдоль восточного берега речки Белая Натопа (Белая Напа). Русское командование быстро обнаружило разрыв между группировками шведов, поэтому запланировало внезапно напасть на группу Рооса, хотя первое нападение, предпринятое 28 августа, не удалось из-за того, что шведам обо всем сообщил перебежчик[205]. Несмотря на развитие событий, генерал Роос не принял никаких дополнительных мер по защите лагеря или изменению его расположения. Установив, что попытка нападения не имела никаких последствий в части реагирования противника, русские решили ее повторить. По приказу царя Петра, в ночь с 29 на 30 августа восемь батальонов из лучших пехотных полков (Астраханский, Гренадерский, Ингерманландский, Нарвский, Преображенский, Семеновский, Шлиссельбургский полки) общей численностью около 4,5 тыс. солдат и офицеров при шести полковых трехфунтовых орудиях выступили для атаки шведов. Батальоны этого сводного отряда под командованием генерала Михаила Голицына (князь Михаил Михайлович Голицын) скрытно перешли на западный берег Белой Натопы по мосту у Доброго, защищенному предмостным укреплением, повернули на юг и преодолели болото в междуречье Черной и Белой Натоп, после чего около 6 часов утра внезапно захватили мост через Черную Натопу, а частью сил вброд переправились на ее южный берег и атаковали лагерь Рооса. Шведы в лагере оказались зажаты между рекой, лесом и болотом и вынуждены были в крайне невыгодных условиях принять бой, который продолжался около двух часов. В начале боя главный натиск русских выдержали Скараборгский и Енчепингский пехотные полки шведов, а затем к ним на помощь подошли Нерке-Вермландский и Вестерботтенский полки. По утверждениям русской стороны, шведы потеряли 270 солдат и офицеров убитыми и 750 ранеными, 6 знамен и 3 пушки из имевшихся 8 орудий, то есть почти четверть группы Рооса, тогда как потери сводного отряда под командованием Голицына составили всего 89 убитыми и 267 ранеными[206]; шведская сторона говорит о потерях противника в количестве 700 убитых и около 2000 раненых[207]; по оценке Е. Тарле, русские потеряли 375 военнослужащих убитыми и около 1000 ранеными[208] (один только Преображенский полк потерял убитыми, ранеными и пропавшими без вести 431 военнослужащего, а Семеновский полк – 256 человек[209]). Король Карл лично пришел на помощь к Роосу во главе нескольких кавалерийских полков, что спасло части генерала от полного уничтожения, потому что к месту боя уже двигались три драгунских полка кавалерийской бригады под командованием генерала Гебгарда Пфлуга (Флюк, Флук, Флюгель, Gebhard Carl Pflug), но их задержала болотистая местность. Под натиском шведской кавалерии русская пехота, построившись в каре, под прикрытием артиллерийского огня отошла за Черную Натопу, а затем беспрепятственно отступила к своим главным силам через то же болото.


Поскольку шведы упорно продолжали осаждать Полтаву, то после военного совета русского командования в Харькове, 25–26 апреля к Ворскле от Богодухова двинулись главные силы пехоты русской армии под общим командованием Меншикова – около 19 тыс. солдат и офицеров (21 пехотный полк в составе 42 батальонов), которые 2 мая были под Котельвой, а 12–13 мая сосредоточились на левом берегу реки почти напротив Полтавы, в районе, который шведские войска оставили без своего контроля из-за речного разлива (Ворскла разливалась здесь двумя рукавами и затоками на ширину до полукилометра болотистой речной местности)[210]. 19 мая к ним присоединилась дивизия князя Меншикова из шести пехотных и двух драгунских полков (более 5 тыс. солдат и офицеров) под командованием бригадира Генриха Фрэзера (Фризен, Heinrich Friedrich Fraser). Русские быстро построили и заняли укрепления, опиравшиеся на деревни Крутой Берег, Рябиновка и Пискаревка[211], откуда стали производить вылазки, стремясь через реку установить связь с гарнизоном Полтавы (местность была настолько низменной и болотистой, что для передвижения внутри укреплений приходилось прокладывать гати и деревянные настилы).

К югу от этого русского лагеря, за речкой Коломак, вниз по течению Ворсклы вплоть до Старых Сенжар расположились кавалерийские части корпуса генерала Ренне, а вверх по Ворскле, до Опошни, соединения кавалерии под командованием генералов Отто Шаумбурга и Александра Волконского (князь Александр Григорьевич Волконский, произведен из бригадиров в генерал-майоры в январе-феврале 1709 года). 27 мая к основным силам подошли еще пять пехотных и восемь драгунских полков (около 7 тыс. солдат и офицеров), вместе с которыми прибыл фельдмаршал Шереметев, а 4 июня к русской армии присоединились гвардейские части, вместе с которыми приехал царь Петр. Царь немедленно известил коменданта Полтавы о намерении русского командования оказать помощь осажденным (связь поддерживалась путем пересылки сообщений в холостых артиллерийских боеприпасах и с помощью почтовых голубей).

В свою очередь комендант города Полтава полковник Алексей Келен (Келин, потомственный русский военный, участник военных кампаний царской армии в Прибалтике, с 1702 года командовал Тверским драгунским полком, с 1708 года – Тверским пехотным полком, участник битвы под Лесной, направлен в Полтаву комендантом по приказу царя Петра в ноябре 1708 года с пятью пехотными батальонами[212]) пытался расширить сектор обороны к Ворскле, строя отдельные шанцы и редуты с целью обеспечить ими проход к реке и установить связь с царской армией, однако заболоченная местность и активное противодействие шведов, которые к югу, северу и северо-востоку от Полтавы также возводили вдоль берега земляные укрепления, помешали установить надежное сообщение с осажденными.

Тем не менее, активные действия русских, которые в период с конца апреля и до начала июня 1709 года постепенно наращивали свои силы под Полтавой, не позволили шведам взять под контроль линию Ворсклы. Царская армия прочно заняла левый берег реки, обеспечив свои коммуникации. При этом уже 8 июня царь решил присоединить к главным силам отряды Григория Долгорукова (его основные силы составляли части под командованием генерала Григория Волконского) и казаков гетмана Ивана Скоропадского, которые до этого времени занимали позиции на правом берегу реки Псел в ее нижнем течении и в районе устья Псела на Днепре. Долгорукову и Скоропадскому было приказано строить через Псел мосты и укреплять их ретраншементами в целях обеспечения быстрого выдвижения в район Полтавы[213].

Начиная с 27 мая, после прибытия фельдмаршала Шереметева, русское командование обсуждало планы дальнейших действий. В итоге обсуждения к приезду царя Петра было выработано почти единодушное решение, согласно которому следовало выделить крупный корпус, преимущественно кавалерийского состава, силами которого закрепиться в полевом лагере на правом берегу Ворсклы выше Полтавы, чтобы оттуда постоянно тревожить шведскую армию внезапными нападениями кавалерии, а также препятствовать противнику в его мероприятиях по сбору фуража и продовольствия[214]. Царь вначале колебался, опасался приближаться к шведской армии и до 11 июня продолжал советоваться с наиболее опытными высшими офицерами – Аллартом, Беллингом, Верденом, Ренне, Ренцелем, но затем, в связи с бесперспективностью попыток установить связь с Полтавой через Ворсклу, решил последовать мнению армейского командования и закрепиться севернее Полтавы, одновременно произведя отвлекающую переправу через Ворсклу южнее города (подготовка плацдарма севернее Полтавы планировалась в связи с тем, что южнее города, в районе села Нижние Млыны, сильно пересеченный характер местности и ее заболоченность препятствовали сосредоточению больших масс войск и строительству укреплений). Дополнительными аргументами послужили рекомендации фельдмаршала Шереметева строго придерживаться наступательно-оборонительного способа действий, чтобы постепенно приближаться к противнику, опираясь на широкое применение средств фортификации и артиллерии.

В ночь с 15 на 16 июня 12 драгунских и 3 пехотных полка с полковой артиллерией под командованием генерала Ренне, усиленные крупным отрядом иррегулярной кавалерии, переправились на правый берег Ворсклы возле деревни Петровки (10–11 км севернее Полтавы), где в течение 16 и 17 июня построили предмостное укрепление (франц. «tete d’pont», три редута, сведенные в замкнутое укрепление), прикрытое семью редутами и шестью реданами, образовавшими позицию протяженностью до 800 метров (для обороны редутов были выделены солдаты и офицеры Тобольского пехотного полка под командованием полковника Ивана Воейкова)[215]. 18 июня эти укрепления заняла дивизия генерала Людвига Алларта (Халларт, Галларт, Ludvig Nikolaus Hallart) с приданной ей средней полевой артиллерией – три 8-фн пушки со всем снаряжением, и позиция была усилена возведением еще пяти редутов, а 19–21 июня вся русская армия перешла Ворсклу через мост-плотину у Петровки, понтонный мост и три брода (Локошин, Тищенков и Семенов, расположенные на участке до 2,5 км выше по Ворскле от деревни Семеновка), после чего выстроила полевой укрепленный лагерь в том же районе, возле Семеновки, всего в 8 километрах к северу от Полтавы (лагерь имел неправильную прямоугольную форму размером приблизительно 750 на 1200 метров и был защищен ретраншементом реданно-бастионного типа)[216]. Одним из главных этапов операции стал перевод через Ворсклу всей армейской тяжелой артиллерии, что было осуществлено по мосту в районе села Гавронцы, в шести километрах выше Петровки по течению реки (армейский артиллерийский полк находился под командованием обер-комиссара Ефима Зыбина, который управлял не только четырьмя канонирскими и одной бомбардирской ротами (по штату – 726 солдат и офицеров), но имел под своим началом еще транспортный парк и мастерские, где служили 34 фурмейстера и 1032 фурлейта, а также 106 мастеровых)[217]. С целью отвлечь шведов от переправы главной армии, генерал Александр Волконский с отрядом из 6 тыс. драгун регулярной кавалерии, не считая казаков, произвел поиск, который был отбит шведской кавалерией[218].

Результатом всех этих действий стало уменьшение контролируемой шведами территории и потеря ими маневренности, так что длительное сосредоточение шведской армии вокруг Полтавы привело к сокращению возможностей добывания провианта и фуража. Голод, который шведские солдаты испытывали почти во все время русского похода, усилился (согласно регламенту, ежедневный рацион питания солдата королевской армии должен был включать 1,5 фунта сухарей или 2 фунта мягкого хлеба (1 фунт равен 409,5 грамм), 0,5 фунта мяса или масла, 1 фунт сушеного мяса, 1,5 фунта крупы, 0,5 фунта соли, 2,5 литра пива; для сравнения – дневной рацион русского солдата в 1707–1711 годах включал 2 фунта мягкого хлеба, 1 фунт мяса или масла, 0,5 литра вина и 3 литра пива, 1 фунт соли на неделю, 16 литров крупы и столько же гороха на месяц[219]). Это способствовало деморализации, снижению боеспособности и дезертирству, пока еще в основном среди вспомогательных и наемных отрядов – саксонцев, валахов, поляков, гетманских казаков и запорожцев.

Отсутствие обеспеченного тыла также привело и к тому, что в королевской армии уже не хватало боеприпасов, особенно для ручного огнестрельного оружия (король даже издал приказ, запрещающий солдатам и офицерам разговоры о недостатке пороха, хотя, по мнению В. Молтусова, отчасти это было дезинформацией, призванной убедить русское командование в слабости шведской армии и тем спровоцировать русских на вступление в битву своими основными силами[220]). Солдаты вынуждены были сами изготавливать порох низкого качества и лить пули[221]. Как отмечает Даниел Крман, можно было не сомневаться в неизбежности солдатского мятежа, когда из-за этого недостатка (всех предметов снабжения. – П. Б.) солдаты, обученные различным ремеслам, вынуждены были строить мельницы, оковывать повозки железом, ремонтировать колеса, одни – с напряжением обеспечивать доставку кормов, другие – нести тяжелую караульную службу, так что вряд ли у них за целый день оставался час свободного времени, необходимый для очистки конюшен, ухода за лошадьми и наполнения своего желудка[222].

Таким образом, к началу лета 1709 года положение шведской армии требовало немедленных действий командования по изменению ситуации в благоприятную сторону.


§ 1.5. Оперативные возможности шведского и русского командования под Полтавой

Анализ альтернативных вариантов дальнейших действий для шведской стороны показывает, что при условии неизменности стратегического способа ведения войны со стороны русских, в сложившейся обстановке оставались только три реальных оперативных решения (не рассматривая гипотетическую возможность наступления в глубь России).

Первое решение – продолжать осаду Полтавы до взятия города. Это означало новые жертвы среди солдат с целью овладения городом, в котором уже не было ни провианта, ни боеприпасов (когда 27 июня русская армия после победы деблокировала город, у гарнизона оставалось полторы бочки пороха, причем уже 7 мая имелось менее 1 тонны пушечного и мушкетного пороха, тогда как одна трехфунтовая пушка расходовала на выстрел 0,68 кг[223]).

За время с начала осады и до Полтавской битвы шведы потеряли на штурмах около 5–6 тыс. человек убитыми и ранеными[224]. Это число следует из донесений коменданта Полтавы полковника Келена[225], однако численность шведской пехоты согласно строевой записке от 3–4 марта 1709 года составляла 11 032 солдата (из них 8109 здоровых и 2923 больных), а 27 июня того же года в ходе Полтавской битвы в строю были 9270 пехотинцев[226]. Отсюда остается только предположить, что в штурмах Полтавы принимали участие в основном шведская кавалерия и казаки, либо в своих донесениях полковник Келен преувеличил вражеские потери в два-три раза. С другой стороны, потери среди личного состава в гарнизоне Полтавы по информации Е. Тарле составили 1634 убитыми и умершими от болезней и 1195 ранеными и больными[227], хотя тот же автор указывает, что к 16 мая потери русских в Полтаве убитыми и ранеными составили до 2000 человек, а во время штурма города 21 и 22 июня – 1319 человек[228] (по другим данным, за время осады Полтавы потери русских достигли 1186 убитыми и 1720 ранеными[229]).

Комендант Полтавы полковник Алексей Келен заблаговременно получил от царя приказ сжечь город в случае невозможности его дальнейшего удержания. К тому же русские, продолжая стягивать силы, были способны взять шведов уже в тактическое окружение, в свою очередь осадив королевскую армию в захваченной шведами Полтаве и ее ближайших окрестностях. Борясь за город, шведы рисковали попасть в положение 6-й полевой армии Вермахта в Сталинграде в 1942–1943 гг. В целом продолжение осады и взятие Полтавы вели для шведов лишь к ухудшению оперативной ситуации, притом, что возможность улучшить свое стратегическое положение была ими уже утрачена. После разгрома запорожцев, при невозможности получить помощь со стороны Польши и Крыма, занятие и удержание операционной линии вдоль Ворсклы стало бесперспективным.

Вторая возможность заключалась в том, чтобы, отступив к Днепру, попытаться переправиться на западный берег и через Правобережную Украину двигаться в Польшу. Поскольку переправочные средства вблизи от месторасположения шведской армии были уничтожены русскими во время их действий против опорных пунктов запорожских казаков, эта операция стала трудновыполнимой. При движении к подходящей переправе в районе Переяславля, подготовке переправочных средств и во время перевозки через Днепр шведы были бы, вероятнее всего, атакованы крупными русскими силами (так, получив сведения о возможном отходе шведов за Днепр, царь указывал Шереметеву: «… на переправе над задними неприятельскими войсками знатной промысел учинить»[230]). На время переправы людей, лошадей, артиллерии и обоза требовалось создать и упорно оборонять предмостный плацдарм, что представляло проблему, учитывая дефицит боеприпасов. Переправившись, шведам предстояло отступать в условиях преследования со стороны русской регулярной кавалерии, постоянных налетов легкой конницы, а также противодействия войск, располагавшихся в Украине и в Польше. Там находились корпус фельдмаршала Гольца (5800 пехотинцев и 3600 драгун[231]) и войско гетмана Синявского (~15 000 человек[232]), соединившиеся в начале мая 1709 года на Волыни, а также отряды, расквартированные в районе Киева (около 35 тыс. солдат и офицеров в гарнизонах Киева, Нежина, Чернигова, Белой Церкви, Переяславля и др. городов[233]). Эти силы вполне могли преградить шведам путь к отступлению, заняв сильные позиции за естественными рубежами.

Третья возможность заключалась в отходе к Днепру и отступлении на юг вдоль его течения, прикрываясь рекой с правого фланга. Трудность движения в этом направлении заключалась в необходимости преодолевать многочисленные реки, впадающие в Днепр, опять-таки в условиях преследования со стороны противника. Этот путь лежал во владения крымского хана, поэтому дальнейшую судьбу шведской армии стало бы решать правительство Османской империи (в первую очередь путем регулирования ее снабжения).

В любом случае отступление должно было привести к упадку и без того низкого морального духа солдат, а характер местности, по которой предстояло двигаться в Правобережной Украине или вдоль восточного берега Днепра в Крым (маловодная степь со скудной растительностью[234]), дальность перехода (около 400 км от Полтавы до Перекопа и примерно столько же до Очакова), а также необходимость быстроты движения – все это угрожало бескормицей и падежом конского состава. Как следствие, отход на юг с большой вероятностью должен был привести к утрате обоза и артиллерии (примером может служить ситуация с Великой Армией императора Наполеона (франц. «la Grande Armee») при отступлении из Москвы в Польшу осенью 1812 года).

Существовала еще возможность сразу бросить тяжелые фуры и пушки, пехоту пересадить на освободившихся лошадей, а часть военнослужащих и весь гражданский персонал вместе с семьями военных разместить на легких повозках. Нечто подобное сделали русские в ходе преследования ими корпуса генерала Левенгаупта в сентябре 1708 года[235], а затем и шведской армии, разбитой под Полтавой. Так же сделал и сам Левенгаупт после неудачной для шведов битвы при Лесной. Это повышало подвижность войск, однако делало армию ограниченно боеспособной, да и то в течение непродолжительного времени до расходования запасов, розданных солдатам и взятых из обоза во вьюках. Поскольку даже при увеличении подвижности дневной переход шведов по опыту мог составить не более 30–40 км, то марш должен был продлиться 10–13 суток, что требовало довольно больших запасов пищи и воды. К тому же русские имели ряд возможностей помешать переходу, например, опередив шведов путем параллельного преследования силами иррегулярной казачьей конницы, которая могла легко поджечь степь на пути продвижения отступающей шведской армии. Так, в 1687 году фаворит царевны Софьи Романовой – князь Василий Голицын – возглавил поход русский армии против Крымского ханства. Крымский хан Хаджи (Эльхадж) Селим Гирей поджег степь на пути противника к Перекопу, южнее реки Конские Воды, что, фактически, и остановило русских и сорвало поход Голицына. По мнению генерала царской армии Патрика Гордона (Patrick Gordon), это было сделано союзниками русских – украинскими казаками – по приказу гетмана Правобережной Украины Ивана Самойловича, которого после похода русские сместили с должности и отправили в ссылку, а его место занял Иван Мазепа (избран в гетманы в июле 1687 года). В общем, при решении отступить от Полтавы альтернатива для Карла XII заключалась лишь в том, удастся ли ему вывести из России сколько-то боеспособных солдат, либо армия полностью развалится и перестанет существовать как боеспособное оперативное объединение.

С точки зрения В. Молтусова, Карл XII располагал возможностью вывести из Украины в Польшу костяк шведской армии, но такое решение обесценивало все потери, понесенные в ходе кампании против России, а также влекло значительный политический ущерб, прежде всего, утрату реальных и потенциальных союзников[236]. Кроме того, король Карл осознавал, что шведам не удастся отступить без существенных потерь, поэтому в ответ на предложения о мире, сделанные русской стороной в апреле 1709 года, предлагал трехмесячное перемирие, что гарантировало его войскам безопасный отход в Польшу.

Таким образом, при решении шведов отступить в Польшу или Крым, русская армия гарантированно захватывала инициативу, увеличивала свое численное и материальное преимущество, получала возможность перенести боевые действия в Польшу либо блокировать шведов на юге, отрезав их от основных театров военных действий в Польше и Прибалтике. Кроме того, у русских появлялась вполне реальная возможность, сведя риск поражения и собственный урон к минимуму, полностью разгромить противника за счет его затруднений при переправах через реки и движении по маловодной степной местности.

При решении осаждать Полтаву до взятия города, армию Карла XII ожидали голод, окружение, еще больший голод и либо капитуляция, либо попытка вырваться из окружения, а затем, в случае успеха, все те же варианты отступления за Днепр или на Юг, только в еще худших условиях.

Теперь уже и шведскому Главному командованию должно было стать очевидным, что, углубившись на территорию Московского царства, король мог одержать здесь много побед над русскими, но лишенный ресурсов и подкреплений, столкнувшись с намного превосходящими резервами противника, обречен был неминуемо и довольно быстро потерять свою армию, которая таяла в походе, как ледяная глыба под лучами солнца.

В отличие от шведской стороны, все это хорошо видело и понимало русское Главное командование. Уже в феврале 1709 года царь был полностью уверен в конечной гибели шведской армии и писал саксонскому курфюрсту Августу II, советуя тому перейти к активным действиям в Польше[237]. В связи с этим неясно, почему Петр решил рискнуть и оставить стратегию истощения, чтобы вступить в бой со все еще сильным противником, хотя сам был уверен в том, что следует придерживаться прежнего образа действий по всемерному изматыванию шведов и только позже разгромить уже серьезно ослабленную королевскую армию. Тем более, царь всегда выступал против «генеральной баталии», высказывая это в письмах к своим военачальникам и даже на военном совете, состоявшемся по его прибытии к русской армии под Полтавой[238] (и до этого Петр дважды, в феврале и во второй половине марта 1709 года, при встречах с Меншиковым подтверждал свои прежние указания всячески избегать сражения, категорически требуя не искать и не давать «главной баталии» до его прибытия к армии[239]).

По вполне обоснованному мнению В. Молтусова, отличительными признаками оперативно-стратегических планов и всей военной системы Петра I являлись осторожность, предпочтение оборонительного образа действий и нерасположение к генеральным сражениям, что отличало русскую военную политику еще со времени князей Суздальских[240]. Соответственно, даже прибыв под Полтаву, царь вначале замышлял не сражение со шведами, а ряд скоординированных ударов превосходящими силами по отдельным группировкам шведских войск в районах Решетиловки, Жуков, Новых и Старых Сенжар, Тахтаулово, Голтвы с использованием выгодного расположения русских соединений, практически окруживших противника с разных сторон, чтобы в итоге установить сообщение с Полтавой.

В связи с этим и В. Молтусов, и некоторые другие историки придерживаются того мнения, что царь желал спасти от захвата Полтаву[241].

Город был расположен на возвышенностях на правом берегу Ворсклы, на расстоянии около одного километра от русла, при впадении в нее со стороны левого берега речки Коломак. Устье Коломака представляло болотистую дельту, затруднявшую сообщение между правым и левым берегами Ворсклы. Большую часть городского посада (территория размером около 1000 на 600 метров[242]) защищала деревоземляная крепость, окруженная оврагами, один из которых почти разделял ее на две части (см. на схеме).

Крепостные укрепления состояли изо рва и вала, который был выполнен в виде куртины с бастионами и обнесен деревянным бревенчатым палисадом (в некоторых местах защитники усилили его вынесенным вперед дощатым забором), причем шведские пушки не имели достаточной мощности для разрушения крепостной ограды[243]. На это обстоятельство указывал королю генерал-квартирмейстер полковник Аксель Гилленкрок, которому Карл XII поручил вести осаду города (для поднятия духа в условиях отсутствия осадной артиллерии король назвал Гилленкрока «Маленьким Вобаном»)[244].

Гарнизон крепости состоял из 4182 солдат и офицеров пехоты и драгун, 88 канониров, 2600 казаков и ополченцев, а на вооружении у русских было 28 орудий, в том числе три 3-фн и шесть 2-фн пушек (ненамного меньше, чем у всей шведской армии, хотя 13 орудий имели калибр менее двухфунтового, а 6 являлись безкалиберными, то есть представляли собой легкие пушки типа пищалей)[245]. К тому же в ночь с 14 на 15 мая 1709 года через Ворсклу и примыкавшие к городу болота в Полтаву прорвался переодетый в шведские мундиры отряд бригадира Алексея Головина (муж сестры Александра Меншикова) численностью 1200 пехотинцев в трех батальонах (батальоны из полка Фихтенгейма, Невского (Апраксина) и Пермского полков, при этом потери составили около 200 солдат и офицеров, а в ночь с 16 на 17 мая Головин командовал неудачной вылазкой из Полтавы, в ходе которой шведами были уничтожены 500–600 человек полтавского гарнизона и сам Головин взят в плен, но освобожден после Полтавской битвы; целью вылазки было соединиться с подразделениями Нарвского и Киевского полков, двигавшихся к Полтаве с помощью апрошей)[246].

Таким образом, через месяц после начала артиллерийского обстрела и «крепкой» осады города, общая численность его гарнизона (около 8 тыс. чел.) была практически доведена до числа пехоты в шведской армии (на 3–4 марта 1709 года – 8109 здоровых и 2923 больных военнослужащих[247]). Данное соотношение сил, учитывая еще и число пушек в городе, раскрывает секрет «поразительной защиты Полтавы» (Е. Тарле якобы поразило, что шведам так и не удалось взять город[248]), поскольку при таком инженерном обеспечении, артиллерийском вооружении и численности гарнизона для взятия Полтавы приступом шведы должны были использовать половину своей армии, неминуемо понеся при этом значительные потери (поэтому, в отличие от Е. Тарле, генерал Алларт по поводу возможности для шведов взять Полтаву приступом писал 5 июня князю Меншикову: «Невозможно удобно верить, чтоб он сие место самою силою брал, понеже он во всех воинских принадлежностях оскудение имеет…»[249]). Так как замысел шведского командования совершенно не предусматривал вновь понести урон ради овладения очередным опорным пунктом противника, то шведам оставалось только ждать, когда у гарнизона закончатся боеприпасы и продовольствие или ему на помощь подойдет царская армия.

С другой стороны, царю Петру было выгодно изматывать королевскую армию в боях за город, поэтому 19 июня он дал Келену указание продержаться еще две недели, а затем, при невозможности отстоять Полтаву, сжечь ее, уничтожить все запасы, пушки и уходить с гарнизоном и жителями через Ворсклу к главной армии; позднее, 26 июня, он потребовал от коменданта продержаться уже до половины июля[250]. Эти указания не оставляют сомнений, что Петр не торопился деблокировать осажденных, выжидая наступления благоприятных условий для нападения на королевскую армию, либо ее дальнейшего ослабления в результате потерь в живой силе и траты боеприпасов при штурмах (по мнению генерала Алларта, следовало: «… последовательно короля шведского и его войска к совершенному разорению привести»[251]).

Как видно, обе стороны вели своеобразную оперативную игру вокруг Полтавы, стремясь добиться каждая своих целей. Планируемое Петром передвижение отрядов Скоропадского и Долгорукова через Псел, а русской армии через Ворсклу к Петровке, а затем к Яковцам, свидетельствует, что царь, видимо, задумал постепенно окружить шведскую армию и заставить ее капитулировать от голода, одновременно нанося по шведам согласованные концентрические удары с разных сторон (пользуясь рассредоточенностью шведских частей в связи с необходимостью добывания фуража и продовольствия). Еще в начале июня он выдвигал план концентрического удара по шведам, о чем сообщал в письмах к Долгорукову и Скоропадскому[252], но затем оказался от него. Однако особо благоприятные условия – бездействие шведов, позволившее создать вблизи поля предстоящей битвы систему фортификационных сооружений, на которые русские по мысли Петра могли опереться в сражении, а также ожидаемое прибытие отряда иррегулярной конницы, – побудили царя фактически принять решение о «генеральной баталии», поскольку приближение к противнику сделало решающее столкновение неизбежным (около 3,3 тыс. калмыков хана Аюки, двигавшихся от Волги через притоки Дона на Харьков и Изюм, к которым царь 21 июня выслал трех казаков-проводников с письменным требованием поторопиться к Полтаве, существенно задержались в пути, поскольку Казанский губернатор Петр Апраксин использовал их для уничтожения остатков восставших донских казаков из отрядов атамана Булавина, о чем и доносил царю уже 28 июня[253]).

Существует версия[254], что командование королевской армии, для видимости придерживавшееся рыцарских обычаев, все еще применявшихся в ходе западноевропейских войн, выслало к русским парламентеров, предложивших командующим с обеих сторон встретиться и договориться, где и когда состоится битва (следует заметить, что если шведы и решили прибегнуть к рыцарским правилам ведения войны, то только тогда, когда это стало им выгодно, хотя за все предшествовавшие восемь лет военных действий никакого рыцарства по отношению к русским они не проявляли да и договоренности о дне битвы тоже не стали придерживаться). В итоге фельдмаршалы Карл Реншельд и Борис Шереметев встретились и договорились, что битва состоится 29 июня 1709 года[255]. По-видимому, русское командование выбрало эту дату, рассчитывая дополнительно использовать иррегулярную конницу калмыков, которые действительно прибыли 4 июля, то есть все-таки опоздали участвовать в битве.

С другой стороны, по мнению В. Молтусова, царь Петр отслеживал передвижение калмыков во главе с Чакдур-Чжабом (Чапдержап), сыном хана Аюки, который выступил в поход только в конце мая 1709 года и лишь к 8 июня завершил переправу своего отряда через Волгу. Поэтому царь точно знал, что 29 июня калмыки не успеют прибыть под Полтаву, а все сообщения о договоренности по поводу дня битвы, фигурирующие в русских источниках, являются позднейшей дезинформацией русского военно-политического руководства, имеющей пропагандистскую цель показать коварство и вероломство шведов, нарушивших рыцарское соглашение[256] (этим царь Петр стремился доказать, что не только он вероломно нарушил договор о мире со Швецией, напав на Нарву, но и шведский король также нарушает достигнутые соглашения. – П. Б.). Кроме того, поскольку 24 июня 1709 года царь требовал от воронежского коменданта Степана Колычева присылки трех тысяч лопат и тысячи кирок для производства земляных работ при строительстве полевых укреплений, что невозможно было выполнить к 29 июня, то русское командование в действительности не планировало вступать в битву 29 июня, и вообще не имело намерения первым атаковать противника, но выжидало его наступления. Письмо царя Петра к коменданту Полтавы полковнику Келену, направленное 26 июня, где царь требует от коменданта продержаться до половины июля, показывает, что русское командование намеревалось, по крайней мере, еще две недели не предпринимать никаких активных действий, уступив инициативу противнику, чтобы использовать какую-нибудь особо благоприятную возможность в связи с ошибками шведов.

Вместе с тем, по воспоминаниям Даниела Крмана, еще 22 июня король Карл, вызванный царским величеством, вышел со всем своим войском в поле[257], хотя по другим свидетельствам шведам стало известно о готовящемся нападении от перебежчиков. Согласно русским источникам (так называемый «Дневник военных действий Полтавской битвы», автор которого не установлен, но, вероятно, им является исследователь, обрабатывавший архив князя Меншикова, относящийся к Полтавской битве, либо офицер из окружения Меншикова, являвшийся участником событий под Полтавой), царь Петр выбрал 29 июня днем битвы по предложению представителей шведского командования, которое было передано 22 июня, то есть именно в день несостоявшегося нападения русских на шведов[258]. В «Дневнике» за дату 22 июня указано: «Фельдмаршал Шереметев по указу его царского величества с фельдмаршалом Реиншильдом 29-го числа июня, т. е. на день верховных апостол Петра и Павла, согласно назначили быть Генеральной баталии, и утвердили за паролем военным, чтоб до оного сроку никаких поисков через партию и объезды и незапными набегами от обоих армий не быть»[259].

По утверждению М. Рыженкова, сегодня у историков нет сомнения в том, что автором «Дневника» был петербургский писатель, собиратель старинных летописей и рукописей Петр Никифорович Крекшин, и такие выдумки были нужны автору для пущего обвинения «о вероломстве и о несодержании пароля короля шведского».

Вместе с тем, учитывая свидетельство Крмана, по-видимому, какая-то процедура вызова на битву и встреча по этому поводу представителей обоих противников все-таки имела место, хотя ни дату, ни состав и статус участников этих переговоров определить не представляется возможным. Остается только предположить, что, если встреча Реншельда и Шереметева действительно состоялась, то она имела место в период с 22 июня – наиболее вероятная дата до перевода главных сил русской армии в район Яковцов, то есть, до 25 июня включительно. Причем для обеих сторон соглашение преследовало цели дезориентировать противника и либо побудить его к активным действиям (русское командование, вероятно, рассчитывало, что шведы отступят от Полтавы или попытаются напасть до назначенной даты, и тогда гарантированно удастся с наибольшей выгодой использовать оборонительную тактику с применением полевых укреплений и артиллерии), либо склонить к выжидательной позиции (это было важно для шведов, чтобы использовать фактор внезапности и с самого начала завладеть инициативой).

Вместе с тем, независимо от наличия или отсутствия соглашения относительно даты сражения, боевое столкновение главными силами даже в самых лучших условиях содержит элементы риска и возможность проиграть битву, что повлечет значительные неблагоприятные последствия (таких примеров много, один из достаточно известных в российской истории – битва при Аустерлице в 1805 году, а среди малоизвестных, о которых российские историки стараются не упоминать – это полное уничтожение двух русских армий более чем тридцатитысячного состава, капитулировавших перед польскими войсками под Смоленском в 1634 году и Чудновом в 1660 году – в обоих случаях русское командование вполне обоснованно планировало операции по овладению Смоленском и Львовом, причем с большой вероятностью успеха, а на деле понесло невосполнимые потери, что кардинально изменило стратегическую обстановку на театре военных действий; характерно, что под Смоленском польско-литовской армией управлял король Владислав IV из шведской династии Ваза, швед по происхождению и современник другого великого военачальника из этой династии, шведского короля Густава II Адольфа, предка Карла XII).

Сам царь Петр неоднократно подчеркивал, что он является противником «генералной баталии», но, приближаясь к шведской армии, он фактически отступил от прежнего плана изматывания неприятеля и поставил русскую армию перед необходимостью принять бой со шведами в любом случае, если вражеское командование этого пожелает (вероятность против своей воли быть втянутыми в «главную баталию»[260]).

Как верно замечает В. Артамонов, даже беспрепятственное соединение со шведской армией корпуса генерала Левенгаупта и его дополнительные 13 тысяч солдат и офицеров с 16 пушками не развалили бы масштабную оборонительную стратегию Петра I[261]. Поэтому, учитывая рассмотренные выше альтернативы Карла XII, отвергнув прежнюю стратегию обороны, царь фактически предоставил королю шанс на спасение войска и успешное продолжение войны. По мнению В. Молтусова, в сложившейся под Полтавой оперативно-стратегической ситуации наступление являлось единственно оправданным решением для шведского командования[262]. Шведам крайне необходимо было разгромить русскую армию в полевом сражении. Это влекло следующие ближайшие последствия: 1) выступление крымского хана самостоятельно либо после заключения шведами договора с Османской империей (предложение такого договора было послано к шведам Бендерским сераскиром Юсуф-пашой, но король Карл получил его уже после Полтавской битвы[263]); 2) сдачу Полтавы, где заканчивались боеприпасы и продовольствие; 3) овладение шведами линией Ворсклы в качестве операционного базиса, обеспечивающего взаимодействие с крымскими татарами; 4) улучшение общего положения шведской армии за счет изменения настроений в среде колеблющегося украинского казачества; 5) получение свободы оперативного маневра на территории Левобережной Украины, а также возможности беспрепятственного отступления за Днепр или получения подкреплений из-за Днепра. В целом победа обеспечивала Карлу XII стратегическую и оперативную инициативу и предоставляла определенные перспективы продолжения войны на территории Украины. Поэтому многие историки и военные специалисты всю осаду Полтавы связывают со стремлением короля Карла вовлечь русскую армию в сражение с решительными целями и разгромить ее, так как иного выхода из тяжелого оперативно-стратегического положения, сложившегося для шведов к весне 1709 года, уже не оставалось.

Так, прусский генерал-фельдмаршал Джеймс Кейт (James Francis Edward Keith), который в период с 1727 по 1747 гг. находился на русской службе и осматривал Полтаву, пришел к заключению, что вся осада была «мнимой», начатой шведами с целью выиграть время для прибытия подкреплений из Польши и привлечения к войне крымских татар, в расчете сковать инициативу противника и вынудить его сосредоточить в районе города свои главные силы. Полковник Гилленкрок свидетельствует, что он просил Карла XII обдумать, сколь малую пользу принесет взятие Полтавы и какой великий вред может произойти в случае неудачи, на что король отвечал: «Я атакую и возьму город», но сам мешал осаде, отказываясь начинать штурм города, требуя строительства новых траншей, ограничив количество пушечных выстрелов по городу пятью бомбами в день, а также поставив на земляные работы запорожских казаков, которые их вести не умели[264].

По мнению В. Молтусова, осаждая Полтаву, шведское командование преследовало двоякую цель: с одной стороны, вовлечь русскую армию в генеральную битву, а с другой, – добиться более или менее крупного успеха в ходе войны в Украине, чтобы привлечь к себе казачество и обеспечить в оперативном и информационно-пропагандистском плане возможность отступить для продолжения кампании в Правобережную Украину, переправившись через Днепр у Переяславля[265]. В связи с замедленным реагированием на события вокруг города со стороны русского командования, осада намеренно затягивалась королем с помощью методичного ведения инженерных работ, хотя не меньшее значение при откладывании решительного штурма имели опасения понести большие потери, связанные с упорным характером обороны города (к тому же защищаемого многочисленным гарнизоном с хорошей артиллерией. – П. Б.). Вместе с тем при настойчивом и активном ведении осады такие посредственные крепости, как Полтава, по опыту не могли продержаться более 20 дней.

Если это действительно верная точка зрения, то решение царя Петра перейти от стратегии «истощения» (нем. «Ermattungstrategie») к стратегии «сокрушения» (нем. «Niederwerfungstrategie»), вплотную приблизив свои главные силы к армии противника под Полтавой, является серьезной стратегической ошибкой, продиктованной замыслом шведского командования. Критическое истощение военных средств и отступление шведских войск от Полтавы оставались только вопросом времени даже в случае взятия крепости, так что предоставленная шведам возможность навязать русским сражение означала риск поражения и уничтожения армии, что противоречило всей уже оправдавшей себя до этого стратегии ведения войны.

Здесь вполне уместна аналогия с Отечественной войной 1812 года на этапе битвы под Бородино, которая состоялась по воле императора Александра I Павловича из личных и политических соображений, вопреки общему стратегическому плану, разработанному Михаилом Барклаем-де-Толли (Михаэль Андреас Барклай-де-Толли, нем. Michael Andreas Barclay de Tolly). Полный разгром русской армии под Бородино мог бы кардинально изменить оперативно-стратегическую ситуацию на театре военных действий в пользу французских войск, тогда как поражение французской армии под Бородино точно так же привело бы французов к отступлению из России, как и последующее развитие кампании с взятием Москвы и боевыми столкновениями под Тарутиным и Малоярославцем. Собственно потери французов в Бородинской битве, которыми оправдывают ее необходимость и целесообразность русские, советские и российские историки, в действительности почти ни на что не влияли, так как отступление из России было продиктовано французскому командованию не ослаблением армии, но отсутствием предметов снабжения. Соответственно, Великая Армия, не понесшая потери под Бородино, быстрее израсходовала бы ограниченные запасы продовольствия и фуража и, следовательно, должна была бы еще раньше уйти из Москвы.

Однако и в том и в другом случае объективные военные расчеты отступили перед субъективными желаниями царствующих особ. Нам представляется, что рискованное стремление всегда осторожного царя Петра к решительному столкновению с королем Карлом на поле битвы было обусловлено индивидуально-психологическими свойствами личности Петра Алексеевича Романова.


Глава 2. Психология и особенности военного мышления противников


§ 2.1. Психология царя Петра I

Описания внешности царя, даваемые его современниками (высокий рост – 2,045 метра, сутулость, длинные конечности[266]), а также восковая статуя («восковая персона») и бюсты на основе посмертной маски работы Б. Растрелли (Bartholomeo Karl Rastrelli), отражающие реальные пропорции его тела и внешности, позволяют использовать для характеристики психологического профиля Петра I результаты исследований известного немецкого ученого-психиатра и психолога Э. Кречмера (Ernst Kretschmer).

Э. Кречмер, рассматривая психиатрические проблемы с конституциональной (генотипической) точки зрения, высказал мнение, что телесный и психический типы обусловлены эндокринной каузальностью, поэтому в большинстве случаев можно распознать соответствующие психофизические взаимоотношения: «Для психиатра не существует более безразличных вещей в строении тела пациентов»[267]. Однако отдельные морфологические детали важны лишь в рамках больших типичных общих картин строения тела.

Кроме того, по результатам исследований психиатрических больных обнаружилось, что черты лица концентрированно демонстрируют значительную часть выявляющихся в общем строении тела анатомических структурных принципов. «Лицо – это визитная карточка общей индивидуальной конституции»[268]. В чертах и мимике лица отражены особенности психомоторики и эндокринный генезис человека.

Соответственно, по мнению Э. Кречмера, анатомическое строение тела и конфигурацию черт лица целесообразно использовать в качестве психофизической конституциональной формулы.

Разделив людей на две группы, по их склонности при определенных условиях жизни и развития к тем или иным типам эндогенных психических заболеваний: 1) циклотимические (или циркулярные) – колеблющиеся между здоровьем и болезнью личности, принадлежащие к тому конституциональному кругу, представители которого обнаруживают в легкой степени основные симптомы маниакально-депрессивных психозов (в переходной форме между здоровьем и болезнью – циклоиды); 2) шизотимические – принадлежащие к группе, склонной к шизофрении (в переходном состоянии – шизоиды), Э. Кречмер установил основные и смешанные типы внешности, отвечающие каждой из этих групп.

В частности, рассматривая диспластические специальные типы, объединяющие варианты внешности, сильно уклоняющиеся от главных, наиболее часто встречающихся типов (названных астеническим, атлетическим и пикническим типами), Э. Кречмер описал подгруппу из мужчин-шизофреников с высоким ростом и черепом в форме башни, которые имеют много общего с чертами царя Петра[269]: «Ниже узкоидущей надстройки башенного черепа сидит очень высокое костлявое лицо с выступающим, в корне резко втянутым, тупым носом. Нижняя челюсть часто высока и груба. Неподвижные усы торчат как щетки, брови также чрезмерно разрослись. Кроме того, во многих случаях волосы на голове очень густы. Это, уже само по себе страшное, лицо со своеобразным черепом и щетинистой бородой сидит на длинной, вытянутой, непропорционально сложенной фигуре. Большинство представителей нашей группы выше среднего роста (максимум – 184, минимум – 168 см) и обнаруживают габитус, представляющий нечто среднее между астеническим и атлетическим. Осанка часто дряблая, несколько согнутая, на длинных тонких руках висят большие кисти, встречаются фигуры неуклюжие, мускулистые, с широко выступающим плечевым поясом или диспропорциональные – с узкими плечами и длинной, узкой грудной клеткой». И далее: «В одном из случаев наблюдались в комбинации: чрезмерная длина конечностей, гипоплазия яичка и половых органов и гомосексуальность с детства».

Описываемые современниками поведенческие особенности царя Петра (ригидность мышц и стереотипность поз, гримасничанье, неопрятность, несогласованные движения, импульсивные насильственные действия[270]) также хорошо согласуются с типичными симптомами шизофренических расстройств психики[271].

Э. Кречмер приводит описание характерологических признаков шизотимических личностей, замечая, что: «Цветы шизофренической внутренней жизни нельзя изучать на крестьянах, здесь нужны короли и поэты»[272]. В наиболее общем плане шизоиды отличаются богатством скрытой от постороннего внутренней жизни (аутизм – жизнь в самом себе), которая маскируется язвительно-грубым или ворчливо-тупым, или желчно-ироническим, или моллюскоподобно-робким внешним поведением. Наиболее часто встречающейся и характерной шизоидной чертой при этом являются колебания психической возбудимости между полюсами чрезмерной раздражительности и чрезмерной холодности, степень которых зависит от различных комбинаций индивидуальной предрасположенности. Несоответствие между нечувствительностью к внешним эмоциональным раздражителям при сверхчувствительной внутренней психоэмоциональной сфере приводит к раздроблению личности, конфликту между «Я» и внешним миром, безграничной переоценке самого себя. Эмоциональная установка отдельного шизоида в отношении ближнего заключается в различных соотношениях безразличия, застенчивости, иронии, угрюмости и жестокости. Формализм и педантизм прикрывают отсутствие у шизоида эмоциональной сердечности и искренней заинтересованности в отношении других людей. Шизоиды стремятся ограничить общение с другими, выделив замкнутый круг приемлемых индивидов с подходящими качествами. Как следствие, для шизоидов характерны резкий эгоизм, чрезмерное самомнение, стремление к доктринерским принципам и улучшению мира.

Широко распространенным отличием шизоидов является резкая аффективная холодность по отношению к судьбе другого человека, которая в период полового созревания и в постпсихотической стадии зачастую трансформируется в угрюмую жестокость или робкую боязливость. Это сочетается со склонностью к схематической, принципиальной последовательности и строгой справедливости. В совокупности с характерной для шизоидов недостаточной устойчивостью сексуального инстинкта, эмоциональная холодность зачастую приводит к садизму.

Поэтому среди шизоидов, называемых Э. Кречмером аффективно-тупыми, выделяется группа гневно-тупых или тупо-жестоких (под термином «тупость» Кречмер понимает не интеллектуальную неразвитость человека, но дефективность эмоционально-психологической составляющей его поведения). Формы их шизофренического гнева по своему психологическому механизму скрытого аффективного застоя и бессмысленного раздражения, когда угрюмая внутренняя раздражительность выливается во вспышку ярости, имеют некоторое родство с известными синдромами травмы мозга и эпилепсии (по некоторым сведениям, царь Петр периодически испытывал припадки, по характеру сходные с эпилептическими, причину которых его современники видели в перенесенном в юности, в ноябре 1693 – январе 1694 гг., воспалительном заболевании, что могло вызвать необратимые локальные изменения в тканях головного мозга[273]). Гневно-тупые шизоиды могут сделаться жесточайшими и опаснейшими тиранами, которые безжалостно относятся к окружающим и распоряжаются ими согласно своим педантичным прихотям. Когда аффективная холодность сочетается с гневливостью, то психическому темпу присуща своеобразная комбинация педантизма и фанатичности, с одной стороны, и странные, порывистые причуды – с другой.

Многие признаки поведения, обнаруживаемые у Петра I, характерны именно для описываемых Э. Кречмером гневно-тупых шизоидов. В частности, помимо государственной и политической тирании, стремления исправить мир в соответствии со своими принципами, многими странностями и причудами, поведение Петра отличалось и феноменальной жестокостью. Одним из внутренних мотивов этой жестокости выступала примитивная мстительность. В полном соответствии с психологическими особенностями психотических личностей данного круга, испытав унижение, Петр никогда не прощал этого и стремился физически уничтожить обидчика.

Так, в 1696 году, при взятии русскими турецкой крепости Азов, в числе условий сдачи крепости царь специально оговорил выдачу своего бывшего приближенного «Якушки», голландца Якова Янсена (Jacob Jansen), который перебежал к туркам во время предыдущей осады Азова в 1695 году, стал янычаром и принял ислам. Переданный русским Янсен осенью был привезен в Москву и казнен колесованием и четвертованием – последовательным переламыванием и отрубанием конечностей[274].

В 1697 году, после раскрытия заговора полковника Ивана Циклера (Циклер был также колесован и четвертован), Петр приказал вырыть захороненный в 1685 году труп Ивана Милославского – главы боярской партии, поддерживавшей царицу Софью, и в открытом гробу, запряженном 12 свиньями, подвезти его под эшафот, на котором четвертовали заговорщиков, так, чтобы их кровь лилась на сгнившего покойника[275]. В период с сентября 1698 по февраль 1699 гг. были казнены около тысячи взбунтовавшихся против условий службы стрельцов, причем царь лично отрубил некоторым головы, а трупы казненных оставались на виселицах, плахах и колах пять месяцев (195 из них висели непосредственно на стенах Новодевичьего монастыря – так, чтобы их могла видеть содержавшаяся там царевна Софья; всего по делу о стрелецком бунте и заговоре с целью воцарения Софьи проходили 1714 стрельцов, а также несколько десятков членов их семей и доверенные люди Софьи, которых пытали дыбой и каленым железом в четырнадцати застенках в селе Преображенское, причем, по свидетельству очевидцев, сам царь Петр с видимым удовольствием присутствовал при допросах)[276].

В 1704 году, после взятия крепости Нарва, упорно оборонявшейся комендантом генералом Хеннингом Рудольфом Горном (шведск. Хурн, Henning Rudolf Horn), царь плакал, увидев во рвах множество трупов солдат своих гвардейских полков, и в отместку приказал бросить в реку труп убитой русскими солдатами жены Горна – графини Елены Шперлинг (Сперлинг, Helen Sperling, дочь фельдмаршала Горана Шперлинга (Göran Sperling), который умер в Нарве в 1691 году. – П. Б.)[277], а самого генерала содержать в тюремных условиях (при штурме Нарвы 9 августа 1704 года русские потеряли 1340 человек ранеными и 359 – убитыми[278], то есть больше, чем, например, шведская армия потеряла в битве под Клишовом; поэтому, утешая Петра, фельдмаршал Борис Шереметев сказал тогда, что плакать не стоит, поскольку бабы новых нарожают; родственники графини Шперлинг графы Каспар и Якоб Шперлинги участвовали в походе короля Карла XII в Россию, и оба погибли при штурме крепости Веприк в феврале 1709 года, будучи командирами Скараборгского и Эстгетского пехотных полков). Население Нарвы и прилегающих районов по приказу Петра было насильственно депортировано в Казань, Астрахань, Вологду и Москву, причем обратно после окончания активных военных действий вернулась только шестая часть местных жителей[279].

После Полтавской битвы в руки царя попал силезский немец – бригадир Максимилиан Мюленфельс (Миленфельс, Мюленфельд, Миленфельзен, Maximilian Heinrich Mühlenfels, поступил на русскую из австрийской службы в 1704 году в звании подполковника на должность командира Казанского драгунского полка), в свое время подкупивший стражу и 4 февраля 1708 года бежавший из-под расстрела по приговору русского военного суда, вынесенного Мюленфельсу за то, что он, командуя отрядом из 2000 солдат и офицеров, 27 января 1708 года был отброшен отрядом из 800 кавалеристов во главе с Карлом XII, причем русские не смогли разрушить мост через реку Неман, доставшийся шведам в исправном состоянии[280]. По данным русских источников, всего за два часа до нападения шведов, из Гродно уехал сам царь Петр, который заподозрил короля Карла в желании взять его в плен и решил адекватно ответить противнику тем же способом. В трактовке Б. Григорьева, после потери моста Мюленфельс был отправлен царем Петром обратно в Гродно, к тому времени уже занятый шведским авангардом из 650 кавалеристов во главе с Карлом XII, чтобы ночным нападением вернуть город и взять в плен или убить Карла, но Мюленфельс руководил операцией очень нерешительно, допустил остановку своего отряда из 3000 солдат и офицеров при столкновении с шведским патрулем, что позволило противнику собрать силы, приготовиться к бою и атаковать русских, после чего Мюленфельс вновь приказал отступить[281]. После побега от русских Мюленфельс примкнул к шведской армии в качестве волонтера, участвовал в Полтавской битве, был ранен и взят в плен, вновь отдан под суд и в июле 1709 года посажен на кол перед строем шведских военнопленных в Решетиловке[282] (по утверждениям русских источников – расстрелян («архибузирован») 17 июля[283]).

Тогда же был посажен на кол немецкий унтер-офицер Семеновского полка, который якобы перебежал к шведам в ночь с 25 на 26 июня 1709 года и предупредил Карла XII о том, что царь ожидает 28 июня прибытия большого отряда иррегулярной конницы[284].

Тогда же были посажены на кол несколько сотен запорожских и гетманских казаков, взятые в плен под Полтавой и Переволочной[285].

Самого гетмана Ивана Мазепу царь вначале пытался выкрасть из лагеря шведской армии под Полтавой (по свидетельству Даниела Крмана, для этого были наняты калмыки, но их нападение на квартиру Мазепы отразили его телохранители-шведы[286] (которые одновременно следили, чтобы гетман не сбежал из шведского лагеря, как он однажды пытался сделать, причем для наблюдения за гетманом и окружавшей его казацкой старшиной были выделены 300 шведских кавалеристов[287])), а после бегства Мазепы в Турцию за выдачу бывшего гетмана царь обещал выплатить Османской империи 300 тыс. рублей золотом, а также предлагал разменять его на попавшего в русский плен первого министра правительства Швеции графа Карла Пипера[288]. Вероятно, этого старика (в 1709 году Мазепе было уже за 65 лет, хотя, точная дата рождения И. С. Мазепы не известна, называются разные даты в период с 1629 до 1644 гг.[289]) царь также хотел видеть на колу, и Мазепу спасла от мучительной казни только смерть (возможно, самоубийство). Однако вместо Мазепы Петр начал охотиться за племянником гетмана – казацким старшиной Андреем Войнаровским, которого тайные агенты царя выследили в Германии, после чего Россия потребовала его выдачи (аналогичным образом советские власти после окончания Гражданской войны в России выкрадывали из западной Европы царских военачальников, а после Второй мировой войны требовали выдачи всех тех лиц, включая давно уже находившихся в эмиграции и не являвшихся советскими гражданами, которые сотрудничали с германской администрацией или военными органами, подозревались в таком сотрудничестве либо публично выражали солидарность с Германией в ее войне против СССР). Выданный русским Войнаровский был осужден за измену и сослан на каторжные работы в Якутск, где и умер в 1740 году.

В марте 1718 года царь велел посадить на кол майора Степана Глебова, когда обнаружилось, что он стал любовником его бывшей жены Евдокии Лопухиной, которая тогда уже двадцать лет провела в монастыре (с 1698 года). Чтобы при сильном морозе Глебов не умер раньше времени, царь приказал надеть на него тулуп, валенки и шапку, что продлило мучения казненного больше чем на сутки[290].

Вообще, приверженность Петра к убийству людей через сажание на кол позволяет сравнить его с легендарным Валашским князем (господарем) Владом III Дракулом, который в народе имел прозвище Цепеш (Тепеш, рум. «Vlad Tepes»), что означает «пронзатель», в данном смысле – пронзатель колом, коловник. Даже находясь в тюрьме, в плену у своего формального сюзерена венгерского короля Матиаша Хуньяди (венг. Matyas Hunyadi), Влад продолжал затачивать маленькие колышки и с их помощью «казнил» пойманных мышей и крыс. Характерно, что Влад III, так же, как и Петр I, по-видимому, принадлежал к числу гневно-тупых шизоидов, поскольку однажды он посадил женщину на кол и одновременно велел отрубить ей руки за плохое, по его мнению, ведение домашнего хозяйства – она не выстирала одежду мужа. Кроме этого, тела казненных, посаженных на кол, располагались им в строгом геометрическом порядке, а головы детей клались их матерям на место отрубленной груди.

По мнению некоторых ученых в области криминальной психологии, исследовавших поведение сексуальных маньяков-убийц, садист объективирует в жертве те элементы полового акта, которые дефектны в нем самом и особо значимы для него. В связи с этим стремление вводить в анальное отверстие жертвы различные предметы свидетельствует о подавляемом или сознательном, активном или пассивном гомосексуализме[291]. Э. Кречмер в качестве особенностей половой сферы шизотимиков приводит болезненную направленность мышления на сексуальную проблематику, связанную с общим пониженным уровнем сексуальной потенции; ненормальное или неясно фиксированное направление сексуального инстинкта – гомосексуализм и различные перверсии; большую эмоциональную силу и судорожную жажду сексуального раздражения – полную утрату задержек, бесстыдные и циничные формы сексуальности дефективных постпсихотиков[292].

Действительно, сексуальность царя Петра I отличалась необходимостью в повышенном раздражении посредством сожительства с развращенными и проституированными женщинами; групповых половых контактов и обмена половыми партнерами; гомосексуальных контактов; различных перверсий, среди которых известна флагелляция; организации и лицезрения циничных и бесстыдных публичных представлений на эту же тему[293]. Существуют свидетельства, что царь жил с Меншиковым «бляжьим образом» (как отмечал Чарльз Уитворт, кое-кто полагал, что близость царя и фаворита походила скорее на любовь, чем на дружбу, они часто ссорились и постоянно мирились[294]); держал при себе «для личного удовольствия» красивого лейтенанта; заказал датскому художнику И. Таннауэру (Johann Gottfried Tannauer, Dannhauer) портрет своего денщика в голом виде; датский посланник хлопотал о производстве в дворянство за «некоторые услуги царю» красивого датчанина, находившегося на службе при князе Меншикове[295].

Э. Кречмер отмечает[296], что именно сексуальной дефектностью во многом обусловлены такие характерологические особенности шизотимических личностей, как категорический императив и моральный ригоризм. По многочисленным свидетельствам современников, этим же отличался и Петр I. Так, в области государственного управления царь Петр руководствовался идеей, подсказанной ему в переписке немецким философом и математиком Готфридом Лейбницем (нем. Gottfried Wilhelm Leibniz), что государственный аппарат управления должен быть выстроен аналогично часовому механизму, где все детали взаимодействуют по точно установленным правилам и законам и могут быть легко заменены на аналогичные в случае негодности: «Как в часах одно колесо приводит в движение другое, так и в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую, и если все устроено с точною соразмерностью и гармонией, то стрелка жизни будет показывать стране счастливые часы». Эта абстрактная идея, вполне новая для своего времени, если и могла быть хотя бы отчасти реализована в социальной практике, то лишь в условиях западноевропейских государств, небольших по территории и численности населения, с развитой социальной инфраструктурой и сетью коммуникаций. Однако царь Петр, не любивший и не умевший устанавливать продуктивные отношения с людьми, а потому крайне приверженный всякого рода механистическим инновациям, внедрение которых позволяло ограничить влияние так называемого «человеческого фактора», начал с поистине шизофреническим упрямством воплощать замысел Лейбница в России. Поскольку особенности сложившейся здесь социальной системы и условия жизни совершенно не подходили для этого, в итоге Петром был создан громоздкий, уродливый и неэффективный бюрократический аппарат, недостатки которого так и не удалось изжить в течение еще трех столетий (причем, по мнению П. Милюкова, за исключением военной реформы, Петр не вникал в существо происходивших по его воле преобразований государственного устройства, совершавшихся его ближайшими помощниками и доверенными лицами непоследовательно, противоречиво, исходя из собственных своекорыстных интересов, то есть практически так называемые «реформы» производились или «поневоле», или вообще без участия главного «реформатора»[297]).

Для построения психологического портрета царя Петра не менее важна и такая особенность его психики, как параноидальная подозрительность, что приводило к периодической организации масштабных уголовных процессов политического характера, в которые вовлекался широкий круг людей, ложно обвиненных под пытками другими участниками дела. Аналогично Ивану VI Васильевичу «Грозному» и Иосифу Виссарионовичу Сталину (Джугашвили), царь Петр с самого начала и до конца своего самодержавного правления организовывал подобные процессы: по делу о заговоре Ивана Циклера, по делу о заговоре стрельцов в пользу царевны Софьи, по делу о заговоре царевича Алексея, по делу о заговоре сибирского губернатора князя Матвея Гагарина, по делу о коррупции камергера Виллима Монса (Willim Johann Mons, младший брат одной из любовниц Петра – Анны Монс (Anna Mons)) и др. При этом, как и принято в России, политические репрессии и личная ненависть царя к тому или иному человеку зачастую маскировались объективными социально-экономическими требованиями – необходимостью борьбы с экономическими преступлениями и коррупцией. Хотя, возбуждая уголовное преследование по данным составам преступлений, власть умышленно не учитывала реальные обстоятельства дела – например, князь Матвей Гагарин из собственных, «украденных» денежных средств выплачивал жалованье чиновникам аппарата Сибирского губернаторства, поскольку жалованье им из казны задерживалось или вообще не поступало. Аналогично камергер Монс тратил «взятки» на содержание двора императрицы Екатерины и организацию дорогих приемов – «ассамблей», которые устраивались по требованиям самого Петра I.

В конце жизни Петр начал готовить процесс против своего ближайшего окружения – жены Екатерины и князя Меншикова, так же, как и два других упомянутых выше тирана, пытавшиеся устранить Бориса Годунова и Лаврентия Берию, но им всем помешала собственная скоропостижная смерть.


Все трое указанных правителей, которые являются в России олицетворением верховной власти страны и непритворно чтятся народом, грубо вмешивались в политику Западной Европы и пытались военным путем аннексий и оккупации отдельных стран диктовать западноевропейцам свою политическую волю, но при этом не имели для осуществления такого диктата ни экономической, ни социальной базы. В результате, подорвав экономику России и не оставив достойных преемников, эти правители подготавливали все условия для возникновения тяжелых социально-экономических кризисов, наступавших через непродолжительное время после их смерти: так называемое «Смутное время»; династический кризис первой половины XVIII века, окончившийся приходом к власти в России государей германской национальности и образованием немецкой группировки внутри российской элиты; так называемая «перестройка», обострившая проблему депопуляции и деградации населения регионов России (по причине истощения генофонда из-за огромных человеческих потерь среди русских в ходе Второй мировой войны). В итоге неумелого ведения войн против западноевропейских стран допущенные указанными государственными деятелями людские потери парадоксальным путем привели к реальному воплощению абстрактной идеи, появившейся в царствование Ивана IV: «Москва – Третий Рим, а Четвертому Риму не быти». Два первых Рима – Римская и Византийская империи – пали под ударами извне, но только потому, что уже были ослаблены изнутри в связи с необходимостью восполнения людского дефицита за счет привлечения инонациональных мигрантов с периферии, которым так и остались чужды принципы и правила римской и византийской жизни, вследствие чего они стратифицировались по национальным общинам и стремились только эксплуатировать права римского гражданства, не отдавая империи ничего взамен. Причем в последний период существования обеих империй этим иммигрантским общинам удавалось выдвигать из своей среды крупных политических деятелей, которые нередко фактически управляли империей, но оставались при этом связанными мелкими общинными интересами, а потому только вредили государству. Сложившуюся ситуацию дополнительно обостряла невозможность утвердить в резко стратифицированном обществе какую-либо государственную идеологию и единую систему религиозных, моральных и нравственных ценностей, что вело к широкому развитию местничества, протекционизма и коррупции, резко снижавшими эффективность функционирования всей социальной системы.


Для дополнительного понимания движущих мотивов в поведении царя Петра I целесообразно обратиться и к гипотезе австрийского врача-психиатра Л. Сонди (Leopold Sondi), который так же, как и Кречмер, исследовал связь внешности с психическим статусом индивида. Согласно гипотезе Сонди, избирательность общения человека определяется тем, что по чертам внешности он неосознанно ищет субъектов, которые страдают аналогичными формами психических отклонений, при этом неосознанное влечение к подобным себе лицам уходит корнями в генетическую предиспозицию[298]. Отсюда внешнее сходство между людьми позволяет предположить у них и однотипные психические расстройства или акцентуации психики. Если сопоставить внешность российского царя и императора Петра I с другими историческими личностями, то по чертам лица Петр имеет определенное сходство с Адольфом Гитлером. В данном случае теория Сонди (впрочем, так же, как и теория Кречмера) удивительно соответствует действительности в части поведенческих особенностей указанных лиц, поскольку Адольф Гитлер аналогичным образом характеризуется как психопатическая личность, подверженная неконтролируемым приступам гнева, схожим с эпилептическими припадками. Согласно многим свидетельствам очевидцев, Гитлер, как и Петр, отличался повышенной агрессивностью, жестокостью, отклонениями в сексуальной сфере, эмоциональной отчужденностью[299]. Следовательно, обоснованно предположить, что Гитлер, как и Петр I, относился к шизоидным личностям. Однако благодаря невысокому социальному происхождению и борьбе за положение в обществе, его социализация в процессе жизнедеятельности оказалась более глубокой, чем у Петра I, поэтому шизоидные черты поведения углублялись и обострялись до болезненных проявлений постепенно, в процессе пребывания у верховной власти в Германии, в особенности после крупных политических и военных неудач.

Для нашего исследования интересно, что в обоих указанных случаях ход и исход военного противостояния русских и германцев зависел от деспотических решений и поведения шизоидов, которые считали себя выдающимися военачальниками и полководцами.

В связи с изложенным, поражение от Карла XII под Нарвой, когда Петр бежал, бросив армию накануне битвы, явилось глубоким унижением для царя, поскольку затрагивало одну из наиболее приоритетных для него сфер самореализации (по некоторым сведениям, покидая армию, царь даже переоделся в крестьянскую одежду)[300]. Как следствие, в дальнейшем он упрямо стремился компенсировать предыдущее унижение доказательством превосходства в любимом им с юности военном деле (царь был серьезно вовлечен в «воинские забавы» с одиннадцатилетнего возраста – 1683 года, когда при его дворе в Преображенской слободе под управлением Преображенского приказа начали формироваться первые «потешные» отряды, имитировавшие настоящие военные подразделения[301]).

Решив, что под Полтавой настал подходящий момент расправиться со «страшилищем», как Петр называл короля Карла XII[302], царь пошел на риск, стремясь не упустить удобного случая для мести. Однако в данном случае он попытался действовать в той области, где был наиболее слаб по сравнению со своим противником – в области полководческого искусства, причем даже не в части стратегии или оперирования войсками, а в тактике боя.


§ 2.2. Психология короля Карла XII

По счастью для русского царя, шведский король Карл XII Густав Виттельсбахский (Karl XII Gustaf Wittelsbach) был также крайне уязвим. Когда его называют «последним викингом» или «скандинавским бродягой», то это можно отнести в основном к особенностям поведения короля, хотя Карл был похож не только на норманнского конунга, но и на средневекового рыцаря (после Полтавской битвы Карла начали сравнивать в Западной Европе с Дон-Кихотом, тем более что король действительно увлекался чтением рыцарских романов[303]), и кондотьера, и вождя ландскнехтов, в общем, по выражению К. Валишевского: «…являлся последним представителем поколений рубак, живших для войны и войной… старясь и умирая в латах… с руками, запятнанными ужаснейшими злодеяниями, но душой чистой и гордой»[304]. По крови же он происходил от государей Баварской и Пфальцской династии Виттельсбахов (Wittelsbach, княжеский род получил это имя по названию замка на реке Заале в Верхней Баварии) – владетельных курфюрстов и князей Южной Германии, младшие сыновья которых за 500 лет до Полтавской битвы пополняли ряды Тевтонского ордена и в свое время вероятно, воевали против русских на озере Пейпус (Чудском) или под Грюнвальдом. Пфальцграф из рода Виттельсбахов, Иоганн Казимир Виттельсбахский (Johann Casimir von Wittelsbach) в начале XVII века женился на Катарине – сестре короля Густава II Адольфа из династии Ваза (Gustaf II Adolf Wasa) и дал начало германской линии шведских королей. В дополнение к этому бабушка Карла по отцовской линии Хедвиг-Элеонора (Hedvig-Eleonora) также была немкой из Ольденбургской фамилии владетелей княжества Голштейн-Готторп (Holstein-Gottorp).

Отображенная на портретах внешность Карла XII обнаруживает такой важный диагностический признак, установленный Э. Кречмером по ряду шизофренических лиц, как несоответствие между слишком длинным носом и сравнительно небольшим размером нижней челюсти (так называемый угловой профиль)[305]. Это отличие принадлежит к наиболее частым специальным конституциональным признакам шизофренической группы: «Где встречаются длинные носы, там мы часто находим у близких родственников нечистые параноидные психозы, случаи шизофрении, а также шизотимические личности»[306].

Соответственно, так же, как и царя Петра, шведского короля отличали:

1) резкая эмоциональная холодность и безразличие по отношению к судьбе других людей (еще в начале Северной войны подполковник шведской армии Карл Поссе (Carl Magnus Posse) заметил, что если кого-нибудь из знакомых короля убивают, то он это так же мало принимает к сердцу, как если бы это была вошь, и никогда не жалеет о такой утрате; примерно в это время от болезней скончались кузен короля и его личный слуга, что, по свидетельству очевидцев, не вызвало у Карла ни сожаления, ни удивления[307]);

2) подчинение всех действий некой системе установленных самим собой внутренних принципов и установок, обеспечивающих «строгую справедливость» – шведский король почти всю войну решительно отказывался от любых мирных предложений Петра I, потому что считал своей обязанностью восстановить справедливость, наказав царя за вероломное нарушение мирного договора России со Швецией[308] (в письменных обращениях к русским, отпечатанных на русском языке в Голландии, король объявил своей главной целью освобождение русского населения и низложение царя Петра, который вместе с иностранцами с яростью притесняет и мучает русский народ, поэтому шведы силой оружия обеспечат русским свободное избрание нового законного и праведного государя; обращения распространялись шведами через отпущенных из плена русских солдат, отправлявшихся в Белоруссию и в район Смоленска[309], что заранее обнаружило главное операционное направление, избранное шведским командованием; по поводу напрасной веры шведского военно-политического руководства в возмущение русского народа, В. Молтусов совершенно справедливо замечает, что шведам с их западноевропейской психологией был совершенно непонятен глубокий монархизм русского общества, по причине которого основная масса русских людей не связывала никаких надежд на избавление от гнета с началом иноземного вторжения, да еще иноверцев-протестантов[310] (русские всегда связывали свои надежды с приходом к власти «доброго царя», который ограничит всевластие «злых бояр», поэтому шведы должны были сразу же подобрать подходящую кандидатуру на роль «доброго царя» и затем всячески пропагандировать эту личность как нового национального лидера, в противовес царю-антихристу Петру I. – П. Б.));

3) агрессивность – Карл XII предпочел организацию взаимного убийства людей на войне любым другим сферам человеческой деятельности, хотя, по свидетельствам современников, имел самые разнообразные способности (например, в области архитектуры[311]).

В сексуальном плане Карл отличался свойственным шизотимикам понижением полового инстинкта, но, в отличие от царя, не компенсировал это за счет чрезмерного раздражения и повышенной приоритетности сексуальной сферы, так что существует даже точка зрения, что до конца жизни король оставался девственником[312], а сам Карл говорил, что он «повенчан с армией» (тем не менее, тесная дружба с юным герцогом Максимилианом Вюртембергским, восхищение красотой сына хана Девлет-Гирея[313], а также постоянное наличие фаворитов из числа офицеров косвенно свидетельствуют о латентной гомосексуальности).

Таким образом, если вообще позволительно судить о психологических особенностях личности по признакам внешности, то портретные изображения Карла XII явственно показывают шизоидные черты. Вероятно, именно эти особенности психики во взаимодействии с внешней средой определили формирование патологических черт личности короля – «физическую» любовь к войне[314], в жертву которой были принесены все другие человеческие интересы и склонности. Шизоидные стереотипы мышления также помешали Карлу адекватно реагировать на изменения в стратегическом положении сторон в ходе Северной войны и объективно оценить способности и возможности своего главного противника – царя Петра I.

В целом решения и поведение Карла позволяют предположить, что тип его реагирования на окружающую действительность сложился под влиянием таких индивидуально-личностных свойств шизотимического круга, как агрессивность и спонтанность. Не уравновешенные сколько-нибудь выраженными тревожностью и сензитивностью, представляющими собой показатели интериоризированного социального контроля, указанные свойства привели к тому, что активность данной личности стала сопровождаться все возрастающими проявлениями агрессии, повышенной импульсивности и антисоциальными действиями[315]. Компенсация психологического дискомфорта, вызываемого отсутствием эмоциональной близости с окружающими в силу шизотимических особенностей личности, происходила у Карла XII за счет аддиктивных действий – стремления постоянно находиться в ситуации риска и стресса. Тем не менее, когда длительные стрессовые воздействия превысили адаптационные возможности психики короля, психосоматические компенсаторные механизмы почти полностью заблокировали его физическую активность – после поражения под Полтавой Карл XII пять лет прожил в лагере под городом Бендеры, находясь большую часть времени в апатичном бездействии, резко контрастировавшим с его прежним активным образом жизни.

С другой стороны, акцентуации психики по шизоидному типу зачастую коррелированы с развитием интуитивно-образного мышления и, как следствие, повышенными способностями в предпочтительной для данного индивида сфере деятельности. Соответственно, сила Карла XII как полководца определялась именно такими индивидуально-психологическими особенностями, которые заключались в интуитивно-точном определении слабого места в позиции противника и организации там быстрого, мощного удара пехоты и кавалерии, причем действующих холодным оружием. Сам король вдохновлял солдат, находясь в первых рядах, и шведы, в отличие от своих противников, не избегали рукопашной схватки, а даже стремились к ней. Примерами могут служить все сражения и битвы Северной войны, где шведской армией командовал король Карл XII.

Однако, как говорят на Востоке, мудрый воин достигает цели без любви и ненависти. Карл же, испытывая непреодолимую потребность к риску и «физическую» любовь к войне[316], постоянно лично участвуя в схватках и стычках, не избежал озлобления против врага. Недаром свои воспоминания генерал Адам Левенгаупт (Adam Ludwig Lewenhaupt, швед. Leijonhufvud), губернатор Лифляндии и Курляндии, шеф Уппландского пехотного полка, единолично командовавший войсками в битвах под Салатами, Гемауэртгофом и Лесной, возглавлявший шведскую пехоту в Полтавской битве, подписавший капитуляцию шведской армии под Переволочной, озаглавил так: «Вредные последствия самодержавия и горькие плоды злости»[317].

Злость короля была направлена, прежде всего, против русских, которых он считал главными врагами Швеции. Свои политические взгляды Карл основывал на военном опыте, исходя из которого нельзя было допустить военного усиления царской России за счет обучения ее армии по «немецкому образцу»[318]. Единственным путем достичь этого королю представлялся военный разгром русских, а затем территориальное расчленение их страны и передача престола зависимому от Швеции кандидату, то есть повторение того, что он совершил в Польше, низложив польского короля – саксонского курфюрста Августа II. Как отмечал шведский министр Карл Пипер, для безопасности шведской короны недостаточно компенсаций или территориальных уступок с русской стороны, поскольку военная мощь московитов достигла опасных масштабов для всех христианских земель благодаря введению в русской армии заграничной военной дисциплины, что требует сломить эту мощь и задушить ее в самом зародыше[319].


Такая позиция шведского короля по «русскому вопросу» была далеко не новой. Уже в начале XVI века военно-политическое руководство Ливонии стремилось не допускать в Московию ремесленников и мастеров, чтобы избежать военного усиления державы царя Ивана IV «Грозного». Так, в 1549 году магистр Ливонского ордена Иоганн Рекке (Реке, Johann Recke) добился запрета императора Священной римской империи Карла V на работу в Москве группы из 123 европейских мастеров – строителей, литейщиков, оружейников, архитекторов и живописцев во главе с саксонским купцом Иоганном (Гансом) Шлитте (Johann (Hans) Schlitte, был арестован в Ливонии, но ему удалось бежать в Германию)[320]. Карл V объявил, что запретил кому бы то ни было нанимать и переправлять в Россию военных специалистов и оружие. Аналогичной позиции в то время придерживался и король Швеции Густав I Ваза (Gustáv I Vasa).

Однако история показала, что опасения Карла XII были напрасны, поскольку регулярная русская армия, даже обученная и вооруженная «по немецкому образцу», практически во всех войнах против боеспособных противников достигала «немецкого качества» после 2–3 лет боевых действий, сопряженных с большими материальными и людскими потерями (за исключением тех случаев, когда русскими войсками командовали выдвинувшиеся благодаря военной необходимости талантливые полководцы, такие как Петр Румянцев и Александр Суворов). Примерами могут служить русско-турецкая война 1735–1739 гг., Семилетняя война, войны с Францией в 1805–1807 и 1812–1814 гг., Крымская война, Русско-Японская война, Первая и Вторая мировые войны, военные действия в Чечне и Дагестане. По прошествии 2–3 лет русская армия действительно иногда становилась грозным противником, однако к этому времени страна уже терпела поражение; либо приходилось заключать мир, поскольку экономика не выдерживала бремени военных расходов; или изменялась внешнеполитическая обстановка – так, что союзники превращались в противников; или против России складывалась коалиция враждебных государств; или противник переходил к «непрямым» действиям – партизанской войне и терроризму. Поэтому основой ведения войны против России всегда оставался принцип краткосрочности периода активных боевых действий, который Карл XII грубо нарушил, хотя имел все возможности заключить выгодный мир с царем Петром сразу же после битвы под Нарвой.

В частности, последнее такое предложение было сделано царем в январе-феврале 1709 года через вице-канцлера Гавриила Головкина, который направил в шведский лагерь взятого в плен под Лесной шведского обер-аудитора Эрика Клинтена (Erik Johan Ehrenroos Klinthen, верховный военный прокурор курляндского корпуса генерала Левенгаупта, умер в плену в 1715 году в Москве) с письмом к первому министру Карлу Пиперу с предложением начать переговоры по поводу обмена военнопленными, а также рассмотреть возможность заключения мира[321]. Клинтен вернулся в русский лагерь под Полтавой 2 мая, доставив положительную резолюцию короля о размене пленных и письмо от Пипера, после чего во втором письме шведы получили конкретные русские предложения по поводу заключения мирного договора, где царь просил уступки небольшой территории в Ингрии и Карелии (Ижорская земля вместе с устьем реки Невы и Санкт-Петербургом), а также Нарвы за денежную компенсацию, гарантируя приоритетные условия торговли здесь шведским коммерсантам. Карл XII вновь принципиально отверг эти выгодные условия, что позволяет некоторым исследователям сомневаться в его психической вменяемости[322].

В действительности, король Карл не использовал предоставленные ему возможности заключить мир с царем Петром опять-таки, исходя из принципиальных соображений, детерминированных собственной психологией. Поскольку, начиная войну, Петр нарушил гарантированный им мирный договор со Швецией, то Карл, во-первых, считал насильственное ослабление русской державы единственным реальным способом обезопасить в дальнейшем свою страну, а во-вторых, требовал по отношению к России никаких норм международного права не придерживаться (об этом свидетельствуют сообщения австрийского посла при Карле XII графа Франца-Людвига Цинцендорфа (Franz Ludwig von Zinzendorf und Pottendorf) и русского посла в Австрии барона Генриха Гюйссена (Гюйсен, Heinrich von Hüyssen)[323]).

В соответствии с такой ясно выраженной позицией короля, русских военнопленных иногда убивали (например, после сражений при Фрауштадте и под Черной Натопой), либо они подвергались калечащим наказаниям. С одобрения или прямо по приказу короля в отношении русских военнопленных практиковались и другие акции устрашения, такие как отрубание пальцев или битье палками до смерти[324]. Сложившееся положение объяснялось еще и общим пренебрежительным отношением западноевропейцев к русским, которых не считали за людей, а русские солдаты воспринимались чем-то средним между грабителями-убийцами и паразитами, с которыми лучше расправиться на месте, чтобы не связывать себе руки[325].

Тем не менее, важной психологической особенностью личности короля является то, что в отличие от царя, испытывавшего удовлетворение просто от созерцания физических страданий действительных или мнимых врагов, Карл получал удовольствие непосредственно от убийства своими руками противника, располагающего возможностью защищаться. Ситуации стресса и риска, которые создавал для себя король, позволяли ему получить дополнительную энергетическую стимуляцию за счет резкого повышения концентрации адреналина в крови.

С одной стороны, стремление короля постоянно вести войну можно тривиально объяснить леностью Карла и его нежеланием заниматься сложными вопросами государственного устройства и экономики Швеции (в отличие от царя Петра, который с удовольствием осуществлял государственное управление и посвящал этому большое количество времени). Так, за период с декабря 1697 по октябрь 1700 гг. под председательством короля было проведено 157 заседаний Государственного совета Швеции по решению политических, экономических и социальных вопросов и рассмотрению судебных дел, что вызвало у короля переутомление, ухудшение состояния здоровья и депрессию[326]. Поэтому начало войны явилось для Карла желанным отдыхом от повседневных государственных трудов и рутинных обязанностей, а ее продолжение естественным образом обеспечивало королю «беззаботную» жизнь, наполненную «рыцарскими» приключениями и славой.

С другой стороны, хотя страсть к риску, убийству и рукопашному бою владела Карлом всегда (уже в битве под Нарвой король старался находиться в местах, где сильнее всего стреляли и бились врукопашную, чтобы подвергать себя всем опасностям, которым подвергались рядовые солдаты[327]), но в России она приобрела по-настоящему маниакальный характер. Так, при овладении мостом через Неман, в ночь с 27 на 28 января 1708 года, Карл лично убил двух офицеров русской армии; в августе 1708 года у Черикова, на реке Сож, король брал мушкеты и стрелял в русских солдат на другом берегу реки, убив нескольких; 9 сентября 1708 года под Раевкой (Рашевкой) король во главе Эстгетского (Ост-Готского, Ост-Готландского) кавалерийского полка (швед. Östgötar kavalleriregemente) атаковал русский кавалерийский отряд из корпуса генерала Рудольфа Бауэра и убил 12 русских драгун (потери каждой из сторон доходили до 1000 убитых и раненых); 11 февраля 1709 года король лично участвовал в атаке на 7 русских драгунских полков под командой генерала Отто Шаумбурга в Краснокутске (район Богодухова), на помощь которым после их отступления к Городне подошли 2 батальона гвардии и 6 эскадронов драгун генерала Ренне – при отступлении к Городне русские потеряли 659 человек убитыми, а ворвавшись на улицы Городни, король и его свита конных гвардейцев-драбантов зарубили здесь еще 159 солдат и офицеров[328]. Эти примеры можно продолжить.

В итоге, после того, как демоны войны девять долгих лет владели душой короля, он уже не мог обходиться без деструктивной энергии, получаемой при уничтожении других людей, фактически превратившись в серийного убийцу. Именно эта энергия одухотворяла Карла во время битвы, когда, сидя в седле с обнаженной саблей, он, по свидетельству очевидцев, преображался, буквально овладевая душами видевших его шведских солдат и заставляя их атаковать и убивать, так как был способен: «… сверхъестественной силой внушать кураж и желание сражаться даже тем, кого можно было считать наиболее павшими духом»[329].

Таким образом, высокий уровень сознательной и подсознательной агрессии был свойственен обоим монархам. Однако по отношению к войне царь, как старший по возрасту и потому более опытный политик – в начале Северной войны Петру было 27 лет, а Карлу – только 17, проявлял большую умеренность и миролюбие и неоднократно предлагал противнику заключить мир.

Как отмечает Константен д’Турвиль (Konstanten de Tourville), служивший в корпусе Лейб-драбантов Карла XII, стоило только приобрести более воздержанности и прозорливости, которыми Карлу захотелось бы смягчить свою злобу, и он смог бы легко увидеть, что, конечно, не сумеет сражаться против суровости климата; а если царь, пока что отступая, встанет перед ним наконец как настоящий противник, толпа солдат, в которую королевская армия с каждым днем все более превращается, изнуренная к тому же холодом и болезнями, трудностями переходов, недостатком продовольствия и протяженностью почти непроходимого пути, будет выглядеть не соответствующей положению вещей перед лицом более чем 100-тысячной армии, обильно снабженной всем необходимым[330]. Но Карлу хотелось отомстить за себя, и слишком уж упрямое рвение мешало ему увидеть, что он сам лишает себя средств.

Соответственно, отказываясь от мирных предложений, король демонстрировал злобное стремление к дальнейшим убийствам, что и стало его «ахиллесовой пятой» (по этому поводу в «Дао дэ цзин» сказано: «Небо не любит воинственных»). В ночь с 16 на 17 июня 1709 года, после своего дня рождения, Карл XII был ранен русской пулей в стопу левой ноги в области пятки подобно другому неистовому герою – мифическому царю греческой Мирмидонии Ахиллу под стенами Трои. Рана была получена тогда, когда Карл в очередной раз выехал к Полтаве убить кого-нибудь из русских военных (характерно, что первая пуля, попавшая в короля, досталась ему также в бою против русских под Нарвой, но тогда она не причинила Карлу вреда, застряв в одежде[331]). В результате тактическая интуиция и ореол личности короля-героя, окрылявшие шведов, уже не могли быть использованы в предстоящей Полтавской битве. Надежда оставалась только на храбрость шведских солдат, а также опыт и мудрость высшего командования.

Мужество солдат действительно было ими показано, когда на втором этапе Полтавской битвы около 4,5 тыс. шведских пехотинцев, без подготовки и прикрытия со стороны артиллерии, атаковали холодным оружием и сбили часть первой линии царской пехоты из 13 тыс. солдат, которых поддерживало 65 полковых орудий. Как заметил Карл Клаузевиц: «С этим широким и облагороженным корпоративным духом закаленной боевой дружины, покрытой шрамами, не следует сравнивать самомнение и тщеславие, присущие постоянным армиям, склеенным воедино лишь воинскими уставами»[332].

Однако, к сожалению для шведов, в отсутствие Карла XII высшее командование шведской армии оказалось не на высоте. Никакой храбростью и самопожертвованием нельзя было исправить ошибки, допущенные ведущими шведскими военачальниками.


Интересно отметить, что через 11 или 12 лет после смерти Карла XII (в источниках сведения о датах противоречивы), в русском роду, основоположником которого был выходец из Швеции, родился будущий знаменитый военачальник Александр Васильевич Суворов, во многом скопировавший полководческий «почерк» шведского короля. Его предок Сувор (происхождение имени «Сувор» связывают со шведским словом «svar», немецкий эквивалент «schwer», что в переводе на русский язык означает «сильный, мощный, суровый, строгий», «сварливый, неуживчивый») прибыл в Россию из Швеции вместе с неким Наумом, причем занимались они, по всей видимости, торговлей либо исполняли какие-то административно-хозяйственные функции. В XVII–XVIII вв. на улице Сретенке в Москве, где стоял дом деда А. В. Суворова – Ивана Суворова, преобладали дворы купцов и торговцев, поэтому при царях Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче Романовых здесь селились не представители древних боярских родов, а новая служилая знать, в том числе и выходцы из-за рубежа, например, фон Визины (von Wiesen)[333]. Как следует из прошения А. В. Суворова, поданного в 1786 году в Московское депутатское собрание о включении его с семьей в дворянскую родословную книгу Московской губернии: «В 1622 году, при жизни Михаила Федоровича, выехали из Швеции Наум и Сувор и по их челобитной приняты в Российское подданство. Именуемые честные мужи разделились на разные поколения и по Сувору стали называться Суворовы…»[334].

Согласно описаниям внешности Суворова, даваемым современниками (болезненность в детском возрасте, худощавость, подвижность), а также портретным изображениям, его оправданно отнести к тому из трех выделенных Э. Кречмером главных типов строения тела, который этот ученый называет астеническим. Людей данного типа отличают слабость, особенно в детстве; пониженные, по сравнению со средними, размеры в объеме, ширине и весе тела; отсутствие склонности к накоплению жира с возрастом; резкие черты худощавого лица[335]. В соответствии с исследованиями Э. Кречмера, существует ясная биологическая связь между астеническим строением тела и психической предрасположенностью к шизофрении[336]. Относительно Суворова этот вывод подтверждается особенностями его поведения и жизнедеятельности, характерными для шизотимиков[337]:

– аутизм (еще в детстве Суворов мог целые дни проводить один в своей комнате, занятый игрой в солдатики, а придя на военную службу, сутками оставался в палатке в лагере в полном одиночестве, совершенно не общаясь с окружающими);

– агрессивность (выбор военной профессии, несмотря на желание отца сделать его гражданским чиновником, а затем перевод в драгунский полк действующей армии со спокойной службы военным интендантом);

– деспотизм (невнимание к мнению окружающих людей и упорное стремление навязать им свою волю);

– пониженный половой инстинкт (поздняя женитьба по настоянию отца на «засидевшейся в девках» и малознакомой женщине, невнимание к жене и крайне непродолжительные периоды совместной семейной жизни, частые измены со стороны жены, фактическое прекращение супружеских отношений);

– резкие аффективные реакции (прыгал через стулья, узнав о повышении в чине, катался по земле перед солдатами в сражении при Нови после неудачной атаки);

– сужение круга интересов до узкой сферы военной службы;

– спартанская непритязательность к условиям жизни;

– язвительный сарказм (хорошо известны публичные высказывания Суворова, оскорбительные для российской политической власти и военных союзников России: «русские прусских всегда бивали» – о прусской армии, «неисправимая привычка битыми быть» – об австрийской армии, «пудра не порох, букли не пушка, коса не тесак, а сам я не немец, а природный русак» – о военной реформе императора Павла I);

– эксцентричность (пение петухом по утрам, публичное испражнение в общественном месте, вызывающая одежда).

Таким образом, Карла XII и Суворова объединяет общее германо-скандинавское происхождение, а также шизотимический тип личности. Соответственно, биологическое и психологическое родство обусловило идентичность полководческого «почерка» шведского короля и русского генералиссимуса. Причем то, что Суворов, знакомый с различными способами и методами военных действий, предпочел такой стиль ведения боя, еще раз подтверждает его внутреннее психологическое тождество с Карлом XII.

Свой первый боевой опыт Суворов получил во время Семилетней войны, где, участвуя в битве под Кунерсдорфом, он мог видеть, как доведенный по быстроте до предела современных ему технических и человеческих возможностей залповый огонь прусской пехоты («мельница старого Фрица») не смог нанести русско-австрийским войскам такие потери, чтобы обеспечить Фридриху II победу. В конце битвы измотанная прусская пехота была опрокинута штыковым ударом русских и австрийских солдат. Заметив низкую эффективность огневого боя с использованием существующего несовершенного стрелкового оружия, Суворов обратился к краеугольному камню тактики Карла XII – атаке холодным оружием – и увековечил этот взгляд в своей «Науке побеждать», заметив, что «пуля – дура, штык – молодец». Поскольку он посчитал, что каждый обученный штыковому бою солдат обязательно убьет или ранит одного-двух противников, в то время как при стрельбе того же можно достигнуть только целым подразделением из нескольких десятков человек, то не уделял огневому бою значительного внимания в тактике пехоты.

Однако, как и в случае с армией Карла XII, тактика ближнего боя приносила свои плоды в ходе действий против хуже подготовленного противника с низким боевым духом – турецких и польских войск. При столкновении с обладающими высоким боевым духом и хорошо обученными армиями республиканской Франции этот метод обернулся только высокими потерями. Все ключевые сражения в ходе Итальянской кампании фельдмаршала Суворова в 1799 году были выиграны не благодаря штыковым атакам, а за счет оперативно-тактического маневра, возможность которого обеспечивало значительное численное и материальное превосходство русско-австрийской армии (в битве на реке Адде 28 тыс. французов против 49 тыс. союзников; на реке Треббии – 33,5 против 37 тыс.; при Нови – 35 против 51 тыс., причем, артиллерия французских армий обычно насчитывала от 30 до 40 орудий, в то время как у союзников во всех случаях имелось свыше 60 стволов[338]).

Эффективно использовать метод атаки холодным оружием русские смогли только при отступлении из Италии, в Альпах, где горная и пересеченная местность затрудняла массирование огня и благоприятствовала скрытому сближению с противником на короткую дистанцию. Здесь русские войска успешно применили свою выучку для штыкового боя при овладении горными высотами и проходами, а также в ходе арьергардных контратак.

Соответственно иностранные военные наблюдатели, оценивая действия Суворова, а затем и основанную на этих же принципах тактику русской армии в войне против наполеоновской Франции, пришли к выводу, что победить русских возможно благодаря тактическому маневру – уходом от штыковых атак, а также за счет сильного и сосредоточенного артиллерийского и ружейного огня[339]. Этой тактической доктрины и старались придерживаться военачальники англо-французской армии через 55 лет, уже в ходе Крымской войны, что вновь позволило западноевропейскому солдату утвердить свое превосходство над русским и поддерживать его вплоть до Второй мировой войны.


§ 2.3. Первая встреча противников. «Почерк» полководца короля Карла XII

С точки зрения проявлений интуиции, как характерной и неотъемлемой особенности полководческого «почерка» Карла XII, наиболее значимой среди побед короля Карла является битва под Нарвой. Здесь и русский царь (хотя в самой битве он не участвовал и не руководил войсками, однако структура армии, ее состав, подготовка, планирование боевых действий, выбор позиции и дислокация частей на поле боя были обусловлены его приказами), и шведский король ярко продемонстрировали свои качества полководцев. Причем в силу стереотипов мышления и поведения противников, часть из которых сложилась в результате Нарвского столкновения, битва под Полтавой стала во многом его копией.

20 августа 1700 года, вероломно нарушив продленный за девять месяцев до этого договор о мире, царь Петр объявил Швеции войну, и царские войска выступили в поход, двигаясь в направлении на город-крепость Нарву (Narva).


(Обстоятельства объявления войны против Швеции со стороны Петра I также весьма примечательны. Согласно Столбовскому мирному договору 1617 года между Россией и Швецией, подтвержденному в 1661 году договором в Кардисе, граница между двумя странами проходила по Чудскому и Ладожскому озерам, с уступкой шведам района, прилегающего к Нарве, с Иван-городом, Ямом и Копорьем, а также всей Ингрии со всем побережьем Финского залива. Стремясь вернуть эти земли, Петр I заключил ряд договоров, обеспечивавших России союзников для войны со Швецией. В июле 1699 года был заключен оборонительно-наступательный союз с датским королем Фредериком IV (Fredrik IV av Danmark), а в ноябре того же года – тайный наступательный союз против Швеции с избранным польским королем и саксонским курфюрстом Августом II «Сильным» (August II «Den starke»).

При этом Петр тщательно скрывал свои намерения от шведов и в октябре 1699 года в Москве состоялся торжественный прием шведского посольства, прибывшего еще в мае 1699 года, а в ноябре царем был подписан договор, пролонгирующий действие условий Кардисского договора. В феврале и марте 1700 года саксонские и датские войска без предварительного объявления войны вторглись на шведскую территорию и в герцогство Гольштейн-Готторпское, но Петр выжидал объявлять войну, так как его задерживала необходимость заключения мира с Турцией (этот мирный договор был подписан в июле 1700 года, а сообщение о нем поступило в Москву 19 августа). С целью ввести короля Карла в заблуждение относительно своих истинных намерений, в июне 1700 года Петр I направил в Стокгольм князя Андрея Хилкова с уведомлением о дружественных намерениях России и сообщением, что вскоре в столицу Швеции прибудет русское Великое посольство, чтобы специальной грамотой вновь подтвердить действие условий Кардисского мирного договора. При этом Хилкову был поставлен целый ряд задач разведывательного характера[340], которые он не выполнил, поскольку не успел выехать из Швеции до нападения на нее России и оказался взят под арест. Только 20 августа 1700 года Московское царство объявило войну Шведскому королевству, а в первых числах сентября главные силы русской армии выступили из Москвы через Новгород к Нарве. Полностью русские войска сосредоточились под Нарвой в середине октября 1700 года.

Напротив, Швеция стремилась поддерживать мир с Россией. В знак мирных намерений в 1697 году шведский король Карл подарил русскому царю Петру 300 пушек (по 150 орудий 3-фн и 3,5-фн калибров, не считая того, что через Петра Матвеевича Апраксина – тогдашнего новгородского воеводу и брата генерала Федора Апраксина – в Швеции был сделан заказ на 280 чугунных пушек, из них не менее 100 были доставлены в 1699 году в Новгород[341]), которые затем были использованы против самих шведов (интересно, что саксонскому курфюрсту и польскому королю Августу шведы подарили всего десять пушек, которые затем в качестве военного трофея были захвачены в Познани и возвращены в Швецию[342]).


1 октября 1700 года русская армия в количестве около 34 тысяч человек (26 700 солдат и стрельцов в 25 полках, 1400 драгун в двух полках, 5250 человек в отряде поместной конницы, до 1 тыс. иррегулярной конницы казаков и калмыков), при 145 орудиях (из них 50 полковых и 95 полевых и осадных орудий: четыре 48– и 30-фунтовые (далее – фн) пушки; двадцать шесть 24– и 18-фн пушек; тридцать три 12-, 10– и 6-фн пушки; двадцать пять 3– и 2-пудовых мортир; семь гаубиц)[343], начала осаду крепости Нарва, которую защищал гарнизон в 1300 пехотинцев, 200 кавалеристов и 400 вооруженных жителей[344]. В этот же день Карл XII с 16 000 пехоты и 4000 кавалерии отплыл из Швеции в Ливонию (Livonian, шведская Лифляндия, включала территорию южной части Эстонии и северные районы Латвии) и 6 октября высадился в порту Пернау (Pernau, латв. Пярну)[345]. После длительного сосредоточения войск и накопления предметов их снабжения в районе Везенберга (Wesenberg, латв. Ракваре), куда прибыли дополнительные подкрепления, а также некоторых оперативных размышлений шведского командования по поводу выбора направления главного удара, король Карл решил 12 ноября выступить из Везенберга под Нарву. 19 ноября шведская армия, насчитывавшая в своем составе 37–38 орудий, 23 батальона пехоты и 46 эскадронов кавалерии, всего от 8000 до 8500 солдат, около трети которых составляли кавалеристы, подошла к Нарве (по другим данным – от 10 500 до 12 000 солдат и офицеров, учитывая убыль в эскадронах и батальонах от болезней и дезертирства[346]; вместе с тем указываемое в источниках число батальонов и эскадронов в шведской армии, сражавшейся под Нарвой, соответствует по штатной численности общему количеству солдат, высадившихся в Ливонии – 20 000 солдат и офицеров, поэтому в некоторых исследованиях утверждается, что в битве против царской армии участвовало около 20 тыс. шведов и гарнизон города[347]).

Русская армия занимала укрепленный лагерь, образованный циркумвалационной и контрвалационной линиями, оконечности которых упирались в реку Нарва (Нарова). Укрепления лагеря составляли рвы, брустверы, палисад и рогатки, усиленные редутами и флешами. По периметру ограды через равные промежутки были сооружены подобия выступающих бастионов, чтобы вести фланкирующий огонь вдоль рва. В центре ограды имелось большое укрепление с бастионами, также защищенное инженерными сооружениями деревоземляного типа. Оно позволяло сосредоточить отдельную группировку войск для организации контратак в любом направлении. По условиям местности, на правом фланге расстояние между линиями было более километра, а на левом – около 500 метров; общая протяженность укрепленного рубежа обороны составляла около 7 км.

Еще 26–29 октября у деревень Пертц и Варгле – в 36 верстах восточнее местечка Везенберг, и 16 ноября у местечка Пюхаиоки (латв. Пюхъяегги, Пигаиоки) – в 32 верстах западнее Нарвы, шведские части сталкивались с выдвинутым в направлении Ревеля (эст. Таллинн) корпусом русской поместной дворянской конницы под командованием Бориса Шереметева (Московский поместный полк и иррегулярные отряды казаков и калмыков общей численностью около 6 тыс. всадников[348]). Поэтому Карл не мог рассчитывать на использование фактора неожиданности и не стал ввязываться в лобовое столкновение с русскими в невыгодных условиях, как он наверняка сделал бы лет через пять-шесть, но вынудил поместную конницу Шереметева отступить тем, что предпринял обходной маневр через болото. Русские блокировали главную дорогу, занимая выгодную позицию в узком проходе между холмами, подступы к которым прикрывали река с единственным узким мостом и болото. Однако местный житель Стефан Рабе (Раабе, Stefan Raabe) показал шведам другой путь, в обход моста по болоту, где и прошла часть шведской кавалерии. (Согласно местным преданиям, у Стефана был сын Иоганн Рабе, служивший драгуном в шведском гарнизоне крепости Мариенбург (Марленбург, Marienburg, город Алукснэ в Латвии), где он женился на служанке в семье пастора Иоганна Глюка (Johann Ernst Glück, был взят в плен русскими и отвезен в Москву, где основал свою школу и составил одну из первых русских грамматик, умер в Москве в 1705 году) – Марте Скавронской, которая после взятия русскими войсками крепости в августе 1702 года стала прачкой («портомоей») при драгунском полку, а затем наложницей сначала Людвига Алларта или Рудольфа Бауэра, потом Бориса Шереметева, потом Александра Меншикова, а потом любовницей и женой царя Петра I, впоследствии русской императрицей Екатериной I (хотя, по другим данным, мужем Марты был драгун Иоганн Краузе (Johann Krause), которого она впоследствии разыскала, уже будучи русской императрицей, и назначила ему пенсию, тогда как он продолжал служить в шведской армии в гарнизоне на Аландских островах)).

Днем 18 ноября корпус Шереметева соединился с основными силами русской армии под Нарвой, и царское командование получило достоверные сведения о приближении противника, хотя Шереметев несколько преувеличивал силы шведов. В этот же день шведская армия настолько приблизилась к Нарве, что обменялась с гарнизоном сигналами – выстрелы из пушек и запуск сигнальных ракет, а в ночь с 18 на 19 ноября к Нарве была выслана разведывательно-рекогносцировочная группа под началом полковника Ханса Ребиндера (Hans Henrik Rehbinder), оценившая характер позиций противника[349].

С другой стороны, царь Петр, напуганный преувеличенными донесениями Шереметева о силе шведов, бросил свою армию и в ночь с 17 на 18 ноября поспешно уехал в Новгород. Командование русскими войсками было поручено фельдмаршалу Карлу д’Кроа (Кроа-де-Крои, Кроа-де-Крой, фр. Charles Eugène Croa de Croÿ, бельгиец по происхождению, австрийский генерал-фельдмаршал, герцог Карл д’Кроа поступил на русскую службу в сентябре 1700 года, а действительное начальство над русской армией, где всем распоряжался царь, получил только после бегства Петра, в ночь с 17 на 18 ноября[350]; вместе с д’Кроа из австрийской службы на русскую перешли 80 офицеров, большинство из которых было под Нарвой[351]). По решению военного совета царской армии, который состоялся 18 ноября под председательством главнокомандующего фельдмаршала д’Кроа, почти все высшие офицеры, за исключением Бориса Шереметева, – заместитель командующего Яков Долгоруков, командиры дивизий («генеральств») Иван Бутурлин, Иван Трубецкой, Автоном (Автамон) Головин, Адам Вейде (Adam Weide), высказались за то, чтобы русские войска из-за укреплений лагеря в поле не вышли. Поэтому даже поместная конница заняла позицию на крайнем левом фланге между оборонительными рубежами с расчетом выйти оттуда только при благоприятной возможности, чтобы угрожать флангу и тылу противника. Таким образом, русское командование добровольно уступило инициативу слабейшему по силам и средствам неприятелю. При этом для обороны линии укреплений удалось сосредоточить около 20 тыс. солдат и офицеров пехоты[352], благодаря чему плотность сил с русской стороны составляла не менее 2,8 тыс. военнослужащих на километр фронта, что является достаточно высоким показателем.

В результате 5–6 тысяч шведской пехоты оказались перед необходимостью штурмовать оборонительную позицию, занятую вчетверо сильнейшим неприятелем, имевшим превосходство в артиллерии. Плотность артиллерии с русской стороны составляла от 7 до 10 стволов на километр фронта позиции (осадную артиллерию царской армии можно считать устаревшей, однако большая часть тяжелых пушек осадного парка по приказу Карла д’Кроа осталась на брешь-батареях[353], поэтому в бою приняли участие 50 вполне современных 3-фн полковых пушек, а также около 20 полевых орудий: 12-фн, 10-фн и 6-фн пушки и гаубицы[354]).

В свою очередь, шведская кавалерия должна была обеспечить фланг и тыл от нападения вдвое большей по численности русской конницы.

При таких условиях единственным объективным обстоятельством, указывающим на целесообразность атаки являлась растянутость русской позиции на 7 верст (~7 км)[355], что позволяло шведам создать локальный перевес в силах и средствах на отдельных участках, используя предоставленную им инициативу. Кроме того, субъективно король Карл считал русскую армию гораздо слабее шведской. Однако эти соображения отнюдь не свидетельствовали в пользу немедленных действий. Оперативно-тактический анализ позиции и соотношения сил приводит к выводу о целесообразности усиления резервами за счет гарнизонов местных крепостей, блокирования путей подвоза русской армии, оборудования укреплений на случай русских контратак, проведения инженерных мероприятий по подготовке штурма русского лагеря, координации действий деблокирующих сил и гарнизона Нарвы. По информации Б. Григорьева, фельдмаршал д’Кроа и генерал Алларт, отвечавший тогда за инженерное обеспечение действий русской армии, полагали, что шведы выстроят свой собственный укрепленный лагерь, откуда будут тревожить и ослаблять русских методическими вылазками[356].

Вместо этого шведский король принял решение о немедленной атаке. Шведский писатель и историк Ф. Бенгтссон (Frans Gunnar Bengtsson) отметил по этому поводу в своем труде «Жизнь Карла XII» (швед. «Karl XII’s levnad») следующее: «Он осмелился и преуспел; он был прав, а умные и предостерегающие его оказались не правы».


Источники победы на войне с древнейших времен привлекали внимание людей, вызывая появление многочисленных трактатов по стратегии и тактике. Их авторы с большим или меньшим успехом пытались установить закономерности вооруженного противоборства, на основе которых можно было предложить способы и приемы ведения боевых действий, повышающие вероятность победы. Соответственно, определение таких закономерностей и способов потребовало использования аналитических методов познания действительности, начиная от элементарных индукции и дедукции, вплоть до математического анализа. Взаимосвязь теории и практики обусловила появление аналитических органов, призванных к организации управления войсками, – появились штабы.

Стратегические и оперативные решения при этом стали логически обоснованными, но предсказуемыми. Стороны, использующие практически одни и те же методы аналитического обеспечения организации войны, приходят к одинаковым выводам как по поводу наиболее целесообразных собственных действий, так и по поводу альтернативного поведения противника. В результате возникает известный «кризис аналитичности»[357], который преодолевается с помощью различного рода инноваций, неизвестных другой стороне: новых тактических приемов, новых видов вооружения, новых методов анализа информации и др. Тем не менее, во-первых, инновации практически всегда требуют предварительного вложения значительных ресурсов. Во-вторых, разрыв во времени между отысканием и эффективным применением инновации должен быть достаточно небольшим, иначе противник либо копирует ее, либо примет меры противодействия.

Между тем логический анализ означает нарушение целостного восприятия явлений, их разделение на части, каждая из которых изучается в отдельности, и на основе такого изучения формулируется синтетический вывод, касающийся всего явления. Однако явление в целом в действительности остается во многом не познанным, поскольку при наличии системной связи между частями оно обладает свойствами, отличными от свойств каждой из частей.

Кроме этого, ведение войны связано с таким количеством непредвиденных обстоятельств и постоянной необходимостью вносить коррективы и искать новые решения, что заранее всего не проанализируешь и не спланируешь, тем более по каждому возможному поводу. Вот здесь и выступает на первый план субъективный фактор личных способностей и межличностных отношений. В условиях недостатка информации военачальник вынужден принимать решения, используя, прежде всего, свой опыт и интуицию, а затем, несмотря на возражения и сомнения вышестоящего руководства и подчиненных, упрямо следовать принятому решению, так как сомнения и неопределенность обычно приводят к худшим последствиям, чем ошибки.

Накопленный человечеством опыт свидетельствует, что целостное ощущение и понимание событий и явлений достигается благодаря интуиции. На семинаре, проведенном в 1988 году в Швейцарии по инициативе Международного института менеджмента и посвященном проблемам интуиции, последняя квалифицировалась с одной стороны как навык, который можно тренировать и развивать, а с другой – как состояние бытия, уровень сознания[358].

Интуитивный подход зачастую позволяет принимать решения более верные, чем при логическом анализе ситуации. Однако для большинства людей доступ к интуиции затруднен цензурой сознания, своеобразным фильтром, который не позволяет стрессовым реакциям нарушить работу психики[359]. Для преодоления этой цензуры было разработано много приемов (толкование сновидений, автоматическое письмо, различные способы медитации и т. п.), однако есть люди, которые успешно пользуются интуицией, не прибегая к специальным техникам.

Отсюда допустимо предположить, что способный воспользоваться интуицией военачальник может принять нетривиальное, аналитически не прогнозируемое решение, являющееся неожиданным для противника, руководствующегося формальной логикой. Однако на практике, особенно в случаях обращения к историческому материалу, представляется достаточно трудным вычленить те решения ответственных лиц, которые принимались ими на основе интуиции. В связи с этим требуется определить характерные черты, которые позволяют предполагать ее использование.

Основой интуитивных решений является обработка информации другими способами, отличными от известных общих методов формально-логического и специальных методов математического анализа. Основываясь на повседневном опыте применения интуиции, которой хотя бы однажды воспользовался каждый из людей, можно отметить следующие ее характерные особенности: 1) быстрота формулирования выводов – на обработку информации затрачивается гораздо меньше времени, чем при использовании методов анализа; 2) своеобразие выводов, которые во многих случаях противоречат выводам, основанным на результатах анализа информации; 3) отсутствие формальных обоснований выводов – решение принимается зачастую вопреки внешним доказательствам и доводам; 4) внутренняя убежденность в правильности решения или истинности вывода, хотя объективно это ничем не подтверждено.

Следовательно, можно заключить, что проявления интуиции полководцев следует искать в тех случаях, когда ими оперативно принимались решения, противоречащие логической оценке обстоятельств, что характерно для экстремальных ситуаций. Соответственно влияние интуиции военачальника на формирование его полководческого «почерка», то есть совокупности типичных методов и приемов ведения боевых действий, заметно, прежде всего, в области тактики, где взаимодействие противоборствующих сил, ограниченное условиями пространства и времени, постоянно порождает ситуации, требующие быстрого реагирования и адекватных решений.

В области стратегии, где события разворачиваются медленнее, фактографически на первый план всегда выступает аналитическое обоснование решений. Интуитивное при этом маскируется проявленными в той или иной форме (высказывания, письма, дневники, мемуары) рациональными соображениями, которые и остаются зафиксированными в истории. Анализ тактических решений, напротив, позволяет усмотреть элементы интуиции тогда, когда те или иные действия полководца по видимости не были мотивированы логическим анализом ситуации и позднее не получили рациональных объяснений.

Кроме этого, наличие развитой интуиции можно предположить, основываясь на поведенческих особенностях интересующего человека. Например, молчаливость Карла XII свидетельствует о наличии у него потенциальной способности преодолевать так называемый «вербальный барьер» (неотвязное мысленное словоговорение), затрудняющий доступ к интуитивному.

Вместе с тем, как показывает в своем исследовании Б. Григорьев, Карл XII получил систематическое и глубокое для своего времени военное образование, начав изучать математику, фортификацию и военное дело в семилетнем возрасте под руководством генерал-квартирмейстера Карла Стюарта (Carl Magnus Stuart)[360]. Б. Григорьев приводит для примера вопрос, поставленный Стюартом перед Карлом в девятилетнем возрасте: «Должен ли фланг быть перпендикулярен, если вести огонь куртинами с крайнего фланга или фронта?» Хотя точный смысл этого вопроса сейчас уже и не вполне ясен, но его специальный характер и уровень сложности достаточно понятны, чтобы оценить верный ответ, данный Карлом. В этом же возрасте Карл уже изучал военную историю, тактику, топографию и готовил чертежи фортификационных сооружений. Одновременно отец – король Карл XI – неукоснительно наблюдал за тем, чтобы Карл постоянно присутствовал вместе с ним на войсковых маневрах и учениях, участвовал в военных сборах и инспекциях частей и соединений. В семь лет Карл стал шефом гвардейского полка, где затем он должен был периодически принимать на себя командование отдельными подразделениями в рамках мероприятий по боевой подготовке части.

В связи с этим совершенно необоснованно утверждать, что король Карл, никогда раньше не занимаясь военным делом, с началом Северной войны внезапно стал демонстрировать чудеса интуиции, принимая гениальные оперативные и тактические военные решения. В действительности, хотя Карл и не имел боевого опыта, но получил обширные теоретические познания, тогда как практические навыки организации оперативных и тактических действий частей и соединений у него были развиты еще с раннего детства, когда он принимал личное участие в военных учениях и маневрах.

Именно соединение интуиции с практическим опытом руководства войсками и углубленной теоретической подготовкой выработали «почерк» короля-полководца, проявления которого были дополнительно обострены уже описывавшимися выше индивидуально-психологическими особенностями личности Карла XII. Особенностью этого «почерка» была его оперативно-тактическая направленность – король обладал искусством увидеть поле боя со всеми его особенностями, верно оценить позицию противника и найти уязвимые места, нанести стремительный удар на выбранном направлении и добиться при этом от своих солдат и офицеров полной отдачи при решении поставленных перед ними боевых задач. Все указанные составляющие были ярко продемонстрированы Карлом в битве под Нарвой.


Командование левым крылом шведской армии под Нарвой было поручено генералу Карлу Реншельду (Carl Gustaf Rehnskjöld), а правым – генералу Отто Веллингку (Веллинг, Otto Vellingk). Пока пехота готовила фашины для заполнения рва, 16-орудийная батарея под командованием майора Густава Аппельмана (Gustav Gabriel Appelman) начала обстрел центра русской линии с холма Германсберг (нем. Hermannsberg, Германская Гора). Оставшиеся 22 орудия под управлением генерал-фельдцейхместера Йохана (Юхана) Шеблада (Johan Siöblad) были развернуты против правого фланга русских.

Около 14 часов дня 19 ноября шведская пехота, прикрываемая с флангов кавалерией, двинулась в наступление двумя колоннами под командованием генералов Кнута Поссе (Knut Göransson Posse) и Георга Майделя (Georg Johan Maidel) на правом и левом флангах, соответственно нанеся удары по оконечностям русского центра, занимаемого пехотной дивизией Ивана Трубецкого (около 4,6 тыс. солдат и офицеров, в том числе в составе четырех стрелецких полков, а также 250 человек иррегулярной конницы[361]) и прорвав линию укреплений. Успеху шведов способствовала внезапно начавшаяся метель, поскольку ветер дул так, что снег слепил царскую пехоту и канониров (вполне вероятно, что и старые русские стрелецкие полки полковников Мирона Баишева, Василия Елчанинова, Степана Стрекалова и Мартемьяна Сухарева не оказали должного сопротивления противнику). После прорыва неприятеля внутрь оборонительных линий поместная дворянская конница Шереметева вышла из-за укреплений, но вместо атаки противника бежала с поля боя, вплавь перейдя на правый берег реки Нарвы через острова (при этом утонули до 1000 человек и еще больше лошадей). Это позволило шведскому командованию ввести в бой свою кавалерию – подготовив переходы через ров, правофланговые кавалерийские части под командованием генерала Блехерта (Блеккерта) Вахтмейстера прошли вслед за пехотой (Bleckert Wachtmeister af Björk, его сын Карл Ханс Вахтмейстер (Carl Hans Wachtmeister) через полгода участвовал в неудачной для шведов морской экспедиции с целью нападения на Архангельск).

Ворвавшись во вражеский лагерь, шведы попытались развить наступление против русских флангов: дивизии Автонома Головина на правом фланге (около 8 тыс. солдат и офицеров пехоты и драгунский полк численностью 700 военнослужащих), и дивизии Адама Вейде на левом фланге (около 6,6 тыс. солдат и офицеров пехоты и драгунский полк численностью 700 военнослужащих)[362]. Однако за счет уплотнения боевых порядков противника и вступления в бой на правом фланге элитных частей (Лейб-гвардейских Семеновского и Преображенского пехотных полков общей численностью 3738 солдат и офицеров[363], а также спешенного Преображенского драгунского полка полковника Алферия Шневенца (Albrecht Schneventz)), они были остановлены. По приказу короля Карла вся шведская легкая артиллерия была сосредоточена для огня по вагенбургу из повозок, где закрепились гвардейские части противника, у которых имелось для обороны всего 6 полковых пушек. Тем не менее, взять вагенбург до вечера так и не удалось.

К наступлению темного времени суток шведская пехота оказалась разделена на две части, причем потери шведов составили около 2 тыс. солдат и офицеров убитыми и ранеными (по другим данным – 600 человек)[364], а часть пехоты вышла из-под контроля по причине разграбления запасов алкоголя в русском обозе (финские батальоны). В связи с этим русская армия имела численное преимущество на каждом из участков атаки. В то же время действия королевской кавалерии были затруднены рвами, рогатками и другими препятствиями на местности. Кроме того, темнота и погодные условия нарушили управление шведскими войсками (некоторые части сражались друг с другом) и затруднили установление связи с гарнизоном Нарвы для получения боеприпасов пехоте, хотя комендант крепости полковник Хеннинг Рудольф Горн предпринял вылазку на помощь главным силам шведов, сковав своими действиями части дивизии генерала Ивана Бутурлина (7,5 тыс. солдат и офицеров пехоты[365]), занимавших внутреннюю контрвалационную линию осадных укреплений.

(Интересно, что Хеннинг Горн принадлежал к померанской линии военной династии Горнов (Horn, «Рог»), которая была связана с Прибалтикой с XVI века, когда в 1590 году генерал Карл Горн (Carl Horn) руководил обороной шведского плацдарма на границе с Россией, образованного крепостями Нарва, Ивангород, Ям, Копорье, от русских войск, возглавляемых Борисом Годуновым; в период с 1608 по 1661 гг. здесь же вели боевые действия или осуществляли административное управление фельдмаршалы Эверт Горн (Evert Horn, в 1611 году командовал шведскими войсками в Новгороде, погиб под Псковом в 1615 году), его сын Густав Горн (Gustaf Horn, генерал-губернатор Ингерманландии (Ingermanland, территория между Чудским и Ладожским озерами) и Кексгольма (Keksholm)), Кристер Горн (Krister Horn, генерал-губернатор Ингерманландии и Кексгольма), Бенгт Горн (Bengt Horn, шведский королевский наместник в Эстляндии (швед. Svenska Estland, территория Эстонии), участник войны с Россией в 1658 году и заключения Кардисского мирного договора в 1661 году); в 1944 году генерал Вальтер Горн (Walter Horn) командовал 561-й гренадерской (народно-гренадерской) дивизией, сражавшейся на территории Восточной Пруссии).

Карл XII оказался в тяжелом положении неопределенности в исходе боя, который с утра 20 ноября мог сложиться неблагоприятно для шведской пехоты. По мнению государственного советника и королевского камергера графа Фабиана Вреде (Fabian Wrede): «Если бы русский генерал, имевший до шести тысяч под ружьем, решился на нас ударить, мы были бы разбиты непременно: мы были крайне утомлены, не имея ни пищи, ни покоя несколько дней; притом же наши солдаты так упились вином, которое нашли в русском лагере, что невозможно было немногим оставшимся у нас офицерам привести их в порядок»[366].

Однако, в отличие от прусского короля Фридриха II (Friedrich II Hohenzollern von Preußen) в битве под Кунерсдорфом (Kunersdorf), Карл XII отказался от попытки полностью уничтожить русскую армию. Напротив, в полном соответствии с принципами, установленными еще китайским полководцем Сунь-Цзы («Если окружаешь войско противника, оставь открытой одну сторону; если он находится в безвыходном положении, не нажимай на него»[367]), король предоставил ей «золотой мост» для отступления в прямом и переносном смысле, поскольку шведы сами организовали ремонт понтонного моста через Нарву, который оказался разрушен массой русских войск при их попытке отступления (мост уже к 23 часам 19 ноября отремонтировали пленные русские мастеровые). Поскольку около 20 часов 19 ноября к шведам прибыли первые парламентеры с предложением о прекращении боевых действий от Головина, а к утру 20 ноября и от Вейде, то шведское командование легко избавилось от все еще опасного противника, по частям пропустив русские войска на другой берег Нарвы без оружия, артиллерии и знамен.

В результате в Новгород возвратились 22 967 солдат и офицеров русской пехоты и почти вся поместная иррегулярная конница, так что русские, по собственным оценкам, потеряли около 5,8–6 тыс. человек убитыми и тяжелоранеными (согласно «Журналу, или поденной записке… Петра Великого»)[368]. Однако, по оценке генерала Алларта и шведского командования, общие потери царской армии составили от 8 до 12 тыс. военнослужащих), всю артиллерию (145 орудий), 151 знамя и 20 штандартов, все запасы предметов снабжения и армейскую кассу, а также командующих офицеров (18 генералов и приравненных к ним чинов), которых шведы оставили в качестве заложников; шведские потери, по их собственным данным, составляют около 700 солдат и офицеров убитыми и 1200 ранеными[369]. Значительная часть из отступивших от Нарвы русских воинов не добралась до Новгорода, так как они умерли от ран, голода и холода или дезертировали по дороге, а некоторые офицеры-иностранцы были убиты своими русскими подчиненными еще во время боя (11 полковников и подполковников из числа офицеров-иностранцев сдались в плен вместе с герцогом д’Кроа и генералом Аллартом, включая и командира Лейб-гвардии Преображенского полка полковника Иоганна Блюменберга (Блумберг, Блюмберг, Johann Ernst Blumenberg), а 8 полковников и подполковников из иностранцев были убиты, причем среди русских полковых командиров погиб только полковник Мартемьян Сухарев[370]). В итоге, по некоторым оценкам, общие боевые и небоевые потери русских под Нарвой достигают 17 тыс. военнослужащих из 40 тыс., выступивших в поход[371].

Русские войска оставили занятые ими ранее укрепленные пункты Ям и Копорье и, таким образом, были выдворены за пределы шведских владений. Вместе с тем шведская армия не располагала возможностями полностью использовать свой успех и наступать вслед за разгромленным противником в глубь России (хотя, по информации Б. Григорьева, вначале такой замысел рассматривался шведским командованием, две недели удерживавшим армию под Нарвой[372]). В связи с отсутствием магазинной системы снабжения и вообще какой-либо системы снабжения, специально организованной за счет удаленного подвоза, Карл XII отвел свои войска к замку Лаис (эст. Лайузе на юге Эстонии). Здесь шведы обеспечили себя реквизициями продовольствия у местного населения и оставались до мая 1701 года, поскольку до трети солдат и офицеров выбыли из-за болезней (по свидетельствам очевидцев, почти ни один раненый под Нарвой не вернулся в строй[373]).

Царь Петр же вначале был настолько напуган поражением под Нарвой, что написал письмо английскому королю Вильгельму III Оранскому (англ. William III, голландск. Willem Hendrik, Prins van Oranje) с просьбой содействовать заключению мира между Россией и Швецией. Однако затем, в связи с длительным бездействием шведской армии, царь ободрился и в феврале встретился с королем польским и курфюрстом саксонским Августом II в городке Биржи (Би́ржай, польск. Birże, лит. Biržai, на севере Литвы) для обсуждения дальнейшего ведения войны (там, в частности, было достигнуто соглашение об усилении саксонской армии отдельным русским корпусом из 19 полков, дислоцированных в Новгороде, численностью 17,5 тыс. солдат и офицеров, которые в марте 1701 года выступили к Риге под командованием Аникиты Ивановича Репнина для соединения с саксонскими войсками фельдмаршала Адама Штейнау (Adam Heinrich Steinau)[374]).


Глава 3. Оперативная ситуация и положение сторон накануне Полтавской битвы


§ 3.1. Ранение короля Карла XII и передача командования шведской армией фельдмаршалу Реншельду

Как уже было отмечено, 16/17 июня отряд генерала Ренне подготовил плацдарм в районе Петровки, используя который 18–20 июня вся царская армия перешла на правый берег Ворсклы, причем перевод сил на плацдарм начался сразу после ранения Карла XII. В официальных русских источниках впоследствии указывалось, что царское командование только 25 июня «уведомилось», что шведский король был ранен в перестрелке с казаками, тогда как решение о битве было принято еще 18 июня: «Того для учинен генеральной совет, на котором положено, что инаго способа нет о выручке города, толко что перейтить реку к неприятелю и дать главную баталию»[375]. Соответственно русские, советские и российские исследователи намеренно не связывали с ранением шведского короля важнейшее оперативное решение царского командования перейти Ворсклу, что почти однозначно свидетельствовало о возникновении замысла вступить в битву со шведами. Хотя хронология событий прямо указывает на такую связь, но для российской исторической науки всегда было важно подчеркнуть объективный характер успеха русской армии под Полтавой, тогда как в действительности ряд важнейших действий и решений обоих противников имели тогда полностью субъективный характер.

Так, В. Молтусов убедительно показывает, что именно 17–18 июня царь Петр в действительности решил вступить в битву со шведской армией, поскольку 19 числа впервые в сохранившихся документах заговорил о «баталии», когда сообщил полковнику Келену о переправе русской армии на правый берег Ворсклы с целью деблокировать Полтаву: «И для того мы, покинув все шанцы, пойдем со всем войском к Петровскому мосту (где уже наш пост еще четвертого дни занят и укреплен) и тамо, перешед и осмотрясь, пойдем, с помощью божьей на неприятеля искать со оным баталии и чтоб пробитца всем войском к городу»[376]. Одновременно 18 июня был отдан приказ об отправке всех лишних «тягостей» из армейского и артиллерийского обозов к Рублевке (в 40 км выше Полтавы по течению Ворсклы, при впадении ее левого притока – речки Мерлы), а также направлены приказы гетману Ивану Скоропадскому и генералу Григорию Долгорукову, чьи войска были расположены в низовьях рек Псел и Груня, быстрее идти на соединение с главными силами, чтобы обеспечить дальнейшие совместные действия[377] (два пехотных и три драгунских полка под командованием генерала Григория Волконского, а также украинские казацкие полки и отряды казаков и калмыков присоединились к главным силам русской армии 24 июня 1709 года[378]).

При этом Петр уже знал о ранении короля (по информации В. Молтусова, судя по имеющимся документам, русскому командованию сообщили о ранении Карла два перебежчика, дававшие показания 23 июня 1709 года, хотя не исключено, что их данные только подтверждали и уточняли уже имевшиеся сведения[379]), то есть фактически царь дождался удобного момента для действий, если только не предположить, что он и его окружение заранее спланировали и осуществили попытку физического устранения Карла XII (Петр I был настолько хорошо осведомлен о событиях в шведском лагере, что после битвы с иронией спрашивал пленных шведских офицеров, почему король Карл не сдержал данного им накануне боя обещания («пароля») пировать в шатрах русского царя[380]). Согласно сообщению Джеймса Джеффриса, еще 8 июня русские вели ружейный огонь по королю с левого берега Ворсклы и ранили в ногу находившегося рядом с Карлом секретаря канцелярии Густава Мюллерна (Gustaf Henrik Mullern)[381]. Вероятно, царь желал захватить Карла живым, поэтому «охотники» из числа казаков получили приказ стрелять шведу по ногам.


По наиболее распространенной версии, во время ночного выезда к русским позициям Карл XII увидел казаков, греющихся у костра, и выстрелом убил одного из них. Другие казаки открыли ответную стрельбу и попали в цель, ранив короля[382].

По сообщению английского посла Витворта от 6 июля 1709 года, в ночь с 16 на 17 июня, когда, как было известно русским, король должен отмечать день рождения, генерал Ренне с несколькими сотнями драгун и казаков перешел Ворсклу и, оставив часть сил в засаде на острове посередине реки, с остальными подошел к шведскому лагерю[383]. Реакция Карла на подобную провокацию оказалась, как и следовало ожидать, предсказуемой, ибо в ответ на дерзость противника он лично возглавил отряд, погнавшийся за русскими и отогнавший их обратно за реку. Однако после ружейного залпа царских солдат из засады король был ранен (согласно русским источникам, действия отряда генерала Ренне имели место в ночь с 15 на 16 июня[384], а в ночь с 16 на 17 июня переправой через Ворсклу, осуществленной по острову в районе села Нижние Млыны, руководил генерал Алларт. – П. Б.).

По версии генерала Левенгаупта, накануне своего дня рождения (в ночь с 16 на 17 июня), король около полуночи выехал вместе с Левенгауптом и до зари объезжал окрестности, а затем подъехал к стенам Полтавы, где их обстреляли русские. Левенгаупт уехал, а король стал наблюдать за перемещениями противника на противоположном берегу Ворсклы, откуда попытался переправиться какой-то русский отряд неизвестной численности. Король, собрав солдат из ретраншементов, помешал переправе и здесь был ранен[385].

А. Беспалов сообщает, что Карла ранили, когда он наблюдал за перемещениями русских войск на берегу Ворсклы в районе деревни Нижние Млыны[386], в трех километрах южнее Полтавы. По этой версии, которая основана на воспоминаниях Станислава Понятовского и Роберта Петре, около 8.00–8.30 утра отряд казаков и царской кавалерии численностью приблизительно 1,2–1,5 тыс. всадников перешел здесь через рукав Ворсклы на остров посередине реки по заранее подготовленному мосту и продолжил переправу, намереваясь выйти на берег реки, контролируемый шведами. Король лично руководил боем против этого отряда, возглавляя батальон Далекарлийского полка и запорожских казаков под командованием Андрея Войнаровского. Противника загнали обратно в реку, но царские войска открыли ружейный огонь с другого берега и острова посередине Ворсклы. При этом они стреляли из нарезного оружия, то есть на берегу и на острове находилась не обычная пехота или драгуны с гладкоствольными армейскими мушкетами, а специально выделенные стрелки с нарезными карабинами, что подтверждает информацию о засаде. Одна из пуль вошла в левую пятку короля и снизу вверх пробила всю стопу, размозжив кости и застряв возле большого пальца. Через два дня, 19 июня, рана воспалилась, поднялась высокая температура, и врачи уже стали опасаться за жизнь короля (Карл чудом избежал ампутации ступни).

Как видно, русское командование хорошо учитывало в своих планах индивидуально-психологические особенности Карла XII, определявшие его стиль командования и ведения боевых действий, а именно пренебрежение стратегическими и оперативными выгодами ради достижения тактических успехов и возможности проявления личной храбрости. Это показывает как операция по овладению базой и местом расположения главных сил шведской армии в Ромнах (откуда Карл в декабре 1708 года, суровой морозной зимой увел свои войска с их «зимних квартир» в связи с демонстративным сосредоточением сил противника против Гадяча, поскольку Гадяч являлся полковым городом с укрепленным замком, где находился арсенал гетмана Мазепы и значительные запасы предметов снабжения), так и оперативная комбинация, приведшая к ранению короля именно накануне Полтавской битвы.

В результате король, который почти два года с нетерпением ожидал встречи с русской армией в решающей битве, оказался выведен из строя противником непосредственно перед этой битвой[387].


Со своей стороны, Карл XII совершенно не потрудился вникнуть в психологию противника, иначе ему должно было стать совершенно ясно, что слабостью царя Петра является строящийся им город на реке Неве, хотя в начале похода в Россию царь со всей очевидностью дал это понять, предложив заключить мирный договор на условии возвращения шведам всех территорий, за исключением района Санкт-Петербурга. По мнению Джеймса Джеффриса, царь никогда не согласился бы уступить шведам этот город, поскольку вложил в его строительство огромную сумму денег[388].

Соответственно, чтобы исключить уклонение русской армии от битвы, король Карл должен был повернуть армию в Прибалтику, создав угрозу для столь дорогого царю нового города. Как отмечает А. Констам, уязвимость царя Петра заключалась в его одержимости идеей защиты Санкт-Петербурга, но Карл XII так и не использовал в своей стратегии эту слабость противника, верным признаком которой являлось развертывание главных сил русской армии таким образом, чтобы гарантированно блокировать шведам путь к Санкт-Петербургу[389]. По мнению Констама, в данной ситуации действия главной шведской армии на смоленском направлении следовало тесно координировать с одновременным наступлением корпусов генералов Левенгаупта и Любекера на Санкт-Петербург, и тогда весь ход кампании должен был кардинально измениться.

Аналогичный план предложил королю Карлу полковник Гилленкрок, планировавший поворот шведской армии из Белоруссии на псковское направление, чтобы взаимодействовать с корпусами генералов Левенгаупта и Любекера в наступлении на Псков, Новгород и Санкт-Петербург. Хотя широкомасштабные военные операции шведов в Прибалтике ко времени похода в Россию уже были сопряжены с необходимостью преодоления кордонной системы из захваченных русскими крепостей, но зато они позволяли обеспечить надежные коммуникационные линии для снабжения и переброски подкреплений, в том числе за счет использования морского флота. Кроме того, сосредоточение всех сил на связанных друг с другом операционных направлениях позволяло главной шведской армии наступать совместно с корпусами генералов Левенгаупта и Любекера. В случае успеха наступления через Прибалтику в дальнейшем ничто не препятствовало повернуть объединенную шведскую армию на Москву через Новгород, действуя по хорошо знакомому шведам операционному направлению Новгород – Тверь – Москва. Напротив, отвергнув план Гилленкрока, король Карл вынудил корпус Левенгаупта двигаться на соединение с главными силами через всю Литву и Белоруссию, что привело к неудачной битве под Лесной и потере половины объединения вместе с артиллерией и обозом.

В свою очередь генерал Георг Любекер (Georg Lybecker), вынужденный вести изолированное наступление на Санкт-Петербург из района Выборг, Кексгольм, также не добился здесь успеха. Следуя приказу короля Карла XII, в августе 1708 года генерал Любекер предпринял попытку овладеть Санкт-Петербургом, но после успешного форсирования с боем реки Тосны и выхода в район Копорье, Ямбург, не решился на крупное боевое столкновение с русским корпусом генерал-адмирала Федора Апраксина, занявшим сильные оборонительные позиции вокруг Санкт-Петербурга. Шведские войска не смогли организовать свое обеспечение предметами снабжения, и в сентябре Любекер был вынужден эвакуировать корпус морским путем из Копорского залива, потеряв при этом более 6 тыс. лошадей («побитых и поколотых») и 1,1 тыс. солдат и офицеров из числа наемников, которые погибли или попали в плен в ходе атаки русских в момент эвакуации арьергарда корпуса с берегового плацдарма под деревней Кривые Ручьи на корабли флота адмирала Карла Анкершерны (Carl Ancerstjerna), также не выполнившего задачу по овладению Кронштадтом (потери русских в этом бою составили 278 убитых и раненых)[390]. Общие потери корпуса Любекера в итоге неудачно проведенной операции составили около 4 тыс. солдат и офицеров и до 7 тыс. лошадей. Впоследствии Любекер неудачно организовал оборону Финляндии, за что был отдан под суд и приговорен к смерти, но помилован королем Карлом XII.

Аналогично Карлу XII, по прошествии ста лет император Франции Наполеон Бонапарт (фр. Napoleon Bonaparte) не воспользовался слабостью русского императора Александра I, который не решился последовательно придерживаться стратегии отступления в глубь своей территории, предложенной генералом Михаилом Барклаем-де-Толли. В угоду политическим амбициям Александр высказал пожелание не отдавать город Москву без боя, и фельдмаршал-царедворец Михаил Кутузов не стал перечить воле монарха (как и в битве под Аустерлицем, нем. Austerlitz), предоставив Наполеону возможность уничтожить русскую армию и победоносно окончить войну, или, по крайней мере, обеспечить своим войскам беспрепятственное отступление из России. Как видно, русские цари-полководцы не понимали одного из главных принципов военного искусства, что главной целью войны является не захват или удержание каких-либо территориальных пунктов, но уничтожение вооруженных сил противника и сохранение собственных сил. Однако Наполеон упустил предоставленную ему возможность, так как оперативно-тактическая одаренность императора Франции заметно уступала его стратегическому таланту и оперативному мастерству. Неверно выбранное направление главного удара в Бородинской битве привело к фронтальному вытеснению русской армии с занятых ею сильных оборонительных позиций, тогда как идея флангового удара в обход этих позиций, предложенная маршалом Луи-Николя Даву, оказалась полностью отвергнутой. Нежелание или неумение Наполеона широко маневрировать силами и средствами на поле боя уже имело место в столкновениях с русской армией, например, в битвах под Прейсиш-Эйлау (нем. Preußisch-Eylau) и Фридландом (нем. Friedland). Впоследствии это же проявилось и в битве под Ватерлоо (нидерл. Waterloo), но только там привело французскую армию не просто к ограниченным результатам, которые не оправдывали понесенных потерь, а к полному поражению.


В день накануне Полтавской битвы король Карл вручил командование своей армией фельдмаршалу Карлу Реншельду (Ренскольд, швед. Carl Gustaf Rehnskjöld), хотя фактически этот офицер руководил армией сразу же после ранения короля. Реншельд был уже пожилой человек, пятидесяти семи лет (6 августа 1651 года рождения[391]), ветеран Сконской войны, который участвовал в Северной войне, начиная с высадки в Дании в 1700 году, и с тех пор почти не расставался с Карлом, заслужив прозвище «Парменион Северного Александра». Победитель русско-саксонско-польской армии при Фрауштадте (Фрауэнштадт, нем. Fraustadt), он отличился отдачей преступного приказа об убийстве 500 русских военнопленных[392].

Накануне Полтавской битвы Реншельд физически плохо себя чувствовал, поскольку его мучили последствия контузии, полученной при штурме крепости Веприк в феврале 1709 года (когда фельдмаршал руководил драгунами, которые обстреливали защитников крепости, расположившихся на валах, осколок вражеской ручной гранаты ударил его плашмя в правый бок и сломал ребро[393]). По-видимому, подобно наполеоновским маршалам в 1814 году, он уже устал от войны, девять лет неотлучно находясь в действующей армии, хотя только этим трудно объяснить ряд его решений, по существу предопределивших неудачный для шведов исход битвы, причем сам Реншельд, как и граф Пипер, предпочел после поражения сдаться в плен русским.

Приняв фактическое командование армией, Реншельд, прежде всего, позволил противнику беспрепятственно перейти на правый (шведский) берег Ворсклы. Как отмечает В. Молтусов, поражает та легкость, с которой русскому командованию удалось перевести войска через Ворсклу в присутствии неприятеля[394]. Утром 17 июня 1709 года фельдмаршал Реншельд находился с десятью кавалерийскими и восемью пехотными полками в районе Петровки, чтобы иметь возможность оперативного реагирования на действия противника, начавшего в ночь с 16 на 17 июня сосредотачивать войска в этом районе на противоположном берегу Ворсклы, под селом Черняковка, чтобы затем переправить их на противоположный берег. Получив сведения о переправе отряда Ренне и подготовке им плацдарма в районе Петровки, укрепленного семью редутами, Реншельд вначале выстроил свои силы в боевой порядок в три линии и подвел их к русским позициям, однако, встреченный пушечными выстрелами, не решился атаковать без поддержки артиллерии (временная оперативная группировка шведов под командованием Реншельда насчитывала около 10–12 тыс. солдат и офицеров, но при этом имела всего две пушки)[395]. Затем фельдмаршал отступил и направил пехоту обратно к Полтаве, а шведскую кавалерию к деревне Жуки. Там расположение шведских частей стали тревожить казаки гетмана Скоропадского, поэтому шведы отошли еще ближе к Полтаве, в район Рыбцы – Пушкаревка[396].

Существует мнение, что Реншельд постепенно отступал на юг и уклонялся от боя в соответствии с указаниями короля, который «заманивал» русскую армию к Полтаве, чтобы здесь навязать ей решающее сражение. С другой стороны, по сообщению прусского военного наблюдателя и дипломатического атташе при шведской армии подполковника Давида Зильтмана (David Nathaniel von Siltmann), 17 июня под Петровкой фельдмаршал созвал военный совет старших командиров, которые предложили немедленно напасть на русских на занятом ими плацдарме, но Реншельд не согласился атаковать без приказа короля, который к тому времени уже был ранен, и отвел войска[397]. Согласно информации Гилленкрока, военный совет при фельдмаршале Реншельде состоялся после полудня 17 июня, и на нем было решено не атаковать противника из-за болотистой местности на подходе к русским укреплениям, но построить ретраншемент и ряд малых редутов для прикрытия подступов к Полтаве от атаки со стороны русских, что и было сделано в ночь с 17 на 18 июня[398].

Со своей стороны, русские войска в течение 17 и 18 июня укрепляли плацдарм, подготовив для его защиты систему из семи редутов и десяти реданов. Перейдя 19 и 20 июня на правый берег Ворсклы с использованием заранее подготовленного плацдарма, царская армия затем построила и заняла укрепленный лагерь, тыл которого примыкал к склону обрыва, ограничивающего долину реки (на берегу Ворсклы в районе лагеря находилась деревня Семеновка). От Полтавы до этого лагеря по прямой было около 8 километров, однако с юга подходы к лагерю прикрывали обрыв, болотистый овраг речки Побыванки и расположенный между ними холм, а с запада – лесистая местность, а также деревни Жуки, Осьмачки и Тахтаулово[399].

Шведы даже не пытались атаковать противника в его лагере, поскольку расстояние до него было значительным, а русские возвели полевые укрепления, обороне которых благоприятствовал рельеф местности. К тому же, как раз в эти первые дни после ранения, самочувствие короля было особенно плохим. Его мучила лихорадка и, видимо, Реншельд не осмелился взять на себя единоличную ответственность и перейти к решительным действиям.

Пассивность шведов не устраивала русского царя, который стремился с наибольшей выгодой использовать момент вражеской слабости. С рассветом 22 июня была предпринята атака на шведское расположение, о которой шведам заранее сообщили перебежчики. Обнаружив всю шведскую армию, выстроенную к бою северо-западнее Полтавы, где шведы простояли с 8 часов утра до 15–16 часов дня, русские отошли обратно в свой лагерь (после этого вся шведская пехота была размещена лагерем в районе Крестовоздвиженского монастыря к северу от Полтавы, чтобы прикрыть подступы к городу, а обоз переведен в защищенное место[400]; по информации Джеффриса, несмотря на то что сражение между главными силами русских и шведов так и не состоялось, 22 июня имел место крупный бой отрядов иррегулярной кавалерии обеих сторон[401]). Затем, в ночь с 24 на 25 июня, русские войска оборудовали новый полевой лагерь в районе небольшой возвышенности севернее деревни Яковцы, на 2 км южнее предыдущего, так что теперь переведенные в этот лагерь основные силы русской армии находились уже в 5 километрах от Полтавы и в 3–4 километрах от лагеря шведской пехоты, устроенного вблизи Крестовоздвиженского монастыря[402].


§ 3.2. Инженерно-топографическая характеристика поля битвы под Полтавой. Укрепления русской армии

Возведение нового укрепленного лагеря царской армии, начатое в ночь с 24 на 25 июня, продолжалось вплоть до 26 июня. В плане новый лагерь имел грубо прямоугольную или трапециевидную форму, будучи защищен с юга, запада и севера ретраншементами и открыт с тыла, с восточной стороны, ограниченной 60-метровым обрывом, обращенным к болотистой пойме реки Ворсклы. Ретраншемент представлял из себя куртину, то есть прикрытый рвом и возвышенный над окружающей местностью вал с парапетом, на котором за земляной стенкой, сооруженной с использованием обсыпанных землей фашин (связки прутьев длиной около 1,8 метра, при толщине связки в месте перевязи 0,5–0,6 метра[403]), была подготовлена площадка для размещения стрелков и артиллерийских орудий. Для продольного обстрела рва и парапета из куртины выступали бастионы, выполненные в виде реданов, то есть это были полевые укрепления, имевшие форму открытого треугольника с выступающим наружу углом, две стороны которого образовывали защищенные рвом брустверы, на которых устанавливались тяжелые полевые орудия. Угловые бастионы имели более крупный размер каждой из сторон и выступающее основание в горже, позволяющее выдвинуть редан глубже в поле. Согласно установленным в то время правилам инженерной подготовки укрепленных позиций такого типа, высота вала должна была достигать около 1,8 метра при ширине не менее 1,2 метра; глубина рва – 1,5 метра, ширина по верхней границе (на уровне земли) – 2,4 метра; длина фасов редана – около 55 метров каждый, ширина в основании – около 60 метров, глубина – около 45 метров, угол между фасами – всегда меньше 90 градусов, расстояние между реданами – не менее 55–60 метров; фланки бастиона имели длину до 20 метров, длина фасов – около 45–55 метров, ширина в горже – около 70–75 метров; ширина входов-выходов составляла примерно 6,5 метра, проход закрывался рогатками[404]. В целом каждая из сторон лагеря, прикрытых ретраншементом, равнялась приблизительно 1000 метров, так что общая площадь лагеря составляла около 1–1,5 квадратных километра[405].

В действительности размеры и форма лагеря русской армии на различных картах и схемах показаны по-разному, причем на поздних планах лагерь изображается почти квадратным, тогда как более ранние материалы свидетельствуют, что он имел ярко выраженную неправильную форму, приспособленную к местности. В частности, план из книги Г. Адлерфельта, вероятно скопированный со схемы генерала Алларта, показывает, что южный фас лагеря был наиболее протяженным и расположен вдоль северной опушки Яковецкого леса почти перпендикулярно течению Ворсклы; западный фас – ориентирован с юго-запада на северо-восток, вдоль дороги из Полтавы на Петровку, чтобы контролировать ее, однако не перекрывать путь и не мешать движению; северный фас оказался при этом практически не развит и малой протяженности, но его прикрывало дополнительное укрепление типа редута с угловыми бастионами, расположенное на высоте (холме) севернее лагеря.

Соответственно, например, по данным, которые приводит В. Молтусов, южный фас лагерного ретраншемента имел длину около 1200 метров, западный фас – 550 метров, северный – 600–650 метров[406]. В итоге общим для всех вариантов начертаний лагеря является то, что его площадь не превышала 1–1,5 квадратных километра, а южный и западный фасы, обращенные к Яковцам и Малобудищенскому лесу, были укреплены сильнее, чем северная сторона, направленная в сторону Петровки. Так, наиболее развитый в инженерном отношении южный фас был защищен семью-девятью реданами и одним бастионом, западный фас – двумя реданами, одним центральным и двумя угловыми бастионами, северный фас – четырьмя реданами[407].

С другой стороны, по мнению П. Кротова, согласно гравюре Я. Кайзера (Jacob Kayser), выполненной, как представляется автору, по посланным за рубеж после одержанной победы в том же 1709 году официальным российским чертежам, ретраншемент имел не трапециевидную, как обычно принято считать, но строго прямоугольную форму, два угловых бастиона, полубастион и тринадцать реданов[408]. Западная сторона, наиболее угрожаемая в случае прорыва неприятельской армии, являлась наиболее зауженной: только 0,66 протяженности южной. Она имела два бастиона на углах, а вал между ними был усилен тремя реданами. На гравюре Я. Кайзера и использованных при ее создании чертежах (их копиях, вариантах) из бумаг Петра I показаны на западной стороне лагеря четыре равноудаленных друг от друга выхода для войск. Следовательно, ретраншемент мог быстро стать из мощного средства обороны опорным плацдармом для перехода в наступление укрывавшихся в нем пехоты и артиллерии (это и произошло в ходе битвы). Наиболее протяженная южная сторона ретраншемента, отходившая под прямым углом от спускавшихся к Ворскле косогоров, «смотрела» на Полтавскую крепость, от которой ее отделял лесной массив, изрезанный глубокими оврагами. Южный вал ретраншемента имел полубастион на восточном краю – там, где начинался береговой обрыв. На западной оконечности южного фаса укрепленного лагеря выступал упоминавшийся угловой бастион, а южную сторону ретраншемента усиливали шесть реданов. По всей длине южного фаса равномерно между реданами, бастионом и полубастионом размещалось семь проходов для быстрого вывода полков в поле. Северная сторона ретраншемента составляла только 0,75 от длины южной: продлевать ее далее к Ворскле не имело смысла – она доходила до начала ниспадавшего к низменной пойме реки языка оврага. Северный фас лагеря располагал четырьмя выходами для войск.

Относительно своего месторасположения на местности, с западной стороны лагерь выходил на открытую равнину шириной около 1 км (по которой шла дорога от Полтавы на Петровку и Будищи), оканчивавшуюся низменностью и болотом на опушке Малобудищенского (Малобудищанского) леса. Лес, в свою очередь, продолжался в северо-западную сторону от лагеря, вдоль ручья к деревне Иванчинцы и к оврагу речки Побыванки. Еще дальше к западу от леса проходила дорога из Полтавы на Решетиловку. Северная сторона лагеря располагалась вдоль склона холма, разделявшего прибрежный обрыв Ворсклы и глубокий овраг, растянувшийся к западу вдоль русла речки Побыванки (Побиванки, в шведских источниках эта часть местности именуется «большой овраг», швед. «stora ravin»). С южной стороны лагеря на удалении приблизительно 300–400 метров от ретраншемента начинался Яковецкий (Яковчанский) лес, простиравшийся еще на 4 км к югу вплоть до гребня небольшой возвышенности (где располагался Крестовоздвиженский монастырь со штаб-квартирой короля Карла XII), в одном километре за которым находились северные пригороды Полтавы. В своей южной части Яковецкий лес имел ширину с востока на запад около 2 км, но к северу он сужался до 1 км и был пересечен несколькими большими и малыми оврагами, созданными из-за вымывания земли водостоками к Ворскле.

Учитывая опыт битвы под Нарвой и сражения под Головчином, укрепления русского лагеря на этот раз не были ни растянутыми, ни сплошными. Как видно из фрагментов гравюры Николя д’Лармессена (Nicolas de Larmessin), выполненной по живописному оригиналу П.-Д. Мартена-младшего (Martin Pierre Denis, le Jeune), который был написан с учетом воспоминаний современников о событиях под Полтавой (оба художника подготовили изображения двух битв Северной войны по личному заказу Петра I в 1722–1724 гг.), в куртине ретраншемента между реданами были сделаны проходы для пехоты, кавалерии, артиллерии и обозов – всего 15 или 16 проходов. Наличие этих не защищенных воротами промежутков снижало общую обороноспособность лагерных укреплений, поскольку позволяло штурмовать их сразу во многих местах, минуя ров и брустверы ретраншемента.

Кроме того, желая избежать растянутости укреплений, царь Петр и его штаб, то есть генерал Николаус Верден (Nikolaus Christian Werden) и генерал-квартирмейстер русской армии полковник Франц Гольц (Franz Rüdiger Goltz)[409], ограничили защищаемую площадь. В результате в лагере на пространстве приблизительно 1 500 000 квадратных метров находились около 30 000 солдат и офицеров пехоты (64 батальона в 29 пехотных полках), 108 орудий, повозки и конский состав артиллерии, часть армейского и полкового обоза, а также упряжные и ездовые лошади.

Согласно правилам, действовавшим в период с 1708 до 1711 гг., обоз каждого пехотного полка насчитывал 113 телег, так что 38 полков русской пехоты под Полтавой формально имели до 4,3 тыс. телег и не менее 15 тыс. обозных лошадей (по штатам 1711–1712 гг., в пехотном полку состояло 48 телег, 16 патронных ящиков, а к ним 400 подъемных лошадей), в 30 драгунских и конно-гренадерских полках (без учета отдельных эскадронов) имелось около 2 тыс. телег (по нормам в каждом драгунском полку должно было быть 60 повозок), армейский артиллерийский полк и полковая артиллерия располагали транспортным парком в количестве более 1 тыс. фур и повозок и примерно 1,7 тыс. лошадей[410]. Следовательно, обоз русской армии в целом насчитывал около 7,5 тыс. повозок и приблизительно 20 тыс. лошадей, но фактически это число должно было быть гораздо большим, учитывая дополнительные повозки, перевозившие запасное вооружение, обмундирование и снаряжение.

Поскольку при этом предполагается, что 10 тыс. солдат и офицеров из состава дислоцированных в районе лагеря 13 драгунских полков были размещены вместе с лошадьми вне укреплений, к северу, на холме между оврагом речки Побыванки и обрывом к Ворскле, то неясно, какая часть из этого общего количества 7,5 тыс. телег и фургонов оказалась в итоге размещена внутри лагерных укреплений. Вероятно, большая часть пехотного обоза и весь обоз полевой артиллерии[411], то есть не менее четырех тысяч повозок вместе с одной тысячей артиллерийских фур все-таки находились в самом лагере (по утверждению В. Молтусова, в лагере находился только малый обоз, то есть повозки с продовольствием, боеприпасами и самым необходимым снаряжением, тогда как все лишнее и отягощавшее армию было направлено с другой частью обоза к Рублевке под охраной освободившихся из плена 14 июня солдат и офицеров Переяславского пехотного полка полковника Виллима Фермора (William Georg Fermor), сдавшихся зимой при осаде Веприка[412]).

Обозные лошади, по-видимому, в своем большинстве были выведены из лагеря, однако в целях обеспечения подвижности патронных ящиков пехотных полков, зарядных фур артиллерии и самих орудий, часть конского состава должна была оставаться внутри укреплений. Учитывая занимающие площадь временные постройки типа кухонь, выгребных ям, коновязей, кузниц и мастерских, наличие в лагере неопределенного числа обслуживающих армию обозных и ремесленников, а также то, что обычно величина обоза превосходит установленные нормативы, можно заключить, что возможность маневрировать силами и средствами внутри лагерных укреплений была существенно ограничена.

К этому русскому лагерю от расположения шведской армии севернее Полтавы и в районе деревни Пушкаревка вело несколько путей, по которым возможно было организовать выдвижение войск. Сельская дорога из Крестовоздвиженского монастыря на Семеновку и сеть лесных протоптанных дорог и тропинок проходили через Яковецкий лес вдоль берега Ворсклы – по этому пути с поля битвы позже отступал отряд шведов во главе с генералом Роосом, преследуемый русскими частями под командой генерала Самуила Ренцеля (Самуэль Рентцель, Samuel Rentzel, был на военной службе в Австрии и Германии, в 1704 году в звании полковника назначен командиром полка в составе русского корпуса генерал-лейтенанта Иоганна Паткуля (Johann Rheinhold Patkul), направленного в Саксонию на помощь курфюрсту Августу II, здесь отличился в 1706 году в битве под Фрауштадтом, где вывел из окружения около 1,9 тыс. русских солдат и офицеров, с которыми затем совершил переход в Россию, из их числа был сформирован так называемый Саксонский пехотный полк Ренцеля, под Полтавой являлся помощником командира пехотной дивизии генерала Меншикова).

Другой путь, также представлявший несколько лесных дорог и тропинок, пролегал по Малобудищенскому лесу через ручей между деревнями Малые Будищи и Иванчинцы. По этим дорогам и тропинкам остатки шведской армии, включая кавалерию, отступали после Полтавской битвы.

Малобудищенский и Яковецкий леса были труднопроходимы для больших масс пехоты и конницы, но русское командование дополнительно затруднило здесь продвижение войск, устроив на лесных дорогах и тропах засеки и завалы.

Наиболее удобная дорога вела по прогалине шириной около 1500–2000 метров между Малобудищенским лесом и Яковецким лесом. Это был единственный путь, по которому шведы могли атаковать царскую армию в развернутом линейном боевом порядке. Учитывая такую возможность, 25–26 июня, сразу после возведения лагеря, по приказу царя здесь построили 10 редутов – 6 поперечных и 4 продольных (фр. «redoute», убежище, сомкнутое полевое укрепление, использовавшееся для ведения круговой обороны). Эти десять редутов треугольной или прямоугольной формы, отстоявшие друг от друга на дистанцию ружейного выстрела – до 150–200 метров, полностью прикрыли проход на равнину перед укрепленным лагерем русской армии; по длине каждая из сторон редута составляла в среднем приблизительно 50 метров (60 метров на глубине рва), представляя собой возвышенный вал с парапетом для стрелков и пушек, перед которым проходил ров, так что высота между верхней точкой вала и дном рва достигала приблизительно 5 метров[413].

Поперечные редуты строились в расчете на то, чтобы блокировать все открытое пространство между указанными лесными массивами, а продольные редуты располагались вдоль дороги от Полтавы к Петровке, то есть перекрывали движение по дороге, ограничивали пространство для маневрирования на прогалине, расчленяли боевые порядки войск при попытке противника продвинуться к лагерю царской армии и позволяли вести фланговый обстрел. Два ближайших к расположению шведской армии редута из продольной линии не были окончены постройкой к началу битвы.

Согласно исследованию В. Молтусова, определение месторасположения, формы и даже количества редутов до настоящего времени вызывает разногласия, однако существуют свидетельства, что два центральных редута из поперечной линии были возведены еще в ночь с 24 на 25 июня, одновременно с началом постройки лагеря, чтобы прикрыть расположение русской кавалерии на поле между лагерем и Малобудищенским лесом, а также контролировать проходившие здесь дороги[414]. При этом оба указанных редута вошли в качестве угловых бастионов в открытое с тылу полевое укрепление, образованное тремя куртинами и реданом, устроенным во фронтальной куртине между редутами-бастионами. Данное укрепление (схожее по типу с люнетом – фр. «lunnette», открытое с тыла полевое или долговременное укрепление, состоящее не более чем из трех фасов: двух боковых фланков, прикрывающих фланги, и одного фаса, обращенного непосредственно к противнику. – П. Б.), не только обеспечивало защиту открытого лагеря кавалерии, но и создавало удобную позицию для размещения артиллерии русских драгунских полков. Другие четыре редута поперечной линии достраивались по двое с обеих сторон от этого укрепления, чтобы обеспечить контроль над подходами к лагерю русской армии со стороны Яковецкого леса, где противник мог использовать для выдвижения и скрытого сосредоточения несколько больших оврагов, а также через легко проходимый Малобудищенский лес. С востока поперечная линия редутов начиналась приблизительно в 450–500 метрах к юго-западу от южного углового бастиона укрепленного лагеря и продолжалась до одного из отрогов ивончанского оврага на окраине Малобудищенского леса, имея общую протяженность 1900–2000 метров. При этом дистанция между поперечными редутами колебалась от 300 до 350 метров. Следовательно, учитывая, что дальность выстрела из пехотного ружья-фузеи того времени составляла 150–200 метров, а прицельная дальность – не более 80–100 метров, данное расстояние вполне отвечало замыслу шведского командования как можно быстрее преодолеть линию укреплений, поскольку между редутами сохранялся непростреливаемый коридор шириной не менее 100–150 метров, по которому можно было относительно безопасно пройти сквозь полосу укреплений в побатальонном порядке. Продольные редуты создавались в последний момент с целью усилить поперечные и не допустить неожиданной атаки на лагерь вообще. Они позволяли полнее учесть особенности рельефа, закрывали овраги и также прикрывали дорогу от Полтавы к Семеновке. В целом смысл укреплений, воздвигнутых русскими в поле, нужно рассматривать с точки зрения стеснения свободы действий наступающего и сужения пространства для маневра, а также в интересах сведения к минимуму элемента случайности. Скорее всего, мысль о строительстве продольных укреплений возникла во время рекогносцировок, проведенных 25–26 числа и «малого совета» 26 июня. В ходе разведки местности, проводившейся царем 25 и 26 июня вместе с несколькими генералами, Петр осмотрел сперва все дороги и проходы, чтобы не допустить внезапного нападения. По срокам поперечные редуты строились «вместе с транжементом», то есть к 26 июня они все были готовы, а продольные редуты начаты в ночь перед битвой, поэтому ни один из них не успели полностью доделать, в связи с чем и существуют противоречия относительно общего числа редутов – в некоторых источниках один или два последних и совершенно не готовых редута не учитываются. Конфигурация всей системы укреплений остается спорной, однако получившей наибольшее распространение и более приближенной к истине представляется Т-образная система, где ряд продольных редутов лежит под большим или меньшим углом наклона по отношению к линии поперечных. Хотя сейчас уже сложно установить подлинную величину наклона всей продольной линии, но, вероятно, она тяготела к юго-западу, так как редуты строились не сами по себе, а в строгой привязке к местности. Значит, они должны были тянуться вдоль оконечности центральной гряды яковчанских оврагов и опушки леса, охватывая их с северо-западной стороны и размещаясь параллельно дороге Полтава-Семеновка, чтобы стеречь выходы из зоны лесных оврагов и, вдаваясь приблизительно на 1500 метров в глубину дефиле между лесами, как можно раньше обнаружить появление противника. Поскольку размах всей системы (с запада на восток) был не менее 1900 метров, а продольные редуты уходили в глубь поля до 1500 метров, то под контроль была поставлена настолько большая площадь подступов к лагерю, что это фактически исключало его внезапную атаку.

Гарнизоны редутов составляли 13 батальонов трехбатальонного Белгородского полка, а также двухбатальонных Ямбургского пехотного полка, солдатских полков Неклюдова (командир – полковник Матвей Неклюдов, полк укомплектован псковскими стрельцами), Нелидова (командир – полковник Иван Нелидов), Дельдена (командир – полковник Еремей Дельден (Дельдин, Jieronim Wilhelm Delden)), Московского стрелецкого полка Нечаева (командир – полковник Иван Нечаев, полк укомплектован московскими стрельцами): всего 4730 солдат и офицеров при 2 полковых трехфунтовых орудиях под общим командованием бригадира Саввы Айгустова (Августов, командовал Лейб-гвардии Преображенским полком в бою под Добрым на речке Черной Натопе)[415]. Следовательно, каждый редут защищали от 400 до 600 военнослужащих, причем гарнизоны редутов одновременно являлись и строителями укреплений. Хотя с инженерной точки зрения редуты никак нельзя назвать неприступными, тем не менее из-за многочисленности защитников этих укреплений для их успешного штурма требовались материалы, оборудование и артиллерийская поддержка. Кроме того, поскольку за редутами располагался лагерь шестнадцати драгунских полков общей численностью до 13 тыс. солдат и офицеров (в том числе два конно-гренадерских полка), имевших на вооружении не менее 13 двухфунтовых и трехфунтовых пушек и восемнадцатифунтовых гаубиц разной конструкции («коротких» и «длинных» гаубиц, не считая еще четырех шестифунтовых мортирок, закрепленных на лафетах двух трехфунтовых орудий)[416], то при нападении на редуты необходимо было прикрыть войска от действий русской кавалерии.


Ряд отечественных историков утверждает, что царь Петр создал конную артиллерию, которой в то время не имела ни одна европейская армия[417]. В действительности по приказу царя для повышения подвижности пушек и гаубиц, приданных драгунским полкам, их прислуга (каждое из орудий обслуживали по одному канониру («бомбардиру») и два фузилера) временно сажалась на лошадей, которых, однако, после боевых действий изымали. Точно так же по приказу царя пехота гвардейских полков в некоторых операциях для повышения подвижности сажалась на лошадей, чтобы не отставать от кавалерии. Настоящая регулярная конная артиллерия, в которой все канониры и орудийная прислуга постоянно передвигались верхом и были снаряжены по кавалерийскому образцу, появилась в прусской армии Фридриха II в 1759 году, и только позднее, в 1796 году, в русских вооруженных силах[418].

Вопрос о количестве полковой артиллерии кавалерийских частей русской армии под Полтавой остается не полностью разрешенным в связи с отсутствием соответствующей информации в имеющихся источниках. Поскольку в драгунских полках русской армии в сентябре 1709 года числились 13 канониров, каждый из которых был закреплен за одним орудием, то общее количество артиллерии кавалерийских частей теоретически не превышало 13 стволов, из которых, вероятно, три-четыре орудия трехфунтового калибра (с установленными на их лафетах четырьмя шестифунтовыми мортирками) и 8–9 двухфунтовых пушек[419]. Восемнадцатифунтовые гаубицы весом от 425 до 587 кг, начавшие поступать на вооружение русской кавалерии по рекомендации фельдмаршала Шереметева с 1702 года, но изготовленные в крайне незначительном количестве – не более 10–15 стволов, вероятно, почти все были потеряны в битве под Гемауэртгофом (7 гаубиц), а также при отступлении из Гродно (по мнению К. Татарникова, количество 18-фунтовых гаубиц, отлитых в 1702, точно совпадает с количеством драгунских полков, в то время находившихся в «Свейском походе»: Ефима Гулица, Андрея Шневенца, Никиты Мещерского, Семена Кропотова, Ивана Львова, Александра Малины, Афанасия Остафьева, Федора Новикова, Никиты Полуэктова, Михаила Жданова, так что, вероятнее всего, каждый из них получил по одному такому орудию; в конце 1700-х годов упоминания об отпуске в драгунские полки орудийных боеприпасов и принадлежностей исчезают со страниц документов, по-видимому, гаубицы снимались с вооружения по мере износа и выхода из строя (пяти-семи лет войны для этого вполне достаточно), не пополнялся и запас снарядов для 18-фунтовых гаубиц)[420].

Таким образом, ко времени битвы под Полтавой оставались одна или две 18-фунтовые гаубицы, возможно, размещенные в редутах или в укрепленном лагере. Вместе с тем тот факт, что после битвы из драгунских полков поступило в ремонт 10 лафетов[421], возможно, свидетельствует, что 10 двухфунтовых и трехфунтовых орудий размещались в открытом укреплении между двумя центральными редутами поперечной линии, откуда их отвели вместе с кавалерийскими частями за овраг речки Побыванки, а одно-два орудия – восемнадцатифунтовые гаубицы – были установлены в редутах, где и оставались в течение битвы. Иначе следует признать, что для артиллерийского вооружения десяти редутов было выделено всего две трехфунтовые пушки Белгородского пехотного полка, что явно недостаточно для обеспечения обороны укреплений.


Как видно, выбор русским командованием места для постройки редутов позволил взять под контроль так называемый «шверпункт» в районе развертывания армейского лагеря (нем. «schwerpunkt», участок или место, распоряжение которым представляло наибольшее значение для хода и результатов возможных боевых действий). Российские историки, конечно же, приписывают данное решение самому царю Петру. Вместе с тем возведение редутов на поле боя само по себе далеко не являлось новшеством в военном искусстве, как это многие представляют, рассуждая о Полтавской битве. Поэтому царь Петр или кто-то из его военачальников всего лишь верно определил наиболее очевидный участок местности в районе лагеря, обладание которым давало русской армии явное преимущество как при обороне, так и при наступлении против шведов.


§ 3.3. «Почерк» полководца царя Петра I

По мнению русского и советского военачальника, военного специалиста, теоретика и историка А. А. Свечина (генерал-майор царской армии, комдив Рабоче-Крестьянской Красной Армии), редуты были построены вообще только для того, чтобы оборудовать новый укрепленный лагерь царской армии на два километра ближе к осажденной Полтаве, чем лагерь у деревни Яковцы[422].

С другой стороны, П. Кротов указывает на результаты топографического исследования местности, проведенного в 1909 году, которое показало, что укрепленная позиция близ Семеновки представляла собой сочетание ретраншемента, имевшего в тылу болотистую пойму Ворсклы, и линии редутов, вытянутой на запад. Линия этих насыпных сооружений была возведена именно на том месте, где по характеру местности единственно и следовало ожидать неприятельского наступления. Следовательно, новая позиция, которую русская армия заняла и обустроила ближе к расположению шведов 25 июня, повторила в основе своей предыдущую: ретраншемент – укрытие для пехоты и полевой артиллерии, примыкавший к откосам, шедшим к берегу Ворсклы, и линия редутов – прикрытие для расположения кавалерии на направлении вероятной атаки со стороны противника вдоль пересекавшей лощину большой дороги на Семеновку и дальше[423].

В. Молтусов также отмечает, что вначале главным предназначением двух первых редутов продольной линии было прикрытие места расположения русской кавалерии, дислоцированной на поле перед укрепленым лагерем[424].

Однако авторы соответствующих работ по отечественной истории почти единогласно утверждали и утверждают, что возведение редутов – это гениальная идея царя Петра, явившаяся новшеством и серьезным достижением военного искусства[425].

При этом обычно цитируется французский граф и маршал Мориц Саксонский (Моритц, фр. Maurice de Saxe), сам участник Северной войны (он командовал саксонским кавалерийским полком в проигранной датчанами и саксонцами битве против шведов под Гадебушем), который в своей работе по теории военного искусства, изданной в 1756 году, в главе XXVIII «О редутах и об их превосходном значении при боевых построениях» описывает битву под Полтавой, приводя ее как пример удачного применения данной формы полевой фортификации[426]. Ему следует французский военный теоретик и историк Жан Роканкур (фр. Jan-Toma Rocguancourt).


Однако, во-первых, новшеством полевые укрепления перестали быть задолго до Северной войны. Так, в античное время, в 86 году до нашей эры консул Рима Луций Корнелий Сулла разбил войска царя Понта Митридата VI Евпатора, которыми командовал царский военачальник Архелай, в двух сражениях – при Херонее и Орхомене. В битве при Херонее Сулла использовал хорошо продуманную систему полевых укреплений. В частности, от многочисленной вражеской кавалерии он защитился рвами, а от боевых колесниц противника – палисадом. В средние века, по мнению некоторых авторов, полевые укрепления впервые были применены турецкой армией в 1394 году в битве под Никополем, что и обеспечило туркам победу[427]. Хотя царю Петру не требовалось обращаться за примерами в столь давнее время. Различные виды полевых укреплений широко применялись во время войны за так называемое «испанское наследство», которая началась почти одновременно с Северной войной – в 1701 году и окончилась в 1714 году.

Так, в ходе этой войны 17 июля 1705 года сильный отряд английской армии из пехоты и конницы атаковал французские части, укрывшиеся за укрепленной линией в районе города Мегенье (Mehaigne), состоявшей из нескольких реданов, соединенных куртиной, которые были возведены по берегу реки Гесты на участке между населенными пунктами Лев и Гелисгейм[428].

В битве при Турине (итал. Torino) 7 сентября 1706 года австрийские и пьемонтские войска под общим командованием принца Евгения Савойского (нем. Eugen von Savoyen, фр. Prince Francois Eugene de Savoie-Carignan) атаковали французскую армию герцога Филиппа II Орлеанского (фр. Philippe II, duke de Orléans), расположившуюся за циркумвалационными линиями, состоявшими из ряда полевых укреплений[429].

В битве при Ауденарде (флам. Oudenaarde, франц. Audenarde) 11 июля 1708 года англо-голландская армия во главе с генералом Джоном Черчиллем, герцогом Мальборо (англ. John Churchill, duke of Marlborough) и принцем Евгением Савойским атаковала французскую армию герцогов Людовика Бургундского (фр. Louis duc de Bourgogne) и Луи́-Жозе́фа д’Бурбо́н-Вандо́ма (фр. Louis Joseph de Bourbon, duke de Vendôme), укрывшуюся за оборонительными позициями севернее Ауденарде[430].

В битве при Мальплаке (Malplaquet) 11 сентября 1709 года датская и английская кавалерия под командованием принца Франсуа Овернского (фр. François Egon de la Tour d’Auvergne, prince d’Auvergne) атаковала центр французской армии, усиленный полевыми укреплениями – реданами, прошла в промежутки между ними и, развернувшись, уничтожила защитников, что позволило английской пехоте занять укрепления, хотя их кавалерия была уже опрокинута контратакой стоявшей за укреплениями французской конницы (вряд ли до военачальников, сражавшихся во Фландрии, за два месяца успели дойти подробные описания битвы под Полтавой на территории Украины)[431].

Даже в ходе Северной войны, еще до битвы под Полтавой, обе сражающиеся стороны использовали для прикрытия основных сил полевые укрепления, опираясь на которые следовало использовать возможности переходить от обороны к атаке. Примерами являются сражения под Калишем и Головчином.


Во-вторых, описание битвы под Полтавой, даваемое Морицом Саксонским, показывает, что он совершенно не представлял, как она в действительности происходила, ориентируясь, по-видимому, на рассказы лично Петра I, с которым ему доводилось встречаться в молодости при дворе своего отца, курфюрста Августа II Саксонского (Мориц или Маврикий-Арминиус был незаконнорожденным сыном Августа от графини Марии Авроры Кенигсмарк (Maria Aurora von Königsmarck)), а также сведения, полученные от других участников с русской стороны.

Так, Мориц Саксонский вполне логично посчитал, что сразу за линией редутов стояла русская пехота (на расстоянии 200 шагов), которая после неудачного натиска шведов на укрепления прошла через промежутки между редутами и опрокинула расстроенную шведскую линию[432]. Он не мог предположить, что в действительности по замыслу царя Петра вся русская армия оказалась разделенной на изолированные друг от друга части: 1) пехоту и артиллерию, находившиеся в редутах; 2) пехоту и артиллерию, находившиеся в укрепленном лагере; 3) кавалерию и артиллерию, располагавшиеся за редутами; 4) кавалерию, располагавшуюся вблизи укрепленного лагеря.

В этом построении ясно отразился полководческий стиль, «почерк» царя Петра как военачальника, что можно легко проследить на примере основных полевых битв и сражений русской армии, которые состоялись в период Северной войны и проходили под руководством царя или влиянием его приказов. Этот «почерк», по-видимому, выработался постольку-поскольку физиологически Петр I был высокого роста и обладал длинными конечностями, что создавало неудобство при верховой езде, которую поэтому царь не особенно любил. Соответствующее отношение он перенес и на кавалерию как род войск в целом, стараясь отделять ее от пехоты и передоверяя командовать кавалерийскими соединениями Меншикову, Гольцу, Ренне, Бауэру, Инфланту, Пфлюгу, Ренцелю, Шаумбургу, Волконскому и другим военачальникам. На этот недостаток Петру I указывал еще в сентябре 1706 года генерал Алларт: «Конница часто без пехоты, пехота часто без конницы… от того великий вред: одно без другого быть не может»[433]. Однако в ответ на замечание Меншикова, касающееся организации взаимодействия кавалерии и пехоты, Петр отвечал: «Писал ты, чтоб разделить пехоту надвое и конницу, а не так чтоб у одного конница, а у другого пехота… и о том предлагаю, что сие (раздельное командование конницей и пехотой. – П. Б.) кажется лутче: понеже, как говорят, пеший конному не товарищ и есть розница меж конными и пешими…»[434]. Сам для себя царь выбирал управлять пехотой, однако его истинным увлечением были артиллерия и фортификация (характерно, что король Карл XII, напротив, в отличие от царя Петра предпочитал кавалерию, поэтому в бою обычно сам возглавлял атакующие кавалерийские части и подразделения). Отсюда инженерные подразделения при Петре I входили в состав артиллерийских, а звания артиллерийских офицеров по Табели о рангах были на ступень выше, чем в других родах сухопутных войск, уступая только гвардии (например, полковник артиллерии приравнивался к бригадиру в пехоте или кавалерии)[435]. По существу, во главе армии оказался инженер-артиллерист (причем самоучка, приобретший свои специальные познания после собеседований с иностранными специалистами, самостоятельного изучения литературы, а также в результате военной практики), поэтому, естественно, что его излюбленной тактикой было проведение инженерно-фортификационных мероприятий. В связи с этим, за редкими исключениями, Петр постоянно стремился укрыть полевую армию внутри фортификационных сооружений, обеспечивавших, в первую очередь, боевую работу артиллерии.

Соответственно, описанная выше Нарвская битва в 1700 году отличается тем, что вся русская армия заперлась в укрепленном лагере, где пехотные дивизии были изолированы друг от друга и от кавалерии пространством и расположением фортификационных позиций. Разделив армию на части и закрыв ее основные силы в лагере, царь уехал, сдав войска под командование иностранного военачальника – фельдмаршала д’Кроа.

В сентябре 1705 года царь в качестве Главнокомандующего привел русский корпус, по преимуществу в пехотном составе (основная часть кавалерии входила в отдельные соединения генералов Ренне и Бауэра), вместе с кавалерией союзной Польши и Саксонии в укрепленный город Гродно, а в декабре уехал оттуда (чтобы контролировать проведение мероприятий по подавлению народного восстания в Астрахани, где были казнены 285 человек и 45 умерли от пыток, и еще долго продолжался «розыск» по «астраханскому делу» с целью установить связи астраханцев со шведами и подтвердить факт государственной измены[436]), передав командование саксонскому курфюрсту Августу II и фельдмаршалу Георгу Огильви (Georg Benedict Ogilvy, более 38 лет состоял на австрийской военной службе, в русской армии служил с 1704 по 1706 гг.). В январе 1706 года около 20 тыс. шведов под командованием Карла XII блокировали в Гродно 25–27 тыс. русских и около 10 тыс. союзных им саксонцев и поляков. После бегства из Гродно Августа II, который увел с собой четыре лучших русских драгунских полка (к февралю 1706 года из 5688 драгун в шести полках по разным причинам к службе были пригодны лишь 2618 человек, а 639 драгун не имели лошадей[437]), всю саксонскую кавалерию и польскую иррегулярную конницу, оставшиеся 45 батальонов русской пехоты и 2 драгунских полка стали испытывать серьезный недостаток провианта, поскольку без конницы не могли производить сбор продовольствия и фуражировки. Вместе с голодом в лагере развились болезни – тиф и цинга, от которых умерли около 8 тыс. солдат и офицеров[438]. Кроме того, при вынужденном отступлении русских из Гродно в марте 1706 года им пришлось утопить в реке Неман 15 полевых орудий[439]. В результате этого отступления, осуществленного по льду Немана благодаря военному искусству и решительности фельдмаршала Огильви (царь Петр и генерал Меншиков, который также бежал из Гродно в Минск, издалека руководили действиями Огильви, письменно требуя от него спасти войска и решительно забыв, что Огильви на военном совете в сентябре 1705 года выступал против занятия Гродно[440]), русская армия избежала повторения разгрома под Нарвой и в июне 1706 года сосредоточилась в районе Киева, хотя и в небоеготовом состоянии (по некоторым данным, до Киева удалось довести только 14 тыс. солдат и офицеров[441], на основе которых царь приказал Меншикову сформировать в районе Фастова отдельный кавалерийский корпус в составе 17 драгунских полков для поддержки саксонских войск в Польше). Таким образом, Карл фактически одержал крупную победу и надолго обезопасил себя от царских войск (только в августе 1706 года, после присоединения войск из Курляндии и нового набора рекрутов, общая численность русских войск, сосредоточенных в районе Киева, достигла 30 тыс. солдат и офицеров[442]). По уровню достигнутых в итоге небоевых безвозвратных потерь сил и средств противника, Гродненская операция шведского командования превосходила ту победу, которую царь Петр одержал в 1708 году под Лесной, причем Петр I по существу признал поражение под Гродно, назначив ответственным за неудачу фельдмаршала Огильви, которого в том же году уволили с русской службы. В совокупности с победой фельдмаршала Реншельда над саксонско-русскими войсками в феврале 1706 года под Фрауштадтом данный успех позволил Карлу XII в августе того же года беспрепятственно вторгнуться в Саксонию, войти в Дрезден и таким путем вывести из войны главного союзника царя Петра – курфюрста Августа II.

В битве под Головчином (Holowczyno) 3 июля 1708 года русские пехотные дивизии вновь заняли изолированные, расположенные на удалении друг от друга укрепленные позиции, причем кавалерия опять дислоцировалась отдельно от своей пехоты. Так, правофланговая дивизия под командованием генерала Алларта, усиленная кавалерийской бригадой генерала Гебгарда Пфлюга, обороняла укрепленные позиции значительно севернее Головчина, на участке Климковичи – Староселье. Между дивизией Алларта и занимавшей центральное положение дивизией под непосредственным командованием фельдмаршала Шереметева, защищавшей городок Головчино (10 пехотных полков и 3 батальона – около 14 тысяч солдат и офицеров пехоты, усиленные кавалерийской группировкой генерала Меншикова в составе 11 драгунских полков общей численностью около 10 тыс. солдат и офицеров), находилась труднопроходимая лесисто-болотистая местность. В свою очередь, дивизия генерала Репнина, насчитывавшая около 7,5–8 тыс. солдат и офицеров пехоты (7 пехотных и 1 гренадерский полки), которая удерживала левый фланг позиции, также не имела практически никакой связи с войсками в центре, поскольку их разделяло еще одно болото шириной около двух километров. Далее в полукилометре к югу и юго-востоку располагалась сильная кавалерийская группировка фельдмаршала Генриха Гольца – три драгунские бригады (всего 11 драгунских полков) под командованием генералов Николая Инфланта (Ифлант, Nikolaus Juster Inflant), Иоганна Гейнске и Фридриха Гессен-Дармштадтского (Friedrich von Hessen-Darmstadt) общей численностью около 10 тыс. солдат и офицеров, дислоцированные на расстоянии одного-двух километров друг от друга и разделенные болотами и лесом, вокруг которого шла обходная дорога. Вместе с кавалерией Гольца находилась и приданная ей иррегулярная кавалерия численностью около 4 тыс. казаков и калмыков.

Учитывая такую диспозицию противника, шведское командование решило атаковать изолированную дивизию Репнина. Против дивизии, имевшей в своем составе восемь пехотных полков (17 батальонов) и располагавшей достаточно сильной артиллерией – 16 полковых трехфунтовых и 9 полевых шестифунтовых орудий и гаубиц, всего 25 стволов, – шведы также выдвинули 28–30 пушек, больше половины из которых полевой артиллерии крупных калибров, расположив пушки двумя большими батареями. Командир шведского армейского артиллерийского полка полковник Рудольф Бюнов (Бюнау, Rudolf Bunow, был тяжело ранен в ходе Полтавской битвы и умер 1 июля 1709 года) разместил шведскую полевую артиллерию на возвышенности на западном берегу Бабича (Бибич, Вабич), напротив полевых укреплений дивизии князя Репнина и к югу от места, выбранного для форсирования речки[443]. Для непосредственной атаки, сопряженной с форсированием реки Бабич и захватом мостов через нее, было сосредоточено пять пехотных полков (12 батальонов), за которыми должны были следовать пять кавалерийских полков. Поскольку понтонный мост навести не удалось, а за деревянный мост завязался длительный бой, шведская пехота во главе с королем вброд перешла реку и двинулась к русским позициям, обходя их через лес с севера, с правого фланга дивизии Репнина. По ходу завязавшегося боя, пока шведы форсировали речку Бабич и выбирались из болота, Репнин неоднократно обращался за помощью и к Шереметеву, и к Гольцу, но подкрепления подойти не успели. Хотя к месту боя все-таки подошли драгуны из бригады Инфланта, но взаимодействия между атакованной шведами дивизией генерала Репнина и кавалерией фельдмаршала Гольца, которому Репнин был подчинен, «… дабы един другого во время нужды могли секундировать», так и не было установлено[444]. В итоге, когда русские драгуны контратаковали шведов, русская пехота уже в беспорядке отступала к Головчину, так что шведы сумели сосредоточить силы против вражеской кавалерии и разгромили бригаду Инфланта (вначале в отражении контратаки трех русских драгунских полков принимали участие всего 400 шведских кавалеристов во главе с фельдмаршалом Реншельдом), а затем рассеяли бригаду из четырех драгунских полков под командованием генерала ландграфа Гессен-Дармштадтского (через два месяца ландграф был убит мушкетными выстрелами в битве под Лесной). При попытке Гольца оказать помощь Репнину с тремя полками бригады генерала Гейнске бригада встретила отступавшие части Инфланта и, хотя прикрыла их отход, при этом оказалась под ударом наступавшей шведской кавалерии и потеряла два орудия из трех имевшихся двухфунтовых пушек.

Под Полтавой в 1709 году большая часть пехоты и артиллерии опять оказалась заперта в укрепленном лагере, в то время как разделенная на две части кавалерия осталась в поле.

В Прутском походе в 1711 году по приказу царя почти вся кавалерия отделилась от основных сил и двинулась на Браилов, в то время как оставшаяся часть армии – на Яссы. В районе Станилешти (Новое Станелище, Стэнилешти, Стэнилешть, рум. Stănileşti, около 75 км южнее Ясс) эти русские войска, по преимуществу пехота и артиллерия, укрылись в укрепленном лагере, примыкавшем к реке Прут, где были полностью окружены превосходящими по силам турецкими частями. Блокированную царскую армию ждала капитуляция, которой удалось избежать лишь благодаря дипломатическим усилиям.

Во время боевых действий в Гольштейне, при штурме 31 января 1713 года двух укрепленных артиллерией дамб, ведущих к крепости Фридрихштадт (нем. Friedrichstadt), и местечка Эйдерштедт (нем. Eiderstedt), куда отступили шведские части фельдмаршала Магнуса Стенбока, Петр опять разделил свои силы на колонну пехоты (в составе 4 пехотных батальонов Лейб-гвардии Семеновского и Преображенского полков и гренадерского батальона – около 2,5 тыс. солдат и офицеров вместе с 3 орудиями полковой артиллерии), атаковавшую шведские позиции по одной дамбе, и колонну кавалерии (в составе 29 эскадронов – около 6 тыс. солдат и офицеров), атаковавшую по другой[445]. Однако сражение не состоялось (общее количество убитых и раненых с обеих сторон составляло 20 человек[446]), поскольку шведы, морально сломленные численным превосходством противника, бежали без боя, бросив в воду орудия и потеряв 300 человек пленными (укрепленные позиции на проходах через плотины, ведущие к Фридрихштадту и Эйдерштедту, защищали всего около 6 тыс. шведских солдат и офицеров, тогда как их блокировала армия численностью около 46 тыс. союзных русско-датско-саксонских войск[447]). По утверждениям русских, противнику удалось отойти благодаря сильной распутице, замедлившей продвижение атакующих: «… неприятеля догнать было невозможно, понеже такая была вяская грязь, что не только со всех салдат обувь стащило, но у многих лошадей подковы выдирало»[448]. Однако в любом случае пехотная колонна без конницы не смогла бы организовать преследование. В результате армии Стенбока удалось укрыться в крепости Теннинген и продержаться там еще три месяца – до 4 мая 1713 года.

Исключение среди указанных примеров составляет лишь битва при деревне Лесная (село Лесное) в 1708 году, однако тогда, вследствие неточных разведывательных данных, царь был уверен в своем двукратном численном преимуществе над шведами[449]. Вместе с тем, когда русские войска двигались к полю боя под Лесной двумя колоннами, меньшая часть пехоты и большая часть кавалерии опять-таки оказалась сосредоточена в той колонне, которой командовал не царь, а Меншиков[450]. В результате атака шведского пехотного авангарда поставила эту колонну в тяжелое положение.

Интересно отметить, что Прутский поход царской армии в 1711 году является со стороны Петра I зеркальным повторением всех стратегических и оперативных ошибок Карла XII, к которым добавились указанные выше характерные для царя тактические промахи. Так и не усвоив ничего из предыдущего опыта войны, Петр вторгся в Бессарабию, не обеспечив тыл армии и подвоз предметов снабжения, поскольку надеялся на вступление в войну союзников – связанных турецким вассалитетом господарей Молдавии и Валахии Дмитрия Кантемира и Константина Брынковяну, которые обязались предоставить продовольствие и другие запасы, а также дополнительный воинский контингент. Вскоре коммуникации царской армии в Правобережной Украине были перерезаны конницей крымских татар (при помощи запорожских казаков, действовавших под руководством Филиппа (Пилипа) Степановича Орлика, бывшего генерального писаря гетмана Мазепы), в то время как русская иррегулярная кавалерия – большие отряды украинских казаков и калмыков – оказалась связана во вспомогательных корпусах. Так, один корпус, находившийся под командованием генерала и казанского губернатора Петра Апраксина, включавший три пехотных и три драгунских полка (около 6 тыс. солдат и офицеров), был усилен большим отрядом донских казаков и калмыков и двигался на Кубань. Другой корпус – генерала Ивана Бутурлина, состоявший из шести пехотных и одного драгунского полков (около 7 тыс. солдат и офицеров), усиленный украинским казачьим войском гетмана Ивана Скоропадского (до 20 тыс. конницы и пехоты), наступал на Крым. В итоге операции обоих корпусов практически никакого влияния на развитие обстановки на основном театре войны не оказали, как это было и в случае с действиями шведских корпусов генералов Крассау и Любекера (первый из которых также должен был взаимодействовать с польским войском короля Станислава I Лещинского).

В итоге, из-за малочисленности иррегулярной конницы при главной русской армии, вражеская конница – татары и запорожские казаки – беспрепятственно действовала в ее тылу и на коммуникациях. Поэтому в русской армии, как ранее и в шведской, по ходу кампании стал ощущаться все возрастающий недостаток всех видов предметов снабжения.

Надежды на союзников, как и надежды шведов на гетмана Мазепу, не оправдались: господарь Молдавии князь Кантемир, аналогично гетману Мазепе, привел только от 5–6 до 7 тыс. воинов[451] (как отмечает участник событий, иностранный офицер на русской службе Жан-Николя Моро-де-Бразе (Jean Nicola Moreau de Brasey, comte de Lion en Beauce), это была плохая молдавская конница, вооруженная полупиками[452]; союз с Петром окончился для князя Кантемира свержением с престола и изгнанием), а Валахия вообще осталась на стороне турок[453] (хотя господарь Валахии Константин Брынковяну (Бранкован, рум. Constantin Brâncoveanu) еще в 1709 году направил своих представителей в Россию и обещал выделить для войны с Турцией 30-тысячный корпус, а также обеспечить русскую армию продовольствием, за что Валахия должна была получить статус независимого княжества под протекторатом России).

Так же, как и Карл, Петр отказался от выгодного мира, предложенного султаном Ахмедом III при посредничестве Молдавского господаря, по условиям которого Турция уступала России все земли вплоть до Дуная: Новороссию, Бессарабию, Молдавию, Валахию[454].

Как и шведский король, не организовав глубокой разведки и не имея достаточной информации о противнике, Петр принял ряд ошибочных оперативно-стратегических решений. В конце июня, после занятия Ясс, он направил кавалерийскую дивизию под командованием генерала Карла Ренне (8 драгунских полков и батальон Ингерманландского полка – всего около 6 тыс. солдат и офицеров и 5–6 тыс. молдавской конницы) через Фокшаны на Браилов, где находились турецкие магазины[455] (основной целью этой «зело отчаянной» операции было побудить валашского господаря все-таки выступить на стороне русских). Затем царь двинулся с главными силами (31 554 солдата и офицера пехоты и 6692 кавалерии, не считая малочисленные иррегулярные войска и вспомогательные отряды[456]) вниз по правому берегу реки Прут, направив вперед авангард – кавалерийскую дивизию под командованием генерала Януса Эберштедта (около 6 тыс. солдат и офицеров при 12 полковых орудиях). Согласно свидетельству Моро-де-Бразе, царь уже располагал сведениями о подходе главных сил противника, поэтому Эберштедт получил задачу захватить или уничтожить мосты через Прут, если они будут строиться турками для переправы своей армии на западный берег реки[457]. Однако, когда вечером 7 июля царь получил донесение авангарда о переправе превосходящих сил турецкой армии у Фальчи (около 135 тыс. человек[458]; по утверждению официальной царской истории – 220 тыс. турок, в том числе 120 тыс. конницы, а также 50 тыс. крымских татар[459]), то он приказал генералу Эберштедту возвращаться обратно для соединения с главными силами русской армии.

В этой ключевой ситуации, определившей дальнейшее развитие обстановки, царь Петр не решился атаковать всеми силами переправлявшегося противника, но отдал приказ отступать обратно на Яссы, позволив врагу совершенно беспрепятственно перейти на другой берег Прута (так же, как шведы два года назад позволили самому царю перейти Ворсклу). В итоге татарской коннице в ходе преследования удалось даже отбить часть русского обоза (Моро-де-Бразе указывает, что из-за ошибки, допущенной на марше генералом Аникитой Репниным, противник захватил около 2,5 тыс. повозок, оставшихся без войскового прикрытия, что потребовало остановить всю армию и позволило турецкой пехоте, которая вела параллельное преследование, догнать и окружить русских[460]). Впоследствии царь обвинил в произошедшем генерал-фельдмаршал-лейтенанта Януса Эберштедта, который якобы направил ложное донесение о переправе главных сил противника, хотя реку вплавь перешла только легкая конница татар, и уволил его из русской армии с вычетом части жалованья, считая, что он должен был помешать туркам: «И конечно б мог оной Янус их задержать, ежели б зделал так, как доброму человеку надлежит»[461] (Lebrecht Gottfried Janus von Eberstedt, ранее исполнял должность помощника при командующем Заднепровским корпусом генерал-фельдмаршал-лейтенанте Гольце, который осенью 1709 года по доносу князя Меншикова был обвинен в измене в связи с побегом из-под стражи доставленного к Гольцу секретаря шведского короля Отто Клинковстрема, предан военному суду, осужден, но помилован и в 1711 году выслан из России, также с вычетом невыплаченной части жалованья).

Однако, по другим оценкам, Эберштедт в действительности умело вывел из-под удара свою кавалерийскую дивизию, так и не получившую своевременно подкреплений пехотой и полевой артиллерией, и практически окруженную непрерывно переправлявшейся через Прут в разных местах вплавь и вброд татарской конницей[462]. Хотя, 7 июля турки еще не успели навести через Прут даже легкие наплавные мосты для своей конницы, которая перешла реку 8 июля, затем 9 июля по укрепленным мостам прошла пехота, а 10 июля – артиллерия и обозы. Тем не менее, Эберштедт, как и шведское командование под Полтавой, не решился атаковать предмостные укрепления противника ввиду его основных сил и начал отступать к своей армии.

Согласно воспоминаниям Жана-Николя Моро-де-Бразе, когда царь Петр направил кавалерийскую дивизию в авангарде армии, то генерал Эберштедт уже тогда посмеялся над полученным от царя приказом с помощью одних только драгун воспрепятствовать возможной переправе турецкой армии[463]. Поэтому, обнаружив предмостные укрепления, уже занятые турецкой пехотой, и большое количество вражеской конницы в этом же районе генерал Эберштедт даже не подумал их атаковать. Он не знал и не мог знать точной численности перешедшей реку вражеской конницы и вполне обоснованно опасался быть отрезанным от главных сил, к которым ему пришлось пробиваться днем, не прекращая движения ночью и построив спешенных драгун в каре, вследствие чего в частях дивизии были потеряны почти все кавалерийские лошади.

Тем не менее, по исконной российской традиции царь Петр должен был отыскать «козлов отпущения» за неудачу в Прутском походе, чтобы снять с себя ответственность, и решил обвинить в неуспехе не только Эберштедта, но и вообще иностранных офицеров (поэтому после окончания похода он уволил с русской службы 12 генералов, 14 полковников, 22 подполковника и 156 капитанов[464], сполна рассчитавшись таким образом за одержанную благодаря этим офицерам победу под Полтавой, а заодно сэкономив на жалованье военным, поскольку русским офицерам царь платил меньше, чем иностранцам[465], а уволенным иностранцам причитающиеся им деньги выплатили не полностью, то есть их попросту ограбили[466]).

В итоге, преследуя авангард генерала Эберштедта, турецкие и татарские войска не только в оперативном плане отрезали главные силы царской армии от двигавшейся на Браилов кавалерийской дивизии генерала Ренне, но и добились крупного тактического успеха, захватив часть обоза русской армии, и без того испытывавшей нехватку предметов снабжения.

В условиях начавшихся непрерывных арьергардных столкновений с неприятелем русские войска с обозом и артиллерией уже не могли выйти из соприкосновения с преследующей турецкой и татарской конницей, поэтому новым приказом царя было строить укрепленный лагерь, где вся армия и оказалась блокирована. Современная событиям схема показывает, что этот русский лагерь, подготовленный в районе местечка Станилешти, представлял нечто среднее между лагерями под Нарвой и Полтавой. Основная позиция, укрепленная окопами и рогатками, была сильно растянута, однако в глубине возведен небольшой ретраншемент с бруствером, валом и земляными бастионами.

Как видно, несмотря на пятнадцать лет, затраченных на создание современных вооруженных сил, царь Петр был по-прежнему далек от европейской школы военного искусства и руководствовался отечественной практикой столетней давности, следуя методам иррегулярного стрелецкого войска, защищавшегося от того же противника – татарской конницы – стенами передвижных гуляй-городов (впоследствии этот же принцип гуляй-города был реализован в ходе русско-турецких войн XVIII века, когда русские войска использовали тактику построения в дивизионные каре, имевшие возможность маневрировать на поле боя).

Избегая напрасных потерь, турки после неудачных атак на русские укрепления сами окопались и выставили для обстрела царского лагеря 300 пушек против 122 русских орудий[467] (по другим данным, 444 пушки и 25 мортир против 122 орудий, из которых 53 полевые орудия – пушки, гаубицы и мортиры, а 69 – полковые трехфунтовые пушки[468]). Русская армия стала нести потери от артиллерийского обстрела, зноя, голода и жажды – береговая полоса простреливалась перекрестным огнем, в том числе со специально устроенных артиллерийских батарей с противоположного (левого) берега реки Прут[469]. В окружении царя пытались разрабатывать план прорыва, однако, как и для шведов под Полтавой, возможные пути отступления русским в случае успешного выхода из окружения были перерезаны, поскольку турки и татары взяли под свой контроль с левого берега реки все близлежащие переправы через Прут.

В сложившейся ситуации царя спасла его гибкость. В отличие от шведского короля он предпочел не сопротивляться военным путем, а изъявить миролюбие и пойти на дипломатические уступки (тогда как Карл XII по соображениям престижа вовремя не явился к месту событий, где находились только генералы Аксель Спарре и Станислав Понятовский, и поэтому не смог повлиять на турецкое командование и крымского хана, чтобы продолжать блокаду русского лагеря и принудить царя Петра к безоговорочной капитуляции и сдаче в плен). Тем не менее, в Прутском походе русская армия потеряла 27 285 человек (из них около 4800 в боевых действиях, включая 2872 убитых, раненых и пропавших без вести в бою под Станилешти, тогда как остальные, по словам Моро-де-Бразе, были истреблены поносом и голодом)[470], что эквивалентно по численности всей шведской армии, разгромленной и капитулировавшей в результате Полтавской битвы (ранее, в мае-июле 1710 года от эпидемии при осаде Риги умерли более 9800 солдат и офицеров русской армии[471]).

Помимо указанных выше Морица Саксонского и Роканкура, другой французский полководец и военный теоретик, Наполеон Бонапарт, обладавший огромным боевым опытом, в своей работе, посвященной военному искусству Юлия Цезаря, Тюренна и Фридриха Великого, также затрагивает вопросы, прямо относящиеся к полководческой деятельности Петра I во время Северной войны и касающиеся использования военного лагеря и полевых укреплений (циркумвалационных и контрвалационных линий, подготавливаемых при осаде крепостей)[472]. Наполеон, как и Петр I, придавал огромное значение использованию артиллерии. Соответственно он указывает, что переход от ударного наступательного оружия к метательному потребовал эффективного применения этого оружия – организации развернутого по условиям местности строя войск, способных на максимально удаленной дистанции поражать противника продольным и фланговым огнем. Отсюда, любой армии при ведении боевых действий с помощью огнестрельного оружия следует избегать положения, при котором она окажется запертой на узком пространстве, ограничивающем ее боевой строй, или охваченной с флангов. Поэтому она должна занимать просторные позиции и лагерь с фронтом, равным по протяженности ее боевой линии. В противном случае армия оказывается в невыгодном положении даже перед слабейшим противником. Соответственно от военачальника требуется выбрать на местности позицию, которая по обстановке была бы лучше неприятельской и позволяла построить такую линию фронта, где с наибольшей выгодой используется все огнестрельное оружие.

По поводу полевых укреплений в виде контрвалационных и циркумвалационных линий Наполеон приводит следующее мнение: армия за линиями укреплений стеснена в своих движениях; она оказывается в невыгодном положении перед ночной атакой; она может быть атакована на любом участке периметра укреплений, причем противник свободно выбирает любой пункт позиции для своего главного удара; противник может безопасно оставлять большие промежутки между своими наступающими войсками; удачная атака противника разделяет войска внутри укреплений. Кроме того, по замечанию уже самого Наполеона, артиллерия на укрепленных позициях обычно более или менее равномерно рассредоточена по всему их периметру, в то время как артиллерия атакующих войск может быть сконцентрирована против одного избранного пункта, где обеспечит поражение противника и штурм укреплений. Карл XII в битве под Нарвой наглядно продемонстрировал верность всех этих утверждений. Вместе с тем, с точки зрения Наполеона, полевыми укреплениями никогда нельзя пренебрегать, поскольку они являются дополнительным средством силы и защиты, хотя полностью устранить указанные опасности, которые угрожают армии при подготовке лагеря и укреплений, уровень развития фортификации пока не позволяет.

В связи с изложенным, замысел Петра I усилить позицию русских войск под Полтавой полевыми укреплениями представляется вполне целесообразным. Особенно удачным является решение по поводу строительства двух линий редутов, прикрывающих наиболее доступные подходы к месту расположения основных сил. С другой стороны, протяженность укреплений основного русского лагеря по фронту оказалась в 4–5 раз меньше протяженности боевой линии пехоты царской армии, что в соответствующей мере сокращало силу огня даже при условии построения двумя равными эшелонами (фронт четырехшереножного построения одного батальона состоял из 150 солдат, развернутых по длине на пространстве около 120–130 метров, то есть для построения в две линии равного состава всех 64 батальонов русской армии, размещенных в лагере, требовалось свыше 4500 метров, учитывая примерно 10–20-метровые промежутки между батальонами, необходимые для орудий полковой артиллерии). Полевая артиллерия была распределена равномерно по всему периметру укреплений лагеря, следовательно, могла быть подавлена при сосредоточении вражеской полевой артиллерии против какого-то из участков позиции. Небольшая площадь лагеря приводила к скученности и невозможности маневрирования силами внутри лагерных укреплений.

По этому поводу следует заметить, что фельдмаршал Генрих Гольц, хорошо знавший о пристрастии царя Петра к строительству укрепленных лагерей, еще в феврале 1708 года на военном совете в Чашниках указывал на опасность для полевой армии быть запертой в таком лагере, приводя соответствующие примеры из военной истории, и советовал сражаться со шведскими войсками в поле, вне укреплений, поскольку ожидание неприятельской атаки в ретраншементе никогда к успеху не приводило[473].

Таким образом, непосредственная подготовка главной позиции русской армии в инженерном отношении, а также ее применение к местности объективно предоставили противнику ряд потенциальных оперативных возможностей, использование которых теперь зависело от субъективных оценок и выбора шведского командования.

Кроме того, шведы получили важнейшее преимущество в виде оперативной инициативы, которую Петр I добровольно уступил противнику, заперев основные силы своей армии в лагере и оставив в бездействии кавалерию, прикрывавшую этот же лагерь и редуты. Впоследствии сам Петр в Уставе Воинском, утвержденном 30 марта 1716 года, указывал: «А не стоит первого удара ждать, поелику он таковым оказаться может, что противиться весьма забудешь». Однако под Полтавой царь все еще действовал вопреки этому основополагающему принципу военного искусства.


§ 3.4. Оперативные планы и мероприятия шведского командования под Полтавой

Со своей стороны, шведский король и его военачальники добились давно ожидаемой встречи с главными силами противника и теперь должны были разработать план наступательной операции, как можно более адекватный особенностям сложившейся ситуации. При подготовке такого плана первым и главным фактором оставалось соотношение сил и средств обеих сторон. По численности строевых сил и артиллерии к началу битвы против 11 тыс. солдат и офицеров шведской пехоты русская армия имела свыше 46 тыс. (превосходство 4:1); против 12 тыс. солдат и офицеров шведской кавалерии – около 25 тыс. (превосходство 2:1); против 41 орудия у шведов – 155 пушек у русских[474] (превосходство 4:1). Хотя само по себе возведение редутов, прикрывающих подходы к русскому лагерю со стороны Полтавы, показывает, что царь несмотря на значительное количественное и материальное превосходство своей армии стремился максимально обезопасить ее от любых возможных наступательных операций противника. Отдельно следует заметить, что по иррегулярной коннице вблизи поля битвы силы также были совершенно не равны, хотя отдельными авторами и утверждается обратное. К русской армии, помимо изначально сопровождавших главные силы 6 тыс. казаков, калмыков, волохов и татар, подошли еще около 16 тыс. украинских казаков гетмана Скоропадского, в то время как у шведов оставалось около 1 тыс. валахов и несколько тысяч гетманских казаков и запорожцев. Общее число последних разные исследователи указывают в пределах от 3 до 7 тысяч[475].


В действительности представляется вероятным, что значительная часть из тех 3 тыс. гетманских и 7–8 тыс. запорожских казаков, которые присоединились к шведской армии, были убиты или ранены при штурмах Полтавы. По воспоминаниям Гилленкрока, когда он сообщил королю свои опасения по поводу больших потерь шведской пехоты, неизбежных при осаде и штурме Полтавы, Карл возразил, что не собирается употреблять много пехоты при осаде, а пошлет запорожцев Мазепы, которым будут хорошо платить[476] (слова короля не являлись пустым обещанием, поскольку только в апреле 1709 года каждый запорожский казак получил около 20 рублей[477]). При этом Карл XII собирался использовать казаков не только для ведения инженерных и осадных работ, поскольку известно обещание короля отдать им город на разграбление, подтверждающее участие казаков в его штурмах[478]. Вместе с тем численный состав шведской пехоты не претерпел существенных изменений с марта 1709 года (по состоянию на 3 марта 1709 года в 13 пехотных полках числились 11 254 солдата, из которых 3145 были больны[479]), причем маловероятно, чтобы шведы атаковали Полтаву спешенной кавалерией (хотя есть свидетельство, что в мае для одного из приступов города были задействованы 1,5 тыс. шведских солдат пехоты и спешенных драгун[480]). Отсюда обосновано предположение, что городом пытались овладеть исключительно казаки, так что потери в 5–6 тыс. человек убитыми и ранеными, зафиксированные русскими при попытках неприятеля штурмовать Полтаву, понесли в основном казачьи отряды (по мнению шведского историка П. Энглунда, в ходе осады Полтавы потери среди казаков были больше, чем потери в шведской армии[481], хотя, по воспоминаниям участника событий Роберта Петре, из-за осады каждый день погибали несколько шведских солдат, в частности, он лично видел, как прицельным ружейным огнем казаков из Полтавы были убиты 5 шведов и 7 запорожцев, так что общее число убитых шведов могло составить до 500 военнослужащих, а вместе с казаками – до 1000 человек[482]).

Учитывая, что перед началом Полтавской битвы до 3 тысяч казаков были оставлены под командованием гетмана Мазепы в шведском обозе (в мае Мазепа был легко ранен картечью в руку при наблюдении за боевыми действиями под стенами Полтавы[483]), непосредственно в битве могли принять участие не более 2–3 тысяч. В начале битвы они располагались на флангах шведской армии, прикрывая их от нападения таких же групп иррегулярной кавалерии противника (по воспоминаниям Даниела Крмана, на левом фланге запорожцев атаковали «многие тысячи калмыков»[484], что заставляет предположить прибытие отдельных отрядов калмыков еще до подхода основных сил хана Аюки). После поражения и отступления к Переволочне вместе с Мазепой за Днепр переправились около 1,5 тыс. казаков[485], следовательно, в ходе битвы под Полтавой и сразу после нее русскими были убиты, пленены и казнены 3,5–4 тыс. украинцев, воевавших за шведского короля.


Вместе с тем значительное, по видимости, преимущество царской армии в силах и средствах было в действительности ненамного большим, чем в битве под Нарвой. Тогда превосходство русских в пехоте составляло приблизительно 3:1 (27 тыс. против 8–10 тыс.); в кавалерии 2:1 (6–7 тыс. против 3–4 тыс.); в артиллерии 3,5:1 (145 орудий против 38). Однако полководческое искусство Карла XII и ошибки русского командования позволили шведам одержать победу. Несомненно, что сложившаяся под Полтавой оперативно-тактическая ситуация несколько отличалась от таковой под Нарвой, особенно в связи с разницей в рельефе местности и геоклиматических условиях, а также по геометрии русских укрепленных позиций (форма и размеры лагеря и наличие прикрывавших его редутов). Тем не менее, по существу, обстановка в целом была практически воссоздана заново благодаря оперативным и тактическим решениям царя Петра, что, кстати, дополнительно подтверждает, кто в действительности несет главную ответственность за неудачное расположение русских войск под Нарвой.

В связи с этим шведскому командованию требовалось тщательно проанализировать расположение численно превосходящих войск противника на местности, чтобы, как и под Нарвой, использовать типичные ошибки вражеского командующего. Так, выгодно, казалось бы, расположенные редуты были удалены от лагеря на расстояние от 450–500 метров – крайний в продольной линии редут к юго-западу, до 1900–2000 метров – крайний в этой же линии редут к западу. При условии, что основная масса русской пехоты находилась в лагере, а часть кавалерии к северу от лагеря, такое расположение царем полевых укреплений и размещение войск позволяли шведам воспользоваться предоставленной им инициативой и первоначально создать локальное преимущество в силах и средствах, предприняв атаку в районе редутов. Находившиеся в редутах около 5 тыс. солдат и офицеров при 2 орудиях, а также прикрывавшие редуты 16 драгунских и конногренадерских полков вместе с 13 орудиями были фактически отрезаны от остальной русской пехоты, кавалерии и артиллерии, которые вряд ли могли оказать им помощь из-за лагерных укреплений, как в действительности и произошло. При нападении на редуты шведы получали безусловное численное и материальное преимущество, то есть имели реальную возможность нивелировать общее неравенство в силах и средствах.

В случае нападения на русский лагерь в обход редутов шведская армия должна была действовать против 30 тыс. солдат и офицеров пехоты и 10 тыс. кавалеристов противника, следовательно, соотношение сил оказывалось в целом даже более благоприятным для королевской армии, чем в битве под Нарвой. При этом, также как и под Нарвой, сами размеры русского лагеря благоприятствовали нападавшим, поскольку затрудняли маневрирование оборонявшим его войскам. Главную опасность здесь представляла русская артиллерия – более 100 орудий, расположенных на ретраншементе, защищавшем лагерь.

Следовательно, главной оперативной задачей, которую должны были решить шведские военачальники – это напасть на разделенные части царской армии превосходящими силами основной группировки шведских войск и разбить их по отдельности, не дав противнику соединить свои войска в одно целое. При этом ближайшая оперативно-тактическая задача заключалась в том, чтобы или взять под свой контроль созданный противником «шверпункт» – систему редутов, либо каким-то образом нивелировать его значимость, отыскав такой тактический прием, благодаря которому оперативную роль редутов можно было бы свести к минимуму. Соответственно, прежде всего, шведам требовалось выбрать тактику действий в начале операции: либо овладеть редутами, нанеся поражение защищающим их войскам; либо, обойдя редуты, атаковать основные силы царской армии в укрепленном лагере.

Овладение редутами позволяло взять под контроль предполье русского лагеря и попытаться блокировать его, лишив тем самым царскую армию подвоза боеприпасов и продовольствия. Однако в сложившейся обстановке шведские силы вряд ли смогли бы провести этот маневр, который через два года удачно осуществили турецкие войска, окружив русский лагерь на реке Прут. Во-первых, шведских сил не хватало для полного окружения русских, установления и удержания блокадной линии (хотя под Гродно шведам удалось изолировать русскую армию, заблокировав все коммуникации сторожевыми отрядами и постами, а главные силы сосредоточив к северо-востоку и востоку от Гродно, чтобы оттуда атаковать противника при его попытке выйти за пределы городских укреплений). Вместе с тем, во-вторых, русская армия контролировала левый берег Ворсклы, откуда было возможно организовать деблокирование, а также снабжение войск в лагере, причем эти действия облегчало наличие дороги, которая проходила через брод к небольшой деревне Патлаевка, расположенной практически внутри лагеря. Следовательно, даже в случае успешного занятия редутов шведская армия была далека от полной победы над противником. При таком развитии событий основные силы царской армии, вероятнее всего, отступили бы на другой берег реки, а понесенные шведами потери своих солдат не окупились бы даже уничтожением всех русских войск, оборонявших редуты.

Решительная победа над русской армией, необходимая шведам для преодоления своего критического положения, могла быть достигнута только разгромом главных сил противника в его укрепленном лагере. Как уже было отмечено, к нему вели три пути. Первый, наиболее удобный для движения всей массы войск, включая пехоту, кавалерию и артиллерию, пролегал по прогалине, перекрытой редутами. На этом пути, двигаясь через линию редутов к русскому лагерю, шведы должны были отбросить 16 кавалерийских полков под командованием князя Меншикова.

Второй путь шел через Яковецкий лес, где можно было провести войска по нескольким лесным дорогам, а также проселку, отходившему от основной дороги из Полтавы на Петровку в сторону Крестовоздвиженского монастыря. По мнению П. Кротова, иной путь к российскому ретраншементу – по дороге, шедшей от Полтавы через лес вдоль берега Ворсклы, совершенно исключался: узость места не позволяла ни шведам, ни россиянам развернуть боевые порядки армий для атаки[486]. Тем не менее, в день Полтавской битвы здесь прошла группа из 5 драгунских полков и 6 пехотных батальонов генерала Ренцеля, преследовавшая остатки пехотной колонны генерала Рооса, а также 3 батальона под командованием полковника Ивана Головина, посланные из русского лагеря к Крестовоздвиженскому монастырю, чтобы выбить оттуда шведов и установить связь с гарнизоном Полтавы[487]. Следовательно, лес оказался вполне проходим для пехоты и кавалерии, а там, где прошла кавалерия, возможно было провезти и полковую артиллерию (в частности, группа генерала Ренцеля имела приданную пехоте трехфунтовую полковую пушку). Большой заболоченный и заросший кустарником овраг на северной опушке леса, перекрывавший подходы к русскому лагерю, также не стал бы препятствием для атаки при наличии у солдат заранее заготовленных фашин, досок, деревянных настилов и мостков (хотя, по мнению В. Молтусова, русское командование понимало опасность этого оврага и устроило в нем засеки, затруднившие как сосредоточение здесь войск, так и их продвижение через овраг к лагерю[488]). Развертывание войск из походных колонн в боевые порядки возможно было осуществить уже после их прохода через Яковецкий лес, на участке открытой местности между северной опушкой леса и южным фасом русского лагеря.

Русское командование очень опасалось атаки именно с южной стороны, поскольку вначале само планировало внезапно напасть на шведский лагерь через Яковецкий лес, и с рассветом 22 июня провело через лес крупные силы – несколько тысяч человек[489], но шведы были предупреждены перебежчиками и ожидали нападения, выстроив всю армию в боевой порядок. В связи с этим, после занятия нового лагеря севернее Яковецкого леса, царское командование выдвинуло к Яковцам многочисленные дозоры, а также два батальона пехоты и восемь эскадронов драгун (предположительно, из состава Пермского пехотного полка под командованием помощника командира подполковника Питера Робертса (англ. Piter Roberts), Белозерского драгунского полка полковника Якова Постельникова, а также отдельного Козловского шквадрона и Домового шквадрона графа Шереметева), которые построили и заняли линию полевых укреплений, дополнительно усиливавших защиту лагеря в случае атаки со стороны леса.

По утверждению В. Молтусова, копии с утраченного плана генерала Алларта показывают, что здесь были дополнительно построены два больших многоугольных укрепления или шанца, расположенные параллельно южному фасу лагерного ретраншемента, ближе к обрывистому берегу Ворсклы, на участке между лагерем и деревней Яковцы, где проходила дорога от Крестовоздвиженского монастыря на Семеновку[490].

П. Кротов опровергает это, поскольку, по его мнению, не выдерживает критики сделанное В. Молтусовым утверждение, что к северу от Яковцов, там, где заканчивался лес, и дорога от Полтавы по-над обрывом к пойме Ворсклы выходила на небольшое поле перед южным фасом русского земляного лагеря, имелось еще два редута – больших многоугольных шанца. Они изображены на ряде гравюр, сходно показывавших ход боевых действий и местность, где произошла битва. Однако на гравюрах этой группы имеется масса грубо противоречащих надежным и многочисленным источникам данных. Достаточно сказать, что русских редутов квадратной формы на ней показано только пять, причем в неожиданном месте – вдоль северного края Яковецкого леса; ретраншемент россиян изображен вытянутым вдоль косогоров, уходивших вниз к Ворскле, и имеет неправильное многоугольное начертание; армия же Карла XII, согласно этим гравюрам, атаковала не только через проход между Яковецким и Малобудищенским лесами, но и вдоль поймы реки Ворсклы. О существовании двух названных редутов нет сведений и в письменных источниках[491].

Со стороны шведов к югу от вражеского лагеря был выдвинут валашский легкоконный полк, занимавший Яковцы. Уже в ходе Полтавской битвы, на ее первом этапе, когда королевская армия преодолевала редуты и сопротивление кавалерии Меншикова, царь Петр до самого последнего момента считал это отвлекающей атакой и ожидал основного нападения со стороны или Яковецкого, или Малобудищенского лесов. Поэтому никакой помощи гарнизону редутов и Меншикову оказано не было, но 23 батальона пехоты выведены за пределы укреплений лагеря и построены с его северной (13 батальонов) и южной (10 батальонов) сторон[492]. Учитывая, что расстояние от северной опушки Яковецкого леса до укреплений русского лагеря не превышало 300–400 метров, данный участок являлся наиболее перспективным для организации атаки.

Третий путь вел через Малобудищенский лес между деревнями Малые Будищи и Иванчинцы. По нему более 10 тыс. шведских солдат и офицеров, в основном из состава кавалерии, отступили с поля Полтавской битвы после разгрома и уничтожения шведской пехоты. Следовательно, этот лес также был проходим для войск. Русских частей, за исключением пикетов и отрядов иррегулярной кавалерии, здесь не было (вдоль опушки Малобудищенского леса были размещены заставы казаков и калмыков[493]). Однако затяжной обход системы русских редутов с запада был сопряжен для шведов с тем риском, что их заблаговременно обнаружат заставы противника, после чего вражеская иррегулярная конница, располагавшаяся в районе Иванчинцы, Осьмачки, Жуки, Тахтаулово, отрежет походные колонны от собственного лагеря, а регулярная кавалерия атакует их из района редутов, не позволив развернуться в боевой порядок. Тем более, значительную часть пути войскам требовалось преодолеть по лесу, что грозило разобщением сил и утратой управления.

Кроме этого, существовал и четвертый путь – непосредственно вдоль поймы реки Ворсклы, по которому целесообразно было отправить хотя бы небольшой диверсионный отряд казаков для организации демонстративного нападения со стороны неприкрытого укреплениями тыла русского лагеря.

По информации В. Молтусова, генерал Станислав Понятовский советовал шведским военачальникам испробовать пути обхода русских редутов и через Малобудищенский, и через Яковецкий леса, направив туда кавалерию, чтобы она обошла с флангов конницу противника, прикрывавшую редуты[494]. Тем не менее, в итоге шведское командование предпочло наименее рискованный, но и самый очевидный для неприятеля – и потому самый бесперспективный путь по проходу между обоими лесами, через систему вражеских редутов.

К 26 июня король и высшие офицеры его армии уже располагали достоверной информацией о противнике. В ночь с 25 на 26 июня лейтенант Йоахим Лют (Лит, Joachim Matthias Luth) из Сконского драгунского полка (швед. Skånska ståndsdragonregemente) вместе с двумя валахами разведал расположение царской армии и доложил, что противник окопался валами, рвами, шанцами и прикрыл себя кавалерией, расположив ее в поле[495]. В ту же ночь в лагерь шведской армии явился перебежчик, унтер-офицер Семеновского полка, который сразу же был доставлен к королю Карлу и дал показания по поводу скорого прибытия к русским войскам подкрепления в виде иррегулярной конницы, а также наличия в царской армии отдельных частей, сформированных из новобранцев[496].

Воскресным днем 26 июня шведский генералитет произвел осмотр шести поперечных и двух уже готовых постройкой продольных редутов. Следовательно, Карл XII и его высшие офицеры располагали информацией о геометрии полевых укреплений противника, примерной численности и размещении войск царя и знали, что за редутами находится лагерь русских драгун, тогда как основные силы пехоты укрыты внутри ретраншемента, защищенного артиллерией. Единственной неожиданностью для шведов стало только то, что в ночь с 26 на 27 июня русские удлинили продольную линию редутов постройкой еще двух укреплений, но это не являлось критическим фактором влияния на развитие оперативной ситуации. В первой половине дня 26 июня (в воскресенье) Карл XII собрал у себя фельдмаршала Реншельда, министра графа Пипера и командира Далекарлийского полка (швед. Dahlregementet) полковника Густава Хенрика Сигрота (Gustaf Henrik Siegroth)[497]. Он сообщил им о своем решении атаковать русскую армию наступавшей ночью с 26 на 27 июня (по старому шведскому стилю – с 27 на 28 июня).


По-видимому, решение короля немедленно атаковать русскую армию диктовалось показаниями перебежчика, прежде всего, сообщением о прибытии 40 тыс. иррегулярной конницы, которая в таком количестве должна была существенно изменить оперативную обстановку – фактически это означало для шведской армии полную блокаду. В действительности названная цифра оказалась сильно преувеличенной, поскольку 4 июля прибыли только около 3,2 тыс. калмыков. Поэтому можно предположить, что перебежчик являлся агентом царя, а его переход на сторону шведов и передача дезинформации – оперативной комбинацией русских в целях отвлечь внимание Карла от осады Полтавы и побудить шведов к иным действиям – атаке на редуты и укрепленный лагерь или отступлению от города. Данное предположение подтверждается целым рядом фактов и обстоятельств.

Во-первых, перебежчик явился к шведам сразу же после военного совета в русской армии, который состоялся вечером 25 июня[498]. При этом из писем Петра к коменданту Полтавы следует, что царь опасался, как бы город в целости не достался противнику[499]. Кроме того, поскольку фельдмаршалы Шереметев и Реншельд накануне заключили соглашение о дате битвы – 29 июня[500], постольку, видимо, в тот день русская армия обязана была выйти в поле, что отнимало у нее преимущество воспользоваться полевыми укреплениями. Чтобы гарантированно предотвратить такое развитие событий, царю требовалось спровоцировать шведского короля атаковать основную русскую армию в ее лагере либо начать отступление. Побудить к этому Карла могла кажущаяся достоверной дезинформация, в качестве которой царю и другим членам военного совета, вероятно, показались подходящими сведения о численности прибывающей к русским иррегулярной конницы калмыков, – ее шведам априори было трудно оценить.

Во-вторых, статус перебежчика опровергает возможные мотивы его поступка. Для передачи сведений русское командование должно было подыскать надежное лицо, положение которого отвечало разработанной легенде. Поэтому выбрали унтер-офицера гвардейского полка, причем немца, то есть человека осведомленного, однако в силу своей национальности как бы склонного к переходу на сторону шведов. В действительности социальное и должностное положение унтер-офицера Семеновского или Преображенского полков являлось настолько высоким, что поменять его на статус перебежчика в оказавшейся в катастрофическом положении шведской армии мог только человек, совершенно неадекватно реагирующий на ситуацию (как и Иван IV Грозный и Иосиф Сталин, Петр I вынужден был опираться в своей деятельности не на социальную поддержку широких групп и слоев русского общества, а на узкий круг лично преданных «опричников», которыми являлись, прежде всего, офицеры гвардейских частей, поэтому, например, сержант гвардии Михаил Щепотьев одно время надзирал за фельдмаршалом Шереметевым и давал ему обязательные к исполнению указания (во время Астраханского бунта Петр I был недоволен мягкими, по его мнению, действиями фельдмаршала Шереметева по усмирению мятежников, поэтому отправил к нему из Воронежа для личного надзора сержанта Щепотьева, написав: «… что он вам будет доносить, извольте чинить»), а посланным в провинции гвардейцам предписывалось быть «понудителями» и «губернаторам беспрестанно докучать», чтоб они неотложно исполняли царские требования, в противном случае гвардейцы должны были «как губернаторов, так вице-губернаторов и прочих подчиненных сковать за ноги и на шею полонить цепь, и по то время не освобождать, пока они не изготовят ведомости», так что унтер-офицер Лейб-гвардии Преображенского полка Поликарп Пустошкин в 1720 году приказал посадить на цепь Московского вице-губернатора бригадира Ивана Лукича Воейкова, – участника Полтавской битвы в качестве командира Тобольского пехотного полка).

В-третьих, помимо информации о калмыцкой коннице, перебежчик, по-видимому, сообщил королю некоторые и без того известные шведскому командованию достоверные сведения о расположении и численности русской армии, а также рассказал про полк новобранцев, одетый в серые мундиры (их не успели покрасить), который должен был принять участие в бою. С точки зрения здравого смысла, в решающем противоборстве новобранцев оставляют в резерве, тем более что царская армия и без них имела подавляющее численное преимущество. Поэтому кажется удивительным расчет, что король поверит в этот рассказ. Однако царь, который якобы догадался, о чем будет рассказывать перебежчик, заранее приказал переодеть в серые мундиры один из лучших пехотных полков – Новгородский полк бригадира Кристиана Пфейленгейма[501] – и вывел его на поле боя на втором этапе битвы в составе дивизии генерала Репнина под своим личным контролем. Эти действия с предварительным переодеванием, только подтверждающие роль перебежчика в качестве русского агента, в действительности мало на что повлияли. На втором этапе битвы, после выхода царской армии из укрепленного лагеря, шведы не пытались сконцентрировать свои силы против отдельных участков фронта противника, но атаковали всю линию вражеской пехоты и потеснили левый фланг русских вплоть до переодетого в серые мундиры первого батальона Новгородского полка (весьма спорным является утверждение Е. Тарле по поводу специальной концентрации элитных или усиленных частей на правом фланге шведской пехоты[502], поскольку вся линия пехотного боевого порядка оказалась смещена к левому флангу русской армии, причем царской артиллерии удалось рассеять левый фланг шведов).

В-четвертых, следует также отметить, что та часть оперативной комбинации русских, которая касалась ввода своего агента, основывалась опять-таки на осознанном и подсознательном обращении обеих сторон к опыту битвы под Нарвой перед лицом нового большого столкновения. По утверждениям русской стороны, сведения о расположении и численности русских войск накануне битвы под Нарвой королю сообщили из гарнизона крепости по информации перебежчика из царской армии, шведа по национальности, второго капитана бомбардирской роты Лейб-гвардии Преображенского полка Иоганна (Ягана) Гуммерта (Гумморт, Гуммор, Johann Hummert)[503], который в 1701 году попытался вступить в переписку с Петром, как в свое время князь Андрей Курбский с царем Иоанном IV (в своем письме Гуммерт, в частности, замечал царю, что русские солдаты думают только о том, как набить свое брюхо и ничего не делать[504], но это утверждение, с большими или меньшими основаниями, относится к солдатам любой армии). Если так и было, то под Нарвой информация перебежчика, по-видимому, полностью подтвердилась. Соответственно русское командование могло рассчитывать, что в психологическом аспекте тем больше оснований у короля будет вновь поверить немецкому унтер-офицеру Лейб-гвардии Семеновского полка из русского лагеря под Полтавой.

В связи с этим следует упомянуть и о том, что в той же битве под Нарвой русское командование было введено в заблуждение показаниями шведского перебежчика, драгуна, существенно преувеличившего численность главных сил шведов и количество имевшейся у них артиллерии. Эта информация повлияла на решение военного совета русской армии встретить противника не в поле, а на заранее укрепленных оборонительных позициях. Подготавливая операцию против русской армии под Головчином, шведы также направили в русский лагерь своего агента под видом перебежчика-волоха, который ложно указал наиболее вероятное направление главного удара. За девять месяцев до Полтавской битвы сам царь Петр едва не был введен в заблуждение относительно направления движения корпуса генерала Левенгаупта каким-то якобы шведским агентом, который, по-видимому, тоже являлся перебежчиком. Непосредственно перед Полтавской битвой, вероятно, 23 июня, шведское командование вновь направило в русский лагерь своего агента под видом перебежчика, чтобы побудить русских к активным действиям сообщением, что к шведам на помощь движется конница крымского хана[505] (интересно, что данная информация, как и в случае с калмыками, была по существу верной – хан Девлет-Гирей в середине июня вывел свою конницу за Перекоп, но был остановлен известием от Бендерского сераскира Юсуф-паши, что для оказания помощи шведам сначала надо дождаться формального заключения договора со шведским королем, текст которого курьер уже вез Карлу XII, но прибыл слишком поздно, 29 июня). Для царя, стремившегося в соответствии с ветхозаветными библейскими канонами мстить своим врагам способом, аналогичным их деяниям, все это являлось дополнительным предлогом использовать против шведов их же прием.

К изложенному остается добавить, что сведения о перебежчике и переданной им информации оказались почему-то не в захваченных после боя архивах шведского короля, а в бумагах царя и документах царской канцелярии (в том числе в одном из основных русских источников о битве под Полтавой, так называемом «Журнале Петра Великого» («Юрнал или Поденная записка государя императора Петра Великого с 1698 до заключения Ништадского мира»)). Этот странный факт можно лишь отчасти объяснить тем, что после битвы перебежчик был взят русскими в плен и, как обычно, посажен на кол, а перед этим под пыткой рассказал обо всем, что он передал шведам[506]. Однако казнить в превентивных целях и для создания видимости могли любого наемника немецкой национальности, которых было достаточно среди более чем 20 тысяч солдат и офицеров шведской королевской армии, взятых в плен в ходе битвы под Полтавой и в первые дни после битвы. Такая показная казнь подставного лица всего лишь маскировала агентурную работу русского командования и обеспечивала прикрытие для самого агента, которому иначе угрожала бы месть со стороны шведского короля, а так он вполне мог под чужим именем безнаказанно вернуться на родину в Германию с полученным вознаграждением (а возможно, еще и с женой и ребенком, поскольку царь Петр и Меншиков насильно навязывали в жены иностранным офицерам своих забеременевших любовниц[507], причем царь подыскивал в качестве «почетных рогоносцев» особо доверенных лиц, например, таких как Александр Румянцев, который смог вывезти из Австрии бежавшего за границу царевича Алексея Петровича и женился на царской любовнице Марии Матвеевой, родившей от царя Петра будущего фельдмаршала Петра Румянцева).


Когда король сообщил Реншельду, Пиперу и Сигроту о решении немедленно атаковать русских, далее на совете был составлен план атаки. Поскольку он не нашел целостного отражения в официальных документах шведской армии, постольку в дальнейшем при описании Полтавской битвы его реконструировали исключительно на основе воспоминаний основных очевидцев и самого хода событий. По-видимому, главными авторами плана явились король и Реншельд[508]. Однако, по мнению некоторых авторов, король Карл, который в связи с ранением сам не был знаком с оперативной обстановкой, сложившейся после перехода русской армии через Ворсклу, оказался дезориентирован информацией Реншельда[509].

В частности, влиянием Реншельда объясняют непростительное преуменьшение значения артиллерии в предстоящей операции – шведское командование проигнорировало как силу вражеского артиллерийского огня, так и ответную необходимость в собственной артиллерийской поддержке. Поэтому было принято решение отказаться от использования всей своей артиллерии, кроме четырех трехфунтовых пушек, хотя у королевской армии были и артиллерия, и запас боеприпасов к ней, достаточный для одного продолжительного боя.

Так, по данным Е. Колосова, шведская армия имела на вооружении 39 собственных пушек и 2 трехфунтовых орудия, захваченные у русских в качестве трофеев при взятии крепости Веприк, причем, по утверждению П. Кротова, 6 пушек из этого числа размещалось в осадных траншеях под стенами Полтавы и было захвачено при вылазках городского гарнизона в начале июня 1709 года[510] (шведские источники этого не подтверждают, поэтому, по нашему мнению, указанные шесть пушек было захвачено при вылазке гарнизона Полтавы уже в ходе Полтавской битвы. – П. Б.). По данным А. Беспалова, к июню 1709 года вербованный артиллерийский полк шведской армии 8-ротного состава насчитывал в своих рядах 150–200 строевых чинов (не считая офицеров), а его материальная часть состояла из 41 орудия: 2 орудия 0,5-фн калибра, 2 медных 2-фн орудия, 20 орудий 3-фн калибра, 2 русских 3-фн орудия (захвачены в Веприке), 5 орудий 6-фн калибра, 8 мортир (из них 5 калибра 6-фн и 3 – 3-фн), 2 гаубицы 16-фн калибра[511]. Общий запас пушечного пороха составлял 172 пуда, при этом для 3-фн пушек имелось по 125 зарядов на ствол (15 зарядов с ядрами, 1681 ядро, 155 зарядов с картечью и 649 картечей); 6-фн пушки имели 560 снарядов (11 зарядов с ядрами, 129 ядер и 420 картечей), что составляло 112 выстрелов на орудие; гаубицы и 6-фн мортиры имели соответственно по 45 и 15 зарядов на одно орудие, а 2-фн пушки и 3-фн мортиры вообще не были обеспечены боеприпасами.

По информации В. Молтусова, на каждую шведскую пушку в среднем приходилось по 90 кг пороха, а на гаубицу или мортиру – 70 кг, тогда как количество боеприпасов хотя и различалось для орудий разного калибра, но в среднем превышало 100 выстрелов на ствол[512]. Для сравнения, русские орудия в ходе Полтавской битвы в среднем произвели от 12 до 36–37 выстрелов, причем тяжелая двенадцатифунтовая пушка расходовала на один выстрел примерно 3,3 кг пороха.

Согласно другим источникам информации, шведский армейский артиллерийский полк, который насчитывал около 200 солдат и офицеров под командованием полковника Рудольфа Бюнова, имел следующее вооружение и боеприпасы[513]:

– шестнадцать 3-фн пушек с запасом зарядов, ядер и картечи на 150 выстрелов каждому орудию;

– пять 6-фн пушек с запасом зарядов, ядер и картечи на 110 выстрелов каждому орудию;

– две 16-фн гаубицы с запасом зарядов, ядер и гранат на 45 выстрелов каждому орудию;

– пять 6-фн мортир с запасом зарядов, ядер и гранат на 15 выстрелов каждому орудию.

Поскольку русские источники базируются на архивных данных об общем количестве захваченной под Полтавой и Переволочной и отправленной в Воронеж артиллерии противника, то их оценки представляются более достоверными. Вместе с тем, противоречие между приведенными выше сведениями о силе шведской артиллерии частично устраняется, если предположить, что шведские источники учитывают только те орудия, которые оставались в распоряжении армейского артиллерийского полка – это 28 орудий без учета двух трофейных пушек, четырех пушек, приданных пехоте для участия в битве, и шести пушек, выделенных для обеспечения осадных мероприятий под Полтавой. Таким образом, следует сделать вывод, что всего шведская армия имела 40–41 орудие, вполне обеспеченные боеприпасами для использования в ходе крупного боевого столкновения.

С другой стороны, в битве под Клишовом (польск. Kliszow) в Польше в июле 1702 года шведы также применили в бою всего 4 трехфунтовые пушки против артиллерии в количестве от 46 до 57 орудий у противника – саксонско-польской армии, что не помешало королю Карлу выиграть сражение[514]. Возможно, то количество орудий, которое было придано шведской пехоте под Полтавой – четыре пушки, определялось шведским командованием именно под влиянием воспоминаний о Клишове.

Кроме того, существуют свидетельства, что накануне битвы Карл XII в последний раз выезжал на рекогносцировку днем 25 июня[515], то есть, король действительно не знал расположения последних позиций противника и должен был представлять их на основе разведки, проводившейся в ночь с 25 на 26 июня. Однако фельдмаршал Реншельд точно так же ориентировался в последних изменениях оперативного положения по данным разведки, следовательно, и он, и король были в одинаковой степени информированы об изменениях на фронте предстоявшей наступательной операции.

В целом выработанный на совете план атаки предусматривал попытку воспользоваться факторами внезапности и скрытности, чтобы обойти «шверпункт», созданный русскими на подходе к своему лагерю. По замыслу шведского командования, с наступлением ночи, в темноте следовало быстро провести заранее построенные в колонны подразделения пехоты и конницы, практически не связанные перемещением артиллерии, по прогалине между Малобудищенским и Яковецким лесами мимо редутов, а затем, отбросив русскую кавалерию, штурмовать укрепленный лагерь. Как показало дальнейшее развитие событий, этот замысел короля Карла и фельдмаршала Реншельда основывался на нескольких базовых предположениях, которые были допущены в силу неверных оценок оперативной ситуации.

Во-первых, при наличии у русских большого количества иррегулярной кавалерии трудно было рассчитывать на какую-либо внезапность. Многочисленные пикеты и дозоры казаков и калмыков обнаруживали любое движение шведских частей и подразделений. Кроме этого, сам по себе проход тысяч солдат и лошадей мимо редутов даже в темноте не мог остаться не замеченным, поэтому следовало быть готовыми к ночному бою с хотя бы частью успевшей привести себя в боеготовность русской кавалерии, расположение которой прикрывала система редутов.

Все это уже исключало внезапный штурм русского лагеря и означало, что немногочисленная шведская пехота неизбежно окажется под огнем не менее полусотни орудий с лагерного ретраншемента. Под Нарвой пехотные батальоны шведов оказались спасены от русских пушек благодаря тому, что их атаку чудесным образом прикрыл густой снегопад. Но в Полтавской Украине в летнее время года таких геоклиматических условий не было – стояла сухая, жаркая погода. Организация дымовой завесы также исключалась, поскольку деревни, годные для поджигания, находились на слишком значительном удалении от русского лагеря. Следовательно, прикрыться от огня мощной артиллерии можно было только темнотой.

Однако, во-вторых, шведское командование переоценило свои организационные возможности. По верному замечанию В. Молтусова, трудно определить, насколько детально был проработан план операции, насколько широко, подробно и своевременно были посвящены в него подчиненные[516]. По всей видимости, желая избежать утечки информации, Карл назначил выступление в тот же день, 26 июня. Следовательно, у генерал-квартирмейстера королевской армии полковника Гилленкрока и генерала Левенгаупта, которым сообщили о принятых решениях сразу после окончания совета, около полудня, осталось очень мало времени на определение состава и маршрутов движения колонн, формирование отрядов прикрытия армейского лагеря и осадных укреплений под Полтавой, информирование командующих колоннами и командиров частей, отдачу приказов на передислокацию к местам сбора. Как следствие, возникла неразбериха и дезорганизация (пехота опоздала с выдвижением, а колонны кавалерии заблудились, разделившись в темноте[517]), так что шведам не хватило темного времени суток не только на то, чтобы атаковать царский лагерь, но даже и на то, чтобы пройти мимо редутов. Заход солнца на широте Полтавы в третьей декаде июня отмечается около 20.50, следовательно, темнеет здесь не ранее 22 часов, а восход солнца происходит около 4.30, то есть светать начинает приблизительно в 3 часа ночи[518]. Поэтому шведы не успели осуществить все необходимые мероприятия за 5–6 часов темного времени суток, и к рассвету шведская армия успела только сосредоточиться на рубеже перед редутами, где и была обнаружена противником. Таким образом, фактически шведское командование запланировало и осуществило то, чего хотел русский царь – шведская армия в светлое время суток в полном составе двинулась через укрепленные противником подступы к его лагерю, обстреливаемая из редутов и атакуемая русской кавалерией. Дополнительным подарком для противника стало отсутствие у шведов артиллерии. В итоге допущенные шведским командованием неверные оценки и ошибки привели к катастрофическим для шведской армии потерям, понесенным в связи с проходом через линию редутов, который, по существу, превратился в прорыв.


§ 3.5. Особенности тактики действий русских и шведских войск на поле боя

В связи с этим следует особо подчеркнуть, что использование артиллерии и полевой фортификации уже было признано русским командованием в качестве наиболее действенных методов противоборства со шведами в полевом бою. Поскольку русские войска не отличались высокой маневренностью и управляемостью, то тактическая доктрина, выработанная русским командованием в ходе Северной войны и закрепленная в 1708 году в своде правил «Учреждение к бою по настоящему времени» (утверждены царем Петром 10 марта 1708 года после обсуждения на военном совете в Бешенковичах, в Белоруссии), имела целью учесть основные, уже хорошо известные по опыту, тактические приемы боевых действий и методы ведения полевых операций, характерные для шведской армии, чтобы противопоставить им собственные эффективные способы борьбы, наиболее отвечающие характеристикам русских вооруженных сил[519].

Так, огневой бой, составлявший основу линейной тактики полевых армий XVIII века, в тактике шведской армии Карла XII был сведен к минимуму. Стандартная тактика пехоты шведской армии при атаке заключалась в стремительном сближении с неприятелем, производстве одного залпа вздвоенными рядами с дистанции эффективного выстрела на дальности около 30–50 метров, а затем, по команде «Ga-Pa», нападении на врага для перехода к ближнему бою, действуя холодным оружием – штыками и пиками. Таким образом, фактически шведская пехота использовала метод так называемой «психической» атаки, оказывая, прежде всего, психологическое давление на противника, а уже затем рассчитывая на свой ружейный огонь и действия холодным оружием.

Шведская кавалерия отличалась применением той же ярко выраженной наступательной тактики, что и пехота. Для этого шведский кавалерийский эскадрон строился в трехлинейный боевой порядок в форме клина, где всадники стояли вплотную друг к другу («колено за коленом»). Линейный строй эскадронов сближался с противником рысью на дистанцию до 150 метров, где эскадроны переходили в атаку галопом, чтобы таранным ударом конной массы смять и опрокинуть неприятеля, действуя холодным оружием. Ведение огня при атаке в конном строю шведам запрещалось, действовать огнестрельным оружием могли только спешенные драгуны. В бою против психологически неустойчивых и плохо организованных неприятельских войск данная тактика приводила к неизменному успеху, но до похода в Россию – до битвы под Лесной и Полтавской битвы – шведы еще не сталкивались с врагом, заранее подготовившимся к их способу действий, противопоставив штыковой атаке превосходящую огневую мощь многочисленной артиллерии.

В дополтавский период Северной войны личное бесстрашие и стремление к атаке холодным оружием временно сделали шведов непобедимыми, поскольку вражеские войска в силу плохой выучки и несовершенства ручного стрелкового оружия не могли причинить атакующим значительные потери и этим остановить их. Концентрировать на угрожаемых направлениях большое количество артиллерии и подавлять шведские атаки артиллерийским огнем у противников Карла XII также до определенного времени не получалось. Однако привычка одерживать победы одним натиском и приоритет тактики быстрого перехода к ближнему бою (в западноевропейской военной историографии ее иногда называют тактикой «Ga-Pa». – П. Б.) объективно способствовали упрощению военного искусства шведских военачальников. По примеру короля шведское командование стало пренебрегать маневрированием на поле боя, предпочитая атаковать сразу из исходного положения, практически не учитывало возможности подготовки атаки за счет применения артиллерии и вообще отказалось от такого выгодного тактического приема, как внезапный переход к наступлению из обороны на заранее подготовленных позициях.

Причем артиллерия шведской армии, которая при короле Густаве Адольфе II являлась образцовой по своей материальной части, организации и тактике применения, при Карле XII фактически превратилась во вспомогательное средство вооруженной борьбы, предназначенное для решения узких тактических задач. С одной стороны, король Карл прекрасно понимал принципы использования артиллерии и при необходимости применял ее массированно, но делалось это за счет изъятия артиллерии у пехотных частей, вопреки накопленному опыту и общепринятой военной практике. Король Густав Адольф в ходе Тридцатилетней войны придал артиллерию пехотным полкам и бригадам, что явилось передовым организационным решением, увеличившим боевой потенциал шведской пехоты. Напротив, король Карл сосредоточил всю артиллерию в армейском артиллерийском полку, лишь изредка придавая ее временным войсковым оперативно-тактическим группам для решения отдельных боевых задач. Хотя это и повысило гибкость применения артиллерии, но ограничило возможности и огневую мощь пехотных частей. Кроме того, общее количество артиллерии в шведской армии оставалось небольшим, не более 30–40 орудий всех калибров, в связи со стремлением командования поддерживать маневренность (мобильность и подвижность) войск на высоком уровне. Король Карл принес огневую мощь в жертву быстроте передвижения и тактике ближнего боя.

Соответственно, русская тактическая доктрина, во-первых, требовала использовать против шведов огневую мощь артиллерии и залпового ружейного огня, чтобы расстроить боевой порядок противника и лишить его возможности использовать тактику ближнего боя, а во-вторых, собственное построение прикрывать и обеспечивать полевыми фортификационными сооружениями. При необходимости вести бой в поле пехотные батальоны строились в четыре линии повзводно, с пикинерами в центре и мушкетерами на обоих флангах, и также повзводно вели огонь по так называемому «прусскому образцу», чтобы с наибольшей результативностью использовать свою огневую мощь. Согласно «Учреждению к бою», солдатам требовалось вести огонь либо всем батальоном – залп производили три задние шеренги, так как в первой шеренге через одного стояли пикинеры и мушкетеры с примкнутыми штыками-багинетами, прикрывавшие подразделение от штыковой или кавалерийской атаки, либо шеренгами повзводно (опять-таки, за исключением первой шеренги), так называемыми «плутонгами» («плутонгом» именовалась четвертая часть батальона, соответствовавшая по численности роте, так что поочередный огонь скоординированно вели три группы по три взвода, расположенные друг рядом с другом в шеренгах, а в целом получалось, что стрелял весь батальон). Вести огонь плутонгами считалось надежнее, поскольку достигалась лучшая синхронность стрельбы и сохранялась высокая управляемость огнем со стороны офицеров: «Другой манир есть плутонгами, который лучше и безопаснейший есть от конфузии, и сего маниру держаться и людей обучать, неже первому»[520]. Соответственно, при боевой подготовке основное внимание уделялось обучению солдат методам и приемам ведения огневого боя в строю, а также развитию навыков прицельной стрельбы.

Для еще большего увеличения огневой мощи пехотного строя каждому пехотному полку придавались две-три полковые трехфунтовые иди двухфунтовые пушки, которые располагались непосредственно в боевых порядках пехоты.

В отличие от шведской кавалерии, русские драгуны обучались вести огнестрельный огонь в конном строю, начиная с дистанции 30 метров от противника, с которым требовалось постепенно сближаться рысью. Для увеличения огневой мощи драгунских частей в порядке эксперимента им также придавалась артиллерия, – одна или две полковые пушки, а также «длинные» и «короткие» восемнадцатифунтовые гаубицы с передвигавшейся верхом прислугой, прототип конной артиллерии[521]. Вместе с тем, согласно «Краткому положению…», важнейший драгунский маневр заключался во «вздваивании» шеренг и рядов для удобства стрельбы, когда первая шеренга наклонялась в пояс, вторая подступала вплотную и становилась в промежутки первой, а третья шеренга также подступала и вставала в стремена, после чего первой палила третья шеренга, потом вторая и первая. Когда первая шеренга выстрелила, то, разделившись пополам направо и налево, она спешно разъезжалась и, совершив полукруг, вновь соединялась и вставала последней за третьей шеренгой, успевая на ходу перезарядить оружие. Предлагаемые эволюции производились как при наступлении, так и при отступлении, с различиями в том, задней или передней шеренге требовалось разъезжаться, чтобы объехать передние или задние ряды. Эта вычурная тактика, похожая на цирковые номера позднейшего времени, была трудно реализуемой в условиях реального боя и совершенно неэффективной против стремительно атакующей холодным оружием и в сомкнутом строю шведской кавалерии. По мнению В. Молтусова, хотя в некоторых случаях русская кавалерия и получала указания действовать по образцу шведской, то есть атаковать холодным оружием, но в целом единообразия в вопросе тактического применения кавалерии в русской армии не было, поэтому использование огневого боя оставалось основным принципом еще долгое время после окончания Северной войны, вплоть до принятия кавалерийского Устава в 1755 году[522].


§ 3.6. Альтернативные варианты наступательной операции шведской армии под Полтавой

В общем, с точки зрения А. Констама, для успешной реализации оперативного плана шведского командования под Полтавой требовалось соблюдение целого ряда условий, в том числе необходимо было, чтобы русские войска и командование сохраняли пассивность, сами шведы быстро и без больших потерь преодолели две линии русских редутов и прогнали с поля боя стоявшую за редутами русскую кавалерию, а затем под огнем вражеской артиллерии смогли начать штурм русского лагеря так, как это было под Нарвой[523]. В этом плане отразилась убежденность Карла XII и подчиненных ему командующих офицеров в том, что они будут безоговорочно владеть инициативой, а русские войска застынут на своей позиции, пассивно наблюдая за движениями шведов, аналогично развитию ситуации под той же Нарвой, Гродно и Головчином.

По сообщению капитана Джеймса Джеффриса, накануне Полтавской битвы шведское Главное командование было твердо убеждено, что русские не начнут бой до тех пор, пока шведы сами не атакуют их окопы[524]. Как видно, опыт битвы под Лесной не убедил короля в том, что русское командование вполне способно перейти к активным действиям, чтобы овладеть инициативой. Весь план в целом показывает инерционность мышления шведского Главного командования, которое по опыту Нарвы строило свои расчеты на превосходстве шведских солдат и офицеров над противником, внезапности нападения и достижении успеха за счет одного сильного удара.

Вместе с тем у шведского командования были и альтернативные решения, позволяющие сломать тот шаблон развития операции, который навязывал противник. Как уже говорилось, главной целью операции для шведов являлся русский лагерь – только его взятие могло обеспечить разгром русских. Наиболее рациональным способом штурма было бы ночное нападение, позволявшее существенно снизить эффективность огня могущественной вражеской артиллерии. Как отмечает В. Молтусов, весь опыт боевых действий русской армии в дополтавский период Северной войны показывал, что царское командование стремилось проводить крупные операции и атаковать противника в самое неудобное время, прежде всего ночью и на рассвете[525]. Однако и шведское командование не пренебрегало данной тактикой. В частности, шведская армия уже приобрела хороший практический опыт действий в темное время суток в ночь со 2 на 3 июля 1708 года под Головчином. Тогда, с наступлением темноты 30 шведских орудий начали обстрел русских позиций на правом берегу реки Бабич, а в 2 часа ночи 3 июля 10 батальонов пехоты под личным командованием короля форсировали реку и атаковали вражеские укрепления[526]. Огневой и рукопашный бой продолжался до 4 часов утра и закончился победой шведов.

В послеполтавский период Северной войны король Карл решился произвести подобную ночную атаку с целью овладения укрепленным лагерем саксонских, прусских и датских войск, высадившихся 15 ноября 1715 года на острове Рюген для установления тесной блокады города Штральзунд. В лагере, расположенном вблизи населенного пункта Гросс-Штрезов (Гросс-Стрессов, Gross-Stresow), находилось 25 батальонов пехоты – около 10–12 тыс. солдат и офицеров под командованием прусского фельдмаршала Леопольда Ангальт-Дессаусского (Leopold von Anhalt-Dessau), тогда как Карл мог задействовать для атаки только два батальона пехоты – немногим более 1 тыс. немецких солдат и офицеров из Бремена и Померании, а также 2,2 тыс. кавалеристов из Гольштейна. Союзники имели в лагере 26 орудий, а шведы – 12 пушек, поэтому король решил использовать артиллерию, сосредоточив ее исключительно на главном направлении, где и была произведена огневая подготовка – артиллерийскому обстрелу подвергся узкий участок лагерных укреплений, выбранный королем для атаки, а затем на штурм двинулась колонна пехоты под командованием полковника Карла Торстенссона (Carl Torstensson). Шведам удалось преодолеть ров и взойти на вал, где в ближнем бою они рассеяли пехотный батальон датчан, но затем были отброшены превосходящими силами противника, а при вторичной попытке атаковать король Карл был ранен, и шведы вновь отступили. При этом шведская кавалерия отразила попытку кавалерии союзников – 5 эскадронов (около 400 солдат и офицеров) – атаковать шведскую пехоту с фланга. Потери шведов в этом бою составили около 400 солдат и офицеров убитыми и 200 ранеными, а союзников – менее 200 военнослужащих.

Под Полтавой обстановка требовала так же подвести шведские войска как можно ближе к русскому армейскому лагерю, а затем атаковать его под прикрытием темноты. Осуществить это позволял Яковецкий лес, поскольку основные силы пехоты, часть кавалерии и даже легкая артиллерия могли незаметно для противника выдвинуться через него в вечернее время к царскому лагерю, обойдя систему редутов с востока. В дозоре у деревни Яковцы располагался валашский полк, который обеспечил бы это выдвижение. С другой стороны, оставшаяся кавалерия, полевая артиллерия и казаки, выдвинутые к линии редутов, способны были привлечь к себе 16 русских кавалерийских полков, располагавшихся за редутами, и отвлечь внимание русского командования. Такое развитие ситуации потребовало бы от царя и его генералов ответных нестандартных решений, повышающих вероятность ошибок, тогда как излюбленное русскими военными руководителями занятие оборонительной, пассивной позиции за линией укреплений становилось крайне выгодно шведской армии. К штыковому бою шведская пехота была готова лучше основной части русской, поэтому ночная атака холодным оружием давала ей больше шансов на успех. Тем более, для прорыва внутрь лагеря не требовалось специальных средств – в ограде имелись промежутки. Вывод части русской пехоты из лагеря, как это в действительности сделал царь в начале Полтавской битвы, также ничего бы не изменил для шведов. В случае успеха шведские солдаты могли ворваться в лагерь на плечах отступающих. Причем развернуть большие массы русской кавалерии для атаки шведской пехоты во фланг было негде – по условиям местности пространство ограничивали лес и лагерный ретраншемент (см. на схемах). К тому же сама местность с южной стороны лагеря была сильно пересечена оврагами, что давало укрытие пехоте, но препятствовало действиям конницы.

Другое оперативно-тактические решение, причем даже менее рискованное, заключалось в продвижении основных сил шведской армии к русскому лагерю через Малобудищенский лес, в обход системы редутов с севера. Сделать это можно было в дневное время, не теряя порядка, организованно, обеспечив с помощью казаков и артиллерии прикрытие от нападения с фланга – русских драгун со стороны редутов, и тыла – русской иррегулярной кавалерии со стороны деревни Иванчинцы. В результате шведская армия избегала напрасных потерь, сопряженных с проходом мимо вражеских укреплений, делая бесполезными их гарнизоны и орудия. Затем можно было дождаться темноты, расположив войска на восточной опушке Малобудищенского леса, вечером подвергнуть русский лагерь артиллерийскому обстрелу и атаковать его ночью. В том случае, если бы русское командование попыталось днем вывести свои основные силы из лагеря и развернуть их для наступления, шведам предоставлялись все выгоды атаковать еще не полностью готового к действиям противника, строящегося в боевой порядок.

Остается вопросом, какие доводы побудили шведское командование отказаться от этих альтернативных вариантов оперативного планирования. Возможно, свою роль сыграло опасение, что при движении по сильно пересеченной и закрытой местности войска перемешаются, возникнет беспорядок, так что при выходе из леса солдат будет трудно собрать и организовать, и этим воспользуется для атаки противник (и Малобудищенский, и Яковецкий леса изобиловали оврагами и протекавшими там небольшими ручьями, а кроме того, русские устроили на тропах и дорогах многочисленные завалы). Наряду с этим Карл и Реншельд, видимо, рассчитывали на достижение внезапности нападения в силу быстрого темпа движения войск по относительно ровному и открытому пространству. Кроме того, второй из указанных альтернативных вариантов исключал возможность разбить русскую армию по частям.

Таким образом, шведское Главное командование предпочло самый простой план действий и решило сделать основную ставку на гарантированную возможность организованно вывести войска и развернуть их для боя, в ущерб обеспечению тактической внезапности. Однако, выбрав путь, кажущийся наиболее удобным, шведский король и его фельдмаршал стали действовать под диктовку русского царя, что сразу снизило шансы шведов на победу, а затем обернулось тяжелыми потерями для шведской армии.

Как видно, при фактическом отсутствии во главе войска самого короля Карла, неожиданно возникла ситуация, потребовавшая изменить организацию управления шведской армией, как в части оперативного планирования, так и реализации запланированных решений. Руководствуясь старой схемой единоличного распоряжения войсками, король составил план операции, советуясь только с Реншельдом, Пипером и Сигротом, но Пипер являлся гражданским чиновником высокого ранга, а Сигрот был просто доверенным лицом короля в звании полковника. В то же время Левенгаупт, Гилленкрок и другие офицеры из числа высшего командования оказались фактически отстранены от принятия решений – их даже не вызвали на военный совет, где разрабатывался план операции. В результате, в связи с нарушением апробированного практикой принципа коллегиальности при выработке важнейших оперативных решений, вся шведская армия, да и сам раненый и частично лишившийся дееспособности король Карл оказались заложниками фельдмаршала Реншельда. Именно от Реншельда стали зависеть как план операции, так и его воплощение в жизнь, поскольку король, лежавший в постели с высокой температурой, вряд ли был готов возражать против советов и рекомендаций Реншельда и тем более помочь ему в ходе сражения, а другие офицеры являлись лишь послушными исполнителями замыслов шведского Главного командования. Следовательно, Реншельду внезапно потребовалось проявить ответственность и самостоятельность на уровне Главнокомандующего основными силами шведской армии, чего он до сих пор не пробовал.

Однако план операции показывает, что Реншельд настолько привык подчиняться решениям Карла XII, что оказался не способен проявить инициативу и предпочел избрать путь наименьшего сопротивления – действовать по шаблонным, хорошо известным и апробированным тактическим схемам, избегая нестандартных решений, реализация которых вынуждала в полной мере проявить лидерские качества. Вероятнее всего, при этом Реншельд проинформировал (дезинформировал) короля о сложившейся оперативной ситуации тем образом, чтобы были одобрены именно такие решения, не ставящие перед ним сверхсложных задач по управлению армией в бою. Соответственно, ни сам Реншельд, ни тем более Сигрот и Пипер, ориентируясь на фельдмаршала, не пожелали или не посмели предлагать королю сложную и рискованную тактику действий, например, обход линии русских редутов через Малобудищенский или Яковецкий лес, поскольку затем именно Реншельд должен был взять на себя нагрузку по организации этих действий, а также ответственность за их результат.

Тем не менее, какие-то отголоски недовольства Сигрота и Пипера планом Реншельда, по-видимому, все-таки просочились в армейскую среду, что и нашло свое отражение в последующих утверждениях шведских историков по поводу дезинформирования короля со стороны фельдмаршала.

С другой стороны, помимо субъективного стремления избежать чрезмерного груза ответственности, у Реншельда, возможно, имелись и определенные объективные основания, чтобы отвергнуть усложненные схемы проведения операции. Движение войск через лес потребовало бы от всего шведского командования, как на армейском, так и на полковом, батальонном и ротном уровнях полной отдачи сил и напряжения еще до вступления в бой. Возможно, фельдмаршал уже не был уверен в дисциплинированности своих солдат после длительного изнуряющего похода и всех пережитых армией лишений, поэтому опасался, что уставшие и измотанные офицеры не выдержат такой нагрузки, и армия окажется перед противником в полном беспорядке.

Хотя Реншельд не мог не знать про успешный боевой опыт использования закрытой лесной местности русскими войсками, поскольку генерал Левенгаупт неоднократно рассказывал многим генералам и офицерам шведской армии про битву под Лесной, где он успел получить от русских наглядный урок ведения боевых действий в лесу. В битве под деревней Лесной 28 сентября 1708 года корпус под командованием Левенгаупта не смог выполнить задачу по защите большого транспорта с предметами снабжения для главной полевой армии шведов, и после боя, длившегося весь день, вынужден был отступить с потерями, бросив пушки и обоз. Причем в начале битвы инициатива принадлежала шведам, которые добились некоторых тактических успехов, но благодаря тому, что русские использовали окружающие леса для ведения боя, перестроения и ввода резервов, шведы оказались вынуждены отойти к своему обозу, уступив инициативу противнику. Это позволило русским постепенно реализовать свое численное и материальное преимущество и добиться успешного исхода битвы.

В связи с данной ситуацией, следует отметить, что схема управления в царской армии была гораздо более демократичной и адекватной реальности, чем у шведов. По важнейшим вопросам царь советовался не с тремя приближенными лицами, а со всеми ведущими военачальниками и государственными чиновниками, протоколируя ход советов и совещаний. Таким образом, его единоличные решения были отчасти обоснованы коллегиальным мнением, что в значительной степени защищало русскую армию от субъективизма и личностных особенностей поведения отдельных руководителей. Хотя у русских главным недостатком организации управления оставалось то, что члены советов стремились угадать мнение самого царя и угодить ему, поддержав это мнение. Так, никто не стал возражать против стратегически непоследовательного решения царя дать решающий бой шведам под Полтавой.


Глава 4. Битва под Полтавой (первый этап)


§ 4.1. Выдвижение ударной группировки шведской армии. Дислокация и количественный состав сил и средств сторон на поле боя

В общем, приняв решение двинуться мимо редутов, шведское командование было вынуждено перейти к практическому выполнению двух взаимосвязанных организационно-тактических задач: 1) в установленном порядке провести войска через систему редутов и выйти на поле перед укрепленным лагерем царской армии с наименьшими потерями; 2) разгромить при этом часть русской кавалерии, расположившейся за редутами. При условии правильного управления войсками и должной организации их действий, облегчить решение этих задач должны были фактор внезапности, а также сосредоточение превосходящих сил на избранном направлении атаки.

Как излагает события шведский историк П. Энглунд[527], обобщивший воспоминания участников событий из королевской армии, в четыре часа дня 26 июня, после окончания совета, генерал-квартирмейстер армии, полковник Аксель Гилленкрок в присутствии короля получил от фельдмаршала Реншельда приказ разделить пехоту на четыре маршевые колонны и расставить их в соответствии с принятым планом. Сам фельдмаршал взял на себя организацию выступления кавалерии и поручил распоряжаться движением шести кавалерийских колонн генералу Крейцу, который затем лично разметил ориентиры на местности для ночного марша. После Реншельд довел информацию о выступлении до генерала Левенгаупта, причем отказал ему в просьбе заранее, до наступления темноты построить пехоту и вывести ее из лагеря, чтобы избежать путаницы и беспорядка. Фельдмаршал мотивировал это необходимостью действовать скрытно от противника. Когда Гилленкрок составил план расстановки пехоты по колоннам, он вместе с Левенгауптом довел эту информацию до командующих колоннами – генералов Лагеркруны, Спарре, Стакельберга и Рооса.

Еще вечером 26 июня, до начала марша пехоты и кавалерии, боевые действия уже начал Валашский полк, который до полуночи произвел демонстрацию в районе деревни Яковцы, чтобы отвлечь внимание русских караулов, дозоров и пикетов от истинного направления движения шведской армии.

Около 23 часов 26 июня, когда сумерки скрыли местность вокруг Полтавы, из шведского лагеря севернее города начали выходить 18 батальонов пехоты – всего около 8,2 тыс. солдат и офицеров в 70 ротах. В 1-ю и 2-ю колонны должны были встать по 5 батальонов, в 3-ю и 4-ю – по 4 батальона. Часть подразделений оказалась не на своих местах, возник беспорядок, а затем, когда все было готово к маршу, состоялось еще богослужение. В результате пехота начала выдвижение к исходным позициям перед русскими редутами в час ночи, а достигла их около двух часов. Исходный рубеж для дальнейшего наступления, куда вышли колонны шведской пехоты, находился приблизительно в километре к юго-западу от первых русских редутов (в продольной линии этих полевых укреплений), и здесь пехота почти час ожидала подхода кавалерии.

Кавалерия получила приказ о выдвижении около полуночи. Восемь рейтарских и шесть драгунских кавалерийских полков должны были выступить в шести колоннах – до 7,8 тыс. солдат и офицеров в 109 эскадронах и конных ротах. Тремя левофланговыми колоннами (56 эскадронов и конных рот) командовали генерал Гуго Гамильтон, шеф и командир немецкого вербованного драгунского полка полковник Карл Дюккер (Дюкер, Carl Gustaf Dücker), в будущем генерал и комендант города Штральзунд, отпущенный под честное слово из русского плена и нарушивший обещание не участвовать более в военных действиях на стороне Швеции против России и ее союзников), шеф и командир Нюландского рейтарского полка (швед. Nylands och Tavastehus läns kavalleriregemente) полковник Андерс Торстенссон (Anders Torstensson); три колонны на правом фланге (53 эскадрона и конных роты) возглавляли генерал Карл Крейц, шеф и командир немецкого вербованного драгунского полка полковник Густав Таубе (Gustaf Adam Taube), шеф и командир Северо-Сконского рейтарского полка (швед. Norra skånska kavalleriregemente) полковник Густав Горн (Gustaf Horn). Кавалерия выступила без богослужения, однако по ходу марша в первых колоннах была потеряна связь с несколькими эскадронами, а замыкающие колонны отклонились влево к опушке Малобудищенского леса, откуда их вывели только специально присланные вестовые. Все это также вызвало задержку во времени (В. Молтусов объясняет задержку части шведской кавалерии попыткой последовать совету Станислава Понятовского и обойти систему русских редутов через Малобудищенский лес, которая не удалась в связи с препятствиями на местности, труднопреодолимыми для конницы в темное время суток[528]).


Для устранения чувства страха перед боем различными школами эмпирической психофизики периодически разрабатывались специальные психотехники, направленные на выработку стрессоустойчивости и обеспечение нормального функционирования физиологических и психических процессов воина. Одной из таких психотехник является динамический аутотренинг, включающий различные способы самовнушения, в том числе путем декламации молитв и заговоров, составляемых под определенный вид деятельности, с учетом уровня развития практикующего[529].

В соответствии с этой школой, богослужение перед боем в шведской армии состояло в публичной декламации специальной молитвы и пении стихов из псалма, однако перед выступлением на поле битвы под Полтавой в шведских пехотных частях богослужение состоялось, а в кавалерии оно было пропущено[530]. В связи с этим представляет интерес тот факт, что в ходе боевых действий шведская пехота выказала удивительную стойкость и одержала верх над превосходящими вражескими силами, в то время как кавалерия, считавшаяся лучшей частью королевской армии и любимая Карлом XII, действовала неудачно, а на последнем этапе битвы некоторые из кавалерийских частей бежали еще до боевого соприкосновения с противником.

Впоследствии шведские полковые священники, выступавшие по совместительству в роли военных пропагандистов, объясняли поражение шведской армии под Полтавой божьей карой за прегрешения солдат и офицеров, накопившиеся за время войны.

Кроме того, говоря по поводу психологического состояния личного состава шведской армии перед битвой, нельзя не упомянуть и такой факт, который отмечает Даниел Крман, что когда шведы 22 июня готовились встретиться с русскими, то над расположением царской армии тучами кружились птицы – вороны и галки, и старые солдаты, ранее наблюдавшие подобное на войне, говорили, что это хорошее предзнаменование, но вечером 26 июня стаи птиц кружились уже над шведским лагерем[531].

Крман также обращает внимание, что в армии не было общего богослужения, и задается вопросом, как все-таки могло случиться, что забыли помолиться, чему набожный король всегда отдавал первое место и с молитвой начинал и день, и битву[532].


В результате допущенных задержек, главные силы шведской армии полностью сосредоточились в 600–800 метрах южнее линии русских редутов только к трем часам ночи. Учитывая состав и дислокацию царской армии, к началу боевых действий в 2 часа ночи 27 июня 1709 года силы и средства сторон имели следующее расположение на поле боя[533].


Шведская армия:

1. Ударная группировка пехоты в районе юго-западнее редутов: 18 батальонов из 10 пехотных полков в четырех колоннах[534] – 8170 солдат и офицеров; 4 артиллерийских 3-фн орудия с артиллерийской ротой и рота одноконных повозок с боеприпасами (190 чел.);

2. Ударная группировка кавалерии, следующая за колоннами пехоты: 8 рейтарских и 6 драгунских полков (109 конных рот и эскадронов) в шести колоннах[535] – 7800 солдат и офицеров; до 2500 конных запорожских казаков;

3. Валашский легкоконный полк в боевом охранении в районе деревни Яковцы: 12 хоругвей – от 500 до 1000 всадников иррегулярной кавалерии;

4. Отдельные части в осадных укреплениях под Полтавой: 2 батальона из Седерманландского и Крунубергского пехотных полков и 2 роты Лейб-гвардии пешего полка – 1100 солдат и офицеров пехоты; фельдвахта и 4 конные роты Лейб-драгунского полка – 230 солдат и офицеров кавалерии; 6 артиллерийских орудий с прислугой;

5. Лагерь и обоз в районе деревни Пушкаревка: 3 рейтарских и 4 драгунских полка (25 конных рот и эскадронов)[536] – 2064 солдата и офицера; армейский артиллерийский полк – 31 артиллерийское орудие (150 чел.); 2250 больных и раненых унтер-офицеров и рядовых; 3 конных компанейских и 1 пехотный сердюцкий украинские казацкие полки – около 1000 гетманских казаков; до 2000 пеших запорожских казаков;

6. Боевое охранение в низовьях реки Ворсклы, в Новых Сенжарах, Беликах и Кобеляках: 16 конных рот и эскадронов из 3 кавалерийских полков[537] – 1800 солдат и офицеров.

Относительно организационно-тактических форм, шведская армия в период руководства ею короля Карла XII была лишена дивизионного и бригадного звена, хотя бригады вполне оправдали себя в качестве организационной формы применения войск в ходе тех военных конфликтов, в которых Швеция почти непрерывно участвовала в первой половине XVII столетия. Тем не менее, Карл XII предпочитал в качестве основной формы организации полковое звено, а для решения отдельных боевых задач создавал сводные оперативно-тактические группы в составе двух-трех пехотных или кавалерийских полков, которые при необходимости усиливались одним-двумя полками кавалерии или пехоты и двумя-тремя батареями армейской артиллерии, поскольку полковую артиллерию король Карл также упразднил, чтобы повысить маневренность войск. Насколько эта концепция была эффективна, показывают результаты боевых столкновений шведской армии в дополтавский период Северной войны. Поэтому, как видно из приведенного выше расположения войск, шведское командование вновь полностью реализовало данную концепцию под Полтавой, организовав походный порядок в форме отдельных оперативно-тактических групп – колонн пехоты и кавалерии, предназначенных как вместе, так и по отдельности решать поставленные командованием общие и частные боевые задачи. Руководить группами были назначены командующие офицеры, лично зарекомендовавшие себя перед королем Карлом XII в качестве ответственных военачальников, хотя этот субъективный выбор короля на деле оказался отнюдь не однозначен. Тем более что условия боевых действий под Полтавой были несопоставимы с прежними битвами и сражениями шведской армии, особенно в части количественных характеристик сил и средств противника.


Русская армия:

1. Главные силы в укрепленном лагере и вокруг него в районе между Яковецким лесом и рекой Побыванкой: 64 батальона пехоты (23 линейных пехотных полка – 49 батальонов численностью около 24 тыс. военнослужащих, 4 полка пеших гренадер – 8 батальонов численностью около 1,8 тыс., 2 гвардейских пехотных полка – 7 батальонов численностью около 4,2 тыс.[538]) – приблизительно 30 000 солдат и офицеров; 13 драгунских полков – около 10 000 солдат и офицеров[539]; армейский артиллерийский полк – 32 полевых орудия разных калибров и 20 мортир 6-фн калибра на базе 3-фн пушек (309 солдат и офицеров), полковая артиллерия – 35 орудий 3-фн калибра (186 солдат и офицеров), 20 артиллерийских 3-фн орудий и 1 гаубица 18-фн калибра (либо 1 конно-вьючное орудие – 6-фн мортирка) в частях «гвардейской бригады»;

2. Кавалерийская группировка и гарнизоны десяти редутов в районе между Малобудищенским и Яковецким лесами: 13 драгунских полков, 3 конногренадерских полка и отдельный эскадрон – приблизительно 12 000 солдат и офицеров и 13 артиллерийских 2-фн, 3-фн и 18-фн орудий и гаубиц, а также 4 закрепленные на лафетах 6-фн мортирки (либо 4 шестифунтовые мортиры на базе трехфунтовых пушек)[540]; 13 батальонов пехоты (6 линейных пехотных полков[541]) – 4730 солдат и офицеров и 2 артиллерийских 3-фн орудия;

3. Боевое охранение в полевых укреплениях севернее деревни Яковцы: 2 батальона пехоты (1 линейный пехотный полк) – около 900 солдат и офицеров; 1 драгунский полк и 2 отдельных эскадрона – до 1000 солдат и офицеров[542];

4. Иррегулярная конница и пехота в районе Малые Будищи, Иванчинцы, Жуки, Тахтаулово: 9 городовых, 3 компанейских и 1 сердюцкий украинские казацкие полки[543] – около 10 000 конных и 6000 пеших казаков, 2 молдавских гусарских полка – около 2000 волохов;

5. Иррегулярная кавалерия в районе русского укрепленного лагеря между Яковецким лесом и рекой Побыванкой – около 2600 донских, терских и яицких казаков, до 1000 курских и чугуевских калмыков, 400 юртовских татар;

6. Гарнизон в Полтаве: 7 батальонов пехоты (2 линейных пехотных полка – 4 батальона, сводный отряд из 3 батальонов[544]) и отдельные местные вооруженные формирования – около 3000 солдат и офицеров и 2000 казаков и ополченцев (с учетом потерь), 28 артиллерийских орудий разных калибров;

7. Гарнизоны в полевом лагере в районе деревни Петровка и полевых укреплениях в районе деревни Семеновка: 5 батальонов пехоты (2 линейных пехотных полка[545]) – около 2000 солдат и офицеров;

8. Охранение части армейского обоза в районе села Решетиловка: 2 батальона пехоты (1 линейный пехотный полк[546]) – около 900 солдат и офицеров.

Относительно организации русской армии, то она, в отличие от шведской, имела вполне современную структуру, включавшую звенья ротного, батальонного, полкового, бригадного и дивизионного уровня. Пехотные дивизии включали шесть-семь пехотных полков, то есть две бригады по три-четыре полка в бригаде, и имели постоянных командующих офицеров – командира дивизии в звании генерал-лейтенанта, с одним или двумя помощниками в звании генерал-майора, а также командиров бригад – бригадирами или полковниками, которые одновременно руководили одним из пехотных полков бригады (командир дивизии и его помощники также номинально являлись «шефами» определенных полков и могли принять непосредственное командование данными частями). Аналогично кавалерийские дивизии состояли из двух бригад по два-четыре полка в каждой, также имея постоянный командный состав. Наличие постоянно действующего командного звена на дивизионном и бригадном уровне предоставляло русской армии некоторое преимущество над противником, где командиры оперативно-тактических групп менялись в связи с условиями оперативной обстановки, как и сам состав этих групп. Вместе с тем на уровне бригад и дивизий пехотные и кавалерийские части в русской армии тоже зачастую перемешивались, «тасовались» между соединениями, выделялись в оперативно-тактические группы переменного состава для решения тех или иных частных задач. Фактически русское командование использовало дивизионную и бригадную форму организации войск для гибкого реагирования на изменяющиеся условия оперативной обстановки, так что существенных отличий между обеими сторонами здесь не отмечается. Тем не менее, наряду с изложенным, русская армия имела существенное преимущество в организации своей артиллерии за счет полкового звена, помимо того, что бригадам и дивизиям придавалась армейская артиллерия. Наличие постоянной полковой артиллерии существенно повышало огневую мощь русских войск, хотя и снижало их маневренность.

В целом русская армия имела лучшую организацию, чем шведская, поэтому король Карл XII впоследствии был вынужден осуществить реорганизацию шведских вооруженных сил, но он пришел к пониманию ее необходимости и начал осуществлять только после своего возвращения в Швецию в 1716 году, когда Северная война была уже фактически проиграна. Король ввел в шведской армии бригадное звено управления и оперативные объединения – армейские группы; каждый род войск получил отдельного командующего; был организован Главный штаб в составе семи отделов, включая оперативный отдел, отвечавший за планирование и подготовку операций; отдельные артиллерийские подразделения стали придаваться пехотным и кавалерийским частям для организации тактического взаимодействия на поле боя.


Таким образом, русские сосредоточили в районе предстоящих боевых действий 41 полк пехоты (46–46,5 тыс. чел.), 30 полков кавалерии (24,7 тыс. чел.) и 22 тыс. иррегулярных войск (15–16 тыс. конницы и 6–7 тыс. пехоты), всего вместе с частями артиллерии от 93 до 94 тыс. солдат и офицеров и 155 орудий; шведы имели 12 регулярных полков пехоты (10,5–11 тыс. чел.) и 15 – кавалерии (11,5–12 тыс. чел.), всего 23,5–24 тыс. солдат и офицеров (включая личный состав армейского артиллерийского полка, иженеров и саперов, больных и раненых военнослужащих) и 41 орудие, а также 6–6,5 тыс. иррегулярной пехоты и конницы (4–4,5 тыс. конницы и 2 тыс. пехоты).

Следовательно, оценки численности русской армии, даваемые шведскими очевидцами в пределах 80–100 тыс. человек, являются вполне достоверными, хотя их неоднократно пытались опровергнуть русские, советские и российские историки, называвшие такие оценки абсурдным преувеличением и вымыслом противника («У страха глаза велики»).

При этом, как справедливо отмечает П. Кротов, само царское командование стремилось впоследствии занизить численность участвовавших в битве русских войск и в пропагандистских целях не указывало в официальных документах расположение некоторых частей и резервов[547]. Соответственно, например, так и не установлено точно участие в Полтавской битве Астраханского, Белгородского, Луцкого, Пермского, Ростовского и Устюжского драгунских полков, которые находились на тот период времени в районе Полтавы вместе с главными силами царской армии, а это еще не менее 3,5–4 тыс. военнослужащих (в частности, по некоторым данным, Устюжский полк полковника Генриха (Андрея) Гротта (Грот, Heinrich von Grott, Groth) был разделен на мелкие группы для несения караульной службы[548], Белгородский полк полковника Михаила Хилинского вошел в состав корпуса генерала Меншикова, сформированного для преследования шведской армии сразу же после Полтавской битвы, а Ростовский полк полковника Михаила Нащокина оказался в составе конного отряда генерала Григория Волконского, отправленного в погоню за королем Карлом XII на правый берег Днепра (по данным П. Кротова, этот отряд общей численностью около 5–5,5 тыс. человек состоял из одного конно-гренадерского полка полковника Г. Кропотова, Белозерского, Каргопольского, Ростовского, Тверского и Ярославского драгунских полков, Переяславского и Лубенского гетманских казачьих полков, а также донских казаков и калмыков[549]).

Также следует отметить, что, по мнению П. Кротова, 24 драгунских и 3 конно-гренадерских кавалерийских полка (включая один сводный полк из двух «шквадронов»), а также Генеральный шквадрон князя Меншикова (общая численность этой группировки составляла около 21 тыс. солдат и офицеров) были расположены все вместе за поперечной линией редутов в открытом лагере (полевом стане), где они и встретили наступление шведской армии утром 27 июня 1709 года[550].

В. Артамонов и В. Молтусов не разделяют данное утверждение, предполагая, в частности, что такое сосредоточение кавалерийских частей было крайне затруднено по условиям местности – не представлялось возможным разместить и развернуть всю кавалерию на узком пространстве, ограниченном со всех сторон редутами, укрепленным лагерем, Малобудищенским и Яковецким лесами[551].

На наш взгляд, для ответа на данный вопрос следует проанализировать состав сил различных групп и группировок русской кавалерии на всех этапах битвы. В частности, группа генерала Гейнске, оперативно выдвинутая для уничтожения вражеской группы генерала Рооса почти сразу же после прохода главных сил шведской армии через систему редутов, не включала ни один из русских кавалерийских полков, принимавших участие в бою на первом этапе битвы. В том случае, если бы эти части располагались к северу от русского лагеря, их затруднительно было бы быстро передислоцировать к югу от него. Для этого требовалось либо провести их по нескольким узким проходам в ретраншементе через весь переполненный войсками лагерь, либо направить по полю перед лагерем на виду у противника, что с большой вероятностью вызвало бы ответную реакцию шведского командования. Однако шведы в тот период никаких перемещений крупных отрядов вражеской кавалерии не зафиксировали. Следовательно, вероятнее всего, в начале битвы эти части – пять драгунских полков – действительно располагались на поле перед лагерем русской армии и оттуда отступили к его южному фасу, получив соответствующий приказ русского командования, решившего разделить кавалерию, чтобы разместить ее как с юга, так и севера от ретраншемента.

Другая группа русской кавалерии – шесть драгунских полков отряда генерала Волконского (Г. Волконского) – была сформирована как из частей, сражавшихся в районе редутов, так и не принимавших участия в бою, и направлена к западу вдоль северного края оврага речки Побыванки. Поэтому, вероятнее всего, в момент принятия соответствующего решения и отдачи приказа все вошедшие в эту группу части уже находились к северу от лагеря русской армии. Однако данное обстоятельство не противоречит ни одной из указанных выше версий.

Третья группа кавалерии – шесть драгунских полков генерала Меншикова – была направлена на левый фланг русской армии непосредственно перед началом второго этапа битвы, причем все полки были проведены на фланг за боевым порядком пехоты и под ее прикрытием, то есть находились к северу от лагеря. Четвертая группа – двенадцать кавалерийских полков генерала Бауэра – выстроилась на правом фланге русской армии, примыкая к оврагу речки Побыванки.

Таким образом, обоснованно констатировать, что после первого этапа битвы основная часть русской кавалерии оказалась сосредоточена к северу от ретраншемента. Вместе с тем тот факт, что генерал Гейнске упоминается в некоторых источниках как участник боя в районе редутов, свидетельствует в пользу того, что подчиненная ему кавалерийская дивизия все-таки находилась в поле за редутами, перед лагерем русской армии. Хотя другие кавалерийские части – полки из дивизии генерала Волконского (А. Волконского) – могли быть размещены и на возвышенности к северу от лагеря. По-видимому, полевой стан русской кавалерии растянулся вдоль дороги из Полтавы на Семеновку, от редутов вдоль западного фаса ретраншемента в сторону Ворсклы и оврага Побыванки. В связи с ограниченностью пространства, только половина этих сил была развернута и приняла участие в бою со шведской кавалерией и пехотой – ближайшие к редутам кавалерийские соединения генералов Ренне, Бауэра и Гейнске, тогда как остальные наблюдали за развитием ситуации, а затем, следуя приказу, отступили в двух направлениях: по первому – в сторону Семеновки, укрывшись за оврагом речки Побыванки, а по второму – к южному фасу русского лагеря, в район севернее Яковцов, под защиту полевых укреплений и артиллерии.


Общее количество сил и средств, непосредственно задействованных в битве с русской стороны, составило 50,5 тыс. солдат и офицеров и 127 орудий: до 29,5 тыс. солдат и офицеров пехоты (68 батальонов минимальной средней численностью около 430 военнослужащих в батальоне[552], включая выступившие из лагеря и из Полтавы 13 батальонов в отрядах С. Ренцеля, И. Головина и А. Келена), около 20,5 тыс. регулярной кавалерии (23 драгунских полка, один сводный драгунский полк из двух эскадронов, три конно-гренадерских полка и Генеральный шквадрон[553]) и вся артиллерия главных сил русской армии, при которой находились около 500 военнослужащих-артиллеристов. Кроме того, в битве участвовали до 6 тыс. человек иррегулярной конницы без учета украинских казаков под командованием гетмана Скоропадского, поскольку они ограничились, в основном, демонстративными действиями.

С другой стороны, шведское командование привлекло для непосредственного участия в операции всего 8,2 тыс. солдат и офицеров пехоты, 7,8 тыс. – кавалерии, 4 трехфунтовых орудия и 190 артиллеристов и военнослужащих при 4 повозках с боеприпасами, а также некоторое количество иррегулярной конницы – около 1 тыс. валахов и 2–2,5 тыс. запорожских казаков; кроме этого, на завершающем этапе в битве пришлось участвовать отряду прикрытия, располагавшемуся в осадных укреплениях под Полтавой – около 1100 солдат и офицеров пехоты, 200 – кавалерии, 6 пушек. Как следует из приведенных выше данных, король не использовал в решающем наступлении на русскую армию до 1 тыс. солдат и офицеров пехоты и 4 тыс. кавалерии, до 3 тыс. казаков и почти всю артиллерию.


Данное решение Карла XII более или менее понятно относительно артиллерии, сковывающей маневр армии, а также пехоты и казаков, присутствие которых было необходимо для противодействия вылазкам из осажденной Полтавы и нападениям русской иррегулярной кавалерии на шведский обоз. Также оправданно выделение кавалерийских групп для обеспечения коммуникаций на случай отступления к Днепру. Однако почему король не усилил свою кавалерию, добавив к ней еще 2 тыс. солдат и офицеров, находившихся почти все время битвы в обозе, остается не совсем ясным.

Тем более, во-первых, по своим боевым качествам кавалерия в шведской армии превосходила аналогичный род войск противника. Передовые для своего времени организация и тактика действий шведской кавалерии послужили ближайшим примером для Фридриха II при реформировании им прусской конницы[554]. Шведская кавалерия – драгуны и рейтары, лишенные тяжелого защитного вооружения, были обучены атаковать с максимально возможной скоростью, двигаясь в очень плотном эскадронном строю «плугом»[555] с целью опрокинуть противника, действуя исключительно холодным оружием – для этого им служила регламентированная самим королем длинная прямая шпага. В обороне и при штурме укреплений драгуны спешивались и вели самостоятельный огневой бой.

С другой стороны, русская регулярная кавалерия, которая, за исключением двух полков, была организована в течение времени, прошедшего после поражения под Нарвой, не могла конкурировать с неприятелем, прежде всего, в сохранении порядка и слитности строя при движении, маневрировании и атаке, а также по индивидуальной подготовке бойцов. Упоминавшийся выше капитан бомбардирской роты Преображенского полка Иоганн Гуммерт, перебежавший к противнику под Нарвой, в письме царю Петру в августе 1701 года советовал перевести всех драгун в пехоту в связи с низким качеством подготовки личного состава р