Николай Зорин - Программист жизни

Программист жизни (Игры чужого разума)   (скачать) - Николай Зорин - Надежда Зорина

Надежда и Николай Зорины
Программист жизни

© Зорина Н., Зорин Н., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017


Часть 1

В том, что на фотографии мой брат, у меня больше нет никаких сомнений. Это именно Стас, а не его двойник и не результат фотошопа. На снимке ему около тридцати. Это настолько невозможно, настолько абсурдно, что единственное объяснение, которое приходит мне в голову: я сошел с ума и сам того не заметил.

Стас погиб на моих глазах, когда ему было восемнадцать. Его сбила машина. Это произошло двенадцать лет назад. То есть сейчас ему было бы тридцать. Ровно столько, сколько мужчине на фотографии, как две капли воды похожему на моего брата. Похожему? Да нет, ведь сомнений, что это Стас, у меня больше не осталось. Это сначала я думал – двойник, фотошоп, обман зрения, прокручивал разные варианты, но теперь-то точно знаю, что никаких вариантов быть не может. Этот тридцатилетний мужчина в строгом костюме с кейсом в руке – Стас.

Означать это может только одно – безумие. Возможно, оно поразило меня тогда, двенадцать лет назад, и я вообразил гибель брата. А возможно, теперь, и мне только кажется, что я вижу эту фотографию.

Битый час я сижу, тупо уставившись в экран монитора, битый час пытаюсь найти другое объяснение. Все-таки сумасшедшим себя совсем не ощущаю. Я прекрасно помню, как все случилось. И сегодняшний день тоже помню в мельчайших подробностях. Он был удивительно счастливым, этот сегодняшний день. Из тех, когда испытываешь радость без всякой причины.

Мы с Полиной провели его на пляже, загорали, купались, пообедали в плавучем ресторанчике «Нептун», и все было так замечательно. Тайно, когда точно знал, что Полина не услышит щелчка, я ее фотографировал. Она этого терпеть не может, но мне просто необходимо было запечатлеть ее счастливое лицо, увековечить наш необыкновенно удачный день. А потом я жутко волновался, что снимки получились смазанными, все не мог дождаться ночи, когда моя утомленная переизбытком счастья жена ляжет спать и я смогу наконец это проверить. Возню с фотографиями она тоже не любит. Да это и понятно: нельзя любить то, что увидеть невозможно.

Я зря волновался, фотографии получились прекрасно, ни одна не смазалась, везде ракурс был выбран верно. Я любовался Полиной и испытывал самую настоящую эйфорию. Если бы кто-нибудь заглянул в окно, он увидел бы блаженного идиота, сидящего в комнате за компьютером. Этот идиот разговаривал сам с собой, комментируя наиболее удачные кадры, самому себе улыбался. Хорошо, что мы живем на седьмом этаже, и никто в окно заглянуть не может. А впрочем, кому какое дело, я имел полное право радоваться и даже чуть-чуть гордиться. И собой, и Полиной. Нам нелегко пришлось. Три года назад Полина потеряла зрение и приобрела (взамен или в дополнение к несчастьям?) свой мучительный дар – видеть и слышать людей, находящихся между жизнью и смертью, проживать их последний час. Но на этих фотографиях она выглядела здоровой, счастливой, спокойной, уверенной в себе женщиной. Такой, как все женщины на пляже. Вот Полина идет к воде, так легко идет, так прямо держит спину, что и не скажешь, что никакой воды она не видит, не видит берега, не видит солнца, не видит меня, не отрывающего от нее глазка камеры телефона. И счастье, безудержное счастье наполняет меня: самое страшное осталось позади, она больше совсем не ощущает своей слепоты, да и ничто другое в этот момент ее не тревожит. Вот Полина плывет, вот Полина смеется, повернувшись ко мне, вот Полина загорает на покрывале. Полина, Полина, Полина… Я еле дождался ночи. Это белое платье на ней потрясающе смотрится. В этой шляпе она такая смешная… И вдруг мое счастье внезапно закончилось. Меня словно ударили наотмашь, так, что дыхание прервалось. Фотография, которую я увидел в следующий момент, сбила, как шар кегли, все мое счастье.

В первый момент я был так потрясен, что даже думать ни о чем не мог. Потом, когда способность мыслить вернулась, я стал перебирать различные варианты объяснения: двойник, фотошоп, обман зрения. Но все они разбились о факты. Прежде всего я отмел возможность двойника. Два человека могут быть похожи. Допускаю, даже очень похожи, но у них не может быть одинаковой истории жизни, одинаковой «карты» лица, одинакового характера. Маленький, но вполне заметный шрамик над бровью доказывал, что это мой брат – я прекрасно помню его происхождение, родинка у носа доказывала, а главное доказательство – особенное выражение глаз и изгиб губ, словно он изо всех сил сдерживает приступ смеха. Прическа немного другая, но волосы – светло-русые, волнистые, пышные, слегка торчащие кверху, – безусловно, его.

Потом я проверил фото по специальной программе. Оказалось, что вмешательства редактора нет, фотография подлинная, не обработанная фотошопом.

И все же поверить в то, что Стас жив, я не могу. Снова и снова сравниваю образ этого тридцатилетнего мужчины с воспоминаниями о моем мертвом брате. Стас никогда не надел бы такой костюм, он совершенно не вяжется с его обликом, Стас никогда не обзавелся бы таким кейсом, а главное – он не способен был на такую жестокую шутку: умереть, а потом вот так неожиданно воскреснуть.

Что же я делаю? Зачем пытаюсь себя убедить, что этот человек на снимке не может быть моим братом? Почему бы просто не радоваться, почему бы не предаться мечтам, пусть и о невозможном? Мой брат жив, мы с ним обязательно встретимся. Ведь случаются же время от времени чудеса.

Я устал, я измучился, но никак не могу заставить себя оторваться от экрана. Глубокая ночь. Самое лучшее, что я могу сделать, – это лечь спать. Утром, возможно, все будет восприниматься по-другому. Но фотография брата не желает меня отпускать, требует срочно найти какое-то объяснение, не откладывая на завтра.

Ну какое, какое объяснение можно найти? Ведь уже ясно, что человек на фотографии – не двойник моего брата и не результат фотошопа. Сначала, когда первое потрясение прошло, когда я отмел версию о двойнике, я подумал, что это шутка Бориса. Это он одолжил мне телефон, в котором и оказалась фотография Стаса. «Состарить» лицо в фотошопе этому техническому гению не составило бы труда.

По дороге на пляж мы с Полиной решили заехать к нему, оставить аванс за новую чудо-камеру скрытого наблюдения. Борис Стотланд – поставщик «шпионской» техники, без которой в нашем деле частных детективов не обойтись. Но с нами произошло одно происшествие.

Мы попали в пробку и застряли довольно надолго. К машине подошел мальчик лет десяти, попросил денег на хлеб и рассказал свою печальную историю. Знаю-знаю, что все это только разводка для дураков, штамп разводки, классика жанра. Но отказывать детям я не могу, просто физически не могу. И, конечно, последствия не заставили себя ждать.

Пропажу телефона я обнаружил уже у Бориса. Мобильник лежал у меня в кармане рубашки – вытащить его не составило бы труда любому начинающему воришке. Борис, проникнувшись ситуацией, одолжил мне свой старый телефон. Объяснил, что камера в нем прекрасная, а вот батарея никуда не годится, зарядку держит недолго, поэтому он и пользовался телефоном мало – промучившись пару месяцев, купил новый. Я его поблагодарил, и мы с Полиной отправились отдыхать.

Так что подозрения мои в первую очередь пали на Бориса. Я схватил мобильник и стал ему звонить, но у него телефон был отключен. И только потом я сообразил посмотреть на часы – оказалось, что уже половина второго. Борис на ночь отключается от всего мира. Он вообще человек со странностями.

Я снова повернулся к экрану монитора, отчаянно надеясь, что картинка изменилась – морок прошел, на фотографии окажется не Стас, а какой-нибудь незнакомый человек, слегка похожий на моего брата. Но, конечно, ничего измениться не могло. Вот он, шрам, вот она, родинка, вот его особая улыбка. Безумие продолжалось. И, уже отдаваясь ему вполне, я провел пальцем по шраму. «Ты помнишь, как это случилось? – спросил я брата. – А я помню».

Стасу тогда было девять лет. Родители на день рождения подарили ему ролики. Он удивительно быстро научился кататься. Буквально встал и поехал. Его легкое, гибкое тело просто создано было для роликов. Но кататься по дорожкам в парке ему быстро надоело, он стал придумывать всякие штуки: то по лестнице с пятого этажа съедет, то с крышки мусорного бака спрыгнет. А однажды, демонстрируя мне, как здорово он умеет кататься, съехал с крыши подвала, но неудачно – угодил в открытый канализационный люк прямо на голову сантехнику, который что-то там чинил. Стас довольно сильно ударился головой, разбил лицо. В конце концов все обошлось, только небольшой шрамик над бровью остался, но в тот момент… Не знаю, чего было больше: крови, мата рабочего, ужаса мамы, когда я позвонил ей из приемного покоя травматологии. Стас, когда ему зашили голову, вежливо поблагодарил хирурга и спросил, когда приходить в следующий раз. Хирург рассмеялся, чем очень обидел Стаса, и сказал, что самое лучшее – не приходить никогда.

Боже мой, как давно я не вспоминал эту историю! Как давно я не вспоминал Стаса! Я научился жить так, будто у меня никогда не было брата. Это было непросто! А теперь придется начинать сначала. Воспоминания замучают. Воспоминания и это невыносимое чувство вины.

Но что, если он жив? Ведь эта фотография как раз и доказывает…

Ничего она не доказывает! Я помню, как он погиб. Я помню, как мы его хоронили. На кладбище, когда настала моя очередь прощаться, я точно так же провел пальцем по его шраму. Я помню, помню это страшное ощущение: прикосновение к неодушевленному предмету. Не может этот тридцатилетний мужчина на фотографии быть моим братом! Но кто он тогда?

Я услышал, как в соседней комнате заворочалась Полина. Или мне это только показалось? Полина… Сегодняшний день был таким счастливым! И вся моя жизнь после того, как я смог успокоиться, отрешиться от мертвого брата, была вполне счастливой. Но ведь какой ценой мне это далось! Несправедливо, нечестно снова возвращать меня в безнадежный кошмар его смерти. Я не хочу, не могу опять проходить этот путь. И не буду! Кто меня может заставить? Вот возьму сейчас и «грохну» эту невозможную фотографию, уйду спать, а наутро и не вспомню о том, что произошло сегодня. Кто меня за это осудит? Кто посмеет осудить? Да никто ведь о фотографии и не знает…

Знает. Борис Стотланд. И не только знает, но и как-то ко всему этому причастен. Вот только как и к чему? Предположить, что он сфотографировал Стаса, я не могу. Это просто невозможно. Стас умер двенадцать лет назад. Обработка фотошопом исключается. Что же тогда?

Чтобы окончательно не сойти с ума, я заставляю себя оторваться от экрана, поднимаюсь, заглядываю в спальню. Полина спит. Так спокойно, по-детски спит, что мне хочется лечь рядом, прижаться к ней и выбросить из головы того, кто остался на экране. Из окна сквозь неплотно задернутые шторы льется лунный свет фонаря, мне прекрасно видно ее лицо. Я наклоняюсь к Полине, тихонько целую ее в освещенный белым, лунным светом фонаря лоб и возвращаюсь на свою голгофу. На экране мой брат. Ему тридцать лет. И что с этим делать – неизвестно.

Мы страшно тяжело переживали его смерть – и родители, и я. Но каждый сходил с ума в одиночку. Почему-то эта трагедия нас совершенно разобщила. Раньше у нас была дружная, счастливая семья, а после похорон Стаса она тут же распалась на отдельных, посторонних друг другу сумасшедших. Отец ни с кем вообще не разговаривал, жил как квартирант, поссорившийся со своими соседями. Мама, совершенно с нами не считаясь, повсюду развесила фотографии Стаса. В комнате, нашей с братом общей, а теперь только моей, не позволяла ничего ни менять, ни убирать. Рубашка Стаса, которую он в тот день кинул на кровать перед выходом из дома, так и пролежала там весь год. С его стола, заваленного конспектами и распечатками, даже пыль не стирали. А я… Такое разобщение семьи произошло потому, что каждый из нас обвинял себя в его смерти. Но я-то был больше всех виноват, ведь Стас погиб на моих глазах. Больше всех виноват и больше всех прикован к его смерти. Я продолжал жить в этой комнате, где мы обретались вдвоем, где все еще звучал его голос, его смех, его шуточки… где так и осталась лежать его рубашка на кровати.

Может, тогда-то и произошел сдвиг у меня в голове. Может, тогда позвонили… откуда-нибудь… с кладбища! И сказали, что его смерть – ошибка, но я этого не воспринял, не понял. Продолжал лежать на соседней с рубашкой кровати в комнате с призраком мертвого брата, прокручивать в голове воспоминания о нем, живом. Эта комната затягивала меня в свой омут. В университет я не ходил, ничего не делал, изводил себя воспоминаниями, но в голове вдруг начинал звучать набат этих черных колоколов из композиции «Black Sabbath» – и сцена смерти Стаса возникала отчетливо, ярко, как на экране.

Как же не вяжется этот строгий костюм с образом моего брата! Не вяжется и чем-то тревожит – не могу понять чем. Он никогда не носил никаких костюмов. Когда он погиб, на нем были потрепанные джинсы и ярко-оранжевая футболка с надписью: «Стас над вами смеется». Он смеялся над всем и всегда. Неужели и теперь вот так посмеялся?

Выскочить из этого безумия я смог благодаря моему однокурснику Сереге Битову. Однажды он появился в моей комнате, стащил с кровати и привел в свой подвал, где репетировала рок-группа, которую Серега тогда как раз организовал. Я играл на бас-гитаре, впрочем, очень посредственно, и в тот момент о чем о чем, а о музыке и думать не хотелось, мне хватало моих колоколов в голове. Но Серега настоял, я вошел в группу, и мы даже пару раз выступили. Потом группа распалась, но дело было сделано: от безумия я спасся. Встряхнулся, понял, что от призрака нужно бежать, чем скорее, тем лучше, и переехал в квартиру, оставшуюся после смерти бабушки. Родители были категорически против, но я настоял на своем. Мы даже рассорились. А когда месяца через три заехал их навестить, от Стаса не только в нашей бывшей комнате, но и во всей квартире не осталось и следа. Все его вещи, все фотографии были убраны. И с тех пор мы о нем никогда не говорили, даже имя его не упоминалось в нашей семье.

Но, может, я ошибался тогда? Ни от какого безумия вовсе не спасся, а, наоборот, увяз в нем окончательно? Или оно затаилось на время, чтобы нанести удар сейчас?

Я никогда никому не рассказывал эту историю, даже Полине. Она знает лишь, что у меня был младший брат, что он погиб много лет назад… Хорошо, что это произошло ночью – Полина спит, ничего не ведает. У меня есть время все обдумать. Хотя… что тут можно обдумать? Никакого рационального объяснения этой фотографии нет и в принципе быть не может. Стас умер на моих глазах. Конечно, заманчиво было бы думать, что он остался жив и жил все эти годы где-то, по каким-то причинам скрываясь от нас. Заманчиво, но невозможно.

Измучившись, я нажал на стрелку «назад», где на фото была Полина в шляпе, такая забавная. Отдохнул взглядом и снова вернулся к Стасу. Увеличил, чтобы рассмотреть в подробностях его лицо, затем уменьшил, чтобы увидеть его как бы со стороны, посмотреть, так сказать, объективным взглядом. Но ничего не изменилось. Это мой брат, без сомнения. Мой брат, погибший в возрасте восемнадцати лет. Которому здесь, на фотографии, забитой в память чужого телефона, тридцать.

– Почему ты не ложишься?

Я вздрогнул от Полининого голоса и судорожно прикрыл монитор двумя руками. И обругал себя идиотом.

– Скоро лягу. А ты почему проснулась? – Я повернулся к ней – лицо у нее было совершенно не заспанное. Неужели она о чем-то догадалась?

– Не знаю. Просто проснулась и почувствовала: что-то случилось.

– Ничего не случилось, – я постарался сказать это легким, беззаботным тоном, но вышло сердито и напряженно – Полина мне не поверила.

– Рассказывай! – потребовала она.

Ну как я мог ей это рассказать? Моя жена жила в счастливой уверенности, что ее муж – абсолютно нормальный человек. А теперь получается, что она заблуждалась. Да и я заблуждался на свой счет. Но дело, конечно, было не в этом.

Полина обняла меня сзади за шею, прикоснулась губами к затылку и так замерла. Не поворачиваясь, я погладил ее по руке – голой, теплой, невыносимо любимой руке – и чуть не разрыдался. Она поняла и обняла крепче, успокаивая, жалея, переполняясь состраданием.

– Рассказывай, – мягко-мягко повторила она, не отрывая губ от моего затылка – от этого слова звучали чуть-чуть шепеляво. – Я же знаю, что что-то произошло.

– Я тебя фотографировал, – начал я с не самого главного.

– Знаю. – Я почувствовал, что она улыбнулась. – Неужели ты думал, что я ничего не чувствовала?

– Прости.

– Простила. – Полина вздохнула и чуть-чуть от меня отстранилась. – Так что же случилось?

– Ты же знаешь, у меня сегодня увели телефон, – начал я опять не с самого главного – с самого главного никак не получалось начать.

– Ну да… И что?

– Борис одолжил мне свой старый. А там…

Я замолчал, не представляя, как все это рассказать. Совершенно ведь дикая история получается.

– У меня был брат, – предпринял я новую попытку и опять замолчал.

– Я помню, ты рассказывал, – каким-то осторожным и немного удивленным голосом – ведь эта тема в нашей семье табу – проговорила Полина. И добавила еще осторожней: – Младший брат Стас, года на четыре тебя моложе.

– Да. Он погиб в восемнадцатилетнем возрасте, и вот…

Я не знал, как продолжить. Голос сел, слова просто отказывались выговариваться. Полина тоже молчала, не зная, как мне помочь. Я откашлялся, но это не помогло.

– В общем, сегодня, – сиплым голосом сказал я, – в телефоне Бориса обнаружилась фотография моего брата. И на этой фотографии Стасу тридцать лет.

Полина так долго ничего не говорила, что я подумал: она не услышала или не поняла, что я ей сказал. Потом расцепила руки – все это время она меня обнимала – и вышла на кухню. Я услышал, как хлопнули дверцы шкафа, что-то звякнуло, с чмокающим звуком открылся и закрылся холодильник. Через пару минут Полина вернулась в комнату, неся на подносе коньяк, две стопки и очищенный, нарезанный кружочками банан на тарелке.

Мы молча выпили. И почти сразу мне стало легче. Хотя от банана в качестве закуски слегка замутило.

– Я так понимаю, – заговорила Полина, – возможность фотошопа ты проверил.

– Проверил.

– Но… может, на фотографии не он?

– Он.

– Тогда… – начала Полина и замолчала. Я понял, о чем она подумала. Полина шла по тому же пути, что и я, – перебирала все те же варианты. Впрочем, никакого другого пути тут и быть не могло. И никаких других вариантов. Если, конечно, не считать четвертого: я просто сошел с ума.

– Это невозможно, – я вздохнул и налил себе еще коньяку. – Ты будешь?

– Нет, спасибо.

– Стас погиб на моих глазах. Ошибка исключена.

Я покрутил в руке стопку, осторожно поставил на поднос, стараясь, чтобы она не звякнула. Но она все же звякнула, задев бутылку. И вся картина гибели брата вдруг опять высветилась у меня в голове, совсем как тогда, много лет назад в нашей с братом общей комнате.

– Колокола, – сказал я опять неестественно сиплым голосом, – этот набат черных колоколов преследовал меня несколько лет. Я долго старался забыть… но они все звучали и звучали. Невыносимо! Он слушал «Black Sabbath». Знаешь, у них есть такая одноименная композиция «Черный шабаш». Вот она и звучала тогда. Стас перед выходом перетащил на плеер папку с моей музыкой. Он раньше никогда не слышал «Black Sabbath». И тут не успел дослушать.

Я снова, уже специально, стукнул стопкой о край бутылки, послушал звон – он так долго не стихал, будто не только стопка, но и бутылка была из хрусталя.

– Все случилось недалеко от нашего дома. Было ужасно жарко. Мы решили купить мороженого. Я встал в очередь, а Стас отошел в тенек под клен. Не знаю, что его на дорогу понесло. И в какой момент он туда дернул. Буквально минуты за две до этого я оглянулся – он спокойно стоял, слушал плеер. Он тогда вообще с ним не расставался. Меня просто бесила эта его привычка: ей-богу, жить как с глухим. Я хотел у него что-то спросить, но понял, что он меня не услышит, и отвернулся. А тут как раз моя очередь подошла.

Я посмотрел на Полину. Она сидела в кресле, обхватив колени руками. На лице была такая скорбь, что я не выдержал, отвел глаза. Мне казалось, что она меня видит. Мне часто так кажется!

– Этот дьявольский скрежет, этот истерический визг тормозов тоже долго меня преследовал. И стук, и… Все побежали к дороге: и люди из очереди у киоска с мороженым, и прохожие, и продавцы ларьков. Я тоже побежал, уже зная, что там мой брат.

Я сказал, что Стас погиб на моих глазах, но это не совсем так. Я не видел момента, когда его сбила машина. Хотя… ведь он не сразу умер. Еще минут десять или больше был жив. Все время, пока звучал этот чертов «Черный шабаш».

Стас лежал на дороге. Один наушник выпал – из него-то и слышна была музыка. А я никак не мог сообразить, как выключается плеер. И водитель, который его сбил, тоже почему-то не мог. Он все время был тут, ужасно суетился, ужасно мешал. Пожилой, уже почти старик, совершенно седой. Он не виноват был, его потом полностью оправдали. Но тут ужасно мешал. Я пытался нащупать пульс, но из-за музыки не получалось – плеер был прикреплен к футболке на груди Стаса и сам создавал свой ложный музыкальный пульс. Наконец водитель догадался просто снять с него плеер, и пульс я нащупал. Но слабый, неровный. А когда приехала «Скорая», его и совсем не стало.

Я замолчал. Полина сидела все с тем же выражением на лице, словно меня видела. Я налил себе коньяку, выпил, поставил стопку, специально стукнув о бутылку, вслушиваясь в «свои» колокола. Теперь, после того как я все рассказал Полине, мне не хотелось больше их в себе заглушать. Пусть звучат. Может, что-нибудь и расскажут. Я так мало знаю о двух последних годах жизни брата…

– Плеер, – вдруг сказала Полина.

– Плеер? – не понял я.

– Ведь твой брат умер не сразу, какое-то время жил. Где плеер, который тогда слушал Стас?

– Не знаю. Может, у родителей сохранился. Хотя… вряд ли. Видишь ли, в нашей семье не принято говорить о Стасе. Каждый обвиняет в его смерти себя. И мама, и папа. И я тоже. Стас незадолго до этого несчастного случая проходил курс в реабилитационном центре от наркозависимости.

– Вот как?! – Кажется, Полину это поразило. Ну конечно, она и представить себе не могла, что в нашей семье могли быть проблемы подобного рода. – Он был наркоманом?

– Ну нет, все не совсем так! – с жаром принялся я реабилитировать брата в ее глазах. – Пробовал пару раз покурить травку. Мама узнала, всполошилась. У Стаса была одна неприятная особенность – очень быстрое привыкание ко всему. В детстве у него возникла даже зависимость от санорина. И насморк-то был всего неделю, а отвыкнуть от капель потом долго не мог. Ну вот, мама, как узнала, что он травкой балуется, сразу его в этот центр и потащила. Я тогда был в армии. Мне они, конечно, ничего туда об этом не писали, потом уже рассказали, когда я пришел. Мы думали, что у Стаса какой-то рецидив произошел, какой-то психоз на этой почве. Решили, что он специально под машину бросился. Потому и обвиняли себя. Родители – за то, что недосмотрели вовремя, я… Мне трудно объяснить. Но если бы я знал больше о жизни брата, если бы тогда за этим чертовым мороженым в очередь не встал…

– Да что за ерунда! – возмутилась Полина. – Мороженое здесь совершенно ни при чем. Ты же не маленького ребенка без присмотра оставил. Восемнадцатилетний парень – вполне взрослый человек. Но, знаешь, хорошо бы все-таки достать этот плеер. Я могла бы посмотреть.

– Посмотреть? – На секунду мне стало дурно: неужели и Полина начала сходить с ума, но потом догадался, что она имеет в виду. – Ты хочешь «пообщаться» со Стасом через плеер? Как тогда с браслетом Анны?

Была у нас с Полиной одна детективная история, связанная с журналисткой Анной Дубровиной, погибшей несколько лет назад[1]. Полина тогда совершенно случайно установила с ней связь через браслет, который был у той на руке в момент убийства. О своей способности видеть людей, находящихся между жизнью и смертью, Полина знала. И не одно преступление мы с ней благодаря этому сумели раскрыть. Но о том, что Полина может вступать в контакт с людьми в коме спустя много лет после их смерти через предмет, она и не догадывалась. Мы долго не понимали, что события, которые «видит» Полина, относятся к прошлому. Из-за этого едва успели предотвратить одно страшное преступление.

– Ты хочешь узнать, о чем он думал в последний, предсмертный момент? Но как это поможет объяснить фотографию, на которой ему тридцать лет?

– Не знаю. Но мне кажется, поработать с плеером стоит.

– Не стоит! – решительно отрезал я, вспомнив, как тяжело давались ей эти «встречи» с Анной.

– Я буду очень осторожна, а ты станешь меня контролировать. Как только увидишь, что…

– Ничего я не увижу, – перебил ее я, – потому что никаких сеансов не будет!

Мы еще долго спорили. Полине все же удалось меня убедить раздобыть плеер. Но согласился я только потому, что был почти уверен: найти мне его не удастся.

– Ладно, – ворчливо проговорил я и задумался, соображая, как все это осуществить. Спросить напрямую у родителей я не мог. Оставалось потихоньку пробраться в их квартиру и самому поискать плеер. Сейчас для этого было самое благоприятное время: мама с папой жили на даче. Но ключей от квартиры у меня нет. Придется обратиться к Борису. У него, конечно, найдется какая-нибудь электронная отмычка, чтобы открыть дверь. А если нет в данный момент, то он сможет ее достать или сделать.

– Я постараюсь раздобыть плеер, – заверил я Полину. – Хотя эта затея мне не нравится.

– Хорошо, – Полина, о чем-то размышляя, покивала головой. – Думаю, у меня получится тебе помочь.

Мы еще немного посидели и легли спать. Я с трудом представлял, как смогу заснуть, но все же заснул.

* * *

Утром я завез Полину в наш офис детективного агентства, а сам поехал к Борису. Добирался до него долго: опять попал в пробку, – на этот раз, слава богу, без приключений. Приехал к нему уже в начале одиннадцатого – время вполне приличное для утреннего визита, – но оказалось, что его разбудил. Борис открыл дверь заспанный и какой-то не по-утреннему сумрачный. Поздоровался со мной так, будто хотел послать к черту. От такого приема мои подозрения, что он в чем-то замешан, возникшие еще вчера, только усугубились. Поэтому я не стал с ним церемониться, сразу приступил к делу. Как только мы прошли в комнату, достал телефон, открыл фотографию Стаса и протянул ему.

– Ну, и что ты на это скажешь? – без предисловий перейдя в наступление, спросил я.

Он взял мобильник, равнодушно взглянул на фото, пожал плечами.

– Кто этот парень? – Я ткнул в фотографию.

– Понятия не имею. – Борис зевнул, вернул мне телефон, повернулся и пошел на кухню. – Кофе будешь? – хмуро спросил он, посмотрев на меня через плечо, опять зевнул, всем своим видом показывая, что явился я не вовремя. Но мне было совершенно наплевать на то, что он обо мне думает. Я двинулся за ним на кухню – так просто он от моих вопросов не отвертится.

– Ты специально подсунул мне это фото или просто забыл удалить из телефона?

– Да что ты пристал? – огрызнулся Борис. – Какое фото?

– Вот это. – Я снова ткнул ему под нос телефон.

На этот раз он рассматривал фотографию дольше и гораздо внимательнее, как будто видел впервые.

– Ну и что ты от меня хочешь? – наконец спросил он, вернув мне телефон.

– Ты знаешь этого человека?

– Разве это не ты?

Этот вопрос меня удивил. Я никогда не задумывался, похожи мы с братом или нет. Получается, похожи. Совсем другим взглядом я снова посмотрел на фотографию Стаса, но явного сходства определить не смог: свое лицо трудно оценивать. Со стороны, конечно, виднее, наверное, Борис прав.

– Это мой брат Стас, – сказал я Борису. – Фото было в твоем телефоне.

– Да? – Он равнодушно на меня посмотрел, повернулся к плите, налил из фильтра воду в чайник, зажег газ. Движения у него были какие-то замедленно-размеренные, как будто он специально хотел вывести меня из себя. – Я и не знал, что у тебя есть брат, – сказал Борис, закончив манипуляции с чайником. – Не помню, когда его сфоткал. Я с ним незнаком и вообще этим телефоном давно не пользовался.

Я испытал жуткое разочарование, потому что, несмотря на свои вчерашние доводы, все же надеялся, что все разрешится простым, естественным образом. Борис скажет, что это его знакомый, я с ним встречусь и успокоюсь: это не Стас, просто очень похожий на него человек. Или даже… Ну да, ну да, я желал услышать от Бориса подтверждения одной моей безумной идеи. Ну что ему стоило сказать: а, это Стас, я недавно с ним встречался? Но Борис не поддержал мою веру в чудо.

– Так я не понял, ты будешь кофе?

– Нет, спасибо, – подавленно пробормотал я.

– Как хочешь.

Закипел чайник. Борис, все с той же раздражающей размеренностью, стал готовить себе кофе.

– Но почему тогда ты его сфотографировал? – снова подступил к нему я.

Он нетерпеливо махнул рукой, будто я отрывал его от какого-то важного занятия, тщательно размешал сахар и только тогда повернулся ко мне.

– Да что ты ко мне прицепился? – возмутился Борис. – Не знаю, не помню. – Он поставил чашку на стол, взял у меня телефон, запищал кнопками, долго задумчиво на что-то смотрел, почесал ногу большим пальцем другой. Я ждал – опять вспыхнула нелепая надежда. – Ага! – после почти пятиминутных размышлений, сказал Борис. – Что-то такое начинаю припоминать. Я купил телефон, вышел из магазина, решил проверить, как работает камера, навел на первый встречный объект и сфотографировал. Это было в тот день, – он постучал пальцем по экрану, я придвинулся к нему, увидел дату создания фотографии и обругал себя идиотом. Ну конечно! Почему же мне в голову не пришло прежде всего посмотреть на дату. Фотография была сделана десятого мая двенадцать лет назад. За два месяца до гибели Стаса.

Совершенно раздавленный, не сказав Борису больше ни слова, я вернулся в комнату. Без сил рухнул в компьютерное кресло, без спросу включил компьютер. Борис с кофейной чашкой в руке, стоя в дверях кухни, наблюдал за мной с хмурым интересом. Когда загрузился компьютер, я, так же без разрешения, перекинул с телефона фотографию брата и опять принялся ее изучать. Что нового я хотел увидеть, не знаю. Почему-то тот факт, что снимок был сделан за два месяца до смерти брата, окончательно меня убил.

Подошел Борис, наклонившись вперед, стал вместе со мной рассматривать фотографию Стаса.

– Я что-то не понял, из-за чего весь этот сыр-бор? – Борис шумно отхлебнул кофе. – Ну сфоткал я случайно твоего брата, и что?

– А то, что он умер, – обессиленно проговорил я.

– Сочувствую. – Борис с таким искренним чувством это произнес, что мне стало стыдно за свои подозрения относительно его злоумышленности. А еще я подумал, что он, вероятно, тоже потерял близкого человека. – Странное стечение обстоятельств. Я сфотографировал твоего брата, когда мы с тобой еще не были знакомы. А когда он… умер?

– Вскоре после этого.

– Нет, ну надо же!

– Меня тоже удивляет такое совпадение, – опять невольно переходя на сухой, враждебный тон, сказал я. – Но дело даже не в этом. Когда мой брат погиб, ему было восемнадцать лет.

– Восемна… – начал Борис и, оборвав сам себя, недоверчиво посмотрел на меня, словно хотел убедиться, не шучу ли, потом на фотографию, потом опять на меня. – Но ведь здесь ему под тридцатник.

– Вот именно.

Некоторое время Борис стоял с ошарашенным видом, замерев с пустой чашкой в руке, затем, шумно выдохнув воздух, осторожно поставил чашку на стол, размеренно и как-то аккуратно, будто боялся растрясти какие-то важные мысли, заходил по комнате. В прихожей зазвонил телефон, но он так глубоко задумался, что, кажется, не услышал.

– Телефон, – сказал я ему, но он никак не прореагировал. – Телефон звонит, – крикнул я громко.

– Что? – наконец отозвался Борис. – Ну и пусть, черт с ним!

Он вдруг резко прекратил свое хождение по комнате, замер на месте и улыбнулся совершенно счастливой улыбкой. Постоял так немного, нахмурился и опять заходил. Остановился, издал какой-то непонятный возглас, выражающий радость, и снова о чем-то запечалился. Эти явно нездоровые перепады настроения Бориса начали меня раздражать. Понимаю, ситуация более чем неординарная, но ведь речь идет не о его брате.

– И что ты по этому поводу думаешь? – решил я прервать его раздумья, довольно бесцеремонно взяв за плечо и развернув к себе. Он посмотрел на меня высокомерным взглядом безумца, постигшего истину, недоступную простому смертному.

– Что думаю? – Борис улыбнулся и сказал снисходительно: – Много чего, но пока не готов ответить на этот вопрос. – Но вдруг настроение у него опять переменилось, и он спросил с тревогой в голосе: – А твой брат точно умер?

Не знаю, как я удержался, чтобы не засветить ему в глаз.

– Умер, – грубо сказал я, – можешь не сомневаться. Все произошло на моих глазах.

Он удовлетворенно покивал головой и снова принялся медленно расхаживать по комнате, погрузившись в задумчивость. А я сел к компьютеру, чтобы не видеть Бориса, меня от него уже просто трясло. Не знаю, почему в таком случае я не уходил. Стас, мой брат, смотрел на меня с экрана. Я чувствовал себя совершенно выжатым. Мысли ускользали, ни на одной я не мог сосредоточиться. Все это совершенно не укладывалось в голове. Но странно, почему и на Бориса эта ситуация произвела такое сильное впечатление? Если он что-то знает, почему не говорит? А если в чем-то замешан, то в чем?

И вдруг мне в голову пришла одна мысль:

– Ты говоришь, что сделал фотографию случайно, чтобы проверить камеру. Почему же тогда ты ее не удалил из телефона?

– Черт его знает! – Кажется, он слегка растерялся. – Просто не удалил и все, мне она не мешала. Да ведь я и телефоном этим недолго пользовался, купил новый. У этого батарея слабая…

– Да-да, ты говорил, – перебил я его. – И все же это странно. И телефон этот зачем-то хранил столько лет, не выбросил. И не починил. Ты же в технике дока, что тебе стоило поменять батарею?

– Проще было купить новый, – недовольно пробурчал он, всем своим видом показывая, что я глупыми вопросами отвлекаю его от каких-то сверхважных мыслей.

Он снова принялся расхаживать по комнате. Но потом, видимо, устав от хождения, опустился на диван, откинулся на спинку, прикрыл глаза и стал думать сидя, с комфортом.

– Борис! – окликнул я его через некоторое время. Он посмотрел на меня отсутствующим взглядом, нетерпеливо махнул рукой и снова закрыл глаза. Он был похож на человека, слушающего музыку на плеере, и этим сосредоточенным выражением лица напомнил мне Стаса. А я вдруг вспомнил о второй цели своего визита. Плеер! Вернее, электронная отмычка, чтобы его раздобыть.

– Борис! – Я тронул его за плечо. Он вздрогнул всем телом, вскрикнул и подскочил на месте. Ну что за слабонервный тип?! Я подождал, когда он придет в себя, и изложил свою просьбу.

– Подъезжай ко мне вечером, скажем, часиков в девять, – отстраненно, продолжая вертеть в голове свои мысли, сказал он.

Мы с ним попрощались, и я поехал в агентство.

* * *

На крыльце нашего офиса я столкнулся с женщиной лет пятидесяти – она как раз выходила из агентства. Новая клиентка? По ее виду я попытался определить, какое у нее к нам дело: пропал муж? украли деньги? давно не пишет сын, и она не знает, что с ним? (Да-да, к нам обращаются и с такими просьбами, рассчитывая на Полинин дар.)

– Муж? – спросил я, поздоровавшись с Полиной.

– Муж, – с усталым вздохом подтвердила она. – Честное слово, у нас не детективное агентство, а какой-то салон гадания. Пора уже давать объявление: «Знаменитая ясновидящая предскажет вам будущее». Нет, ну в самом деле, приходят бог знает с чем. Эта вот женщина принесла майку своего мужа, жутко несвежую. Да еще с гордостью сказала, что специально взяла ношеную, потому что слышала, будто ясновидящим именно ношеные вещи нужны. Что я ей собака-ищейка, что ли?

– А чего она хотела?

– Узнать, куда подевался ее муж. Ушел в магазин и на три дня пропал. Да запил он где-то, тут без всякой майки понятно. Я ей попыталась объяснить, что вижу людей только в определенном состоянии – в коме, а она и слушать не хочет, начала меня умолять, и так приниженно… Нет, это просто невозможно!

– И что ты ей сказала?

– Что вернется скоро. Может, даже сегодня. А что я могла? – Полина опять вздохнула. – А как у тебя дела?

Я пересказал ей разговор с Борисом.

– И что ты думаешь? – осторожно спросила Полина.

– Что Борис совершенно безумный тип. Дурдом по нему плачет!

– Это-то ясно. Мне всегда казалось, что он с головой не дружит. Но как Борис прореагировал на фотографию?

– Удивился. Да нет. Он был потрясен. Я еще никогда не видел его в таком состоянии.

– А ты веришь, что он сделал фотографию случайно?

– Не знаю. Сначала поверил, потом стал сомневаться. Главное, дата сбивает. Фотография была сделана примерно за два месяца до его смерти. Ну как, как все это можно объяснить?!

Я нервно заходил по комнате, совсем как Борис и, сообразив это, резко затормозил.

– Знаешь, – приблизившись к Полине, тихо заговорил я, – вот все думаю, а может, он жив?

– Но… разве это возможно? – так же тихо спросила Полина.

– Конечно, невозможно, и все-таки… Видишь ли, если он тогда действительно погиб, то и эта фотография невозможна. А если он жив… Но дата все опровергает. Борис сфотографировал его двенадцать лет назад. Тридцатилетним. И вот хоть в лепешку разбейся, никакого объяснения не придумаешь. Эх, если бы не эта чертова дата!

– А если бы не дата, то что? – По тону, каким Полина задала этот вопрос, я понял, что у нее есть какая-то мысль, все объясняющая, и опять у меня вспыхнула глупая надежда.

– Ну… – Я немного помолчал. – Видишь ли, я ведь не видел момента столкновения. И вообще минуты на две, а, может, и больше Стас выпал из моего поля зрения. Он стоял под кленом у самой дороги. Ну вот, я и подумал… Может, подъехала в это время, пока я мороженое покупал, какая-то машина, Стаса в нее запихнули и увезли. А вместо него… – Я замолчал, стыдясь продолжать эту глупейшую версию.

– А вместо него подсунули двойника, – закончила за меня Полина. – Брата-близнеца, например, о котором твои родители понятия не имели.

– Да понимаю, понимаю, что звучит это идиотски! – Я заискивающе хихикнул, желая подольститься к Полине (или к судьбе?), изо всех сил мысленно призывая, чтобы она мне возразила: в жизни всякое случается, версия вовсе не идиотская, такое вполне может быть. Но Полина промолчала. Тогда я продолжил таким же истерически-веселым, безнадежным тоном – мне самому стало противно: – Мама родила близнецов, – я опять хихикнул, – ей в роддоме об этом не сказали, чтобы одного из них продать состоятельной бездетной паре. Мексиканский сериал какой-то!

– Может, да, а может, и нет, – серьезно сказала Полина. Неужели и она все же допускает такую возможность?

– Но дата, дата! – взвился я, сердясь на себя за глупую надежду, от которой никак не хотел отходить. – Даже эта идиотская версия разбивается о дату. На фотографии, сделанной двенадцать лет назад, Стасу тридцать. Или около того.

Я зло рассмеялся. Полина мой смех не поддержала, сидела, о чем-то задумавшись.

– Слушай, – сказала она через некоторое время, – мне тут пришла в голову одна мысль, но нужно проверить. Ты говорил, что вчера весь день меня фотографировал. Посмотри, пожалуйста, дату создания вчерашних снимков. Ты их с телефона не удалил?

– Нет, но зачем… – начал я и тут, кажется, понял, к чему она клонит. Схватил телефон и стал судорожно проверять. – Ну так и есть! Мы с тобой, Полинка, вчера побывали в прошлом. Все фотографии, судя по дате, сделаны двенадцать лет назад. – Я невесело рассмеялся. – Мне просто в голову не пришло вчера переставить дату, вот все снимки и обозначились тем годом, когда Борис купил телефон. Он ведь им пользовался всего пару месяцев. А я совсем забыл, что в старых телефонах дата не выставляется автоматически, ее нужно самим заново делать. – Меня вдруг посетила здравая мысль, которая могла все расставить на свои места. – Но раз дата снимка ни о чем не говорит, Борис мог сфотографировать Стаса когда угодно. Например, неделю назад.

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожилась Полина. Наверное, испугалась, что я опять начну развивать версию о братьях-близнецах.

Я ответил не сразу, в задумчивости перекручивая фотографии на телефоне: Полина, Полина, Стас.

– Так, ничего, просто пытаюсь размышлять логически. Если Борис меня обманул, то зачем? Хотел разыграть? На него это совсем не похоже.

– Да уж, – подхватила Полина, – мрачный тип.

– И вообще… Откуда он мог узнать, что у меня уведут телефон? И как смог сделать такую фотографию, если не фотошопом, а она ведь подлинная, подлинная! Нет-нет, никакой это не розыгрыш! Он сам удивился, когда я ему рассказал о Стасе. И не просто удивился, а был по-настоящему потрясен. Такую реакцию не сыграешь. Но… – Я окончательно сбился, в мыслях был полный разброд. – А ты что думаешь? – спросил я Полину и с надеждой посмотрел на нее.

– Мне не очень-то верится, что Борис сфотографировал Стаса случайно. Но если он все это подстроил, значит, у него была какая-то цель. Он ничего не расскажет, пока ее не добьется.

– Это понятно. Но как ты думаешь, может ли… – я замялся, не решаясь продолжить.

– Стас оказаться жив? – закончила за меня Полина. – Не знаю. Версия о тайном близнеце мне видится сомнительной…

– Да понимаю! – опять загорячился я. – Как будто мне она кажется нормальной! Но должно же быть какое-то объяснение.

Полина ничего не ответила. Мы долго молчали. Опять, как тогда у Бориса, я почувствовал разочарование. Полина, конечно, не верила, что Стас каким-то чудом мог остаться в живых.

– Я понимаю, Витя, – мягко заговорила она наконец, – тебе очень хочется верить, что Стас не погиб. Но… Ты только не обижайся. Пожалуйста. Мне кажется, что это невозможно… – Она вдруг оборвала себя и нахмурилась. – Нужно поскорее достать плеер Стаса. Только так мы сможем понять, что произошло с твоим братом. Почему он ни с того ни с сего бросился под машину, о чем думал в последние минуты своей жизни.

Мне не нравилась эта идея, но отказаться я уже не мог, потому что вчера дал Полине себя уговорить.

– Постараюсь достать плеер сегодня, – сказал я, отводя взгляд, как будто она могла увидеть выражение моего лица. – Надеюсь, Борис хоть в этом не подведет.

* * *

Я чуть не опоздал на встречу к Борису. Сначала решил заскочить к одному знакомому, Степе-компьютерщику. Хотел, чтобы он проверил фотографию Стаса и высказал свое мнение. Возможно, есть какие-то способы скрыть вмешательство редактора, а такой профан, как я, определить это, конечно, не может. Но Степа подтвердил, что фотография подлинная, фотошопом не обработанная. Не знаю, обрадовало это меня или расстроило – своих чувств я уже разобрать не мог. К дому Бориса я подъехал в начале десятого. Припарковался недалеко от его подъезда и вышел из машины. И тут увидел его самого. Совершенно наплевав на нашу договоренность, он шел по дорожке, пересекавшей двор, в противоположном направлении от своего дома.

– Борис! – возмущенно крикнул я и бросился его догонять, но он даже не оглянулся. Шел себе и шел, с какой-то механической сосредоточенностью, как робот. Я хотел его снова окликнуть, но вдруг передумал. Все это было очень странно. Раньше Борис подобных фокусов не откалывал, никогда меня не подводил. Если мы договаривались встретиться, он всегда ждал. Что за срочное дело у него возникло? Я решил пойти за ним, стараясь больше не привлекать к себе внимание.

Мы шли довольно долго: сначала по оживленной улице, потом свернули в какой-то тихий переулок. Здесь Борис остановился, оглянулся – я едва успел спрятаться за выступ старинного здания. Вид у него был какой-то растерянный, будто он заблудился, не знает, куда дальше идти. Или дело было в чем-то другом? Он заметил, что я иду за ним?

Начало смеркаться. Я подумал, что скоро совсем стемнеет и тогда ему будет легко от меня оторваться. А может, он и дожидался темноты, закралась у меня тревожная мысль. Но немного постояв и, видимо, что-то вспомнив, Борис решительно зашагал вперед. Мы снова вышли на улицу. В этой части города я никогда не бывал, да и Борис, судя по его походке, снова ставшей неуверенной, бывал нечасто. Прохожих здесь было мало. За все время нам встретились только подвыпивший мужичок с доберманом на поводке (доберману явно было стыдно за своего хозяина), двое полубеспризорных детей и парень лет двадцати в оранжевой футболке, очень похожей на ту, в которой погиб Стас.

Борис пошел медленнее, то и дело осматриваясь. Невольно подражая ему, стал осматриваться и я. Кое-что показалось мне знакомым: дерево, опоясанное железным обручем, скамейка у дороги (наверное, когда-то здесь была остановка), вывеска магазина оргтехники. Где-то все это я видел совсем недавно. Странно, но и Борису именно эти детали интерьера улицы показались знакомы. К дереву он даже подошел и потрогал обруч. Потом достал из кармана телефон, но звонить не стал, а неуверенной, шаткой походкой двинулся к магазину оргтехники. Что ему могло там понадобиться? Магазин закрыт, время позднее. Может, ему назначили здесь встречу? Отчего-то мне стало тревожно и даже как-то жутковато. Я тихонько прокрался вперед, спрятался в тени дерева, опоясанного обручем. Кто придет на встречу к Борису? Напряжение росло. Я украдкой, стараясь не выпустить из поля зрения Бориса, осмотрел улицу – никого. И приближающихся шагов не слышно.

Борис поднялся на крыльцо. Запищал кнопками телефона. Кому он звонит? Надеюсь, не мне, чтобы предупредить о несостоявшейся встрече. Я сунул руку в карман, попытался отключить звук телефона, но не смог определить на ощупь нужную кнопку. Борис, к счастью, звонить передумал. Но, видимо, что-то почувствовав, повернулся в мою сторону и поднял телефон на уровень глаз. Послышался щелчок камеры. А в следующий момент Борис закричал неестественно тонким голосом, полным то ли ужаса, то ли восторга:

– Стас!

И тут я понял, что ждал именно этого. Ждал все это время, пока шел за Борисом. Ждал и надеялся, что дождусь – увижу брата, живого, повзрослевшего. Я резко повернул голову назад, думая, что Стас стоит у меня за спиной, но там никого не оказалось. Тогда я бросился к Борису. Растерянно улыбнувшись, он слегка отступил, уперся спиной в стену салона, ужасно побледнел и стал сползать по ней вниз.

Когда я к нему подбежал, Борис был без сознания. Понадобилось немало времени, чтобы привести его в чувство. Хотя я с ним совсем не деликатничал: тряс за шиворот, довольно чувствительно хлопал по щекам. Мое разочарование вылилось в злость на Бориса.

Наконец он открыл глаза, но взгляд его был туманным и безумным.

– Виктор? – жалобно спросил он. – Ты видел Стаса?

– А он здесь?

Я снова огляделся – никого. Мы были одни, двое безумцев, на этой пустынной улице.

– Вставай, – сказал я Борису. Он попытался подняться, но не смог.

Мне с трудом удалось поставить его на ноги, колени его подгибались, тело совершенно не слушалось, Борис то и дело норовил снова сползти вниз. Почти волоком я дотащил его до скамейки, посадил. Вся злость на него прошла, теперь я почему-то испытывал к нему жалость.

– Ты знаешь, где Стас? – спросил я вполне мирно. Борис не ответил. Смотрел на меня сумасшедшим взглядом и молчал. – Вы договорились с ним здесь встретиться?

Борис как-то жалобно усмехнулся и опять промолчал.

– Ну объясни же хоть что-нибудь!

– Не могу. Ты все равно не поверишь, – еле слышно проговорил он и попытался подняться со скамейки, но тут я опять на него разозлился.

– Говори наконец, где мой брат! – закричал я и толкнул его назад.

– Отстань! – тоже разозлившись, вскрикнул Борис. – Ведешь себя как полный придурок! Я не знаю, где твой брат, и вообще оставь меня в покое!

Он поднялся и пошел, а я потащился за ним. Что мне было делать? Не бить же его. Несколько раз я пытался с ним заговорить, но он только пожимал плечами, хмыкал и ничего не отвечал. Тем же путем мы вернулись к его дому.

Отмычку он мне все же дал, но искал ее так долго, копаясь в различных ящиках и коробках, что у меня сложилось полное убеждение: он не сегодня ее сделал, она у него была. Почему же он не захотел продать ее утром? Странный он тип!

Я расплатился с Борисом и поехал в квартиру родителей.

* * *

Открыть дверь оказалось на удивление легко. Все-таки Борис, что бы я теперь о нем ни думал, мастер от бога – его технические штучки выше всяких похвал. Я вошел в квартиру, огляделся, соображая, куда мама могла сложить вещи Стаса. Если вообще их не выбросила, на что я втайне надеялся. Абсурд, конечно! Покупать отмычку, тайно пробираться в квартиру, и все это только для очистки совести. Ну не мог я обмануть Полину, сказав, что плеера нет, даже не попытавшись его разыскать.

Мне представился большой белый чемодан с оторванной ручкой. Был у нас когда-то такой. Кстати, ручка оторвалась из-за Стаса. Ему тогда было года четыре, мы поехали в Питер к маминой сестре в гости. На перроне была ужасная толчея, мама вела его за руку, но он испугался и свободной рукой вцепился в чемодан, который нес папа. Стас… да нет, тогда он был никакой не Стас – Стасик, Стаська, Стасенька – так тянул книзу, что ручка не выдержала и оторвалась.

Где может быть этот чемодан? На антресоли между кухней и прихожей или в кладовке. Или еще где-нибудь. Я методически обшарил всю квартиру, но белого чемодана так и не нашел. Зато в шкафу в нашей бывшей комнате обнаружил огромную картонную коробку, тщательно заклеенную со всех сторон скотчем. Сходил на кухню, принес нож. Открыть удалось ее с большим трудом. Но зато как же мне повезло! Или, наоборот, не повезло. В коробке оказались чуть ли не все вещи брата. Даже записная книжка и телефон. И, что самое главное, плеер.

Записную книжку, телефон и плеер я положил в пакет, аккуратно заклеил коробку, поставил на место, скрыл следы своего пребывания и вышел из квартиры. Пробыл там минут двадцать, не больше, но все это время меня не оставляло ощущение, что я делаю что-то противозаконное. Дверь закрылась так же легко, как и открылась, спасибо техническому гению Борису.

* * *

Ситуация с Борисом, воровское посещение родительской квартиры – все это оставило неприятный осадок. Полина сразу почувствовала, что настроение у меня хуже некуда, хоть я и старался это скрыть. Мы поужинали, натянуто, принужденно разговаривая на совершенно неинтересные, пустые темы, потому что о главном сейчас не решались заговорить. Я видел, что Полине не терпится начать работать с плеером, поэтому сразу после ужина мы и приступили к делу. Полина села в кресло, я протянул ей плеер. Не знаю, что чувствовала она, а мне было не по себе. Еще никогда нам не приходилось «подсматривать» за своими близкими. А кроме того, я за нее боялся.

Полина прикрыла глаза, настраиваясь. У меня жутко заколотилось сердце… И тут раздался звонок в дверь. Мы оба синхронно вздрогнули.

– Кто это может быть? – испуганно спросила Полина.

– Не знаю, двенадцатый час, время, скажем, не самое подходящее для визитов.

Снова раздался звонок. Бросив на Полину тревожный взгляд, я пошел открывать. Сначала мне представилось, что это Стас. А потом в голове замелькали картины несчастий, одна страшнее другой: мои родители решили раньше вернуться с дачи, по пути попали в аварию; в доме Полининых родителей произошел пожар… На пороге стояла и радостно улыбалась моя двоюродная сестра из Питера Людмила. Вернее, Людочка – все и всегда почему-то звали ее только так. Впрочем, и она сама всех называла исключительно ласкательными именами. Я испытал такое облегчение, что не передать. Хотя появление Людочки да еще в такой неподходящий момент уже само по себе несчастье. Совершенно несуразная особа, моя двоюродная сестрица. Жутко эмоциональная, часто не по делу активная, страшно утомительная, а главное, невыносимо болтливая.

– Привет, Витюша! – весело прощебетала она и залилась счастливым смехом. – Приятный сюрприз, не правда ли? – Людочка шагнула в квартиру и широким шутливым жестом бросила в угол прихожей большую дорожную сумку. – Принимайте гостью! Вообще-то я не хотела устраивать никаких сюрпризов, звонила тебе весь день, но у тебя телефон отключен. Наверное, разрядился, а ты и не знаешь. Ах ты, растяпа. – И она звучно поцеловала меня в щеку.

– Телефон у меня украли, – весело, невольно перенимая ее тон, сказал я.

– Да?! – Людочка с наигранным ужасом на меня уставилась. – Так найди вора, ты же сыщик. – Она мельком взглянула на себя в зеркало, быстрым жестом поправила прическу, хотя, на мой взгляд, поправлять там было особо нечего: свои прекрасные ярко-рыжие кудрявые волосы она постригла почти под корень. Людочка, по профессии визажист, то и дело экспериментировала со своей внешностью, искала тот единственно неповторимый образ, который наконец поможет ей обрести счастье. В личной жизни ей катастрофически не везло: за свои неполных тридцать лет Людочка уже три раза выходила замуж, и все неудачно. – Нет, серьезно, ты в полицию заявил?

– Нет еще.

– Заяви обязательно, сейчас телефоны на раз-два-три находят. – Она опять глянула в зеркало, нахмурилась: новый образ ее явно не устраивал. Интересно, что она предпримет в следующий раз – подстрижется наголо и разрисует лысину ромашками?

Людочка разулась, сняла куртку, под ней у нее оказалась невообразимого цвета футболка. Ярко-желтые брюки были какого-то странного покроя – на бедрах висели мешком, а книзу сильно сужались.

– Проходи! – пригласил я.

– Ага! – Людочка изобразила на лице восторг, готовясь встретиться с Полиной. Я немного задержался в прихожей, вешая ее куртку и переставляя на тумбочку сумку. – Полюшка! – заверещала она в следующий момент. – Сто лет тебя не видела!

Полина улыбалась, но я видел, что она раздосадована. Плеер лежал на маленьком столике рядом с креслом. Ну да, «встречу» со Стасом теперь придется отложить на неопределенный срок. Я прекрасно ее понимал, но, хоть это и нечестно было с моей стороны, испытывал облегчение и втайне радовался, что все сорвалось.

– Как поживаете, дети мои? – разливалась Людочка и, не выслушав ответа, продолжала: – А я к вам в творческий отпуск.

– В творческий отпуск? – переспросил я. – Это как?

– Хочу у вас поучиться, набраться опыта. Вы ведь мне не откажете в помощи? – Она хитро прищурилась, посмотрев в мою сторону.

– Конечно, поможем. Ты только скажи, в чем.

– Да вот, послала я свой салон красоты к чертовой матери, достало все, сил нет. – Людочка устроилась в кресле напротив Полины, закинула ноги на подлокотник. – Представляете, одна дурында, моя клиентка, распустила про меня слух, будто я применяю просроченную косметику. У нее рожа какой-то сыпью покрылась, уж не знаю отчего, ананасов, может, пережрала. Она решила, что от пудры. Подняла шум, думала в суд подать. До этого, слава тебе господи, дело не дошло, но всех постоянных клиенток распугала. Хотели меня попереть из салона, да я сама ушла. – Людочка расхохоталась, хотя ничего смешного в этой ситуации не было. – Теперь решила коренным образом изменить род деятельности. Собираюсь открыть у нас в Питере детективное агентство. Как вам моя идейка?

Я не знал, что и сказать. Людочка-детектив – это сильно. Посмотрел на Полину, она с трудом сдерживала смех.

– Одобряете? – Людочка обвела нас взглядом. – Не одобряете, – заключила она по нашим лицам и тяжело вздохнула.

– Да нет, – поспешил я ее успокоить. – Просто все это… несколько неожиданно. И потом, нужна лицензия, а для этого – подходящее образование.

– Я очень легко обучаюсь, – возразила Людочка, надувшись.

– Это прекрасно, но корочки. Понимаешь, диплом – это, конечно, чистая формальность, но без него лицензию тебе не дадут.

– Жаль. – Людочка совсем скисла. – А я думала у вас поучиться. Свое дело хотелось открыть. Быть частным детективом – куда интереснее, чем рожи этих заносчивых дурынд малевать целый день. Да и прибыльнее, наверное. – Она обвела взглядом комнату, но, видно, не усмотрев доказательств прибыльности, рассмеялась и беззаботно махнула рукой: – Но главное – интересно. Деньги – дело десятое. А я чувствую, что у меня бы получилось.

– Не сомневаюсь, – заверил я ее.

– Ты, наверное, голодная, – перевела разговор Полина.

– Страшно! – восторженно воскликнула Людочка. – А еще у меня в сумке классный ликер. Немецкий, остаток былой роскоши – подарок одной благодарной клиентки. Я ее омолаживала каждую неделю. Потом как-нибудь расскажу, забавная история. – Она опять погрустнела. – Теперь-то больше никаких благодарных клиенток не будет. Да и с детективным агентством вы меня обломали. Ну и ладно!

Полина поднялась и пошла на кухню, Людочка, тут же бросив грустить, понеслась следом помогать. Я сел в Полинино кресло, взял со столика плеер и почувствовал, что ужасно устал, и настроение внезапно испортилось. Вечер затягивался. С приездом Людочки все теперь пойдет кувырком. Интересно, надолго она к нам пожаловала и нельзя ли ее сплавить к родителям на дачу?

Из кухни вернулась Людочка, торжественно неся поднос с закусками. Вид у нее был такой простодушно жизнерадостный и мысли не допускающий, что не для всех ее приезд – праздник, что я устыдился.

– Дурочка моя, – сказал я, забирая поднос, – как я рад, что ты приехала!

В этот момент я был почти искренен.

– Ну и куда ты поставишь поднос? – расхохоталась она. – Ты же стол не раздвинул. Втроем за этим маленьким столиком мы не поместимся.

Мы выдвинули стол на середину комнаты, расставили закуски, Полина принесла с кухни открытую бутылку ликера, стопки, и мы сели праздновать приезд Людочки.

* * *

Спал я плохо, хоть и очень устал за день, перенасыщенный событиями, проснулся окончательно еще до семи. Тихонько, чтобы не разбудить Полину, поднялся. Но оказалось, что она не спит. Людочку мы уложили в большой комнате на диване. Я осторожно заглянул туда, опасаясь, что и ее поразила бессонница – общаться с сестренкой с утра пораньше я был не готов, – но, к счастью, она мирно посапывала.

Пока я принимал душ и брился, Полина сварила кофе, разлила по чашкам, поставила вазочку с печеньем на стол. Мы завтракали, наслаждаясь уединением. Странно, Людочка пробыла у нас всего один вечер, а создавалось впечатление, что гостит уже неделю, и всю эту неделю нам не удается побыть вдвоем.

– Какие планы на сегодня? – спросила Полина.

– Не знаю. – Я думал о вчерашней ситуации с Борисом. Судя по всему, в тот момент, когда он внезапно меня увидел, принял за Стаса. Но почему? Только ли потому, что мы похожи? Или он ожидал увидеть именно Стаса, а не меня? Значит, мой брат, вопреки всем разумным доводам, жив. А Борис… Что означает его фраза: «Ты все равно не поверишь»?

Я встал, прошел в прихожую, взял телефон, открыл фотографию Стаса и долго всматривался в его лицо, пока не заболели глаза. Зажмурился, давая им отдых, потом опять стал смотреть. В самом лице ничего нового я не высмотрел, но вдруг понял одну вещь: Стас сфотографирован на той самой улице, на которую вчера привел меня Борис. Вот дерево, опоясанное обручем, вот скамейка, а вот часть вывески магазина электроники. Понятно, почему мне все это показалось вчера знакомым – я видел эти детали на фотографии. Но зачем Стас, если он все-таки жив, назначил Борису встречу на этом самом месте? Есть тут какой-то особый смысл или нет?

– Вот ты где! – шепотом, чтобы не разбудить Людочку, проговорила Полина, тронув меня за руку. Я вздрогнул от ее голоса – все эти события совершенно выбили меня из колеи, я стал каким-то неврастеником. – Так что ты думаешь делать?

– Что делать? – растерянно повторил я, не совсем понимая, что она имеет в виду.

– Да что с тобой? – рассердилась Полина. – Встал, ничего не сказал, ушел, а я, как дура, продолжала с тобой разговаривать.

– Прости. – Я сунул телефон в карман, обнял ее за плечи и повел на кухню, но она вывернулась из-под моей руки.

– Предлагаю быстренько собраться и поехать в офис.

– Но еще слишком рано, – возмутился я, посмотрев на настенные часы, висящие в прихожей над дверью. – Начало восьмого.

– Вот и прекрасно! – непонятно чему обрадовалась Полина. – Значит, нам никто не помешает. Мы сможем спокойно поработать с плеером.

– Хорошо, – по инерции нехотя согласился я, а потом подумал, что она права, возможно, это единственный способ узнать, что происходит. – Сейчас принесу. Надеюсь, Людочка не проснется.

Я тихо-тихо вошел в комнату, где она спала. Осторожно, чтобы ненароком что-нибудь не столкнуть со столика, взял плеер и тут услышал бодрый, жизнерадостный голос.

– Доброе утро, Витюша! – Людочка сидела на диване, стыдливо-кокетливо прикрыв простыней грудь.

– Доброе, доброе, – пробормотал я, пряча плеер в карман.

С пробуждением Людочки квартира наполнилась бурными звуками жизни: мощным потоком лилась в ванной вода, громко хлопали двери и дверцы шкафов, одновременно с разных сторон слышался звонкий голос моей неугомонной кузины. Нам с Полиной поневоле пришлось принять участие в восторге по поводу наступления нового утра. Негостеприимно было сразу уходить. Поэтому в офис мы попали только в половине девятого. На дверь я повесил табличку: «Технический перерыв» – более подходящей у нас не нашлось. И мы приступили к работе.

Я усадил Полину в кресло для посетителей – самое удобное, какое было у нас в офисе. Достал из кармана плеер, положил ей на колени. Все это я уже проделывал вчера, перед тем, как в дверь позвонила Людочка. Но сегодня я не испытывал такого страха за Полину – видно, приезд питерской сестренки подействовал на меня благотворно: она заразила меня оптимистическим взглядом на жизнь.

Полина вставила наушники в уши, но плеер не включила, закрыла глаза и стала дожидаться своего «мистического сна» – не знаю, как лучше назвать это состояние. Выражение лица у нее сделалось каким-то болезненно сосредоточенным. Я посмотрел на часы – не знаю зачем, наверное, просто, чтобы отвести хоть на мгновение от нее взгляд. Мне опять стало не по себе – заряда Людочкинова оптимизма хватило ненадолго.

Некоторое время ничего не происходило, но вдруг Полина вскрикнула и сильно побледнела. По ее лицу, а потом и по всему телу пробежала судорога. Мне захотелось немедленно прекратить сеанс, но я понимал, что этого делать не стоит. Теперь Полина находилась в глубоком обмороке. Во всяком случае, так это выглядело со стороны. Лицо бесстрастно застывшее, дыхания почти не слышно.

Но вот черты лица ее немного ожили. Она повела из стороны в сторону головой и что-то забормотала. Я напряженно вслушивался, но слов разобрать не смог. А потом…

Потом потекли бесконечно долгие минуты, которые ощущались часами. А для Полины, я знал по прошлому опыту, это был целый отрезок жизни, который она переживала как свой собственный. То, что тогда, много лет назад, происходило со Стасом, теперь происходило с ней.

Вот лицо ее опять изменилось – стало старше и как-то жестче. Что она видит? Что чувствует? Может, пора ее разбудить? Подожду еще немного. Чтобы как-то ее поддержать, я подошел сзади и положил руки ей на плечи. Ее тело вздрогнуло, но из транса она не вышла – это была реакция не на мое прикосновение, а на то, что она ощущала там. Я подумал, что, может, не ради одной поддержки положил ей руки на плечи, а просто малодушно сбежал, скрылся от ее лица, ставшего таким чужим.

Внезапно Полина засмеялась – смех ее тоже был чужим. А потом громко, отчетливо произнесла: «Вчера наступит завтра». От этой странной, зловещей фразы у меня мороз побежал по коже. Что она может означать? Что там вообще происходит?

Тело Полины пронзила судорога, такая сильная, что ее подбросило на месте. Я с трудом удержал ее за плечи. Она качнулась вперед и опять что-то забормотала.

Наверное, такие сеансы должны проходить под наблюдением специалиста. А какую помощь я смогу ей оказать, если что-то пойдет не так? Да и откуда мне знать, так оно идет или нет?

Я опустил ее плечи, сел напротив, взял за руки. Ее лицо приняло безмятежное выражение. Дышала она спокойно, ровно. Может, я напрасно так встревожился? На лице ее появилась счастливая улыбка. Я бы даже сказал: улыбка влюбленного человека. Я сжал ее руку – странно, она ответила на это рукопожатие и открыла глаза.

– Слава богу! – выдохнул я, – наконец-то наши мучения закончились. – Ну как ты, Полинка?

Но оказалось, что она меня не слышит. Рано я обрадовался, из транса Полина не вышла. Она снова закрыла глаза и начала мерно раскачиваться – в такт ее движениям поскрипывало кресло. Вынести это было невозможно. Я посмотрел на часы. Прошло всего двенадцать минут с начала сеанса. Я думал, гораздо больше. Дать ей еще пару минут или уже можно разбудить? Двенадцать минут – это много или мало? Для меня оказалось непосильно много, а для Полины? Что она успела пережить за эти двенадцать минут?

Полина снова улыбнулась своей влюбленной улыбкой и вздохнула. Я осторожно провел рукой по ее щеке – никакой реакции не последовало. Я слегка сжал ее руку – ничего. Ладно, немного еще подожду. Вроде она чувствует себя неплохо. Но не успел я так подумать, как ее лицо исказилось, словно от боли, Полина пронзительно вскрикнула и перестала дышать.

Я был готов к любым поворотам, когда мы начинали сеанс, и потому не растерялся, хоть и очень испугался. Сорвал с нее плеер, подхватил на руки, перенес на небольшой диванчик в углу и приготовился делать искусственное дыхание. Но тут ощутил поцелуй на своих губах. Полина глубоко вздохнула и вышла из транса.

Я был совершенно счастлив, что все благополучно закончилось. Вот только не понял, мне ли предназначался ее поцелуй. И ее ли это был поцелуй, а не того, в чьей жизни она побывала.

Я помог ей перейти за стол на рабочее место. Сам сел напротив, придвинув стул. Выглядела Полина вполне нормально. Я тихо радовался. Думал напоить ее чаем, чтобы она окончательно пришла в себя, и тогда уже начать разговор, но тут она меня огорошила просьбой:

– Дай мне, пожалуйста, зеркало.

Сначала я подумал, что ослышался, потом не на шутку испугался.

– Да нет, со мной все в порядке, – поспешила меня успокоить Полина, поняв, о чем я подумал. – Просто дай зеркало и все.

Я снял со стены небольшое зеркало – оно у нас висело над диванчиком – поставил на стол перед Полиной, придерживая за верхний край. Она провела рукой по своему отражению, которого не могла увидеть, долго молчала, о чем-то задумавшись.

– Ладно, повесь на место, – сказала она наконец. Настроение у нее явно испортилось. – Просто хотела проверить одну штуку. – Полина через силу улыбнулась. – Перед тем как вернуться, а вернее, незадолго до этого, я увидела свое отражение в зеркальной двери магазина. То есть не свое, конечно, а того, кем я в тот момент была. Помню это ощущение: толкнула зеркальную дверь рукой – и тут увидела это лицо.

– Чье лицо? – с тревогой за ней наблюдая – она снова принялась водить рукой по поверхности зеркала, – спросил я.

– Ничье. Мне показалось… Нет, ничего. – Полина легонько оттолкнула зеркало, показывая жестом, чтобы я его убрал.

Повесив зеркало, я предложил ей вместе выпить чаю, но она отказалась. Настроение у нее испортилось окончательно. Сидела, нахмурившись, и о чем-то думала. Я решил ей не мешать, пусть спокойно придет в себя. А пока все же заварил чай. Вдруг потом ей захочется.

– Видишь ли, – заговорила она после бесконечно долгого молчания, – кто тогда погиб: твой брат или какой-то другой человек – я так и не смогла понять. Там, на дороге, с плеером, был молодой парень, наверное Стас. Но потом… В его мыслях… Нет, я не знаю, как объяснить. – Она в задумчивости побарабанила пальцами по столу – меня передернуло: у нее никогда не было такой привычки, зато у Стаса она была. Папу это совершенно выводило из себя. – Этого молодого парня я видела как бы глазами другого, и он был старше, гораздо старше. Я была им, этим взрослым человеком, и в то же время тем молодым парнем на дороге, наверное Стасом. Ничего не понимаю! – Она опять забарабанила пальцами по столу. – Один образ накладывается на другой. Такого никогда еще не было. – Расстроившись, Полина замолчала.

– А что значит фраза: «Вчера наступит завтра»? – спросил я. Эта фраза своей необъяснимой странностью меня мучила, но задал я этот вопрос не потому. Я хотел расшевелить Полину, направить ее мысли в другое русло.

– Откуда ты узнал? – удивилась Полина.

– Это была единственная фраза, которую ты произнесла четко. Так что она означает?

– Не знаю. Это было написано на обороте фотографии Алевтины.

– А кто такая Алевтина?

– Жена убитого и… – Полина опять улыбнулась той самой улыбкой влюбленного человека. – Он ее очень любил.

– Кто, муж?

– Да нет! – Она нетерпеливо тряхнула головой, возмущаясь моей непонятливости – видно, еще не до конца отошла от своего путешествия. – Тот, кем я была. Но нужно все рассказать по порядку. Не знаю, с чего начать.

Я опять предложил ей чаю, она опять отказалась.

– Да не могу я пить горячий чай в такую жару! – Полина помахала перед собой ладонью, как веером. – Духота невозможная! Сейчас бы мороженого, – мечтательно проговорила она. А я внутренне возликовал, что легко могу осуществить ее желание. Достал из холодильника большую пачку мороженого, положил на блюдечко, поставил перед Полиной и сунул ей в руку ложку.

– Пожалуйста!

Полина рассмеялась.

– Я и не знала, что у нас есть мороженое.

– Да я еще пару дней назад купил, но совсем об этом забыл.

Мы поели мороженого. Полина с сосредоточенным видом, задумавшись, постукивала по блюдцу ложкой, выбивая какой-то ритм. И вдруг я понял, какой это ритм. Мои черные колокола! «Black Sabbath».

– Теперь и меня они будут преследовать, – сказала она. – Первое, что я услышала, как только начала работать с плеером, были эти «Колокола», они и привели меня к дороге. Я смотрела на твоего умирающего брата и вдруг поняла, что это не я смотрю, а кто-то другой, тот, кем я стала. Он смотрел на Стаса с такой отчаянной болью, которую не заглушить никогда. А «Колокола» все звучали. И усиливали боль. Когда выносить это стало просто невозможно, я… вернее, он повернулся и пошел и вдруг оказался здесь, в нашем офисе. Во всяком случае, обстановка была очень похожей – я еще помню, как все это выглядит, – Полина грустно улыбнулась. У меня защемило сердце, я взял ее за руку, но она покачала головой. – Не надо, все нормально, я просто хотела объяснить… Ну вот. Был уже вечер, начало одиннадцатого. Не знаю, почему этот человек – тот, которым я стала, – решил задержаться на работе. Наверное, ему было грустно оттого, что все остальные утром улетели отдыхать в Болгарию. День был очень жаркий, совсем, как сейчас, и вечером не стало легче. Я… то есть он, просто умирал от духоты. Открыл все окна. И тут зазвонил телефон. Человек, который ему позвонил, Сотников Владимир Петрович, говорил очень сбивчиво – кажется, был сильно напуган. Он сказал, что его собираются убить, вероятно, кто-то из его бывших пациентов. Он врач, нарколог, работает в реабилитационном центре на улице Володарского.

– Как?! – не выдержал я. – Это ведь тот самый центр, в котором Стас проходил лечение!

– Да? Может быть. Так вот, Сотников просил подъехать к нему в центр завтра в девять утра. Сказал, что сегодня ночью дежурит в клинике и что ему нужно что-то показать на месте.

– Кому показать? Как он назвал человека, которому звонил?

– В том-то и дело, что никак. Он спросил: «Это детективное агентство?» А имени не назвал. Да и как он мог узнать имя? Мы вот никаких имен в объявлениях не даем. Он, наверное, звонил по объявлению.

– Ладно, извини. Больше не буду тебя перебивать.

– Потом я опять оказалась у дороги и смотрела на Стаса глазами этого человека. Звучали «Колокола». Я подошла совсем близко, наклонилась к нему и почти смогла с ним слиться, но мне стало так больно! Эта боль буквально выбросила меня из его тела. Я оказалась в каком-то незнакомом кабинете. Там было все перевернуто вверх дном. На полу лежала фотография девушки лет двадцати в рамке с разбитым стеклом. Она произвела на меня очень сильное впечатление. Когда-то где-то я ее уже видела, только не могла вспомнить где. То есть, – Полина смутилась, – что это я говорю! Это на того, кем я была в тот момент, фотография произвела сильное впечатление. Это он не мог вспомнить… Я все время сбиваюсь. Так трудно отделить себя от того, за кого проживаешь предсмертные мгновения. А тут все еще сложнее – два образа, которые путаются: совсем молоденький мальчик и взрослый мужчина. И если молодой – это почти наверняка Стас, то кто тот, второй, – не знаю. – Она немного помолчала. – Постараюсь больше не путаться. На обороте фотографии была надпись: «Вчера наступит завтра». Почему-то и эта надпись тоже на него подействовала. Он все время отвлекался на разные детали и потому не сразу заметил убитого.

– Убитого?! – воскликнул я, забыв, что обещал не перебивать.

– Да. Сотников был убит ночью. В двенадцать пятнадцать. На полу валялись настенные часы. Они остановились на этом времени. Наверное, Сотников сопротивлялся, завязалась борьба, потому там и был такой разгром.

– Странно! – опять вклинился я в ее рассказ. Насколько я понимаю, все произошло в клинике. Тогда почему никто ничего не услышал? Там ведь полно народу: пациенты, дежурный персонал.

– Кабинет нарколога находится далеко от палат и поста медсестры, в другом конце коридора. Там такой еще заворот, – Полина показала руками расположение коридора. – В этом закутке всего три двери: кабинет нарколога, кабинет главврача – но ночью его, понятно, не было, и еще одно помещение, полное аппаратуры, при помощи которой проводилось лечение. В общем, никто, как потом выяснилось, ничего не услышал. Я… Этот человек… Давай назовем его детективом, – Полина досадливо поморщилась. – Детектив наклонился над убитым, хотел проверить пульс: ведь тот мог оказаться жив, только без сознания. Пульса не было, но он обратил внимание на одну странность: стояла жуткая жара, а убитый был в пиджаке. Сверху медицинский халат, а под ним пиджак.

– Да, действительно странно. Но некоторые люди мерзнут даже в жару. Может, у него давление было пониженное или еще что-нибудь.

– Может быть, – согласилась Полина. – Детектив тщательно исследовал кабинет. На глаза ему опять попалась фотография девушки. Он долго на нее смотрел, и тут я опять оказалась у дороги рядом со Стасом. – Полина замолчала и, явно неосознанно, стала выстукивать ритм «Колоколов». – Потом, не знаю, как это произошло, я стала ощущать Стаса. Ну или того, кто лежал на дороге, мы ведь точно не знаем, Стас это или нет. Сквозь ужасную боль, которая меня поглотила, пробивалась одна невыносимая мысль: я не смогла спасти Алевтину, теперь она тоже погибнет. Ну, то есть так думал этот молодой человек. Он был в нее влюблен, а ей угрожала какая-то опасность. В следующий момент я опять оказалась в кабинете убитого врача. Детектив позвонил знакомому следователю, рассказал, что произошло. Тот обещал приехать с бригадой оперативников. Все время, пока их ждал, детектив смотрел на фотографию девушки и пытался вспомнить, где раньше видел этот портрет. Потом приехала опергруппа, детектив, уже под протокол, рассказал все, что знал по этому делу, и его отпустили. В коридоре он услышал, как какая-то женщина говорила кому-то, что нужно сообщить Алевтине, он понял, что так зовут девушку на фотографии и что она – жена убитого врача.

Полина опять замолчала. Я видел, что она совершенно измучилась – рассказ отнял у нее много сил. В какой-то степени она заново переживала все эти события, как свою собственную историю жизни. Я принес ей воды. Она попила и продолжила:

– С Алевтиной он встретился на следующий день. Она работала в магазине оргтехники и была намного старше той девушки с фотографии, ровесницей детектива. Но он все равно ее узнал. Она наняла его расследовать убийство мужа, так как не надеялась на полицию. А потом… Потом они полюбили друг друга, – быстро и как-то стыдливо закончила Полина.

– Да, – хмыкнул я, – и башмаков еще не износила.

– Ну… – Полина замялась, продолжая отчего-то смущаться, – такое бывает. Алевтина была очень несчастна, мужа никогда не любила, и… вот.

– Не любила мужа, сразу сошлась с детективом, кем бы он ни был, – задумчиво начал перечислять я ее прегрешения, – на следующий день после убийства мужа пришла на работу…

– Она это объяснила, – вступилась за Алевтину Полина. – Ей невыносимо было оставаться дома одной, вот и вышла на работу. Там все-таки люди и вообще.

– Ну да, ну да, – ироничным тоном проговорил я, абсолютно никакого сочувствия к вдове не испытывая. – А не она ли и прикончила нелюбимого муженька? А? Как ты думаешь? Кстати, как он был убит?

– Ударом по голове каким-то тяжелым предметом, который не был найден на месте преступления. Алевтина физически не могла этого сделать.

– Ну… есть женщины в русских селеньях, – опять начал я иронизировать, но Полина меня не поддержала.

– Алевтина к ним не относится. Она невысокого роста и совсем не атлетического телосложения: немного полноватая, очень женственная и… Нет, это не она!

– А почему ты ее так защищаешь? – Я вспомнил ее влюбленную улыбку, когда она пребывала в своем трансовом сне, и мне стало неприятно. Я даже почувствовал нечто вроде ревности.

– Не защищаю, просто знаю, что это не она. Ей самой грозила опасность.

– Да? Так ты, может быть, знаешь, кто убийца?

– Нет. Ты разбудил меня слишком рано. Детектив не успел довести расследование до конца.

Мы замолчали. Полина опять начала в задумчивости барабанить по столу пальцами. Не знаю, что меня больше нервировало: эта появившаяся у нее чужая привычка – не чужая, не чужая, Стасова! – или то, что она выбивала ритм моих «Колоколов». Я тоже задумался. Полученной информации было и много, и мало, но главного мы не добились: не узнали наверняка, кто погиб – Стас или другой, похожий на него человек. По описанию Полины, парень на дороге был похож на моего брата. И ее привычка барабанить пальцами по столу тоже принадлежала Стасу. Но эта привычка ничего не доказывала, слишком уж она распространенная. И описание не доказывало: это мог быть его двойник. Но больше всего сбивал второй образ – образ этого детектива. Кто он такой, черт возьми?

– Помнишь, ты говорила, – начал я, Полина вздрогнула от звука моего голоса – он неожиданно громко прозвучал в тишине офиса, мы так долго молчали, задумавшись каждый о своем. – Ты сказала, что видела свое отражение в зеркальной двери. Ну, то есть не свое, а того человека, кем ты была в тот момент, – отражение этого детектива. У тебя по этому поводу возникла какая-то мысль. Какая?

– Никакая, – быстро и как-то фальшиво равнодушно произнесла Полина. Я понял, что она что-то недоговаривает.

– Он на кого-то похож? – продолжал настаивать я.

– Ни на кого он не похож! – раздраженно сказала Полина. – Я и видела-то его всего секунду, ничего не успела рассмотреть.

Точно скрывает! Но что? Правды от нее не добьешься: если она о чем-то не хочет говорить, ни за что не скажет.

– Хочешь еще мороженого? – спросил я, чтобы разрядить обстановку.

– Хочу! – обрадовалась Полина возможности уйти от неприятного разговора.

– И я, и я тоже хочу! – восторженно заверещала Людочка. Мы и не слышали, как она вошла в офис. – У меня для вас потрясающая новость, дети мои! Завтра мы все улетаем в Болгарию!

* * *

Новость действительно нас потрясла. Полина изменилась в лице, сильно побледнела, мне даже показалось, что она сейчас потеряет сознание. Я бросился к ней, потом к холодильнику, чтобы налить воды, потом снова к ней, ничего не соображая от потрясения. Людочка все эти беспорядочные движения приняла за проявления бурного восторга по поводу предстоящей поездки и разливалась соловьем.

– Курорт Золотые Пески – сказочное место! – вещала моя безумная кузина. – Я видела фото пляжей в Интернете. Вы не представляете, какая красота! Мне сразу захотелось там оказаться. А какие рестораны, бары, клубы!

Я с трудом напоил Полину водой – у меня дрожали руки, а у нее ходуном ходил подбородок. Налил еще воды и выпил сам.

– Ой! Дайте и мне водички! – взвизгнула Людочка. – Пить хочу – умираю! Такая жара! – Она залпом выпила стакан ледяной воды, по-тюленьи пофыркала и продолжила расписывать прелести отдыха. – Вода двадцать шесть градусов, парное молоко! – Она блаженно прикрыла глаза, видимо, представляя себя плывущей по этому парному молоку. – Ух! Жара! Но потерпеть осталось недолго: завтра мы уже будем прохлаждаться на пляже. Место я застолбила. Представляете, как повезло! У них оказались три горящие путевки. Не одна, не две, а именно три! Как раз для нас!

– У кого – у них? – больным голосом спросила Полина.

– В агентстве путешествий. Я же говорила! – Она повернулась ко мне – я пожал плечами: видимо, начало рассказа мы пропустили. – Вы вообще меня слушаете? – возмутилась Людочка. Но тут же примирилась с нашей невнимательностью, вероятно объяснив ее тем, что мы просто обалдели от восторга. – Ладно! – Людочка добродушно рассмеялась. – Начну сначала. Вы ушли на работу, мне стало скучно, решила прошвырнуться по городу. Набрела на агентство путешествий и… И вот мы завтра летим отдыхать в Болгарию! Причем, заметьте, почти за бесценок. Я зашла за вашими паспортами. Вы рады?

Ни я, ни Полина ей ничего не ответили. Людочка внимательно посмотрела на нас и, кажется, только сейчас заметила, что мы совсем не разделяем ее энтузиазм по поводу Болгарии.

– В чем дело? – с зарождающейся яростью спросила она. – Вы что, не хотите ехать?

– Хотим, хотим! – поспешил я ее заверить. – Но, видишь ли, мы не можем. – Я обвел рукой пространство вокруг, Людочка проследила за моим жестом.

– Что – не можете? Закрыть на две недели вашу шарашкину контору? – Она закатила глаза и картинно упала в кресло для посетителей, в котором во время трансового путешествия сидела Полина. А я впервые подумал, отражается ли на вещах, соприкасающихся с Полиной, энергетика страдания умирающих людей?

– Понимаешь, у нас осталось одно незаконченное дело.

– Ну так заканчивайте его поскорее. Времени до завтрашнего дня еще куча!

– Нет, так не получится.

– Значит, в Болгарию вы не едете? – совсем разозлившись, проговорила Людочка. – Ну и черт с вами! Я поеду туда одна!

Она выскочила из офиса, хлопнув дверью.

Я подошел к Полине, сел рядом, взял ее за руку и слегка сжал.

– Да нет, – она высвободила свою руку. – Со мной все нормально. Просто у нас уже два совпадения из моего видения: наш офис и Болгария. Значит, и остальное сбудется.

– Ну что ты! – Я снова взял ее за руку. – Как оно может сбыться? Ведь то, что ты увидела, происходило в прошлом.

– Да, – согласилась она, но я понял по ее голосу, что она в этом не уверена.

– И потом, второе совпадение мы отменили: в Болгарию никто из нас не полетит. Да и вообще, не понимаю, отчего ты так расстроилась?

– Да оттого, – почти срываясь на крик, проговорила она, – что у человека, чье отражение я видела в зеркальной двери, было твое лицо!

Я долго молчал, переваривая это известие. Нельзя сказать, что оно меня как-то особенно поразило или расстроило. А главное, я не понимал, почему Полина на это так реагирует. Даже если все так, даже если она видела именно меня… Нет, меня она не могла видеть, ведь я не в коме, вполне здоров.

– Слушай, – я обнял Полину за плечи, – тут какая-то ошибка. Во-первых…

– Знаю, знаю, что ты хочешь сказать, – перебила она меня. – Раньше я видела людей только между жизнью и смертью. Но это раньше. Возможно, у меня открылся новый дар. – Она это произнесла с таким выражением ужаса на лице, словно речь шла не о даре, а о новой неизлечимой болезни. – С этим плеером ты соприкасался довольно долго, и на нем мог остаться твой энергетический след, через который я и считала твое будущее.

– Ну и что? – Я беззаботно рассмеялся. – Что в нем такого страшного, в моем будущем?

Полина не ответила, только как-то болезненно сморщилась. И тут до меня дошло.

– Ты ревнуешь к Алевтине? – Она опять ничего не ответила, но я увидел, что она еле сдерживается, чтобы не разрыдаться. Я крепко-крепко обнял ее. – Господи, Полинка, какая же ты дурочка! В твоем видении этот детектив влюблен в Алевтину, и ты подумала… Но вот уж это сбыться точно не может! Потому что я и так влюблен. На всю жизнь влюблен, ты же знаешь.

Она от меня отодвинулась и нетерпеливо тряхнула головой.

– Дело не только в этом, – всхлипнув, сказала она. – В этом тоже, но это не главное.

– А что же главное? – весело спросил я – Полинина ревность к этой совершенно абстрактной Алевтине меня забавляла.

– Да как же ты не понимаешь? Мой дар, с какой бы новой стороны он ни открывался, все равно так или иначе связан с комой. Возможно, я считала твое будущее через твою будущую кому.

– Н-да, круто замешано! – рассмеялся я. Почему-то будущая кома меня совсем не испугала. – Так круто, что не сразу и сообразишь, что к чему. Но я думаю, дело не в этом.

Полина вдруг разрыдалась в голос. Она никогда не плакала – вообще никогда! И это было так странно и так ужасно, что я растерялся.

– Ну не плачь, не плачь, ну пожалуйста! – уговаривал я ее, понимая, что совершенно не умею утешать, не научился, ведь она же никогда, никогда не плакала. – Ну, Полиночка, ну, не надо.

Я принес из холодильника бутылку воды, попытался ее напоить – ничего не вышло, она отталкивала мою руку и не желала взять стакан. Потом я попытался ее умыть, налив на ладонь воду из бутылки, – тоже безуспешно. Я уже сам был готов разрыдаться, не зная, как ее успокоить.

– Ну все, ну, Полинка! – Крепко-крепко прижав ее к груди, я стал мерно раскачиваться, надеясь укачать ее, как плачущего ребенка. И это действительно в конце концов помогло. Все еще всхлипывая, она осторожно высвободилась из моих слишком крепких объятий.

– Прости. Может, все еще обойдется.

– Конечно, обойдется! – поспешил я ее заверить. – Даже не сомневайся, все будет хорошо. Лучше скажи, как он выглядел. Тот, чье отражение ты видела. – Мне пришла в голову одна мысль: я понял, как смогу успокоить Полину.

– Как ты. Тридцатилетний мужчина…

– Вот-вот! – обрадовался я: моя мысль подтверждалась. – Тридцатилетний! А мне тридцать четыре!

– Какая разница?

– Большая. Ты меня видела, когда мне было тридцать. С тех пор я изменился, но у тебя в памяти навсегда остался тридцатилетним.

Я говорил бестактные вещи, совершенно этого не замечая, – мне нужно было высказать одну мысль, которая вдруг пришла мне в голову. Но, кажется, и Полина никакой бестактности не заметила.

– И к чему ты клонишь? – уже совсем успокоившись, спросила она.

– А к тому, что это был не я. Это был повзрослевший Стас – мы с братом, как недавно выяснилось, очень похожи. Вот его лицо ты и приняла за мое.

– Повзрослевший Стас? – задумчиво проговорила Полина. – Но ведь в таком случае мы опять пришли к тому, с чего начали. Как может быть твоему брату, погибшему в восемнадцатилетнем возрасте, тридцать лет?

– Никак не может, – согласился я. – Но это уже не первый факт, указывающий на то, что он жив.

– И находится в коме. Или в будущем будет находиться.

– Значит, нужно постараться найти его раньше, чем с ним что-нибудь такое случится. И я даже знаю, как это сделать. Прямо сейчас поеду к Борису и вытрясу из него всю правду!

* * *

Все время, пока ехал к Борису, я пытался выстроить предстоящий разговор. Это было непросто, потому что я и сам до конца не знал, какой именно правды хочу от него добиться. На все мои вопросы он уже ответил: Стаса сфотографировал случайно, знаком с ним никогда не был, даже не видел его ни разу, если не считать той мимолетной встречи возле магазина оргтехники, о которой он благополучно забыл. Конечно, возможен и такой вариант: он меня обманывает. Но если еще полчаса назад, когда мы разговаривали с Полиной, я верил в то, что Стас может быть жив, то сейчас, отрезвев, понял, что это невозможно. Он погиб на моих глазах, нужно принять этот факт и больше себя не мучить. Так какой правды я хочу добиться от Бориса?

С половины пути я чуть было не повернул назад, но потом опять мною овладела какая-то нелепая надежда на чудо. А вдруг? Вдруг он все-таки жив, и Борис что-то знает? Тогда нужно построить разговор таким образом, чтобы заставить его проговориться, подловить, притупить внимание, а потом задать свой главный вопрос, но облечь его в такую невинную форму, что Борис не почувствует подвоха и… Но как построить такой разговор? С чего начать?

Я ломал голову всю дорогу, но мои усилия оказались напрасны. Дверь мне открыл незнакомый мужчина примерно моего возраста, может, чуть моложе. Едва поздоровавшись и не подумав представиться, он открыл дверь в ванную.

– Это здесь, – сказал он и жестом пригласил войти внутрь. У меня возникла жуткая мысль, что Борис совершил самоубийство, перерезал себе вены и лежит в ванне. Я вошел в тесное помещение, наполненное паром, задев плечом мужчину (он что-то пробормотал), резко отодвинул занавеску – и вздохнул с облегчением: ванна была пуста.

– Это здесь, – повторил он и ткнул в трубу, перехваченную железным хомутом.

Не понимая, чего он от меня хочет, я зачем-то ее потрогал – труба была шероховатой и влажной. Мне стало неприятно: хомут на трубе напоминал обруч на стволе дерева, под которым был сфотографирован Стас.

– Сколько времени это займет? – спросил странный мужчина. Я ошарашенно уставился на него. – Надеюсь, недолго. Мне вообще-то некогда.

Я ничего не понимал, ну совершенно ничего. И это меня начало раздражать.

– Где Борис? – сурово спросил я. – И что вы делаете в его квартире?

– Жду вас, – сердито сказал мужчина. – Уже целый час, а мне нужно на работу. Я отпросился только до двух.

Маразм крепчал, что называется.

– Так сколько времени вам понадобится, чтобы переставить трубу? – не желал он сходить с какой-то своей бредовой идеи.

– Трубу? – тупо переспросил я.

– Трубу! – ядовито проговорил он.

И тут мы с ним одновременно сообразили, что произошло недоразумение.

– Вы слесарь? – спросил он, уже понимая, что никакой я не слесарь.

– Нет, я частный детектив и знакомый Бориса. А вот вы кто такой?

– Сосед, – смутившись, сказал он, протянул руку – робко, словно не надеясь, что я ее пожму, после того что было, – и представился: – Анатолий.

Он объяснил, что у Бориса прорвало трубу, что тот вызвал аварийку, они приехали, отключили горячую воду у всего стояка, наложили хомут и отчалили, пообещав на прощание вызвать слесаря из ЖЭКа. Борису нужно было пойти на прием к врачу, вот он и попросил Анатолия по-соседски ему помочь, подождать в его квартире слесаря.

– А что, Борис заболел? – озабоченно спросил я: его внезапная болезнь совершенно не входила в мои планы.

Анатолий как-то странно на меня посмотрел и усмехнулся.

– Заболел. Давно уже. – Он опять усмехнулся и постучал себя по голове. – Да вы разве не в курсе? Каждые полгода ему нужно являться на обязательный осмотр к психиатру.

Вот это была новость так новость! Я, конечно, понимал, что Борис Стотланд – человек со странностями, но о том, что все так серьезно, даже не догадывался. А потом подумал, что, в сущности, о Борисе ничего не знаю и что встреча с его соседом – прекрасная возможность собрать о нем хоть какие-нибудь сведения.

Анатолий оказался просто кладезем информации. Очень общительный, чтобы не сказать болтливый, и к тому же знал Бориса с самого детства. Правда, тогда они почти не общались. Из-за разницы в возрасте (Анатолий был младше на девять лет), а главное, из-за замкнутости Бориса.

– Он и во двор-то никогда не выходил, – не спеша предавался воспоминаниям Анатолий, совершенно забыв, что так спешил уйти на работу. – Борька всегда был с приветом. Ни с кем не дружил, никого не любил, кроме своей мамочки. Они жили вдвоем, и никто им был не нужен. Да у Борьки даже девушки не было. Наверное, мама не разрешала. – Анатолий засмеялся. – Она ему заменяла и друзей, и семью. А когда она умерла, он и сдвинулся. Закрылся в квартире, бросил работу и стал пить по-черному. Потом лечился, пить перестал, но с головой у него стало еще хуже. С год назад мы с ним сошлись, можно сказать, подружились, он мне многое про себя стал рассказывать. – Анатолий замолчал, не вовремя задумавшись.

– О чем рассказывать? – подтолкнул я его вопросом.

– Да обо всем! Например, что совсем не спит по ночам, в полдвенадцатого выходит на прогулку и гуляет до полвторого, потом работает, ложится около пяти утра, встает поздно, поэтому не любит, когда к нему приходят ни свет ни заря, особенно без предупреждения. У него фобия: ложиться до пяти он боится. Его мать умерла в больнице ночью, в двенадцать пятнадцать ему позвонили, разбудили. С тех пор он боится опять проснуться от того страшного звонка. У него вообще полно разных фобий. А время от времени происходит срыв, и его в психиатрическую больницу увозят. Мне его жалко. Борька, в общем-то, нормальный мужик, ну а что с головой беда, так он не виноват.

Наш задушевный и такой полезный для меня разговор прервал звонок домофона. Пришел слесарь. Настоящий слесарь. Анатолий вдруг вспомнил, что опаздывает на работу, и ретировался, бросив меня на произвол работника ЖЭКа.

Слесарь возился часа два, не меньше. Нецензурно сетовал, что трубы гнилые, надо было металлопластик ставить, а так в одном месте латаешь, в другом прорывается.

– Ставьте что хотите, – махнул я рукой и ушел в комнату. Включил компьютер. Надеюсь, Борис меня простит за то, что я так бесцеремонно внедрился в эту святая святых современного человека. Лично я не простил бы, но мне нужно было позвонить в центр реабилитации, а для этого найти номера телефонов. Я хотел выяснить, работает ли у них доктор Сотников. Оказалось, работает. Значит, жив, никакого убийства не было.

Потом позвонил Полине, объяснил, что застрял в квартире Бориса на неопределенный срок. Хотел помириться с Людочкой, но из этого ничего не вышло. Едва услышав мой голос, она отключилась. Видно, обиделась всерьез.

Больше делать было нечего. Я встал, прошелся по комнате. Из ванной послышались ужасающие звуки – так в аду, наверное, распиливают грешников. Зажав уши, я скрылся в дальней комнате: это оказалась спальня Бориса. Здесь я никогда еще не был, да оно и понятно: кто же в спальню приглашает гостей? Мне стало неудобно, и я хотел поскорее уйти, но тут один предмет привлек мое внимание. Он лежал на тумбочке возле кровати. Нечто среднее между мини-планшетом и смартфоном, с небольшим экраном, с кнопками, но без надписей – явно не заводского производства, Борис смастерил его сам. Из любопытства я нажал самую большую кнопку сверху – загорелся экран, мигнул, и на нем появилась фотография Стаса. Та самая, где ему тридцать лет. А в следующий момент раздался звонок, я ткнул в кнопку рядом – и едва не выронил прибор: голос Стаса, повзрослевший, но совершенно узнаваемый, произнес: «Привет, Борис!» Это был телефон, какой-то неведомой конструкции. И по странному стечению обстоятельств Стас, мой живой брат, позвонил Борису именно в этот момент.

– Стас! Стас! – закричал я, прижимая к губам экран, не зная, где находится динамик. Стас ничего не ответил. Наверное, нужно было нажать на какую-то кнопку, чтобы связь стала двусторонней. У меня дрожали руки, я не знал, на какую кнопку нажать, поэтому тыкал пальцем во все подряд и, как дурак, кричал: – Стас! Стас!

Экран погас. Связь, даже односторонняя, прервалась. Я, технический идиот, кретин, все испортил, упустил такой шанс – поговорить с братом. В отчаянии я снова попытался оживить этот странный телефон, нажал на верхнюю кнопку, но экран больше не загорался. Наверное, я случайно что-то там заблокировал.

В бессилии я опустился на кровать. Там лежала рубашка Бориса – синяя в черную клетку. Сколько помню, он всегда ходил дома в ней, в любое время года. Ну да, у сумасшедших часто возникает любовь к определенным вещам. Внезапно я почувствовал невыносимую ненависть к Борису. Ненависть и почему-то отвращение. Даже его рубашка стала противна. Я вскочил с кровати и пересел на стул. В руке у меня все еще был этот странный прибор: телефон односторонней связи с мертвыми.

Да нет, конечно, Стас жив. Ведь это же было ясно с самого начала, с того момента, как появилась фотография. Почему я все не хотел в это поверить? А главное – почему не добился от Бориса признания? Как я мог хоть на миг усомниться, что он связан со Стасом, знает, где он сейчас и что произошло тогда, двенадцать лет назад? Он все отговаривался, а я не смог настоять, но теперь я получил доказательство, неопровержимое доказательство их знакомства. Вот оно, в моей руке. Стас позвонил Борису, я сам слышал его голос.

Слесарь наконец закончил работу и ушел. Я сел на диван в большой комнате и стал дожидаться Бориса, накручивая себя все больше и больше. А когда он наконец появился, был готов его убить.

– Привет, – слабым голосом поздоровался Борис, совсем не удивившись моему присутствию в его квартире. Вид у него был до невозможности измученный, он явно плохо себя чувствовал. Но мне совершенно не было его жалко. – Подожди, я сейчас.

Он ушел в спальню, но минуты через две вернулся, переодевшись в свою клетчатую рубашку. И не жарко ему с длинными рукавами, зло подумал я. Странная все-таки психология у сумасшедших. Наверное, без этой старой рубахи он чувствует себя не защищенным. Но ничего, сейчас ему никакая защита не поможет.

– Тебе звонил Стас, – спокойным голосом сообщил я, еле сдерживая подступившую ярость: мне хотелось схватить его за шиворот и трясти, трясти, пока не вытрясу из него всю правду.

– Какой Стас? – равнодушно спросил он – я никак не ожидал от него такой реакции. Был уверен, что он хотя бы смутится, начнет по обыкновению выворачиваться, врать.

– Мой брат, какой же еще? – Я вытащил из кармана его самодельный телефон и покрутил в воздухе. – Вот, на этот самый аппарат нового времени, – тут я придал своему голосу сарказма, – и позвонил. – У меня ужасно чесались руки все-таки двинуть ему по роже.

Странно, Борис и на это прореагировал довольно спокойно, только стал выглядеть еще более слабым и больным.

– Аппарат нового времени? – грустно и как-то обессиленно усмехнулся он. – В самую точку. Это действительно аппарат нового поколения, но только не телефонный. – Борис вздохнул с явным усилием – дышать ему было трудно. – Что-то вроде приложения к компьютеру для хранения программ и обработки материала. Долго рассказывать, да тебе это будет неинтересно.

– Почему же? Очень интересно. – Я придвинулся к нему. – А еще интереснее наконец услышать правдивый рассказ о моем брате.

– И что же ты хочешь услышать? – У него стало такое скучающее выражение лица, что я опять чуть было не усомнился в своих подозрениях. Но тут так ясно вспомнил повзрослевший голос Стаса, что вся решимость добиться признания, вся ненависть к Борису вспыхнула с новой силой.

– Все. – Я еще ближе придвинулся к нему и пожалел, что у меня нет с собой пистолета: тогда бы уж точно он во всем признался.

– Если ты об этом, – он кивнул на аппарат, который я все еще сжимал в руке, – то ты ошибаешься. Мне Стас не звонил, да и позвонить не мог. Потому что он умер. Ты сам мне об этом рассказывал. А вчера вечером я нашел доказательство. Извини, мне нужно было точно знать, умер твой брат или нет.

– Доказательство? – Я просто обалдел. – Какое доказательство?

– Свидетельство о смерти. Я влез в базу загса, нашел свидетельство о смерти Стаса и распечатал.

– Зачем?!

Разговор становился настолько безумно-абсурдным, что я сам начал ощущать себя сумасшедшим.

– Я хотел кое-что кое-кому доказать, – усталым голосом, явно через силу проговорил Борис. – Для этого мне нужно было точно знать время гибели твоего брата, предъявить свидетельство о смерти и еще кое-что: фотографию с телефона, где ему тридцать лет, ну и… – он немного замялся, – разное другое.

– Что другое? – холодно-сдержанным тоном энкавэдэшника, которого лучше не злить, спросил я.

– Ну, свои определенные достижения, – нетерпеливо проговорил Борис. – Тебе не понять, да и объяснять не хочется. – По фотографии Стаса при помощи программы я смоделировал его голос. Ты его слышал.

– По фотографии голос? Это невозможно!

– Вот именно! – восторжествовал Борис, но тоже как-то через силу. – А я смог. Программу воспроизведения голоса по фотографии я создал еще три года назад. Ну, разве же это не доказательство? – Торжествующее выражение лица у него вдруг сменилось самым унылым. – А он не поверил. – Борис тяжело перевел дух – даже дышать ему было трудно.

– Кому и что, убогое существо, ты хотел доказать? – закричал я, уже совершенно не сдерживаясь. Схватил его за шиворот и хорошенько встряхнул. – Кому и что? – Я стянул ему горло воротником рубашки, собрав ее в кулак.

– Пусти! – задушенно прохрипел он. – Я хотел доказать врачу, что не сумасшедший.

Его жалкое признание так меня потрясло, что я выпустил его ворот и отошел в другой конец комнаты. Мне было стыдно – и за себя, и за него. И стало ясно, что ничего не добьюсь. Ни силовым методом, ни каким другим, потому что и добиваться нечего. Он просто больной человек, а если и затеял какую-то игру, то не из злого умысла, исключительно в силу болезни.

Я посмотрел на Бориса. Он сидел на диване, сгорбившись в позе предельного отчаяния.

– И как же ты хотел это доказать? – спросил я ласково, чтобы не раздражать и так раздраженную психику больного.

Он с опаской на меня покосился, но, увидев, что мое воинственное настроение пропало, заговорил. Это был печальный и совершенно безумный рассказ.

– Когда умерла мама, я начал пить, – сказал Борис хриплым, все еще полузадушенным голосом. – Долго пил, не просыхая. Потом, проснувшись однажды утром, понял, что так больше нельзя. И… стал лечиться. Это была долгая борьба, о которой и вспоминать не хочется. Пить перестал, но со мной случилось нечто похуже алкоголизма – тяжелая психическая болезнь, и вот она-то уже лечению не поддается. Так считает мой врач Евгений Петрович. Болезнь накатывает внезапно ни с того ни с сего. Предсказать, когда и отчего возникнет новый приступ, невозможно. Иногда за целый год ни одного приступа не происходит, и я начинаю успокаиваться, думаю, что все, здоров, но вдруг опять наваливается… А иногда приступы следуют один за другим, чуть не каждый месяц. И начинается такая тоска, что не передать. Депрессию сменяет беспричинный страх, страх сменяется депрессией. Если бы ты знал, Виктор, как это мучительно! Приступу всегда предшествует странная галлюцинация: я оказываюсь в будущем. Но не в каком-нибудь фантастическом, где роботы и всякая подобная чушь, а во вполне реальном, ограниченном пределами моей жизни. Меня «забрасывает» вперед не больше чем на сорок лет. Там, в будущем, со мной происходят разные вещи. Однажды я пережил арест. Меня обвинили в убийстве. Все происходило так осязаемо, в таких реальных подробностях! В другой раз я оказался в большом, богато обставленном доме – это был мой дом. Я чувствовал себя очень старым: передвигался с трудом, звуки проходили словно сквозь преграду, руки работали плохо. Помню, я еле справился с пуговицами, застегивая халат. Некоторые детали из моих путешествий в будущее со временем подтверждались, но доктор, да и я сам не сомневались, что все эти перемещения – лишь галлюцинации, лишь проявления болезни. А подтверждались они часто! Например, люди, которые меня арестовали, назывались полицейскими и на них была та самая форма, которую носят сейчас, а видение это пришло много лет назад. Задолго до того, как приняли реформу и милицию переименовали в полицию. И дом, в котором я буду в будущем жить, нашел. Правда, он только еще начал строиться и, конечно, мне пока не принадлежал. Примеров много! Но я не принимал их в расчет, думал, что действительно болен. И вот вчера… – Борис прервал свой рассказ и посмотрел на меня почти с любовью. – Вчера я понял, что не сумасшедший. Фотография твоего брата подтверждает, что путешествия в будущее – не бред безумца, а реальнейшая реальность! Ты себе не представляешь, как я обрадовался! Я не болен – и это факт. Вот только арест беспокоит. Неужели меня и в самом деле обвинят в убийстве? Несправедливо обвинят. Ведь я не убийца. Я просто не способен на это! Но, может, еще обойдется. – Он с такой надеждой посмотрел на меня, что мне стало неловко. Как будто я мог его защитить и уберечь от всех невзгод жизни. – Сегодня у меня как раз был плановый обязательный осмотр. Я решил все рассказать доктору и представить доказательства своей нормальности. Распечатал фотографию Стаса, скопировал свидетельство о его смерти, специальной программой, которую составил года три назад, воссоздал его голос…

– А голос зачем?

– Ну как же?! В наше время такое никому и не снилось. Вот и ты не поверил, что по фотографии можно воссоздать голос. А в будущем это запросто. Я и хотел показать, что без путешествий туда ничего подобного сделать бы не мог. У меня вообще полно изобретений из будущего! И дело не в том, что моя техника совершенна. Она невозможна в наши дни.

Борис замолчал, давая мне возможность осмыслить услышанное. И я осмыслил. Наконец в голове у меня все сложилось. Все просто и по безумной логике психически больного человека верно. Борис хотел доказать врачу, что здоров. Для этого все и подстроил. Где-то раздобыл фотографию Стаса, изменил ее при помощи своей совершенной техники так, что даже мой компьютерный спец не увидел подвоха – Борис действительно гений своего дела, это у него не отнять, – сделал еще кое-какие приготовления и принес «доказательства» врачу. А я… Либо я был ему нужен со своими сомнениями и надеждами как свидетель, либо все вышло случайно: Борис попросту забыл, что на телефоне, который он мне одолжил, фото повзрослевшего Стаса.

Я разгадал загадку, но совсем не чувствовал ни облегчения, ни успокоения. На душе было так паскудно, что я поспешил попрощаться с Борисом. Безумная надежда – увидеть Стаса живым – окончательно рухнула.

* * *

Никаких срочных дел у нас больше не оставалось, поэтому мы с Полиной решили присоединиться к Людочке – отправиться отдыхать в Болгарию. Турагентство по летнему времени работало до девяти вечера. Прямо из нашего офиса мы подъехали туда и на удивление легко все оформили. Настроение у меня несколько улучшилось, а Людочка, узнав, что мы летим все вместе, прямо-таки возликовала, тут же забыв обиды. Одна Полина, кажется, совсем не радовалась предстоящей поездке. Не возражала, но и не радовалась. Равнодушно слушала наши предвкушающие пляжные удовольствия разговоры, не принимая в них никакого участия.

– Ты что, не хочешь ехать? – спросил я, когда Людочка вышла зачем-то на кухню.

– Да нет, почему? – Полина пожала плечами.

– Тогда в чем дело?

Она ничего не ответила. Но когда в начале одиннадцатого зазвонил телефон – наш домашний, – с каким-то горьким удовлетворением вздохнула, будто только и ждала весь вечер этого звонка. Ждала и надеялась, что все же телефон не зазвонит.

Но он зазвонил. Бесцеремонная Людочка бросилась в прихожую, чтобы взять трубку, но Полина ее остановила.

– Это по делу, – без тени сомнения в голосе сказала она. – Возьми ты, Витя.

Я потащился в прихожую, уже понимая, что мы никуда не едем.

– Детективное агентство? – спросил в трубке мужской напряженный голос.

– Да. – В рекламных объявлениях мы даем и наш домашний номер, чтобы в случае крайней необходимости нам могли дозвониться в любое время.

– Вас беспокоит Сотников Владимир Петрович, – проговорил мужчина, а у меня все поплыло перед глазами: вот оно, начинается. Голос мне показался смутно знакомым, но не мог вспомнить, где и когда его уже слышал. – Я хотел бы заключить договор с вашим агентством, чтобы… – Он сбился, не зная, как сформулировать вопрос. – Дело в том, что я врач-нарколог, – предпринял он новую попытку, нервничая все больше. – Работаю в реабилитационном центре на Володарского. Вы знаете, где это?

Я знал. И, к сожалению, не только это. Я знал, что он скажет мне дальше, я знал, что произойдет потом. Одного я не знал: как все это предотвратить.

– Понимаете, – Сотников нервно откашлялся, – меня пытаются убить.

– Вы кого-то подозреваете? – безнадежно вздохнув, скорее для проформы – ведь я знал, знал, что он мне ответит! – спросил я.

– Думаю, это кто-то из моих бывших пациентов, – не отступая от сценария грустного пророчества, сказал он.

– Вы имеете в виду кого-то конкретного?

– Нет.

– Но почему вы подозреваете именно пациентов?

– Потому что… – Он совершенно растерялся – ответа у него не было. – Потому что больше некому. Вы не могли бы подъехать в клинику завтра в девять утра? У меня как раз кончается ночное дежурство.

Завтра в девять утра будет поздно. Убийство произойдет в двенадцать пятнадцать ночи, если верить предсказанию – но как ему не верить, если оно уже сбывается?

– Я приеду к вам прямо сейчас!

Моя мгновенная готовность, кажется, смутила Сотникова. Ему стало неудобно, что вот срывает человека на ночь глядя, он даже сделал попытку меня отговорить, но я настоял. Мы договорились, что он встретит меня в вестибюле первого этажа – реабилитационный центр находился на четвертом, а остальные три этажа занимала частная больница разнообразного профиля.

Полина сидела совершенно подавленная. Я передал ей наш разговор с Сотниковым. Она согласилась, что ехать мне нужно сейчас и, грустно улыбнувшись, добавила:

– А я и не сомневалась, что все так и будет, и что ни в какую Болгарию мы не поедем.

Я понимал, чего она боится, но не знал, как ее успокоить. Людочка опять разобиделась. Демонстративно перекинув полотенце через плечо, уто́пала в ванную.

– Не переживай! – сказал я Полине.

– Видишь, – она покачала головой, – это был ты. Там, в отражении. Пожалуйста, будь осторожен. – В ее глазах, которые меня не видели, был такой ужас, что я хотел плюнуть на все и остаться.

– Нет, нет, ты иди, – догадавшись, о чем я подумал, сказала Полина. – И постарайся не опоздать.

* * *

К клинике я подъехал в начале двенадцатого – за час до убийства. Но в холле, где мы договорились встретиться с Сотниковым, не было никого. Даже охранник куда-то вышел. На столе рядом с монитором лежал раскрытый журнал и стояла чашка с недопитым кофе. «Этот-то куда делся?» – зло подумал я и пошел по лестнице на четвертый этаж.

Полина очень точно описала расположение коридора, когда передавала свои видения, поэтому кабинет Сотникова я нашел без труда. Дверь оказалась закрыта. Я постучал, подергал ручку – никто не отозвался. Это мне очень не понравилось, но я стал себя успокаивать, что, может, Сотников, как и охранник, куда-то вышел. Подождал минут пять – врач не вернулся. В клинике было на удивление тихо. Я выглянул из-за угла в общую, так сказать, жилую, часть. Пост дежурной медсестры был недосягаемо далеко, в противоположном конце длиннейшего коридора. Решив больше не ждать, я открыл дверь отмычкой Бориса, которую прихватил с собой на всякий случай.

Первое, что мне бросилось в глаза, когда я вошел в кабинет, – это часы на стене. Они показывали неверное время, судя по всему, были сломаны, но, к счастью, висели на месте. Я вздохнул с облегчением и уже без всякой опаски осмотрелся. Возле рабочего стола на полу валялась фотография молодой женщины в рамке с разбитым стеклом, а возле шкафов с книгами и папками лежало тело убитого доктора. В том, что он мертв, у меня не было никаких сомнений. И рана на голове – удар тяжелым предметом, – и его остекленевшие глаза, застывшие в вечном испуге, и особая бледность – все говорило об этом. А главное, об этом еще утром сказало видение Полины. И все же я долго, но, конечно, безуспешно, пытался нащупать его пульс.

Прежде чем вызвать полицию (звонить знакомому следователю я не стал, и не только потому, что хотел переиначить пророчество, но и потому, что в такое время Серега Битов уже мирно спит), я тщательно осмотрел место убийства. Зачем? Во-первых, из профессионального упрямства. Да, доктор Сотников так и не стал моим клиентом, но я-то детективом быть не перестал. А во-вторых, из-за видений Полины. Кроме настенных часов и времени смерти нарколога, было и еще одно расхождение с картиной, увиденной Полиной: на Сотникове не было пиджака. Осторожно, прихватив носовым платком, я поднял фотографию в рамке и долго смотрел на девушку, пытаясь понять, знакомо мне ее лицо или нет, видел я ее раньше или не видел. Согласно пророчеству, она должна была мне кого-то напомнить. Но не напомнила. Это была абсолютно не знакомая мне девушка. Я вытащил фотографию из рамки и повернул оборотом. Надпись «Вчера наступит завтра» на ней имелась. Почему-то именно эта деталь, совпавшая с видением, произвела на меня наиболее сильное впечатление, показалась роковой, предвещающей неизбежный конец, как черная метка. «Ну, что ж, просто еще одно совпадение, – сказал я себе в жалкой попытке самоуспокоиться, – только и всего». Так же осторожно я вставил фотографию в рамку и положил на место, достал телефон и вызвал полицию. А потом позвонил Полине, на тот случай, если потом такой возможности у меня не будет.

И оказался прав: возможности действительно не оказалось.

* * *

Остаток ночи я провел в КПЗ – наши доблестные полицейские все же решили меня задержать. А перед этим раз сто заставили повторить мои, «пока свидетельские» показания. Я все честно им рассказал. Почти все. Два факта мне пришлось утаить: видения Полины – это им совершенно ни к чему, – и способ, каким я проник в кабинет Сотникова. По моему рассказу выходило, что кабинет был открыт. Они слушали меня с большим недоверием. Больше всего смущал ключ. «Если убийца унес ключ, то почему тогда оставил кабинет открытым? А если не собирался запирать кабинет, зачем тогда прихватил с собой ключ?» – вполне логично вопрошали они. Пришлось сыграть дурака. Я делал недоуменное лицо, пожимал плечами, даже пытался возмущаться: «Вы меня спрашиваете? Откуда мне знать, почему убийца так поступил?» Наверное, роль дурака мне удалась не вполне, поэтому меня и задержали.

Вызволил меня из темницы Серега Битов, в прошлом – мой однокурсник, а в настоящем – следователь прокуратуры. Как только утром он пришел на работу, как только узнал последние новости, так сразу и начал действовать. Через час я был на свободе. Честно говоря, на это и рассчитывал, поэтому не сильно расстроился, когда меня препроводили в КПЗ, понимал, что надолго там не задержусь. Единственно, что меня угнетало, – Полина. Но тут я надеялся на Людочку. В критических ситуациях эта несуразная в обычное время особа проявляла себя с самой лучшей стороны. Она могла и утешить, и отвлечь от неправильных мыслей.

Серега меня спас, но был очень разгневан, обругал дураком (может, мне не нужно было перед оперативниками роль играть, просто проявить свою истинную сущность?) за то, что не позвонил ему ночью, и потребовал, чтобы от этого дела держался как можно дальше. Но я и так не собирался заниматься убийством Сотникова. Зачем? Он ведь не стал моим клиентом. И потому с чистой совестью пообещал Сереге, что никуда не влезу. Ну разве я знал тогда, что уже на следующий день нарушу это обещание?

Кстати, в том, что я стал клятвопреступником, виновата Полина. Это она разожгла во мне то непреодолимое любопытство.

Домой я приехал в одиннадцать. Полина и Людочка встретили меня так, будто я не ночь отсутствовал, а целый год пропадал на войне. Сестрица наполнила для меня ванну с какими-то особыми благовониями (мне, впрочем, они не показались благом), накормила завтраком, больше напоминающим обед у Пантагрюэля, и все причитала и хлопотала. К счастью, Людочкин самолет вылетал в два часа дня, а до этого ей еще нужно было заехать в агентство и сдать наши путевки. Поэтому сильно утомить она не успела: в самом начале первого я посадил ее в такси, мы расцеловались, и она отбыла.

Наконец-то мы с Полиной остались вдвоем. В агентство решили сегодня не ехать. Если кому-нибудь срочно понадобятся наши услуги, позвонят на домашний. Я принес трубку радиотелефона в спальню, и мы легли спать – ночка выдалась и у меня, и у нее бодрствующая.

Проснулись уже под вечер. Поужинали. И тут Полина устроила мне настоящий допрос: что совпало, а что не совпало из ее видений. Но главным образом ее интересовало, какое впечатление на меня произвела фотография Алевтины. К этому она возвращалась снова и снова.

– Да никакого впечатления не произвела! – уверял ее я и не мог уверить.

– А тебе не показалось, что ты этот фотопортрет видел раньше?

– Не показалось!

– Странно.

Я говорил вполне искренне, но почему-то с каждым новым ее вопросом мой голос начинал звучать все фальшивее и фальшивее. Она мне не верила. Да в конце концов я и сам себе перестал верить. Мне стало казаться, что действительно где-то когда-то видел лицо Алевтины. Но где и когда?

Я перебирал в памяти различные эпизоды жизни, так или иначе связанные с женщинами, но это лицо всплывать не желало. И все же… Чем больше думал, чем мучительнее пытался вспомнить, тем больше мне начинало казаться, что я был знаком с Алевтиной. Ее лицо стояло перед глазами и не желало отпускать.

Да нет, не знал я ее, просто на меня подействовала история, рассказанная Полиной: в ее видениях эта женщина для меня много значила, но дело в том, что история эта не моя. А чья? Повзрослевшего Стаса? Ну нет, нет, не стоит начинать все сначала, Стас погиб много лет назад, а та фотография – безумные опыты больного человека. Это определено и доказано. К тому же первая часть видений уже сбылась: врач-нарколог Сотников был убит, причем обстоятельства и детали убийства почти полностью совпали. Значит, видение касалось именно меня. И, чтобы не сбылось все остальное, я должен выбросить из головы эту историю, поскорее забыть, а главное – держаться от Алевтины как можно дальше. И все же… Промучившись вечер и ночь – снова бессонную, – я принял самое глупое, самое невозможное решение: встретиться с Алевтиной.

Впрочем, того, чего боится Полина, произойти не может. Я не влюблюсь в эту женщину. Даже смешно подумать! И встретиться с Алевтиной собираюсь вовсе не потому, что она меня заинтересовала. Просто мне нужно проверить одну вещь. Полина, передавая свои видения, говорила, что Алевтина работает в магазине оргтехники. Так вот, мне почему-то представилось, что это тот самый магазин, к которому привел меня Борис. И если я прав, то тогда… Что тогда, я не знал, но во мне опять начала зарождаться дурацкая надежда.

Утром, ощущая, что совершаю подлый поступок, я сказал Полине, что собираюсь купить себе новый телефон.

– Сколько можно злоупотреблять добротой Бориса? – игривым, каким-то противным тоном проговорил я.

Полина в этот момент наливала нам кофе. У нее так дернулась рука, что она чуть не опрокинула кофеварку. Я в испуге бросился было к ней, но, увидев, что все обошлось, продолжил свою фальшивую игру:

– А может, смартфон куплю. Вообще это гораздо удобней, чем каждый раз таскать с собой ноутбук.

Полина ничего не сказала, стояла и с мрачным видом дула себе на руку, сделав вид, что все же ошпарилась. Я поразился ее выдержке – на ее месте я бы запустил в меня кофеваркой.

– Завезу тебя в офис и съезжу в какой-нибудь салон или магазин, – продолжал я с идиотским смешком. И, запоздало спохватившись, спросил: – Сильно обожглась?

– Нет, ничего.

Так и не выпив кофе, Полина ушла одеваться. Потом мы поехали в офис. За всю дорогу она не сказала ни слова.

* * *

Улица, на которой находился магазин оргтехники – предполагаемое место работы Алевтины, – произвела на меня сегодня странное впечатление. Мне казалось, что здесь я бывал, и не только в тот вечер с Борисом, а когда-то раньше. Я прошел мимо дерева, опоясанного обручем, посидел на скамейке, пытаясь вспомнить… да нет, пытаясь вообразить, как мы с Алевтиной прогуливаемся по этой улице. На фотографии было только ее лицо, но я постарался представить ее всю, целиком, в полный рост, следуя описанию, данному Полиной. Мне это почти удалось. Но образ получился неживым, застывшим, каким-то негибким. Чтобы придать ей черты человечности, индивидуальности, начал мысленно наряжать ее в разные платья, но понял, что перебираю гардероб Полины. Тогда я попытался представить ее походку, жесты, запах – и тоже выходила какая-то полиноподобная женщина. Нет, не знал я никакой Алевтины.

И знать не хочу.

Так чего же, спрашивается, я сюда приехал? Не потому ли, что эта незнакомая женщина непонятно чем неудержимо влекла меня к себе? Не потому. Просто я хотел прояснить одно обстоятельство: если Алевтина работает именно в этом магазине оргтехники, значит, она как-то связана с Борисом.

Мельком отразившись в зеркальной двери, я вошел в магазин и стал осматриваться по сторонам. Он был совсем небольшой, со среднюю трехкомнатную квартиру, если убрать все перегородки. Справа шел ряд полок с компьютерной техникой, слева – витрина с телефонами и их ближайшими родственниками. К ней я и двинулся, украдкой присматриваясь к народу. Его было немного: трое покупателей, две продавщицы и охранник у стойки с мониторами, стоящий ко мне спиной. Моей светловолосой, слегка полноватой и до невозможности женственной вдовы в черном среди них не было. Либо я ошибся в своих расчетах и Алевтина работает не в этом магазине, либо она, вопреки пророчеству, не испугалась остаться дома наедине с призраком. Но, может, это и к лучшему. А Борис… Просто сумасшедший, его поступки не стоит принимать во внимание. И вообще всю эту историю нужно поскорее выбросить из головы.

– Вам помочь? – послышался грустный голос у меня за спиной. Я вздрогнул и обернулся.

Она постарела, и волосы ее потемнели, лицо оказалось не таким привлекательным, как на фотографии, никакого вдовьего наряда на ней не было. Но я понял, что это Алевтина еще до того, как взглянул на бейджик. Я рассматривал ее с тем любопытством, с каким смотришь на человека, о котором много слышал – сравнивая свое представление с действительным образом. Действительный образ разочаровал. Грубоватая кожа, припухшие веки – слезы, бессонная ночь, – на выпуклом низковатом лбу какие-то красные пятна. На лице никакой косметики, даже губы не подкрашены. Мы никогда с ней раньше не встречались. Теперь я в этом окончательно убедился и могу спокойно уходить. Но тут мне в голову пришла одна мысль: почему Полина допустила эту встречу? Зачем вообще рассказала об Алевтине, если думала, что у нас возникнет роман? Зачем заставила меня следовать сценарию ее видения? Почему не воспользовалась возможностью от него сбежать – улететь вместе с Людочкой в Болгарию? А ведь Полина с самого начала была уверена, что мы никуда не полетим. Ждала звонка Сотникова, а я, как дурак, ей поддался. И в конце концов поверил, что меня неудержимо влечет к этой женщине. Нисколько не влечет, мне она вообще не нравится! Если бы я встретил ее при других обстоятельствах, если бы не знал, что должен ею заинтересоваться, просто не обратил бы на нее никакого внимания.

Наверное, я слишком пристально на нее смотрел, потому что ее взгляд вдруг изменился. Из печального, но заинтересованно профессионального он превратился в какой-то недоверчиво-потрясенный.

– Стас?! – выдохнула Алевтина.

Я подумал, что ослышался. Потому что ведь не могла же, в самом деле, она произнести имя моего брата. Но она повторила:

– Стас!

Радостно и уверенно повторила. И улыбнулась, и взяла мою руку, и робко, словно спрашивая, имеет ли она на это право, сжала.

– Стас! Боже мой! – Ее глаза, какого-то неопределенного болотного цвета, буквально засветились счастьем. И лицо совершенно преобразилось – стало одухотворенным и очень красивым. Я был настолько поражен этой переменой, что не сразу понял главного: меня она принимает за Стаса и не знает о его смерти. – Ну, почему ты появился сегодня? В самый неподходящий день?

– Меня нанял ваш муж, Алевтина, – я наконец смог разлепить губы и что-то сказать.

Мои слова подействовали на нее как оскорбление. Она горько усмехнулась, покачала головой и резко выпустила мою руку – почти отбросила.

– На «вы», «Алевтина», «нанял муж». Какие официальные, чужие слова. И сам ты такой чужой и официальный, – грустно проговорила она, тоже упустив в моих словах самое главное. – Совсем не так я представляла нашу встречу. – Ее глаза перестали сиять счастьем, в них были боль и упрек, но сквозь все это просвечивало прощение. Она прощала меня, а вернее Стаса, прощала заранее за все. – Хоть ты тогда так внезапно исчез, я тебя ждала, – продолжала она с болью, с упреком, прощая. – Все эти года ждала. – Алевтина снова робко взяла мою руку, вопросительно посмотрела на меня: можно ли? – поднесла к губам. Я напрягся, подумал, что она хочет поцеловать руку. Но она просто на нее подышала, словно согревая, – странный жест. – Помнишь? – спросила Алевтина, грустно улыбнувшись, намекая на какое-то их общее со Стасом воспоминание. Разумеется, я не помнил. Нужно было ей объяснить, что она ошиблась. Но я почему-то промолчал. – Ты совсем не изменился, а рука постарела, – печально сказала она, перебирая мои пальцы. А я поймал себя на мысли, что мне приятны ее прикосновения. И голос ее приятен. Захотелось закрыть глаза и отдаться этим ощущениям. – У тебя были удивительно молодые руки, – говорила между тем Алевтина. – Я так их любила, а ты исчез без всякого предупреждения. Не звонил, ни разу не пришел, я надеялась, что придешь, ждала, ждала…

Ее голос завораживал, успокаивал, погружал в какие-то странные грезы. Мне понадобилось усилие, чтобы встряхнуться, не раствориться в этих грезах окончательно. В каком-то сомнамбулическом дурмане я огляделся. Все, кто был в магазине: трое покупателей, две продавщицы, охранник, – с любопытством смотрели на нас.

– Говоришь, тебя нанял мой муж? – спросила Алевтина, тоже встряхнувшись. – Значит, ты все еще частный детектив?

– Все еще? – Я плохо соображал, что-то случилось с головой, и потому не понял, что она имеет в виду.

– Ну, тогда ты тоже что-то расследовал.

– Что? – сонным голосом произнес я.

– А ты не помнишь? – Она рассмеялась, коротким, немного снисходительным смешком, в котором также были привкус обиды на то, что я не все помню из нашего общего прошлого, и прощение. – Ну, я не знаю. Ты не говорил. Только сказал, что частный детектив, расследуешь одно убийство.

Стас представился ей частным детективом? Что ж, это вполне в его духе. Он любил напустить на себя тумана, придумать какую-то совершенно невероятную историю, а потом, когда ему наконец поверят, просто рассмеяться и оставить вас в дураках. Частный детектив! Надо же! Но как Алевтина могла повестись? Восемнадцатилетний мальчик – детектив? Все это я подумал как бы краем сознания, не особенно углубляясь. Я был настолько придавлен всей этой ситуацией, настолько выбит из колеи, что никак не мог начать нормально соображать. А может, дело не только и не столько в ситуации. Это Алевтина действовала на меня странно. Честно говоря, мне и не хотелось соображать. Я стоял, смотрел на нее, слушал ее голос и не предпринимал ничего. Ее немного пухлые, необыкновенно нежные пальцы продолжали теребить мою руку и действовали на меня завораживающе. Ее округлые женственные плечи слегка вздрагивали, когда она говорила или смеялась – и я вдруг поймал себя на мысли, что мне хочется ее обнять, увести отсюда.

– Ты вообще личность загадочная. Внезапно появляешься, внезапно исчезаешь, – продолжала между тем Алевтина, завораживая своим голосом. – Пропал на целых двенадцать лет. Без всякого объяснения. Допустим, ты меня разлюбил, допустим, встретил другую, но мог ведь так и сказать. Разве бы я не поняла?

– Не разлюбил, не встретил, – под гипнозом ее голоса еле ворочая языком, проговорил я. Мне хотелось ее утешить и одновременно оправдать Стаса – он не подлец, мой брат, он просто… не мог прийти, не мог объясниться.

– Ты женат? – быстро спросила Алевтина, я не успел среагировать верно на ее вопрос.

– Да, женат.

– Ну вот видишь! А говоришь, не встретил.

Моя двуличность выходила боком. Нужно сбросить одну из личин, объяснить… Но что объяснить? Что Стас погиб? Нет, сразу, в лоб, нельзя, нужно постепенно ее подготовить.

– Я так тебя ждала, – снова вернулась она к самой главной для нее и самой скользкой для меня теме, – все эти годы ждала. У меня столько раз появлялась возможность устроиться на работу в другое место. Приглашали даже старшим продавцом в «ДСЛ», ну, знаешь, такая сеть больших магазинов компьютерной техники, но я отказалась. Все представляла, как однажды открывается дверь, ты появляешься здесь, подходишь к витрине с телефонами… Видишь, так все и вышло. Ты появился. Жаль только, что в такой день. – Алевтина провела рукой по лбу. – Голова болит, – смущенно улыбнувшись, сказала она – а у меня вдруг возникло совершенно невозможное желание: поцеловать ее в висок, чтобы вобрать в себя ее боль. Мне было ее жалко и хотелось утешить. Но нужно было сказать…

Не мог я сказать! Вчера она потеряла мужа. Как мог я ей сказать, что Стас… что все эти двенадцать лет она ждала мертвого.

– Алевтина, – начал я. Она сморщилась как от боли.

– Не надо, пожалуйста, так меня называть.

– Аля… – слово далось мне с трудом, но я себя пересилил и повторил: – Аля.

И тут она разрыдалась. А я – я сделал то, что нестерпимо хотел сделать с самого начала: обнял ее за плечи.

Она плакала, я вытирал ее слезы ладонью, шептал какие-то глупые слова и даже коснулся губами виска. И понял, что я предатель. Вчера вот так же плакала Полина, а я не знал, как ее успокоить, оправдывал себя тем, что не умею утешать, не научился, ведь Полина никогда не плачет. Полине не идут слезы. Алевтине они шли, придавали женственности. Ведь так естественно женщине быть слабой.

Я должен срочно отсюда бежать. Пока не поздно. Не понимаю, что происходит! Меня никогда не привлекали такие слишком женственные женщины. Мне нравилась вечная подростковость Полины: ее тонкие руки, узкие, угловатые плечи, ее серьезно-детское лицо. Мне нравилось, что она такая тоненькая и легкая. Нужно бежать…

– Сегодня, – всхлипнув, проговорила Алевтина немного гундосым от слез голосом, – я не смогла оставаться дома одна. Так тоскливо стало, так невыносимо! Вот и решила пойти на работу. Но разве могла я подумать, что ты именно сегодня придешь? Это был первый день, когда я совсем тебя не ждала. А знаешь, – она понизила голос и приблизила губы почти к самому моему уху, – мы ведь благодаря Володе встретились. Он нанял тебя, иначе ты бы так и не появился. Вот только думаю, случайно он обратился именно к тебе или специально? Может, он все это время знал о том, что между нами было? Но почему он вообще нанял детектива?

Я рассказал, в общих чертах, многое упуская, как Сотников мне позвонил, как я решил ехать сразу, как обнаружил его уже мертвым. Она слушала, слегка покачивая головой. От этого покачивания мой голос плыл, я все время сбивался. Голова кружилась от аромата духов, исходившего от нее.

– Он ничего такого не рассказывал. Я и не знала, что его хотят убить.

– Как называются твои духи? – спросил я невпопад.

Алевтина не ответила, снова всхлипнула, а я снова воспользовался случаем, чтобы ее обнять. Я был в каком-то полуобморочном состоянии, реальность буквально разрушалась на глазах. И потому, когда на мое плечо опустилась тяжелая, недружественно настроенная рука, мне представилось, что это карающая длань ее мертвого мужа. Не без содрогания я обернулся – передо мной стоял сосед Бориса в костюме охранника. Безумный карнавал набирал обороты. Но в тот момент я испытал облегчение.

Если Полина меня обвинит в измене, то это будет несправедливо. Ведь то, что здесь происходит, – просто какой-то абсурдный сон сумасшедшего. Возможно, он снится Борису. А я ни при чем.

– Вам помочь? – сурово спросил Анатолий, не замечая абсурдности вопроса: в этот момент я обнимал Алевтину.

Она достала платок, вытерла слезы, промокнула нос и, вымучивая из себя улыбку, проговорила:

– Толик, познакомься, это Стас.

Алевтина произнесла это с таким значением, будто само имя должно было ему все сказать. И, видимо, сказало. Анатолий как-то странно дернулся, будто его ударили под дых, и с явной неприязнью посмотрел на меня.

– А это Толик, – представила мне Алевтина соседа Бориса. – Мой одноклассник и друг детства.

Не помню, называл ли я свое имя Анатолию при нашей первой встрече. Во всяком случае, он по этому поводу не высказал никакого удивления. Но по его реакции я понял, что Алевтина ему обо мне, вернее о Стасе, что-то рассказывала и это что-то ему совсем не нравилось. Он был явно в нее влюблен. Безответно и думал, что тайно. Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление.

– А мы ведь с вами встречались, – сказал я Анатолию, чтобы как-то разрядить обстановку. – Неужели не помните? В квартире Бориса. Вы меня еще приняли за сантехника.

– Помню, – хмуро произнес он и ничего больше не добавил. В прошлый раз Анатолий был намного разговорчивее. Все дело в Алевтине. Он меня к ней ревнует. Его тоскливо-собственнический взгляд, каким он, почти не отрываясь, смотрел на нее, был просто смешон.

Алевтине ситуация нашего первого знакомства показалась забавной. Или она воспользовалась случаем, тоже чтобы разрядить обстановку.

– Толик принял тебя за сантехника?! – с наигранной веселостью воскликнула она. – Расскажите!

Инициативу рассказчика взял на себя Анатолий. По реакции и по тем репликам, которые вставляла Алевтина, я понял, что Бориса она не знает, вообще слышит о нем впервые.

– Нет, ну надо же! – восхитилась Алевтина. И теперь смех ее звучал искренне. Не знаю, что такого уж смешного она нашла в этой дурацкой истории. Мне стало неприятно. «По ее веселому виду и не скажешь, – зло, несправедливо подумал я, – что только вчера у нее убили мужа. Не пристало так вдове веселиться». А потом вдруг понял, почему на нее разозлился. Я ревную. Тоже, как и Толик, ревную. И, что самое ужасное, ревную не только к Анатолию, но и к мертвому Стасу. Ведь это не меня она представила в этой нелепой ситуации, не меня любила и ждала все эти годы. Я просто самозванец поневоле. И, как только она узнает, что я не Стас, тут же и потеряет ко мне интерес.

Мне стало обидно, но, как ни странно, ревность меня отрезвила (обычно бывает наоборот), вернула на твердую почву реальности. Я смог наконец нормально соображать. И тут же с ужасом обнаружил одно грубейшее несоответствие. Алевтина во мне сразу узнала Стаса. Допустим, мы похожи, но знала она его, когда ему было восемнадцать. Но главное даже не это. Алевтина сказала, что я – то есть он – совсем не изменился. И ведь Стас, тот тридцатилетний Стас, был сфотографирован возле этого самого магазина. За два месяца до своей смерти. Получается, она знала не восемнадцатилетнего, а тридцатилетнего Стаса! Он шел к ней в магазин, а Борис из него выходил, купив новый телефон. Чтобы проверить, как работает камера, он навел на первый попавшийся объект и сфотографировал. Все сходится. Получается, Борис ничего не подстраивал, а действительно случайно сфотографировал Стаса. Тридцатилетнего Стаса, направляющегося на свидание к Алевтине за два месяца до своей гибели. Он не сумасшедший, он…

Сумасшедший я. Или все мы, оказавшиеся в этом магазине. Или весь мир, давший трещину. Фотографию тридцатилетнего Стаса еще можно было как-то объяснить. Например, безумными экспериментами Бориса. Но факту знакомства Алевтины с тридцатилетним Стасом никаких объяснений найти невозможно.

– Стасик, – Алевтина прикоснулась к моему плечу своим легким женственным движением – меня передернуло, захотелось закричать, громко, на весь магазин, что я никакой не Стасик и чтобы они, все они, прекратили ломать эту совсем не смешную комедию. Но я не закричал и ни в чем не признался. Улыбнулся Алевтине, продолжая играть роль возлюбленного из ее прошлого. – Стасик, – повторила Алевтина, и я увидел, что мы одни – Анатолий вернулся на свой пост к стойке с мониторами. Правда, оттуда внимательно следил за нами. – Я хотела узнать, ты будешь продолжать расследовать убийство моего мужа?

– Конечно, – сказал я, не отрывая взгляда от Анатолия. – Он тоже все эти годы работал здесь?

– Кто? – испуганно спросила Алевтина.

– Этот твой одноклассник, – тоном ревнивого мужа сказал я. – Ты ждала меня, а он не мог оставить тебя.

– Толик? – Алевтина рассмеялась и кокетливо – отчего меня передернуло – спросила: – Ты ревнуешь? Вот здорово! А знаешь, мне приятно, но только ревнуешь ты напрасно. Толик – просто друг детства. Он в самом деле был в меня влюблен в седьмом классе. – Она опять рассмеялась, весело и беззаботно. – Все давно прошло, успокойся. Сразу после армии он женился, у него двое детей, мальчик – ему сейчас десять, и девочка пяти лет. У Толика вместе с его отцом был свой бизнес, и очень успешный. Но года два назад или около того они разорились. Жена от него ушла, забрала детей, отец… погиб при каких-то странных обстоятельствах, я точно не знаю. Мы случайно с Толиком встретились на улице. Он был в таком состоянии… Я его даже не сразу узнала.

– Пил? – грубо, совершенно не проникнувшись печальной судьбой Толика, спросил я.

– Ну… да. Работы не было, денег ни копейки. А у нас как раз охранник уволился. Вот я ему и предложила в наш магазин пойти.

– Понятно. Пустила козла в огород.

– Да чего ты злишься? – возмутилась Алевтина. – Столько лет пропадал, а теперь явился и права качаешь.

Она замолчала, надувшись. А может быть, вспомнив, что особенно резвиться у нее нет повода – все-таки муж в морге с проломленной головой, предстоящие похороны, допросы полиции. Я действительно на нее злился. И ревновал: и к Толику, и к Стасу, и ко всем мужчинам, которые так или иначе соприкасались или могли соприкоснуться с ней в будущем. И предъявлял права собственности, хотя чего-чего, а уж на это-то не имел никакого права – я был знаком с ней полчаса. Но больше всего я на нее злился из-за того, что она все эти незаконные чувства во мне вызывала.

– Так ты будешь расследовать убийство? – перестав дуться, но каким-то совсем другим тоном, деловым, отстраненным от всяких интимных чувств, спросила Алевтина.

– Буду, я же сказал.

– Спасибо. – Она сжала мое плечо, выражая таким образом благодарность. – Понимаешь, мне кажется, что они подозревают меня. Думают, что это я убила.

– Вот как? – Для меня это не стало новостью. – Полиция в таких случаях подозревает всех подряд, а в первую очередь – близких родственников.

– Да, я знаю, но дело не в этом. У Володи… у мужа обнаружились какие-то акции, счета за границей. Оказалось, что он очень богат, а я, честное слово, не знала. Но они не верят, считают, что мне была выгодна его смерть. А тут еще свекровь масла в огонь подлила. Рассказала следователю, что у нас были не самые идеальные отношения. Идеальные отношения! Да разве возможны были какие-то идеальные отношения с моим мужем? Стерва! Она всегда меня не любила.

– А у вас были плохие отношения?

– Ну не то что плохие… Просто… он был таким замкнутым, весь в себе, а считалось, что он весь в работе. Знаешь, мне всегда казалось, что Володя ведет двойную жизнь.

– В смысле, изменяет?

– Нет-нет, в смысле, что он не тот, кем хочет казаться. Ну вот и эти деньги. Откуда они взялись? И никто не знал, что у него столько денег. Я его временами боялась.

– То есть он что-то такое себе позволял?

– Да ничего он не позволял! Просто он… я не знала, о чем он думает, а он все время о чем-то думал, весь погружался в мысли.

– Ну, – усмехнулся я, – люди часто погружаются в мысли.

– Нет-нет, тут не так. Он был здесь и не здесь. А это страшно. – Алевтина вдруг замолчала и испуганно на меня посмотрела. – Плохо так говорить про мертвого, особенно если он был твоим мужем. Но ты мне помоги, Стасик, хорошо? Найди убийцу.

Я обещал помочь. Алевтина опять заплакала. Утешая, я снова обнял ее за плечи. Слава богу, наваждение прошло: я больше не испытывал к ней никаких чувств – ни плохих, ни тех, недозволенных, противозаконных. Мы договорились встретиться вечером в семь у магазина. В это время она заканчивает работу.

Я вышел на улицу, опять на мгновение отразившись в зеркальной двери. Настроение у меня резко поднялось. Но уже подъезжая к нашему офису, спохватился: телефон я так и не купил.

* * *

Конечно, Полина знала, куда я поехал, конечно, она прекрасно понимала, что еду я туда не затем, чтобы купить телефон. Но почему-то это упущение привело меня в настоящее отчаяние. Я чувствовал себя подлецом и предателем, будто совершил измену.

Да это и была измена. А как по-другому назвать то, что со мной произошло? Мне казалось, что я весь пропах духами Алевтины и что, как только войду в офис, Полина все поймет.

Я боялся с ней встретиться, не представлял, как заговорю – что бы ни сказал, голос мой будет звучать фальшиво. Поднимаясь по ступенькам нашей конторы, я ощущал себя неверным мужем, возвращающимся домой на рассвете: жена не спит, прислушивается, не хлопнут ли дверцы лифта, не раздадутся ли шаги, за ночь вся извелась… Мне захотелось сбежать, но тут я услышал голос Полины – спокойный, деловой: она вовсе не ждала меня, а разговаривала с клиентом. Вздохнув с облегчением, я вошел в офис. И замер от удивления – в посетительском кресле сидел Борис. Вот уж кого я не ожидал увидеть!

– Привет! – поздоровался он таким будничным тоном, будто ничего не произошло: не было фотографии Стаса, не было этой непонятной вечерней «прогулки» к Алевтининому магазину, не было вчерашних его откровений. Полина тоже выглядела настолько естественно-обычной, что я подумал, а происходили ли все эти события на самом деле? Может, на меня нашло кратковременное помешательство и все это мне просто представилось? В последние дни мне часто так казалось. – Вот, привез камеру, – сказал Борис.

– Какую камеру? – дрожащим голосом, тщетно пытаясь перенять их будничное спокойствие, спросил я.

– Мини-камеру наблюдения, – спокойно стал объяснять Борис, – ту, за которую вы еще в воскресенье внесли аванс.

В воскресенье… Это когда мы с Полиной собрались на пляж, а по дороге решили завернуть к Борису. Как далеко оно отстояло от сегодняшнего дня, это воскресенье, как хорошо там было, как размеренно текла наша жизнь. Я уже не помню, зачем нам понадобилась эта мини-камера, но лучше бы мы без нее как-нибудь обошлись. Ведь если бы мы напрямую поехали на пляж, не попали бы в пробку. А если бы не попали в пробку, у меня не украли бы телефон, Борис не одолжил бы свой, и я никогда не увидел бы фотографию, на которой Стасу тридцать, не познакомился бы с Алевтиной – да что там, я вообще никогда не узнал бы о ее существовании. А Борис так бы для меня и остался немного чудаковатым, но, в общем, вполне обычным человеком. Но почему они, и Борис, и Полина, ведут себя так, будто ничего за эти дни не произошло? А были ли эти дни? Алевтина рассказывала, что больше всего ее пугало, когда ее муж был «здесь и не здесь», полностью погружался в мысли. Она не знала, о чем он думал, что ему представлялось. Может, и со мной происходит нечто подобное? Может, это какой-то вид психической болезни, распространившейся в нашем городе, – человек ведет двойную жизнь: реальную и вымышленную, и в конце концов уже сам не может отличить, какая из них настоящая?

– Какой сегодня день недели? – спросил я.

– Четверг, – одновременно ответили Полина и Борис.

Четверг. А все началось в воскресенье ночью. Что же я делал все эти дни, если все эти события мне просто представились? Мы с Полиной каждый день приезжали на работу, ждали клиентов, сердились на мертвый летний сезон? И не было никакой фотографии Стаса, не было… Алевтины. Но где тогда я был сегодняшним утром?

Полина и Борис продолжали себя вести как ни в чем не бывало. Я всерьез испугался за свой рассудок. Силился припомнить сегодняшнее утро без Алевтины и не мог.

С трудом отсчитав нужную сумму – болезнь, видимо, распространилась и на арифметические способности, – я расплатился с Борисом за камеру. Он ушел. И тут Полина совершенно преобразилась. Произошло то, чего я так боялся, когда поднимался по ступенькам нашего крыльца, и чему сейчас даже обрадовался. Полина устроила мне настоящую сцену ревности. Я оправдывался, изворачивался, она меня обвиняла бог знает в чем, чего и не было вовсе.

– Но я же видела! – кричала Полина. – Неужели ты думаешь, что сможешь меня обмануть?

С большим трудом мне удалось ее успокоить, убедить, что в ее видении и в том, что происходило на самом деле, есть довольно существенные расхождения. Я рассказал, почти ничего не упуская, как прошла наша встреча.

– Понимаешь, это был не я, тот человек, которого ты видела, это был Стас. Алевтина приняла меня за Стаса – и это главное расхождение. Она знала его таким, каким он был на фотографии, – тридцатилетним. Как это можно объяснить, не знаю. – Я замолчал, сбитый с толку своими собственными рассуждениями. – А возможно, – предпринял я новую попытку, – это был не Стас, а кто-то, представившийся его именем и очень на него, а значит, и на меня, похожий.

– Ну да, опять родственник-двойник, о котором ты не знаешь. Брат-близнец, – насмешливо проговорила Полина.

– Не близнец, а… ну, не знаю, может, какой-нибудь двоюродный брат, старший двоюродный брат.

– И как, по-твоему, я могла увидеть через плеер Стаса этого, никому не известного старшего двоюродного брата? – язвительным тоном спросила Полина.

– Может, Стас его знал, с ним встречался, и этот брат как-то соприкасался с плеером. Может, даже этот плеер он Стасу и подарил, а раньше это была его вещь.

Полина задумалась.

– А знаешь, – через некоторое время сказала она, – в этом что-то есть. Но нужно проверить.

– Как? – обрадованный, что она приняла мою мысль и, кажется, больше не сердится, спросил я.

– Дослушать «Колокола».

Полина меня застала врасплох, перехитрила – и я, как дурак, угодил в ловушку, которую сам для себя и подготовил. Воспользовавшись моим не вполне адекватным состоянием и двусмысленным положением мужа с не безупречной репутацией, моя хитрая жена добилась полного согласия на новое путешествие. Я сам принес ей плеер и вложил в ее руку.


Часть 2

В существование старшего двоюродного брата, зачем-то принявшего личину Стаса, Полина, конечно, не поверила. Но, пока Виктор излагал свою версию, ей в голову пришла одна мысль: с Алевтиной в прошлом был знаком никакой не Стас, а сам Виктор, только не двенадцать лет назад, а пять. Это произошло тем самым летом, когда они расстались.

Об этом периоде в жизни мужа Полина почти ничего не знала. В начале июня она уехала в Псков и была совершенно уверена, что уезжает навсегда.

У них тогда уже было детективное агентство. Виктор уже был в нее влюблен, но ей самой что-то не давало переступить черту чисто дружеских отношений. Когда-то Виктор был ее научным руководителем. Может, это и мешало, а может, что-то еще. Такие отношения Полину тяготили. И потому, как только представилась возможность, она решила изменить и свою, и его жизнь. Ей казалось это наилучшим выходом из этого неопределенного положения.

Однажды в супермаркете Полина столкнулась со своей бывшей подругой Наташей – в детстве они жили в соседних квартирах, ходили в один детский сад, в школе до пятого класса сидели за одной партой. Потом Наташина семья переехала в Псков, и с тех пор они не виделись. Наташа рассказала, что вышла замуж, и теперь они с мужем по делам его фирмы на год отправляются в Германию. Она приехала в родной город на несколько дней, чтобы повидаться с родителями. Полина, в свою очередь, рассказала о себе, о своей сомнительной личной жизни, о желании что-то в ней изменить. Тогда подруга и предложила ей пожить в их пустующей псковской квартире, осмотреться и решить, что делать дальше.

Псков Полине понравился. Дом, где она поселилась, находился недалеко от Финского парка. По вечерам, возвращаясь с работы (она устроилась в юридическую консультацию), Полина всегда туда заворачивала – покормить лебедей. Это стало ритуалом. Жизнь ее была одинокой, размеренной, спокойной и довольно однообразной, но ей это нравилось. По Виктору она совсем не скучала. Во всяком случае, так думала. Еще в самом начале, как только обустроилась, позвонила ему, сказала, что не вернется, пусть на ее место возьмет кого-нибудь другого. Фраза прозвучала жестоко и как-то двусмысленно, Виктор обиженно пробурчал, что так и сделает, сам прервал разговор и за все лето ни разу не позвонил. А в сентябре вдруг приехал в Псков.

Он сидел во дворе на скамейке, как дальний родственник, явившийся без предупреждения. Там Полина его и обнаружила, вернувшись с работы. И неожиданно для себя обрадовалась. И ужасно на него разозлилась: только-только ее жизнь вошла в нормальную колею, а теперь все начнется сначала. Сердясь и радуясь одновременно, Полина стала довольно бесцеремонно его рассматривать, словно ценную вещь, которую забыла в гостях, а теперь проверяла ее сохранность. За эти три месяца Виктор сильно изменился: похудел, стал выглядеть старше, на лбу, справа у виска, виднелся свежий шрам.

– Что это у тебя? – вместо приветствия спросила Полина и притронулась к тому месту у себя на лбу, где у него был шрам.

– Да так, ерунда, – почему-то смутившись, сказал Виктор и нехотя добавил: – Катался на водных лыжах, ударился о борт лодки.

Ему явно неприятно было об этом говорить, поэтому она сменила тему, думая, что расспросит подробно как-нибудь потом. Но так и не спросила.

– Как ты меня нашел?

– Ну, я все-таки детектив! – с шутливым самодовольством сказал Виктор. – Через цепочку твоих друзей и просто знакомых раздобыл телефон Наташи, а она дала адрес. Я за тобой. Подходящей кандидатуры на твое место не нашлось.

Не удержался, вернул ей ее жестокую фразу, ну и ладно. Полина вдруг почувствовала, что радость от того, что он приехал, перевешивает злость на то, что снова втиснулся в ее жизнь.

Они уехали из Пскова на следующий день. Полина вернулась в детективное агентство. Но их отношения нисколько не изменились. Еще целых три года они так и оставались просто дружески-деловыми.

И вот сейчас, когда Виктор рассказывал о встрече с Алевтиной и излагал свою версию о двоюродном брате, Полина вспомнила этот псковский период. Пока она жила в Пскове, Виктор вполне мог познакомиться с Алевтиной. Но почему он так упорно отрицает это знакомство? Тут может быть два варианта: либо он ее обманывает, либо не помнит. Возможно, травма головы была серьезней, чем он пытался представить. Во всяком случае, связана она явно с какой-то темной историей, которую Виктор захотел поскорее забыть. Одно непонятно: почему Алевтина назвала его Стасом? Не мог же он представиться ей именем своего погибшего брата. А если все же представился, то зачем?

Эта прошлая история, которая вдруг Полине так ярко вообразилась, очень ее растревожила. Но еще больше тревожила история настоящая. Ее дар обрел новую форму. События, которые происходили в ее видении, почти полностью совпадают с теми, которые происходят сейчас. И это значит, что у Алевтины и Виктора произойдет бурный роман. И это значит, что Виктор попадет в беду. Потому что какую бы новую форму ни принял ее дар, видеть людей она может только через их кому. Но как предотвратить беду? Способ только один: узнать, что будет дальше.

Но она понимала, что Виктор будет категорически против ее нового путешествия. Поэтому пошла на хитрость: воспользовалась его виноватым состоянием, усыпила бдительность, сделала вид, будто согласна с его версией о «старшем двоюродном брате», и, пока он не опомнился, предложила эту версию проверить.

Виктор принес плеер Стаса, она вставила в уши наушники, откинулась в кресле и стала вслушиваться в свои ощущения. Как ни странно, довольно долго ничего не происходило. Что-то мешало войти в транс. Наверное, пристальный взгляд Виктора, который она на себе ощущала, его громкое нервное дыхание. Все это отвлекало, удерживало ее на поверхности, не давало погрузиться в ту раскрашенную яркими красками жизнь по ту сторону, жизнь, в которой она способна была видеть. Чтобы ускорить процесс, усилить воздействие, Полина нажала на кнопку плеера – зазвучала музыка, те самые «Колокола». Ей стало тревожно и жутко, и почему-то представилось, что это звонит телефон, но она отогнала эту мысль как неправильную.

«Колокола» зазвучали громче, она поняла, что приближается к источнику, порождающему этот тревожный звук. Ей захотелось побежать, но она себя сдержала, лишь слегка ускорила шаг.

Плеер лежал на груди умирающего – плеер лежал на ее груди. Сквозь ее истерзанное болью тело проходили звуковые волны колокольного звона. От этого боль становилась невыносимой – ей хотелось кричать, но крик не давался: струна, имитирующая колокольный набат, обвилась вокруг шеи, сдавила горло. Она попыталась ослабить хватку, просунув руку между струной и горлом, но поняла, что не может пошевелиться. Обездвиженное, изувеченное тело, полностью подчиненное власти колоколов, лежало на дороге. Тогда она попыталась из него выскользнуть, как из расстегнутого плаща, но и тут потерпела неудачу. Колокола парализовали волю. Поняв, что борьба бессмысленна, она подчинилась. Просто лежала и слушала то, на чем так настаивали колокола. Время нельзя обмануть, говорили они, оно само тебя обманет, как только попытаешься внедриться в его сферу. Все, что было, и все, что будет, неизбежно сольется в одно, конец предрешен, исход известен заранее – смерть на дороге. Вспомни, как это было! Вспомни, как должно было быть!

Как должно было быть? Да, она вспомнила. Алевтина. Ради нее была разрушена хрупкая сфера времени. Ради ее спасения.

Боль накрыла волной, боль наполнила легкие, как морская вода. Того, кто умирал на дороге, – Стаса? Полину? Виктора? – утянуло на дно. Там было хорошо, там не было боли, там снились счастливые сны. Там можно было снова жить и дышать, вспоминая то, что должно было сбыться.


Мы полюбили друг друга сразу, без всякого предисловия. Ни мертвый муж, ни ревность Толика, ни осуждающие перешептывания ее коллег не могли нам помешать, не могли даже отсрочить то, что одновременной болезнью нас поразило.

Я едва дождался вечера (мы договорились встретиться в семь возле ее магазина). Но тогда это нетерпение я объяснял одним лишь любопытством: окажется ли Алевтина такой, какой я ее когда-то вообразил. Днем, в магазине, нам почти не удалось поговорить. Я только сказал, что ее муж обратился в наше агентство, а она меня наняла, чтобы расследовать его убийство. Я ждал вечера, радовался, что так счастливо подвернулась эта Болгария и в агентстве я остался один, готовил вопросы, которые задам Алевтине, – чисто деловые, без всякой подоплеки, а сам все нетерпеливее поглядывал на часы. Перед глазами стояло лицо Алевтины. Вернее, два ее лица – то, молодое с фотографии, которое я так хорошо знал когда-то, и это, новое. И вот наконец стрелка часов, жестокая в своей медлительности, дошла до шести. Пора было ехать на деловое свидание, чтобы обговорить детали, а по ходу удовлетворить любопытство.

Чем ближе я подъезжал к магазину оргтехники, тем меньше это свидание мне казалось деловым. Вопросы, касающиеся ее мужа, вылетели из головы. Навязчиво представлялось, как она идет мне навстречу и улыбается. Чтобы дать этому представлению возможность сбыться, я оставил машину, не доезжая до магазина, возле какого-то скверика, и пошел пешком. Но оно все равно не сбылось. Алевтина ждала меня у магазина, под деревом. А на крыльце торчал Анатолий, охранник. Еще днем я заметил, что он проявляет к Алевтине нездоровый интерес. А сейчас он явно нарочно задерживался: долго возился с замком – в его обязанности входило закрыть магазин, поставить на сигнализацию, все проверить, – делал вид, что заклинило железные жалюзи.

– Привет! – сказала Алевтина, словно мы знакомы сто лет. На ней было белое в желтый цветочек легкое платье, такое, в каких ходят не на деловые, а на обычные свидания. Я удивился и обрадовался, ведь днем она была одета совсем по-другому – в официальную белую блузку и черную юбку. Неужели она для меня переоделась? Но тут же понял, что просто днем, в магазине, на ней был «рабочий» костюм.

– Привет! – слегка разочарованно, потому что как раз думал о костюме, сказал я. Анатолий покосился в нашу сторону и зло дернул решетку. Она наконец поддалась. Охраннику – магазина? Алевтины? – ничего не оставалось, как покинуть сцену.

– Здесь недалеко есть одна симпатичная кафешка, – сказала Алевтина. – Там мы сможем поговорить.

Кафешка оказалась приличным полубаром-полурестораном и называлась «Грезы любви». Я это воспринял как признание, и наша встреча окончательно утратила деловую окраску.

Алевтина была именно такой, какой я ее представлял – давно, всегда! – о которой грезил. Я полюбил ее всю, каждую черточку в ней: ее легкие светлые волосы, ее удивительно нежные руки, ее невероятную улыбку, ее необыкновенные, переменчивые зеленые глаза… И любовь моя была счастливой, потому что и она полюбила меня. Одно омрачало наше безграничное счастье: мне казалось, что времени у нас совсем мало, что-то случится, что-то нас разлучит.

Но не в этот вечер. Из «Грез любви» мы волшебным образом перенеслись в ее квартиру, и никаких препятствий – потом они то и дело возникали в лице соседки с заинтересованно-осуждающим взглядом или неожиданного звонка в дверь – на нашем пути не встретилось. Она сказала, что грезила обо мне всю свою жизнь (возможно, эти мысли навеяло на нее название кафешки, но, еще вероятней, что кафешку она заранее выбрала, потому что действительно грезила). А я сказал, что давно знаю об этом, как знаю все, о чем она думала или когда-то подумает. За весь вечер мы не выпили ни капли спиртного, но и так были пьяны, неприлично, до невменяемости пьяны от близости друг друга. И утром отрезвления не наступило. Я даже помыслить не мог, как проживу этот день в одиночку. Алевтина, пошатываясь, вся такая расслабленно-томная, до невозможности любимая, собиралась на работу. Я наблюдал за ней, лежа на диване (мы разложили диван в большой комнате, чтобы своим присутствием в супружеской спальне не осквернять ее прошлого), оттягивая момент, когда мне тоже нужно будет подняться, уехать, начать день без Алевтины. Сквозь открытую дверь мне было видно, как она подошла к спальне и вдруг замерла на пороге, не решаясь войти. Призрак мертвого мужа расположился на кровати, призрак требовал объяснений, как могла она с ним так поступить. Но войти было нужно – шкаф с одеждой находился в спальне, а ее вчерашнее платье мы случайно залили кофе. Это был единственный неприятный момент нашего первого утра, но мы его пережили.

Я завез Алевтину на работу (высадил у скверика, чтобы у ее коллег не возникало ненужных вопросов) и поехал в агентство. Но не смог ничем заняться, не смог впустить в голову деловые мысли – я весь был переполнен Алевтиной. Сел на диванчик, прикрыл глаза и стал вспоминать вчерашний вечер. Потом я незаметно заснул – и сон был продолжением этих воспоминаний.

Разбудил меня телефонный звонок. Это была Алевтина. Я так обрадовался, что не сразу заметил, как испуганно и подавленно звучит ее голос.

– Только что ушел следователь, – сказала она. – Меня подозревают в убийстве.

Через полчаса я был у магазина. Насколько смог успокоил Алевтину и стал судорожно разрабатывать план. Сотников, ее муж, подозревал кого-то из своих бывших пациентов, но даже приблизительного намека не дал, кого именно он имеет в виду. За что бывший пациент может убить врача? Единственное, что приходит в голову, – это врачебная ошибка. Он что-то недорассчитал, недоучел, или препарат, которым проводилось лечение, дал нежелательный побочный эффект. Значит, нужно искать среди тех пациентов, которые после реабилитации в клинике чем-то серьезно заболели. Я позвонил Битову, знакомому следователю прокуратуры, изложил свою версию и попросил посодействовать в получении списка бывших пациентов реабилитационного центра. Посодействовать он обещал, но версию категорически не принял. Главной, а фактически единственной подозреваемой была Алевтина. У Сотникова оказались какие-то крупные счета в нескольких иностранных банках, таким образом, смерть мужа была ей выгодна. Никаких других версий прокуратура и рассматривать не стала. Ну, конечно, зачем, когда есть подходящая жертва, на которую можно свалить убийство? А моя версия была самая неудобная из всех возможных, самая трудоемкая. Честно говоря, я и сам не совсем представлял, как справлюсь с таким объемом работы – проверить по списку всех бывших пациентов на предмет возникновения у них тяжелых болезней.

Битов перезвонил через полчаса. Я сидел на скамейке возле магазина, чтобы не мозолить глаза Алевтининым коллегам. Пока ждал его звонка, со мной произошел маленький и, в общем, смешной, инцидент, который почему-то подействовал на меня угнетающе. Мимо пробежала маленькая белая собачка с подбитой лапой. Я свистнул ей, подманивая к себе, но она вдруг оскалилась и так злобно на меня посмотрела, что я даже испугался. Но тут как раз зазвонил телефон.

– Можешь подойти завтра вечером в регистратуру клиники, – сказал Битов. – К этому времени там все подготовят.

Я поблагодарил его.

– Да не за что, не за что! – насмешливо сказал он. – Врагу не пожелал бы такой работенки. Если больше тебе нечем заняться, дерзай. Но версия твоя не выдерживает никакой критики, так и знай.

– Сотников подозревал кого-то из пациентов, – начал я, но Битов меня перебил:

– Конечно! Что ему еще оставалось? На его месте я тоже бы пациентов подозревал, а не родную жену. Я, кстати, видел сегодня эту вдовушку. Убитой горем ее не назовешь, цветет и пахнет. И глаза с эдакой задумчивой поволокой – мечтает, стерва, как мужнее богатство тратить будет.

Я еле сдержался, чтобы не нагрубить Битову и довольно резко прервал разговор. Положил в карман телефон и пошел сообщить Алевтине последние, в общем, хорошие новости: к завтрашнему вечеру у меня в руках будет список пациентов ее мужа, и я смогу начать работу. На крыльце курил Толик. Я заметил, что у него развязался шнурок на туфле, хотел ему об этом сказать, но он вдруг уставился на меня точно таким же злобным взглядом, как та собачонка, разве что не оскалился. Потом нервно затушил окурок о стену и вошел в магазин вслед за мной.


Все складывалось на удивление удачно. Мне даже в реабилитационный центр не пришлось идти (у меня с ним были связаны не самые лучшие воспоминания). Список пациентов Сотникова прислали из регистратуры в тот же вечер на электронный адрес агентства. Он оказался вовсе не таким устрашающе огромным, как я думал. Причем к каждому больному давался небольшой, но очень полезный комментарий (дата поступления, время пребывания в клинике, краткая история болезни). Я и не ожидал, что в регистратуре работают такие добросовестные люди. Распечатав список, я стал его просматривать со смешанным чувством какого-то щекотного любопытства и ужаса, зная, что натолкнусь на одну фамилию, которую, если бы мог, с радостью оттуда бы изъял. Мою собственную. Но ее там почему-то не оказалось. Зато оказалась другая знакомая фамилия. Я был так поражен, что сначала не поверил своим глазам и стал перечитывать ее по буквам. Нет, все правильно. В списке пациентов доктора Сотникова был Борис Стотланд. Тринадцать лет назад он проходил курс реабилитации в клинике, лечился от алкогольной зависимости. А оттуда был переведен в психиатрическую больницу. Может, это и есть та самая врачебная ошибка, которую я искал?

Я не знал, радоваться мне или расстраиваться. На проверку всех пациентов могла уйти куча времени, а тут сразу обнаружился главный подозреваемый. Но с другой стороны, мне трудно было представить, что Борис – убийца.

Да и не похож он был на убийцу. Несколько странный, несколько не от мира сего, но вряд ли он способен на такую месть. И времени прошло слишком много – тринадцать лет.

И все же с самого утра я отправился в психиатрическую больницу, по адресу, указанному в списке. Персонал больницы оказался не столь любезен в смысле предоставления информации, как в клинике, где работал Сотников, но в конце концов мне удалось узнать, кто является лечащим врачом Бориса, и даже с ним встретиться. Правда, пришлось прождать почти час, пока он закончит утренний обход больных. Но ждал я не напрасно. Я даже представить не мог, какой сюрприз мне был приготовлен. Мишарин Евгений Павлович, лечащий врач Бориса, оказался тестем Сотникова и отцом Алевтины! Он уже знал, что его дочь наняла частного детектива, и легко пошел на контакт. Подробно и – надеюсь! – ничего не скрывая, он рассказал о сути болезни Бориса Стотланда, которого наблюдал все эти годы. Это была не врачебная ошибка и не побочный эффект методики Сотникова. Дело было в самом Борисе, в его психике, предрасположенной к данному заболеванию и сильно расшатанной употреблением алкоголя. Возможно, метод, который использовал Сотников, слега подтолкнул, ускорил болезнь, но не явился причиной. В общих чертах метод состоял в следующем: на зону мозга, отвечающую за удовольствие, происходило воздействие в виде раздражителя. Пациент испытывал ощущения, похожие на те, что он получал от употребления алкоголя или наркотика, только гораздо сильнее, острее и глубже. Затем, так сказать, на пике удовольствия, происходило воздействие на участок мозга, отвечающий за страх. Таким образом, удовольствие сопровождалось ужасом перед ним. Обычно хватало трех-четырех сеансов, чтобы пациент полностью излечился от своего пристрастия. Первые два сеанса у Бориса прошли без каких-либо негативных последствий, он чувствовал себя нормально. А когда проводился третий сеанс, произошло непредвиденное: в результате аварии на электростанции в городе отключилось электричество. Через несколько минут автоматически включился аварийный генератор больницы, и сеанс продолжили. Но его пришлось тут же прервать – с больным случился ужасный припадок панической атаки. Сотников ввел сильнодействующий транквилизатор, но это почти не помогло. Тогда он обратился за срочной помощью к Мишарину.

Бориса перевезли в психиатрическую больницу. Он долго лечился, вышел практически здоровым человеком, но через год у него случился новый приступ. С тех пор приступы повторялись, но невозможно было проследить какую-то систему в их возникновении: иногда болезнь затухала, наступала стойкая ремиссия на год-полтора, иногда приступы следовали чуть ли не каждый месяц. Приступ панического страха сменяла депрессия. Длилась она тоже по-разному – от двух дней до нескольких недель. А когда наступало кажущееся просветление, Борис рассказывал удивительные вещи. Он говорил, что побывал в будущем, и пытался это доказать. Некоторые вещи действительно со временем сбывались. Но Евгений Павлович считал это простым совпадением. Он еще долго и с непонятным мне жаром рассказывал о Борисе, не прибавляя к существу дела новой информации. Тогда я спросил его напрямик: мог ли его подопечный убить Сотникова. Весь его энтузиазм разом угас. Он как-то скис и надолго задумался.

– Вряд ли, – наконец выдал Мишарин. – Не вижу причин.

– А месть? Борис мог думать, что его психическое расстройство – результат ошибки врача. Да, честно говоря, я и сам так думаю. Вы считаете, что метод, которым пользовался Сотников, лишь слегка ускорил неизбежный процесс, а мне кажется, это именно он его и вызвал.

– Ну, в таком случае все пациенты оказались бы у нас. Да что там далеко ходить, вы, например.

– Я?

Я был так потрясен, что не нашел что сказать.

– Вы мало что помните. – Он посмотрел на меня с сочувствием. – Последним этапом методики лечения является так называемая «затирка» следов. Пациент не помнит ничего о сеансах и мало что – о своем пребывании в клинике. Так, только какие-то обрывочные воспоминания. Все это делается для того, чтобы «стереть» стресс, который пациент пережил во время сеанса. В подсознании остается страх перед его бывшим пристрастием, и только.

– Но у Бориса все было не так, – возразил я.

– Борис был изначально психически нездоровым человеком.

– Так вот, может быть, поэтому он и убил Сотникова.

– Может быть, может быть. – Евгений Павлович снисходительно улыбнулся. – Но это вряд ли. Тут, я думаю, замешаны деньги.

– Вы рассуждаете совсем как следователь, который, между прочим, считает главной подозреваемой вашу дочь. Он думает, что это она убила мужа. Именно из-за денег.

– Да-да, – тревожно проговорил Мишарин и по-новому, с надеждой посмотрел на меня. – Постарайтесь ей помочь, – просительным тоном сказал он. – Найдите убийцу.

На этом наша встреча закончилась. С территории психиатрической больницы я выходил в подавленном состоянии. Он меня уличил. Он знал, что я тоже проходил курс реабилитации у Сотникова. Но я действительно мало что помню об этом.

Чтобы заглушить неприятный осадок, оставшийся после разговора с Мишариным, я поехал в магазин к Алевтине. Мне просто необходимо было ее увидеть. Но Алевтины на месте не оказалось. Ее вызвали в прокуратуру. Об этом мне не без злорадства сообщил Анатолий – радовался, гад, что мне не удалось с ней встретиться.

Подавленное состояние, в котором я пребывал, все усиливалось и грозило перерасти в настоящую депрессию. Я подумал, что нет никаких причин так расклеиваться, расследование идет на удивление легко и быстро – всего первый день работаю, а уже есть реальный подозреваемый, и нужно собирать на него материал, а прежде всего – поехать к Борису и поговорить с ним. Но подумал я об этом как-то через силу, испытывая к расследованию неожиданную неприязнь, а к своему подозреваемому, наоборот – симпатию и сочувствие. Поэтому визит к Борису отложил до следующего дня, поехал домой, но уже этим вечером события приняли неожиданный оборот…


Сон угас. Боль вернулась в тело вместе с тревожным набатом колокольного звона. Голос нашептывал что-то, но разобрать слов было уже невозможно. Полина вздрогнула, открыла глаза и окончательно погрузилась во тьму.

– Слава богу! – с облегчением выдохнул Виктор. Его голос неприятно резанул ее не до конца освоившийся с реальными звуками слух. Его руку, которой он сжал ее плечо, захотелось стряхнуть. А как только Полина пришла в себя окончательно, впервые в жизни у нее возникло желание оттолкнуть его. Она с огромным трудом взяла себя в руки, постаралась ничем не выдать своих чувств, но Виктор все же что-то заметил.

– Что с тобой? – удивленно и как-то испуганно спросил он. – У тебя такое лицо, будто ты меня ненавидишь. – Он рассмеялся, но смех прозвучал неестественно, жалко. Это еще больше разозлило Полину.

– Который час? – спросила она, еле-еле сдерживая бешенство, вдруг охватившее ее.

– Почти пять, – сказал Виктор и вдруг спохватился. – Ух ты! Через час мне нужно уходить. Куда только время девается?

Через час. Ну да, в семь у него свидание с Алевтиной. Она видела это свидание, знает, что там происходило. Грезы любви, необыкновенная улыбка, удивительно переменчивые зеленые глаза.

– Ну, расскажи, что ты видела, – отвратительно ласковым, сиропным голосом сказал Виктор. И тут бешенство прорвалось.

– Что я видела? – закричала Полина. – Я бы тебе сказала, да слов приличных подобрать не могу! И какой смысл? Ты сам все это увидишь, в семь часов… Нет, все произойдет позже, когда вы волшебным образом перелетите в ее квартиру из «Грез любви». И вот там – там все и произойдет.

– Да что с тобой? – испугался Виктор и попытался ее обнять, но Полина в ярости вырвалась. – Я ничего не понимаю, – жалобно проговорил он. Но ей нисколько не стало его жалко. Наоборот, это только подстегнуло ее бешенство.

– Поймешь, поймешь. Подожди пару часиков. Ни мертвый муж, ни ревность Толика, ни осуждающие перешептывания коллег, – процитировала она свои видения, – не смогут вам помешать. Любовь одновременной болезнью поразит…

– Полина! – Он снова попытался к ней прикоснуться, но она с ожесточенной ненавистью отбросила его руку.

– Это был ты! Мишарин тебя уличил! Это ты лечился от наркозависимости, а потом то ли забыл, то ли рехнулся, не знаю. И не было у тебя никакого брата! Ты его выдумал, чтобы переложить ответственность на этот вымысел. Ну и убирайся к своей Алевтине! Катись к черту!

– Может, ты все же расскажешь, что произошло? – сдержанным тоном, в котором тоже чувствовалась закипающая злость, спросил Виктор.

– Сам увидишь! – не собираясь сдерживаться, выкрикнула Полина.

Больше они не сказали друг другу ни слова. До шести в молчании досидели в офисе, потом поехали домой, а потом Виктор ушел. На свидание. Даже напоследок ничего не сказав.

Ярость ушла. Полина почувствовала такое отчаяние, какое не испытывала никогда. Хотя нет, испытывала. Когда узнала, что ослепла и что это навсегда. Вот и теперь навсегда. Ничего не исправишь, ничего не изменишь. Он ушел к Алевтине, а потом… потом что-то случится, и он, вероятней всего, погибнет. Как… как однажды уже чуть не погиб. Там, на дороге, конечно, был Виктор, только моложе, а никакой не Стас. Потому что… никакого Стаса никогда не было.

Полина сидела на диване в большой комнате, когда уходил Виктор. Но тут почувствовала, что просто не может оставаться на месте. Встала, прошлась – скрипнула половица паркета под ее ногой. Старый, старый паркет, и никому из них в голову никогда не приходило заменить его чем-нибудь более современным – ламинатом или ковровым покрытием. А теперь уже и смысла не имеет. Ни в чем никогда у них больше не будет смысла. Виктор ее обманул, во всем, даже в существовании брата.

Она ведь только от него и знала, что был младший брат. Ни его мать, ни отец, ни Людочка никогда о Стасе ничего не рассказывали. Да и Виктор до недавнего времени о нем лишь вскользь упоминал. Считалось, что в их семье не принято говорить о Стасе. То есть опять же Виктор сказал, что это не принято. И она поверила. А почему было не верить? Полина думала, что Виктор ее не обманывает. А теперь что думать – неизвестно. Может, он вообще патологический лжец. Или сумасшедший. Или то и другое. Потому что только сумасшедший лжец мог придумать, что у него был младший брат, что он погиб… А фотография… Фотографию он тоже выдумал. В данном случае ее так легко обмануть. И какая изощренная фантазия! Брат погиб в восемнадцатилетнем возрасте, а на фотографии ему тридцать.

Балконная дверь была открыта, они с утра, когда уходили на работу, забыли ее закрыть. Полина почувствовала на своем лице теплые лучи летнего вечернего солнца. Это почему-то расстроило ее еще больше. Она вышла на балкон, облокотилась о перила. Внизу, во дворе, смеялись и громко разговаривали люди. Все у них было хорошо, не то что у нее.

Но зачем Виктор все это придумал? Какой в этом смысл? Никакого смысла. Просто у него обострение болезни. Он, как Борис, проходил курс лечения в реабилитационном центре и тоже сошел с ума. Методика Сотникова и на его психику повлияла. И, кстати, в болезненных фантазиях Виктора и Бориса есть нечто общее. Борису кажется, что он путешествует в будущее, а Виктор увидел фотографию, на которой его воображаемый брат тоже оказался в будущем. У сумасшедших часто бывают схожие фантазии. Классический пример мании величия – вообразить себя Наполеоном. Хотя нет, Наполеон тут ни при чем. Здесь что-то другое. У обоих болезнь произошла от одной причины: методика Сотникова. Может, в ней что-то такое заключено? Нет, к будущему она не имеет никакого отношения. Поглощение удовольствия страхом – при чем здесь путешествие в будущее?

Да дело даже не в этом. А в том, что Виктор ушел на свидание. И с ним скоро что-то случится. Не на свидании, не сегодня, но очень скоро. Плеер, конечно, Виктора, потому она и смогла увидеть все эти события. Жаль, что он опять разбудил ее слишком рано, она не успела узнать, когда и что произойдет. Ну да, понятно, почему он поспешил ее разбудить. Время поджимало – он так торопился на свидание с Алевтиной.

Полина опять разозлилась. Звуки голосов во дворе ужасно раздражали, солнце, не по-вечернему горячее, жгло лицо. Картины свидания пробегали перед глазами, как кадры фильма при быстрой перемотке: Виктор размешивает сахар в чашке Алевтины – как будто она сама не может! – Виктор, обнимая Алевтину за плечи, ведет ее к своей машине – вроде пили только кофе, а он поддерживает ее, как пьяную, – Виктор и Алевтина раскладывают диван…

Последней картины она выдержать не смогла и выбежала с балкона. Нервно прошлась по комнате, вышла в прихожую, постояла у двери, прислушиваясь, сама не зная, к чему и зачем. Где-то внизу захлопнулись дверцы лифта. Послышался собачий лай – овчарку Джильжу сосед сверху повел на прогулку. В какой-то квартире забивали гвоздь – однообразный, глухой, размеренный стук. Словно в крышку гроба, подумала Полина и содрогнулась.

Где, когда и что произойдет? Вот, что важнее всего. Это необходимо узнать как можно скорее. Времени мало, так он сам говорил. Но сегодня вечером ничего страшного не случится.

Кроме того, что ее муж проведет ночь с другой женщиной.

Нет-нет, не нужно ничего такого представлять, не нужно отвлекаться. Смерть на дороге – неизбежный конец. Вот, что она тогда подумала – или в ней что-то подумало, – когда перенеслась туда. Смерть на дороге. Однажды она уже чуть не случилась. Давно, задолго до их знакомства. Виктору было лет восемнадцать – столько, сколько его воображаемому брату. Наверное, тогда он его и придумал, подменив себя им. Может быть, у него была серьезная травма головного мозга, что-то в нем изменилось, сломалось, а методика Сотникова довершила разрушение.

Но почему болезнь ни разу не проявилась за все те годы, что они знакомы? Виктор выглядел нормальным. Даже слишком нормальным. Временами его такая безупречная нормальность ей казалась занудством.

На это тоже не стоит сейчас отвлекаться. Нужно сосредоточиться на главном. Если бы Виктор так не спешил на свидание, если бы дал ей досмотреть… она бы знала, что и когда произойдет, и смогла это предотвратить. Но теперь придется довольствоваться той информацией, которую успела получить. Прежде всего необходимо проанализировать свои видения.

Итак, смерть на дороге. Но могут ли события повториться точь-в-точь? Наверное, могут. Восемнадцатилетний Виктор лежал на дороге, а на него смотрел Виктор взрослый, сегодняшний. Подсознательно он предчувствует новую аварию, его мозг что-то об этом знает. Потому-то он и думал на свидании с Алевтиной, что времени у них мало, что-то их разлучит. Вот этот новый несчастный случай на дороге и разлучит. Но… Может, это не с ним что-то произойдет? В первом видении Виктор боялся за Алевтину. Он говорил, что не смог ее спасти, не успел. Когда не успел? Тогда, много лет назад, когда ему самому было восемнадцать, или теперь не сможет? И кому все-таки грозит опасность? Ему или ей?

Полина так и стояла в прихожей, глубоко погрузившись в свои мысли, не замечая, что стоит здесь уже давно. И вдруг услышала, как поворачивается ключ в замке и открывается входная дверь. Ею овладел такой ужас, что она так и замерла на месте. Тот, кто вошел, тоже замер. С минуту, а то и больше не происходило ничего: ни звука, ни шевеления воздуха. От этого ужас обрел прямо-таки осязаемую форму, повис в воздухе плотным сгустком. Но когда наконец произошло какое-то движение и что-то коснулось ее руки, она не выдержала и пронзительно закричала. Ее крик вызвал к жизни новое движение, множество движений и звуков. Голос, когда-то родной, когда-то такой любимый, пытался ее успокоить. Сильные и когда-то такие надежные руки обхватили ее тело и подняли вверх. Она услышала частое, тревожное биение сердца, но не успела понять, чье это сердце, потому что мир вдруг расцветился красками. Она снова видела, снова шла на звук колоколов, и надорванный ужасом голос пел о том, кто всегда над всеми смеется. Полина еще ощущала себя, даже помнила, что произошло в прихожей. Но ее собственные чувства уже не имели никакого значения. Важен был лишь тот, кто лежал на дороге, этот мальчик – Виктор за много лет до их знакомства. Его она должна была понять, выслушать, с ним слиться, чтобы помочь взрослому Виктору.

Она подошла так близко, что почувствовала боль, исходящую от его тела, как жар от костра. Но не остановилась, сделала еще шаг, протянула руку, чтобы коснуться его пышных, слишком отросших, испачканных кровью волос, и понять изначальную причину несчастья. Ей показалось, что что-то изменилось в его лице: то ли ресницы дрогнули, то ли губы плотнее сжались, но потом она поняла, что это просто упала тень. Тень того, кто стоял за ней – или над ней? – кто, как и она, протягивал руку к лежащему. Взрослый двойник, ее муж, Виктор. Он сказал… нет, он подумал… вспомнил… Нет, это она сказала, подумала, вспомнила то, что произойдет завтра. Он и она наконец слились. Нет, не так! Тот, кто лежал на дороге, тот, кто стоял за ее спиной, та, которая пыталась коснуться волос лежащего, – слились в одно. В боль и воспоминания неотвратимого будущего.


Бориса я навестил на следующий день. Приехал без предупреждения, чтобы он не успел подготовиться. Я знал, что он не выносит внезапных визитов, но на этом и думал сыграть. Нервничая, человек выдает себя. Но он вел себя довольно спокойно. Если и был раздосадован моим внезапным появлением, то не больше, чем обычно. Я испытал облегчение – мне не хотелось, чтобы именно он оказался убийцей, – но все же продолжал пристально к нему приглядываться. На нем была его домашняя клетчатая рубашка. Это тоже подействовало на меня успокаивающе: ничего в его жизни не изменилось, все, как всегда.

– Будешь кофе? – спросил Борис, тоже как обычно – он всегда предлагал мне кофе, но я отказывался, а теперь согласился.

Он долго возился, тщательно вымеряя компоненты, наблюдая, как закипает чайник, осторожно разливая кофе по чашкам. Я наблюдал за его медленными, но четко рассчитанными движениями. Руки не дрожат, Борис совершенно спокоен. Чтобы оправдать свой визит и в то же время направить разговор в нужное русло, я спросил, не может ли он изготовить ключ-вездеход. Если бы он был причастен к убийству, этот вопрос не мог бы его не смутить. Ведь убийца, скорее всего, попал в клинику через черный ход (который на ночь закрывается), чтобы миновать охранника.

– Ты имеешь в виду универсальную отмычку? – не дрогнув голосом, уточнил Борис. – Конечно.

И этот тест он прошел успешно. И вообще ну нисколько Борис не походил на человека, совершившего убийство. Никаких следов нарывающей души Раскольникова в выражении его лица не было. Мы еще немного поговорили – главным образом о технике, – и я, окончательно успокоенный, поехал к Алевтине. Через полчаса она заканчивала работу, а завтра у нее был выходной.

Я решил пригласить ее в плавучий бар «Нептун». Это было наше сокровенное место. Для брата оно давно было чем-то особенным, еще со времен юности, а для нас с Полиной – сравнительно недавно. С тех пор, как я ее спас.

Это произошло три года назад. Она должна была встретиться с одной клиенткой, обратившейся в наше агентство, в каком-то глухом районе на окраине города. Место безлюдное, и странно, что именно там Полине назначили встречу. Она хотела поехать одна, но я ее не отпустил – мы даже немного повздорили из-за этого. Полина утверждала, что при посторонних (это при мне!) женщина почувствует себя скованно, не пойдет на контакт. Договорились, что я буду стоять в сторонке, мимикрировав под окружающий ландшафт, и не только ни при каких обстоятельствах не вмешиваясь в разговор, но и вообще не попадаясь на глаза. Сначала я так и сделал. Полина пошла к обговоренному объекту, у которого они должны были встретиться, – какая-то заброшенная остановка, – а я остался в машине. Клиентка еще не пришла. У меня почему-то появилось предчувствие, что и не придет, и вообще стало как-то тревожно. Я вышел из машины и пошел к Полине, которая одиноко торчала на остановке. И тут услышал рев мотора у себя за спиной. Оглянулся, увидел, что какой-то сумасшедший «Опель» несется с бешеной скоростью в сторону Полины. К счастью, среагировал я быстро. Бросился к Полине и буквально отшвырнул ее в сторону. И, как оказалось, вовремя. В следующую секунду «Опель» врезался в остановку.

Что было бы, если бы я не настоял и она поехала одна, даже представить страшно. Или если бы не успел среагировать быстро. А так мы с ней отделались легкими травмами и нелегким испугом. Вечером, в бинтах и пластырях, но в основном целые и почти невредимые, мы поехали в ресторан при «Нептуне» – отпраздновать чудесное спасение Полины. И с тех пор все значимые события мы отмечали именно там.

Поэтому я и пригласил Алевтину в «Нептун». Сегодня тоже произошло значимое и очень хорошее событие – Борис не оказался убийцей. Правда, о Борисе я ей рассказывать не стал (то, что он перестал быть подозреваемым, скорее ее бы расстроило, ведь это отодвигало поиск настоящего убийцы), просто пригласил на загородную прогулку.

Толик, как всегда, стоял на крыльце. Меня, наверное, высматривал – не подъеду ли за Алевтиной, и надеялся, что не подъеду. В ушах у него торчали наушники – слушал плеер. Это как-то не шло его громоздкой фигуре и слишком серьезному выражению лица. Вид у него был комичный. Но я пребывал в прекрасном настроении, в таком, когда хочется, чтобы и все радовались жизни. Поэтому дружески хлопнул его по плечу и спросил, изображая искренний интерес:

– Что слушаешь?

Его ответ меня удивил. Я был уверен, что он назовет какую-нибудь забубенно эстрадную группу вроде «Винтажа», а оказалось, что Толик слушал «Black Sabbath». Наверное, я не смог скрыть удивления, потому что Толик, смутившись, пояснил, как бы оправдываясь:

– Это любимая группа Алевтины.

Я принял эту информацию к сведению и с благодарностью посмотрел на Толика. Я так мало знал об Алевтине! Так мало, что даже завалящий сюрприз было трудно устроить.

– А что еще она любит? – спросил я, решив воспользоваться ситуацией, но понял, что причиняю Толику почти физическую боль.

– Много чего, – буркнул он, помрачнев не только лицом, но и всей своей массивной фигурой, раскаиваясь, что и насчет «Black Sabbath» открыл секрет. – Зачем тебе это знать?

Тут как раз вышла Алевтина. Я кивнул на прощание Толику, и мы сели в машину.

– Кажется, твоему рыцарю бедному я активно не нравлюсь, – сказал я.

– Ты имеешь в виду Толика? – засмеялась Алевтина. – Ну что ты, Толик очень хороший и коммуникабельный человек. Он ко всем относится нормально.

Но ведь я имел в виду совсем не это. Странно, что Алевтина в упор не желала замечать влюбленности своего воздыхателя. Это меня и удивляло, и трогало. Я не удержался, притянул ее к себе и поцеловал в висок.

– Он в тебя влюблен, неужели ты этого не видишь?

Алевтина посмотрела на меня таким взглядом, что я понял: все она прекрасно понимает, но ей нравится меня поддразнивать.

– Куда едем? – спросила она, хотя я объяснил ей это по телефону. Ее невнимательность тоже почему-то меня растрогала. Все в ней было трогательно и мило. Даже то, что у другой женщины выглядело бы глупостью.

– В плавучий бар «Нептун», – сказал я, сжав ее колено. В ответ она пожала мне локоть, и мы тронулись.

Бар находился на одном из трех озер полугородского-полузагородного парка «Долина Озер», а в просторечии иминуемого просто «Долинка». Сначала Алевтина захотела прогуляться по берегу озера, потом решила искупаться. В торговой палатке, которых на пляже было множество и работали они летом по позднего вечера, она купила купальник. Смешной, нелепой расцветки, под далматина, с металлическими крупными кольцами, скрепляющими его части. Но на Алевтине он смотрелся потрясающе. Легкая полнота ее совсем не портила, наоборот, придавала женственности. Выйдя из кабинки для переодевания, она кинула мне платье и сумку и шутливо попредставлялась, изображая модель перед объективом.

– Может, ты тоже? – спросила она, кивнув в сторону озера. Я отказался. – Как хочешь. – Алевтина пошла к воде походкой пловчихи. Обернулась, помахала мне рукой и зашагала дальше.

Оказалось, что она действительно плавает превосходно. Даже владеет различными стилями. Я подумал, что Алевтина специально все это подстроила: не просто захотела искупаться, а решила продемонстрировать мне свое умение, удивить. Я и удивился, и опять умилился. А потом забеспокоился, как же она мокрая пойдет в бар, и купил в том же ларьке пляжное полотенце.

– У меня, между прочим, был юношеский разряд по плаванию, – сказала она, когда наконец вылезла из воды.

– Впечатлен! – с искренним восхищением произнес я, накидывая ей полотенце на плечи. Она взяла у меня платье и сумку и скрылась в кабинке для переодевания.

– А теперь идем собирать грибы! – объявила она следующий номер развлекательной программы, выходя из кабинки.

– Грибы? – не понял я шутки, но Алевтина смотрела на меня вполне серьезно. – Ты хочешь, чтобы мы поехали в лес? Прямо сейчас? Да у тебя и волосы мокрые. – Мне совершенно не хотелось никуда ехать, и уж тем более собирать грибы. Всю дорогу я представлял, как мы окажемся в баре, я возьму ее за руку, прижмусь к ее теплому, такому родному плечу.

– Волосы тут совершенно ни при чем, а ехать никуда не надо, – рассмеялась Алевтина. – Мы пойдем туда, – она махнула рукой в сторону леска на противоположном берегу озера.

– Ну, какие в городе грибы?

– Вот увидишь, найдем!

По берегу мы прошли на другую сторону к лесу. Долго бродили по корявым неудобным тропинкам, пока не начало смеркаться, и действительно нашли три красные сыроежки. Они росли рядом: большая, немного поменьше и совсем маленькая.

– Грибная семья! – обрадовалась Алевтина – при всей своей женственности она вела себя как ребенок, и мне это нравилось в ней больше всего.

Из листа лопуха она сделала корзинку, положила туда сыроежки, которые сорвала осторожно, чтобы не повредить корень. Выражение лица у нее в тот момент было задумчивое и немного грустное, и я вдруг подумал, что она мечтает о ребенке, но по каким-то причинам не смогла его родить. Может, дело в ее муже? Потому она его и не любила? А может, потому и не завела ребенка, что не любила мужа. Он был намного старше и… Какие глупости лезут в голову!

Мне нестерпимо захотелось ее поцеловать, но она вырвалась и со смехом убежала.

– У нас с тобой будет целая куча детей! – в непонятном восторге, вдруг охватившем меня, закричал я ей вдогонку. И понял, что ничего этого не будет, ведь у нас совсем нет времени. У нас его так мало, что я даже не успею узнать, какая она, так, подсмотрю только какие-то черты, да с тем и… Я не знаю, что произойдет, но произойдет это скоро. Может быть, в нашем запасе всего-то пара вечеров.

Я догнал Алевтину, обнял и крепко-крепко прижал к себе, словно боясь, что именно сейчас, в эту самую минуту с ней что-то может произойти.

– Я постараюсь тебя защитить, очень, очень постараюсь.

– Что с тобой? – спросила она тревожно.

Я ничего не ответил, да и что тут можно было сказать? Уткнулся лицом в ее не до конца просохшие волосы и прижимал ее к себе все крепче и крепче.

В баре мы оказались уже около десяти и еле нашли свободный столик – весь народ с пляжа ринулся сюда. Алевтина села не рядом, как я ожидал, а напротив.

– Так мне удобнее на тебя смотреть, – объяснила она и рассмеялась. Ее грустно-тревожное настроение, передавшееся от меня, совершенно прошло. Да и мне стало легче, хоть я и досадовал, что она сидит так далеко.

Подошел официант, чем-то похожий на Толика. Мы сделали заказ. Алевтина, поддразнивая меня, – видимо, тоже заметила сходство, – стала с ним кокетничать. Я, включаясь в ее игру, притворился, что страшно ревную. Бедный парень стал жертвой двух игриво настроенных идиотов. Приглушенно звучала музыка – «Битлз», как было принято в этом баре. Всегда здесь звучали только «Битлы» – традиция, возникшая, наверное, с момента открытия бара. Как только официант удалился, Алевтина начала подпевать, негромко, конечно, вполголоса, но очень чисто и на хорошем английском. Я похвалил и пение, и владение иностранными языками, и знание репертуара «Битлз».

– И что ты делала в своем магазине с такими талантами? – весело спросил я и потянулся через стол, чтобы в шутку щелкнуть ее по носу.

– Как это что? Тебя ждала, – очень серьезно сказала Алевтина, слегка от меня отстраняясь.

Какая смешная, какая милая, какая восхитительная! И какая забывчивая. Ведь встретились мы вовсе не потому, что она работает в магазине и я, как обычный покупатель, туда зашел, чтобы, скажем, приобрести телефон. А потому, что убили ее мужа. И тут мне пришла в голову счастливая мысль – устроить сюрприз. Сказав Алевтине, что отлучусь на минутку, я поднялся из-за столика и пошел к стойке. Я немного знал одного бармена и очень надеялся, что сегодня он работает и не заартачится чуть-чуть изменить принятую здесь раз и навсегда музыкальную программу. Мне повезло. Все срослось, и нужный диск у Вадика, того самого знакомого бармена, оказался.

Вернувшись, с равнодушным видом – пока еще звучала песня «Битлов», Вадик не стал обрывать ее на полуслове, – я стал просматривать меню, хоть заказ мы уже сделали, и краем глаза наблюдать за Алевтиной. Мне хотелось увидеть ее реакцию на мой сюрприз. Кажется, она ни о чем не догадывалась, жизнерадостно подпевала группе: «Why don’t we do it in the road»[2], пританцовывала всем телом и улыбалась. И вот песня дозвучала. Возникла небольшая пауза. В баре стало очень тихо. Я оглянулся на соседние столики – посетители сидели с напряженными спинами и, казалось, тоже ожидали чего-то необыкновенного. А когда раздались первые такты «Черного шабаша» – для меня самого это было сюрпризом, я ведь не знал, что именно Вадик поставит из репертуара «Black Sabbath», – Алевтина как-то вся напряглась. Я подумал, что дал маху, поверил Толику, а на самом деле эта группа связана для нее с чем-то плохим. Но в следующий момент она вскочила с места, посмотрела на меня таким взглядом (в нем было столько счастья и благодарности), что я поклялся себе сделать все, чтобы наша любовь не оборвалась, продлилась долгие годы. А потом мне в голову пришла одна ужасная мысль: если бы мы познакомились раньше, например год назад, то не могли бы не желать смерти ее мужу, а сейчас, когда его убили, в глубине души, втайне друг от друга, испытывали бы благодарность к убийце. Стал бы я тогда его искать? Не знаю. Ну а сейчас зачем я это делаю? Какое мне дело до того, кто убил Сотникова? Разве я испытываю сожаление по поводу его смерти? Не испытываю. Но убийцу стану искать, только для того, чтобы представить следствию доказательства невиновности Алевтины.

– Это потрясающе! – воскликнула Алевтина, когда песня закончилась. – Как ты угадал, что это моя самая любимая вещь? – Она вскочила с места, обогнула стол и бросилась меня обнимать. – Спасибо! Но как, как ты смог это сделать?!

– Секрет.

Алевтина внимательно на меня посмотрела – и вдруг взгляд ее стал проницательным и немного насмешливым.

– Ага, поняла! – засмеялась она. – Толик!

Зазвучали опять «Битлы», публика расслабилась – жизнь бара снова вернулась в свое привычное русло. И только тогда принесли наш заказ. Видимо, Вадик попросил нас не беспокоить, пока не закончится «Черный шабаш».

Мы поужинали стейками из лосося. Потом Алевтина пила пиво с копченой осетриной, а я, отговорившись тем, что за рулем (истинную причину Алевтине знать было не нужно), заказал себе кофе. Может, потом когда-нибудь и расскажу ей, почему совсем не пью спиртного.

В «Нептуне» просидели до самого закрытия. Уже почти все посетители разошлись, а официанты стали на нас поглядывать косо: когда наконец и мы уберемся? Алевтина слегка захмелела. Я взял ее под руку и осторожно повел по сходням, опасаясь, как бы она не подвернула ногу. Но вдруг она опять, как тогда в лесу, вырвалась и побежала.

– Хочу купаться! – капризно, как маленькая избалованная девочка, закричала она. – Хочу купаться вместе с тобой! – прибавила она тоном взрослой женщины. Остановилась, взяла меня за руку и потянула к озеру.

Мы были одни на пляже. Алевтина сняла платье, разулась и, решив не переодеваться в купальник, понеслась к воде. Я быстро разделся и поспешил за ней, боясь потерять ее в темноте, боясь несчастья.

Вода оказалась теплой и ласковой, если так можно выразиться о воде. Как упоительно нежный шелк, она обволакивала тело. По дну я дошел до глубины, окунулся, нырнул, а, когда вынырнул, не увидел Алевтины. Позвал, но она не откликнулась. Мною овладел такой ужас, что передать невозможно.

– Аля! – во все горло заорал я, и тут почувствовал, как что-то схватило меня за ногу и потянуло ко дну. Мое тело под водой сделало какой-то нелепый кульбит и вниз головой выскочило на поверхность. С трудом мне удалось обрести нормальное положение. Отплевываясь, тряся головой – вода набралась в нос, в уши, в рот, так как не успел задержать дыхание и приготовиться к погружению, – я пытался понять, что происходит и где Алевтина. И тут услышал ее громкий веселый смех.

– С днем Нептуна! – закричала она в мое оглохшее ухо. – С первым причастием! И с самым лучшим вечером в нашей жизни!

Отплыв на мелководье, Алевтина встала на ноги и, пританцовывая в воде, запела песню «Битлов», переделывая ее к контексту обстановки:

– Why don’t we do it in the water[3]

Я подплыл к ней, окатил брызгами, она мне ответила тем же. Мы долго резвились в воде, как дети, как двое влюбленных солидного возраста, которым наконец выпало счастье встретиться…

К Алевтининому дому мы подъехали уже во втором часу ночи. У двери подъезда, когда она набирала код, звякнул мой телефон – пришло сообщение. Я удивился, но потом подумал, что это мой братец, не сопоставив разницу во времени, решил мне послать привет из Болгарии. Алевтина кивнула и вошла внутрь, а я задержался, чтобы получить сообщение. Номер был незнакомый. Я открыл «Входящие» и прочитал сообщение. «Срочно перезвоните, это касается вашего расследования», – говорилось в нем. Но никуда перезвонить я не успел, потому что в этот момент раздался громкий отчаянный крик Алевтины.

Дверь оказалась закрытой. От ужаса я не сразу смог вспомнить код, а она все кричала, и слышались звуки борьбы. Наконец справившись с кодом и дверью, я влетел в подъезд. Здесь была кромешная темнота. Я бросился вверх по лестнице, ориентируясь по звукам. По звукам же и определил, где Алевтина, а где на нее напавший. Завязалась борьба вслепую. Мне удалось схватить его за руку, он стал вырываться. Я ударил кулаком, метя в голову, но ошибся в расчетах и, кажется, попал по плечу. Потом вообще все перепуталось. Мы упали, вцепившись друг в друга мертвой хваткой. Затрещала материя, я почувствовал, что в моей руке остался кусок его одежды, но тут сильный удар по голове сокрушил меня, и я потерял сознание.

Когда пришел в себя, было светло – Алевтина нашла выключатель и зажгла свет. Нападавший, конечно, сбежал. Из квартиры на первом этаже выглядывала чья-то всклокоченная испуганная голова и тонким старушечьим голосом призывала вызвать полицию. Где-то вверху тоже начали открываться двери квартир, как всегда и бывает, когда потасовка заканчивается. Алевтина сидела передо мной на корточках, испуганно всматриваясь в мое лицо.

– Как ты? – спросила она.

– А ты?

– Нормально. – Алевтина потерла шею. – Он хотел меня задушить, накинул мне что-то на шею, мягкое вроде шарфа, и стал сжимать горло. – Она улыбнулась. – Тебе досталось больше. – Алевтина тихонько притронулась к моей голове. – Уже сейчас вздулась огромная шишка.

Я потянул руку к шишке, но тут увидел, что все еще сжимаю тот оторванный в драке кусок одежды напавшего. Это был рукав от рубашки в сине-черную клетку. Очень хорошо знакомой мне рубашки…


Часть 3

К Алевтине я не поехал и жутко разозлился на Полину. Не из-за Алевтины, а из-за того, что она мне наговорила. Временами моя жена становится просто невыносимой. Дикое упрямство в сочетании с полной убежденностью в своей правоте. Когда на нее такое находит, ей ничего невозможно объяснить, никакие доводы не помогают. Не знаю, что уж она там увидела, но я к Алевтине больше не испытывал никаких чувств. То, что произошло со мной в магазине, было лишь кратковременным помутнением рассудка, в котором, кстати, виновата именно Полина. Это она меня убедила, что я должен что-то такое чувствовать к Алевтине. Но больше всего меня обидела даже не ее ревность – глупая, абсолютно беспочвенная, – а обвинение в том, что я выдумал брата. Как вообще ей такое могло прийти в голову?

Пока она была в таком состоянии, разговаривать с ней было бессмысленно – все бы закончилось ссорой. Поэтому я решил дать ей время, чтобы немного остыть, завез ее домой, а сам поехал купить вина – разговор предстоял нелегкий, без подпитки не обойтись, да и нужно было нам успокоиться. В магазине я задержался, специально, не торопясь, выбирал вино. Отбросив множество вариантов, остановился на красном французском «Бэд Бой». Потом заехал в супермаркет за закуской, которую не нужно готовить. Взял фруктов и разных деликатесов – мясных и на сладкое. Я накупил так много всего, что пакет, который приобрел в супермаркете, не выдержал, лопнули ручки, как только я поднял его с тележки. Хорошо, что в багажнике у меня нашелся другой пакет. Он был свернут в несколько раз, как газета, и казался пустым, но, перекладывая продукты, я в нем обнаружил телефон и записную книжку Стаса и понял, что это за пакет и откуда он взялся. Телефон и книжку сунул в карман, продукты положил в багажник и поехал домой.

Не было меня минут сорок, но я почувствовал, что очень соскучился по Полине. Я уже совершенно перестал на нее злиться, а наша размолвка в офисе казалась смешной и глупой. Поднимаясь в лифте, я предвкушал, как мы прекрасно проведем вечер, думал, что все недоразумения легко разъяснятся. Я действительно очень по ней соскучился.

Чего я никак не ожидал, это увидеть Полину в прихожей. От неожиданности я замер на пороге. И тут понял, что с ней что-то не так. Она стояла, не шевелясь, с таким странным, совершенно неподвижным выражением лица, что я испытал настоящий шок. Легонько, боясь испугать, дотронулся до ее плеча – и тут она закричала. Растерявшись, не зная, что делать, я бросил пакеты и прижал ее к себе, но она все кричала – ужасно, отчаянно, пронзительно, как кричат во сне.

– Полиночка, милая, все хорошо, – бормотал я, но она все никак не успокаивалась. – Это же я. Что случилось?

Крик ее оборвался внезапно. Я почувствовал, что ее тело обмякло, но не понял, что произошло. И только подхватив ее на руки, увидел, что она в обмороке.

Я отнес ее в комнату, положил на диван. Похлопал по щеке, пытаясь привести в чувство. Не помогло, Полина не шевельнулась, дыхание было слабым, еле слышным. Вспомнив, что в аптечке у нас есть нашатырь, я метнулся на кухню, рывком выдвинул ящик шкафчика, где хранились лекарства. Нашатырный спирт никак не находился. Бросив искать, намочил под краном носовой платок и бросился в комнату.

Полина лежала все так же без движения и почти без дыхания. Я протер ей лицо платком. Потом опять принялся хлопать по щеке. Вернулся на кухню и все же нашел нашатырь. На ходу, отломил кончик ампулы, поднес к ее носу – она не шевельнулась, дыхание не изменилось. Нашатырь оказался столь же бездейственен, как и прочие меры, которые я предпринимал. Не зная, что делать, придя в отчаяние, я хотел уже звонить в «Скорую», но, вглядевшись в лицо Полины внимательнее, понял, что это не обычный обморок. Каким-то непонятным образом она впала в транс. Словно подтверждая мою догадку, Полина что-то забормотала. Сначала я обрадовался, но потом понял, что это даже хуже, чем обморок, потому что совершенно непонятно, как ее вывести из транса. Когда проводником служил предмет, принадлежащий человеку в коме, я мог просто его у нее осторожно забрать. Но проблема в том, что она не соприкасалась ни с каким предметом. Или он был, но я его не видел? Может, перед моим приходом она взяла плеер Стаса? Потому у нее и было такое странно застывшее выражение лица? Но если так, то где он? В руках у Полины ничего не было. Может, в кармане? Или на груди под одеждой?

Я стал тщательно осматривать Полину – плеера нигде не было, не было ничего. А она все так же лежала неподвижно. В отчаянии, в ужасе, сам почти в обмороке, я распахнул шторы, рванул раму окна, прекрасно понимая, что действия мои бессмысленны, никакой свежий воздух не поможет вывести Полину из этого, особого обморока. Ну что, что можно предпринять, к кому обратиться за помощью? Вернулся к ней, опустился на колени, положил голову ей на грудь, чтобы услышать биение сердца, и тут увидел, что к ее шее пристал светлый, довольно длинный волос – не Полинин и не мой: у Полины темнее, у меня короче.

Мгновенно – так бывает только в самых критических ситуациях, когда мозг начинает работать с необыкновенной быстротой, – связалась вся цепочка событий: лопнувшие ручки, пакет, в котором были вещи Стаса… Этот волосок, конечно, принадлежал моему брату. Он прилип ко мне, когда я перекладывал продукты в пакет с его телефоном и записной книжкой. А раньше там находился и плеер. Волосок зацепился за один из этих предметов, а скорее всего, именно за плеер. Потом, когда я прижал к себе Полину, он переместился на нее – и тогда она, вступив в соприкосновение с частичкой Стаса, впала в транс.

Я снял волосок, положил его на столик возле дивана, придавил сверху книгой, чтобы его не сдуло сквозняком на пол (там я его никогда не найду, и в любой момент Полина опять может войти в транс, случайно на него наступив).

– Мне больно смотреть на солнце, – сказала Полина жалобным голосом. От неожиданности я вздрогнул и повернулся к ней. Она лежала с широко раскрытыми глазами. Не могу передать, что в тот момент я испытал. Радость, что она пришла в себя, и ужас от неправдоподобности того, что она сказала. Солнце действительно било в распахнутое настежь окно с неистовой силой, ведь перед этим я раздернул шторы. Но неужели Полина могла это почувствовать… могла увидеть? Безумная надежда овладела мною: этот последний трансовый обморок что-то изменил, как-то подействовал, и к Полине вернулось зрение.

– Ты видишь солнце? – осторожно, сдерживая радость, чтобы не спугнуть счастье, спросил я.

– Нет, – все так же жалобно сказала Полина, – ведь ты тогда со мной не поехал, не спас. Ты об этом все время думаешь, да? Ну, не все время, а довольно часто.

– О чем думаю? Я ничего не понимаю. Ты сказала, что тебе больно смотреть на солнце.

– Больно, когда оно светит в глаза, но я его не вижу. – Полина вздохнула. – Просто представила, как это было бы… – Она замолчала, а моя надежда, не успев даже окончательно оформиться, рухнула.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как-то так, – она в неопределенном жесте покрутила рукой, – сама не знаю. Устала. Трудно, знаешь ли, перемещаться из одной жизни в другую, да еще без всякой подготовки, – капризным тоном проговорила Полина. – Не могу понять, как это произошло.

Я ей рассказал, она слушала с брюзгливо-обиженным выражением лица.

– Что ж ты не поехал на свидание? Ты же, кажется, очень хотел встретиться с Алевтиной.

– Мне показалось, что ты этого не хотела.

– Тебе показалось? – Полина приподнялась, села на диване и расхохоталась. Ее смех был одновременно и горьким, и издевательски насмешливым. Видимо, она все еще не отошла от нашей ссоры в офисе. – Ну что ты, я очень хотела, чтобы ты был счастлив. Только об этом и пекусь, – быстро и зло добавила она.

– Я купил нам вина, – растерянно сказал я.

– Нам?

– Нам с тобой.

– Ах вот как?! Ты ведь не пьешь.

– С каких это пор?

– С тех самых, как прошел курс реабилитации от наркозависимости у доктора Сотникова. Прекрасная методика, действует безотказно, да вот беда, потом никакие удовольствия уже недоступны. Бывший наркоман даже рюмочку пропустить боится. – Она опять зло рассмеялась. – Возникает панический страх.

– Ты же прекрасно знаешь, – тоже начиная закипать, по возможности спокойно сказал я, – что вино я пью, и пиво, и любой другой алкогольный напиток. Вспомни, совсем недавно мы с тобой пили коньяк, а потом, когда приезжала Людочка, ликер…

– Откуда мне знать, пил ты или нет? Меня так легко обмануть. Может, ты только делал вид.

– Зачем?

– Затем, чтобы я ни о чем не догадалась.

Полина встала с дивана и в раздражении прошлась по комнате.

– Слушай, – Я подошел к ней и хотел взять ее за руку, но она ее вырвала и случайно ударила меня по лицу.

– Ах, прости! Я не хотела, – раздраженно сказала она и снова зашагала по комнате. Я привычно отметил, как легко она передвигается в невидимом ей пространстве.

– Да послушай, Полина, давай поговорим спокойно. Ты что-то увидела?

И тут она разразилась таким издевательским смехом, какого я у нее не слышал никогда.

– Увидела! – сквозь смех проговорила она. – Конечно, увидела. Это напоминает один сериал, я его смотрела, когда еще могла смотреть фильмы. – Она опять зло рассмеялась. – Там женщина-экстрасенс, примерно как я, только не слепая, во сне видела то, что случалось с различными людьми. Так вот, когда она с криком просыпалась, ее муж неизменно задавал один и тот же вопрос: «Дорогая, тебе что-то приснилось?» И так из серии в серию. Ты мне напоминаешь этого мужа. Да, я что-то увидела. И это что-то мне очень не нравится. Я увидела, что ты мне изменяешь. Я увидела, что ты меня обманываешь. Что обманывал всегда!

– В чем я тебя обманывал?

– Во всем! Ты познакомился с Алевтиной давно. То ли пять лет назад, то ли двенадцать, со временем небольшая путаница, но это неважно! Скорее всего, тогда, когда я уезжала в Псков. Только почему-то ей ты представился Стасом. Наверное, тогда уже выдумал этого несуществующего брата. Ты либо болен, либо просто врешь! Всё и всем, а особенно мне.

– Хватит, Полина! – прикрикнул я на нее, не выдержав: тема выдуманного брата просто сводила с ума. – Я никогда тебя не обманывал. Давай сядем и поговорим спокойно. Выпьем вина…

– Да не хочу я никакого вина! – взорвалась Полина. – Уезжай к своей Алевтине, с ней и пей, если хочешь. И можешь, – насмешливо добавила она. – Ваш романтический ужин в «Грезах любви» и так задержался. Она уже заждалась, стоит у магазина и не понимает, куда ты делся. Поторопись! Не заставляй женщину нервничать, тем более и сам изнемогаешь.

Мы замолчали, страшно разобидевшись друг на друга. Полина продолжала раздраженно вышагивать по комнате, я вышел на балкон. Страшно хотелось курить. Я бросил год назад, но сейчас впервые пожалел об этом. Во дворе, прямо под нашим балконом, стоял мужчина и курил какие-то необыкновенно ароматные сигареты – даже до седьмого этажа доходил запах дыма. Появилась идиотская мысль попросить у него, отвязать бельевую веревку, спустить вниз… Глупости! Я вспомнил, что когда бросал курить, сам от себя спрятал пачку здесь, на балконе, за задней стенкой встроенного шкафчика, а потом потихоньку крал из нее. Может, не все выкрал, может, хоть одна сигарета осталась?

Осталась, и не одна. И даже зажигалка нашлась. Я прикурил и с наслаждением затянулся. Сигарета сильно горчила, потому что пролежала целый год на балконе, но все равно такого удовольствия от курения я не испытывал никогда. Меня даже слегка повело, но голова при этом просветлела. И в эту просветлевшую голову пришла наконец мысль, как доказать Полине, что мой брат Стас – не фантазия. На его телефоне была камера. Он записал свое поздравление в честь моего возвращения из армии. Изображение Полина не увидит, но голос-то услышит. Желая повторить удовольствие и все хорошенько продумать, я закурил вторую сигарету. Но эта такого наслаждения уже не принесла. Как бы то ни было, вернулся с балкона я совершенно успокоенный.

Полину я обнаружил на кухне. Услышав, что я зашел, она обернулась в мою сторону и потянула носом воздух – почувствовала запах дыма. Я подумал, что сейчас разразится новый скандал, уже по поводу курения, но она вдруг улыбнулась какой-то необыкновенно радостной улыбкой.

– Ты курил? – спросила она таким тоном, каким говорят «ну слава богу!» или «какое счастье!»

– Курил, – покаялся я, не понимая, чему она радуется.

– И никакого вселенского ужаса при этом не испытал! – в непонятном восторге заключила Полина и рассмеялась. – Тащи свое вино, а я сейчас что-нибудь приготовлю.

– А ничего готовить не надо, – весело сказал я и принес из прихожей пакеты с покупками.

Мы расположились за маленьким столиком в большой комнате – как всегда, когда спонтанно решали устроить посиделки на двоих. Телефон Стаса я поставил заряжаться, подключив его к компьютеру через переходник. Сделал я это не для того, чтобы доказать Полине существование брата – теперь она мне верила и так (почему-то мое курение ее совершенно в этом убедило), а потому что мне самому захотелось посмотреть эту запись. Полина пребывала в прекрасном настроении, похвалила вино, которое я выбрал, пришла в восторг от крошечных мясных рулетиков – ноу-хау нашего супермаркета (они сами их готовили). Я почистил апельсин, разделил его на дольки, разлил вино по бокалам и произнес шутливый тост, к которому Полина отнеслась очень серьезно:

– За то, чтобы маленькие радости жизни доставляли нам большое удовольствие!

Полина с чувством чокнулась и выпила свой бокал до последней капли – так она делала всегда, когда хотела, чтобы пожелание сбылось.

– А Стас совсем не мог пить, – грустно сказала она. – И вообще он совсем не такой, как ты его описывал. Никакой легкости, никаких шуток. Ты говорил, что он всегда и над всеми смеялся. Ничего подобного я не заметила.

– А какой он? – спросил я и почувствовал холодок где-то в районе желудка. Мне было и интересно узнать, и как-то жутковато. Как если бы я спрашивал медиума о том, как мой брат обустроился на небесах и как теперь выглядит.

– Да совершенно как ты. И речь, и жесты – все одинаковое. Потому-то мне и трудно было понять. – Полина взяла с тарелки апельсиновую дольку и стала в задумчивости разрывать на части. – Да я и сейчас плохо понимаю. Если то, что я видела, было с ним, то почему сейчас это происходит с тобой? И еще одна непонятная вещь. В моих видениях мы работаем в детективном агентстве втроем: Стас, ты и я. Только мы с тобой в данный момент находимся в Болгарии. И я… я совершенно здорова. Я думала, что это твоя неотвязная мысль, твое воображение. А теперь понимаю, что это Стас меня спас тогда. Он поехал со мной на эту встречу и… То есть не спас, а спас бы. В моих видениях он примерно твоего возраста. Я ничего не понимаю! Все выглядит так, как будто он жив и с нами.

– Расскажи, – попросил я.

И она рассказала невероятные, потрясающие вещи. Объяснение этому, сколько я ни думал, было только одно. В ее видениях мы все: Стас, Полина и я – существуем в параллельной реальности, где все точно так же, только лучше. Полина чудом спаслась и теперь совершенно здорова, Стас жив и работает с нами в агентстве. Эта параллельная реальность каким-то образом просочилась в нашу, а роль Стаса досталась мне. Со мной происходит то, что там должно было происходить с ним. Но, конечно, такое объяснение не выдерживало никакой критики, я и сам это прекрасно понимал.

– Ну и что нам теперь делать? – спросил я, разливая остатки вина.

– Следовать курсом событий, – усмехнулась Полина.

– Следовать курсом? Что-то я не понимаю.

– Да все очень просто. Мы позволим событиям развиваться, но не подчинимся им, а станем ими управлять, внимательно следить и анализировать. У нас есть фора в целые сутки. Обрати внимание: все, что происходит с тобой, как бы запаздывает на один-два дня – я вижу определенные события, а на следующий день ты становишься их участником.

– Действительно, – задумчиво проговорил я, – вчера наступит завтра. Помнишь, так было написано на фотографии Алевтины?

– Конечно, помню. На Стаса эта надпись произвела сильное впечатление.

– Она и на меня произвела… сильное впечатление. Но тогда я подумал, что это оттого, что еще одна деталь из твоего видения совпала. А сейчас мне кажется, что дело не только в этом. Как ты думаешь, кто это написал?

– Сотников, кто же еще? – Полина пожала плечами и пригубила вина. – Фотография его жены, стояла в его кабинете. Кто, кроме него, мог сделать надпись?

– Есть одна смелая мыслишка, но нужно проверить.

Я принес записную книжку Стаса. Записей в ней было немного, но их хватило, чтобы подтвердить мою мысль: почерк совпадал. Именно это тогда, в кабинете Сотникова, меня и поразило: мое подсознание узнало почерк брата.

– Надпись сделал Стас, – сказал я, пряча записную книжку на шкаф, чтобы Полина не могла случайно на нее наткнуться. – И, судя по всему, сделал ее тогда, двенадцать лет назад, когда проходил лечение, только забыл. И лицо Алевтины ему было знакомо, потому что он видел эту фотографию. Но, как ты сама говорила, из периода реабилитации он вообще мало что помнил – побочный эффект методики доктора Сотникова, – я усмехнулся и залпом выпил налитое в бокал вино.

– Но что означает эта запись, как ты думаешь? И зачем он ее оставил?

– Скорее для кого. Может, для себя, а может, и для меня. Это нечто вроде послания. Или предупреждения. Или зарубки на память. Нет, все же для себя. Стас знал, что многое забудет о своем пребывании в реабилитационном центре. Возможно, об этом его предупредил врач или кто-то из пациентов.

– Но я все равно не понимаю, зачем он написал это на фотографии Алевтины. Вряд ли он думал, что когда-нибудь снова окажется в этом кабинете.

– Ну, что он думал по этому поводу, мы пока не знаем. Возможно… – И тут мне в голову пришла такая страшная мысль, что стало дурно. Закружилась голова, меня сильно качнуло. Чтобы удержаться и не упасть, я схватился рукой за столик. Полина почувствовала мое состояние. Да что там почувствовала, она буквально прочитала мои мысли. Я не хотел ей этого говорить, честное слово!

– Ты думаешь, – медленно произнесла она, – что это Стас убил Сотникова? – У нее опять было то самое выражение лица, будто она меня видит.

Мы долго молчали, потрясенные и совершенно раздавленные. Наконец Полина заговорила:

– Этого не может быть. Потому что убийство произошло позавчера, а Стас погиб двенадцать лет назад.

– А кто тебе сказал, что он погиб? – с нелепыми завываниями, еле сдерживаясь, чтобы то ли не разрыдаться, то ли не грохнуть что-нибудь об пол, проговорил я.

– Ты, – сдержанно сказала Полина.

– Я! Конечно! Да что я знаю?! Ничего я не знаю! Я уже самому себе не верю. Не верю своей памяти, не верю ничему!

– Еще пять минут назад верил.

– Нет. С самого начал, как только увидел эту чертову фотографию, стал сомневаться во всем! И в своих воспоминаниях, и в своем рассудке! А больше всего в том, что он тогда погиб.

– Но ведь все произошло на твоих глазах, – усиленно спокойным голосом, каким говорят с капризными детьми или с сумасшедшими, возразила Полина. Мы поменялись с ней местами: теперь она была само спокойствие и рассудительность, а я истерил, как вздорная бабенка.

– Да. Все произошло на моих глазах. Почти все. Обрати внимание на это почти. Я не видел момента столкновения, я не видел, как Стас бросился на дорогу, я вообще многого не видел. Минуты три, а то и целых пять, Стас находился вне поля моего зрения. За это время многое могло произойти.

– Ну да. – Полина усмехнулась, – брат-близнец, подмена и все такое. Ты уже высказывал эту нелепую версию.

– Да, нелепую! – взвился я. – А ты предложи другую, лепую!

Полина ничего не ответила, но как-то странно улыбнулась – снисходительно и в то же время заговорщически.

– Но что, что ты можешь сказать? – не выдержал я.

– Что ты купил не одну, а две бутылки вина. Я это поняла по звуку, когда мы разбирали продукты.

Я сначала опешил, не понимая, о чем она, а потом рассмеялся.

– Конечно, две. Разговор ведь предстоял нелегкий.

– Ну так и тащи свою вторую бутылку.

Я принес вино из кухни, открыл бутылку, снова наполнил бокалы. Все эти действия меня немного успокоили. Во всяком случае, истерить я перестал.

– Допустим, – начал я, когда мы выпили, – Стас жив. О том, как и почему это произошло, пока думать не будем, просто примем на веру. Тогда, двенадцать лет назад, во время лечения у Сотникова он что-то такое узнал. Понимая, что может это забыть, написал себе записку – та самая надпись на фотографии Алевтины. И вот сейчас воскрес, переместился из другой реальности – не знаю, что еще сделал! – чтобы убить Сотникова. И вот…

– Подожди! – перебила меня Полина. – Не говоря о том, что все это звучит… мягко говоря, дико, так тут еще ничего не сходится! Из того, что я видела, получается, что Сотникова убил Борис Стотланд.

– Если ты имеешь в виду рукав от рубашки, то это полная чушь!

– Но это улика…

– Никакая это не улика! Рукав не мог так просто оторваться. Это все подстроено специально, чтобы подставить Бориса.

– А нападение на Алевтину?

– Тоже подстроено. Вспомни, как все это произошло. Стас якобы получил сообщение, задержался на крыльце подъезда, вбежал, когда услышал крики, завязалась драка в темноте. Все это он мог попросту инсценировать.

Полина, немного подумав, покачала головой.

– Нет, там был еще кто-то, третий. Напал на Алевтину не Стас. Но ты прав: Бориса действительно подставили. Рукав оторваться не мог, его подпороли, да и рубашку эту он носил только дома, на улицу в ней никогда не выходил. И нападение тоже подстроенное. Причем с одной лишь целью – подставить Бориса. Самой Алевтине этот человек явно зла не желал. Я сейчас вспомнила одну деталь. Напавший набросил ей на шею что-то мягкое, вроде шарфа. Если бы это происходило зимой, то можно бы было подумать, что шарф он просто снял с себя. Получается, он специально взял такое «орудие убийства», чтобы не повредить ей шею. Но убийца Сотникова не Стас, так что на этот счет можешь совершенно успокоиться.

Я подлил себе вина, у Полины в бокале еще оставалось много.

– Хочу выпить за то, чтобы ты оказалась права! – предложил я тост. Мы выпили. – И что нам делать теперь?

– Позволить событиям развиваться, я же сказала.

– Не думаю, что это хорошая идея, если вспомнить, что за события происходили в твоем видении.

– Если ты имеешь в виду Алевтину и все такое, – спокойно проговорила Полина, показывая всем своим видом, что совершенно перестала меня ревновать, – то не нужно принимать план действий буквально. Влюблен в нее был не ты, а Стас, поэтому сможешь легко избежать каких-то… – Полина запнулась и пощелкала пальцами, подбирая подходящее слово, – каких-то интимных моментов, – смущенно закончила она. – Не нужно пока объяснять ей, что ты не Стас. Но встретиться с ней необходимо. Вот завтра и встретишься. А сегодня позвонишь ей и извинишься, что не смог прийти.

– Позвоню? – удивился я. – Как же я ей позвоню? У меня нет ее номера телефона.

– Зато у Стаса он наверняка есть. Думаю, его телефон уже зарядился. – Полина кивнула в сторону компьютера. А я совсем забыл, что поставил телефон Стаса на зарядку. – Ты можешь посмотреть в его записной книжке и позвонить со своего.

– У нее, скорее всего, изменился номер, – возразил я. Почему-то звонить Алевтине мне совсем не хотелось. – Прошло столько лет.

– Вряд ли. Она его ждала, надеялась, что он позвонит. Не думаю, что Алевтина сменила номер.

Полина оказалась права – номер она не сменила. Взяла трубку после второго гудка.

– Привет! – поздоровался я, чувствуя себя ужасно неловко – и оттого, что приходится выдавать себя за Стаса, и оттого, что разговор происходит в присутствии Полины, которая видела «наше» свидание. Не могла же она в одночасье перестроиться и абсолютно перестать ревновать. Хоть Полина и убедилась, что действующим лицом ее видений был не я, а Стас, но все равно какой-то осадок остался. Не мог не остаться. Поэтому я не совсем поверил ее спокойному тону.

– Привет! – бодро, но с оттенком грусти откликнулась Алевтина. По ее голосу было понятно, что она очень ждала моего звонка. Вернее, звонка Стаса. Я представил, как она долго стояла у магазина, все надеясь, что я приду, все не решаясь поверить, что опять исчезну. Мне стало стыдно и жалко ее, и опять подступила какая-то неуместная к этой чужой женщине нежность. Захотелось ее увидеть, утешить, приласкать. Прямо сейчас, не откладывая на завтра. Но сегодняшний вечер был особенно опасен. Позволить событиям развиваться так, как их увидела Полина, я не мог. – Куда ты опять пропал? – своим бодро-грустным голосом спросила Алевтина. – Семейные обстоятельства, да? Не смог выбраться? Я тебя прекрасно понимаю и совсем не сержусь. Но, может, встретимся завтра?

– Конечно! – с готовностью согласился я и бросил осторожный взгляд на Полину – она делала вид, что ее это совершенно не трогает. – Встретимся в семь часов завтра.

– Тогда до свидания! – делая многозначительный акцент на слове «свидание», попрощалась со мной Алевтина.

– Договорился встретиться завтра, – объяснил я Полине, закончив разговор, хотя она и сама все слышала. Мы еще немного выпили и легли спать, уверенные, что теперь все будет хорошо, события у нас под контролем, значит, мы сможем ими управлять. Но оказалось, что это мы под контролем у событий, и они управляют нами.

* * *

С Алевтиной я встретился утром, в одиннадцать. Она позвонила на мой мобильный. Сначала я удивился, откуда она узнала мой номер, потом сообразил, что вчера ей сам звонил, и мой номер у нее зафиксировался. У нас состоялся в точности такой разговор, какой происходил в Полинином видении. Алевтина, напуганная, подавленная, сообщила, что приходил следователь, что ее подозревают в убийстве мужа. Я сразу поехал к ней в магазин и, раз уж все детали сходились, решил следовать сценарию видения – позвонить Битову. И тут все сошлось до последней мелочи: Битов, раскритиковав мою версию о бывшем пациенте, обещал договориться с регистратурой клиники о списке, через полчаса перезвонил и сказал, что все путем, завтра к вечеру я могу туда подъехать. Антураж и декорации тоже полностью соответствовали картине повторений: жаркий день, скамейка, на которой я ждал звонка Битова, чтобы не мозолить глаза Алевтининым коллегам, белая собачка, пробегающая мимо на трех лапах, курящий на крыльце Толик с развязанным шнурком. Как и было предсказано, собачка с Толиком на меня окрысились, потом тайно-явный Алевтинин воздыхатель затушил окурок о стену и вошел в магазин. Я сообщил Алевтине радостные, в общем-то, новости: Битов обещал помочь, расследование идет полным ходом, значит, скоро мне удастся найти настоящего убийцу и тем самым освободить ее от беспочвенных обвинений.

Совпало все. Потому, когда вечером на мейл агентства пришел из регистратуры список бывших пациентов Сотникова, я совсем не удивился – к этому был готов. Как и к тому, что список окажется странно коротким, что я увижу там фамилию Бориса и не увижу фамилии Стаса, а значит, своей собственной. И вот тут наконец я решил взбунтоваться, перестать идти на поводу у повторений, а наоборот, подчинить их себе, последовать нашему с Полиной плану: наблюдать и анализировать. И сразу заметил подвох. Во-первых, список не мог по принципу оказаться таким коротким. Значит, его специально сократили, чтобы облегчить мне работу – сразу натолкнуть на фамилию Бориса. Во-вторых, никакая регистратура никакой клиники никогда не послала бы никакой список. Делать им нечего! В лучшем случае они бы вообще его подготовили, но не раньше обговоренного завтрашнего вечера. Тот, кто его прислал, хотел предотвратить мое появление в клинике, ему не нужно было, чтобы я увидел настоящий список. И, в-третьих, наводят на размышления и комментарии, прилагающиеся к фамилиям пациентов: дата поступления, время пребывания в клинике, краткая история болезни, состояние здоровья на момент выписки и так далее. Не стали бы в регистратуре этого делать. Вывод напрашивался сам собой: список фальшивый, а нам в агентство его послали с единственной целью – подставить Бориса. Получив такой список, я должен был сразу обратить внимание на его фамилию, узнать, что из реабилитационного центра он прямиком отправился в психиатрическую больницу. Следовательно, случай Бориса – та самая искомая врачебная ошибка, значит, он и есть убийца Сотникова. Мне остается лишь встретиться с его лечащим врачом, узнать подробности, сделать соответствующие выводы и представить их следователю. Ничего этого делать я не буду… Хотя нет, с врачом Бориса Стотланда, который по совместительству отец Алевтины, встретиться стоит. В этом месте от сценария отходить нельзя.

В психиатрическую больницу я поехал утром, но рассчитал так, чтобы попасть к концу обхода. Не столько из-за того, чтобы не тратить зря время, сколько для того, чтобы хоть немного обойти повторения, почувствовать себя хозяином положения. Жалкая уловка и, в сущности, совершенно бессмысленная. Потому что в остальном наша встреча повторилась до мелочей. Психиатр Мишарин Евгений Павлович знал, что его дочь наняла частного детектива, легко пошел на контакт, с готовностью согласился рассказать все, что он знает о болезни Бориса и о последствиях лечения от алкоголизма по методике Сотникова, о его странных приступах и рассказах о будущем. Все это я уже знал. Но поразило меня другое. Мишарин принял меня за Стаса и на вопрос, могла ли методика Сотникова вызвать болезнь Бориса, ответил точно так, как увидела это Полина:

– Ну, в таком случае все его пациенты оказались бы у нас. Да что там далеко ходить, вы, например.

Я был потрясен, совершенно, как Стас в видении Полины. А Мишарин, видя мое потрясение и желая успокоить, добил:

– Вы мало, что помните. Последним этапом методики лечения является так называемая «затирка» следов. Пациент не помнит ничего о сеансах и мало что – о своем пребывании в клинике. Так, только какие-то обрывочные воспоминания. Все это делается для того, чтобы «стереть» стресс, который пациент пережил во время сеансов.

Он проговорил все это с таким сочувствием, что я опять – уже всерьез – засомневался в своем рассудке и в своей памяти. А что, если Полина была права, когда думала, что «видит» меня, а не Стаса? Что, если и в самом деле никакого Стаса не существовало? Это я проходил курс реабилитации у Сотникова, это меня сбила машина. Что, если вообще не было этих двенадцати лет жизни, которые я помню? Я лежу в коме и вижу какие-то странные сны. А то, что в моей жизни появилась Полина, так это и неудивительно: она «специалист» именно по таким случаям.

– Что с вами? – озабоченно спросил психиатр Мишарин, отходя от сценария. – Вам нехорошо?

– Да нет, все в порядке, – я попытался улыбнуться, не знаю, что из этого получилось. – Что бы вы сказали, Евгений Павлович, – неожиданно для самого себя, ломая, к чертовой матери, весь установленный сценарий, проговорил я, – если бы вам описали такой случай. – Наверное, я действительно плохо выглядел или голос мой звучал как-то не так, потому что Мишарин весь подобрался и смотрел на меня уже с откровенным беспокойством. – У некоего человека погибает восемнадцатилетний брат, а через двенадцать лет ему в руки попадает фотография, на которой брату тридцать.

Мишарин похлопал по столу ладонью (разговор происходил в его кабинете, он сидел за столом, я – напротив). Не знаю, что означал этот жест: растерянность или глубокие раздумья, но вид у доктора стал какой-то больной.

– Что бы я сказал? – спросил он, продолжая похлопывать по столу ладонью. – И давно у вас подобные видения?

– Да нет, – пошел я на попятный, – это не у меня, это вообще… так… не имеет значения.

– Все может быть гораздо серьезнее, чем вам кажется, – веско произнес Мишарин, а мне захотелось поскорее сбежать из его кабинета.

– Спасибо, Евгений Павлович, вы мне очень помогли, – сказал я, поднимаясь.

– Обращайтесь, – со значением – или мне только так показалось – произнес Мишарин. И тут, наконец вернувшись к сценарию, совсем по-другому, с надеждой и полным доверием на меня посмотрев, добавил: – Постарайтесь помочь Алевтине. Найдите убийцу.

Из его кабинета я вышел в подавленном состоянии, именно в таком, в каком выходил от Мишарина Стас. И это повторение мне показалось самым ужасным. Очевидно, я нездоров, причем тяжело и давно. А то, что раньше никто этого не замечал, ничего не доказывает. О болезни Бориса тоже никто не догадывался. Зачем я выдумал брата? Для чего вообще выдумывают несуществующих людей? Не для того ли, чтобы свалить на них свои недостатки, поступки, за которые стыдно, а может, и… преступление. У меня уже мелькала мысль, что Сотникова убил Стас. Но если никакого Стаса не было, значит, убил я?

Я замер, пораженный этим открытием. Мне стало трудно дышать и что-то случилось с головой – там образовалась какая-то странная, душная пустота, а перед глазами все поплыло.

Все сходится. Если не было Стаса, значит, это я был пациентом Сотникова, бывшим пациентом. Одним из тех, кого он и подозревал. Почему он позвонил в наше агентство? Скорее всего, случайно, фамилию в объявлении мы не указываем. Как бы то ни было, Сотников позвонил, я приехал и убил его. Не из мести, тут мы с Полиной ошиблись, ведь жертвой врачебной ошибки я себя не ощущал, а по каким-то другим, забытым сейчас, причинам. А может, и вообще без причины: неизвестно ведь, что взбрело в голову сумасшедшему. Да нет же, нет! Причина была, и лежит она на поверхности: я убил его из-за Алевтины, ведь тогда получается, что именно я был в нее влюблен. Ну, так может, решил возобновить связь, а муж мешал…

Где-то за моей спиной, в той части коридора, которую я прошел, хлопнула дверь, послышались шаги. Мне представилось, что это вышел Мишарин. Сейчас он меня здесь обнаружит, заговорит… Нет, этого вынести я сейчас не смогу. Огромным усилием воли я заставил себя двигаться. Нужно поскорее отсюда уйти. Я потом решу, что делать дальше, но сейчас мне просто необходимо оказаться где-нибудь, где нет людей, или хотя бы там, где никто меня не знает, не сможет заговорить.

По возможности быстро – ноги не гнулись в коленях, отказывались идти, – я спустился по лестнице, прошел больничный парк и, только оказавшись за воротами, замедлил шаг. Самое страшное, что может случиться с человеком, – это понять, что ты кого-то убил. Уж лучше самому стать жертвой убийцы. Да все, что угодно лучше. Там, в кабинете психиатра, мне вдруг подумалось, что я нахожусь в коме. Эта возможность меня ужаснула. Потому что я не знал, что все гораздо хуже. Я не в коме и не убит, я – убийца. Что там сказал Мишарин? Все может быть серьезнее, чем мне кажется? Что он имел в виду? Не это ли? Может, он меня подозревает в убийстве? А кстати, почему он сразу меня узнал? Почему понял, что я тоже, как и Борис, лечился у Сотникова? Я ведь даже не его пациент. Или и в этом ошибаюсь? Я его пациент, просто не помню?

На автопилоте я сел в машину и медленно выехал со стоянки. Куда теперь? По сценарию безумного действа – к Алевтине. Но к ней мне совершенно не хочется, поеду к Полине. Впрочем, и ее сейчас видеть будет невыносимо. Что я ей скажу? Что я сумасшедший убийца? Да у меня язык такое не выговорит. Единственно, чего мне сейчас хочется, это забиться в щель, пропасть для всех, а главное – для себя, перестать существовать.

Я ехал на такой низкой скорости, что меня тормознул гаишник, заподозрив неладное. Придирчиво проверил документы, попросил открыть багажник, потом заставил пройти тест на алкоголь и очень расстроился, что все вроде в порядке. Потому что он ведь чувствовал, что-то не так. Отпустил он меня с большим сожалением. Чтобы больше не вызывать подозрений, я поехал быстрее, но осторожнее, стараясь не отвлекаться от дороги.

Я знаю, что скажет Полина, когда я ей во всем признаюсь. Если, конечно, у меня хватит духу. Она опровергнет мою новую версию, как опровергла и ту, другую, где в роли убийцы выступал Стас. Тогда она сказала, что в подъезде, где произошло нападение на Алевтину, был кто-то третий, а из этого как-то само собой вытекало, что он и убил Сотникова. Я дал себя убедить, потому что очень хотелось ей верить. Но почему мы решили, что тот, кто напал на Алевтину, и есть убийца ее мужа? Зачем он совершил это нападение? Для того, чтобы подставить Бориса? Да, тогда мы подумали именно так. Но, может, здесь была и вторая причина: оправдать Алевтину? Полиция подозревает ее в убийстве мужа. Значит, из подозреваемой ее нужно превратить в жертву. Нападение, без сомнения, липовое. Но кто его организовал? То есть, кто его организует, ведь действие в видениях Полины немного опережает время? Совсем необязательно убийца Сотникова. Нападавшим может оказаться тот, кто хочет отвести подозрения от Алевтины, подбросить следствию улику против Бориса, но сам не быть убийцей. Да я теперь вообще не понимаю, почему мы решили, что на Алевтину напал убийца Сотникова. Это же совершенно нелогично. Если нарколога убили из-за врачебной ошибки, то при чем его жена? Она-то никакой ошибки не совершала. Значит, нас хотят натолкнуть на мысль, что действовал сумасшедший. И тот, кто хочет нас на эту мысль натолкнуть, в курсе истории Бориса Стотланда. Больше всего, таким образом, на роль нападавшего в подъезде подходит отец Алевтины – психиатр Мишарин Евгений Павлович. Он и этот лжесписок из регистратуры мог послать. Вот только одно непонятно: если Мишарин подставляет Бориса, почему не воспользовался возможностью и в разговоре со мной отрицал его причастность к убийству? Наоборот, он его защищал. Но с другой стороны, если бы он прямо указал на Бориса, это было бы подозрительно. Вот он и избрал такую хитрую тактику: вроде его защищает, а сам подставляет. Вполне логично.

Так кто же тогда убил на самом деле? Я? Чтобы занять место мужа Алевтины? Нет. Пока я ехал и размышлял, приступ паники прошел, чувствовать себя я стал лучше, и эта версия теперь казалась нелепой. Я не сумасшедший и не убийца, брата не выдумал и с памятью у меня все в порядке. Просто события последних дней выбили меня из колеи. Они совершенно не находят нормального объяснения, это меня и убивает. Все началось с фотографии Стаса, потом усугубилось непонятными видениями Полины, а разговор с психиатром окончательно добил. Нужно успокоиться и все обдумать заново.

Я заехал в кафе, выпил кофе, голова прояснилась и сразу выдала вполне разумный план действий. Прежде всего необходимо просмотреть настоящий список пациентов Сотникова. Я мог сколько угодно выдумывать истории про Стаса, воображать себя Стасом, знакомиться с женщинами от его лица, но в такое вполне официальное заведение, как клиника, под этим вымышленным именем лечь не мог. Значит, если в списке значится его, а не мое имя, я там не лежал, и всех нафантазированных мною за последний час событий тоже не было. Потом мне нужно поговорить с вахтером, который дежурил в ту ночь в больнице. Конечно, оперативники его уже допрашивали, и он сказал, что никто из посторонних не входил, но разговаривали они с ним по горячим следам, в ту ночь, когда произошло убийство. А теперь он мог что-нибудь вспомнить. Хотя, конечно, надежды на него было мало: помнится, когда я вошел в здание клиники в ту ночь, его на месте не оказалось. Мог и убийца точно так же пройти незамеченным. Третий пункт плана состоял в том, чтобы раскрыть личность того, кто подставляет Бориса. Он должен проявить себя завтра, напасть на Алевтину, когда мы вернемся из «Нептуна». Что ж, я последую сценарию видения Полины (конечно, до известных пределов). Приглашу ее в этот бар, мы проведем с ней вечер на базе отдыха, потом поедем к ней. Если не придет сообщение (а я уверен, что придет, что все и тут в точности повторится), под каким-нибудь предлогом задержусь у подъезда. Брошусь на помощь не раньше, чем она закричит. Но я в отличие от Стаса буду совершенно спокоен и подготовлен – преимущество на моей стороне. Вбежав в подъезд, я включу фонарик и освещу лицо нападавшего. Он, конечно, этого не ожидает, растеряется, и я не только его увижу, но и легко смогу с ним справиться.

Мне так понравился мой план, что я окончательно успокоился, даже развеселился. Теперь я снова стал самим собой и мог возвращаться к людям. В регистратуру ехать было рано (Битов договорился, что появлюсь я там к вечеру), поэтому я отправился в агентство.

* * *

Полина пила чай и одновременно разговаривала по телефону. Услышав, что я пришел, улыбнулась мне и закивала в трубку, соглашаясь с собеседником. Я тоже налил себе чаю, хотя только что пил кофе, и сел к столу, напротив нее. И тут обнаружил, что сидим мы с Полиной точно в таком же соотношении, как я сидел с Мишариным, а тут еще Полина стала тихонько постукивать ладонью по столу, задумавшись, и настроение у меня опять испортилось. Все те доводы, которые я привел, оправдывая себя, показались абсолютно неубедительными. Потому что они ну никак не объясняли два главных факта: фотографию тридцатилетнего Стаса и видения Полины, где он был действующим лицом. События происходят в настоящем. Как он может быть их участником? И почему его роль в реальной жизни исполняю я? Объяснение одно – в видениях Полины тоже я, а никакой не Стас. И это значит…

– Ну и зануда! – Полина с преувеличенно тяжелым вздохом положила трубку, прервав мои самобичевательные размышления.

– А кто звонил?

– Борис.

– И чего хотел? – насторожившись, спросил я.

– Да все выяснял, как работает камера, которую он нам вчера принес. А мы ведь ее еще и не проверяли, не до того было. Мне почему-то неудобно было ему об этом сказать, вот и выкручивалась. – Полина рассмеялась. – Предлагал какой-то новый супер-пупер агрегат, и так нудно стал объяснять принцип его работы, что со второго предложения мой мозг отключился, я так и не поняла, что этот его аппарат делает. Обещал зайти на днях, показать. Только ты с ним разговаривай сам, а я не могу. – Она отпила чаю. – Слушай, принеси, пожалуйста, печенье. А то я что-то проголодалась, разговаривая с твоим Борисом.

– Почему же он мой? – возмутился я.

– Ну уж не мой точно.

– Нет, объясни, что ты имела в виду.

– А знаешь, вы с ним похожи! – Полина испустила такой же нарочито тяжелый вздох, как когда вешала трубку.

– Чем же?

– Оба зануды! – Полина рассмеялась. Я понимал, что она шутит, но мне стало неприятно. Я поднялся, принес печенье, поставил перед Полиной. Настроение окончательно испортилось. – А как у тебя дела? – весело спросила она, не замечая моего состояния, – от этого мне стало еще хуже. И вот чего сейчас я просто физически не мог, – это рассказывать о посещении психиатра. У меня было такое чувство, будто я побывал у него на приеме в качестве пациента.

– Да все, как в твоем видении, – сухо, не желая вдаваться в подробности, сказал я. – Мишарин не считает, что Борис мог совершить это убийство. На его взгляд здесь замешаны деньги, то есть в этом вопросе поддерживает точку зрения следствия.

Полина долго молчала, о чем-то думая, время от времени откусывая от печенья и запивая чаем.

– Деньги, – наконец произнесла она. – Может, в этом что-то есть.

– Что ты имеешь в виду? – Я тоже взял печенье и стал жевать, просто так, чтобы производить какие-то действия.

– Когда мы рассматривали версию о бывшем пациенте, думали лишь о врачебной ошибке.

– Ну правильно, – хмуро откликнулся я. – А что еще мы могли подумать в таком соотношении, как врач – больной.

– Вот! – непонятно чему обрадовалась Полина. – Если бы речь шла об обычном враче, например кардиологе, и об обычном больном, то, конечно, ничего другого и в голову не пришло бы. Но суть в том, что наш врач – нарколог, а его пациенты – наркоманы и алкоголики.

– Ну и что? – спросил я, все еще не понимая, к чему она клонит.

– А то, что наш чудесный доктор – обладатель тайн человеческих, причем не самых приятных. Не многим понравится, если его коллеги по работе, друзья и знакомые узнают, что он бывший алкоголик или еще того хуже – наркоман. А если человек занимает высокое положение в обществе, то представь…

– Ты имеешь в виду шантаж! – догадался я. – Думаешь, Сотников мог кого-то шантажировать?

– Я думаю, он мог постоянно этим заниматься. Отсюда и деньги, о которых жена не знала, тайные, так сказать, доходы.

Версия о шантаже мне очень понравилась. И не только потому, что казалась простой и логичной, но и потому (главным образом поэтому), что полностью реабилитировала меня.

– Я, кстати, собирался сегодня заехать в регистратуру клиники за списком пациентов Сотникова. Вот и посмотрим, были ли среди тех, кого он пользовал, богатые люди.

– Я почему-то уверена, что были. Клиника частная, платная, думаю, расценки там немаленькие, так что и контингент соответствующий. А… – Она хотела задать вопрос, но не решилась. Я понял, о чем Полина подумала.

– Ты хотела спросить, где мои родители нашли деньги на лечение Стаса? – Произнося это, я внутренне содрогнулся. – Не знаю, мне они не рассказывали. Но у мамы было колечко с изумрудом, старинное. Наверное, жутко дорогое. Помню с детства, она его всегда носила на безымянном пальце на правой руке, а когда я вернулся из армии, кольца не было. Конечно, я ее не спрашивал, куда оно делось. Но, думаю, туда и делось.

Полина поняла, что тема мне неприятна, и поспешила перевести разговор.

– А что вообще ты думаешь делать?

Я рассказал, что собираюсь пригласить Алевтину в «Нептун». Полина слегка побледнела, но сделала вид, что ее это нисколько не задевает. Я тоже сделал вид, что ничего особенного в этой поездке не вижу, и изложил свой план.

– Мы поедем туда завтра, но договорюсь с ней об этом сегодня. Похоже, у нее нет никаких секретов от папы, вот пусть и поделится с ним.

– Ты что, – удивилась Полина, – думаешь, на нее совершит нападение Мишарин? Как-то не верится. Все-таки он отец…

– А я уверен, что это он. Напавший в подъезде и убийца Сотникова – необязательно одно лицо. Напавший – это тот, кто подставляет Бориса, чтобы отвести подозрения от Алевтины. Мишарин больше всего подходит. Он, как никто другой, знает, так сказать, печальную историю его болезни. У него есть все возможности его подставить.

– Но совершить нападение на свою дочь… – начала Полина, но я ее перебил:

– Нападение было, как ты сама видела, предельно осторожным. Он использовал шарф, ну или что-то подобное. Алевтина отделалась легким испугом.

– Все равно, – проговорила Полина с сомнением в голосе, – мне трудно поверить, что Мишарин, солидный, пожилой человек, совершает такое хулиганское действие. И потом, я вот тут подумала, мы упустили один момент. Мы решили, что Бориса подставляют. И приняли это как факт. Но ведь Сотников сказал, что подозревает кого-то из своих бывших пациентов, что на него уже покушались. Может, Бориса вовсе и не подставляют, а он и есть убийца.

– В таком случае это противоречит версии о шантаже.

– Противоречит, – согласилась Полина. – Бориса шантажировать бессмысленно. Больших денег у него нет, положения в обществе тоже, живет он замкнуто, почти ни с кем не общается, разве что по делу. Да, в качестве объекта для шантажа Борис категорически не подходит.

– И потом, липовый список из регистратуры, не забывай об этом.

– Липовый он или нет, – резонно возразила Полина, – мы еще не знаем. Может, у Сотникова действительно было мало пациентов.

– Но не до такой же степени. Тридцать человек за пятнадцать лет. Вот через час подъеду в регистратуру и все узнаю.

* * *

Список, который прислали на адрес агентства, действительно оказался фальшивым. Настоящий список был таким огромным, что за сутки мы с Полиной и половины его не смогли обработать. Пациенты Сотникова, по тому, что мы смогли узнать, были и в самом деле людьми не бедными – в основном бизнесмены и довольно успешные, но ни одной выдающейся личности найти не удалось. Во всяком случае, в той, обработанной части списка. Впрочем, версию о шантаже это подтверждало, вот только что с ней было дальше делать, не совсем понятно. Не станешь же обзванивать всех пациентов и спрашивать, не шантажировали ли их. Больше всего меня, конечно, порадовало одно имя. В списке был Стас, а не я. Просто камень свалился с души. Хотя это и не объясняло всех остальных недоразумений.

Вообще от посещения клиники у меня остались вполне приятные впечатления. С самого начала мне стало везти. Вахтер на посту оказался тот самый, который дежурил в ночь убийства. Правда, ничего нового узнать от него не удалось: никого из посторонних ни вечером, ни ночью он не видел. Девушка в регистратуре без лишних слов распечатала уже подготовленный список. Мне даже удалось поговорить с главврачом реабилитационного центра и двумя медсестрами. К Сотникову в клинике относились с большим уважением, но, по-моему, его недолюбливали. Никто ничего необычного в его поведении не заметил, по словам медперсонала, он был таким, как всегда. Не выглядел ни нервным, ни испуганным. О том, что его хотят убить, никому не говорил.

По сути, никакой полезной информации, кроме списка, я не получил, но впечатление от этого визита было приятным. Уж не знаю почему. То ли из-за того, что персонал был вежливый и доброжелательный, то ли потому, что никаких воспоминаний клиника во мне не пробудила.

* * *

Как бы мы ни пытались обмануть и себя и друг друга, предстоящая поездка с Алевтиной в «Нептун» до невозможности тяготила и меня, и Полину. Весь день мы делали вид, что работа со списком занимает все наше внимание. Я проверял фамилии пациентов по Интернету, Полина наводила справки по телефону, потом мы устраивали небольшие совещания и продолжали свой сизифов труд. Но и я, и она не переставали думать о том, что должно произойти сегодня вечером. Я понимал, как неприятно Полине, что свидание с Алевтиной произойдет в нашем месте. Но мне самому все предстоящее казалось настолько мучительным, что я почти не мог ей сочувствовать. В конце концов меня так это извело, что я уже хотел, чтобы поскорее настало назначенное время. Полина почувствовала мое нетерпение, но для себя объяснила его по-другому.

– Не забудь ей поставить «Колокола», – мстительно проговорила Полина, когда я в очередной раз бросил взгляд на часы, каким-то непостижимым образом уловив его. Она понимала, что этот момент будет для меня одним из самых тяжелых. – Наши «Колокола», – добавила Полина, чтобы уже не оставалось сомнений, для чего она это сказала.

– Ну, может, не все совпадет, – с натянутым смешком произнес я, – может, твои видения ошиблись в музыкальных пристрастиях Алевтины.

– Не ошиблись, – сердито возразила Полина. – Видения никогда не ошибаются. Мы не всегда можем их верно расшифровать, но они не ошибаются…

Она помолчала, о чем-то задумавшись, и уже совсем другим тоном сказала:

– «Колокола» в этой истории сыграют какую-то важную роль. Не зря они тебя столько лет мучили.

Мне не хотелось развивать эту тему, не хотелось спорить, напоминать, почему они меня мучили, иначе пришлось бы опять пересказывать историю гибели Стаса. А я этого физически не мог. Но Полина и без того все поняла и ответила так, словно я ей возразил, начал спорить и что-то доказывать.

– Но я же чувствую! – воскликнула она и нахмурилась. – Мелодия все время звучит, стоит мне только подумать о Стасе, и чем больше проходит времени, чем ближе мы подходим к итогу событий, тем все тревожнее. Да и все мои видения начинаются с «Колоколов». Они ведут меня… – Она вдруг испуганно замолчала, недоговорив.

– Что случилось? – встревожился и я.

– Ничего-ничего. Я пока не понимаю. Ладно, пора выходить. – Она решительно поднялась, сняла со спинки стула сумку и направилась к выходу.

Я выключил компьютер, свет в офисе, все проверил и вышел за ней. Полина ждала меня на крыльце с равнодушно-скучающим видом, притворяясь, что ничего особенного не происходит: мое свидание с Алевтиной ее не трогает, а то, что потом должно произойти в подъезде, не вызывает ни капельки беспокойства, все это рутинная работа частного детектива и ничего больше.

– Но ведь это действительно только работа, – оправдываясь, начал я, когда помогал сесть в машину.

– Конечно-конечно, – равнодушно проговорила она, не дав до конца оправдаться.

Я высадил ее у нашего подъезда и поехал к магазину Алевтины.

На крыльце стоял Анатолий и слушал плеер. Я должен был уже привыкнуть к тому, что события повторяются до мелочей, но тут меня буквально затошнило. По роли мне полагалось пребывать в прекрасном расположении духа: я только что побывал у Бориса и понял, что он ни в чем не виноват. Ни у какого Бориса я не был. Мы с Полиной посчитали, что ехать к нему не имеет смысла, и, таким образом, несколько «подсократили» события, значит, должны были их в какой-то степени изменить, но получилось, что всего лишь перелистнули страницу или перемотали кадр. Ну ничего, подумал я, нащупывая в кармане фонарик – маленький, но очень мощный, очередное изобретение Стотланда, – сегодня вечером я заставлю события плясать под свою дудку, изменю их раз и навсегда. И невольно придя от этой мысли в благодушное состояние, я дружески хлопнул по плечу Толика и весело поинтересовался:

– Что слушаешь?

– «Black Sabbath», – послушно, не выходя из своей предсказанной роли, ответил Толик, а я нервно рассмеялся: под дудку событий пляшу я.

А дальше все покатилось-поехало в точности так, как увидела это Полина. И было купание в озере, и далматиновой расцветки купальник, и собирание грибов в лесу, и официант, чем-то похожий на Толика, и, конечно, «Колокола». И… мне хочется кричать, как женщине в истерике, мне хочется убить Алевтину, а лучше всего накинуть петлю на шею – я заслуживаю именно такой иудиной смерти… События повторились абсолютно. Я никогда не расскажу об этом Полине, она никогда не спросит. Но мы оба будем знать, что события повторились полностью. И никогда, никогда не сможем об этом забыть.

К Алевтининому дому мы подъехали во втором часу ночи – я не смотрел на часы, но знаю, что так и было: если сценарий полностью повторился, с чего бы ему отступать во времени? У двери подъезда, когда Алевтина набирала код, пришло сообщение на мой телефон – номер, конечно, был взят из записной книжки Алевтины. Подсмотреть его было совсем нетрудно. Без всякого любопытства, только чтобы не вызвать подозрения нападавшего, если он за мной наблюдает в окно подъезда, я стал его читать: «Срочно перезвоните, это касается вашего расследования», – конечно, кто бы сомневался, что текст окажется другим. Алевтина кивнула мне и вошла в подъезд. Я незаметно придержал дверь, не дал ей закрыться до конца, чтобы потом не возиться с кодом. И замер, ожидая, когда раздастся крик Алевтины. Телефон перехватил левой рукой, правую незаметно сунул в карман, нащупал фонарик и подумал: почему же она не кричит, времени прошло доста… Но додумать не успел, потому что в этом момент раздался крик. Выхватив фонарик из кармана, но пока его не включив, я распахнул дверь и бросился в подъезд.

План, который я разработал, сидя в кафе, казался мне безупречным. Перед нападавшим у меня преимущество: я знаю заранее, что произойдет, а он этого не знает. Я готов, я во всеоружии, а он от неожиданности, что на него направили свет фонаря, растеряется, замрет, и я легко смогу с ним справиться. А еще я почти не сомневался, что нападавшим окажется Мишарин. Он, конечно, мужик не мелкий, но и я не какой-нибудь задохлик-коротышка, к тому же он врач, интеллигентный человек, не станет вступать в борьбу, когда его инкогнито будет раскрыто, поймет, что это бессмысленно. И что? Весь мой план полетел, к чертовой матери.

В подъезде, как и ожидалось, была кромешная темнота. Ориентируясь по звукам борьбы и уже не крикам, а сдавленным стонам Алевтины, я бросился вверх по лестнице. Почти добежав, включил фонарь, направил его вперед и немного вверх, где, по моим расчетам, должно было оказаться лицо нападавшего, – и замер от неожиданности. Он был чернокожий. Так я подумал в первый момент, и тысяча дурацких ассоциаций замелькала у меня в мозгу: мавр и Дездемона, хижина дядюшки Тома, почему-то суд Линча и многое еще другое. В следующий момент я понял, что никакой он не мавр, на нем обычная маска грабителя – черный чулок. И тут на голову мне обрушился сокрушающий удар. Падая, я за что-то схватился, послышался звук разрывающейся материи, фонарик выпал из моей руки. Последнее, что я увидел, проваливаясь в небытие, – это подскакивающий по ступенькам яркий огонек, но уже не смог понять суть сего феномена.

Когда пришел в себя, было светло. Алевтина сидела передо мной на корточках и озабоченно всматривалась в мое лицо. Хлопали двери квартир, кто-то призывал вызвать полицию. Нападавшего нигде не было. Я потерпел постыдное поражение. Рукав от рубашки в сине-черную клетку остался у меня в руке.

А потом началась суета, от которой раскалывалась голова и страшно тошнило. Кто-то сбегал по лестнице, кто-то входил в подъезд, что-то пыталась объяснить мне Алевтина. Оказывается, соседи все же вызвали полицию, которая не замедлила появиться. Жертвой нападения почему-то посчитали меня. Наверное, из-за огромной шишки на голове и подавленно-ошарашенного вида. Алевтина держалась намного лучше и выглядела бодрой и деятельной. Это почему-то вызвало у меня отвращение и затошнило еще сильнее. Именно Алевтина рассказала полиции, как было дело. Рукав от рубашки забрали как вещественное доказательство и пообещали отдать на экспертизу. Приехала «Скорая». Не знаю, кто и зачем ее вызвал. Осмотрели меня, потом – Алевтину. Результаты осмотра занесли в полицейский протокол. У меня обнаружили сотрясение мозга и настойчиво зазывали проехать в больницу, у Алевтины – легкие телесные повреждения, к которым медики отнеслись довольно равнодушно.

В общем, вся эта возня заняла массу времени, и, когда я наконец сел в машину, чтобы поехать домой, уже светало. И тут меня пронзила ужасная мысль: Полина сходит с ума, не понимая, куда я делся. Я выхватил из кармана телефон, чтобы ей позвонить. У меня оказалось двенадцать пропущенных звонков – все от Полины. Я не слышал звонка, потому что отключил звук, перед тем как войти в подъезд. Хотел ей тут же перезвонить, но вдруг испугался. Да она уже спит, сказал я себе, оправдывая собственную трусость, последний вызов был сделан час назад, зачем ее будить? Положил телефон на соседнее сиденье и поехал домой. Голова просто раскалывалась, на душе было паскудно.

Пустынные рассветные улицы нагнетали тоску. Мне вспомнился звук разрываемой ткани, который послышался перед тем, как я потерял сознание. Рукав оторвался не так уж легко, я буквально повис на нем всей тяжестью. Значит ли это, что он не был подпорот? Значит ли это, что мы поспешили с выводами, и Бориса не подставили, он и есть напавший, а может быть, даже убийца? Все те доводы, которые я приводил, оправдывая его, теперь показались неубедительными. Завтра нужно обязательно к нему наведаться. Крайне неприятное дело. А я ведь был уверен, что Борис ни при чем. Из-за этого и тоска.

Тоска не из-за этого, что уж себя обманывать! Тоска из-за того, что я подлец и предатель. Я изменил Полине. Не знаю, как это произошло. К Алевтине я не испытывал никакого такого уж чувства. Нельзя сказать, что я не смог устоять. Все бы я смог, если бы…

Если бы не вступил на скользкую поверхность повторений. Я просто поскользнулся и поехал. А дальше получилось как-то само собой. И что теперь делать – непонятно. Полина, конечно, обо всем догадается. Да мне кажется, что уже догадалась. Надо ей позвонить. Нет, позвонить не смогу. Что я ей скажу? Скоро приеду и…

А когда приеду, что скажу?

Сказать мне нечего. Оправдаться нечем. Помню, был у меня один знакомый, жутко религиозный тип, и такая же жуткая сволочь, никогда не понимал, как это в нем сочетается. Совершив какую-нибудь очередную подлость, он любил приговаривать: слаб человек. Ну так вот, себя я даже слабостью оправдать не могу. Потому что слабость – это когда не хватает сил что-либо сделать, а у меня сил вполне хватало, чтобы остановиться, не переходить черту.

Если Полина со мной разведется, я этого просто не переживу! Что мне без нее делать? А она разведется. Да я и сам разведусь, чтобы не поганить своим присутствием ее жизнь. Зачем я все испортил, зачем?

Мне вдруг вспомнился вчерашний день, и я стал себе еще противней, хотя, казалось, уже некуда. Мучился из-за какой-то вымышленной проблемы. Ну мог ли я всерьез думать, что убил Сотникова? Разве что в самый первый момент. Но потом просто размазывал несуществующую вину. Самое страшное – понять, что ты кого-то убил, издеваясь над собой, вчерашним, невинным эгоистом, подумал я. Как бы не так! Самое страшное – предать человека, которого ты любишь.

К нашему дому я подъехал, когда совсем рассвело. Вышел из машины и с тоской посмотрел на наши окна. Мне почему-то представилось, что на кухне горит свет, Полина пьет чай и ждет моего возвращения. Конечно, никакой свет там гореть не мог. Полине не нужен свет, Полина меня не ждет. И хорошо, что не ждет!

Я вошел в подъезд, поднялся на лифте на наш этаж. Вот сейчас наступит расплата. Хорошо, что Полина не может увидеть мое опустошенно подлое лицо… Господи, о чем я думаю! Мне захотелось разбежаться и врезаться головой в стену.

Тихонько, стараясь, чтобы не лязгнул замок, открыл дверь. И в ужасе замер. В полумраке прихожей стояла Полина. Все опять повторялось. Точно так же она стояла недавно, дня два назад, а потом с ней случился этот кошмарный обморок – новое видение, которое привело… к катастрофе.

– Полина! – Я тронул ее за плечо. Она закричала. Все повторялось. Мы будем вечно бежать по кругу, теперь все и всегда станет повторяться. Я обнял ее, крепко прижал к себе. И тут произошла чудесная вещь – Полина не потеряла сознание, как в прошлый раз, Полина обняла меня за шею.

– Витя! – выдохнула она мое имя с таким облегчением, с таким наслаждением, как будто много часов не дышала. Больше она ничего сказать не смогла. Ноги у нее подкосились, я прижал ее к себе крепче, но, слава богу, и тут сознания она не потеряла, просто как-то вся ослабела, обмякла. Я поднял ее на руки и понес, но не на диван, а в кресло.

Мы долго молчали. Я стоял рядом с креслом и гладил Полину по голове – поцеловать не решался, не мог своими оскверненными губами. Я видел, что ей очень плохо, и молчит она не потому, что не хочет со мной разговаривать, а потому, что действительно не может, настолько от потрясения обессилела. Конечно, она все знает, догадалась, да и как было не догадаться? Любая бы женщина все поняла, а тут не любая, тут Полина. А я… я не знал, как ей все объяснить, что сделать, чтобы она так не страдала. Чувствовал я себя ужасно. Но, когда она заговорила, мне стало еще хуже.

– Я уже совсем не надеялась, что ты жив. Совсем не надеялась. – Она схватила мою руку и прижала к своей щеке. Это произошло так внезапно, что я чуть было руку не вырвал. – Я ведь тебя увидела. Всего на секунду, а потом ты пропал. Ты же знаешь, что означают такие мои видения. – Она горько усмехнулась.

– Я потерял сознание. Но все хорошо, – проговорил я неестественным, каким-то замороженным голосом.

– Да, все хорошо. – Она погладила мою руку.

– Я должен тебе рассказать, – начал я, выбрав самый неподходящий момент для признания – Полина еще от первого потрясения не отошла.

– Не надо! – вскрикнула она. – Ничего не рассказывай! И сам, пожалуйста, не мучайся. Я знаю, знаю, все повторилось, – быстро, скороговоркой произнесла она, – но это не имеет значения. Ты жив, все остальное неважно. Я уже не надеялась, а ты жив. Как жаль, что нет какого-нибудь средства, чтобы ты смог все забыть. Хорошо бы было заблокировать память. Не мучайся, я тоже не мучаюсь, правда. Лучше расскажи, что произошло. Почему ты потерял сознание?

Я кратко передал события в Алевтинином подъезде. Мне было трудно рассказывать, стыдно произносить слова, которые обозначали что-то еще, кроме измены. Мне все казалось, что я притворяюсь, рассказывая, да и Полина притворяется, слушая меня. Потому что только одно для нас сейчас имеет значение – моя измена. А то, что я жив, в чем-то даже затрудняет проблему. Она бы поплакала и успокоилась, а так нам придется жить дальше. Жить и помнить, что произошло сегодня.

– Перестань сейчас же об этом думать! – прикрикнула на меня Полина, угадав мои мысли. – Я же не думаю, и ты не думай. Перестань, все, хватит! Пойми: все прошло, мы это уже пережили. – Я издал нечленораздельный звук, выражающий степень моего покаяния. – Да какого черта, ты меня вынуждаешь, – разозлилась она, – говорить о том, о чем я не хочу? Ну хорошо, ну хорошо! Желаешь слушать, слушай! Да, я тебя безумно ревновала к Алевтине. И, когда ты уехал к ней на встречу, все представляла, как и что произойдет. Весь вечер представляла, поэтапно. Вот вы сели в машину, вот приехали на пляж, Алевтина купила купальник… Ну, и так далее, вплоть до завершающего аккорда.

Я опять издал нечто нечленораздельное.

– Да замолчи! – прикрикнула на меня Полина. – Оно и не могло получиться иначе, это же понятно. Ну и все, ну и хватит! Пойдем пить чай. Я, пока тебя ждала, ужасно замерзла. Не сообразила закрыть балкон. Днем было жарко, а ночью…

И тут со мной произошла постыднейшая вещь – я разрыдался. Изо всех сил пытался сдержаться, но ничего, ничего не получалось. Я никак не мог перестать. Полина меня утешала, обнимала, гладила по спине. От этого мне становилось только хуже. Я уже не видел ее, не слышал. На меня словно навалилась тяжелая болезнь, так плохо мне было.

Потом Полина напоила меня чаем – почему-то с малиной, будто я действительно заболел, – уложила в постель, легла рядом, тесно прижалась к моему боку. Не знаю, как я не умер.

* * *

Проснулись мы поздно и почти одновременно. Оказывается, мы так и проспали всю ночь – вернее, все утро, – прижавшись друг к другу. Полина поцеловала меня и обычным утренним голосом, как будто в нашей жизни ничего не произошло, сказала, что первая пойдет принять душ, а я могу еще немного поваляться.

И дальше все было как всегда. Мы выпили кофе и стали обсуждать планы на день.

– Думаю заехать к Борису, – сказал я повседневным тоном, подстраиваясь под Полину. Но мне казалось, что голос звучит фальшиво, привкус вчерашней ночи остался. Я его просто физически ощущал, как перегар с похмелья. – Чем больше думаю, тем больше мне кажется, что там, в подъезде, был он. – Ничего я не думал, врал я все! Но нужно было что-то говорить и что-то делать.

Полина мой план одобрила и сделала вид, что никакой фальши не замечает.

– Вот завезу тебя в офис и поеду, – сказал я.

– В какой офис?! – рассмеялась Полина. – Сегодня же суббота.

Надо же! А я и не заметил, как закончилась неделя.

– Хочу устроить генеральную уборку, – бодро проговорила она, и я понял, что бодрость ее тоже напускная: генеральную уборку Полина устраивает, когда полностью выбита из колеи. Хозяйственные дела как-то помогают ей успокоиться.

Я вяло что-то промямлил в ответ, собрался и вышел. Поцеловать ее на прощание так и не решился.

* * *

Борис встретил меня в самом дурном расположении духа. Он, конечно, гостеприимством никогда не отличался, но сегодня был особенно нелюбезен. На щеке виднелась свежая царапина. Одет был в футболку, вытянувшуюся и такую же на вид старую, как его клетчатая рубашка.

– О, ты сегодня в новом прикиде! – развязно проговорил я, «не замечая» его настроения. Он посмотрел на меня как-то затравленно и еще больше нахмурился.

– Ты пришел по какому-то делу? – проигнорировав мой выпад, спросил Борис.

– Хотел посмотреть твой новый чудо-агрегат, о котором ты Полине рассказывал, – сказал я все таким же развязным тоном.

Борис, казалось, не сразу понял, о чем идет речь, потом как-то болезненно сморщился, потер лоб, словно у него болела голова.

– Да, это мини-робот, – пробормотал он. – Там не все еще закончено. Думал сам как-нибудь к вам в агентство зайти, показать.

– Так покажи сейчас. – Я сделал шаг в сторону его рабочей комнаты, полукабинета-полумастерской, но он вдруг испуганно загородил мне дорогу.

– Нет-нет, там еще многое не доработано.

Все это выглядело очень подозрительно.

– А что у тебя с лицом? – как бы между прочим спросил я.

– Порезался, когда брился, – хмуро проговорил Борис и понес какую-то околесицу: – Лезвие старое, тупое. Все хотел поменять, да руки не доходили, а сегодня стал бриться и порезался. Наверное, поменял, да забыл. – Он опять потер лоб, а я понял, что у меня болит голова, и удивился, что только сейчас это осознал. Все время ощущал какой-то дискомфорт, но приписывал его душевным страданиям. – Ладно, как-нибудь зайду, покажу. И, знаешь, я… мне нужно уходить.

Он явно хотел поскорее от меня отделаться. Но мне необходимо было сделать одну вещь: найти подходящий материал, чтобы можно было произвести генетическую экспертизу.

– Уходишь? – весело спросил я, усаживаясь на диван. – А кофейком не угостишь?

Сам не понимаю, почему задал такой наглый тон, мне было совсем невесело. И оттого, что произошло со мной вчера, и оттого, что весь вид и все поведение Бориса просто кричали о его виновности. Во всяком случае, в нападении на Алевтину.

– Хорошо, – пробурчал Борис и ушел на кухню.

Как только он вышел, я стал судорожно осматривать комнату. На подоконнике валялась скомканная, явно использованная бумажная салфетка. Не лучший вариант, но я все же ее решил взять. Аккуратно прихватив носовым платком, положил в специально приготовленный полиэтиленовый пакетик. Прислушался – Борис был на кухне, судя по звукам, – и продолжил поиски. Мне повезло! На полу у ножки кресла обнаружилась расческа с целым клоком волос. Так же осторожно я ее поднял и приобщил к салфетке.

– Что это ты тут ползаешь? – раздался недовольно-настороженный голос Бориса. Странно, я не услышал, как он вошел, хотя все время был настороже. Наверное, он специально подкрался, чтобы узнать, чем я занимаюсь. Я плохо подготовился, выдумал неправдоподобную отговорку для своего внезапного визита, потому что был совершенно выбит из колеи. И он меня раскусил. Мне вдруг захотелось откровенно ему все рассказать и потребовать от него такого же откровенного ответа. Пусть объяснит, куда подевалась его домашняя клетчатая униформа, пусть честно расскажет, откуда взялась царапина у него на лице. Пусть докажет, что он не виновен ни в чем. Но вместо этого я неторопливо, с достоинством поднялся с корточек, нагло-весело уставился на Бориса и, цитируя слова героя известного фильма, попавшего в похожую ситуацию, проговорил:

– Запонка закатилась.

– Какая запонка? – тревожно спросил Борис.

– Изумрудная, – насмешливо ответил я и хлопнул его по плечу. – Расслабься! Шутка!

У него сделался такой потерянный вид, что мне стало просто физически больно. Он не понимал, что происходит, я ведь никогда так себя с ним не вел. Или наоборот, все понимал и боялся?

– Ты хотел кофе, – сказал Борис. Он напоминал мне сейчас одного мальчика, страдающего аутизмом, которого я знал в детстве. У этого мальчика на лице никогда не отражалось никаких эмоций, кроме какой-то вселенской потерянности, когда что-то шло не по плану. Вот и у Бориса был точно такой вид. Как же мне было его жалко. Я многое бы отдал за то, чтобы он не оказался убийцей. Но моя работа заключалась не в том, чтобы жалеть, а в том, чтобы выяснить, виновен он или нет, и потому я продолжал его мучить.

– Ну, пойдем, выпьем, – усмехнувшись, проговорил я и направился к кухне. Он поплелся за мной. Что еще ему оставалось делать?

Мы пили кофе, я, как бы между прочим, завел разговор о плохой медицине, о шарлатанах, коснулся темы врачебных ошибок. Борис что-то хмыкал, отделывался односложными фразами и разговор не поддерживал. Но вдруг лицо его просветлело.

– Я доживу до глубокой старости, и у меня будет большой прекрасный дом! – вдохновенно произнес он. Я так и не понял, что его натолкнуло на такую мысль. Из всего, что я сказал, этого никак не следовало.

Мы допили кофе. Я попрощался с Борисом – он смотрел на меня уже совсем не враждебно, и я ушел. Странное впечатление у меня осталось от этого визита.

Выйдя от Бориса, я позвонил Битову, рассказал о событиях последних дней. Кое-что он уже знал от своих. Личностью Бориса Стотланда он впервые по-настоящему заинтересовался, обещал надавить на лабораторию, чтобы ускорили экспертизу, признался, что вскрытие Сотникова до сих пор не провели, так как лето, время отпусков и вообще творится черт знает что. Потом я заехал в лабораторию, отдал материал, который мне удалось раздобыть в квартире Бориса, и с тяжелым сердцем отправился домой. У меня было такое чувство, будто я опять совершил предательство.

* * *

В квартире у нас был полный разгром. Полина успела сделать генеральную уборку только наполовину: выгрести из большого многофункционального шкафа-купе все вещи, чтобы потом разобрать на нужное и ненужное. Перед этой еще не разобранной кучей она и сидела, так глубоко задумавшись, что не услышала, как я вошел.

– Полина! – тихонько окликнул я ее, чтобы не испугать. Она шевельнулась, но ничего не ответила, не переменила позы. – Полиночка!

Она подняла голову. Выражение ее лица было опять такое, словно она на меня смотрит и видит.

– «Колокола», – медленно произнесла она каким-то не проснувшимся голосом. – Он поставил эту мелодию на телефон, на номер Алевтины. В память о самом лучшем вечере в его жизни.

– О чем ты? – не понял я и встревожился.

– Мне все казалось, что «Колокола» сыграли какую-то очень важную роль, – задумчиво-сонным голосом сказала Полина. – Да, так и было. Зазвонил телефон мелодией «Колоколов», это была она, Алевтина. Сказала, что кто-то пытается открыть дверь. Он бросился через дорогу и попал под машину.

– Кто он? Стас?

– Ну, конечно. И точно так же все произошло, когда ему было восемнадцать. Только там был не телефон, а плеер. Он бросился через дорогу, потому что зазвучали «Колокола». Только я не понимаю… Там ему тридцать, тут восемнадцать, одинаковая смерть. Не понимаю, как это может быть.

– Ты что-то увидела?

– Да, да, – Полина улыбнулась, – мне опять что-то приснилось. – Она намекала на этот фильм о ясновидящей с простофилей-мужем.

– Но как это произошло? Ты брала плеер? Мы же договаривались… – начал я возмущенно, но Полина меня перебила.

– Да нет, ничего я не брала. Просто вытирала пыль на шкафу.

– Записная книжка Стаса! Какой же я идиот!

Я вспомнил, как позавчера положил записную книжку на шкаф, чтобы Полина случайно не могла на нее наткнуться. Потом думал убрать подальше, но отвлекся. Непростительная забывчивость!

– Не волнуйся, ничего страшного не произошло. Я вытирала пыль, моя рука натолкнулась на какое-то препятствие, мне захотелось понять, что это. А дальше все пошло как обычно: дорога, «Колокола» – в общем, видение. Я погрузилась в транс и свалилась со стула, на котором стояла, записная книжка выпала при падении из руки, и видение прекратилось. Все продолжалось несколько секунд, от силы минуту, но за это время я успела увидеть нечто очень важное – момент гибели Стаса. Тридцатилетнего Стаса. Он ехал к Алевтине. Но уже у самого дома попал в пробку. Она ему позвонила – зазвучали «Колокола», потому что за день до этого он поставил эту мелодию на ее номер. Алевтина была страшно испугана, сказала, что кто-то пытается проникнуть к ней в квартиру. Стас выскочил из машины, бросился через дорогу, но пробка была только на той полосе, по которой он ехал, а вторая полоса свободная. На большой скорости в него врезалась машина. Он погиб почти сразу, так и не узнав, кто преступник, кто представляет угрозу для Алевтины, так и не успев ее спасти. В последние минуты жизни это его мучило больше всего. Ну вот, и восемнадцатилетний Стас погиб, когда на плеере зазвучали «Колокола». Бросился через дорогу. Мне кажется, он потому и бросился, что они зазвучали. Но как это объяснить, не знаю. И почему в моих видениях два Стаса – молодой парень и взрослый мужчина – тоже понять не могу.

– «Колокола» – для Стаса символ угрозы, опасности, – проговорил я, пытаясь рассуждать логически. – Если бы все было наоборот: он погиб бы в тридцать, а все события с Алевтиной происходили с ним в восемнадцать, можно было бы подумать, что «Колокола» всколыхнули эти воспоминания и подействовали как код. Знаешь, когда человека гипнотизируют и вводят в подсознание код: мелодию, символ или что-нибудь еще. Но как Стас мог вспомнить то, что с ним не происходило? Как он мог быть закодирован на будущее? Ведь все эти события действительно происходят, только без Стаса. Он погиб много лет назад, а я действую как бы вместо него. А если это все же мое будущее, то почему оно подействовало на его гибель? Почему «Колокола» толкнули на дорогу, «Колокола», связанные с событиями настоящего, нашего времени? Не сходится! Но…

Я замолчал, прокручивая в голове всю сцену гибели брата, восстанавливая ее поминутно: я стою в очереди у ларька, Стас под деревом слушает плеер, моя очередь подходит, я отвлекаюсь, покупая мороженое, слышу визг тормозов, крики, оборачиваюсь, бегу к дороге… Из выпавшего наушника слышатся «Колокола», они мешают, не дают услышать биение его сердца. А ведь Стас раньше не слышал «Black Sabbath». Он скинул папку с моей музыкой на плеер перед самым нашим выходом из дома. Пока мы гуляли, видимо, звучало что-то другое, а в тот момент как раз и зазвучали «Колокола». Символ угрозы, опасности из его не прожитого будущего. Из моего будущего. Нет, я тут ни при чем, я тут оказался случайно. Да нет же, нет! Я оказался вместо него. Потому что он погиб. Полина рассказывала, что в ее видениях мы работаем в агентстве втроем: я, она и Стас. Если бы он тогда не погиб, так бы и было. Да и все события в ее видениях почти совпадают. Там все так же, только лучше. Это как бы исправленная реальность: Стас жив, Полина здорова, мы с ней сейчас отдыхаем в Болгарии. Или наоборот, наша реальность испорченная, сломанная? Сломанная смертью Стаса? Он бы действительно ее спас, предотвратив аварию? Мы бы действительно улетели с Людочкой в Болгарию? Все это было бы, если бы Стас не погиб? Но почему он об этом знает, почему, умирая на дороге в восемнадцатилетнем возрасте, вспоминает это не сломанное будущее? Никакого объяснения у меня нет.

Я помог Полине закончить уборку. В углу у шкафа увидел записную книжку Стаса, завернул ее в полиэтиленовый пакет, унес из дому и спрятал в багажнике машины – его Полина никогда не открывает. Потом мы вместе готовили еду – то ли запоздалый обед, то ли ранний ужин. О событиях, вчерашних и сегодняшних, больше не говорили, вообще старались избегать опасных и неприятных тем.

А на следующий день было воскресенье. Мы решили провести его дома. Просто побездельничать в тиши и покое. Поздно встали, лениво совершили утренние процедуры, не торопясь позавтракали. Голова сегодня у меня почти не болела, осталось лишь легкое эхо боли. Да и на душе было много легче. Я включил телевизор и развалился в кресле. В другом кресле устроилась Полина, она слушала аудиокнигу на плеере. И вот когда мы с головой погрузились в бездельное умиротворение, зазвонил мой мобильник. Почему-то я был уверен, что это Алевтина. У меня возникла малодушная мысль – проигнорировать звонок, не брать трубку. Полина ничего не слышала, в ушах у нее были наушники. Но телефон все звонил и звонил. Не «Колокола», но и этот пустенький, веселенький мотив, который доносился из прихожей, означал, что произошло нечто важное, нечто такое, от чего не отвертишься, и нашему умиротворенному покою пришел конец. Проклиная все на свете, я поднялся и потащился в прихожую.

– Стас! – испуганным шепотом закричала Алевтина. Конечно, это была она! Меня передернуло. – Стас! – повторила она, и головная боль вернулась. – Кто-то пытается открыть замок. А до этого были телефонные звонки. Несколько раз. На городской телефон. Звонили и молчали. Мне страшно. Я не знаю, что делать.

– Звони в полицию. Я сейчас приеду.

* * *

К Алевтининому дому я подъехал раньше полиции – они не знали, что на дороге в этом месте пробка, а я из предсказания Полины знал и поехал в объезд. Выскочил из машины, взлетел на ее этаж. На площадке никого не оказалось. Неужели опоздал и убийца уже проник в квартиру? Толкнул дверь – она была закрыта. Прислушался – все тихо. Тут возможны два варианта: либо убийцу спугнули соседи, либо он внутри. Ну и как это проверить? Позвонить в дверь? Но если он там, это может спровоцировать его на активные действия.

Я вспомнил, что у меня есть электронная отмычка Бориса. Как хорошо, что я догадался захватить сумку. Достав отмычку, я наклонился к замку. Замочная скважина была сильно исцарапана, на ободке замка виднелись следы крови. Видно, убийца поранил руку, когда пытался открыть дверь, действуя каким-то грубым орудием. Аккуратно, стараясь ни к чему не прикасаться, чтобы не уничтожить следы, я вставил отмычку. Немного покапризничав из-за нарушенной целостности замка, она сработала. Приоткрыл дверь, прислушался – тишина. Мертвая тишина, подумалось мне, но я отогнал пессимистические мысли. Осторожно ступая, стараясь двигаться как можно тише, прошел по коридору и заглянул в первую комнату – никого, потом во вторую, в третью, прошел на кухню, открыл дверь ванной, резким движением отдернул занавеску… Ванная навела на какие-то смутные воспоминания: когда-то, совсем недавно, я вот так же, боясь обнаружить мертвое тело, дергал занавеску. Но прояснять воспоминания не стал: слава богу, мертвой Алевтины там не оказалось. Впрочем, как и живой.

Алевтина обнаружилась в лоджии. Она сидела на корточках, скрючившись, между встроенным шкафом и плетеным креслом. Она явно спряталась здесь от того, кто пытался проникнуть к ней в квартиру. Перепугана была насмерть. И когда я открыл дверь лоджии, придушенно вскрикнула, подумав, вероятно, что это убийца.

– Аля! – позвал ее. – Это я. Выходи. Все хорошо.

Потом была мучительно неловкая сцена: Алевтина рыдала от пережитого ужаса, я ее утешал, – которую, к счастью, прервал приезд полиции.

По странному, но удачному стечению обстоятельств приехала та же группа, которая была в ту ночь, когда на Алевтину совершили нападение в подъезде. Я рассказал, что произошло, показал следы крови на замке. Вызвали эксперта. Конца процедуры дожидаться не стал и, оставив Алевтину в надежных руках наших доблестных органов, уехал домой.

А вечером мне позвонил Битов. Арестовали Бориса.

* * *

Оснований для задержания было предостаточно. Образцы волос, привезенные мною в лабораторию, совпали с найденными на рукаве рубашки. Анализ проводился частным образом, потому что я не обладал никакими полномочиями, но почему-то в дальнейшем стал проходить как официальный. Кровь на замке была той же группы (третья, отрицательная), что у Стотланда. Выяснилось, какая у него группа крови, очень быстро: следователь позвонил в психиатрическую больницу, где Борис был постоянным клиентом. Но решающим фактором стала связка ключей Сотникова, найденная в квартире Бориса. Ключи пропали в ночь убийства. Отчасти из-за их пропажи я и провел ту ночь в КПЗ. Дверь кабинета Сотникова была закрыта, я проник туда при помощи отмычки, но, конечно, оперативникам, которые выехали на место убийства, в этом не признался, сказал, что кабинет был открыт. Его закрыл убийца, а ключи унес с собой. Но вместо того, чтобы выбросить, избавиться от такой важной улики, как поступил бы любой здравомыслящий преступник, спрятал в зимний ботинок. В связке оказался не только ключ от кабинета, но и от квартиры, от машины и даже от почтового ящика. Опознала связку Алевтина.

Улик против Бориса было много. Но именно теперь я опять стал сомневаться в его виновности, а потому чувствовал вину. Ведь это я способствовал тому, чтобы эти улики дошли до следствия. А если разобраться, все они были какими-то слишком явными, слишком классическими, что ли. Сфабриковать подобные улики мог любой человек, посмотревший пару детективных фильмов или прочитавший несколько полицейских романов. С другой стороны, ни один нормальный преступник не оставит такие явные следы, он ведь тоже читает книги и смотрит телевизор. Получается, либо Борис окончательно утратил рассудок, либо все же его подставили. Нет, первое не получается. Борис, хоть и постоянный клиент психбольницы, но человек умный, даже талантливый в своей области. Не стал бы он так глупо подставляться. Ключи он точно бы выбросил. Даже если ему зачем-то нужно было вернуться в кабинет Сотникова, он воспользовался бы электронной отмычкой, наподобие той, которую мне продал. Замок Алевтины он так же мог легко и просто открыть, а не ковыряться в нем полчаса. Кровь? Тоже объяснить можно, если подумать.

Я вспомнил свою последнюю встречу с Борисом. У него была ссадина на лице. Тогда я решил, что он получил ее в той потасовке в подъезде, а Борис объяснил, что неудачно побрился и забормотал нечто невразумительное о старом лезвие, которое оказалось неожиданно острым. А что, если это лезвие ему подменили специально, чтобы он порезался? Нет, слишком сложный вариант. Нужно, чтобы кто-то непосредственно присутствовал при его бритье и сразу собрал кровь… Кстати, сейчас только вспомнил. У Бориса и ладонь была порезана. Тогда я не придал этому значения. Наверное, лезвие было очень острым, и крови вытекло достаточно. Но все равно, этот вариант маловероятен. Потому как не стал бы он бриться при постороннем человеке. Ладно, тут пока вопрос открытый.

Что там следующим пунктом? Волосы на рукаве от рубашки? Конечно, рубашка его, это я и так знал. Но то, как рукав оторвался и стал уликой, всегда вызывало у меня сомнения. Прибавить к этому фальшивый список пациентов Сотникова, который регистратура не посылала – я это выяснял. И получается, что Бориса, без сомнения, подставили. Понять не могу, почему я вообще сомневался в его невиновности. Ведь с самого начала почувствовал подвох.

Скорее всего, дело в фотографии Стаса. Именно с нее начались мои проблемы. Тот факт, что она оказалась в телефоне Бориса, автоматически делал его для меня виновным. А если человек в чем-то виновен, начинаешь подозревать его во всем. Во всяком случае, на подсознательном уровне. Я хотел, чтобы он оказался преступником, что бы себе ни говорил. Искренне его жалел и в то же время жаждал для него наказания. А кроме того, вероятно, надеялся, что если станут понятны мотивы этого преступления, значит, прояснится и ситуация со Стасом. Мне кажется, все это взаимосвязано.

Но теперь я больше не сомневаюсь, что Бориса подставили. Не совершал он убийства, не нападал на Алевтину, не пытался проникнуть в ее квартиру. Но кто его подставлял?

Раньше я думал, что убийца и «наводчик» на Бориса – необязательно один и тот же человек. А теперь, после того как нашли связку ключей Сотникова, понимаю: подставил его именно убийца. Иначе и быть не может. Но кто он? Отец Алевтины, лечащий врач Бориса Мишарин? Трудно в это поверить. Одно дело – подставить кого-то, чтобы отвести подозрения от дочери, совсем другое дело – совершить убийство.

Я попытался представить Мишарина в этой новой роли и понял, что ничего невозможного нет. Мотивом могли послужить те же деньги – Алевтине досталось большое наследство. Мишарин наверняка знал, что отношения между супругами были не самыми лучшими. Мне Алевтина призналась с первых слов разговора, что своего мужа временами боялась. В чем она в таком случае могла признаться своему отцу? Может, там было что-то вообще выходящее за всякие рамки человеческих отношений. Убийство решало все проблемы: Алевтина избавлялась от нелюбимого и, возможно, опасного мужа и получала его деньги. Могла спокойно начать новую жизнь. Что она, кстати, не замедлила сделать, на следующий же день после гибели супруга закрутив роман со мной в роли Стаса. Поведение для вдовы, мягко скажем, странное.

Ну а подставить Бориса Мишарину было проще всего. На правах лечащего врача он спокойно мог навещать его дома. Подбросить ключи, таким образом, ему не составило труда. И рубашку украсть тоже. А о привычках Бориса Мишарин знал как никто другой. Да и вообще очень удобно все свалить на сумасшедшего. А особенно на такого, который и сумасшедшим-то стал по вине Сотникова. Мотив налицо. Скорее всего, так с самого начала и было задумано Мишариным. Все сходится.

Нет, не все. Ведь это Сотников считал, что на него покушался бывший пациент.

Но, может, и покушения были подстроены? Мишарин, готовясь к убийству, совершил несколько ложных покушений, а потом каким-то образом внушил Сотникову мысль, что это кто-то из его бывших пациентов?

Я решил встретиться с Мишариным, тем более был еще один вопрос, который мне очень хотелось ему задать. Это касалось Стаса.

* * *

В понедельник в двенадцать, чтобы опять не попасть в обход, я приехал в психиатрическую больницу. К встрече с Мишариным долго и тщательно готовился, продумал, как поведу разговор, чтобы заставить его себя выдать. Но все мои старания пропали впустую. С первого мгновения стало понятно: Евгений Павлович Мишарин не виновен. Не мог он совершить нападение на Алевтину, не мог убить Сотникова. Физически не мог.

Я встретил его в больничном парке. Он шел, опираясь на трость, буквально наваливаясь на нее всем телом. Левая нога не сгибалась в колене, волочилась сзади, отставая на полшага. Передвигался он с явным трудом. В прошлый раз я этого не увидел, потому что Мишарин принимал меня в кабинете – сидел за столом. Я был так поражен, что неприлично уставился на его больную ногу.

– Артрит, – смутившись, объяснил он. – Давняя история.

У меня появилось желание: развернуться и уйти. Но это, конечно, было невозможно.

– Вы хотели со мной о чем-то поговорить? – со скрытой враждебностью в голосе спросил он.

– Да, есть пара вопросов, – промямлил я, все еще до конца не отошедший от потрясения.

– В таком случае давайте присядем. – Он кивнул на скамейку под развесистым кленом. – Стоять мне, знаете, трудновато.

Мы сели. Я никак не мог выдавить из себя ни одного вопроса. От напряжения разболелась голова.

– У вас сильно расширены зрачки, – окинув меня профессиональным взглядом, сказал Мишарин. – Напрасно вы бродите. Вам бы лечь в постель на недельку. Алевтина рассказала мне, что у вас сотрясение мозга.

Ах, ну да, Алевтина рассказала. Она от папы ничего не скрывает.

– Да и нервы у вас расшатаны. – Он неодобрительно покачал головой. – Я бы мог вас осмотреть…

Я в ужасе отказался, судорожно дернувшись всем телом.

– Вот-вот, – прокомментировал он мою реакцию. – Как вы вообще себя чувствуете? Мертвый брат вас больше не беспокоит? – И, наверное, увидев в моих глазах настоящую панику, пояснил: – В прошлый раз вы рассказали, что видите фотографию брата, погибшего несколько лет назад, на которой он состарился ровно на столько же лет, сколько прошло с момента его смерти.

Я выразился не так, совсем не так, но суть он ухватил. И зачем я вылез тогда с этой фотографией? Дернул меня черт рассказывать! Да еще кому? Психиатру. Конечно, он принял меня за своего клиента.

– В-видите ли, – начал я, стараясь говорить спокойно и веско, но язык почему-то слушался плохо, к тому же я начал ни с того ни с сего слегка заикаться, – фотография действительно существует.

– Вот как? – не насмешливо – если бы! – а с профессиональной психиатрической доброжелательностью спросил Мишарин. – И давно она у вас появилась?

– Неделю назад. Чуть больше. Это произошло в прошлое воскресенье.

– Понятно.

– Я вам даже могу ее показать! – вспылил я, сердясь, что он принимает меня за сумасшедшего.

– Ваш знакомый Борис Стотланд, которого вы совершенно напрасно засадили в каталажку, тоже показывал мне разные вещи, в том числе и эту фотографию. Приводил, так сказать, доказательства, что его путешествия в будущее – не проявления болезни, а реальный факт. Вот и вы пошли по той же дорожке.

Я разозлился всерьез – Мишарин надавил на мое больное место.

– А почему, – с вызовом глядя прямо ему в глаза, проговорил я, – вы так хорошо помните всех пациентов вашего тестя Сотникова?

– Не всех. Только вас двоих. – Мишарин вздохнул и постучал тростью по земле. – Ваши случаи были схожи. И вы, и Борис во время очередного сеанса терапии подверглись приступу сильнейшей панической атаки. Мой тесть не смог справиться самостоятельно, вызвал меня. Но вы оказались крепче. В вашем случае все обошлось без последствий. И только теперь…

– Без последствий?! – закричал я. – Мой брат погиб! И вы это называете, без последствий?!

– Успокойтесь, – Мишарин положил мне руку на плечо. – Не нужно волноваться. Все мы теряем близких.

– Да вы не понимаете! – Я сбросил его руку со своего плеча и вскочил со скамейки. – Стас погиб из-за этих сеансов. Теперь я в этом абсолютно уверен!

– Стас? – Мишарин посмотрел на меня как на самого распоследнего психа.

– Стас, – кивнул я. – Мой брат Стас. Он погиб двенадцать лет назад, попал под машину. А вернее, бросился под нее.

– Но позвольте, – Мишарин слегка повысил голос – даже не голос, скорее интонацию голоса. – Алевтина рассказывала, что вы…

– Стас, – закончил я за него. – Но это не так. Мой брат погиб, она об этом не знала. Приняла меня за Стаса, я сначала растерялся, а потом… Алевтина только потеряла мужа. Стас был для нее… Алевтина его очень сильно любила, ну как я мог ей вот так сразу, без подготовки бухнуть: а знаете, Алевтина, вашего любимого уже много лет нет на свете? У меня просто духу не хватило все это ей в тот день рассказать. А потом… потом так закрутились события, что признаться было уже невозможно. Я ей скажу. Обязательно. Может быть, завтра.

Мишарин долго молчал, переваривая услышанное.

– Надо было мне внимательнее слушать Бориса Стотланда, – задумчиво проговорил он наконец. – Когда он был у меня на приеме в последний раз и принес свои «доказательства», я как-то не сопоставил факты. А ведь в свидетельстве о смерти, копию которого он где-то раздобыл, было именно это имя: Станислав Соколов. Я только сейчас это вспомнил, а тогда не обратил внимания.

– Потому что слова больных не привыкли воспринимать всерьез, – насмешливо произнес я.

– Значит, Станислав – ваш брат?

– Брат.

– И как же мне к вам обращаться?

– Виктор, – представился я и зачем-то протянул ему руку. Он ее пожал с растерянным видом.

Мы еще немного помолчали.

– Но почему вы думаете, что ваш брат бросился под машину из-за сеансов моего тестя? – спросил Мишарин и опять стал постукивать по земле тростью. Какая неприятная привычка, подумал я. В кабинете он стучал ладонью по столу, здесь – тростью. Этими постукиваниями при разговоре он, наверное, жутко раздражает своих больных. Заметив мою реакцию, Мишарин поставил трость на скамейку, прислонив ее к спинке.

– Почему я так думаю? – переспросил я, с трудом отрывая взгляд от трости и переводя его на Мишарина. – Не знаю, каким был до этих сеансов Борис, мы в то время были незнакомы, но мой брат точно был совершенно нормальным. Никаких суицидальных наклонностей за ним не водилось. Но дело даже не в этом. Эти сеансы как-то связаны с… – Я запнулся, не зная, как выразить мысль, и тут меня осенило. Я вдруг понял, что происходит в видениях Полины, почему там два Стаса – восемнадцатилетний, каким он был тогда, и тридцатилетний, каким он был бы сейчас. Стас в последние минуты жизни вспоминал свое будущее, которое он каким-то образом знал. Картины воспоминаний будущего проходили перед его глазами точно так, как проходят картины прожитой жизни у умирающего. – Сеансы Сотникова связаны с воспоминаниями о будущем. Из-за этого будущего, вернее, из-за знаний о нем, Стас и погиб. Он бросился на дорогу, потому что зазвучала песня, которую бы в будущем он поставил на своем телефоне на номер Алевтины. Он поспешил ей на помощь и попал под машину. – И тут меня пронзила еще одна мысль: Стас должен был погибнуть вчера, все равно погибнуть, и все произошло бы точно так же, как тогда, двенадцать лет назад. В любом случае его жизнь прерывалась в автомобильной катастрофе. Мне стало так плохо, что я без сил рухнул на скамейку.

Мишарин встревожился, засуетился, хотел куда-то звонить, но я его остановил.

– Не надо, мне уже лучше, – солгал я, представив, как сюда сейчас набежит куча медперсонала. Он мне не очень поверил, но, видимо, вся эта медицинская суета и его не устраивала.

– Вам правда лучше? – для очистки совести спросил он.

– Правда. Во всяком случае, я справлюсь своими силами.

Он дал мне немного времени, чтобы прийти в себя, а потом потребовал все рассказать. Именно потребовал. Но я был не против. Подозреваемым Мишарин быть перестал, а в его помощи я очень нуждался. Мне нужен был человек, способный дать объективную оценку происходящим событиям.

Я начал свой рассказ с самого начала, с прошлого воскресенья, с того момента, как увидел фотографию тридцатилетнего Стаса. Мишарин слушал очень внимательно. Ни разу не перебил, но под конец моего повествования не в меру разволновался.

– Плохой я врач! – воскликнул Евгений Павлович. – Я должен был с самого начала понять, что в болезни Бориса Стотланда что-то не так. Все лечение было построено неверно.

Мишарин взял трость, механически, не осознанно и опять принялся постукивать ею по земле.

– Он постоянно рассказывал о своих перемещениях в будущее, приводил доказательства, а я принимал все это за болезненный бред, – продолжал сокрушаться он.

– Вас можно понять, – попытался я его утешить, – все это действительно похоже на бред. Но что вы сейчас думаете? У вас есть какое-нибудь объяснение тому, что происходит? Каким образом методика Сотникова могла повлиять… могла пробудить способности к предвидению, что ли?

– Не знаю. Пока не знаю. – Мишарин в задумчивости стал выстукивать тростью какой-то ритм, и тут я с ужасом его узнал – это был ритм «Колоколов».

– «Black Sabbath»? – полузадушенным голосом спросил я – дыхание перехватило.

– Что? – не понял Мишарин и с удивлением посмотрел на свою трость. – А, да. – И по моему мрачному взгляду догадавшись, о чем я подумал, усмехнулся: – Когда-то это была моя любимая группа, я Алевтину на нее и подсадил.

Прекрасно! Он подсадил Алевтину, я… впрочем, Стаса я на нее подсадить не успел.

Он вдруг грустно улыбнулся и запел «Черный шабаш», прекрасным, поставленным голосом на чистом, грамотном английском – вот откуда у Алевтины ее таланты, – но сам себя оборвал.

– Я не знаю, что происходило на сеансах Сотникова, – Евгений Павлович с отвращением произнес фамилию своего зятя, его даже передернуло, – но постараюсь приложить все силы, чтобы узнать.

– В кабинет Сотникова вас никто в ближайшие дни не пропустит, – возразил я. – А его рабочий компьютер и всю документацию забрала прокуратура.

– Это неважно, – Евгений Павлович улыбнулся озорной, мальчишеской улыбкой. – Я знаю своего зятя и могу с уверенностью сказать: в официальной документации и в рабочем компьютере они ничего не найдут. А у меня есть кое-какие соображения, как добраться до его тайны. – Он опять улыбнулся. – Если, конечно, такая тайна имеется. Не исключено, что мы с вами просто большие фантазеры.

– Не исключено, – согласился я, внезапно почувствовав жуткую усталость. Мне пришла в голову одна мысль: даже если мы не ошиблись, и методика Сотникова действительно пробуждала в человеке способности видеть будущее, это не означало, что попасть туда можно было физически, а потому не объясняло фотографию Стаса.

– Как только я что-нибудь выясню, я вам позвоню, – сказал он утешающим тоном, видя, что настроение у меня испортилось, весь энтузиазм пропал. – Но и вас я хочу попросить об одном одолжении: пожалуйста, как можно скорее найдите убийцу. Я прошу вас ради Бориса. Уверен, он не виновен. Этот арест…

– Его не арестовали, а пока задержали, – возразил я.

– Для него это все равно. Больше всего он боялся, что его арестуют. У него это было навязчивой идеей. Он говорил, что много раз видел, как его арестовывают, причем именно по обвинению в убийстве, которого он не совершал. А временами Борис начинал думать, что действительно совершит убийство. Это его очень мучило.

– Я его понимаю. Постараюсь добиться освобождения. Если мы с вами не ошиблись, то жертвами методики Сотникова могли стать и другие люди. Нужно искать среди его бывших пациентов. Он, кстати, так и говорил. А вам он не рассказывал, что на него покушались?

– Нет, не рассказывал. – Мишарин немного помолчал, о чем-то задумавшись. – Это странно. Во всех затруднительных ситуациях мой зять всегда обращался ко мне.

Мы обменялись с Евгением Павловичем номерами телефонов, тепло попрощались, и я поехал в агентство. Полина меня уже заждалась.

* * *

Еще на крыльце я услышал голос Полины. Она о чем-то оживленно говорила, и я подумал, что у нас новый клиент. Но оказалось, что в гости зашла Зоя Михайловна, мама Полины. Я почувствовал себя пойманным на месте преступления вором. Не знаю почему, но именно такая ассоциация пронеслась в голове. Полина никогда не рассказывала матери о наших семейных недоразумениях, тем более теперь, когда все было так серьезно, не стала бы ничего говорить, но мне казалось, что Зоя Михайловна по одним моим глазам поймет, что я изменил Полине. Или по голосу, который, конечно, не выдержит, сфальшивит.

Когда я вошел в офис, Зоя Михайловна и Полина были заняты делом – вместе прорабатывали список пациентов Сотникова. Полина разговаривала по телефону. Зоя Михайловна сидела за столом на моем месте и с очень серьезным видом делала какие-то пометки цветными маркерами. Проходить дальше порога мне не хотелось, но вечно торчать у двери я не мог. С опаской, постаравшись стереть с лица страдание нечистой совести, я подошел к теще, поздоровался с ней шепотом, чтобы не мешать Полине, и… так проще было скрыть дрожь и тревогу. Она мне кивнула и так же шепотом начала объяснять смысл своего художественного творчества – список, который я взял в регистратуре клиники, приобрел благодаря ее стараниям веселенький вид.

– Мы успели проработать две восьмых списка, – зашептала Зоя Михайловна, а я несколько ошарашенно стал прикидывать, сколько это получается в пересчете на персоны, но почему-то высчитать не смог. – Красным я подчеркнула фамилии, на которые стоит обратить особое внимание. Таких шесть человек. – Она ткнула в каждую фамилию обратным концом маркера. – Эти люди – крупные бизнесмены, но в последний год их дела резко пошли под гору. Зеленым обозначены те, которые к вашему делу не могут иметь отношения. Их, как ты видишь, большинство. Оранжевым…

– А что это за черная рамочка? – перебил я тещины объяснения. Какое-то непонятное чувство вдруг охватило меня, причем с такой силой, что даже отвлекло от собственных переживаний. Но все продолжалось несколько секунд, тут же прошло, я не успел понять, ни что это за чувство (тревога, волнение или что-то другое), ни отчего оно появилось.

– Этот человек умер, – печально сказала она. – Два года назад. – Зоя Михайловна тяжело вздохнула и сделала паузу. А у меня опять промелькнуло то самое чувство. Почтив память усопшего минутой молчания, она продолжила: – Оранжевым я подчеркнула людей с хроническими заболеваниями. Фиолетовым – тех, кто по разным причинам уехал из города.

Полина закончила разговор по телефону и подошла к нам.

– Синий, – сказала она Зое Михайловне. Та подчеркнула в списке какую-то фамилию и объяснила: – Синим мы обозначаем тех, кто лечился амбулаторно. – И совсем другим тоном, таким, каким говорят, когда хотят порадовать сюрпризом, сказала: – А сейчас мы будем пить чай. Я испекла яблочный штрудель.

Кажется, пронесло, Зоя Михайловна ничего по моему лицу не прочитала и в голосе не заметила уличающих интонаций. Настроение у меня поднялось. Я вывесил на дверь табличку: «Перерыв 15 минут» – и сел к столу.

Штрудель, выпеченный моей славной тещей, оказался удивительно вкусным. Чай, как всегда, выше всяких похвал – у Зои Михайловны настоящий талант заваривать чай. Даже самый простой, какой-нибудь «Липтон» в пакетиках, в ее руках обретает потрясающий вкус и аромат. Да к тому же я, перестав нервничать, ощутил прямо-таки волчий голод – поездка в психиатрическую больницу отняла много сил.

Нет, нервничать, наверное, не перестал. Потому что вдруг стал идиотски шутить, совсем не остроумно называя штрудель то шнобелем, то швайдером, якобы забывая его название. Зоя Михайловна меня поправляла, давала пространственные объяснения этим, ошибочно употребленным словам, и мне показалось, что ее голос звучит принужденно: так подробно и серьезно она объясняет по той же причине, по какой я шучу. Полина сидела с тем самым лицом, создававшим впечатление, что она видит. Все всё понимают, но делают вид, будто ничего не произошло. Я завел разговор о необыкновенной жаре этим летом. Полина и Зоя Михайловна его с готовностью поддержали. Я стал рассказывать анекдот, вычитанный в Интернете, но спохватился, что уже его им рассказывал, и на середине замолчал.

– Как твоя голова? – озабоченно спросила Полина и так растрогала меня этим вопросом, что я чуть не прослезился. Наверное, с головой у меня действительно было что-то не так.

– Все хорошо.

– А что случилось? – Зоя Михайловна тоже искренне озаботилась. Они обе воспринимали меня как больного, которого нужно щадить и оберегать, но этим доставляли мне страдания, я начинал чувствовать себя вообще какой-то сволочью.

Полина рассказала о моем приключении в подъезде, деликатно упуская компрометирующие детали.

– Нужно показаться врачу, – сказала Зоя Михайловна. – У меня есть один знакомый, очень хороший специалист.

– Спасибо, не нужно, – отказался я. И зачем-то соврал: – Только что от врача. Он меня осмотрел и не нашел ничего серьезного.

Впрочем, соврал не совсем: у врача я действительно был, и он действительно предлагал меня осмотреть.

После чаепития Зоя Михайловна собралась уходить, еще раз объяснив цветовые обозначения в списке Сотникова. Наверное, решила, что, раз у меня сотрясение мозга, с первого раза я не в состоянии ничего запомнить. Полина пошла ее провожать. Они долго стояли на крыльце агентства и о чем-то вполголоса разговаривали. А мне до невозможности захотелось узнать, о чем они говорят. Но я сдержался и даже специально отошел как можно дальше от двери, чтобы случайно не подслушать.

Вернулась Полина и долго ничего не говорила. Молча, не торопясь, мыла и убирала чашки в шкафчик за перегородкой, я с тревогой за ней наблюдал и не решался заговорить первым.

– Ты правда себя хорошо чувствуешь? – наконец спросила она, закончив возиться с посудой.

– Правда.

– Мне показалось, что ты какой-то нервный. – Она вздохнула. Потом подошла ко мне, точно определив место моего нахождения – я стоял у окна. Никогда не мог понять, как ей это удается. – Как прошла встреча с Мишариным? – Она обняла меня и прижалась головой к плечу.

Обрадовавшись, что Полина на меня не сердится и больше не выказывает той особой, чересчур деликатной заботы, от которой я сильнее чувствую свою вину, я стал подробно рассказывать о встрече. Потом поделился своими соображениями относительно раздвоенности ее видений. Эти соображения ее очень заинтересовали.

– Предсмертные воспоминания будущего? – задумчиво проговорила она. – А знаешь, на это действительно похоже. Только как мог Стас увидеть свое будущее так подробно, так четко, до малейших нюансов? Да и себя, повзрослевшего, увидел! Я, например, даже представить не могу, как сейчас выгляжу. Все это пока не укладывается в голове.

– И меня больше всего удивляют детали, те, которые значения никакого не имеют, а все же совпали. Хромоногая белая собачка у магазина Алевтины, развязанный шнурок на туфле Толика.

Я замолчал. Меня вдруг опять охватило то самое чувство, которое возникло при разговоре с Зоей Михайловной, когда она первый раз объясняла цветовые обозначения в списке пациентов Сотникова. Что это было? Тревога? Волнение? Или какая-то мысль, которая не смогла проклюнуться? Я взял список и стал в него всматриваться. Когда, в какой момент разговора я почувствовал это нечто? Взгляд мой уперся в черную рамочку. Да, вот здесь! Черным был обведен только один пациент – Протасов Василий Семенович. Протасов… Где-то я уже слышал эту фамилию. Но где, при каких обстоятельствах? Не помню!

– Собачка, шнурок Толика – это в самом деле удивительно, – говорила между тем Полина, – но меня…

– Помолчи! – грубовато перебил я ее, боясь спугнуть то самое ощущение, которое опять возникло. – Что ты сказала? Собачка? Шнурок?

– Ну да, развязанный шнурок Толика, – обиженно произнесла Полина. – Зачем кричать?

– Прости! – Я ткнулся губами в ее висок, прося прощения. – Просто это так зыбко, боюсь, ускользнет…

Я изо всех сил старался сосредоточиться, прислушивался к своим ощущениям, на разные лады повторяя фразу Полины: «Собачка, шнурок Толика…» Это ощущение снова возникло именно на этой фразе. Собачка, шнурок, Толик… Толик!

– Что ускользнет? – осторожно, тоже боясь спугнуть мою мысль, спросила Полина. Я ей не ответил, потому что вдруг ясно увидел белый картонный ламинированный прямоугольник – он даже слегка бликовал, – а на нем черными буквами имя: Анатолий Протасов.

Я не слышал эту фамилию, я ее видел! На груди у Толика, на его бейджике.

И тут же из памяти выскочила печальная история Толика, рассказанная Алевтиной в первый день моего с ней знакомства. У них с отцом был общий бизнес, весьма процветающий, потом они разорились, отец погиб при каких-то сомнительных обстоятельствах. Кажется, Алевтина намекала на самоубийство. Толик запил, от него ушла жена… Все это произошло два года назад.

– Возможно, мы нашли убийцу.

Я рассказал Полине все, что смог вспомнить о Толике.

– Это может быть простым совпадением, – возразила она. – Фамилия Протасов не такая редкая.

– Но не такая и частая! Этот Толик прекрасно укладывается в схему. Странно, что я этого раньше не заметил. Он все время отирался поблизости. Я принимал его за поклонника Алевтины, а он попросту шпионил, подслушивал наши разговоры, старался быть в курсе расследования. У него есть мотив для убийства Сотникова – месть…

– Ну да, – перебила меня Полина, – если, конечно, все так, как ты думаешь. Если это его отец лечился у Сотникова. И вообще мы же не знаем…

– Да я уверен, что это он! Протасов, который был в списке, умер два года назад, так сказала Зоя Михайловна.

– Да, – согласилась Полина, – мы это выяснили.

– Ну вот, видишь. И отец Толика умер в то же время. Причем при каких-то нестандартных обстоятельствах. Дальше. Толик прекрасно знает Бориса, его историю, он его сосед, один из тех немногих людей, с которыми Борис поддерживает дружеские отношения. Толику было проще всех подставить Бориса: подкинуть ключи, стащить рубашку… Кровь! Он мог подменить лезвие бритвы. Я уверен, что у Толика есть ключ от квартиры Бориса. Первый раз я с ним столкнулся, когда он ждал слесаря. Наверняка Борис ему дал ключ, чтобы он закрыл дверь, когда слесарь закончит работу. И фальшивый список он послал. Слышал, как я разговаривал по телефону с Битовым. Толик тогда стоял на крыльце магазина. Все сходится. – Я задумался. – Почти все. Кроме одного. Подозрений самого Сотникова. Ведь это Сотников сказал, что на него покушался кто-то из его бывших пациентов. С самого начала, когда мы поняли, что Бориса подставляют, это выбивалось из схемы. Не понимаю.

В задумчивости я отошел от Полины, сел за стол на свое место, провел ладонью по его гладкой лакированной поверхности. Мне вспомнился Мишарин и его манера постукивать – ладонью, тростью, всем, что под руку в данный момент подвернулось, когда он пребывал в задумчивости или был растерян. Раздражающая привычка. Но, наверное, и я сейчас раздражаю Полину. Хотя бы своим молчанием. Когда человек пребывает в задумчивости, его поведение всегда раздражает того, кто рядом.

Ну, не входит в схему Сотников, хоть ты тресни! Вернее, не входят в схему его подозрения. Если на него действительно покушались, почему он никому об этом не сказал? Ни Алевтине, ни Мишарину, к которому, как тот признался, зять всегда обращался в затруднительных обстоятельствах. Коллеги по работе тоже были не в курсе. И еще одна странность. То, как Сотников обратился в агентство. Он позвонил поздно вечером на дежурный телефон (наш, домашний) и попросил приехать в девять утра. Если он считал, что его дело ждет до утра, то зачем вообще стал звонить вечером? А если понимал, что ему нужна срочная помощь, почему назначил встречу на утро? Ведь это я по своей инициативе поехал сразу, вечером, уже зная, что может произойти.

Что-то с этим звонком не так. Когда человек думает, что его могут убить, он обычно обращается не в детективное агентство, а в полицию. Я попытался выстроить цепочку событий: звонок Сотникова, убийство, фальшивый список пациентов, нападение на Алевтину в подъезде, попытка проникновения к ней в квартиру. Все эти ситуации (кроме убийства) были направлены только на то, чтобы подставить Бориса. Но Сотникову подставлять Бориса не было никакого резона. Резон был только у убийцы. Он это делал, чтобы отвести от себя подозрения. Значит, звонил не Сотников. Звонил убийца. Толик. Голоса Сотникова я никогда не слышал, я с ним вообще был незнаком, поэтому и не заметил подвоха. Голос Толика слышал неоднократно, но вживую, не по телефону. К тому же в тот момент мне и в голову не могло прийти, что звонить может не Сотников, а кто-то другой. Но как проверить, прав ли я? Единственным способом: позвонить Анатолию, сделать запись звонка и сравнить ее с той, где я разговаривал с якобы Сотниковым. По вечерам у нас все звонки автоматически записываются. Прошло довольно много времени, но не помню, чтобы кто-то из нас очищал память. Надеюсь, запись сохранилась.

Я изложил свои соображения Полине. Она согласилась с моим планом, и мы стали придумывать, как построить разговор, чтобы не насторожить Толика.

– Во-первых, звонить буду я, – сказала Полина, – причем не с телефона агентства и не с домашнего, а со своего мобильника. Во-вторых, на всякий случай лучше не посвящать в это Алевтину, а так как телефона Толика ты не знаешь, позвоню в магазин и попрошу его позвать. В-третьих… – Полина задумалась, но так и не придумав, что в-третьих, рассмеялась. – Не знаю, о чем буду с ним разговаривать. Если бы он был продавцом, сказала бы, что хочу купить телефон или что-нибудь в этом роде, но о чем говорить с охранником? – Полина немного помолчала. – А, вот, придумала! Диктуй номер.

Я продиктовал номер магазина, Полина включила громкую связь и запись разговора и нажала на кнопку вызова. К телефону, как назло, подошла Алевтина. Не знаю, поняла ли это Полина, во всяком случае, виду не подала, попросила позвать Анатолия Протасова.

– Здравствуйте, – проговорила она деловым тоном, когда Толик взял трубку. – Вас беспокоят из вневедомственной охраны. На следующей неделе в рамках программы «На страже порядка» у нас проводится конкурс. Не хотели бы вы принять в нем участие?

– Конкурс? – удивленно спросил Толик, я так и представил его глуповатое лицо. – А… что нужно делать?

– Подойти к нам послезавтра в удобное для вас время и заполнить анкету. Мероприятие, конечно, добровольное, но принять в нем участие очень желательно.

– Хорошо, я приду.

– Всего доброго.

Полина нажала на «отбой» и рассмеялась.

– Не очень-то многословен был Толик, – сказал я. – Не знаю, хватит ли его куцых реплик для того, чтобы понять, он звонил за Сотникова или нет.

– Хватит, – с уверенностью произнесла Полина.

Было еще только половина пятого. Но мы решили пораньше закрыться – нам не терпелось поскорее попасть домой, чтобы сверить записи разговоров.

* * *

В том, что звонил Анатолий, у нас не возникло сомнений, как только мы прослушали запись. Он даже голос не попытался изменить. Видимо, не думал, что мне придет в голову это проверять.

– Но для чего он вообще позвонил в наше агентство? – спросила Полина. До последнего момента она не верила, что моя версия с голосами оправдается. – Этим звонком он подставлял не только Бориса, но и себя. Ведь его отец тоже бывший пациент Сотникова. Как Анатолий не понимал, что его легко вычислить?

– Не так-то легко. Нам понадобилась целая неделя, да и то мы это поняли лишь благодаря тому стечению обстоятельств, которого Толик просчитать не мог.

– Что ты имеешь в виду?

– Твой дар и фотографию Стаса. Толик думал, что я приеду в клинику утром, обнаружу труп, вызову полицию, дам «свидетельские показания», что Сотников подозревал кого-то из своих пациентов. Вероятно, ему казалось, что частный детектив для полиции – очень надежный свидетель. Тут он несколько ошибался. – Я усмехнулся, вспомнив, с каким недоверием слушали мой рассказ. – Соотношение врач – бывший пациент должно у следствия породить мысль о врачебной ошибке и прямиком привести к Борису. А дальше он подбрасывает парочку улик – и дело в шляпе. Кстати, своего он добился – Бориса задержали. И предъявили бы ему обвинение в убийстве, если бы не обстоятельства. По его задумке, я должен был сыграть эпизодическую роль: свидетельствовать о подозрениях Сотникова. Дальше мне, по идее, делать было нечего. Сотников не заключил со мной договор, я нисколько не обязан был продолжать расследование и отошел бы в сторону, предоставив делать свое дело официальным органам. Так бы и вышло, если бы я благодаря твоим видениям не был лично заинтересован в поисках истины. Для меня это была уже не абстрактная история чужой смерти, я действовал вместо Стаса, вел его дело и надеялся выяснить, что с ним самим стало. А все из-за фотографии, которая оказалась в телефоне Бориса. Если бы не она, мы бы не стали «просматривать» плеер и ничего бы не узнали. Анатолий, конечно, ничего подобного предположить не мог, потому действовал по своему четко разработанному плану.

– Ты так уверенно говоришь: Анатолий действовал, Анатолий решил, будто точно знаешь, что все так и было.

– А оно так и было. Как же по-другому?

– Ну мало ли? Я бы на твоем месте не была в этом настолько уверена.

– Через пару часов я узна́ю об этом наверняка.

– Как?

– Очень просто. Спрошу у Толика. В семь закрывается магазин, на дорогу до дома уйдет минут двадцать, ну, дам ему еще с полчасика – пусть спокойно поужинает. Подъеду к нему около восьми и спрошу.

– Так он тебе все и расскажет!

– Расскажет. И не только мне. Я уверен, что без труда смогу убедить Толика, что наилучший для него выход – это пойти завтра с утра пораньше в прокуратуру и написать чистосердечное признание.

– Ты имеешь в виду запись вашего разговора, там, где он говорит за Сотникова?

– Не только. Есть еще кое-что. Часы. – Проговорив это, я невольно бросил взгляд на часы, которые висели на стене над телевизором – было без трех минут шесть, – и почувствовал, что неплохо бы поужинать не только Анатолию. – Слушай, пойдем поедим. Я жутко проголодался.

– Мы же недавно пили чай со штруделем, – возмутилась Полина. – Так что там с часами?

– Совсем не недавно! Я умираю от недостатка калорий! – заартачился я, действительно почувствовав дикий голод. – Пойдем на кухню, что-нибудь приготовим, а по ходу я все расскажу.

– Ладно, пойдем, – нехотя согласилась Полина. – Ненасытный ты мой!

Мы переместились на кухню. Я открыл холодильник и стал выгружать из него все съестные припасы, которых, к счастью, оказалось достаточно, чтобы утолить внезапно навалившийся на меня лютый голод.

– Это на нервной почве, – проговорил я, отрезал большой кусок колбасы и отправил его в рот целиком. Полина отобрала две самые спелые помидорины и пошла к раковине их мыть.

– Так что там с часами? – спросила она, так и не дождавшись моих объяснений.

– Отпечатки пальцев, – с полным ртом проговорил я. Полина сердито выхватила у меня из рук колбасу, положила на разделочную доску и стала нарезать ее аккуратными, но, на мой взгляд, слишком тоненькими кусочками.

Я заварил чай, и мы наконец сели за стол. Пока я насыщался, Полина вся извелась от любопытства. У нее самой почему-то аппетита не было, она с трудом съела полбутерброда и ложку салата.

– Ну вот, – сказал я, допив чай, – теперь я в состоянии разговаривать. А то чуть в голодный обморок не свалился.

– Тогда пойдем в комнату. Я все уберу и помою посуду позже.

Мы перешли в комнату, устроились на диване, и я начал рассказывать:

– Помнишь, мы говорили, что все детали твоих видений и происходящих событий совпали? Даже самые мелкие, не имеющие никакого значения, вроде хромоногой собачки и развязавшегося шнурка Толика?

– Помню, – сказала Полина и, немного помолчав, грустно добавила: – Эти мелкие детали совпали, а другие… важные, нет.

Я понял, о чем она говорит, и погладил, утешая ее, по колену.

– Да, в воспоминаниях Стаса ты здорова, он тебя спас, предотвратив катастрофу. Но этого не произошло в действительности, потому что Стас погиб, к тому времени его уже не было, и на встречу ты поехала одна. Знаешь, я долго думал над всеми этими совпадениями-несовпадениями, но понял, почему так происходит, только когда мы прослушивали запись моего разговора с Сотниковым в исполнении Толика. Стас, не знаю уж каким образом, может быть, Мишарину удастся это понять и нам объяснить, видел будущее таким, каким оно должно было быть. Полную, детальную картину этого будущего. Но он погиб, и это будущее изменилось. Оно изменилось именно в тех моментах, в которых он из-за своей преждевременной гибели не смог принять участия. А еще в тех, в которых я, зная уже картину будущего, специально внес корректировки. В клинику я приехал не в девять утра, как это сделал бы Стас, а около двенадцати ночи. У Анатолия был определенный план, построенный на моем утреннем появлении. А я невольно заставил Толика этот план несколько изменить. Помнишь, чем отличалась картина места преступления в твоем видении от той, какой она оказалась в реальности? Двумя довольно существенными деталями: на полу валялись остановившиеся часы, и на Сотникове был под халатом пиджак. Мы еще удивились, почему он в такую жару так тепло оделся. Так вот, пиджак на него надел убийца уже после смерти. То есть надел бы, если бы все шло по плану. И часы упали со стены и остановились не в потасовке. Да они бы и не могли упасть, слишком высоко висели. Все это было бы сделано для того, чтобы «перенести» время убийства на более позднее. А точнее, на двенадцать пятнадцать.

– Зачем? – спросила Полина.

– Все для того же: чтобы подставить Бориса. Анатолий хорошо знал его привычки, сам мне рассказывал в тот день, когда мы с ним познакомились. Борис жил по четкому, раз и навсегда установленному расписанию. По ночам после смерти матери он не спал. Ночь у него связывалась с воспоминаниями о том страшном звонке, когда ему сообщили, что мать умерла. Это произошло в двенадцать пятнадцать. Боясь снова пережить подобный кошмар, он на этот, самый опасный для него, промежуток ночи уходил из дома, а потом загружал себя работой. Его прогулка длилась с половины двенадцатого до половины второго. На этом Анатолий, судя по всему, и собирался сыграть. Стрелки часов в твоем видении стояли именно на двенадцати пятнадцати. Время убийства, по его замыслу, должно было совпасть с временем рокового звонка. Потом следствие бы это выяснило. К тому же кто-то из соседей мог видеть, как Борис выходит из дома, а кто-то – как заходит в подъезд. Если бы оперативники стали опрашивать соседей, наверняка такие свидетели бы нашлись. Таким образом, на момент убийства у Бориса было бы антиалиби. – Я рассмеялся, довольный своими выкладками.

– Но ведь это только твои предположения, – не выдержала Полина. Ей не понравился мой самоуверенный тон.

– Уверен, что не ошибаюсь, – не просто самоуверенно, но почти уже самодовольно проговорил я. – Все логично, все сходится.

– Кроме логики, есть еще обстоятельства…

– Вот именно! К этим обстоятельствам я и собираюсь перейти. Все произошло бы именно так, как я описал. Но в планы Толика вмешались обстоятельства. Я приехал не в девять утра, а в половине двенадцатого. Фокус с часами и пиджаком…

– А кстати, при чем здесь пиджак? – перебила Полина.

– Ну, это же ясно, – недовольный, что меня перебили, нетерпеливо начал я объяснять. – Толик надел пиджак на труп Сотникова, для того чтобы замедлить остывание тела. Убийство произошло раньше, примерно в начале одиннадцатого. А может, еще раньше. Нужно было, чтобы температура тела соответствовала времени на часах.

– Понятно. Но глупо. Пиджак в жару выглядит очень подозрительно. На это могли обратить внимание.

– Судя по тому, что ты рассказывала, не обратили бы. Как бы там ни было, Толику пришлось от этого плана отказаться. Но, думаю… да нет, я совершенно в этом уверен, что когда он нам позвонил, и часы, и пиджак имели место быть.

– И почему ты в этом уверен?

– Да потому что Анатолий звонить стал бы в самый последний момент, когда уже все подготовил. Звонить из кабинета Сотникова было очень опасно, могли услышать его голос – чужой голос в такое неурочное время, – постучать в кабинет, поднять панику, если бы не открыли. До этого Анатолий действовал осторожно, тихо…

– Убил по-тихому! – насмешливо проговорила Полина.

– Ну да. Анатолий вошел в кабинет к Сотникову, застал его врасплох, ударил по голове, тот и вскрикнуть, думаю, не успел.

– Нет, как хочешь, но это самый скользкий момент в твоем рассуждении.

– Но в твоем видении были часы и пиджак. Как еще объяснить такое расхождение в деталях? – обиженно проговорил я, понимая, что Полина, возможно, права. – В твоем видении были, а в реальности их не оказалось. Не оказалось потому, что я изменил заданное будущее. – Я немного помолчал, справляясь с обидой и раздражением. – Ну вот, Толику, когда он узнал, что я собираюсь сразу приехать, пришлось по ходу переделывать план. В кабинете Сотникова я должен был появиться не позже двенадцати. Таким образом, время убийства – двенадцать пятнадцать – уже не подходило. Он снял с трупа пиджак, который и в самом деле выглядел подозрительно, но уже не помогал, повесил часы на место. Все это проделывать ему пришлось в спешке. Потом он протер все предметы, к которым прикасался, но на часах с внутренней стороны вполне мог остаться отпечаток.

– Вполне мог?! – возмутилась Полина. – И в этом заключаются все твои доказательства? Да он, скорее всего, вообще никаких отпечатков нигде не оставил, потому что был в перчатках. По твоему рассказу выходит, что Анатолий хорошо подготовился к убийству, все продумал до мелочей. И что ж? Забыл о такой важной вещи, как отпечатки пальцев?

– Мне почему-то казалось, – растерянно проговорил я, – что он без перчаток.

– Казалось! – передразнила Полина.

Теперь я и сам не понимал, почему так подумал. Вся моя наглая самоуверенность разом исчезла. Я вдруг впал в другую крайность: почувствовал себя глупым, никчемным, абсолютно бестолковым детективом.

– Ну, попробую в таком случае блефовать, – уныло произнес я, поднялся с дивана и поплелся в прихожую – пора было ехать к Толику.

* * *

Толик обрадовался моему приходу. Вот уж чего я никак не ожидал! Это меня сбило, ведь явился к нему я отнюдь не с дружеским визитом. Я долго не мог начать разговор: что-то мямлил, заговаривал совсем не о том, перескакивал с одной пустой темы на другую.

– Хочешь пива? – спросил Толик и, не дожидаясь ответа, достал две баночки из холодильника – мы сидели на кухне.

Я открыл банку, чтобы потянуть время и сосредоточиться на главном, сделал глоток. Да что, черт возьми, со мной такое происходит?

– Видишь ли, – начал я и жутко разозлился на свой мягкотелый тон. – Знаешь, – предпринял я новую, такую же мягкотелую попытку, – я пришел к тебе не просто так, не в гости.

Толик нахмурился, основательно приложился к банке, потом тряхнул головой и сказал то, чего я тоже никак не ожидал услышать.

– Знаю. Я сам хотел к тебе прийти в агентство, но все как-то… – Он подергал плечами, будто у него затекла спина от долгого сидения. – Да и ничего это не изменит. Вляпался, теперь не расхлебаешь.

– Вляпался? – вскричал я, отставив банку и вскакивая с табуретки – наконец-то он смог меня разозлить. – Ты убил человека и называешь это «вляпался»?

– Дерьмо был человек, между нами говоря, – каким-то погасшим тоном проговорил Толик. – Да и не убивал я его, даже не думал.

– Ну да, – я зло рассмеялся, – он умер сам!

– Сам, – подтвердил Толик. – Но кто в это теперь поверит?

– Никто!

– Потому я и не пришел к тебе.

Толик опять приложился к банке. Допил, достал из холодильника новую, открыл и опять долго пил, как будто его одолевала страшная жажда.

– Ну все! – не выдержал я, отобрал у него банку, поставил на стол. – А теперь рассказывай.

Мне не пришлось на него давить, пугая уликами, в реальность которых, откровенно говоря, я уже и сам не верил. Он все рассказал добровольно, причем с такой готовностью, словно изливал душу. Оказалось, что я многое угадал, излагая Полине свою версию происходящих событий. И часы, и пиджак – все совпало. И Толик действительно был без перчаток. По той простой причине, что, как он уверял, никакого убийства не замышлял.

– Мы с отцом занимались букмекерским делом, – начал Анатолий свою исповедь – добровольное признание. – У нас было несколько залов, пять спортивных кафе, в которых принимали ставки, и двенадцать пунктов в разных районах города. Дела шли прекрасно, пока не появился этот Сотников.

– Где появился?

– Не знаю, где отец с ним познакомился. Может, в одной из наших кафешек, может, еще где. Но это Сотников подсадил отца на наркотики, зуб даю, он.

– Почему ты так решил?

– Да потому что до Сотникова отец никогда к наркотикам не притрагивался. Выпивать – бывало, но наркотики – никогда. А потом отец стал самым настоящим наркоманом, его, кроме наркотиков, больше ничего не интересовало. Ну, Сотников ему и предложил у него в клинике полечиться.

Толик замолчал и снова приложился к пиву.

– И что?

– А то! – зло выкрикнул Толик и грохнул банкой об стол. – Не знаю, что Сотников с ним сделал, я это и хотел у него узнать, да он не вовремя коньки откинул, только через полгода все дело сдохло! Отец написал мне письмо перед тем, как застрелиться. Он как-то узнал, что этот Сотников через подставных лиц делал ставки. Но главное не это. Отец писал, что он влез в его голову и точно знал, какие нужно делать ставки. Я не совсем тут понял. – Толик удрученно обхватил лоб. – Да, думаю, отец и сам не до конца понимал. Но то, что Сотников нас разорил, это точно.

– Влез в его голову? – переспросил я. – И узнал, какие ставки нужно делать? Но разве твой отец знал, на какую команду ставить?

– Да нет! Откуда?!

– Так почему ты решил, что это Сотников вас разорил?

– Так написал отец, а я не очень-то понял. Вот и хотел у Сотникова узнать. Мне нужно было с ним встретиться и поговорить. Ну да, я пришел с пистолетом! – закричал Толик, почему-то с ненавистью глядя на пустую банку из-под пива.

– С пистолетом? Вот как!

– Да нет, не для того, чтобы убить. Я просто хотел его припугнуть. Да и пистолет-то был не заряжен, я специально не стал заряжать, чтобы случайно не пальнуть в этого гада. – Он схватил пустую банку и яростно смял ее в кулаке. Наверное, это помогло ему успокоиться, потому что заговорил он гораздо спокойнее. – Я долго готовился. Устроился в магазин, где работает Алевтина. Все так подстроил, чтобы она мне предложила место. А ведь это я их охранника переманил в другую фирму. Там тоже была целая комбинация. Ну, когда их охранник уволился, «случайно» встретился с Алевтиной на улице. Предстал в жалком виде, зная, что на это она клюнет.

– Ну, ты и сволочь! – не выдержал я.

– А что мне было делать, что, скажи?! Сам бы побывал в моей шкуре, я бы на тебя посмотрел! – Толик отшвырнул смятую пустую банку и достал из холодильника две новые. Интересно, какой у него там запас?

– Я не знал, где можно поговорить с Сотниковым без свидетелей. Домой же не придешь, там Алевтина. Стал за ним следить, караулить удобный момент. Но он, сволочь, либо на работе торчал, либо в командировки уезжал, либо… В общем, подкараулить его никак не удавалось. Ну и решил нагрянуть, когда у него будет ночное дежурство.

– График дежурств Сотникова тебе, конечно, был известен от Алевтины?

– Ну да, – нетерпеливо проговорил Толик. – Для того и устроился в этот магазин. Пришлось за ней немного приударить, позвать на свидание…

– Так что ж, в эту ночь… – Я был так возмущен, что не мог говорить, слова застряли в горле. Я сделал основательный глоток пива из своей банки и только тогда смог продолжить: – После того, как убил Сотникова, ты отправился к Алевтине?

– Ну да, – Толик кивнул, – в ту ночь я был у Алевтины, но Сотникова не убивал, он сам копыта откинул, я же тебе уже целый час об этом толкую.

– Вот ведь падла! – не сдержавшись, выругался я.

– Это ты о ком? – с наивным любопытством воззрился на меня Толик. – Если об Алевтине, то зря. Она девчонка что надо, не какая-нибудь потаскушка. И любила только тебя, не знаю только, почему называла Стасом, ну это ваши дела. Все уши мне про тебя прожужжала. А согласилась со мной закрутить – так это от безысходности. Несчастная у нее была жизнь с этим ее муженьком.

– Да нет, это я о тебе. Впрочем, и она хороша.

И тут мне в голову пришла одна мысль, от которой стало дурно. А что, если они сообщники?

– Алевтина была в курсе твоих планов?

Задавая этот вопрос, я понимал, что он в любом случае не признается, не выдаст Алевтину, даже если они сообщники, но по его реакции я бы понял, так это или не так.

– Да ты что?! – возмутился Анатолий, так искренне возмутился, что я сразу ему поверил. Слава богу, Алевтина не причастна.

– Ладно, проехали! Рассказывай дальше. На чем ты там остановился? Кажется, на том, как решил нагрянуть в ночное дежурство.

– Ну да. – Толик сделал глоток пива и продолжил свою исповедь. Его голос опять зазвучал спокойно, и даже строй речи изменился: – Я заранее выбрал этот день, хорошо подготовился. Но утром ко мне пришел Борька, у него трубу прорвало, а ему позарез нужно было попасть к своему психиатру. Попросил дождаться слесаря, дал ключ от квартиры. Мне нужно было на работу, да и совсем не до того. Но он так просил, что отказать я не мог. Потом пришел ты. Помнишь, я тебя еще за слесаря принял? – Толик рассмеялся. – А ты объяснил, что частный детектив, Борькин знакомый. Не знаю, что на меня тогда нашло, вообще-то я не такой, но тут разболтался, как баба, всю информацию про Борьку слил. Аж самому противно стало. Но потом, вечером, когда все это случилось, обрадовался, что все так сошлось. Это ты навел меня на мысль Борьку подставить.

– Я?! – От возмущения я подавился пивом, мне захотелось съездить Толику по морде, не знаю уж, как сдержался.

– Ну, не то, что ты, а наша встреча и разговор про Борьку. Если бы не это, мне бы не пришло в голову на него убийство свалить.

– Значит, убийство все-таки было! – подловил я Толика.

– Не было! – испугался он. – Я не это имел в виду. Я имел в виду, что подумают, что это убийство, – забормотал, совершенно сбившись, Толик.

– Не было убийства? – иезуитски ласковым тоном спросил я. – А что же было?

– Так я тебе говорю, сам он копыта откинул.

– То есть сам себе проломил голову? – так же ласково уточнил я.

– Ну да. – Толик задумчиво почесал подбородок. – Тут такая странная штука вышла. Я зашел в кабинет, Сотников сидел за компьютером, что-то настукивал, был весь в работе, так что не сразу меня заметил. Я к нему. Он быстренько закрыл файл и, знаешь, таким докторским строгим голосом спросил: «Кто вы такой и что вам здесь надо?» Не узнал, значит, или не захотел узнать. Ну, тут я вытаскиваю пистолет и навожу на него. «Заорешь, – говорю, – убью». Я думал слегка припугнуть и перейти к делу, а он струсил так, что чуть не обделался. Вскочил, за стол схватился, уронил Алькину фотку в рамке, потом бросился от меня к двери. Рожа бледная. Но дверь я закрыл, как вошел, и ключи в карман положил. Бежать ему было некуда, а кричать не посмел. Я за ним с пистолетом. Он от меня попятился, а сам все бледнее и бледнее становится. А потом говорит, что так и знал, что его сегодня убьют. Сам уже до стеллажа с папками допятился. Ну, я ему пистолетом в грудь ткнул и спрашиваю: «Что ты сделал с моим отцом?» Тут он и кувыркнулся.

– Как это, кувыркнулся? – не понял я.

– Ну, грохнулся. Башкой об угол стеллажа треснулся. Лежит и не дышит. Ну, тут я сам чуть рядом не лег. Прикинь, я его пальцем не тронул, а он того. Сижу, не знаю, что делать, а у него кровь из затылка лужей собирается. Сначала я хотел позвать кого-нибудь. Но потом, думаю, кто мне поверит, что это не я его? Короче, стал соображать, как из беды выходить. Тут и вспомнил тебя, вспомнил, как про Борьку рассказывал. Подумал, это судьба подсказала так разболтаться. Ну, решил подстроить, как будто бы он убил.

– Часы перевел и разбил, пиджак на Сотникова напялил, – проговорил я. Анатолий выпучил глаза и в каком-то мистическом ужасе на меня уставился.

– Откуда ты знаешь? – шепотом, как будто нас могут подслушать, спросил он, немного придя в себя. – Там что, камера была?

Я сделал неопределенный жест: понимай как знаешь.

– Да нет, – Толик потряс головой, – не могло там быть камеры, иначе меня бы уж забрали. Но как ты узнал?

Я повторил свой неопределенный жест и не стал ничего объяснять.

– Рассказывай дальше.

Толик, не отрывая от меня испуганного взгляда, послушно продолжил:

– Когда все было готово, нашел в Интернете телефон твоего агентства, оно, кстати, единственное, которое круглосуточный телефон дает.

– Я в курсе.

– Ну да. – Толик вздохнул и потянулся к баночке с пивом, но почему-то вдруг пить передумал, даже руку испуганно отдернул. – Ну вот, – каким-то выдохшимся голосом продолжил он, – позвонил тебе, как бы это Сотников. Но ты меня обломал. Никак не ожидал, что ты сразу решишь приехать. Вся моя задумка летела к черту. Я ведь что собирался сделать? Переставить часы, чтобы смерть этого подонка совпала со временем Борькиных прогулок. А потом мне еще лучше мысль пришла: поставить часы на то время, когда Борьке из больницы позвонили. Как только менты выйдут на него, сразу узнают, что он псих, а у психов всегда какие-то особые ритуалы. Но как ты догадался про часы? Я ведь их на место повесил. И пиджак тоже… – Он печально вздохнул и посмотрел на меня уже не со страхом, а с каким-то необыкновенным уважением. – Соображаешь!

Мне неприятна была его похвала, и вообще весь он стал мне как-то противен. Захотелось поскорее закончить разговор – и так было все ясно. Но Толик почему-то разговорился и никак не мог остановиться.

– В общем, ты меня обломал. Нужно было все возвращать назад и поскорее уносить ноги. Дверь я решил закрыть и ключи унести, думал, может, ты постучишь и уйдешь. В клинику я прошел через черный ход. Еще в прошлом году позаимствовал у Борьки отмычку – забыл ключ от квартиры, – но так и не отдал. Сейчас она мне как раз и пригодилась. Ушел тоже через черный ход. Никто меня вроде не видел. Около двенадцати уже был у Альки. На следующий день подбросил Борьке связку ключей. И все бы прошло хорошо, только менты, сволочи, с каких-то пряников стали не Борьку, а ее в убийстве подозревать. Ну и пришлось усугублять ситуацию.

– Ну да, фальшивый список пациентов Сотникова, нападение в подъезде.

– Вот-вот! – непонятно чему обрадовался Толик. – Неплохо придумано, да?

– Плохо! – отрезал я и брезгливо поморщился.

– Труднее всего было раздобыть Борькину кровь, – хвастливо продолжал Толик, не замечая моей реакции. – Но тут я решил сыграть на Борькиной фобии. Он крови боится. Как-то уже был такой случай. Борька порезал палец, сильно, кровищи было! – Толик закатил глаза. – Так с ним истерика случилась, прибежал ко мне, я его перебинтовал. Вот и тут, думаю, если сильно порежется, прибежит. Лезвие в станке он менял редко по этой же причине – порезаться боялся. Месяцами одним и тем же брился. Не знаю, как оно вообще что-то брало. Я лезвие и подменил. Зашел ночью в субботу, когда Борька на прогулку отправился, и подменил.

– Почему именно в субботу? – хмуро спросил я.

– Ну как же? Бреются-то люди утром. А Борькино утро начинается, когда у людей уже день давно. В это время я на работе. Вот и подгадал, чтобы вышло на воскресенье. И все получилось так, как я думал. Часиков в двенадцать он явился ко мне, а я уже все подготовил: пакетик и особую синтетическую вату, чтобы его обрабатывать.

– Почему синтетическую? – не понял я.

– Из нее проще выжать жидкость. Я проверял. В общем, обработал раны, а вату, пропитанную кровью, незаметно в пакетик положил. Мы еще немного посидели, и Борька ушел. А я набрал номер домашнего телефона Альки, убедился, что она дома, и двинулся к ней. Представляю, как она испугалась, когда я замок ковырять стал! – Толик хохотнул. – Мне ее жалко, конечно, было, но тут уж ничего не поделаешь.

– А если бы она не испугалась, открыла дверь?

– Не, не открыла бы. Я ведь понимал, что испугается. Да и какая бы баба на ее месте не струсила? Особенно после того, как ее пытались задушить? – Он опять рассмеялся, но как-то напряженно. – Я старался понежнее ее душить. Хотя к тому времени, как вас дождался, готов был задушить по-настоящему. Мне часа три пришлось торчать в подъезде, в темноте. Весь взмок. Жара, а мне пришлось под Борькину рубашку еще дождевик поддеть.

– Дождевик?

– Ну да, чтобы своих следов не оставить. Эпидермис там и все такое.

– И откуда у тебя такие познания, грамотный ты мой? – насмешливо спросил я. Но Толик не обиделся, а с гордостью объяснил.

– Я год на юрфаке отучился. Мог, между прочим, тоже, как ты, частным детективом стать.

– Что ж не стал?

– Не сложилось. – Толик вдруг загрустил. Недополученное юридическое образование, что ли, его так удручило? – Ну вот. А как Борьку взяли, понял, что все срослось. Но… не знаю… как-то не успокоился. Наоборот. Думал, к тебе прийти в агентство, попросить, чтобы помог.

– И как, интересно, я бы тебе помог?

– У тебя, как я понял, знакомства в прокуратуре. Думал, если расскажу все, как было, сможешь словечко замолвить. Тебе-то больше поверят. Ну, или там, дать кому надо.

– Что дать? Взятку?

– Ну да.

– Ты просто идиот!

Удивляюсь, как я смог сдержаться, чтобы не дать Толику по его глупой роже. Он допил пиво, открыл новую банку, предложил мне, но я отказался, испытывая такое же отвращение к Толикову пиву, как и к нему самому. Наверное, теперь никогда не смогу в рот взять эту марку, хотя раньше мне она нравилась. Немецкое, темное «Шпатен Мюнхен». Я стал вспоминать, где и когда попробовал его в первый раз, чтобы как-то отвлечься, успокоиться, набраться сил на продолжение разговора, но, когда вспомнил, разозлился еще больше. В баре «Нептун», где же еще? «Нептун» повлек за собой самые неприятные ассоциации. Теперь без содрогания я даже вспоминать его не могу, а ведь это было наше с Полиной почти сокровенное место. И все из-за Толика. Он во всем виноват. Если бы не Толик, я никогда не познакомился бы с Алевтиной, и не было того, что было.

– А тебе не жалко было Бориса?! – закричал я, в бешенстве сметая со стола пустые банки. Они с неприятным звуком посыпались на пол. Не зная, как еще утолить свой гнев, я схватил Толика за грудки и начал трясти, изливая на него всю свою ненависть, все свое отчаяние. Я понимал, что веду себя как последний идиот, что злюсь не из-за Бориса, во всяком случае, не только из-за него, что попросту пытаюсь переложить на Толика свою вину за измену.

– Жалко! – выкрикнул Толик – голос смешно вибрировал, потому что я продолжал его трясти. Мне стало противно. Я его отпустил. Ярость прошла. И силы кончились. Я опустился на табуретку. Толик, вместо того чтобы дать сдачи, сел рядом и вполне миролюбиво на меня посмотрел. – Жалко, – повторил он. – Но что было делать? Я подумал, Борьку ведь не посадят. Отправят на принудительное лечение, и все. Он и так в психбольнице почти прописался. Сильно ничего не изменится. Лучше скажи, как мне теперь быть? Ты мне поможешь? Я могу заплатить. Квартиру заложу и заплачу сколько надо.

– Да иди ты! – беззлобно проговорил я – приступ ярости совершенно меня вымотал, сил на злость не осталось.

– Нет, ну все-таки, что делать, подскажи. Ведь Борьку наверняка скоро выпустят, поймут, что не он убил, и выйдут на меня. Помоги, будь другом.

Другом! Да как у него наглости хватило? И с чего он вообще решил, что я ему поверил?

А поверил я Толику или нет, спросил я себя. И не смог ответить однозначно. Вроде да, а вроде и нет. И как теперь быть, неизвестно. Позвоню Битову, все расскажу, и пусть сам решает, что с этим деятелем делать.

Я достал телефон, но оказалось, что он отключился, полностью разрядившись. Ну да, Борис предупреждал, что батарея у него слабая. А я не помню, когда ставил мобильник на подзарядку.

Анатолий напряженно следил за моими действиями.

– А куда ты хотел позвонить? – спросил он с интонациями провинившегося ребенка.

– В прокуратуру! – рявкнул я.

– Возьми мой, – с потрясающе наивной доверчивостью Толик протянул мне свой телефон. Вот балда! Неужели он в самом деле думает, что я стану ему помогать?

Ответил Битов не сразу. Ну, понятно, рабочий день давно кончился, сидит себе перед телевизором, отключившись от мирских проблем, и не слышит, как где-нибудь в прихожей надрывается его мобильник. А может, просто не хочет отвечать на незнакомый номер. Наконец, когда я совсем отчаялся дозвониться, трубку взяли.

– Слушаю, – устало проговорил Битов.

– Серега, привет! – обрадованно заговорил я. – У меня для тебя… – Но он перебил меня, не дав договорить.

– Витя?! Куда ты подевался? Я тебе весь день не мог дозвониться. Все вне зоны и вне зоны. Ты что, в лесу? Или в горы подался? – Битов рассмеялся своей шутке.

– Да нет, просто разрядился телефон. Я чего звоню… – снова начал я, но он опять меня перебил.

– Нет, это чего я тебе звонил. У меня потрясающая новость. Дело Сотникова закрыто за отсутствием состава преступления, – радостно выпалил Битов. – Наконец-то провели вскрытие. Обширный инфаркт – и никакого убийства.

– Инфаркт? – не поверил я. – А голова?

– А что голова? – Битов хмыкнул. – Ударился при падении.

Да, все так, как рассказывал Толик. Я покосился на него – он внимательно следил за нашим разговором.

– Голова ни при чем, на голову плюньте, – процитировал Битов и жизнерадостно добавил: – Так что, дело закрыто.

– Но, может, его кто-нибудь довел до инфаркта? – не пожелал я сдаваться без боя. Толик вполголоса выругался.

– Не выдумывай, – недовольно проговорил Битов. – В общем, дело закрыто и точка. Стотланда еще днем освободили, но, правда… – Битов замялся. – Пришлось отправлять его в психиатрическую. Странный он какой-то! Пока сидел под арестом, вел себя нормально. А как сказали, что свободен, впал в неистовство, бесноваться начал. Еле с ним справились.

Эта новость меня окончательно придавила.

– А ты чего звонил-то? – спохватился Серега. – Чего хотел?

– Уже ничего, – подавленно проговорил я и, попрощавшись с Битовым, отключился.

– Ну что, что? – подскочил Толик.

– Можешь жить спокойно и радоваться, – сказал я. Положил телефон на стол и, не взглянув на Толика, двинулся к выходу. Он что-то стал выкрикивать вслед – кажется, благодарил и предлагал выпить за благополучный исход. Я шел, не оглядываясь, к двери по коридору, показавшемуся бесконечно длинным. У меня было одно желание – поскорее покинуть его квартиру.

* * *

Утром я решил навестить Бориса. Его увезли в психиатрическую больницу на Соловьевых горах. Это была не та клиника, где я встречался с Мишариным и где обычно Борис проходил лечение. Добираться туда было долго и трудно, поэтому я решил выехать пораньше.

Все время, пока ехал, меня не оставляло ощущение дежавю. Ровно год назад я катил по этой самой дороге, чтобы навестить Владимира Тимофеевича, своего бывшего директора школы. Та история закончилась плохо[4]. Как закончится эта, я не знал, но тревога, которая возникла, как только свернул на дорогу к Соловьевым горам, с каждым километром все увеличивалась.

Охранник на проходной меня узнал. Не знаю почему, в этом я увидел недобрый знак.

– Очередной клиент сбрендил? – спросил он, отдавая мой паспорт, и по-свойски подмигнул.

Я спросил, как пройти в десятое отделение, в котором лежал Борис.

– Десятое? – Охранник усмехнулся. – Сразу за девятым, в котором помещался ваш прошлый клиент. – Он рассмеялся, как будто отпустил удачную шутку. – У нас ничего не изменилось, планировка все та же.

Я долго блуждал по территории, совершенно забыв расположение. Утренняя жизнь больницы, если не била ключом, то, во всяком случае, оживленно шла своим ходом. За сетчатой загородкой играли в мяч дети – просто перебрасывали его друг другу. Один мальчик сидел на корточках в стороне и безучастно ковырял палочкой землю. Полным отсутствием эмоций на лице он напомнил мне моего аутичного друга из детства. Женщины в белых косынках собирали вишню. По дорожкам прогуливались больные. Народу в больничном парке было немало, но почему-то я ни к кому так и не решился обратиться. А когда наконец нашел десятое отделение, мною овладела такая тоска, что захотелось повернуться и уйти. Я еле поборол это желание.

Бориса поместили в общую палату на трех человек, но сейчас, кроме него, никого не было. Наверное, его соседи ушли на прогулку. Почему-то я представлял, что он, как Владимир Тимофеевич, окажется в «тюремной» одиночке за железной массивной дверью. Потому очень удивился, когда мне разрешили пройти прямо в палату. Режим в этом отделении был свободный, больные спокойно расхаживали по коридору, никто не думал ограничивать их перемещения. Все, как в самой обычной больнице. Это меня обрадовало, и тревога потихоньку стала уходить. А когда увидел Бориса, настроение вообще поднялось.

Он сидел на кровати и что-то записывал в тетрадь, используя тумбочку как письменный стол. Выглядел Борис вполне здоровым. На нем была клетчатая рубашка, очень похожая на ту, которая сыграла не самую приятную роль в его жизни, только на этой клетки были помельче и рукава короче. Я бы на его месте навсегда отказался от подобного стиля одежды.

– Привет! – поздоровался со мной Борис, так, словно я зашел к нему домой в гости. – Присаживайся, – он кивнул на стул напротив его кровати и снова что-то застрочил в тетради. – Подожди секунду, нужно закончить одну мысль, – бросил он мне, не отрываясь от своего дела.

Ждать мне пришлось не секунду, а наверное, с полчаса. Он все писал и писал без остановки. Я уже подумал, что он забыл про меня, но тут Борис наконец довел свою мысль до конца, закрыл тетрадь и приветливо мне улыбнулся. Я еще никогда не видел у него такой улыбки. Раньше Борис постоянно хмурился. По идее, он должен был на меня сердиться. Ему наверняка сказали, кто его «засадил».

– Намечаются отличные перспективы, – довольно произнес он. – Я это подсмотрел там. – Он указал пальцем в потолок, я невольно проследил за его жестом.

– В будущем? – тоном заговорщика шепотом спросил я.

– Да. Реальная возможность использовать закон сохранения энергии в практических целях. Ты понимаешь, что это значит?

Perpetuum mobile! Самое подходящее изобретение для такого места.

– Конечно, – очень серьезно сказал я, подавив желание рассмеяться.

– Вот. – Борис с гордостью филантропа: мол, будет хорошо мне, и вас всех облагодетельствую, – посмотрел на меня. – Я получу премию и куплю тот дом. Помнишь, я тебе рассказывал?

– Помню.

– Только произойдет это еще не скоро. Будет много препятствий. Изобретение долго не захотят принимать. Придется действовать исподволь.

– Уверен, ты справишься, – бодро сказал я. – А как это будет выглядеть? В какой форме проявится твой веч… твое изобретение?

Последнюю фразу я сказал чуть громче, и Борис на меня шикнул. Хотя напрасно он боялся: если бы кто-то случайно услышал наш разговор, нисколько бы не удивился – он был вполне в рамках данного учреждения.

– Я еще не знаю, – наклонившись ко мне, прошептал Борис, – но возможности практически неограничены. Понимаешь, – он еще понизил голос, – я бы об этом узнал только через двадцать один год, если бы меня не арестовали. А может, вообще бы никогда. Нам неизвестно, как сложилась бы наша жизнь, если бы мы не знали своего будущего.

Он сказал это так убежденно, как будто путешествие в будущее – обычная вещь для каждого человека. Я не стал вступать с ним в полемику, не стал возражать, что ведь будущего практически никто не знает. А если случайно и подсмотрит, то оно становится уже не будущим, а прошлым, и ничего хорошего из этого не получается.

– Я пережил страшные моменты, – продолжал Борис, – но все окупилось сполна. Теперь я знаю цель своей жизни. А все началось с одной фразы. – У Бориса сделалось какое-то загадочно вдохновенное выражение лица. – Охранник, когда открыл камеру, сказал не то, что говорит в таких случаях: Стотланд на выход или Стотланд с вещами на выход – меня как раз должны были освободить. А совсем другое: Свобода присуждается Борису Стотланду! Не знаю, почему он так сказал. Наверное, хотел пошутить или просто смеялся. Там все ко мне относились с насмешкой, хоть и подозревали в убийстве. Но в следующий момент я перенесся в зал, где происходило награждение. Я шел к сцене по проходу между зрительскими рядами. Ослепительно сверкали лампы, огромная люстра свисала с потолка. На сцене стояли седой очень худой старик в темно-синем костюме и красивая девушка в красном платье. У старика в руке был белый конверт. Девушка улыбалась. Мне присудили премию за выдающееся открытие, которое принесло пользу всему человечеству, и я шел ее получать. Я поднялся по ступенькам на сцену.

Борис замолчал, мечтательно улыбаясь. Я был очень за него рад. И не потому, что поверил, будто его будущее обязательно сбудется, а потому, что он был в таком необыкновенно счастливом настроении. И все же не смог удержаться от иронии.

– А где все это происходило? В Стокгольме? – спросил я и тут же об этом пожалел – Борис обиделся.

– Нет. Не там. Это была другая премия. Но мне ее хватило, чтобы купить шикарный дом, – сквозь зубы произнес он и замолчал, ничего больше не поясняя.

Чтобы разрядить обстановку, я стал выкладывать из сумки то, что ему принес: фрукты, сласти и всяческие мясные деликатесы. Он с хмурым видом за мной наблюдал. Но вдруг его лицо опять прояснилось.

– Извини, забыл спросить, как у тебя дела с братом?

– А что с братом? – осторожно спросил я – вопрос мне очень не понравился. – Он, как ты знаешь, давно умер.

– Ну да, я просто подумал, может, тебе удалось с ним пересечься.

– Каким образом?

Теперь уже я говорил сквозь зубы, поражаясь бестактности Бориса.

– Мало ли, – задумчиво проговорил он. – Перенесся в наше время и тебя навестил. Смог же я тогда его сфотографировать.

Разговор мне нравился все меньше и меньше.

– А кстати, – сердито спросил я, – что ты делал в тот вечер у магазина оргтехники?

Борис усмехнулся и посмотрел на меня как-то странно.

– Думал, вдруг опять получится встретить твоего брата. Я хотел тебе помочь, а ты так рассвирепел, так на меня набросился. Видишь ли, – Борис опять заговорил заговорщическим шепотом, – у меня была одна теория. Она возникла, когда со мной начались все эти перемещения, но я не верил себе, многое списывал на болезнь. То есть не то что бы совсем не верил, но все время сомневался. А когда увидел фотографию твоего брата, понял: все, что происходит со мной, – не болезнь, а реальность. Так вот. Моя теория состоит в том, что время линейно. Прошлое, настоящее, будущее – все века, все эпохи существуют одновременно. Историческая эпоха – это и есть рай, ад, чистилище, в зависимости от того, что она собой представляет. Тебя посылают в то время, которого ты заслуживаешь. Нагрешил где-нибудь в греческом золотом веке, значит, в следующей жизни родишься в мрачном жестоком Средневековье. Страна рождения тоже выбирается по степени твоего греха: инквизиторская Испания, Россия… Ну, Россия-то вообще вечное чистилище.

– Ну хорошо, – перебил я Бориса, – а какое отношение ко всему этому имеет мой брат?

– Да как ты не понимаешь?! – возмутился Борис. – Если моя теория верна, если все времена существуют одновременно, то перемещение из одного в другое – такая же заурядная вещь, как перемещение в пространстве. Нужно просто знать путь, то есть межвременные проходы. Впоследствии можно было бы даже составить карту.

– Ну а магазин оргтехники, куда ты пришел, тогда при чем?

– Ты что, совсем тупой? – взвился Борис, подскочив на кровати. – Именно там я встретил твоего брата, именно там его сфотографировал. Значит, где-то в этом месте и есть межвременной проход. Вот я и хотел это проверить.

– И что, проверил?

– Не получилось. Ты помешал. Так не вовремя появился. На какой-то момент я принял тебя за Стаса. – Борис улыбнулся. – Попробуй сам. Может, у тебя и получится. Главное, место, где это произошло впервые, мы знаем. Нужно лишь найти ту самую точку.

Я не стал рассказывать Борису, что за последние дни не раз побывал в том месте и, конечно, никакого Стаса не встретил. Зато на свою голову познакомился с Алевтиной. Но, может, дело в том, что я просто не нашел нужную точку? Мне было и смешно, и как-то не по себе. И жутко разболелась голова.

– Хорошо, я попытаюсь, – пообещал я Борису.

Мы еще немного поболтали, но уже о простых, нейтральных вещах, которые ни ему, ни мне не доставляли ни страданий, ни удовольствия, и я ушел. Близился обед. Да и мне пора было уже ехать в агентство.

Как только я вышел с территории больницы, понял, что разговор с Борисом оставил в душе какой-то мутный осадок. Пока Борис высказывал свои безумные идеи, я про себя посмеивался, но теперь почувствовал, что мне совсем не смешно. Я попытался разобраться в своих ощущениях, это оказалось непросто, слишком много их было: щекотная радость, надежда, досада, отчаяние. Из головы не выходила фраза Бориса: «Смог же я тогда его сфотографировать». Ну да, смог. Фото тридцатилетнего Стаса, как ни крути, оказалось в телефоне Бориса, а потом перекочевало на мой компьютер. Как долго я ломал голову над этой загадкой, но до сих пор не разгадал. А теория Стотланда о линейности времени все могла объяснить.

Да нет, бред! Перемещение во времени невозможно!

Но как тогда объяснить, что в видениях Полины Стас вспоминал будущее? То будущее, до которого он сам не дожил, но которое сбылось почти в точности, учитывая погрешности вмешательства? Откуда он мог его узнать, если не побывал в нем? Почему я так сопротивляюсь признанию очевидных фактов?

Потому что… Слишком фантастично все это звучит. Но, с другой стороны, что значит – «слишком фантастично»? Полинин дар тоже для кого-то из области фантастики, но ведь я его признаю. Я очевидец этого дара. А тут… И тут очевидец. Я сам своими глазами видел фотографию повзрослевшего Стаса. Так что мне мешает поверить в то, что однажды…

Я не смог выдержать своих предположений, в груди поднялась такая мощная волна радости, что чуть меня не смела. Я зажмурился, голова закружилась, меня качнуло. Пришлось остановиться. Открыв глаза, я обнаружил, что стою у проходной. Охранник смотрит на меня с веселым сочувствием:

– Ну и видок у вас! Клиент – тот еще фрукт? Другие к нам не попадают. Я, когда рассказываю, где работаю, народ валится от смеха.

– М-да, м-да, – промычал я ему в ответ, проскочил проходную и быстрым шагом, чуть не бегом двинулся к своей машине. Мне нужно было поскорее оказаться там, где никто не сможет помешать предаться моим безумным фантазиям. Я спешил, боясь, что уйдет, растрясется это вдруг овладевшее мною чувство уверенности, что однажды это произойдет.

Плюхнувшись на сиденье, я закрыл глаза. Мне так ясно представился поздний вечер. Мы с Полиной сидим в комнате, разговариваем о том, что загадка со Стасом так и осталась неразгаданной. И тут раздастся звонок в дверь. Притворяясь перед Полиной и перед самим собой, ведь я уже знаю, знаю, кто это пришел, спрашиваю: «Интересно, кого это принесло среди ночи?» Иду открывать, боясь поверить, продолжая притворяться, думаю, наверное, это Людочка раньше времени вернулась с курорта. Немного задерживаю руку у замка, чтобы сделать последний вдох перед прыжком с трамплина в этот омут счастья. И наконец открываю дверь… Мы долго смотрим друг на друга и молчим. Первым не выдерживает Стас.

– Привет! – говорит он в своей насмешливо-веселой манере. – К сожалению, я ненадолго.

Я не вынес того, что навоображал. Мне стало так дурно, что пришлось выйти из машины и отдышаться. Медленной, старческой походкой я пошел вдоль больничного забора. Глупые, глупые фантазии, неосуществимые мечты! Не могут они сбыться! Нужно перестать об этом думать, обуздать воображение, задушить на корню дурацкие фантазии. Если продолжать в том же духе, недолго оказаться по ту сторону забора.

Я дошел до магазина, где когда-то покупал Владимиру Тимофеевичу продукты. А ведь та история тоже из области фантастики, вдруг подумалось мне, но она же реальна. Все происходило на моих глазах. Я был свидетелем. Могу под присягой дать показания: формула влияния существует.

В магазин заходить не стал, повернул обратно. На свежем воздухе мне немного полегчало. А мысль, что любая фантазия может оказаться реальностью, наполнила меня радостью и надеждой. Я не знал, что очень скоро моя безумная мечта встретиться с братом разобьется вдребезги.

* * *

В агентстве ждал меня сюрприз, причем, как выяснилось, ждал довольно долго. В посетительском кресле сидел Евгений Павлович Мишарин. По выражению его лица – озабоченно-мрачному – я понял, что ему удалось узнать нечто важное и не очень обнадеживающее.

Мы поздоровались, я предложил чаю.

– Нет, спасибо, мы с Поленькой уже и чаю попили, и все светские темы обсудили, – принужденно засмеялся Евгений Павлович. – А о главном без вас не хотели начинать.

– А есть главное?

– Разумеется.

Я сел у стола рядом с Полиной и сделал рукой шутливый жест: самый важный человек явился, можно теперь начинать обсуждение всех главных тем. Но Мишарин моего шутливого настроения не поддержал, даже не улыбнулся.

– Я прочитал виртуальный дневник Сотникова, – сдержанно произнес Евгений Павлович. – И, честно говоря, потрясен. – Он окинул нас с Полиной внимательным, изучающим взглядом, словно хотел понять, готовы ли мы принять самое худшее. Но, видно, решив, что не готовы, начал не с самого главного: – Сначала мне, правда, никак не удавалось подобрать пароль. Перепробовал все: даты рождений, знаменательные события, названия памятных мест моей дочери и ее мужа – ничего не подошло. Я уже отчаялся, но вдруг вспомнил ваш рассказ, Виктор. А именно: надпись на фотографии Али.

– «Вчера наступит завтра»? – осторожно спросила Полина, а я почувствовал разочарование, оттого что эта загадочная фраза оказалась всего лишь паролем к дневнику Сотникова. Я-то надеялся, что Стас оставил для меня послание.

– Да, только нужно печатать слова с сокращениями и слитно, не оставляя пробелов. Выглядит это так. – Мишарин поднялся с кресла, опираясь на трость, подошел к столу, взял лист бумаги и написал: «ВЧЕРНАСТЗАВТР».

Я без интереса посмотрел на запись.

– Но почему это было написано почерком Стаса? – спросил я, не желая верить Мишарину.

– Ваш брат узнал пароль и записал на обратной стороне Алиного портрета, думая, наверное, что никто доставать его из рамки не станет.

– Узнал пароль? – задумчиво проговорил я. Смутная, дурацкая надежда снова замаячила впереди. – Узнал пароль к дневнику? А что, – я сделал равнодушно-невинное лицо, – дневник был уже начат тогда? Двенадцать лет назад?

– Конечно, нет! – добродушно улыбнулся милый, милый Евгений Павлович, сделав меня счастливым.

Всего на секунду. Потому что в следующий момент он все испортил.

– Дневник возник позже. Но надпись на фотографии сделана двенадцать лет назад, когда ваш брат проходил лечение в реабилитационном центре.

– То есть он узнал пароль к дневнику, которого еще и в природе не существовало? А для кого он его написал? – спросил я. Мишарин внимательно на меня посмотрел.

– Может, для вас, – сказал он с теплой отеческой улыбкой, понимая, что именно это я и хочу услышать. – Но, может, и для себя. Чтобы, когда настанет время, не забыть.

– Настанет время? – снова попытался подловить я его, но из этого опять ничего не получилось.

– Ведь ваш брат не знал, что вскоре погибнет.

Улыбка его погасла, он немного помолчал и похлопал себя по колену с озабоченно-задумчивым выражением лица.

– Чтобы вам все стало понятно, начну по порядку. Сотников сделал великое открытие. – Мишарин выдержал паузу. Вероятно, для того, чтобы мы с Полиной смогли осознать сказанное, проникнуться великим моментом.

– Вот как? – спросила Полина. Просто из вежливости, чтобы как-то прореагировать на его слова. Я ничего не сказал. Мне вспомнился Борис, и я с трудом смог сдержать ироническое замечание, готовое слететь с моего языка. Впрочем, мне было совсем не смешно. Я валял дурака перед самим собой, пытаясь заглушить тревогу, которая меня вдруг охватила.

– Это открытие в корне меняет представления о природе человека! – мрачно проговорил Мишарин. – Получается, что человек до известной степени существо несамостоятельное. Его жизнь определена заранее. – Евгений Павлович опять сделал паузу и постучал тростью по полу. Он стоял перед нами с Полиной, так и не сев. – До сих пор было неизвестно, где, в какой зоне мозга сохраняется память о прожитой жизни. Но оказалось, что в привычном смысле слова памяти не существует вообще. Образно говоря, есть некий сосуд, который уже наполнен конкретным содержимым. Вот этот сосуд обнаружил и вскрыл муж моей дочери.

Евгений Павлович прошелся по комнате, тяжело опираясь на трость.

– Это открытие было сделано им благодаря случайности. Если вообще теперь о случайности можно говорить. Володя Сотников проводил очередной сеанс реабилитации с Борисом Стотландом. В чем состояли эти сеансы, я вам, Виктор, уже рассказывал: происходило воздействие электрическим разрядом очень малой мощности на участки мозга, отвечающие за удовольствие и страх. Работа, требующая необыкновенной точности и внимания. Внезапно, из-за аварии на подстанции, потух свет. А когда включился автономный генератор, Володя продолжил сеанс. Но пациент, который до этого реагировал на терапию вполне адекватно, вдруг впал в неистовство. По непонятной причине Борис подвергся сильнейшей панической атаке. Володя не смог самостоятельно справиться с его состоянием, позвонил мне, попросил срочно приехать. Откровенно говоря, и я смог успокоить буйного пациента с большим трудом. Стотланда пришлось перевезти ко мне в больницу. Но это я вам тоже уже рассказывал. А что дальше было с Борисом, вы знаете сами. Но, когда я вам говорил, что не считаю виной его болезни методику Сотникова, я вам не лгал. Действительно, до вчерашнего дня я искренне так думал. А Володя… Сдав с рук на руки неудобного пациента, он продолжил свое дело. И все проходило благополучно. Методика давала прекрасные результаты без хлопотных последствий. Второй раз это произошло на сеансе с вашим братом.

– Снова потух свет? – спросил я охрипшим голосом.

– Нет, случилось другое. Во время сеанса в лабораторию заходить было строго воспрещено. Всем, даже медперсоналу. Но кто-то позвонил в клинику и сообщил, что у Володи умерла мать. Медсестра, а у нее был ключ от лаборатории, посчитала, что это слишком важно. Вошла и сообщила эту трагическую весть. Как тут же выяснилось, произошла ошибка. Мать Володи до сих пор жива. Медсестру уволили. Но дело не в этом. Я уже говорил, процедура требует огромной концентрации внимания и предельной точности. А тут, сами понимаете… До конца не знаю, что произошло. Может, рука у Володи дрогнула. В общем, ситуация повторилась. Ваш брат, как и Борис, подвергся панической атаке. Правда, в его случае все закончилось благополучно. То есть я тогда думал, что благополучно. Когда я приехал, Стас уже успокоился, спал под воздействием транквилизатора, который вколол Сотников. Правда, мне тогда показалось, что Володя ведет себя немного странно, но я не придал этому большого значения.

– А в чем заключалась странность? – спросил я.

– Он сам попросил меня приехать, а вел себя так, будто я ему помешал. Теперь-то я понимаю, что все так и было. С приступом Стаса он справился. Просто запаниковал в первый момент, потому и позвонил. Но произошло нечто такое, что его по-настоящему испугало. Стас рассказал о своем будущем романе с Алевтиной. И о том, что познакомятся они, когда он будет проводить расследование убийства ее мужа. Ее мужа, понимаете? Конечно, все это он передал не в форме связного повествования, но понять было можно. Стас даже число и год назвал, когда это произойдет.

– То есть назвал дату смерти Сотникова, – потрясенно проговорил я. – Теперь понятно, почему он так испугался, увидев Анатолия с пистолетом в своем кабинете.

– Анатолия? – не понимая, о чем идет речь, спросил Мишарин. Я рассказал о своей встрече с Толиком. О том, что муж дочери умер от инфаркта, Евгений Павлович уже знал.

– Я не понимаю, – заговорила Полина, – если Сотникову была известна точная дата его смерти, почему он не принял никаких мер? Он ведь элементарно мог куда-нибудь уехать, спрятаться, скрыться, переждать.

– Володя думал, что опасность для него миновала. Он так и писал в своем дневнике.

– Миновала? Почему?

– Потому что погиб Стас. Но мы забежали вперед. Давайте я все-таки буду рассказывать по порядку. Услышав то, что сказал Стас, Володя был потрясен и испуган. А еще он понял, что Стасу каким-то образом удалось заглянуть в будущее. Предположим, имя Алевтины Стас мог случайно услышать в каком-нибудь разговоре, а ее фотография всегда стояла у Володи на столе. Все это могло в его голове соединиться в стройную цепочку вымысла. Но Стас привел несколько очень личных деталей, о которых никто из посторонних не знал. Как только я ушел, Володя бросился изучать снимки и показания приборов, которые вели запись на каждом сеансе. И понял, что произошло смещение – воздействие было произведено на другой участок мозга. Потом он вспомнил ситуацию с Борисом, нашел в архиве его снимки, сравнил со снимками Стаса. Все совпало. О болезненных приступах Стотланда он знал от меня, я часто рассказывал Володе о своих больных, а о Борисе особенно, так как когда-то он был и его пациентом. Теперь ему стали ясны причины его путешествий в будущее.

Мишарин замолчал и утомленно опустился в кресло. Мы с Полиной, потрясенные, тоже молчали.

– Суть открытия Сотникова, – снова заговорил Евгений Павлович, – состоит в следующем. В мозге, в лимбической зоне, отвечающей за эмоции, находится нечто вроде капсулы, в которой заключена память о событиях жизни человека – тех, что уже были, и тех, что еще произойдут. Это некая программа жизни. Я бы сравнил ее с фильмом, уже отснятым, срежиссированным. Большинство людей смотрят его сначала до конца, по порядку. Но бывают редкие случаи, когда человек начинает видеть будущее. Я не имею в виду пророков, известных истории, которые предсказывали глобальные катастрофы. Речь идет о тех, кто предвидит события, касающиеся собственной жизни и жизни близких ему людей. Сотников пришел к выводу, что у таких «бытовых» пророков была повреждена оболочка этой так называемой «капсулы» памяти. Возможно, из-за каких-то травм головы. Память о жизни переходит в таких случаях в подсознание, и воспоминания о будущем могут там долго дремать. Но при каком-то внешнем раздражителе эти воспоминания пробуждаются. Роль раздражителя может сыграть фраза, мелодия, предмет, связанные с событиями будущего. Теперь, когда я прочитал дневник, я стал понимать, что происходило с Борисом. Картины из его будущей жизни вставали перед ним так ярко, что ему казалось, будто он там действительно побывал. Ну а в случае с вашим братом…

– Да-да, – подхватил я, жутко злясь на Мишарина, на его разглагольствования, – что с моим братом?

– Как я уже говорил, после сеансов реабилитации у пациентов «стирали» память о них. Не потому, что что-то скрывали. А для того, чтобы убрать негативные эмоции, стресс, которые в любом случае были. Поэтому Стас мало что помнил о своем пребывании в клинике. Но он уже «просмотрел» свой фильм, и память о нем осталась в его подсознании. При выписке в кабинете Володи он увидел портрет Алевтины. Это послужило толчком к воспоминаниям увиденного будущего. В этом будущем, таком, каким оно должно было стать, он расследовал убийство мужа женщины с портрета и так с ней познакомился. Из этого же будущего он узнал пароль к виртуальному дневнику Володи и, улучив момент, записал его на обороте фотографии. Из того, что рассказывала мне дочь, а потом вы, Виктор, можно сделать вывод, что Стас решил провести расследование заранее. Он ведь знал, что не успеет найти убийцу в будущем, потому что погибнет.

– Да, только погиб он на двенадцать лет раньше.

– Тут тоже сыграл роль раздражитель извне. Песня «Black Sabbath», которая зазвучала на плеере. Он воспринял ее как сигнал поспешить на помощь Алевтине и бросился через дорогу.

– Вот-вот, – зло проговорил я. – Если бы Сотников не проводил своих экспериментов, эта песня в тот момент ничего бы для него не значила.

– Машина, которая его сбила, – продолжал разглагольствовать Мишарин, не заметив моего выпада, – пробудила воспоминания о той, другой аварии, в которой он должен был погибнуть. И потому его последние мысли были воспоминаниями будущего. Перед ним проходили те картины и события, которые он не успел прожить, но подсознательно помнил. А вы, Поленька, увидели их в виде образа другого человека. – Мишарин посмотрел на нее таким взглядом, что мне захотелось немедленно выставить его из офиса. В нем была и нежность, и профессиональный интерес, и что-то еще. Он смотрел на нее как на любимую пациентку, случай которой ему безумно интересен. – О гибели Стаса Володя узнал не сразу, а спустя месяц. В то время он был занят своим открытием, с головой ушел в работу, даже домой ночевать не всегда приезжал. Но когда узнал… – Евгений Павлович запнулся и виновато на меня посмотрел. – Его обрадовала гибель вашего брата, – быстро, почти скороговоркой проговорил он. – Володя считал, что смерть Стаса изменила будущее, и теперь его не убьют. Вот почему он и не предпринял никаких шагов для своей безопасности: не уехал, не сбежал, не спрятался.

– Странно, что он так думал, – грубо перебил я Мишарина. – Если, как вы говорите, человеческая жизнь – это нечто вроде готового фильма, то как гибель Стаса могла изменить будущее? В готовый фильм нового кадра не вставишь.

– Вы меня невнимательно слушали, – кротко, отчего меня передернуло, проговорил Мишарин. – У каждого человека имеется программа жизни. Большинство людей проживают жизнь, не имея представления о будущих событиях, смотрят, так сказать, свое кино по порядку, кадр за кадром. Но если узнать о будущем заранее, то программа изменится. И не только у этого человека, но и у тех, кто с ним соприкасается. Подумайте, ведь ваша жизнь тоже изменилась. Вы пережили те события, которые должны были происходить с вашим братом. Этого не случилось бы, если бы «капсула памяти» Стаса не была повреждена. Когда я говорил, что Володя сделал величайшее открытие, я не имел в виду, что он принес человечеству пользу. Наоборот! Он совершил величайшее преступление. Даже если бы он использовал свое открытие в благих целях, то и тут был бы преступником. А он к тому же с самого начала преследовал исключительно корыстные цели.

– А как, интересно, можно было использовать это открытие в благих целях? – снова перебил я Мишарина.

– Ну… например, в лечении депрессивного синдрома. Или для предотвращения самоубийств. Вчера, когда я прочитал дневник Сотникова, прежде всего подумал об этом. Человеческая жизнь – крайне неравномерная штука. У каждого из нас есть плохие и хорошие моменты. У одних больше плохих, у других больше хороших. Но даже у самого несчастливого человека есть что-то очень хорошее. Зная наперед его жизнь, можно было бы выбрать все светлые эпизоды и ему их «показать». Вот представьте. Девушка рассталась с любимым. Чувствует себя до того несчастной, что готова совершить непоправимое. А ей «показывают» ее счастливую семейную жизнь – с этим человеком или с каким-то другим – года через два. Эта идея поначалу меня вдохновила, но потом я понял, что даже в таких случаях использовать открытие Сотникова нельзя, преступно. Володя ни о каких благих целях и не думал. Будущее своих пациентов он использовал для своей наживы. Некоторых крупных бизнесменов он даже специально подсаживал на наркотики, чтобы потом предложить лечение в своей клинике. Так произошло и с Протасовым. А знаете, хоть его сын Анатолий и послужил невольной причиной смерти моего тестя, я ему скорее сочувствую. Сотников действительно, узнав будущее его отца, через подставных лиц делал крупные и, конечно, всегда выигрышные, ставки и тем самым его разорил. Но, кроме Протасова, были и другие жертвы: и среди бизнесменов, и среди известных людей нашего города.

– Вот как! А в списке пациентов Сотникова не было никаких известных имен, – возразил я.

– Потому и не было, что они исправно платили за молчание. Володя ничем не брезговал. Ну а с бизнесменами он действовал по-другому. Они и не догадывались, почему с какого-то момента все самые выгодные сделки уплывают у них из-под носа. – Евгений Павлович усмехнулся.

– Но если следовать логике открытия Сотникова, то получается, он вовсе и не виноват, – насмешливо проговорил я. – Такова программа его жизни! Это она во всем виновата. Что он мог сделать, бедный, если это открытие уже было заключено в его программу? – Я зло рассмеялся.

– В чем-то вы правы, – согласился Мишарин. – Но лишь в чем-то. Думаю, все гораздо сложнее. У человека всегда есть право выбора. Да, программой жизни моего тестя было предопределено сделать это открытие. Но он мог вовремя остановиться.

– Да как же тут остановишься, когда сама госпожа программа жизни предписывает быть подлецом и убийцей?

– Сотников, – оскорбившись, вкрадчиво проговорил Мишарин, – конечно, не самый лучший человек на свете, но он никого не убивал.

– Прямо – может быть. – А косвенно… На его совести, по крайней мере, две жизни – Протасова и моего брата.

– С вашим братом произошел несчастный случай. А Протасов сделал свой выбор сам. Сотников разорил не его одного, но другие-то не стали стреляться. И потом, – Евгений Павлович заговорил немного спокойней и мягче, – не нужно все так огрублять, подводить под схему. Все гораздо сложнее, чем нам кажется. Программа жизни программой жизни, но ведь возможно вмешательство разнообразных сил…

– Вы еще сюда дьявола приплетите! – закричал я, рассвирепев.

Если бы не Полина, мы бы, наверное, разругались в пух и прах.

– Евгений Павлович, – проговорила она, и тут я увидел, что у нее в руке мой телефон. Вернее, не мой, а Бориса. Я и не заметил, когда она вытащила его из моего кармана. – Вы не могли бы взглянуть на одну фотографию?

Я взял у Полины телефон, слегка пожав ее руку, благодаря за то, что вспомнила о самом главном, а еще за то, что не дала нашей ссоре разгореться, подошел к Мишарину, открыл фото Стаса и протянул аппарат ему. Он лишь бросил на снимок беглый взгляд и тут же, словно испугавшись, поспешно вернул телефон.

– Я уже это видел, – с явной неохотой произнес он. – И вам говорил об этом. Эту фотографию мне показывал Борис.

– Да, но это было до того, как вы прочитали дневник Сотникова. Сейчас вы можете это объяснить?

– Не могу и сейчас. – Он нервным движением схватил трость и стал постукивать ею по полу. – Так называемое путешествие в будущее собственной жизни не предполагает физического перемещения. Все происходит исключительно в голове.

Собственно, разговор был окончен. Посидев для приличия минут пять, Евгений Павлович ушел.

И тут вступила Полина. Не дав моим мыслям набрать мучительный ход, она с заранее продуманной непосредственностью весело проговорила:

– А у меня для тебя сюрприз!

Выдвинув ящик стола, Полина достала какую-то небольшую коробочку.

– Вот! – она протянула ее мне. – Я купила тебе смартфон. Надеюсь, с батареей у него все в порядке.

* * *

До вечера я возился с новой игрушкой, стараясь ни о чем больше не думать. Удивительно, как это Полина так точно все рассчитала, ведь никто же не предполагал, что Евгений Павлович придет именно сегодня. И уж тем более невозможно было узнать, с чем он придет, о чем расскажет. Или никто не знал, не предполагал, а Полина и предполагала и знала? Потому что…

Эта мысль была лишней, и я ее поскорее прогнал, занявшись камерой смартфона. Диафрагма, фокусное расстояние, резкость, контрастность – все было на самом высоком уровне. Я навел камеру на Полину, сидящую в кресле у окна с плеером, и сфотографировал.

Снимок получился удивительно удачным. Я сбросил его на компьютер и долго любовался, то увеличивая, чтобы рассмотреть мельчайшие детали, то уменьшая, чтобы, так сказать, бросить взгляд со стороны. Когда-то, совсем недавно, я уже производил похожие действия, но изо всех сил старался не думать об этом, не вспоминать, гнал опасные ассоциации. Но вдруг рука – не я, а моя рука! – сделала неверный ход. Вместо Полины с плеером у окна на экране появился Стас в строгом костюме, с кейсом в руке – и все было испорчено. Все опасные мысли, которые я с таким трудом сдерживал, выскочили из загона и понеслись, понеслись… Остановить их уже было невозможно.

Полина почувствовала, что что-то произошло. Выключила плеер, подошла ко мне и обняла за плечи.

– Этот костюм, – отстраненным голосом сказал я, стискивая в руке мышку, перенося на нее всю свою боль, – с ним что-то не так. Не могу понять. То ли старомодный покрой, то ли еще что-то. И кейс. Да, все это устарело, сейчас такого не носят.

Полина крепче сжала мои плечи, но ничего не ответила. И тут я сказал то, что не должен был говорить ни в коем случае, но хотел сказать больше всего на свете, потому что… Потому что это была фраза из моих фантазий, а за ней следовал звонок в дверь и…

– Эта фотография Стаса так и осталась неразгаданной загадкой, – сказал я волшебное заклинание, посмотрел на часы – без пяти двенадцать – и со смешным, детским волнением стал ждать, что произойдет дальше.

Ничего не произошло. Заклинание не подействовало. Я почувствовал себя обманутым, но в то же время испытал странное облегчение. И тут это случилось. В дверь позвонили. Полина вздрогнула и так крепко обхватила меня руками, будто хотела не пустить.

– Кого это принесло на ночь глядя? – произнес я деревянным голосом следующую фразу из сценария моих фантазий.

Полина с обреченным видом разжала руки. Я встал и пошел открывать, пытаясь на ходу вспомнить все те мысли, которые должны были пронестись у меня в голове, но от волнения все забыл. И руку у замка не придержал, чтобы набрать побольше воздуха перед прыжком, а резко распахнул дверь.

Такой подлости от судьбы я никак не ожидал. Это было так несправедливо, что хотелось закричать, – на пороге стояла Людочка. Вид у нее был несчастный, как будто она поняла, что заняла чужое место.

– Привет, – уныло сказала она. – Вот и я.

Я в растерянности, совершенно не понимая, как она здесь оказалась и почему оказалась она, смотрел на нее, не пропуская в квартиру.

– Можно я войду? – робко спросила гостья не из той, счастливой фантазии.

– Конечно. – Я наконец отступил от двери, пропуская свою нежданную, нежеланную, несчастную кузину.

Людочка усталым, каким-то замедленным движением поставила в угол большую дорожную сумку.

– Ты мне не рад! – констатировала очевидный факт Людочка. – Да я и сама себе не рада.

– Да нет, что ты?! – спохватился я. – Конечно, рад. Просто не ожидал увидеть. А разве прошли уже две недели? – задал я бестолковый вопрос, безуспешно пытаясь подсчитать, сколько прошло дней с момента отъезда Людочки.

– Нет, не прошли. Я уехала раньше. Моя личная жизнь в очередной раз сделала ручкой. – Людочка прижалась щекой к моему плечу, ища и не находя сочувствия. – Познакомилась с шикарным болгарином. И он к тому же юрист по образованию. Представляешь, какая удача?

– Представляю! – сдерживая то ли смех, то ли слезы, проговорил я. Получается, моя безумная кузина все еще не оставила мысль открыть детективное агентство и решила подойти к вопросу с другой стороны: раз у нее нет диплома, значит, нужно выйти замуж за того, у кого он имеется.

– А вчера вечером мы насмерть разругались.

– Да? – Ярко представив эту картину, я не смог больше сдерживаться. Смех прорвался наружу, громкий, не очень веселый, но, наверное, страшно заразительный. Потому что и Людочка тоже начала так же безудержно смеяться. – И на каком языке вы ругались? – спросил я, вытирая слезы.

– Каждый на своем! – сквозь смех, еле выговаривая слова, сказала Людочка. – Он такой классный парень, это я во всем виновата! Хочешь, я его тебе покажу? У меня куча фотографий.

Сбросив туфли, Людочка метнулась в комнату.

– Ты пока там все приготовь, а я поставлю чайник! – крикнул я ей вслед и пошел на кухню. Мне нужно было хоть минуту побыть одному, прийти в себя. Слишком много эмоций для одного дня.

Я налил воды в чайник, поставил его на плиту, зажег газ. И тут услышал громкие, такие же безудержные, как до этого смех, рыдания Людочки. Ну, можно ли так убиваться из-за неудавшегося курортного романа?

Побыть одному не удалось, пришлось возвращаться в комнату. Я с тоской представил, как весь вечер придется утешать Людочку, выслушивать совершенно неинтересные рассказы о классном болгарском парне.

Людочка сидела перед монитором и сотрясалась от плача. На экране была фотография Стаса. Боже мой, я совершенно забыл ее закрыть!

– Стасик! – восклицала Людочка, заливаясь слезами. – Бедный мой братик!

Я подошел к ней, положил руку ей на плечо. Людочка уткнулась лицом мне в грудь и зарыдала с новой силой. Она все причитала и плакала, но меня вдруг буквально пронзила одна странность. Людочка, кажется, не заметила в самой фотографии ничего особенного.

Я осторожно отстранил ее от себя, вытер ей слезы и развернул лицом к монитору.

– Посмотри внимательно на эту фотографию, – попросил я.

Людочка опять разрыдалась.

– Зачем… зачем… зачем ты заставляешь?.. – Больше ничего сказать она не смогла, закрыла лицо руками и бросилась в ванную.

Ждать, пока она успокоится, пришлось долго. Я успел заварить чай, Полина накрыла на стол в комнате. Людочка вышла из ванной примерно через полчаса. Еще минут сорок ушло на чаепитие, рассказы о поездке в Болгарию, о «жутко романтической» встрече Людочки с Любеном, тем самым потрясающим болгарином, о сути их неожиданной ссоры.

– Дернул меня черт пересказать ему «Накануне» Тургенева. Я думала, Любену будет интересно, а он почему-то обиделся.

Только глубокой ночью я решился снова подступиться к Людочке с фотографией Стаса.

– Посмотри внимательно, – попросил я, подводя ее к монитору.

Она долго, уже спокойно, без истерик, ее рассматривала. Потом пожала плечами.

– И что ты от меня хочешь? – с легким раздражением спросила Людочка.

– Неужели ты ничего не замечаешь здесь странного, необычного? – тоже раздражаясь от ее непробиваемости, спросил я.

– Ну что, что? – Людочка сердито дернула головой.

– Сколько, по-твоему, здесь Стасу лет? – вкрадчивым голосом спросил я, выходя из себя от ее тупости.

– Я не знаю. Не знаю, когда была сделана фотография. Наверное, лет семнадцать-восемнадцать. А если ты о том, что выглядит здесь он старше, то это его личное дело.

– То есть как это – личное дело?

– Ну, влюбился мальчик во взрослую женщину, что тут такого?

– Да при чем здесь это? – Я еле сдерживался, чтобы не стукнуть Людочку по тупой ее голове.

– Как это – при чем? – возмутилась Людочка. – Стасик, наверное, думал, что она его, такого еще маленького, не полюбит. Ну, и загримировался.

– Что сделал?!! – вскричал я и вытаращил глаза на Людочку.

– За-гри-ми-ро-вал-ся, – по слогам проговорила она и снисходительно на меня посмотрела. – Все очень просто. А ты что думал?

Что думал все это время, я пересказывать Людочке не стал. Абсолютно обессиленный, я повалился в кресло. У невозможной загадки оказалась такая простая, такая на поверхности лежащая разгадка. Грим, обыкновенный грим! Но почему же это никому не пришло в голову? Теперь все вставало на свои места. Да, Стас влюбился в женщину старше его на несколько лет. Но дело не в том. Гримировался он не для этого. Алевтина и так бы его полюбила. Весь этот маскарад он устроил для того, чтобы провести свое преждевременное расследование. Он ведь не знал, что никакой реальной опасности Алевтине не угрожает. А для этого ему просто необходимо было выглядеть старше. Никто бы с восемнадцатилетним мальчиком разговаривать не стал.

– А костюм Стасик взял у дяди Жени, – говорила между тем Людочка. – Я помню, твой отец приезжал в нем на мою первую свадьбу.

Ну какой же я идиот! Конечно, это костюм отца! Я узнал его, но со Стасом не смог сопоставить. И кейс тоже отцовский.

– Людочка! – закричал я, вскочил с кресла, подхватил кузину на руки и закружил по комнате, Людочка завизжала, начала отбиваться. – Людочка, – глядя на сестру влюбленным взглядом, проговорил я и поставил ее на пол, – ты самый гениальный детектив на свете.

Мне стало легко-легко, непосильная тяжесть последних дней свалилась с души. Из кухни пришла Полина. Я пересказал ей последние новости.

– Зачем тебе уезжать в Питер? – рассмеявшись освобожденно, тоже почувствовав необыкновенную легкость, спросила Полина, обнимая Людочку. – Оставайся с нами. Мы примем тебя в наше агентство на должность главного Шерлока. Причем, заметь, без всякого диплома.

Я знал, мне еще долго придется привыкать к мысли, что мой брат мертв, что никакого чуда не произойдет – он никогда не позвонит в дверь. Но сейчас, в эту ночь, я просто радовался, что эта история завершилась.


Примечания


1

См. роман Надежды и Николая Зориных «Формула влияния».

(обратно)


2

«Почему бы нам не сделать это прямо на улице?» – песня группы «Битлз» из их одноименного двойного альбома (также известного как «Белый альбом»).

(обратно)


3

«Почему бы нам не сделать это в воде?»

(обратно)


4

См. роман Надежды и Николая Зориных «Формула влияния».

(обратно)

Оглавление

  • Часть 1
  • Часть 2
  • Часть 3
  • X