Валентин Александрович Пушкин - Паутина судьбы

Паутина судьбы   (скачать) - Валентин Александрович Пушкин

Валентин Пушкин
Паутина судьбы

© Пушкин В.А., 2013

© ООО «Издательство «Вече», 2013

* * *

Любое совпадение с реальными событиями случайно, произошло не по вине автора, и последний не намерен нести за это никакой ответственности.


I

Началось это с ним, когда еще не обрушился Союз.

А до того было всякое: служил в армии, учился в музыкально-педагогическом институте на вокальном отделении… О славной карьере певца-солиста со временем мечтать перестал, ибо, как сказала ему одна примадонна: «Ничего не поделаешь, если Бог тебя не поцеловал». И он поступил в хор оперного театра.

Двадцати пяти лет случайно женился. Жил с семьей долго и несчастливо. Росли две дочери; он старался быть хорошим отцом. Но в конце концов с женой все-таки развелся. Переселился в коммуналку, выхлопотав комнату через театр. Старшая дочь превратилась в бизнес-леди – уже в наши дни. Вторая претендовала стать художницей, однако оказалась патологической лентяйкой. Вместо стояния у мольберта она предпочитала посещать ночные клубы. Средства для этого отпускала мамаша, сдавая заработанную бывшим мужем кооперативную квартиру.

Кстати, не забудем назвать имя человека, о котором с самого начала зашла речь: Валерьян Александрович Морхинин. С приближением рыночной эпохи он покинул театр и устроился в Дом народного творчества (Домнартвор), курируя, по своей должности, несколько самодеятельных коллективов, занимавшихся хоровым пением.

Так вот, как-то в голову Морхинину поступил первый импульс, побудивший его посвятить свою жизнь совершенно другому делу: а именно – литературе. Произошло это следующим образом. После обеденного перерыва Валерьян заглянул в соседнюю комнату.

– Ну, как вчера? – спросил сидевший здесь Обабов, имея ввиду переговоры с руководителями хоров Морхинин застенчиво взял сигарету из пачки на столе Обабова, щелкнул его зажигалкой и пустил белесый дымок. (Он не курил, но «постреливал» изредка у знакомых.).

Выслушав подробное сообщение Морхинина, его сослуживец удовлетворенно кивнул.

– Впечатляюще, – заявил крупный чернокудрявый Обабов. – Тебе, Валерьян, всевышний дарование обеспечил. Ишь какой словарный запас! Надо бы с лекциями выступать о японской кулинарии. Сейчас модно. Или, например, историческое… про инков, ацтеков, про Шамбалу или чашу Грааля. А вообще тебе бы писать…

И это искренне советовал компетентный человек. Признаться, ухо Обабова профессионально слышало качество изложенного текста. Он учился когда-то в университете на филологическом. Погубили его два сильных увлечения: лошади и женщины. Со студенческих лет Обабов азартно и часто посещал ипподром. А пристрастие игрока дополнялось склонностью к полным блондинкам, имеющим уступчивый нрав. После трех разводов и нескольких сокрушительных проигрышей на бегах солидный Обабов превратился, как и Морхинин, в сотрудника той организации, где обосновались многие специалисты творческих профессий, чаще всего так и не окончившие университетов.

Словом, может быть, благодаря обабовским похвалам Морхинин и начал постепенно мудрить.

Оказавшись вечером дома, в своей комнате, он задумался. Посмотрел в глубину зеркала, перед которым обычно брился, и убедил себя, что еще не стар, довольно-таки миловиден и хотя не брюнет, однако и не блондин, и производит впечатление серьезного мужчины, упорно размышляющего над проблемами жизни. А все вместе, возможно, создаст благоприятное впечатление, особенно если редактор или издатель окажется женщиной.

Сейчас идут изменения в государстве, говорил себе Морхинин. Что-то новое хотят выстроить. Перестройка. И вот уже возникли никому не известные люди, располагающие миллионами американских долларов. А еще появилась в Москве категория почтенных на вид граждан, копающихся по утрам в мусорных контейнерах…

«Избитая тема! – воскликните вы. – Надоело!»

Морхинину тоже надоело. Об этом он писать не будет. О чем же бывший хорист расскажет в своих литературных начинаниях?

Он положил лист писчей бумаги на единственный в его комнате стол. Писательского стола у него не было. Морхинин припомнил реалии окружающей жизни с магазинными очередями, представил свой не особенно сбалансированный быт, и ему стало тошно. Он решил не воспевать современность, а осуществить свое писательское дарование (буде оно проявится) в области истории.

Морхинин посоветовался с Обабовым.

– Ты, Валерьян, начни с рассказа, а не с романа, – сказал Обабов.

– Почему? А Бальзак? А Дюма-отец?

– Это французы девятнадцатого века. А ты русопятый россиянин советского производства. Ты живешь по своим приемам выездки и обгона.

Обабов, видимо, возродил в душе впечатления ипподрома и рысистых испытаний.

– А Дрюон? – продолжал жалобно настаивать Морхинин. – Но у нас-то, в русской истории, все занято: от Великого Новгорода до Великой Отечественной. Даже бунтари охвачены романистами. Например, есть «Степан Разин» Злобина, а есть «Разин Степан» Чапыгина. «Емельян Пугачев» Шишкова с пушкинской «Капитанской дочкой» спорят и…

– Ты, Валерьян, человек глубоко начитанный, – перебил его Обабов, вдохновенно закурив «Честерфильд» (доставал где-то по большому блату). – Вот и найди мне из… скажем, восточной истории какой-нибудь неиспользованный сюжет. Представь: Средневековье, монгольские степи, узкоглазый воин на низеньком косматом коне, завоевавший полмира… Является в эту кровавую красочную эпоху Марко Поло, венецианский купец… Понял? Валяй неизведанное для литературного рынка, а не раскроенное и перешитое в многочисленных романах.

– Не пойдет. Про монголов – вне конкуренции: «Чингизхан», «Батый» Василия Яна. А про Марко Поло написал американец Генри Харт.

– Ну и что! Ты другое раскопай, – настаивал Обабов, зацепившийся почему-то за монгольские завоевания. – Были ведь и другие путешественники, добиравшиеся в этот период до кочевой империи. Ищи, брат, ищи. Со временем приспособишься и посыплется, как из мешка.

И вот Морхинин сидел над чистым листом бумаги с шариковой ручкой в щепоти неуверенных пальцев. В воображении его возникали бескрайние степи, заросшие полынью и ковылем, гладкие солончаки ослепительно сверкали под азиатским солнцем, желтели безводные пески. Лишь орел в бледном небе да сутулая каменная баба с чашей у живота нарушали однообразие вольно раскинутого плаща Вселенной.

Морхинин представил шествие пыльного каравана верблюдов под размеренное бряцанье бубенцов; а на смирном осле – человека в длинной одежде, взирающего из-под капюшона на нескончаемый путь, на высочайшие горы, на ужасные, будто входы в преисподнюю, пропасти…

Валерьяна нервно передергивало от узорчато-переплетенной экзотики ушедших столетий, но он продолжал. Табуны монгольских коней, несчитаные отары овец, бешеные скачки скуластых удальцов в синих халатах и рысьих малахаях предваряли невиданный город посреди дикой степи, состоящий из тысяч войлочных юрт, – столицу сына Чингизха, великого властелина Мункэ…

Упорный Морхинин писал не о Марко Поло, счастливом венецианце, ставшем министром хана Кубилая, китайского императора-чингизида; он не писал о тверском купце Афанасии Никитине или о португальском флотоводце Васко да Гама, отыскавших пути в Индию. Он сочинял роман о бесстрашном монахе из Флоренции Плано Карпини, первым побывавшим в те далекие времена в центре огромной неизведанной Азии.

Морхинин обложился грудой справочников и солидных исторических книг. Он несколько раз посещал музей восточных культур. Он просматривал близкие этой теме романы, но хотел написать по-своему. Он не высыпался, потому что живописал хождения своего монаха московскими зимами, угрюмо притихшими перед государственной катастрофой.

Валерьян Александрович похудел, оттого что зарплата уменьшалась, а продукты в магазинах понемногу исчезали. Он напряженно раздумывал, как ему существовать дальше. На работе в «Домнартворе» Морхинин старался присутствовать возможно меньше, выклянчивая в поликлинике больничные листы. Но, исключая общие волнующие изменения, жизнь его не нарушалась срывами или бедами, и он, увлеченный писательством, в общем, чувствовал себя спокойно.

Но однажды с ним произошло неприятнейшее событие. Заговорившись как-то с Обабовым, Морхинин возвращался домой довольно поздно. И, хотя свой роман за полтора года он вчерне закончил, в голове его еще продолжался какой-то творческий беспорядок. Он почти не обращал внимания на происходящее вокруг, что в наступившую эпоху было непростительным легкомыслием.

Беда подстерегла его совершенно неожиданно, на Москворецком мосту среди уже сгустившегося ночного мрака. Фонари на мосту светили тускло и не все – лампы на некоторых были разбиты. Внезапно он услышал топот. Сначала бежал словно бы кто-то один. Затем послышался стук подошв (более тяжелых и уверенных) еще двух-трех человек и крик: «Стой! Стой, гад!»

Морхинин вздрогнул и, отпрянув к гранитному парапету, увидел кого-то, несущегося прямо на него. Валерьян Александрович испугался. Вспомнил, что с собой в кармане пиджака у него находился складной нож: носил-таки на всякий случай. Нож в руке Морхинина блеснул лезвием.

Неизвестный, подбежавший к начинающему писателю, отчаянно хрипел:

– Ты че? На перо меня насадить хочешь?

– А тебе чего надо?

– Мне ничего. Облава. Бежим вместе, а то загребут, – предложил, запаленно дыша, замызганный и всклокоченный мужик примерно одинакового с Морхининым возраста. – А нож выкинь… Если менты тебя поймают при ноже… хана тебе… Кости переломают!

– Почему я должен бежать от милиции? Я ничего не сделал, – проговорил тревожно Морхинин, однако почему-то прибавил шаг рядом с неизвестным, а потом и побежал следом.

– Так и я ничего не сделал, – прохрипел мужик. – Они всех заметают, для плана.

На нем был косо застегнутый изжеванный плащ, а в руке он сжимал вязаную спортивную шапку.

– Выкидывай нож, я тебе говорю, – снова сказал незнакомец, – хуже будет…

Не споря, Морхинин отшвырнул нож за парапет, и тот канул в реку. Оба бежали, оглядываясь и задыхаясь.

– А может быть, просто объяснить… – начал Морхинин, однако в ту же секунду различил рядом с собой молодых людей в куртках из болоньи, схвативших под руки его, а также и его случайного спутника.

– Да че, че? При чем я? – вырываясь, загалдел всклокоченный и тут же получил кулаком в нос.

– Попались, козлы драные, – тоже шумно дыша, злорадствовал один из людей в «болонье».

– Я пенсионер по выслуге лет! – крикнул Морхинин. – Кто вам дал право?

Его ударили ребром ладони по шее, отчего он щелкнул зубами и замолчал. Случайный напарник тоже молчал, хрюкая и втягивая кровавые сопли.

Мигнули фары милицейского УАЗа, вышел офицер в форме.

– Взяли? – спросил он бодро у догонявших. – Тех самых?

– Да вроде тех, товарищ капитан.

– В машину их и – в управление. Там разберемся. А вы с Крупниковым просмотрите набережную с той стороны.

Задержанных запихнули в УАЗ и повезли. Потом так же грубо их втолкнули в небольшое грязное помещение с темным потолком. Разило тяжелым смрадом, паршивыми сигаретами, чем-то рвотным. Человек в рваной телогрейке лежал на полу, прислонившись к стене. От него и исходил этот удушающий запах. Всклокоченный молчал, рукавом унимая кровь из носа.

На скамье, опершись на приклад «калашникова», сидел широкоскулый милиционер с погонами сержанта. Вошел небольшого роста лейтенант и кивнул на бомжа в телогрейке:

– А этот урод чего тут воняет?

– Говорит, бывший фотограф из Агентства печати «Новости». С работы турнули, он и начал квасить. Пил, пока из дома не выгнали. Вот и докатился.

– Чего ж держать? Пусть убирается на помойку.

Бомж закатил подбитые глаза, застонал. Потом из его пьяных глаз потекли обильные слезы.

– Зачем били? – надрывно и тонко крикнул он и зарыдал.

– Зачем били? – повторил вопрос фотографа лейтенант.

– Да он выручку у продавщицы из «Мороженого» попер, – ухмыльнулся широкоскулый. – Она его прихватила и ведром по башке… хэ-хэ… Ну тут мы с Зубовым подоспели, тоже потолкали его немного и – сюда. Теперь он пойдет в учет раскрываемости. Продавщица заявление на него накатала.

– Я заслуженный фотограф, у меня выставки были в Доме журналиста, – плакал бомж. – Я иностранных послов снимал…

– Заткнись, пока я тебе каблуком по почкам не саданул, – внезапно рассердился сержант. – Скажи, важный какой, не тронь его…

Поодаль открылась дверь, вышел милиционер без кителя, с засученными рукавами.

– Документы на проверку. Быстро, – хмуро приказал он.

Всклокоченный, с разбитым носом протянул какую-то бумажку. Морхинин отдал пенсионную книжку, указывающую, что обладатель ее пользуется льготами по выслуге лет. Удостоверение ветерана оперного театра и корочку Домнартвора он пока оставил во внутреннем кармане.

– А ты? – спросил бомжа милиционер с засученными рукавами.

– У меня нету теперь ничего, – вытирая слезы, признался бывший фотограф. – Все потерял в жизни, все…эх!

– Гуменников – кто? – Милиционер без кителя грозно оглядел задержанных.

– Я это, я… – лебезя, хрипанул всклокоченный в изжеванном плаще.

– Кликуха – Птичник? В заключении был?

– Нет у меня никаких кликух. И не отбывал я никогда…

– А ну зайди к капитану. Вперед, быстро.

Бежавшего через мост увели в отдаленный кабинет. Через некоторое время из-за двери послышались вскрики и глухой шум. Еще минут через двадцать дверь распахнулась. Милиционеры выволокли всклокоченного – с окровавленными губами и рассеченной правой скулой. Он стоял, качаясь и держась обеими руками за живот. Изжеванный плащ тоже был испачкан кровью.

– Нашли чего-нибудь? – заинтересованно приподнялся сержант с автоматом. – Или глухо?

– Нашли, нашли. Он наркоту в пояс зашил, ловкач. Значит так, этого и вонючего фотографа задержать. Завтра их в изолятор. Теперь этого… – Милиционер без кителя обратил грозный взгляд на Морхинина. – Пенсионер? Что-то не похож… – он иронически скривил губы.

– Да я по выслуге лет… – начал было Морхинин и подавился от толчка в спину.

Оказавшись в кабинете капитана, где допрашивали задержанных, он остановился у двери. С ним вошел милиционер без кителя.

– Подойдите ближе, не смущайтесь, – насмешливо произнес сидевший за столом капитан. – Ну? Где прячете кокаин? Или что там у вас? Признавайтесь. Вы же интеллигентный человек.

– Никогда в жизни не держал в руках наркотики, товарищ капитан, – прижимая руку к сердцу и словно предчувствуя ужас избиения, взволнованно сказал Морхинин. – Никогда. Только по телевизору, в криминальной хронике.

– Почему же вы убегали от наших сотрудников, как нашкодивший кот? Если у вас ничего не было припрятано, чего вы боялись?

– Да просто так получилось, – приступил к убеждению милиционера бывший оперный хорист. – Этот… который в плаще… бежал и мне говорит: «Бежим… Облава…» Я не понял, что за облава, по какому поводу…

– Но побежали вместе с ним… Просто так… И вы не знали, что он прожженный уголовник-рецидивист, наркоторговец, которого мы давно ищем?

– Я не знал, – печально сказал Морхинин.

Внезапно раздался свирепый рев милиционера с засученными рукавами:

– А ну к стене! Руки на стену, ноги расставить! Па-аскуда!

Морхинин распластался, упираясь грудью в стену, подняв руки и широко расставив ступни, по которым лупил сапогом помощник капитана. У него вытащили из карманов оставшиеся документы, забрали и деньги – немного, по нынешним временам рублей шестьсот.

– Наркоту успели скинуть?

– Не было у меня никаких наркотиков, поверьте мне, товарищ капитан, – еле сдерживаясь из-за незаслуженной обиды и трясясь от страха перед возможной тюрьмой, простонал Морхинин.

– А вот допрашиваемый перед вами наркодиллер Птичник заявил, будто вы выкинули в реку упаковку кокаина.

– Врет он. Нарочно. Почему вы верите ему, а не мне, бывшему артисту оперного хора и в настоящем времени служащему Дома народного творчества? Я буду жаловаться.

Тень от лампы с желтоватым абажуром шарахнулась – так быстро встал из-за стола капитан.

– Жаловаться? – переспросил он и резко ударил Морхинина кулаком в живот.

Потеряв дыхание, бывший оперный хорист едва удержался на ногах и почти минуту корчился, пока удалось вздохнуть. Наконец он сумел распрямиться, на глазах его выступили невольные слезы.

– Так будешь жаловаться? – еще раз поинтересовался капитан, сел и положил на стол кисти рук – широкие, жилистые, с мускулистыми толстыми пальцами.

Из-за всего происшедшего на теле Морхинина выступил ледяной пот, его затошнило.

– Нет, – без голоса, почти прошипел он в ответ. – Не буду.

– Вот и хорошо, – неожиданно мягко заключил капитан. – Не то старший лейтенант Хатьков проведет с тобой в соседнем кабинете дополнительную работу. И тогда тебе придется написать чистосердечное признание о хранении и распространении наркотических средств. А это до пятнадцати лет заключения в лагере строгого режима. Ты не хочешь таких последствий?

Морхинин безвольно стоял перед столом капитана и мотал головой.

– Старший лейтенант, проводи задержанного Морхинина. Он свободен. Возьмите ваши документы, Валерьян Александрович. Можете идти.

Капитан вежливо вручил Морхинину его пенсионную книжку, удостоверение ветерана оперного театра и корочку сотрудника Домнартвора. Деньги исчезли. Морхинин с трудом добрался до дома в эту ненастную неприятную ночь.

Надо сказать, приведенный выше случай долго не выходил из головы нашего героя, вызывая тяжелое состояние бессильной ярости и отчаяния. Однако Валерьян постепенно вошел в привычную колею своей скромной жизни, обратив мысли к новому пристрастию своего существования – к литературе.

Некая симпатичная, приятно упитанная дама, приходившая к нему в гости и даже остававшаяся иногда ночевать, посоветовала ему две полезные вещи. Чтобы поддержать материальное положение – пойти петь в церковный хор. А с написанным романом представиться одному из видных литературных чиновников, сидевших в кабинетах Центрального дома литераторов.

В отношении церковного хора поначалу сладилось не совсем удачно, хотя у Морхинина сохранился вполне приличный баритональный бас, да и читать с нотного листа он тоже не разучился.

В субботу вечером перед всенощной Валерьян явился в выбранный храм. Женщина-регент предложила ему занять место на клиросе в последнем ряду между двумя солидными мужчинами – седовласым и лысым. Те оказались басами, и один воспринял Морхинина как нежелательного конкурента.

– Опять инородца подсунули на нашу шею, – произнес седовласый, обращаясь к своему коллеге.

– Почему же инородца? – миролюбиво удивился слегка помятый, полноватый гражданин лет пятидесяти. – Всегда ты, Матюша, придумаешь что-нибудь.

– Так ты, Викентий, ничего не замечаешь, что ли? Посмотри в профиль, все сразу станет ясно, – продолжал бесцеремонно седовласый с мрачным выражением на красноватой физиономии. – Меня не обманешь: сотоварища пригласили нам от избранного народа.

– Ну как тебе не стыдно, Матюша, – огорченно прошептал полноватый с добродушным лицом. – Он же не виноват…

– Да что вы тут городите?! – вмешался наконец Морхинин. – Я не имею никакого отношения ни к избранным, ни к каким-то другим. Дед и отец у меня с Рязанщины. Может, паспорт предъявить?

– Анекдоты насчет паспортов мы знаем, – не унимался седовласый. – А вот нос-то никуда не денешь.

– Нос у меня нормальный, – начиная по-настоящему злиться, досадливо перекосился Морхинин. – А кое-кому самому могу нос поправить, чтобы не совал куда не просят.

– Басы, перестаньте разговаривать, – сердито заметила строгая регент в черном бархатном платье. – Приступаем. – Она перекрестилась.

Служба началась. В перерывах песнопений сварливое бурчание со стороны седовласого продолжилось. Морхинин опечалился слегка, но нашел выход:

– Всенощную закончим, идем в магазин. Я беру «Московскую», три пива и три сырка «Волна».

Как он и предполагал, бунт со стороны седовласого Матвея Савельевича Буркова мгновенно прекратился. Когда они после службы выпили водки и прихлебнули пива, Бурков даже подмигнул Морхинину:

– Как я тебя разыграл, новокрещенец? Ха-ха-ха… Если хочешь знать, мой лучший друг был Аркашка Кигель, шикарный бас. Мы с ним лет двадцать пели по храмам – неразлейвода. Октава у него звучала редкостно: бархат… Да, прекрасный парень был, умер недавно. Спился, царствие ему небесное и мир душе.

Морхинин подружился со своими коллегами по церковному хору, и время от времени они освежали перемирие уже в складчину.


II

В Центральный дом литераторов, который имеющие к нему отношение называли фамильярно «Цэдээл», Морхинин отправился наугад, прихватив роман, перепечатанный за немалые деньги рассеянной машинисткой из служебного машбюро. Как только автор осмеливался вставить для выразительности китайское или персидское словцо, она обязательно делала ошибку – дурацкую до изумления, но перепечатывать заново бесплатно отказывалась, и Морхинин беленьким «штрихом» и ручкой с черным стержнем, потея и шепча проклятия, часами исправлял напечатанное.

Поднявшись на третий этаж ЦДЛ, новоявленный автор увидел в приемной женщину, взглянувшую на него неодобрительно.

– К Ивану Фелидоровичу? По какому вопросу? – резко спросила она.

– Видите ли… по личному.

– А, это вы покупаете у него старую машину?

– Я написал роман.

Лицо женщины изобразило не просто неодобрение, а почти отвращение. Она встала и заглянула в кабинет, находившийся в трех шагах от нее. Дальше Морхинин слышал только ее ответы:

– На этот раз мужчина. Думаю, настырный. Нет, не стихи. Роман!.. Впустить? Зайдите, – с презрением сказала секретарша Морхинину, – но побыстрее. У Ивана Фелидоровича масса неотложных дел.

Морхинин достал из портфеля, сунул под мышку довольно объемистую папку с «Плано Карпини» и перешагнул через порог кабинета, испытывая чувство благоговения.

За небольшим столом, заваленном пачками печатных листов, сидел коротковатый и слегка седоватый литературный чиновник с бородкой (что, кажется, указывало на его патриотизм) и зачесанными за уши гладкими волосами. Он приподнялся и вежливо протянул руку. Морхинин расшаркался, представившись как бывший артист оперного театра. То, что литначальника звали Иван Фелидорович, он уже усвоил от секретарши, а фамилию «Ковалев» различил на дверной табличке.

– Я решился побеспокоить вас по поводу… – начал Морхинин.

– Повод мне известен, – остановил его Ковалев. – Но, сами понимаете, я не смогу тут же ознакомиться с ним. Объем весьма внушительный. Такие вещи мы передаем нашим рецензентам. А уж, исходя из их мнения, приступаем к обсуждению.

– Я только собирался спросить совета… – почтительно сказал автор.

Однако Ковалев задержал его душеизлияния и продолжил:

– Вот если бы вы предоставили нам небольшой рассказ… Тогда бы я, возможно, взял на себя первое знакомство с вашим произведением. Или, например, если бы вы оказались девушкой, молоденькой, хм… То есть, поймите меня правильно, принесшей свежие юные стихи… Прочитав три-четыре стихотворения, опытному человеку сразу станет понятно, имеет ли автор дарование.

– Да, жаль, что у меня не рассказ и не стихи, – расстроенно проговорил Морхинин, – и что я не девушка…

– Не волнуйтесь. Я сделаю все, что в моих возможностях, – успокаивающе поднял аккуратные ладони Иван Фелидорович. – Верочка, – вызвал он секретаршу, – направьте рецензентам один экземпляр романа. Через месяц будет ответ. У вас с собой сколько экземпляров? – обратился он затем к Морхинину. – Два? Замечательно. Со вторым вам придется пройти в Гнездниковский переулок. Там у нас отдел для работы с начинающими. И хотя вы, так сказать, не столь молоды для начинающего, однако я напишу записку нашему сотруднику. Он вам поможет. Всего наилучшего, – закончил этот воспитанный и приветливый человек.

Передав секретарше напечатанный на машинке экземпляр, который она мрачно зарегистрировала в похожей на гроссбух книжище, Морхинин собрался в Гнездниковский переулок.

– Вы знаете, сколько прозаиков официально состоит в Союзе писателей Москвы? – внезапно спросила его секретарша. – Нет? Три тысячи. А во всем Союзе знаете сколько? Двадцать пять тысяч. Понимаете?

– М-да, – неуверенно и встревоженно произнес Морхинин.

– А приносят регистрировать и рецензировать каждый год сто тысяч романов, повестей и рассказов. Я уж не говорю про стихи, – сверля побледневшего Морхинина негодующими зрачками, изливала горькую информацию секретарша любезного Ковалева.

– И… что же? – растерянно поинтересовался Морхинин.

– Не ходите с запиской в Гнездниковский. Не ходите. Толку не будет.

Но, вдохновленный обнадеживающими словами Ковалева, Морхинин поспешил было по указанному адресу, однако чуть не сбил с ног элегантную черноглазую девушку в кожаном плаще. Из-под синей вельветовой кепки ниспадали пряди бесцветных, как платина, волос. Открытые в улыбке зубы и чуть подкрашенные большие глаза сияли. Отброшенные полы плаща показывали ножки, просто убивающие стройностью и стремительностью походки. Девушка казалась неотразимо очаровательна.

Войдя в приемную, она спросила небрежно:

– Веруша, шеф у себя?.. Так че ты сидишь, а не докладываешь, что пришла Баблинская собственной персоной, как договаривались? – Баблинская рассыпала серебристый смешок, распахивая и закрывая за собой дверь.

– Кто она? – шепотом поинтересовался Морхинин.

– Поэтесса и хамка, – шепотом же пояснила секретарша, лицо ее при этом исказилось от ненависти. – Редкая сволочь, – добавила она, наклоняясь к оторопевшему Морхинину, – и дешевая, прости господи…

Надо сказать, до аудиенции к Ковалеву Морхинин давал читать своего «Плано Карпини» одному журналисту-международнику, который жил с ним в одном подъезде в отдельной «трешке» с женой и дочерью, девушкой лет шестнадцати, страдавшей психическим отклонением на сексуальной почве. Эта ее особенность проявлялась, когда родители-журналисты улетали за рубеж, а школьница оставалась наедине с вожделениями юности. У нее постоянно собирались компании молодежи, веселящейся под грохот входящего в моду хардрока, переливчатый визг и взрывы подросткового хохота.

Нечаянно, сумрачным вечером, дочь международников (звали ее Матильда или Матя) приблизилась к возвращающемуся после церковной службы Морхинину.

– Пойдемте ко мне, Валерьянчик, – пьяненьким голоском с сипотцой предложила Матя. – Мне как раз требуется что-то вроде валерьянки.

– Нет уж, детка, обойдись как-нибудь без меня, – отказался усталый Морхинин, представляя реакцию ее родителей по поводу такого альянса. – И вообще мне бы не желалось наблюдать из-за тебя небо в квадратах.

– Ну почему, дядь Валь? Мне скоро шестнадцать. Опять придется дворника звать, – захныкала Матя. – Вы красивый и чистенький, а от него пахнет…

Глаза Мати были круглы и глупы, как у нерпы. Морхинин удалился от нее с поспешностью морально безупречного гражданина.

Ее отец, журналист-международник по фамилии Крульков, был крепыш маленького роста, ходивший по вечерам играть в теннис, заканчивающийся потом бутылкой водки пополам с партнером. Как раз таким «теннисным» вечером Морхинин и столкнулся с Крульковым на улице. Погода портилась, под порывами ветра летели крупные капли дождя, и журналист выглядел немного хмурым. Тем более что он проиграл своему сопернику все сеты подчистую.

– А, хэлло, Валерьяша, – оживился он, увидев Морхинина. На его энергичной физиономии возникла мимическая фигура удивления. – Ей-богу, не ожидал. То есть, я хочу сказать, не ожидал от твоего романа такого впечатления. Ну, думаю, подсунул певчий какую-нибудь графоманскую муть. Начал читать и, знаешь ли, зачитался. Все есть. Слог, язык кинематографический. Проглотил с удовольствием. Надо позвонить в издательство «Передовая молодежь» одному типу. Фамилия его Дунаев. Вообще-то он скот и просто так ни для кого делать ничего не будет. Но я попрошу тебя принять. Держи его телефон.

Морхинин несколько раз звонил Дунаеву безрезультатно. Правда, тот ободряюще сказал, что если уж Крульков хвалит, то, наверно, роман чего-то да стоит. Но сам он, Дунаев, занят по горло и не имеет ни секунды свободного времени.

– Впрочем, стремитесь к своей цели, – закончил последний телефонный разговор Дунаев. – Раз вы талантливы, не хочу вам помогать. У меня такой принцип.

– Талантливым нужно помогать, бездари пробьются сами, – изрек затасканную банальность кто-то рядом с Дунаевым.

На том конце провода вспыхнуло яркое матерное ругательство, и Морхинин понял, что здесь надежды оказались напрасными.

Теперь же, после разговора у приветливого Ковалева, с его запиской в кармане, Морхинин явился в Гнездниковский переулок.

В первой же комнате его встретил молодой человек приятной наружности. У него была живописная шевелюра в сочетании с большими пышными усами. От этого молодой человек казался загримированным опереточным казаком, только одетым в свитер и джинсы.

– Микола Лямченко, – прочитав записку Ковалева, тенорком представился молодец с усами. – Сейчас передадим вашу рукопись Федору Симигуру.

Они вошли в следующую комнату, где проводился, по-видимому, литературный семинар. Несколько унылых юношей и девушек сидели перед столом, за которым курил трубку желтовато-смуглый человек восточного типа.

Лямченко подошел к столу и сказал:

– Хведя, вот Иван Фелидорович прислав хлопца з романом. Прочти. И безпрецедентно изъяви свое мнение.

Восточный человек взял папку Морхинина, взвесил в руке, положил на стол перед собой. Потом пристально посмотрел на автора:

– Кирпичи производите? Не одобряю. Поначалу следует тонкие лаваши испекать, почти прозрачные. Чтобы качество угадывалось на просвет. Через неделю получите ответ. Мрачный и беспощадный. Так вот я и говорю, Данте… – Симигур перевел черные выпуклые глаза на унылых слушателей.

Похожий на опереточного казака молодец с большими усами намекающе улыбнулся Морхинину:

– Приходите через неделю в это же время. Вместо водки принесите две бутылки портвейна. Хведор больше портвейн уважает. До свиданки, дорогой гость нашей молодежной организации, хотя вы похожи больше на дядьку, чем на парубка, гы-и…

Погода менялась, то становясь почти зимней, то затяжными дождями возвращаясь к слякотной осени. Морхинин с нетерпением дожидался, когда пролетит неделя. Он пел на церковных службах. При перерывах в церковном священнодействии Валерьян иногда улыбался, даже запускал легонькие комплименты высокой стройной девушке Юле с короткой стрижкой и превосходным сопрано.

Через неделю после знакомства с Ковалевым, Лямченко и Симигуром, купив две бутылки «Таврического» портвейна, он прибыл в Гнездниковский переулок. Лямченко и смуглокожий Симигур его ждали. Симигур загадочно потирал руки. Папка с морхининским романом была при нем.

– Гы-и… хороший человек, – ласково посматривая на Морхинина, достающего бутылки, изрек Микола.

Когда выпили по стакану, Симигур встретил томным восточным взглядом глаза Морхинина, жаждущие оценки.

– Удивлен, – произнес он. – Проза пестрая, насыщенная массой всяческих дряхлоазиатских сведений и этакой драчливой возни: мечи, стрелы, саадаки, иноходцы-текинцы, барабаны-наккары на слонах, шум, гам, тарарам… Это прямо-таки слышно. А видно – голубоватые холмы монгольских степей и скрипучие повозки, волокущие белые юрты, а еще сторожевые башни и стремительные конные караулы, рассыпающие в ночной тьме искры смоляных факелов… Краснощекие монголки с косами до пяток и нежные китаяночки, пахнущие жасмином, и этот хитрый, умный, отважный католический монах… Скажу прямо: роман изрядный. Автору ужасно интересно было его писать, а потому и читателю интересно его читать. Разливай пойло, Миколка. А через три дня, Валерьян, попремся к одному троглодиту пробивать издание. Может быть, выгорит.

– Не, если бы тема была отечественная, – вмешался Лямченко, – то на раз плюнуть в «Совписе» бы толкнули. А так… придется поскрипеть. Китай этот да еще монах, хрен бы его батьке… Но ничого, не сумовайся, Симигур не такое издавал, – констатировал в финале усатый молодец в джинсах.

Спустя три дня Морхинин при галстуке и с романом в портфеле стучался в комнату Лямченко. Тот вышел скучный и прикрыл за собой дверь. Из-за двери донеслись женское хихиканье и чей-то басовитый сытенький гоготок.

– Все пока отменяется, – развел руками Лямченко. – Симигур умер. Так шо ничого не поделаешь, жди случая.

– Как умер?! – ужаснулся Морхинин, вытаращив глаза.

– Да взяв сегодня ночью и того… перекинувся на тот свет, – пожал плечами Лямченко. – Ладно, пиши, заходи, приноси, не забувай знакомства.

Ошарашенный Морхинин, разочарованный и задумчивый, побрел совещаться с Обабовым.

– Я же тебе говорил, мон ами, начинать нужно с рассказа. Рассказ подавай и тыкайся по журналам, – назидательно разглагольствовал тот.

– Где ж я возьму рассказ? – огрызнулся расстроенный Морхинин. – Я не умею писать рассказы.

– А ты полистай свой романчик. Найди какой-нибудь подходящий эпизод, не связанный с кардинальной линией. Подсуетись с началом и с концом. Вот тебе и рассказ.


III

Когда проходила рождественская ночная служба, все было замечательно, как всегда. Полыхали в руках прихожан десятки свечей. Клир служил в белом торжественном облачении. Кадила, взмахивая, исторгали клубы фимиама. Хор пел старательно и возвышенно. Оживленно поблескивающие взгляды отражали, кроме православного торжества, предвкушение праздничного разговения.

Однако к часу ночи все уже приустали. Тем более что в десять утра предстояла литургия. Хор, как и духовенство, по окончании ночной службы потянулся к трапезной, где дожидались столы, уставленные всевозможным угощением, винными бутылями и даже прозрачными водочными графинчиками.

Направляясь следом за другими, Морхинин заметил среди покидающих храм прихожан высокую Юлю, спешившую в противоположном от трапезной направлении. Он быстро догнал девушку и коснулся ее локтя:

– Юлечка, а вы почему бросаете собратьев? Поднесли бы к губам рюмку-другую ради Рождества Христова…

– Нет, Валерьян Александрович, я не в состоянии после бессонной ночи петь утром. Поэтому я никогда не остаюсь на трапезу, а мчусь домой, чтобы поспать хоть часа четыре.

– Но вы можете не успеть на метро. В два закрывают. Берете «бомбиста»? А это не опасно ночью для очаровательной девушки?

– Меня подвезет на машине двоюродная сестра. Она была на службе. У нее и переночую.

– Эх, жаль! – искренне воскликнул Морхинин, имевший намерение после разговения пофлиртовать с хорошенькой Юлей. – Хотя мне, собственно, тоже деваться некуда. Певчим настоятель помещение для отдыха не предоставляет. Мыкайся до утра где хочешь.

– Тогда поехали. Уж устроим вас как-нибудь на ночь, – сказала Юля. – Если, конечно, вы не станете сожалеть о выпивке и закуске. Так что же?

– Еду, – заявил Морхинин.

За рулем белой «Волги» сидела, ожидая сестру, стройная особа в легкой куртке и норковой шапочке. Из-под шапочки струились по плечам светлые пряди. Удивленно взглянули темнеющие даже в полумраке черные глаза и блеснули весело открытые зубы:

– О, Юлька, да ты с кадром? Лихо!

– Наш лучший бас Валерьян Александрович, – представила Морхинина слегка покрасневшая Юля. – Это он солировал, когда пели «С нами Бог». А это моя сестра Кристина. Христя, мы решили…

– Ах, уже вот так? «Мы решили…» – с интонацией коварства и разоблачения перебила Кристина. – И что же вы решили?

– Не оставаться со всеми пить и жрать, чтобы потом коротать ночь непонятно где, а поспать нормально, хоть немного. К десяти-то снова на клирос.

– Надо бы заехать в какой-нибудь магазин, взять вина, – засуетился Морхинин. – Рождественская ночь все-таки…

– У меня есть дома по глотку коньяка, – сказала водительница «Волги». – Вам все равно больше нельзя, пичужки церковные. Кому веселиться, а кому молиться.

– У тебя всегда рифмованно получается, Христя, – засмеялась Юля и произнесла с явной гордостью за сестру. – Кристина Баблинская, поэтесса, член Союза писателей, вот так-то…

Морхинин похолодел. Ему сразу показались знакомыми дерзкий профиль, платиновые волосы, уверенный грудной голос и, кажется, нагловатый тон.

Оставив машину у подъезда, поднялись на лифте в двухкомнатную квартиру Баблинской. Обстановка оказалась довольно эффектной – с оригинальными торшерами, какими-то мохнатыми шкурами на полу, с низкими пуфами и эстампами довольно формалистического пошиба.

– Так, – распоряжалась хозяйка, – в туалет, в ванную комнату. Потом поздравляемся и – дрыхнуть.

Морхинину постелили в «бывшей комнате мужа», как объявила Баблинская.

– А муж… – заикнулся из вежливости случайный гость.

– Улетучился, – насмешливо пояснила Христя.

Когда звякнули три тонкостенных бокала с коньячными лужицами на дне, Морхинин не мог не залюбоваться сестрами. Обе на редкость стройные, с точеными ножками и лебедиными шеями. Кристина более округла в бедрах и высокогруда. Юля еще сохранила нечто подростковое, хрупкое, и в движениях ее чувствовалась легкая неуверенность. От резкого света хрустальной люстры лица сестер казались немного кукольными, с полным отсутствием теней, но брови, воистину соболиные, превращали их в настоящих красавиц со старинных портретов. Различие заключалось в глазах: нежно-карих, удлиненных у Юли и черных, глубоких у Баблинской.

– Все, ребята, скидываем одежку и – в горизонталь. – Стоя под люстрой, Кристина будто дирижировала перемещениями сестры и гостя, указывая изящным пальчиком. – Мы с Юлькой – на кровати. Валерьян – без фокусов – на двух шкурах, потому что диван короток… Отбой, спим.

Свет сразу погас. Сестры легли и без предварительных перешептываний затихли.

Повесив костюм на спинку стула, Морхинин с наслаждением вытянулся под пледом. Коньяк, усталость после праздничной службы, абсолютная тьма и тишина быстро соорудили сладостное начало сна, оттеснив в сторону мысли о близком присутствии двух прелестных молодых женщин.

Внезапно мягкое, горячее, крадущееся движение женской руки по его телу возвратило Валерьяна в мир бодрствующих.

– «Не пугайтесь, ради Бога, не пугайтесь… Я не стану вам вредить…» – прошептал голос невидимки текст из «Пиковой дамы».

– А Юля? – также тихо спросил Морхинин.

– Уже отключилась. Аж пузыри пускает… – и тут же поцелуй, ароматный от помады и коньяка, впился в его губы.

Рука Христи Баблинской продолжила путешествие по его телу. И опять поцелуи, и искусные действия горячей ладони, и нежное упругое тело, прильнувшее к нему… Убедившись в боеготовности, Морхинин хотел поменять позу.

– Не мешай, я люблю так, – с похотливым смешком объявила Кристина, водружаясь на нем. Тяжело дыша, она кощунственно поскакала в глубину этой благостной, тайно-пламенной для них ночи.

Наконец, Баблинская склонилась к его лицу и чуть слышно прорычала:

– Я улетаю в рай…

После чего они еще минуту стискивали друг друга в объятиях.

– Ух, дядька, – ложась рядом, пробормотала Кристина, – давно меня так не пробирало…

– Я тебя видел в приемной у Ковалева, – припомнил Морхинин.

– Да и я тебя сразу узнала, – сообщила Кристина. – Нахохленный вахлак с кирпичом под мышкой. Настрочил роман про трудовые подвиги церковного коллектива?

– Я написал про итальянского монаха, добравшегося до Монголии в тринадцатом веке.

– Слушай, Валька, да ты ж клад. И романы из древней истории пишешь, и басом поешь, и сладко жмешь. Может, ты и стихи кропаешь? Я вот уже придумываю: «Сон мой, сон мой, сон мой властный, эксклюзивный, волопасный, превращающийся в явь…» У меня после случки, как правило, вдохновение…

– А что такое «эксклюзивный, волопасный»?

– Не твое дело. Это заумь. Сказано у Гумилева: «Священное косноязычие тебе даруется, поэт…»

– Я бы уж тогда написал: «Сон мой страстный, исступленный и прекрасный…» – Морхинин испугался своей дерзости: все-таки известная поэтесса Баблинская, а он тут…

– Чего, чего? Банальность, хрестоматийный оборот. Я к своему «волопасный» потом конец пришью.

– Я бы так никогда не сумел, – чтобы загладить дерзость, сказал Морхинин.

– Значит, ты все-таки и стишками балуешься, а не только молодым телкам глазки строишь, хрычуга. Сколько тебе уже накапало? Тридцать пять есть?

– Ровно на семь лет больше, – честно признался Морхинин.

– Обалдеть, как ты молодо выглядишь. А ну читай свое мусорье, юный стихотворец. Приятно полюбоваться на графоманские потуги.

– Я стесняюсь.

– Говорю, читай. Не то Юльку разбужу и в грехе блудном сознаюсь.

– Да я свои стихи плохо помню. Пишу, когда делать нечего. Про весну можно?

– Валяй.

Не найдя в приуставшей памяти ничего лучшего, Морхинин тяжело вздохнул, удивляясь в душе вечным недоразумениям своей жизни, и шепотом прочитал:

Меня волнует сырость ветра,
Я не могу весну понять:
К чему ей в душах взмахом плектра
Коварно струнами играть?
Я, как мальчишка, неотесан,
Встревожен, старый книгочей…

Кристина приподнялась на локте. Она с любопытством разглядывала во мраке случайного любовника.

– Вот тебе и пинг-понг, – сказала она. – Такое выжмут немногие. А еще? Читай, бас-контрабас!

– Дай подремать. Завтра голоса не будет на хлеб заработать.

Незаметно для себя Морхинин заснул. Баблинская бледным пятном скользнула к двери и скрылась. Шла Рождественская ночь. Ангел Валерьяна укоризненно качал головой в золотистом нимбе над грешным телом своего подопечного и надеялся, что за пение предстоящей литургии – как всегда, искреннее и старательное – что-нибудь ему, может быть, и простится.

В восемь утра рявкнул бульдогом модный будильник. Юля заглянула к Морхинину:

– Валерьян Александрович, пора.

– Да-да, спасибо, Юлечка, – бормотал Морхинин, вставая.

Чувствовал он себя скверно, будто набрался вчера за праздничным столом.

– Братья и сестры, я не в силах везти вас на колесах, – заявила Баблинская, зевая и даже эту не слишком эстетичную гримасу делая очаровательной. – Давайте дуйте на метро или возьмите халтурщика. Пойте, дорогие мои, во славу Божию. Валерьян Александрович, ваше присутствие произвело на меня самое благотворное действие, – Кристина хитро подмигнула ему черным припухшим глазом. – Жду в ближайшие дни со стихами… – произнесла она размазанными, будто окровавленными губами.

Пока ехали на метро, Юля неожиданно рассказала Морхинину совсем неподходящую к празднику скабрезную историю.

Заключалась она в следующем. После развода с мужем Кристина завела любовника. Молодого, смазливого, похотливого журналиста. На вечеринке, не зная о его отношениях с сестрой, Юля познакомилась с этим пьянчужкой. Пили много, танцевали до упаду, и к концу ночи Юля поддалась настойчивости проходимца. («Благонравная церковная овечка», – ревниво возмутился в душе Морхинин.)

В ближайшие дни девушка обнаружила у себя неблагополучие по женской части. Тут раздался телефонный звонок журналиста, в бешенстве вопившего, что она наградила его некой заразой. Скоро выяснилось: первоначальный источник болезни заключался в неразборчивости Кристины. Подцепив у кого-то эту постыдную «нечисть», она передала ее новому любовнику.

– Я хотела вас предупредить, – озабоченно сказала Морхинину девушка с карими глазами, – моя сестра талантливая, веселая и добрая. Но она излишне раскована в интимных отношениях.

– Что вы, Юлечка, – лицемерно склонил голову Морхинин. – Как можно допустить подобное… Все это заботы молодости, а мой поезд ушел.

Юля почему-то улыбнулась загадочно и недоверчиво покосилась на Валерьяна.

Настроение Морхинина было испорчено. Только после медицинского освидетельствования он успокоился. Комплименты и ласковые улыбочки, адресованные Юле, Валерьян Александрович решил постепенно свести к нулю. А при случайной встрече с ее сестрой, с этой взбалмошной, «безбашенной» поэтеской, – тут следовало подобрать особую манеру общения: прохладную, отстраненно-вежливую. А еще лучше: не встречаться вообще.


IV

Морхинин принял совет Обабова и преобразовал одну из глав романа в рассказ. Казалось, вся сюжетная коллизия словно приостановилась, чтобы создать историйку на пятнадцать машинописных страниц.

Содержание этого места говорило о пытавшихся восстать китайцах, которые терпят поражение, и двое из них хотят бежать из города, где под саблями разъяренных монголов кровь льется рекой. Ворота в сторожевых башнях охраняются, однако стража одной из башен, состоящая из несущих службу в ханском войске русичей, выпускает из города обреченных на казнь повстанцев.

Морхинин назвал рассказ довольно изысканно: «Милость бородатых гуйфанов». «Гуйфанами» китайцы именовали демонов; их изображения на стенах буддийских святилищ представляли очень рослого человека (в противоположность приземистым монголоидам) с широко раскрытыми голубыми глазами, что для жителей дальневосточных стран в ту эпоху являлось отвратительным и ужасным. Кроме того, гуйфаны обладали большими светлыми, как солома, бородами. У китайцев же и монголов бороды либо тщедушные, либо вовсе отсутствуют. По всем этим внешним качествам русские воины олицетворяли представления китайцев о демонах, тем не менее проявивших к ним спасительное снисхождение.

Обабов посоветовал отнести рассказ в известный журнал «Страны и континенты». Среди всяческих статей этнографического содержания там допускались приключенческие рассказы, в том числе исторические.

Морхинин выяснил нахождение журнала и, скрепив тщательно отпечатанные листки, явился в редакцию. Тогда еще не было современных охранительных строгостей, когда пройти в иное издательство или редакцию почти так же сложно, как в министерство иностранных дел. Не обнаружив никаких табличек на закрытых дверях, Морхинин стукнул в первую попавшуюся.

– Входи! – раздалось из-за двери.

За столом сидела девица с блондинистыми кудряшками чуть ли не школьного возраста. Она зевала и чистила ногти блестящей, заостренной пилочкой.

– А главного нету, – радостно сообщила обладательница пилочки и кудряшек. – Он теперь редко приезжает в редакцию.

– Тогда, может быть, заместителя…

– И заместителя нету, – почти с восторгом хихикнула девица. – Он еще реже бывает.

– Тогда направьте меня к простому редактору, к любому.

– Вы принесли статью на какую тему? География? Океанология? Тропики?

– Нет, я хочу показать исторический рассказ.

– Вам надо к Бобровой, – подумав, сказала юная представительница журналистики. – Если тема никому не подходит, значит – к ней. Идите по коридору до самого конца, в последнюю дверь.

Преодолев эту последнюю дверь, Морхинин встретил взгляд пожилой женщины в самовязаной коричневой кофте. Она сидела за массивным письменным столом и пила из большой чашки с золоченым ободком по краю. Рядом на тарелке лежали две баранки с маком и пирог безусловно домашней выпечки.

– Приятного аппетита, – вежливо заулыбался автор «Гуйфанов». – Мне подождать или… вы Боброва?

– Боброва, – кивнула женщина в вязаной кофте. – Путешествие? Экономический обзор? Что у вас?

– У меня рассказ.

– А у меня обед, – серьезно сообщила пожилая женщина. – Рассказы мы берем редко. Погуляйте по коридору пока что. Я закончу обедать, прочитаю ваш рассказ и вас позову. Кладите сюда, – она указала на угол стола.

Морхинин осторожно положил рукопись и на цыпочках удалился. Мотаться по коридору пришлось долго. Стулья у его стен отсутствовали, поэтому отдохнуть не довелось.

– Автор! – раздался из-за двери голос Бобровой. – Зайдите.

Морхинин снова предстал перед первой инстанцией вершителей авторской судьбы.

– Так, – глубокомысленно произнесла Боброва.

Чашка и тарелка перед ней были пусты. Она держала в руках рассказ Морхинина. Причем держала как-то грубо и небрежно, сминая страницы явно замасленными пальцами.

– Так, – снова повторила Боброва. – Ну, я прочитала половину… Сам написал-то?

– То есть? – растерялся Морхинин. – Ну, конечно, сам. А почему вы спрашиваете?

– Да, мне кажется, это отрывок из какой-то большой вещи, – уставившись в рукопись, продолжала опытная Боброва.

«Вот черт, и не обманешь их, окаянных», – подумал, расстроившись, Морхинин. Он пожал плечами и соответствующей мимикой изобразил свое полное недоумение:

– Ну, почему же… Вам не нравится?

– Нет, мне как раз нравится. Слог гладкий, и все происшествие с этими китайцами…

– Там еще русские будут, – торопливо сообщил Морхинин. – Они стражники на службе у монгольского хана, и они-то…

– Вот что, – прервала его сотрудница журнала. – Давайте я дочитаю до конца и покажу заместителю главного редактора. Позвоните через пару недель. Запишите телефон секретаря. Она передаст вам ответ редакции. Ваша фамилия на рукописи указана? – Она повертела рассказ перед своими очками. – Добро. Ну, звоните.

Придя в Домнартвор, Морхинин рассказал Обабову о переговорах с Бобровой. Обабов возбудился и сверкнул глазами.

– Ага! – вскричал он, потирая ладони. – Слушай филолога Вадима Обабова! У тебя есть консультации по хорам? Нет? Тогда сейчас же садись и строчи второй рассказ. И причем что-нибудь лирическое. Сентиментальное, милое. О знаменитом певце… Ты же изучал историю музыки! Успех будет стопроцентный. Ну кто там? Россини-Баттистини? Карузо-Карапузо? «О белла донна наюрна тай соле…» – уродуя итальянский, взял фистулой Обабов. – Давай-ка лучше тенора, – не остывал, разогретый творческой идеей, Обабов. – Тенора поют в операх про любовь, а басы – борцы с врагами родины или злодеи… Пиши, Валерьян.

И Морхинин написал о случайно встреченной им в картинной галерее старушке, вспоминающей про великого русского певца Леонида Собинова. У того был редчайшей красоты тенор, да и сам певец славился как необычайный артист. Он первый создал на сцене образ Ленского в опере Чайковского, прямо по поэтическим указаниям Пушкина: «Красавец в полном цвете лет, поклонник Канта и поэт… Всегда восторженная речь и кудри черные до плеч». Ленский Собинова стал классикой. И прелестный нежный тенор, и очаровательная внешность, и стройность, как у балетного премьера, сводили женщин с ума.

Старушка рассказала, как не сумевшие купить билет на спектакль с участием Собинова платили три рубля капельдинеру (немалые деньги в те далекие времена), чтобы у приоткрытой двери зала в самом начале оперы услышать несколько фраз Ленского, спетых Собиновым: «Медам, я на себя взял смелость привесть приятеля… Рекомендую вам: Онегин, мой сосед…» – и двери в зал закрывались. А истомленные и потратившиеся поклонники отбывали домой с восторженной и ублаженной душой.

В рассказе Морхинина старушка вспоминает юность, влюбленность в Собинова, пронесенную через всю жизнь, и последний концерт великого певца – уже полного, с голым черепом, пожилого человека. Но для нее он оставался по-прежнему молод, неотразим. Она провожала его и в последний путь, а потом, в день его рождения, несмотря на свою скудную, трудную, неустроенную жизнь, всегда приносила к надгробию скромный букет. Может быть, этот знак счастливого воспоминания оказывался слишком жалким, но верным – из года в год. Словом, рассказ был сентиментальный, как заказывал Обабов. Назывался он «Последний концерт».

– Эта штука пройдет железно! – восклицал наставник неопытного писателя. – Только не вздумай посылать в толстый журнал, политизированный, чванливый, избалованный знаменитыми авторами и охраняемый капризными редакторами. Надо послать в журнальчик для женщин.

Морхинин послал рассказ в журнал «Труженица». Обабов радовался перспективе публикации «Последнего концерта» больше самого Морхинина:

– Когда рассказ выйдет, с тебя бутылка «Саперави» или «Цинандали». Ты знаешь, водку я не употребляю, – заявил он.

Позвонив через две недели, Морхинин услышал приятный женский голосок, подтвердивший судьбу рассказа в ближайшей перспективе.

Наконец долгожданный день настал. «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы…» – напевал про себя Морхинин, отправляясь по адресу женского журнала. Морхинин оказался в бухгалтерии, где предъявил паспорт и получил значительную для него сумму. Потом возникла девица из редакции (курьер или секретарь), почему-то кривившая верхнюю часть своей фигуры налево – из особого кокетства, что ли… Кривила она и рот, любезно отдавая автору два прекрасных глянцевых и ярких авторских экземпляра. Одета «труженическая» девица оказалась исключительно в клетчатое – расклешенную юбку и блузку с рукавами на три четверти.

С самодовольно-счастливой улыбкой Морхинин принял из рук девицы эти два бесплатных журнала как автор основной прозаической вещи (остальное – всякая дребедень). И вот его большой, замечательно оформленный рассказ «Последний концерт» с рисованным изображением поющего Собинова и четким, на светло-голубом фоне, указанием автора: «Виктор Морхинин».

У него потемнело в глазах. Руки, державшие журналы, затряслись от досады.

– Но, простите… как вас зовут? – обратился злосчастный писатель к клетчатой курьерше или секретарше.

– Меня? Римма, – немного удивилась вручившая ему авторские экземпляры девица.

– Римма… Но почему? – воскликнул Морхинин, сразу ставший несчастнейшим человеком. – Почему – Виктор? Меня зовут Валерьян.

– А… да, да… Извините, так получилось. Понимаете ли, номер уже направляли в типографию, а тут обед… А литературный секретарь куда-то ушел… А технический секретарь принес подписанный главным редактором макет и спросил: как зовут автора? И кто-то сказал: кажется, Виктор. Так и поставили: Виктор. Материал отправили и пошли обедать.

– Как же я буду дарить журнал с моим рассказом друзьям, родственникам, официальным лицам? Мне скажут: «Это не ты написал, а твой однофамилец». Что мне теперь делать?

– Н-не знаю, – пожала плечиками «клетчатая» девица и еще больше искривилась в левую сторону, собираясь уходить. – Тираж уже выпущен, его продают по всему городу.

– Я пойду к главному редактору. Это безобразие. Я потребую, чтобы в следующем номере дали опровержение, пояснение… извинение… Я не знаю что…

– Вряд ли это возможно. Хотя… Но такого случая у нас, пожалуй, никогда еще не было, – вздохнула Римма, скривила рот виноватой улыбочкой и торопливо удалилась.

– Черт бы вас побрал! – довольно громко произнес Морхинин. – И ведь в редакции все женщины. Где аккуратность, внимательность? Мать вашу перемать! Дуры!

Он позвонил по внутреннему телефону и попросил соединить с главным редактором Альбиной Алябиной. Сказали, что она будет через три дня.

Вечером Морхинин с хмурым видом сидел перед Обабовым в Домнартворе за одним из канцелярских столов. Между ними стояла бутылка «Напареули», а на расстеленной бумаге оставалось еще несколько пирожков с мясом. Лежали и два экземпляра «Труженицы» с рассказом Морхинина, перекрещенного в Виктора. Все уже было переговорено, бутылка почти выпита. Морхинин вертел в руках граненый стакан.

– Хорошо, я куплю еще несколько экземляров, переправлю имя сверху сам, но журналов выпущено девятнадцать миллионов семьсот пятьдесят тысяч. Некто Виктор Морхинин прославился.

– Мм… да… – Обабов потер переносицу и долил в стаканы вино. – Должен тебя еще раз огорчить. Как я узнал, Виктор Морхинин существует, член Союза писателей. Довольно серый прозаик, но в писательских кругах известен. Это его сейчас поздравляют… Ты не думай, я не имею намерения поиздеваться над тобой в связи с гнусной ошибкой. Я это делаю, чтобы ты знал: бывает и похуже. Привыкай держать удар писательской судьбы. А факт таков: ты по паспорту получил деньги на Валерьяна, а Виктор приобрел за твой счет дополнительную известность среди «самого читающего народа».

Морхинин все-таки поехал в редакцию «Труженицы» ко времени, когда должна была появиться Алябина, главный редактор. На звонки по внутреннему телефону никто не отвечал, по городскому тоже.

В здании располагалось не менее восьми редакций. Взобравшись примерно на пятый этаж (ему почему-то казалось: «Труженица» находилась где-то здесь), Валерьян постучал в полированную дверь кабинета и вошел. При входе он не заметил никаких табличек.

За письменным столом, положив локти на стол, а подбородок на сомкнутые костлявые пальцы, грозно возвышался старик с вислым носом, с толстыми стеклами очков, с круглой головой, отсвечивающей свинцом.

– Что? – хрипло и желчно спросил старик. – Что вам нужно?

– Видите ли, произошло недоразумение. Мой рассказ в журнале «Труженица»…

– Вы слепой?! – перебил грозный старик с вислым носом. Будто для подтверждения этого предполагаемого им факта он снял свои широкие очки с толстыми стеклами и снова посадил их себе на нос.

Морхинин помотал головой.

– Где вы ищите журнал «Труженица»? Я спрашиваю – здесь? А меня отыскали вместо кривляки Алябиной?

Старик неожиданно проворно выбрался из-за стола, схватил Морхинина за рукав и потащил в коридор.

– Может быть, вы неграмотный? – продолжал он, тыча костлявым пальцем в стену рядом с дверью кабинета. – Вы не прочитали по слогам объявление, что здесь находится известный всему миру журнал «Костер»? – злобно сказал он и осекся.

На стене не имелось ничего, кроме темного следа в форме крупного четырехугольника. Были еще четыре дырочки от бывших шурупов, наверное, державших ранее само объявление.

– А вы знаете, что вчера ночью вдоль Краснопресненской набережной лупили полчаса из крупнокалиберного пулемета?

Морхинин поздно пришел после церковной службы домой и ни о чем не слыхал.

– Из пулемета? – поразился он. – У нас в Москве?!

– В Чикаго! – сострил старик и оскалил вставные челюсти. – Если, конечно, там есть Краснопресненская набережная. Вы не слышали, что танками давили совдеповскую толпу и при этом погибли три прекрасных молодых человека? Красавец-еврей, красавец-украинец и еще один тип…

– Тоже красавец? – по инерции переспросил Валерьян. – Ну а журналы-то почему убрали?

– Не убрали, а, по-видимому, перенесли. «Костер», кажется, не требуется больше зарождающейся демократии.

Старик мрачно вернулся в свой обезличенный кабинет, с размаху захлопнув дверь.

Морхинин обнаружил редакцию «Труженицы» этажом ниже, но там не нашлось ни одного сотрудника кроме уборщицы, которая запирала каждую комнату ключом. На вопрос Морхинина о редакторах, уборщица ответила:

– Нету, ни одного криспадента. Все скрылися. Им предоставили новое помещение гдей-то. А где, дорогой товарищ, не могу сообчить. Не знаю.

И Морхинин понял, что в усилии восстановить свое имя он потерпел фиаско. Потому как искать сейчас во взболомученной Москве помещение нужной редакции представлялось делом безнадежным. И он махнул рукой, спустился и зашагал в Домнартвор для совещания с Обабовым.


Однако Морхинин писал ночами новый роман: историко-литературный, если можно так определить его жанр. Словом, это была как бы очень вольная биография древнеримского поэта – прославленного, когда-то превозносимого до небес восторженной толпой почитателей, скандального и шумного, писавшего стихи о неразделенной любви. Из-за нее и погибшего.

Морхинин выбрал для своего романа давно минувший мир римских тог, шелестящих по плитам форума, роскошную изысканность столичной знати, суровое мужество завоевателей Европы, Переднего Востока и Египта, вопли и жестокое торжество амфитеатров. Он описывал, как внешне республиканская демократия давно преклонилась под самовластным правлением Августа. Он писал о Меценате, фантастическом богаче и тончайшем любителе поэзии, устраивавшем состязания стихотворцев, а среди них о небогатом и неловком от застенчивости юноше из средней Италии, приехавшем в грохочущую триумфами столицу.

Этот юноша не писал стихов, восхваляющих кумиров избалованного победами народа или прославляющих грозные походы легионеров. Он был влюблен в прекрасную римлянку Гостию, которую по неизвестным причинам переименовал в Кинфию. Юноша из тихого городка настолько был страстен и порывист, что легко переходил в стихах от лирических излияний к сатире, от философских рассуждений к остроумной и даже злой шутке и грубости. Он, провинциал, нередко щеголял этим среди надушенной сирийскими духами, изнеженной и развращенной аристократической молодежи. Жизнь его летела в потоке бесконечных светских интриг и вражды мстительных завистников. Но он был признан одним из лучших поэтов империи. Неожиданно, будучи еще в расцвете молодости, поэт погиб. Неизвестно как это было на самом деле. Среди бурных противостояний и неистовых празднеств, среди миллионного кружения толп в центре Рима жил поэт – и вот его не стало. Только его стихи до наших дней звучат чеканной тысячелетней латынью, говорящей о пламенной и горькой любви.

Морхинин назвал свой роман просто по имени – «Проперций». Пусть останется книга об этом юноше среди утвержденных в мировой классической поэзии гениев Вергилия, Горация и Овидия. Был еще блистательный Катулл – первый в римской поэзии. Однако это признавали немногие. Что уж говорить о Проперции, умершем примерно в том же возрасте, что и Катулл?

Не говоря ни слова Обабову, не пробуя показать новый роман в журналах, Морхинин снова пошел к Ивану Фелидоровичу Ковалеву. Его появление секретарша встретила с тем же презрением:

– Ивана Фелидоровича нет. Он в командировке, в Италии, – едва шевеля губами, сказала секретарь Вера. – Но я зарегистрирую вашу новую… трудовую победу. Можете сами отнести в отдел рецензий. Там примут, я позвоню. А где же ваш первый роман? Тот, что вы приносили прошлый раз?

– Понимаете, – горячо, с горестью неудачника заговорил Морхинин. – Прочитал его один очень благожелательный и достойный человек, одобрил и хотел помочь в издании… Но… – Морхинин развел руками и поник головой.

– Что – но? – с прежним презрением поторопила секретарь.

– Этот мой благожелатель… Симигур Федор… Он неожиданно умер.

– Все умрем, – холодно отрезала Вера. – А Симигур был беспробудный пьяница. Чего еще от него было ждать!..

Морхинин спустился на первый этаж. Постоял, разглядывая афиши чьих-то творческих вечеров в большом и малом залах ЦДЛ. Иногда из полуподвальчика, где, как он знал, находилось знаменитое писательское кафе, появлялись представители творческой интеллигенции в довольно крепком подпитии. Тут были в первую очередь поэты, затем более солидные компании прозаиков, а дальше те, кто еще богаче, – драматурги, сценаристы. Вокруг них суетились литературные прихлебатели.

Морхинин раза два побывал в этом специфическом месте с Миколой Лямченко из Гнездниковского переулка. Робко поглядывал он вокруг, мелко прихлебывая свой кофе, тогда как за многими столиками кипели литературные страсти. Писательские отношения выяснялись иной раз столь темпераментно и самобытно, что оппоненты хватали друг друга за галстуки. А бывало применяли и кулаки. От изумления перед такими открытиями в писательском мире Морхинин впадал в столбняк. Впрочем, все эти истории не так уж отличались от закулисной обстановки в оперном театре, где он прослужил двадцать лет.

В литераторском кафе случались происшествия, напоминавшие иной раз забавные анекдоты. Про них Морхинин узнал от Лямченко, который в ЦДЛ был свой человек.

Однажды группа кавказских литераторов отмечала юбилей своего знаменитого поэта. Виновник торжества, маленький довольно тучный старик, разрумянившийся от коньяка, тихо сидел в центре нескольких сдвинутых столиков и выслушивал со скромным достоинством славословия коллег-земляков. Когда возлияния превысили юбилейную норму, горячая кровь литературных джигитов запылала, сметая всяческие условности. Наконец, не выдержав давления пламенного темперамента, один из славословящих вылез из-за столиков, высоко поднял фужер, наполненный коньяком, и обвел присутствующих глазами:

– Вы слышали, как мы гордо превозносили здесь имя нашего замечательного поэта? Своим талантом он превзошел всех. Кого можно поставить рядом с ним? Кто, скажите мне, самый великий поэт Кавказа?

Выступавший посмотрел на случайно присутствующих в кафе – не горского происхождения. Те помалкивали на всякий случай. И все-таки нашелся среди них придурковатый правдолюб, негромко ответивший:

– Лермонтов – самый великий поэт Кавказа.

– Кто?! – грозно вскричал выступавший, невольно хватая себя за верхнюю пуговицу на брюках, где традиционно должна находиться рукоять кинжала. – Кто самый…

– Ле… Лермонтов, – уже бледнея, пролепетал неосторожный.

И воцарились в литераторском кафе разочарование и неловкость. Маленький румяный старик выбрался из центра юбилейного славословия и, покачивая умной головой, побрел к выходу. За ним бросилась вся компания сопровождавших его литературных мюридов[1], сверкая глазами и бормоча проклятия. Не забыли кинуть на столик пачку денег, которых хватило не только оплатить заказанные яства и напитки, но и вызвать восторг буфетчицы и уборщиц, внезапно обогатившихся.

Поскольку разговор с Морхининым возник после двух выпитых бутылок сухого молдавского вина и приятной закуски, Лямченко проявил благожелательность и инициативу к новому роману Валерьяна. Он позвонил в издательство, где имелась кроме прочих историческая серия. В ней разрешались иногда умеренно тиражированные античные или древневосточные сюжеты.

– Вообще-то с твоим перченым «Проперцием» морока будет, – сказал Лямченко. – Мало того, шо сюжет не с отечественной истории, так еще и про поэта какого-то хренова. Нет чтобы – если уж «дела давно минувших дней, преданья старины далекой…»

– Глубокой, – поправил Морхинин, не могущий допустить искажения даже одного слова у Пушкина.

– Ладно… ерундит. Я и говорю: если уж про «преданья старины», то уж взял бы Александра Македонского, Тамерлана там… еще какого-нибудь головореза. Или про восстание в Древнем Китае… Как там – «Желтые повязки»? Борьба народа с императорским феодальным гнетом… Ну, ничо, попробуем.

Лямченко накрутил номер «Передовой молодежи» и позвал к телефону редактора исторической серии.

– Здоровеньки булы, – сказал он, подмигивая Морхинину. – Это говорит Лямченко из секретариата Ивана Фелидоровича Ковалева, чуешь? Ага. А это кто? Владимир Цедилко? То добре, очень приятно познакомиться. Как у вас с выпуском казачьего журнала?.. А у меня к тебе, Владимир, просьба. Подойдет к тебе в издательство один хороший человек. Написал роман про древнего римского поэта. Иван Фелидорович его одобряет, я тоже. Разумеешь? Я надеюсь на успех. Мировую культуру тоже пропагандировать треба. Автора зовут Валерьян Морхинин. Запиши и заказывай ему пропуск для входа, – Микола положил трубку и хихикнул язвительно. – Присосался к издательству казачок с Кубани, хочет в крупные деятели выскочить, в борцы с «пятой колонной». Собрались они там журнал издавать под названием не то «Стремя», не то «В стремя»… Ну а меня назначили главным редактором газеты «Московская литература», вот так вот! Мы еще с тобой должны отметить то знаменательное событие.

Морхинин почувствовал во внутреннем кармане жалобное похудение кошелька. Но, разумеется, не возразил, а даже приятно улыбнулся своему новому литературному покровителю.

– Давай, езжай в «Молодежь» со своим перченым «Проперцием». Хотя надежды на успех маловато, пробуй. А тот Цедилко – редкий нахал, так что не расслабляйся… – Микола хлопнул Морхинина по плечу, отчего бывший оперный хорист малость поморщился: не выносил таких дружеских фамильярностей.

Было понятно, что, несмотря на молодость, Микола Лямченко был уже опытным чиновником Союза писателей и знатоком многого, относящегося к этому уникальному во всем мире литературному концерну.

Владимир Цедилко оказался стройным молодым человеком с курчавой каштановой головой и усиками-стрелками. Одет он был в темно-синюю полосатую тройку с шикарным галстуком, расцвеченным оранжевыми и черными цветами георгиевского штандарта.

– Рад познакомиться с писателем исторической ориентации, рекомендованным такими уважаемыми людьми. Покажите вашу работу. О, вполне солидная папка! Думаю, в будущем году «Проперций» будет издан при, так сказать, громе пушек и звоне колоколов. А как вы относитесь к тому, чтобы написать очерк или повесть о героях войны 1812 года для патриотического сборника? Положительно? И славно, славно! Тогда на выбор: командиры славных российских партизан – свободны Сеславин, Дорохов! Надеюсь, мы об этом еще поговорим.

«Чего Лямченко так поносил этого интеллигентного юношу? – недоуменно подумал Морхинин. – Однако не будем судить торопливо». Он передал свой роман предупредительному Цедилко и откланялся, приглашенный через месяц на собеседование.


V

За окном сыпанула метелица, закружились снежные спирали, возник под ногами гололед. Москва побелела, автомобили, среди которых появилось немалое количество иноземных марок, буксовали, скользили и лихо сносили зазевавшихся пешеходов, даже если те переходили улицу в положенном месте.

Кругом шныряли какие-то кооперативщики, предлагавшие привезенные из-за границы пестрые «челночные» шмотки, всевозможные швейцарские часы одесского производства, чудодейственные лекарства от рака, а кроме того – видеокассеты с порносюжетами и почти в открытую отлично действующее оружие: от «парабеллумов» до наших милицейских «макаровых» с запасными обоймами.

Поговаривали, будто рядом с Савеловским вокзалом команда военнослужащих во главе с офицером предлагала всем желающим купить зачехленную, поставленную на колеса боевую ракету. Москвичи обалдело шарахались от продавцов с погонами, и те долго не могли сбыть редкий товар. Но к вечеру обнаружилась группа южных людей, недорого приобретших ракету. Ночью ее отправили по соответствующему маршруту, хотя чеченская война была еще далеко.

Вспомнив о своих «бородатых гуйфанах», Морхинин отправился в редакцию «Стран и континентов». Без труда найдя комнату Бобровой, он постучал. Молчание. Постучав еще раз, Морхинин просунул голову в комнату.

Две женские прически – неряшливая Бобровой и сияющая блондинистыми кудряшками секретарши главреда – склонились над листами, похожими на верстку журнального номера. Морхинин собрался поздороваться, но Боброва подняла щекастое лицо и сказала:

– Чего приперлись? Не видите, люди заняты? У нас срочная перестройка в журнале.

– Я по поводу моего рассказа… Вы даже сказали тогда, что вам понравилось.

– Никаких рассказов. Никаких очерков, – сурово отрезала Боброва. – Наш журнал оставляет только свое название, свой этот…

– Бренд, – подсказала с ухмылочкой секретарша.

– Ну да, – подтвердила Боброва. – Остальное будет заменено на сенсационные сведения о шокирующих событиях в разных регионах планеты. Катастрофы, кровавые расправы, присутствие инопланетян, заговорившие человеческим языком лемуры, эротические обычаи, снежный человек…

Вошла еще одна сотрудница «Стран и континентов», худощавая, темненькая, с лицом усталой домохозяйки.

– Как же мне быть? – немного растерялся Морхинин. – Тогда верните рукопись.

– Некогда, – разозлилась Боброва; ее физиономия с удвоенным подбородком стала почти такого же цвета, как и самовязаная кофта. – Что, у вас второго экземпляра нету, что ль? Лида (это к худощавой, темненькой), ты не видала его рассказ?

– Да, я прочитала, – сказала Лида. – По-моему, хороший.

– Вот и верни его. Нам тут надо разместить рекламы туристических агентств, – сердито сообщила Боброва, но, встретив расстроенный взгляд Морхинина, зашипела от негодования.

– Давайте я помогу вам найти, – Лида начала выдвигать ящики письменных столов.

Ящики были набиты папками; пачки машинописных страниц самого разного качества. Все это кто-то писал, вдохновлялся, корпел над стилистикой, мечтал донести до глаз читателя, засветить свою фамилию на страницах популярного журнала. «Боже мой, сколько людей надеялись проявить себя в качестве литератора – и все напрасно. Зачем же это делаю я?» – подумал Морхинин, чихая от пыли и напряженно вглядываясь в груды рукописей, чтобы обнаружить своих «гуйфанов».

Он снял пальто, кепку и шарф. Вместе с Лидой они терпеливо выдвигали и переполненные ящики, просматривали, задвигали обратно. Время шло. Боброва периодически ругала назойливого автора и слишком порядочную сотрудницу. Но те продолжали корчиться у письменных столов в поисках рассказа.

Спустя час рассказ Морхинина нашелся на дне самого отдаленного ящика, хотя он оставил его Бобровой сравнительно недавно. Убрав «гуйфанов» в портфель, надев пальто и нахлобучив кепку, счастливый автор сказал Лиде:

– Вы редкий человек, просто удивительная женщина. Не знаю, как вас благодарить. Если бы не ваша помощь, рассказ остался бы валяться под кучей пыльных папок…

– Я тоже писала. Теперь работаю в отделе экономических обозрений.

– А кто вы по специальности? – не унимался Морхинин. – Какой институт закончили?

– Литературный, – ответила Лида и посмотрела в сторону.

Морхинин, естественно, начал высказывать по этому поводу множество сожалеющих фраз, но Лида остановила его:

– Все разговоры ни к чему. А вот попробуйте обратиться в один скромный журнальчик. Там моя подруга работает. Они иногда печатают небольшие рассказы. Только помещение арендуют где-то на окраине, чуть ли не в подвале. Вот адрес. Называется журнал «Россия молодая», с претензией, как видите. Но там собрались неплохие ребята. Спросите Ирину Мальцеву, скажете от меня. Моя фамилия Соболева. Желаю удачи.

Морхинин хотел поцеловать ее худую кисть, но Лида спрятала руку за спину:

– Что вы! Руки грязнущие. Поезжайте. Рассказ хороший. – И она ушла в комнату слушать раздраженное бурчание Бобровой.

А наш настойчивый герой среди беспрерывного мелькания машин и прохожих, клоня голову под порывами сердитого ветра, отправился искать где-то в отдаленном районе взбудораженной столицы редакцию журнала «Россия молодая».

Вы можете подумать, что неистовое тщеславие заставляло его упорно колесить по Москве. Нет, это не было жаждой популярности или погоней за славой. Да и времена для всего подобного наступили самые неподходящие. Им владела вполне извинительная гордость своего предназначения, бескомпромиссная преданность вновь избранному пути.

Редакция, которую он долго искал, находилась в цокольном этаже технического училища. Занятия там уже кончились. Какие-то парни в солдатских бушлатах носили большие запечатанные коробки к грузовичку у входа. Из училищной столовой пахло щами и подгоревшим молоком.

Оскальзываясь на ступеньках у входной двери, сбрасывая снег с кепки и отряхивая рукава, Морхинин вошел в вестибюль. Здесь все было заставлено целлофановыми мешками с непонятным товаром. «Кругом арендуют что только можно… будущие бизнесмены», – подумал Морхинин сердито и вполне объяснимо для человека, явившегося с рукописью в литературный журнал, а попавшего в помещение не то склада, не то промтоварной базы.

Близко от двери в вестибюле курили две женщины в наброшенных на плечи пальто. Женщины были миловидные, большеглазые.

– Извините, не подскажете… – начал вежливо Морхинин.

– В журнал? – оценив фигуру с портфелем, перебила его одна из них. – Пойдемте со мной, покажу.

Женщина бросила недокуренную сигарету на мокрый от натаявшего снега плиточный пол. Изящно балансируя телом, она быстро пошла между кипами целлофановых мешков и картонных коробок. Толкнув низкую дверь, жестом позвала Морхинина.

– Мальцева, это к вам, – сказала она и ушла в соседнюю комнату.

Морхинин покосился ей вслед, но тут же отбросил пленение легкого соблазна и вспомнил, зачем пришел.

– Вы ко мне? – Круглолицая дама в больших очках подняла голову от бумаг. – За гонораром? Пока ничем не можем помочь. – Она уперла руки в стол, отчего как-то шарообразно вспучилась: дама была избыточно полна.

– Нет, я не… – разулыбался Морхинин. – Я хотел бы предложить исторический рассказ. Приключенческий.

– У нас совершенно определенное направление, – круглолицая в очках развернула перед взором Морхинина веселенькую книжицу небольшого формата. Мальцева говорила быстро, слегка заглатывая букву «л», и листала номер «России молодой».

– Меня к вам направила Соболева Лидия… – догадался вставить он в эту словесную пулеметную очередь.

– Вы от Лиды? – остановила представление журнала Мальцева, подобрев и внимательно оглядывая посетителя. – Садитесь-ка, – указала ему на стул она и поерзала на месте, отчего ее собственный стул предупреждающе затрещал. – Сюжет, эпоха, суть замысла?

Морхинин, спотыкаясь, объяснил, как мог, кратко. Глядя в его рукопись, Мальцева прочитала вслух:

– «Внезапно мучительное видение словно отпрянуло. Исчезла толпа вокруг помоста, где уже желтела голая спина осужденного, доносился издалека одинокий женский плач, и слепил на солнце тяжелый, искривленный и зазубренный меч в жилистой руке палача…» Беру. Но что это за сверхэффектное название – «Милость бородатых гуйфанов»? Мы хотим, чтобы называлось конкретно и прямо. Русские воины выпустили из города китайских повстанцев? Значит, и в заглавии об этом должно быть указано совершенно точно. Позвоните через месяц. Только предупреждаю: насчет гонораров у нас пока срывы. Видите, чем приходится заниматься? – Грузная круглолицая Мальцева кивнула на дверь, за которой таскали куда-то мешки и коробки.

– Ничего, я могу подождать, – откланиваясь, сказал Морхинин.

Когда он позвонил через месяц, то получил приглашение безотлагательно явиться. Морхинин получил два авторских экземпляра из рук печального человека в сером пуловере. На обложке с сине-красно-белым подцветом значилось: «Северный Торговый банк», а на заднем листе: СП и какие-то иностранные слова в бронзовой изогнутой рамке, и дальше: «Официальный дистрибьютор фирмы SHELL в Санкт-Петербурге». «Ничего себе литературный журнал…» – вздохнул наш незадачливый герой, добровольно избравший для себя испытания и превратности писательской жизни.

Он нашел в журнале свое произведение, с удовольствием прочитал: «Валерьян Морхинин», а затем «Русичи», рассказ.

– Но ведь название-то было другое! – воскликнул негромко Морхинин.

– Таково решение редакции, – ответил печальный в сером пуловере. – А вообще всем понравилось. Симпатичная вещица. В отношении оплаты…

Гонорара за «Русичей» Морхинин так и не дождался.


VI

– Представляешь? Прихожу в ЦДЛ. Там внизу сидят официальные рецензенты… – возмущенно рассказывал Морхинин Обабову, дымившему «Винстоном». – Старый хрен, всклокоченный и щетинистый, как будто его сроду не брили и не стригли, мешки сизые под глазами. При разговоре вместо «р» произносит «л», как в детском саду. «Более сумбулной белибелды я еще не встлечал в своей долгой плактике». Это же надо такого типа определить мне. Его фамилия Флагов. Наверняка секретарша Ковалева нарочно подсунула ему мой роман.

– Га-га-га! – раскатился Обабов, пуская сочными губами кольца дыма. – Бездарные хамы, третирующие скромных творцов литературы!

– За другим столом женщина, – продолжал Морхинин, рассерженный, а потому настроенный сатирически. – Нос острый. Глазки маленькие, черненькие и злые. Волосы будто их нагуталинили, но забыли пригладить, торчат острыми клочками. И зубы, понимаешь, резцами вперед. Сущая крыса! Я даже потянулся глянуть, нет ли у нее длинного хвоста… Так вот эта рецензентка пищит пронзительным голосом грызуна: «Ваша проза устаревшая и сентиментальная».

– Стервятница! – уверенно и смачно произнес Обабов.

– Наконец третий… Противный, рыжий, нос бульбой, а смотрит волком. Фанаберия[2] в каждом движении, как у какого-нибудь зажравшегося мэтра. Фамилия зато Калаченко. «Я ваш фолиант просмотрел по-диагонали, – рычит рыжий, – чтобы не тратить время попусту, а оставить его для чтения произведений со всеми признаками постмодернизма и магического реализма. Актуальность – вот символ времени».

– Ну да, разумеется. Это когда текст без точек, без запятых. Когда подробненько изображаются порнографические панно на множестве терпеливых страниц и распремудрые обсуждения на ту же животрепещущую тему. Чем больше всякой блевотной чуши-перечуши, тем более модно и завлекательно для воспитания дебилов, – произнося свой уничтожающий спич, Обабов стоял в позе памятника Маяковскому на одноименной площади.

– Я и Миколе Лямченко доложил про рецензентов, – сказал Морхинин Обабову, продолжая разговор, – а он мне на это отвечает: «Плюнь с разбега и нарисуй ноль внимания. Это формальности уходящих времен. Наступают новые… да такие, шо ни в сказке сказать, ни пером описать. Ты слыхав шо новый президент, залезши на танк, балакал депутатам нашего белостенного сейма? Ни? Ну, шо ж ты живешь мимо политических аттракционов, хлопец! А президент объявив: «Берите суверенитету хто скильки схапает!» Теперь россиянцы осталися с калмыками да с якутами, не считая кавказских джигитов, которые, ей-боже, не пропустят случая объявить России газават, шо означает войну до победного конца, як при ихнем старинном батьке Шамиле». А что твоя Украйна, спрашиваю? «Та шо мне мыкаться? Я россиянин, родився в Курской области… Как в «Слове о полку Игореве»: «Мои куряне ратники бывалые, с конца копья вскормлены, дороги ими знаемы, овраги ведоми… сами скачут в чистом поле, яко сирые волки». Вот я какого роду! А я тут звонил в «Передовую молодежь», общался с Цедилко. Так тот Владимир жаловался на дирекцию, которая думает, оставить ли издательство издательством либо преобразовать в пивную фирму. Плакався сей Цедилко, шо казацкий журнал у них сорвался. Захватили его собратья из Краснодара. Еще на шо-то он плакався… Говорит, патриотов всех поголовно резать будут либералы и агенты ЦРУ».

Прошлый день ломились в издательство хулиганы не то с Тувы, не то с Таймыра. Сотрудники знаменитого издательства, перепугавшись, прятались в шкафы, а рукописи выкинули. Но – обошлось! Погром «Передовой молодежи» не состоялся: тетка на вахте, взяв швабру, налетчиков разогнала. Те ушли, только стекло у витрины расколотили. Потом сотрудники начали рукописи собирать. Некоторые нашлись, другие затерялись.

– А моя? – спросил тогда, побледнев, Морхинин у Лямченко. – А мой роман?

– Тебе, Валерьян, повезло. Твоего римского поэта Цедилко нашел. Рванул к главному редактору, радуясь, шо не погиб от налетчиков. Поставили они «Проперция» официально в план издательства, если оно, конечно, останется, а не превратится в пивную фирму.

– Господи, помоги! – взмолился Морхинин и вспомнил, сколько раз он поил Владимира Цедилко и водкой с хорошим обедом в привокзальном ресторанчике (редактор жил в Лобне), и коньяком у какого-то художника, и снова водкой – у себя в комнате – почти до состояния лунатизма.

Ездил бывший хорист и в гости к Цедилко за город. Там познакомился с его братом. Они выпили довольно много водки, купленной Морхининым, и пылко говорили о внутренней оккупации России западными агентами. Причем Владимир Цедилко стучал по столу остервенело и громко кричал: «Пора, братья! (Хотя брат его присутствовал только один.) Пора собирать силы в кулак!»

Все это Морхинин рассказал Обабову, и тот, придя в отличное настроение, поздравил своего коллегу с явным положительным сдвигом на литературном поприще.

Морхинин тоже приободрился, получив в бухгалтерии «Передовой молодежи» довольно крупный в его понимании аванс за «Проперция», хотя деньги были уже совсем не той ценности, что еще пару лет тому назад.

На следующей неделе Цедилко напомнил Морхинину о его согласии принять участие в сборнике о героях Отечественной войны 1812 года, ибо приближался один из юбилеев Бородинского сражения.

– Так вот, Валерьян, – сказал Цедилко значительно и даже с долей надменности, – я приготовил письмо директору музея «Панорама Бородинской битвы». От имени нашего издательства ему рекомендуется оказать содействие подателю сего письма гр. Морхинину материалами, имеющимися у них в архивах, о герое-партизане Дорохове.

Морхинин принял письмо от Цедилко обеими руками, столь торжественным показался ему этот деловой акт. Аккуратнейшим образом положив письмо на дно кейса, которым он заменил недавно свой старый портфель, Морхинин совершил даже полупоклон представителю издательства.

Затем он поспешил к «Панораме» и принял строгий вид: мол, писатель явился с официальным заданием редакции. В небольшом вестибюле плотный охранник, одетый почти по-военному (хотя без погонов и петлиц), выслушал желание посетителя говорить с директором. Несколько помедлив, он взял трубку телефона и доложил:

– Георгий Секлитиньевич, тут к вам гражданин просится. Пропустить?

Охранник потребовал паспорт. Раскрыл его и долго сверял черты морхининской физиономии с фотографией. Паспорт вернул. Опять помедлил и неохотно разрешил.

По ковровой дорожке, солидной лестнице с бронзовыми перилами Морхинин подошел к высокой двери и постучал. За дверью что-то сказали: он не разобрал, но понял, что войти можно. Обнаружил большой с антикварным оформлением кабинет и представительного мужчину средних лет за письменным столом красного дерева. По бокам стола в глубоких кожаных креслах сидели две дамы примерно такого же возраста, что и директор. Одна была очень респектабельная худощавая брюнетка с бледным лицом. Другая, интенсивно рыжая, намного упитаннее и полнокровнее. Обе сидели, закинув ногу на ногу.

Морхинин поздоровался и протянул директору письмо. Представительный директор, не дрогнув крупно вылепленным лицом, вскрыл его. Глядел в него секунд десять, а затем на Морхинина с таким осуждением в глазах, будто тот попросил немедленно занять ему миллион долларов.

– Вы хотите, чтобы сотрудники нашего мемориала вам помогали? Вам, неизвестному субъекту, с рекомендательным письмом от вашего дружка? Это пошло. И, если хотите, криминально.

– Но… – оторопело заговорил Морхинин, не понимая, чем вызвал негодование директора. – Это же официальный документ. Что тут криминального? И почему я неизвестный субъект? Моя рукопись… кстати, исторического содержания… уже включена в план издательства.

– Значит, вы историк? – вмешалась рыжая дама и сделала удивленное лицо.

– Нет, я не историк, – ответил Морхинин. («И зачем ты вообще вступил в диспут с этими профурсетками? Кто тебя просил?» – так его потом упрекал Обабов.)

– А кто же вы в таком случае? – еще больше удивилась рыжая и быстро перекинула ногу с левой коленки на правую; из-под недлинной юбки мелькнуло что-то заманчиво-неприличное.

– Я певец, – честно признался Морхинин.

– Он певец, – повторил директор, и его крупно вылепленное лицо приняло жесткое выражение. – А у меня триста сотрудников с высшим университетским образованием работают за своими столами с девяти утра до шести вечера, и никто им не предлагает написать очерк о герое войны двенадцатого года!

Морхинину померещилось, что в руке директора возник маленький браунинг. И что он хочет выпустить в него всю обойму.

– Но разве я мешаю кому-нибудь из ваших сотрудников писать о чем угодно и предлагать свои работы в любые издательства? – в свою очередь, за рыжей дамой удивился Морхинин.

– Певцы должны петь, а не заниматься писанием книг о войне 1812 года, – сделав свой голос совершенно ледяным, отчеканил директор. – Вот идите и пойте.

– Прошу извинить, – заговорила бледная дама с черными волосами. – Вы здесь объявили, будто бы рукопись вашей книги включена в план издательства… На какую тему написан этот шедевр?

– Я написал о римском поэте Проперции, – хмуро сказал Морхинин.

– О римском поэте? – насмешливо переспросила рыжая.

– Вы, конечно, прекрасно знаете латынь… – с тихим издевательством, почти с лаской в голосе произнесла брюнетка и перелила поток распущенных волос на другое плечо.

Бывший хорист вздохнул, будто выступал с лекцией:

– Элегии Проперция, как и поэмы Вергилия, Горация, Овидия, Катулла, Тибулла и других римских гениев, включая Плиниев – старшего и младшего, многократно переведены на русский язык. До и после революции. Фетом, Грабарь-Пассеком, Шервинским, Петровским и Пиотровским. Письмо верните, я ухожу, – Морхинин протянул руку к директорскому столу.

– А вот письмо редактора… э… Цедилко я не верну вам. Я направлю его в соответствующие инстанции, чтобы выяснить, почему так свободно дают рекомендательные письма в прославленный мемориал всяким певцам, плясунам, циркачам и тому подобной публике… – прошипел, как рассерженный гусь, директор.

– Отдайте письмо. Это не вы писали, нечего и присваивать, – стал упорствовать Морхинин и взял зачем-то со стола пресс-папье с изображением бронзового орла.

– Дубоногов! – позвал директор упавшим голосом, сразу растерявшим ледяную суровость. – Поживей, Дубоногов!

Широкими шагами вошел охранник в полувоенном обмундировании, сделал руки по швам и наклонил голову.

– Выведи, Дубоногов, этого типа. Он тут хулиганит.

– Письмо отдай! – крикнул Морхинин. – Чего сцапал? Давай сюда Цедилкино письмо!

– Ах, это слишком… – сказала дама с черными волосами и взглянула на Морхинина томно.

– Скандалист! – возмутилась рыжая дама. – Проходимец!

– Сама проходимка! – взревел Морхинин поставленным баритональным басом.

Но тут Дубоногов профессиональной хваткой взялся за Морхинина сзади, выкрутив ему правое запястье.

– Пройдемте, гражданин, пройдемте, – приговаривал он, уводя нашего героя из кабинета. – Чего зря шуметь? Милицию вызовут. Не отдает письмо директор? Ну, так он начальник, а вы простой человек. Они наверху разберутся сами.

Взбешенный Морхинин прибежал в «Передовую молодежь» и все рассказал Цедилко. Но редактор-казак только расхохотался.

– Тю! – сказал он весело. – Я уже натравил на них одного генерала в отставке. Он тоже захотел написать о чем-то своем, генеральском. Приходит в «Панораму» – я направил с письмом, – а его оттуда вроде, как тебя. Невежливо. Генерал обиделся и поехал прямо в министерство обороны. Там у него друг – начальник политотдела. Ну, теперь этому директору дадут прикурить и спереди, и сзади.

– А как же я? – уныло вопросил Морхинин, уже настроенный писать о 1812 годе.

– Получишь направление в «Ленинку», там тебе про любого найдут.

И верно: все произошло просто и бесконфликтно. На другой день Морхинин сидел в знаменитом зале и переписывал в ученическую тетрадь сведения из журнальных статей и мемуаров, которые показались ему интересными.

А через три недели примерно им был написан историко-патриотический очерк с элементами художественных приемов в описании занесенных русскими снегами тысяч вражеских трупов. По снежным дорогам в нем мчались, стискивая в ярости зубы, всадники с голыми саблями, казачьими пиками и раскрученными арканами. Под свист метели гнали они обмороженных пленных оккупантов, и среди всего этого беспощадного смерча народного сопротивления превосходно зарекомендовал себя Дорохов. «Из единой любви к Отечеству» – так посоветовал назвать очерк Обабов, пользуясь стилем того романтического времени.

Однако в стране и в издательстве «Передовая молодежь» происходили капиталистические пертурбации. Сборник о героях 1812 года приостановили. Издательство – слава тебе Господи! – осталось издательством. Оно стало акционерным обществом, и сейчас, на первых порах, ему требовались финансовые успехи во что бы то ни стало. Руководство лихорадочно совещалось, какую книгу выпустить первой. Половина сотрудников разбежалась по каким-то коммерческим организациям, не имеющим отношения к книгоиздательству. Среди беглецов оказался и Владимир Цедилко, бросивший мечту о создании в Москве казачьего журнала.

Но это случилось спустя некоторое время. А до того, как с моста Москвы-реки российские танки открыли прицельный огонь из орудий по этажам белостенного здания парламента, Морхинин все раздумывал, куда бы отнести на предмет публикации свой новоиспеченный исторический очерк.

Зашел в редакцию газеты «Московская литература», где главным редактором был его знакомый Микола Лямченко. Тот встретил Морхинина дружески. Выпили бутылку очень посредственной «Тульской» водки и две бутылки кисловатого «Жигулевского» пива, сопровождая выпитое салом, порезанным на экономные кубики.

– Я тебя направлю с очерком в один альманах, – сказал Лямченко. – Там у меня приятель Виссарион Толобузов в главнюках сидит. Он хочет выпустить книжечку на тему 1812 года совместно с каким-то офицером. Так шо, думаю, твой «Дорохов» подойдет для этого предприятия тютелька в тютельку. А попробуй еще отнести и в знаменитый журнал «Наш попутчик». Говорят, очень привередливые там сотрудники. Вообще-то верно, да бис его знает: может, возьмут. Бывают всякие чудеса по воле Божьей.

К описываемым годам «толстые» литературные журналы отчетливо разделились на две враждебные системы: тут ощетинились патриотические (с почвенным ориентиром), а супротив антипатриотические (с прозападным, авангардным уклоном). Бывший оперный хорист, а ныне церковный певчий Валерьян Морхинин был простоват и не вполне понимал эти литературно-политические сложности. Думал так: напечатали вещь – значит, хороший писатель. Лямченко пытался разложить эти различия по идеологическим полкам. Но у Морхинина в голове такие градации пока плохо укладывались.

– В тумане бродишь, Валерьян, в тумане, – назидательно говорил ему, несмотря на разницу в возрасте, его литературный проводник. – Того и гляди, сманят тебя враги, и пропадешь ты, як последняя собака…

На это предупреждение молодого приятеля Морхинин только поморгал. Он положил в кейс «Дорохова» и, узнав местонахождение «Нашего попутчика», явился с наивной надеждой опубликоваться.

При входе в небольшой особняк стояли парни в сапогах, спущенных щегольской гармошкой. Один был в длинной белогвардейской шинели и фуражке с царской кокардой. Другой скрипел комиссарской кожаной курткой, а голову прикрывал краснозвездной «тельмановкой». Парни пропустили пришельца довольно беспечно. Тот, что в фуражке с кокардой, даже козырнул ему поощрительно, но сказал:

– Зря претесь, господин хороший. Мы вас не знаем. А раз мы вас «in face» опознать не имеем возможности, стало быть никакой вашей продукции в «Наш попутчик» пропущено не будет.

– Это точно, – подтвердил второй, в «тельмановке», – так же точно, дорогой товарищ, как невозможно превратиться из дряблого эстетствующего интеллигента в несгибаемого борца за оккупированную родину.

– Да у меня не о современном. У меня о войне 1812 года, – заискивающе пояснил Морхинин, переходя с баса на тенор.

– Попробуйте, – сказали парни небрежно. – Вам надо в отдел публицистики. Сидит там какой-то новенький. Миронов. Публицистика еще, может быть, возьмет. А о художественных жанрах и не мечтайте.

В конце крутой лестницы, устремленной к отделам прозы и поэзии, находился портрет журнального предводителя с подчеркнуто конфликтными выступами скул. Вообще лицо главного редактора и фамилия намекали на тюркское происхождение его предков. Морхинина это не удивило. Он давно заметил: самые рьяные борцы за народное счастье нечасто бывают того же этносостава, что и сам демос.

В маленькой комнатке отдела публицистики Морхинина встретил человек лет тридцати с зачесанными на косой пробор каштановыми волосами. Мягкие черты лица, как-то искренне сиявшие «близорукие» очки изобличали в нем специалиста, причастного к точным наукам. Потом и правда выяснилось, что редактор «Нашего попутчика» Вячеслав Миронов окончил факультет химии, став литератором по совершенно непонятной причине. Он и сам не мог толком объяснить этого странного обстоятельства. Поэтому и воспринял появление Морхинина попросту, без каких-либо подозрений.

– Очень кстати, – Миронов поднес рукопись Морхинина к близоруким очкам и минут пять безмолствовал, слегка шевеля губами перед смущенным бывшим хористом. – Мне нравится, – заявил он через пять минут. – Обещаю спустя неделю дать вам четкий и, надеюсь, положительный ответ.

Они пожали друг другу руки с симпатией, как добрые знакомые. Улыбаясь по поводу благоприятной встречи в принципиальном «Попутчике», Морхинин вышел из особнячка. Ряженые парни фыркнули ему вслед и даже слегка заржали.

– Жеребчики… Не сглазили бы… – пробормотал Морхинин и снова невольно улыбнулся. Он почему-то предчувствовал стечение несомненно роковых обстоятельств, которые судьба подготавливала ему сейчас в виде сюрприза, чтобы потом с железным упорством осуществлять нескончаемую полосу отказов в течение многих лет.

Валерьян позвонил Миронову ровно через неделю.

– Я выдержал бой с редакцией. Они кричали: «Кто он? От кого он? Мы его не знаем. Почему мы должны его печатать в нашем единственном оплоте патриотов России?» Я отвечал вопросами: «Юбилейную дату Бородинского сражения русский патриотический журнал обязан отметить на своих страницах? Вам нужен список его знакомств? Вы писатели, журналисты или сплетники?» Они были против, но срок их поджал. Главный сказал: «Я ставлю очерк этого Морхинина. Но ты у меня работать не будешь.» И вот – ваш очерк отправлен в типографию, а я уже устроился в другое место. Желаю творческих удач, – и Миронов повесил трубку, которая мягко мурлыкнула на прощание.


VII

Когда очерк Морхинина появился в «Нашем попутчике», это настолько подействовало на некоторых знакомых в Гнездниковском переулке и в ЦДЛ, что он стал ловить на себе пристальные – завистливые или враждебные – взгляды. При этом никто не высказывал ему ничего с точки зрения политической ориентации. Даже Лямченко при очередной встрече произнес несколько растерянно:

– Во прорвался… Кто бы мог подумать, шо ты самого «попутного главнюка» проскочишь… Он чужих не пускает нипочем, будь ты хоть Лев Толстой. Даже мои деревенские рассказы завернул. Меня, хлопца от земли, работника цэдээловского аппарата, своего в доску…

Правда, дальнейшие попытки Морхинина, являвшегося в «Попутчик» то с повестью, то с историческим рассказом, отвергались начисто.

Однажды почти состоялась его победа. Морхинин написал повесть о простодушной девушке из провинциального городка, обладательнице великолепного голоса, попавшей в Москву, окончившей здесь музучилище и ставшей певицей. Пройдя испытания в должности артистки хора со всеми коллективными мытарствами и даже телесными компромиссами, статная жертва театральных сластолюбцев почти осуществила свою мечту и добилась положения солистки оперы. Однако в конце концов поверженная титулованными конкурентками, изнуренная провокациями, интригами и оскорблениями, она была снова отброшена в безымянное творчество хора и едва не покончила со своей горестно застопорившейся судьбой.

Повесть представлялась Морхинину значительной вершиной. По всей видимости, она произвела впечатление на молодого редактора Сенева. Прочитавший повесть «Сопрано из Шуи», Сенев тепло сказал Морхинину:

– Вы молодец… Так этот театральный термитник показали… И язык классный, и вообще тема редкая… Я бы взял без единого замечания. Но такие значительные вещи мы отдаем на рецензию самому уважаемому автору нашего журнала…

Через месяц Морхинин получил свою рукопись обратно.

– Рецензенту не понравилось? – грустно спросил он, глотая очередной отказ.

– В том-то и дело, ему очень понравилось… Да вот он сам пришел на совещание к главному редактору.

Морхинин увидел небольшую группу литераторов, проходивших через приемную. Среди них он сразу узнал Вахромея Расцветова, знаменитого писателя-почвенника из Сибири, тремя повестями создавшего себе литературную репутацию уникального прозаика современности и объявленного «великим писателем Земли Русской». Тот, видимо, догадался, кто стоит у стола принимающего редактора. В голубых глазах поседевшего мастера мелькнуло сожаление, если не искра сочувствия.

– Тогда почему… бекар? – по привычке музыкально образованного человека спросил он.

– Бекар? – удивился Сенев.

– Знак отказа в нотной грамоте… – горько усмехнулся Морхинин.

– Что поделаешь, – развел руками редактор, – с хозяином не поспоришь. Сейчас время больно тяжелое. Вся литература в забросе. Еле держится. Вон прославилась Мурина-милиционерша да Звонцова – гламурная халтурщица. Один сын бывшего посла карьеру делает: представляет советскую жизнь в виде тоталитарного ада и бессовестно кропает порнографию. А сам детство, отрочество и юность из Парижа не вылезал. Так что вы уж не обижайтесь. Может быть, главный просто не захотел гонорар отдавать чужому…

Из рук Сенева Морхинин и принял свою многострадальную повесть. Поперек первого листа было бесцеремонно начертано: «Хорошо, но необязательно».


Морхинин решил поговорить с Обабовым, хотя «вдохновитель» собирался переходить в какую-то риелторскую контору: Дом народного творчества упразднялся.

– Как же наша прекрасная художественная самодеятельность… – горевал сотрудник по скульптуре и живописи Росюк. – Такие ребятишки одаренные попадаются, особенно в глубинке – маленькие Коненковы… Кто ими теперь руководить будет?

– Найдутся благотворители, – махнул рукой не терявший оптимизма Обабов. – До революции, бывало, богачи-золотопромышленники раскошеливались. Сурикова вытащили, Айвазовского и многих других… Вон сейчас церкви восстанавливают губернаторы и бизнесмены, даже криминальные организации. Подвернутся твои «маленькие Коненковы» каким-нибудь нефтедобытчикам…

– Пожалуй, ты прав. Кто-нибудь из туземцев, сидя на золотом унитазе, вспомнит босоногое детство. Поможет, поддержит…

– А остальные народные таланты сопьются, на наркотики подсядут, по помойкам разбредутся. Чего толковать, и в старину случалось по-разному. Не горюй, Росюк. Пристраивайся в дизайнерскую фирму, ты парень не без способностей. А ты, Морхинин, как выживать собираешься?

– Я по церквам с «подругой дней моих суровых»…

– С Тасей? А! Ведь она у тебя регентесса. Ну коли церквей снова закрывать не начнут, ты с ней не пропадешь. Приятная у тебя сожительница, Валерьян. Миловидна, упитанна, кротка. Я исключительно таких дам предпочитаю. Однако, Валерьян, пиши дальше. Не бросай. Может быть, на чем-то и прорвешься. Кстати, как твои романы?

– «Проперций» лежит в издательстве «Передовая молодежь». «Плано Карпини» дома пылится. Прощайте, друзья…

– «Уж завтра в поход, уйдем в предрассветный туман…» – пропел неунывающий Обабов.

– Нет, уж лучше не пой, Вадим, – нервно замахал на него Морхинин. – Для музыкального уха это непереносимо. И ведь ты пользуешься успехом у женщин. А говорится: «Женщины любят ушами…» В данном случае это абсурд.

– Меня женщины любят за другие достоинства, – важно произнес осанистый чернокудрявый жуир. – До встречи, Валерьян. Пиши.

После этой трогательной сцены в закрывающемся Домнартворе Морхинин ни с Обабовым, ни с Росюком больше не виделся.

У Лямченко Морхинин пил водку и чуть не плакал, рассказывая историю «Сопрано из Шуи». А Микола, оставаясь главредом газеты «Московская литература», по-прежнему давал ценные указания растяпе Морхинину:

– Вали в альманах к Толобузову. Приготовь снова про 1812 год. Толобузов обязательно возьмет. Написано прилично. История патриотическая, непопулярная нынче. Зато у тебя реклама, шо ты публиковался аж в самом «Нашем попутчике»… Денег заработаешь, пока еще чего-то платят, – настаивал Лямченко.

Пошел бывший оперный хорист с рекомендацией Лямченко и рукописью «Дорохов» к Толобузову. Предавался он по пути размышлениям о своей судьбе. Но только литературная сторона перекосившейся судьбы его и интересовала, до того заразился Валерьян Александрович пагубной писательской страстью. Минувшее призвание, волновавшее некогда сердце, давно рассеялось. Теперь обуяла его, постепенно засасывая и обременяя, новая беда многих легкомысленных и мечтательных людей.

На 16-м этаже чрезвычайно высокого и сплошь стеклянного здания, где располагались какие-то журнальчики, альманахи и фирмы, занимающиеся поставками маскарадных костюмов и фраков для презентаций, обнаружил Морхинин Толобузова – издателя альманаха «Дружная библиотечка».

Тот был маленького роста, однако с весьма объемным животом и двумя тугими подбородками под краснощеким лицом. Живот Толобузова намекающе оправдывал звучание редкой фамилии. Думалось, что фамилия его произносилась некогда как «Толстопузов», но с течением времени стала оригинально неопределенной. Из-за этого, может быть, Толобузов цеплялся ко всем сотрудничавшим с ним литераторам, требуя преобразовывать их природные фамилии в псевдонимы.

Морхинин еще никогда не видел помещения, предназначенного для литературной работы, которое оказалось бы таким абсолютно голым. В комнате находилось три стола, этажерка (без признаков печатной продукции) и несколько стульев. Ни одной бумаги, книги или журнала! Казалось, комната предназначалась для каких-то виртуально-психологических упражнений, но никакого отношения не имела к типографским текстам.

– Вы Морхинин, – вполне жизнерадостно начал общение Толобузов. – Вы написали историко-патриотический очерк о Дорохове. Вас уже опубликовал журнал «Наш попутчик», но… в сокращенном виде. Так сказать, уплотнили до журнального варианта. Я такое усечение писательской работы терпеть не могу. Давайте вашу рукопись. Я издам ее целиком и полностью, всю до последней точки. С «Дороховым» вместе будут скомпонованы две повести о женщинах, героинях в войне тысяча восемьсот двенадцатого года. Написал Сергеев. Что скажете на это?

– Хорошо, – согласился Валерьян Александрович, – это даже приятно.

– Альманах выйдет с фотографиями авторов. Принесли фотку?

– Принес. Мне сказал Лямченко.

– Ой, ой! Раскрасавец! – восхитился Толобузов, глядя на старую фотографию Морхинина. – Сколько же вам здесь годков-то?

– Под тридцать, кажется. Не нашлось другой, а эта под руку попалась, – застенчиво, хотя и не без лукавства, оправдывался Валерьян Александрович. – Надо снова фотографироваться?

– Ни в коем случае! Книжку с портретом молодого артиста в концертном костюме и галстуке бабочкой девки расхватают, не читая заглавия… Смазлив до крайней степени. Волосы русые волной, глаза, как у героя-любовника немого кино… Овал лица, словно из музея изящных искусств имени Пушкина… – расхваливал Толобузов старую морхининскую фотографию. – Кстати, о Пушкине. Мы вас обозначим именно так. Название историко-патриотического очерка «Во имя любви к Отечеству». Автор: Валерьян Пушкин, – Толобузов слегка подпрыгнул на стуле, будто приподнятый энтузиазмом издателя, и победоносно щелкнул пальцами.

– Как! – вскрикнул от неожиданности Морхинин. – Как Пушкин! Почему?

– На данный случай это будет ваш литературный псевдоним. И не без существенного основания. Если найдутся злые языки, которые позволят себе насмешки, им объяснят их невежество и нашу правоту.

– Нет, – сказал Морхинин, подозревая, что Толобузов его разыгрывает. – Лучше оставьте мою скромную фамилию.

– Вы читали «Ономастикон» – великий труд академика Веселовского? В нем академик нашел происхождение и распространение множества имен и фамилий…

– Но какое отношение имеет… – начал было автор очерка, сожалея в душе о неожиданных сложностях.

– Отношение? – опять подпрыгнул, сидя на стуле, Толобузов. – Морхиня Иван Гаврилович, сын Гаврилы Олексича, соратника Александра Невского. А Гаврила-то – родной племянник Радши или Рачи… по-настоящему это Радомир или Радован… знатного сербского воеводы, вышедшего с дружиной на Русь и…

– При чем здесь сыновья, племянники и сербские выходцы? – недоумевал Валерьян Александрович.

– А вот притом они, – настойчиво продолжал Толобузов, севший, видимо, на своего любимого конька. – Один из потомков Морхини Ивана Гавриловича, уже в середине шестнадцатого века – боярин Григорий Александрович Морхинин по прозвищу Пушка, стал родоначальником бояр Пушкиных, разросшихся на несколько родовых ветвей. Одна ветвь дала нашего гениального поэта… уф! Сами не догадываетесь?

– Нет, – искренне признался автор очерка.

– Раз вы Морхинин, то – по логике вещей – изначально являетесь как бы и Пушкиным, раз все Пушкины произошли от Морхинина. Ясно, как солнечным майским днем.

Морхинин почувствовал, что у него начинает сильно кружиться голова.

– Публиковать пусть и неплохой литературный материал, но нагружать его псевдонимом… который есть фамилия великого поэта, неудобно, неэтично. Вообще я не хочу.

– Тогда я не буду публиковать ваш очерк о герое войны 12-го года, – преспокойно сказал Толобузов. – Мое представление издателя видится именно таким, каким я объяснил.

Морхинин расстроился, хотел встать и уйти. Но Толобузов опять начал его уговаривать, доказывать все выгоды именно такой подачи очерка. Он говорил без умолку, а рукопись держал цепко и не отдавал сопротивляющемуся автору. Наконец Морхинин почувствовал муть в глазах и полное безразличие к судьбе. Он помолчал немного, вздохнул и согласился.

Альманах вышел тиражом семьсот пятьдесят тысяч экземпляров и почему-то в Киеве, хотя и на русском языке. Гонорар, как тогда бывало, достаточно впечатлял. Морхинин посмотрел на свой портрет, еще раз удостоверился в авторстве некоего Пушкина и трагически опустил голову.


Иногда может создаться впечатление, будто Морхинин при первых же попытках опубликоваться всегда осуществлял свой замысел. На самом деле ему часто приходилось (после двух-трех месяцев ожидания) забирать свою рукопись под равнодушным взглядом редактора.

В каком-то журнале толстоносый сотрудник с взлохмаченной бородой сказал ему, возвращая рассказ:

– Что все так нудно у вас, любезнейший? Ни остросюжетности, ни сексуальности. Хороший, упругий рассказ пишется неделю, не больше, – толстоносый бородач уверенно взмахнул мясистой кистью с волосистыми пучками на фалангах пальцев.

Обычно, в случаях возврата его рукописи, Морхинин уходил молча. На этот раз он разозлился и, забирая рассказ, хмуро спросил:

– Вы сами-то много написали хороших рассказов?

– Да вот, выпустили с друзьями сборник, – отрывистыми фразами ответил редактор, побагровев. – Удачный, крепкий. Мгновенная известность. Признательность читателей.

– Как ваша фамилия? – уточнил обидившийся певчий. – Шишмарев? Первый раз слышу о такой знаменитости.

Он пошел к двери вразвалку и бухнул ею покрепче.

Новый рассказ Морхинина назывался «Бабушка и внучка». Пожилая колхозница с двенадцатилетней девочкой отправились осенью по грибы. Неожиданно на опушке леса к ним присоединился человек, сошедший с московской электрички, назвавшийся Генрихом и в течение трех часов не желавший от них отстать. Бабушка начинает догадываться: Генриха интересуют не грибы, а ее миловидная, рано оформившаяся, румяная Таня. Взгляды, отдельные реплики и странное поведение неприятного попутчика дают читателю понять: это маньяк. Каким-то образом отчаявшейся бабушке удается уговорить его покинуть их и выйти к станции, которую он якобы искал. Генрих исчезает в зарослях орешника. Однако после всех страхов, когда ожидаются покой и благополучие, Генрих возвращается. Он обстругивает на ходу палку широким острым ножом. Назревает трагический конец, рассказ приобретает детективный характер.

В газете «Пишущая Россия», куда после отказа Шишмарева обратился Морхинин, рассказ забраковал щеголеватый, самоуверенный Самсоненко, зам главного редактора. А главреду Буданкову понравилось. После неприятных прений, тянучки и многочисленных пожеланий Самсоненко рассказ утвердили. А вслед за выступлением с танка президента, взорвавшего в бытность его главой обкома особняк с тенями расстрелянной царской семьи, рассказ опубликовали. К этому времени маньяки в литературе и в жизни проявлялись все чаще, становились востребованными.

Морхинин не ожидал внезапного успеха и, войдя в кабинет Буданкова, смутился.

– Язык у вас красочный при описании сбора грибов, – сказал Буданков, рано постаревший, опытный газетчик, улыбнувшись автору. – Я и сам любил с корзинкой побродить. Сейчас времени нету – все кругом рушится. Выживет ли газета наша, не знаю.

Чернобровый элегантный Самсоненко встретил Морхинина как ни в чем не бывало.

– Актуально, – авторитетно пробаритонил он. – Хичхоковская голливудская тема внедряется в нашу жизнь. Чувствуете интересующие публику поветрия? Добре… Мы вас сейчас сфотографируем.

На фотографии Морхинин получился в образе иностранца, писателя с мировым именем.

– Красивый, сексапильный мужчина, помещенный рядом с заглавием «Бабушка и внучка», – это, знаете ли, провокационный намек, – заявил Самсоненко. – Очень современно, хотя наша газета сугубо патриотическая.

Морхинин купил две бутылки крепленого вина, а Тася подготовила дома десятка три бутербродов. Морхинин погрузил все заготовленное в сумку и угостил маленький коллектив газеты «Пишущая Россия».

Все были довольны даже таким скромным банкетом в эти странные, неустойчивые, скудные дни. Одна немолодая дама неожиданно сказала за столом, что в штате выездных корреспондентов освободилось место, так как занимавший его раньше Генка Фридберг перешел в коммерциализованный новый журнал Big journal. Дама предложила попробовать в качестве спецкора писателя Морхинина.

– Очень ловкое письмо у Валерьяна Александровича, судя по рассказу. Проблематику он, по-моему, тоже способен улавливать, – сказала она и сделала сладкие глаза.

– А чего, попробуешь спецкором, и, глядишь, дело пойдет, – охотно присоединился к мнению сотрудницы главный редактор. – Приходи в среду, к вечеру, обсудим серьезно.

Морхинин растерялся. Он улыбнулся газетной даме и благожелательному главреду. Вообще он чувствовал себя не в своей тарелке. О том, чтобы стать корреспондентом, Морхинин задумался не слишком старательно.

В среду, для серьезного обсуждения своего устройства, он в редакцию не пришел. Позвонил только через неделю в кабинет главного редактора. Трубку снял Самсоненко. Довольно бодрым тоном он известил Морхинина, что скончалась болевшая почками жена Буданкова. А через день после ее похорон умер и сам Буданков от внезапного сердечного приступа. Временно должность заведующего в «Пишущей России» занимает он, сказал Самсоненко. На освободившееся место разъездного спецкора назначен некто Мульченко. Вот каковы дела.

Морхинин осторожно подышал в телефонную трубку. Потом сказал «спасибо» и опустил ее на рычажок. В «Пишущей России» он больше никогда не бывал. После смерти Буданкова газета стала тусклая, захудалая и непопулярная. А ведь еще недавно она воспринималась как самая оппозиционная по отношению к другим СМИ, бросившимся разоблачать и поносить павший режим.

У Морхинина вообще была врожденная неприязнь ко всякой политизированной и практической суете. Будущий оперный хорист чуть ли не с детского возраста увиливал от «общественной работы». И терпеть не мог всяческие собрания, заседания и «сборы». А когда ему все-таки (не по своей воле) приходилось в нее включаться, он чувствовал себя отвратительно, таская на плечах тяжесть вязкого уныния и зеленой скуки. А уж став человеком зрелого возраста, он не доверял двухслойным и трехслойным людям, преуспевавшим совсем недавно и вдруг перекрасившимся в изобличителей «репрессивного» прошлого.


Морхинин давно уже ушел из храма, где с ним пела в хоре кареглазая Юля, сестра черноокой поэтессы Кристины Баблинской. Он теперь работал в праздничном хоре церкви Рождества Богородицы, потому что там руководила певческой частью богослужения его Таисья Федоровна – милый друг и, можно сказать, гражданская жена.

Чаще всего Тася жила в комнате Морхинина. Вообще-то у нее имелась отдельная однокомнатная квартирка где-то в Бескудникове. Но там был прописан и пребывал ее взрослый сын, иногда исчезавший на пару и больше месяцев, иногда возникавший в материнской обители после очередного запоя или временной женитьбы. И Тася, как самоотверженная мать, мчалась к нему, привлекая наркологов с капельницами и пригоршнями дорогих лекарств, временно приводивших ее потомка в нормальное состояние.

Морхинина эти эксцессы раздражали. Сначала он даже хотел расстаться с воительницей против пьянства любимого сына. Затем махнул рукой на этот жизненный режим, который у них определился, решив терпеть до естественного завершения его. «Бог все управит в конце концов», – говаривала Тася, и он с нею согласился. К тому же Тася в положении регента являлась его начальницей, что было весьма благоприятно. Морхинин никогда не совмещал влечение к женщине с какими-либо материальными соображениями, но в этом случае явилось приятное совпадение.

Деятельность Морхинина как человека пишущего тоже поддерживалась Тасей, прекрасно владеющей машинкой. Сколько сотен страниц, черновых и окончательных вариантов, перепечатывала незаменимая смиренная подруга для своего милого обалдуя, упрямо строчившего ночами! Тася покорно исполняла функцию машинистки, хотя в глубине души не вполне верила в успех его молчаливого труда. А Морхинин придерживался мнения, кажется, Леонида Леонова, говорившего с высоты своего успешного опыта: «Глаз – барин, а рука – работник».

В октябрьские дни 93-го года, когда танки долбили снарядами Белый дом Верховного Совета, омоновцы вылавливали в соседних переулках недовольных или сопротивляющихся, молотя их полицейскими дубинками и применяя огонь на поражение, Москва – как столица невоюющей страны – ощутила предынфарктное состояние.

Морхинин, довольно долго смотревший по телевизору это достославное шоу и находившийся, как и многие совграждане, в полном недоумении, неожиданно куда-то заторопился. Он надел старую кожаную куртку, натянул глубоко на уши шапку, положил в карман что-то тяжелое металлическое. Словом, он собрался зачем-то туда, где стенка дома за зданием парламента была забрызгана кровью, где валялось много трупов, а с крыш окружавших площадь домов изящно работали снайперы. Там задавили какого-то ополоумевшего молодого священника, пошедшего с поднятым крестом на танки… Морхинин почувствовал в своей незадачливой голове нечто решительное и самозабвенное, схожее, наверно, с состоянием того бесстрашного задавленного батюшки.

Но, когда Морхинин открыл уже дверь на лестничную площадку, к нему бросилась появившаяся откуда-то Тася:

– Так я и знала, что этот ненормальный попрется сражаться, еле успела… Ты-то куда направился? Воевать? За кого? За депутатов, генералов, маршалов, директоров? Да они же ездили на черных «Волгах» да на «мерседесах», а ты – на трамвае. У них же сыновья в Африку летали стрелять львов и жирафов: каждый выстрел – десять тысяч долларов. Может быть, ты хочешь погибнуть за народ? Погляди, обернись на ящик! Вон на Горбатом мосту[3]. Там собрались недоумки, отморозки и гады. Они хохочут после каждого взорвавшегося снаряда! Визжат от восторга.

Не находя что возразить, Морхинин растерянно пробормотал:

– Но как же это? В центре Москвы убивают! Как будто война – и враг ворвался… Я сколько раз вон там с друзьями гулял, с девушками…

– Ты только и знал с девушками гулять, бессовестный! Поворачивай обратно. Садись за стол и пиши свои истории про древние века. Телевизор не включай. Чего глядеть, что в людей по приказу президента стреляют, как на полигоне. Знай: ни один депутат не пострадает. Ни демократ, ни коммунист, ни патриот, ни либерал-западник. Легкого ранения даже никто не получит. Помянешь мое слово.

– Не все же, как те идиоты, радуются, – бурчал Морхинин угрюмо. – Некоторые переживают, плачут.

– Ага, сидят дома, пиво пьют и телевизор смотрят, – усмехнулась язвительно непреклонная Тася.

– И верно, Валерьяша, – выглянула и соседка Татьяна Васильевна, – чего соваться-то? Ведь сделали же этот, как его, лифирент…

– Референдум, – подсказал уже несколько охладевший Морхинин.

– Народ по всей стране, во всех республиках высказал на этом… свое мнение. И чего? Кто из начальства народное мнение принял? – Тася неистовствовала. – Плюнули на него – и все дела. А теперь суются одни малохольные. Если хотели прежнюю власть отстаивать, то раньше готовиться надо было. А не водку по подворотням хлестать. А сейчас поздно уж. Самое верхнее начальство предало, чего тут фыркать. Го-осподи, только бы пенсию не перестали платить…


VIII

Окончательно заоктябрило, и с бесцветного неба пошли сеяться холодные мороси.

Турецкие специалисты-строители замуровали черные дыры от танковых снарядов. Генерал, руководивший стрельбой, получил Героя России. Приходили к месту октябрьского побоища бледные немолодые женщины. Подолгу стояли с бумажной иконкой и тоненькой свечкой. Поминали погибших. Видно, приказ был: вдов, матерей и бабушек не гонять. Все как-то «устаканилось». Демократы, название которых стало ругательством, обживались на новых должностях.

Морхинин с Тасей ездили на службу ранними утрами в пустых автобусах и трамваях. Большинство предприятий и учреждений временно или навсегда закрылось. Создавалась новая система экономики: кругом ставили торговые палатки, балаганчики, продавали с лотков.

И вот, выйдя как-то из метро на станции «Баррикадная», Морхинин рассеянно глянул на мешанину: разноперое барахло, горячие чебуреки на прогорклом масле, пиво – в банках и бутылках, журналы, услужливо представляющие любителям похабные фотографии, книги… Книги? Да, множество разных коммерческих изданий, пестрых, как дешевые шмотки: детективы, боевики, порнографические историйки с картинками. Кое-где пошло оформленное издание классики: князья Андрей и Гвидон напоминали манхэттенских Джонов, а Анны Каренины и Царевны Лебеди были точь-в-точь губастые голливудские дылды… Кроме того: «Майн Кампф», красочно иллюстрированный «Древнекитайский эрос», много Чейзов и пр. и пр.

Но что это за рыжеватая книжка средних размеров с голубой головкой Нефертити и надписью золотом на фоне колоннад римского форума? Историческая серия, наверное… Морхинин подошел и не поверил своим глазам: исторический роман «Проперций», издательство «Передовая молодежь». Автор – В. Морхинин.

Издали! Без него! Не оповещая, не платя гонорар, не вызывая держать корректуру… И почему «В»? Виктор? Опять любое предположение. Почему, как только с непомерными страданиями издается наконец его, Морхинина, книга, издательство забывает его имя и ставит перед фамилией какое-то смущенное и загадочное «В». Вместо радости, долгожданного писательского ликования, вместо сбывшейся мечты – «В»! Наверное, кто-то весело звонит Виктору Морхинину, последнее время издавшему несколько детективов:

– Витюша, поздравляю! Ты, оказывается, отгрохал и чудный исторический роман о римском поэте… Ах ты, лукавец, ах скрытник!

Морхинин купил две книги и поехал в «Передовую молодежь». Мимо охранника прошел, даже не отвечая на вопрос: куда? Тот будто почувствовал что-то, не решился приставать. Валерьян поднялся на пятый этаж, рванул дверную ручку в кабинет директора Шторкина. Закрыто наглухо, как в подводной лодке. Толкнулся в кабинет замдиректора – доброжелательного Федора Федоровича Федчикова. Закрыто! Он к секретарше – ушла обедать.

Морхинин рухнул в кресло рядом с кабинетом и приготовился бесконечно ждать. Закрыл глаза, голову уронил на грудь. На колене, придержанные холодной рукой, вздрагивали два его «Проперция».

– Валерьян Александрович! Наконец-то вы! – с протянутой рукой к нему приближался сияющий Федчиков. – Первая книга, изданная «Молодежью» в качестве акционерного общества, – ваша. От души поздравляю!

– Почему же не предупредили? – просипел Морхинин таким обеззвученным от обиды голосом, как будто это не он пел два десятилетия на оперной сцене и в храмах, и не он восхищал при застольях приятелей разливом своего баритонального баса.

– Да Господи! Искали ваш телефон, адрес, – развел узкие ладони Федчиков. – Провалились как сквозь землю. Этот олух и болтун Цедилко, когда ушел, такой бедлам после себя оставил: уму непостижимо… Рассукин сын! Сейчас, говорят, в подставных фирмах занимается какими-то манипуляциями. Потому и решили издавать без вашего оповещения. Ну, думаем, увидит свою книгу на прилавках, сам придет.

– А гонорар?

– Сейчас же поднимайтесь в бухгалтерию. Вас ждет ведомость по оплате семнадцати авторских листов. Конечно, вы не построите на этот гонорар дачу, как в былые-то времена. Но все-таки кое-какие денежки получите, – Федчиков светился от удовольствия и удивлялся его унынию.

– Объясните, Федор Федорович, – сказал наконец Морхинин. – Ведь историческая серия у вас всегда выпускалась раньше с полным именем автора на обложке и титульном листе… Почему же эта книга…

– Видите ли, Валерьян Александрович, те книги мы выпускали прямо здесь. Все контролировалось на высочайшем (он ткнул пальцем в потолок) уровне… А сейчас выпускали тираж не только не в родной типографии – она вся завалена тысячами рекламных листовок от разных фирм-однодневок, те платят типографии бешеные деньги. Мы такими средствами не располагаем… Увы! Нам пришлось издавать вашу замечательную книгу – заметьте, тиражом в сто тысяч экземпляров, как в лучшие времена, – даже не в Москве, а в Туле. В очень слабенькой устаревшей типографии. И, несмотря на то что я битый час объяснял начальнику цеха, как должна выглядеть обложка, об стенку горох! Ну привыкли ребята учебники выпускать для тех училищ. Разве понимает этот долдон, что автора романа требуется дать полностью: это же его бренд! А он слушал, слушал, но сделал, как привык, – хоть убейте… Хорошо, на заключительном листе все же удостоил-таки отпечатать ваше истинное имечко: Валерьян… – И Федчиков разразился благодушествующим смехом, похлопывая угрюмого автора по спине.

Морхинин пошел в бухгалтерию. Получил деньги – примерно столько, чтобы купить Тасе зимние сапоги, а себе ондатровую шапку (не все же в кроличьей мыкаться!) и вызвать мастеров – застеклить лоджию… Ну а на остальные прожить месяца два. Всего-то навсего! Сто тысяч экземпляров! Инфляция, реформа съели его писательский гонорар.

Поскольку печень Федчикова страдала от последствий неразумной молодости, Морхинин появился с несколькими экземплярами «Проперция» и большой сумкой, нагруженной водкой и закуской, в редакции у Лямченко.

Его приняли сдержанно. Видимо, перспектива веселого и, главное, бесплатного возлияния не могла пересилить мрак писательской зависти. Только пышноусый Лямченко внешне радовался за него:

– Ну вот, Валерьян, ты теперь настоящий писатель, – заявил он. – Роман в «Передовой молодежи» – это показатель, это класс. Нальем, хлопцы, по полной за нашего друга и брата, за его заслуженный литературный успех!

– За тебя, Валерьян! – поднял стакан критик Селикатов, глядя на проклятого хориста мреющими от зависти узкими глазками. – Выпьем и снова нальем. Ты теперь разбогател, не будем щадить твои карманы…

Минут через сорок вся компания была красна, громкоголоса, развязна и не лишена претензий к автору.

– Разумеется, образ Августа тебе не удался, – крепко выпив, произнес критик. – Но да черт с ним, и даже с Меценатом – это все высшее начальство. Они у всех получаются напыщенными, как индюки. А ведь и сам Проперций, и великий Гораций, и бабник Вергилий тоже ходульны. Ты не уловил сути поэтического наполнения, духовности и, так сказать, орлиного полета великих творцов… Опыта у тебя маловато для такого сложного романа… Выпьем за то, что тебе повезло. Что этот дурак Федчиков и деляга Шторкин просчитались. Первой книгой должна была прозвенеть судьба нашего современника, выходца из забитой, задыхающейся русской деревни.

– Но это ведь историческая серия, – робко возразил Морхинин. – Это другое направление…

– Вот именно – другое! – вскричал, деревянно захохотав, прозаик Капаев. – Другое для патриота, а не для разлимонивания каких-то никому не известных римских поэтов. У нас что, не о ком писать? А Есенин, Клюев? А Блок?

– Вы и напишите про Клюева, – решил отшутиться Морхинин. – Вы председатель комиссии о поэтах, пострадавших от репрессий власти: Мандельштам, Васильев, Мейерхольд…

– Мейерхольд – режиссер, который выпускал на сцену актрис в одном трико… Ты всех перепутал, – вмешался Селикатов.

– Кстати, о дамах, – поднял вилку с наколотым куском колбасы молодой критик Порохов. – Героиня… возлюбленная Проперция – она же в твоем романе обыкновенная проститутка, самая дешевая. – Порохов снова налил себе водки, выпил и закончил. – На большее, на одухотворенность, на высокую светлую любовь ты не потянул, Валерьян. И все эти страсти-мордасти твоего Проп…репция… они фальшивые, неправдоподобные, какие-то извращенные… Да! – крикнул Порохов. – Герой твоего романа просто извращенец, потому что эта… как ее?.. Финкия, его сестра, – и он дико захохотал, разлохматив свою довольно значительную бороду.

Неожиданно в кабинет Лямченко, где шумело застолье, вошел Лебедкин, глава Неформатной писательской группы. Бывший нерушимый Союз писателей давно уже распался «на два гетто».

Лебедкина встретили радушно, угощая за счет морхининской щедрости. Он предстал со снисходительной улыбкой; маленький, сухонький, лет шестидесятипяти, тщательно выбритый, с высоко взбитым седым коком и повелительным взглядом из-за толстых очков. Лебедкин, как все знали, не был «врагом бутылки». Тем не менее ему не занимать было ума, особенно чиновничьего, и беспредельной энергии.

– Разрешите, Василий Григорьевич, подарить вам мой роман, – довольно лебезливо проговорил подвыпивший Морхинин.

Он так долго писал на отвороте книги, желая Лебедкину всяческих побед, что тот даже начал сердиться.

– Кончай свой литературоведческий трактат! Наливай, Валерьян! – закричал разудало Лямченко. – Василий Григорьевич, прошу принять штрафную.

Налили, выпили.

– Ты достоин теперь стать членом Союза писателей! Официально! Я не прав, Василий Григорьевич? – взвился с наигранным восторгом Лямченко. – Вот новый писатель России, ура!

– Ну, конечно. Вы имеете полное право подать заявление в приемную комиссию, – благожелательно подтвердил Лебедкин.

– Уэа!.. – совершенно потеряв контроль над собственным произношением, взревел Порохов, опрокидывая пустую бутылку и валясь головой на тарелки с закуской. – Еще одна посредственность, не имеющая даже систематического литературного образования, вольется в толпу официальных графоманов… ха-ха!

– Веди себя прилично, Галактион, – мягко сказал любивший Порохова Лебедкин.

– Ты кто по специальности, а? – неотчетливо двигая языком, обратился Порохов к Валерьяну Александровичу. – Сантехник?

– Я по специальности певец, – тихо ответил Морхинин, внутренне страдая от этой буйной фамильярности.

– Пи…вец? Хо-хо! Ха-ха! Мы все тут пивцы… Пьем и не пьянеем…

– Валерьян пению обучался и в оперном театре работал, – пояснил Лебедкину Лямченко. – А ну двинь, Валерьяша, шоб все поняли, как надо голос подавать… Гой!

– В другой раз как-нибудь, сейчас неудобно… – смутившись, отказался Морхинин.

– Тогда расскажи, как в издательстве к тебе рецензент по истории приставал, доктор наук… мать его.

– Действительно, так и было. – рассказал Морхинин. – Он прочитал и говорит мне: «Я не нашел ни одной ошибки – ни в хронологии, ни в реалиях эпохи. Вы университет когда заканчивали?» «Университет я не заканчивал. Я учился в музыкальном институте по классу вокала», – отвечаю. «Откуда же у вас такая историческая подготовка? Темните, коллега. Я, говорит, лекции профессоров слушал, в университетских архивах рылся, латынь знаю». «А я, – в пику ему, значит, отвечаю, – читал переведенных на русский язык крупнейших специалистов по римской цивилизации и русских историков. И вообще, чтобы описать красивое дерево, не обязательно его спилить и раздолбать на кусочки». Не поверил. Но положительную оценку дал.

Пили еще долго. Хорошо разогревшийся Лебедкин провоцировал:

– Кстати, ты, говорят, и стихами балуешься, Пушкин? А ну-ка изволь выдать что-нибудь рифмованное.

Морхинин был достаточно пьян и решил посмешить присутствующих политической эпиграммой:

Намедни выборы прошли,
Мы снова Думу обрели.
Опять начнется хоровод —
Демагогический разброд…

– Слабо, – поморщившись, оценил Лебедкин. – Что же плохого, если народ выбрал директоров, генералов, и до реформ пребывавших на ведущих постах в государстве?..

– Да, стихи, главное, по сути неправильные, – важно поддержал начальство не терявший нюха Лямченко.

Неожиданно какой-то молодой человек с лохматой головой крикнул, обращаясь к Порохову:

– А в рожу хочешь, урод? В грызло, а?

Сильно пьяного Порохова выводили под руки блевать в туалет.

– Я вернусь, – мстительно обещал Порохов, когда его с трудом вытаскивали из кабинета Лямченко. – Я произнесу свою пророческую балладу о будущем России… Я не позволю…

– Ты мелкий приспособленец! – говорил презрительно Селикатов какому-то перепуганному человеку в расстегнутой рубашке и галстуке на спине. – И всегда таким дерьмом был!

Другой критик, Карабеев, махал кулаком и возражал Селикатову:

– А это нужно еще доказать, Петр Анисимович! За такие слова и схлопотать можете… Да-да, по физиономии…

Кто-то упал и, повалив стулья, никак не мог встать, передвигаясь исключительно на четвереньках.

Морхинин осторожно прокрался к двери. Выскользнул в коридор. Только оказавшись на улице и вдохнув холодного воздуха, смешанного с клубами выхлопных газов, он почувствовал себя увереннее.

– Никогда больше не буду участвовать в таких посиделках… – бормотал он, взяв приблизительный курс к станции метро «Арбатская». – Ну их, писателей… Не то что-нибудь прочитаешь и ведь… Избить могут…


IX

Необычайно приятно было видеть по всей столице среди сотен книг и в больших магазинах и даже на открытых лотках скромную рыжеватую книжечку с голубой головкой Нефертити и надписью наверху обложки: «В. Морхинин». Эх, если бы еще имя полностью!..

У себя в редакции Лямченко при знакомстве с каким-нибудь новым человеком в присутствии Морхинина, особенно с прибывшими из провинции, всегда представлял его «наш новый мэтр», расправляя пышные усы. И приезжий поневоле любезно, а иногда застенчиво жал руку неуверенному в себе «мэтру».

Позвонила старшая дочь Морхинина Соня – та, что занималась бизнесом.

– Фатер, ты никак в известные писатели выбиваешься? Не ожидала… Всегда думала, что ты дурью маешься на старости лет… Шучу, шучу. Поздравляю. Тебя теперь на руках носят?

– Да какой там, – с досадой ответил Валерьян Александрович. – В издательстве недовольны, плохо раскупается… Сейчас книги даже успешных авторов издают обычно пять… ну, шесть тысяч экземпляров. А они решили поправить финансы и шарахнули «Проперция» аж в сто тысяч.

– Идиоты! – заявила бизнес-леди. – Большинство людей работу потеряли, зарплату платят нерегулярно… А твои хмыри издают исторический роман сто тысяч штук… Рехнулись! И сколько тебе за «Проперция», за сто тысяч книг отстегнули?

Морхинин сказал, обиженно сопя в трубку. Соня звонко, совсем по-девчоночьи расхохоталась:

– Пап, это же издевательство! У нас трепачи по недвижимости за самую паршивую сделку в сто раз больше хапают. Слушай, иди ко мне в «Пени Лэйн», я тебя охранником устрою. Будешь сидеть в вестибюле и строчить свои опусы.

– Вот я тебя при встрече… по заднице так тресну, что узнаешь…

– А у меня муж есть, здоровенный, как буйвол. Он меня в обиду не даст. Привет тебе от Машки. Она читала «Проперция», хвалит. Молодец дед, говорит, с картинками книжку выпустил.

Внучке Морхинина было три года. Он вообще редко видел свое потомство. Семейное общение не складывалось. Каждый оказывался слишком занят своим жизненным выбором.

Обозначилась по телефону и вторая дочка – та самая, что жила с матерью на сдачу квартиры, Светлана. Несмотря ни на что, Морхинин был больше склонен к разговорам с младшей дочерью. Светлану интересовали вроде бы книги, картины… Но больше – подозрительные сборища, не то относящиеся к искусству, не то к каким-то религиозно-философским теориям. Среди них «тусовалась» и молодежь из партии бывшего диссидента, писателя, превратившегося в ультракоммуниста. И какие-то поэты-актуалы, и патриоты православного толка, и тоже патриоты, но язычники, поносившие церковников как предателей и обманщиков народа, и прочие – совсем необъяснимой принадлежности. Причем, кажется, очень агрессивные.

Печалило Морхинина при редких посещениях его скромного жилья явное присутствие спиртного запаха, сопровождавшего появление дочери. Она отговаривалась случайной встречей с подругой или чьим-то днем рождения накануне. Иногда речь шла о презентации какого-то культурного объекта. Однако все это больше смахивало на изящное вранье.

– Пап, я прочитала «Проперция», мне понравилось. Странно, будто написал какой-то малознакомый человек. Когда увидимся, подпишешь. Ну вот, я так и живу с мамашей и теткой. Тесно адски. Правду сказать, я не всегда ночую дома. Не осуждай, такие времена. Целую, – трубка чмокнула, разговор закончился, оставив неприятный осадок в душе.

«Зачем женился, дочерей настрогал, в театре ишачил, как батрак, до седьмого пота, беспокоился, гонял к директору школы, уроками интересовался, на подработки бегал, в загранпоездках подарки покупал? И что же? Практически посторонние люди. Мировоззренчески, так сказать, совершенно чужие…»

А тут вдруг еще один блестящий вариант счастливой неожиданности. Заходя на Беговую к церковному приятелю (репетировали к празднику ирмосы), он наткнулся на вывеску у подъезда трехэтажного дома: «Литературное издательство «Крок-пресс».

Морхинин толкнул дверь (тогда еще все было попросту, криминально-голливудского шика не успели набраться). В предбаннике сидела за столиком старушонка и вязала спицами, прихлебывая изредка чай из кружки. Везде затрапезно, скудненько; правда, в гостином зальце старомодная пальма в кадке и два пухлых протертых кресла.

– Директор на месте? – небрежно спросил наш признанный писателем хорист, неожиданно вспоминая, что у него в кейсе кроме церковных нот совершенно случайно (ну, просто рояль в кустах) папка с рукописью «Плано Карпини» и новенькая книжечка «Проперций». (Шел к приятелю, хотел хвастнуть своим литературным успехом. И вот тебе на – набрел на издательство.)

– У нас тут хозяин сидит, он же и директор. Можете пройти.

За дверью, откинувшись на спинку стула, крутил на животе короткие волосатые пальцы плотный толстогубый человек с яркими каштановыми глазами под одной сросшейся мохнатой бровью. У него был вид, совершенно определенно вопрошавший: что же мне делать дальше?

Наш герой представился:

– Писатель Валерьян Морхинин, автор романа «Проперций», неделю назад изданного тиражом в сто тысяч экземпляров.

Яркие каштановые глаза директора стали еще шире и ярче. Толстые губы оттопырились, он радушно и даже с восторгом заулыбался, обнажая множество золотых коронок. Морхинину показалось: редкие черные волосы, окружавшие директорскую лысину, приподнялись и слегка зашевелились.

– Директор издательства «Крок-пресс» Ашот Амамчан. – Он пожал морхининскую интеллигентскую кисть короткопалой, сильной крестьянской ручищей и произнес со смехом: – Я как раз вас и дожидался.

– Как так? Почему?

– А потому, что я только неделю как издал исторический триллер некоего Курлякова «Кровавая плаха». Пятьдесят тысяч штук. Чепуховина, по-моему, примитивная и глупая. Но… пошла. Раскупили уже больше половины тиража. Так что я доволен и думал сейчас: где мой следующий автор, который обеспечит мне издательский процесс? – Амамчан говорил без всякого акцента, только с легким характерным «прононсом». – Что у вас?

Морхинин солидно открыл кейс. Достал сначала «Проперция».

– Разрешите подарить вам, Ашот…

– Амбарцумович.

У Морхинина в ту же секунду гелиевая ручка забегала вверху титульного листа рыжеватой книги.

– Благодарен. Я обязательно прочитаю. А там что у вас?

– А там… – и Морхинин разлился в красочном, но не слишком длительном рассказе по поводу содержания путешествия Плано Карпини в Монголию к великому хану Мункэ… – Учитывая те качества, которыми я наделил своего героя, он должен привлечь особенное внимание современного читателя…

– Меня не интересует читатель, – душевно сказал Амамчан, прижимая широкую ладонь к груди. – Меня интересует покупатель. Я был директором магазина «Овощи-фрукты» в Тбилиси, посреди Авлабара. И в те времена процветал. Теперь в Грузии на фруктах прогоришь. А в Москве печатают: «Лучшие любовницы Европы», маркиза де Сада, мемуары знаменитой проститутки по-прозвищу Шлеп-Нога, любовницы Брежнева… А у вас – монгольская столица в степи? Копья, стрелы, кривые мечи, дикие пиры вокруг костров? Этого мало.

– В моем романе описаны сражения, когда лавины стрел закрывают солнце, чудеса тибетских целителей, похищение венценосных красавиц и гарем из одних изнеженных китайских принцесс… – Морхинин не сдавался.

– Ладно, давайте. Я сейчас посоветуюсь. Алла Константиновна!

Из соседней комнаты в кабинет директора вошла статная дама лет тридцати пяти с впечатляющими габаритами атлетических форм, попирающих чахлую грацию модных красоток. Монументальный бюст и еще более объемный полукруг крутых бедер обтягивал без намека на пошлость синий брючный костюм. В таком костюме главный редактор издательства выглядела суровым и решительным капитаном парусной шхуны времен Жюля Верна.

Директор встретил ее взглядом, определенно исключавшим какую-либо игривость. Сразу становилось заметным, что их отношения ограничиваются интересами дела. Тем более из-за спины главного редактора выглянула пухленькая блондинка в ажурной кофточке с карминно накрашенным ртом-сердечком и порочными голубыми глазками.

– Возьмите, Алла Константиновна, роман писателя Морхинина, – сказал Амамчан, – прочитайте и сообщите мне ваше впечатление с точки зрения коммерческой перспективы. А вы, Танечка (это относилось к пухлявке с ротиком-сердечком), зарегистрируйте полученную рукопись и выдайте… гм… господину Морхинину расписку, – блудливая ухмылочка блондинки подтвердила исключительность хозяйских чувств в оценке ее деловых качеств.

Через неделю Морхинин звонил в издательство «Крок-пресс».

– Уважаемый Валерьян Александрович, – прогундел из трубки издатель Амамчан. – При намерении издать «Кровавую плаху» Алла Константиновна не ошиблась. Вашу книгу она оценила еще более высоко. Сообщаю: роман «Плано Карпини» немедленно подготавливается для печати тиражом сто тысяч экземпляров. Вы дважды стотысячник. Приезжайте заключить договор.

Ликующий Морхинин буквально примчался на Беговую. Войдя в издательство, он не обнаружил директора, договор предоставила Алла Константиновна. Выражение ее лица, крупного и лишенного макияжа, казалось крайне сосредоточенным и смугло-бледным от озабоченности и сугубого внимания к своим обязанностям.

Договор не обрадовал Морхинина цифрой, определявшей гонорар. Помявшись малость, он робко высказал свое авторское мнение об издательской скупости.

– У коммерческих издательств тяжелое положение, – как бы оправдываясь, начала объяснять Алла Константиновна. – Кругом давят налоговики, аренда растет, полиграфия дорожает, масса придирок от десятка организаций: пожарных, экологических, медицинских… Милиция, агентства, заменяющие былую цензуру… И от всех нужно откупиться. Это очень хлопотливое и рискованное дело, Валерьян Александрович, ничего не поделаешь. А наш хозяин (она оглянулась на отошедшую Танечку) хищник без зачатков совести даже по отношению к собственным сотрудникам. Так что… – она подала ему отпечатанные листы для подписи.

Подписывая, Морхинин коснулся локтем ее массивного бедра. Алла Константиновна вспыхнула так густо и ярко, что у нее даже почернели глаза, зеленоватые от природы. Женщину чуть тряхнуло, и дыхание ее заметно отяжелело. «Ого, – подумал Морхинин, скользя взглядом по статьям договора, – а ведь баба-то – штучка еще та… Небось темперамент, как у тигрицы…» Он справился о сроке выпуска книги и дате выплат – нищенских и растянутых на две части.

И все-таки Морхинин, выйдя на улицу, был счастлив. Значит, не зря он просидел четыре года за столом с зеленой лампочкой перед мерцающей чернотой ночного окна. И упорно продолжает это странное, неопределенное в смысле успешности, изматывающее и сладостное занятие. Боже, неисповедимы пути твои! Откуда взялось у немолодого хориста непредвиденное, неудержимое пристрастие, будто сомнамбулический проход по карнизу?

Вообще, надо признать, умнел Морхинин в понимании своего положения чрезвычайно медленно. Не имея, по сути, ни связей, ни родственников в этой среде, он был в принципе одинок. Удачи, которыми как писателя наградила его судьба, были, конечно, странными. Продолжая горбиться за столом, он представлял себе (или ему казалось?), что кто-то, стоя позади, заглядывает ему через плечо… Кто же? Великая тень снизошедшего классика? Или, может быть, некая субстанция будущего читателя? Или сам черный фигурант, криво усмехаясь и мстя за его церковный труд, подсунул ему это чарующее искушение?


Морхинин написал средней величины повесть, за которую его потом упрекнули: мол, плагиатом попахивает, у Лема спер. Роскошная красавица Венера-Венуся Морхинина возникала из недр таинственной лаборатории и оказывалась в легкой блузке и стареньких джинсах на улице фантастического города, населенного порочными антропоморфными существами.

В глубине сконструированного сознания красавицы был заложен план: проникнуть в замок правителя, где происходят всяческие фантасмагории. Она и осуществляет свое предназначение: убить (по решению всемирного комитета) этого жестокого тирана. Уничтоженный, тот тоже оказывается роботом. Затем очаровательная Венуся бежит из замка к создавшим ее ученым. Венусю демонтируют. Вместо прекрасного девичьего тела остается металлический сигарообразный предмет, не имеющий возможности передвигаться, но еще долго умеющий смотреть, слышать и чувствовать в пределах женской сути.

Последнее воспоминание Венуси металлической – статуя прекрасного бронзового героя, с которым она поцеловалась, и ощущение коготков синички, в зимнем парке севшей ей на ладонь. Постепенно снег на сигарообразном предмете перестает подтаивать – Венуся как сознание умирает. Тем временем у колодца слышны разговоры, доносятся звон ведра и смех ребенка. Уходит в небытие все искусственное, вызванное жестокостью и корыстью. Остается жизнь, зима, деревня.

Как мы знаем, Морхинин оказался в среде литераторов-почвенников довольно случайно. Он продолжал чувствовать желание быть нейтральным, свободным в избрании своего писательского направления. Поэтому он дважды обращался с повестью «Венуся» в толстые декларированные журналы другого толка.

Он решил начать с известнейшего «Вымпела». Искал довольно долго. Позвонил в домофон и был впущен. Внизу какая-то женщина сказала:

– Главного нет, секретарь в отпуске. Вон в ту комнату загляните, там Туссель дежурит, редактор, старый такой.

Постучав, Морхинин вошел и увидел Бориса Семеновича Тусселя, представительного, спокойного, в старомодных очках, но даже без остатков шевелюры, которая, видимо, была в наличии в более ранние периоды его жизни.

– Слушаю вас, – мягко произнес Туссель, продолжая смотреть в раскрытую книгу. – Вы что-то хотите предложить?

– Я хотел бы предложить повесть.

Туссель снял очки и обратил глаза на посетителя, сделав любезно-улыбчивое выражение.

– Вы где-то печатались? – спросил он так же любезно.

Уже вполне реальное понимание особых обстоятельств в отечестве, а тем более в отечественной литературе, заставило Морхинина умолчать о публикациях, упомянуть только о романе «Проперций» и о рассказе в журнале «Труженица».

Туссель сменил выражение абстрактной любезности на определенно деловое:

– Что ж, оставляйте. Ответ получите через месяц по почте… Да, сейчас никто уже так не поступает, но я привык.

В указанный срок от Тусселя пришло письмо следующего содержания:

«Многоуважаемый т. Морхинин.

Прочитал вашу повесть «Венуся» с искренним удовольствием. Язык повести профессионально безупречен. К сожалению, традиции нашего журнала не допускают произведений фантастического содержания. С пожеланием творческих успехов

Б. Туссель».

Пришлось тащиться за рукописью в редакцию «Вымпела».

Впрочем, Валерьян Александрович с неожиданным упорством продолжал предлагать свои повести в толстые журналы, временами прочитывая части опубликованных в них вещей и заключая для себя, что нередко это самый средний уровень литературы.

Однажды он пришел в первый по значимости столичный журнал «Передовая Вселенная». Принес рукопись своей другой повести, которую стилистически и как-то сердечно сам ценил больше, чем «Венусю». Это была «Сопрано из Шуи».

Повесть приняла сухопарая пожилая особа с необычайно строгим и официальным видом. Самоподача пожилой дамы как-то сразу и безусловно предсказывала отказ:

– Вы понимаете, Валерьян Александрович, – поскрипывая, совершенно обезвоженным голосом убеждала Морхинина редактор Савицкая. – Совсем немного не дотянули вы до уровня нашего журнала… – при этом скучная ложь тускло поблескивала в ее глазах.

Морхинин шел по тротуару с подтаявшими следами прохожих и вспоминал страницы повести, где молодая певица идет к середине Бородинского моста с неясным, но крепнущим намерением перевалиться через закопченные смогом чугунные перила и… И тут вдруг – внезапное появление какого-то деревенского дедка, сказавшего ей: «Слышь, гражданочка, а где тута магазин хлебца купить? Я-то сам с вокзалу… Не знаю, куды идтить… Ну, спасибо, значит, я понапрасну не той стороной шел… А попусту-то нечего расстраиваться… Из-за всяких поганцев голову свою терять…» Появление старичка и его простецкая речь произвели на певицу непостижимо сильное впечатление, и что-то безусловно достойное жизни осветилось в ее сознании, и привидились темно-зеленый густой ельник в желтых монетках облетающих березовых листьев, осенняя колготня грачей на краю перепаханного поля, и рокот трактора, и голос ласковый, звавший ее: «Аленушка, ты где, дочка?»

А еще через несколько месяцев Морхинин узнал, будто состав редакции журнала «Передовая Вселенная» сильно изменили. Валерьян теперь посматривал в зеркало во время бритья с удручающим спокойствием экспериментатора. Он снова положил в кейс «Сопрано из Шуи» и поехал во «Вселенную».

Дверь кабинета оказалась приоткрытой. Он влез боком без стука и увидел… Крысу, свирепо разругавшую когда-то его «Проперция»! Прошло уже несколько лет, но Морхинин хорошо запомнил рецензентшу из ЦДЛ. И вот теперь Крыса сидела в отделе прозы в журнале «Передовая Вселенная» и каким-то преданно-фанатическим взглядом впивалась в синеватое лицо женщины, стоявшей напротив ее стола.

Стоявшая напоминала фотоснимок повешенной времен Великой Отечественной войны. Высокая, ненормально худая, немолодая девица стискивала на впалой груди костлявые пальцы и отчаянно восклицала голосом, срывающимся в истерику:

– Да, я напишу беспощадную статью с абсолютно противоположным наполнением! Я напишу «Антикультуру»!

Перед Морхининым стоял, дергаясь и подавляя судорогу на синеватом лице, совершенно больной человек.

– Напишите, Галя, напишите… – притаенно бубнила Крыса, сидя в молитвенной позе, словно верующая перед чудотворцем.

Худая бросилась из двери прочь, как будто за ней погнался кто-то с наточенным топором. На Морхинина никто из дам не обратил внимания. Зато он разглядел Крысу – та стала более уверенной и самодовольной, и каким-то внутренним чувством ощутил он ее беспощадную готовность к нападению.

– Тексты туда, – по-прежнему не глядя на посетителя, ткнула Крыса в стопку отпечатанных на машинке листов.

Наш герой покорно положил рукопись поверх стопки справа от редактора. Сказав «до свидания», он не услышал ответа.

В коридоре Морхинин увидел пожилую уборщицу, протиравшую журнальный столик с несколькими номерами «Вселенной».

– Скажите, как фамилия редактора из той комнаты? – почему-то ему хотелось знать официальную кличку Крысы.

– В прозе заведующая Соникова… А вот имя-отчество призабыла, – сообщила уборщица.

У Лямченко было сборище. Приехали представители провинциальных отделений писателей. Привезли сала, соленых огурцов, номера местных журналов. Была и водка, конечно. Морхинин, как предвидел, тоже взял бутылку «Кристалла». Уже шумели, разгорячась от выпитого.

Лямченко знакомил Морхинина с приезжими таким образом:

– Во, хлопцы, прекрасный прозаик, плохой поэт и церковный певчий, а еще бывший артист оперного театра… Купили его роман «Проперций»? Нет? Много потеряли. Он так проперчил Москву своим «Проперцием», шо стал у нас знаменитость. Можете даже з йим почеломкаться.

После двух полстаканов Морхинин почувствовал себя сатириком:

– Помнишь, Микола, еще при Союзе меня секретарша послала с «Проперцием» к рецензентам в ЦДЛ? Трое их там сидело. И все эти трое спецов крыли моего «Проперция» и меня. Один старый хрен, фамилия Флагов.

– Го-го-го! – развеселились приезжие писатели. – Флагман литературы!

– А дама, патлы торчком? Я ее прозвал «Крыса». Знаешь, в какой норе она обретается?

Лямченко похрустел крепеньким огурчиком.

– В хорошей норе, – не без зависти признал он, – Крыса твоя, Валерьян, лишних выгрызает под корень. Зато и поставлена соответствующими влиятельными господами.

– Я знаю, – отвечая на вопросительный взгляд Лямченко, сказал Морхинин. – Тот, кто глумился над моим романом, остался на хорошем месте. А «Проперций» издан! И мной подписан договор об издании моего второго романа – «Плано Карпини».

– Да ну? – как-то мутненько удивился Лямченко.

– И между прочим, – расхвастался Морхинин, – тоже стотысячным тиражом. И пусть утрутся все, кто меня крыл по-всякому и говорил, что от моих писаний толку не будет.

После этого заявления компания притихла немного, потому что слишком большой успех кого-то из цеха всегда действует на нервы остальным. Это общее место и закон природы, ничего не поделаешь…

Морхинин выдержал примерно месяц и без телефонного звонка пришел в «Передовую Вселенную» за своей повестью. Он не сомневался в ее возврате и сделал этот «крысиный ход» неизвестно для чего – даже крупицы надежды у него не имелось.

В своем большом кабинете Крыса-Соникова находилась в одиночестве. Она разговаривала по телефону, кинув ногу на ногу. Коленка торчала острым треугольником. Это место женской плоти, которое всегда привлекает взгляд мужчины и как бы содержит особенный оттенок эротического интереса, выглядело лядаще и противно.

– Что ты пропал, Юрик? – пыталась мурлыкать Крыса, но срывалась на мерзкое повизгивание. – Две части твоего романа мы напечатали. Где же третья? Мы ведь ждем с нетерпением. У нас для тебя всегда есть место.

В процессе телефонного разговора Соникова обратила взгляд на стоявшего у двери Морхинина. Она сделала бровями движение с заключенным в нем вопросом.

– Морхинин, – напомнил свою фамилию бывший хорист.

Заканчивая уговоры неизвестного триумфального автора, Соникова указала на солидную кипу отвергнутого. Морхинина она, скорее всего, не помнила. Он порылся, нашел свою рукопись и убрал ее в кейс. К этому моменту Крыса положила трубку.

– Извините, я невольно слышал ваш разговор с автором, – улыбаясь, заговорил Морхинин. – И, по правде говоря, позавидовал ему. Кто это был?

Соникова назвала фамилию, ничего не говорившую Морхинину.

– Он, наверное, очень хорошо пишет, раз идеально подходит вашему журналу, – продолжал наш герой вполне искренне. – Где можно его прочитать? Просто хочется понять, какими достоинствами обладает этот писатель?

– Да никакими особыми достоинствами он не обладает, – неожиданно заявила Соникова. – Не советую ему подражать.

– Тогда я не понимаю, почему вы так тепло и настойчиво побуждали его нести в журнал свои произведения… Почему?

– Мы с ним приятельствуем, – слегка зевнув и откинувшись на спинку своего редакторского кресла, загадочно сказала Соникова.

– А-а… Понятно… – произнес Морхинин и попятился к двери.

Выходя, Морхинин заметил, как Крыса исподлобья, каким-то сосредоточенно-значительным взглядом наблюдает за ним. Конечно, ему желательно было бы выяснить, чем конкретно не понравилась редакторше Сониковой его повесть. Однако настали времена, когда задавать такие вопросы в литературном учреждении стало считаться нелепостью.

Что же означает откровенная фраза: «Мы с ним приятельствуем»? Что это? Дружат домами? Пьют водку или коньяк? Наконец, может быть, они временами спят вместе? Тогда что означают в характеристике «приятеля» эти явные нотки пренебрежения? Странно это все, весьма странно.

На этом Морхинин остановил ход своих размышлений.


X

А в издательстве «Крок-пресс» вышел стотысячным тиражом роман «Плано Карпини».

Морхинин получил двадцать авторских экземпляров довольно средней по объему книги в мягкой обложке. Зато художественное оформление было великолепно. Молодой график имел изысканный вкус и точное чувство исторического стиля. Когда Морхинин пришел в издательство, он почти столкнулся с ним в дверях и должен был бы вежливо остановить его. Представиться, завести знакомство, высказать свое удовольствие от его прекрасной работы, но… Проклятая нерешительность хориста, столько десятилетий просуществовавшего в поющей толпе, где главным достоинством считается умение не выделяться, смазало реакцию на внезапную встречу. Потом жизнь и ее специфические заботы отдалили это намерение. С художником он не познакомился.

Подойдя к кабинету директора, он услышал выговор Амамчана Алле Константиновне:

– Я вас не уполномочивал изменять сумму в связи с инфляцией! – на повышенной тональности гундел бывший руководитель тбилисского магазина.

– Но, Ашот Амбарцумович, плата за роман… за хороший роман… и так была занижена. А после инфляции остались бы просто крохи. Я сочла возможным переписать договор, чтобы автор мог получить те деньги, о которых договаривался.

– Это мои деньги, а не ваши! – сорвавшись на крик, взорвался Амамчан. – Мне плевать, что из-за инфляции Морхинин получил бы меньше. Хорошо, заплатите ему, как пересчитали. Но разницу я потом вычту из вашей зарплаты.

Морхинин вошел спокойно.

– Здравствуйте, – холодно сказал он с полупоклоном в сторону главного редактора. – Я могу получить гонорар за «Плано Карпини»?

– Да, пройдите с Аллой Константиновной. Она оплатит ваш труд по новому договору, – слегка остывая, проговорил Амамчан и, кажется, хотел пожать Морхинину руку. «Черт знает, – подумал директор, – а вдруг еще пригодится…»

Валерьян Александрович будто случайно сунул правую руку в карман (в левой был кейс) и, равнодушно отвернувшись, прошел за Аллой Константиновной. В ее кабинете он расписался в бухгалтерской ведомости, получил тщательно пересчитанные купюры, затем обратился с вопросом:

– Насколько вы увеличили мой гонорар в связи с инфляцией?

– Это не имеет значения… – быстро заговорила Алла Константиновна. – Расчеты с авторами входят в наши внутренние дела, – ее лицо и шея стали пятнистыми от волнения.

– Я не возьму разницу, которую вы должны будете отдать из своей зарплаты, – Морхинин принял надменный вид.

Алла Константиновна неожиданно успокоилась, потом улыбнулась. Улыбка смягчила ее напряженное лицо. Оно похорошело и помолодело на несколько лет.

– Да ладно вам, берите сколько дают, – Алла продолжала улыбаться.

«Ишь на левой щеке ямочка… И вполне приятные ухоженные зубки… – подумал ловелас Морхинин. – А уж телеса…»

– Берите, – повторила главный редактор. – Я тоже отсюда ухожу. Надоело… Расписывайтесь.

– Как же вы уйдете? – забеспокоился Валерьян Александрович. – Сейчас трудно найти работу в издательстве, я знаю.

– У меня отец директор большого издательства. Куда-нибудь меня приткнет. Подождите, я соберу свои вещи. Пойдемте вместе.

Они пошли по Беговой до метро и стали спускаться по эскалатору. Стоя ступенькой ниже, Морхинин неожиданно для самого себя осторожно обнял Аллу Константиновну и ощутил упругое сопротивление шарообразных грудей. Она опять густо покраснела и произнесла, будто глотая слюну, мешавшую говорить:

– Как вы вольно себя ведете, Валерьян Александрович… Я женщина одинокая, беззащитная…

– Я вам благодарен, что вы вступились за писателя и так стойко держались перед этим динозавром. Я слышал весь разговор из коридора. Дело даже не в деньгах, а в том, как смело и честно вы поступили.

– Ну, он уж совсем оборзел, – засмеялась бывшая главная редакторша. – Надо же хоть кому-нибудь ему об этом напомнить…

– Бесполезно. У этих людей отсутствует такое качество, как порядочность.

Когда они вышли на поверхность, Морхинин взял Аллу Константиновну под наполненный силой локоть и сказал:

– А возьму-ка я вон в том фирменном магазине бутылочку шампанского… Как вы к этому отнесетесь? Вы не против, надеюсь, отметить издание моего «Карпини»?

– Я не против, тем более… Вот видите этот большой дом с архитектурными излишествами? Я здесь живу в трехкомнатной квартире… с престарелой тетушкой. Но она сейчас на даче.

– Поразительно удачно судьба расположила все в этот день, – расплылся в улыбке бывший хорист.

– Могу добавить: муж развелся со мной по принципиальным мотивам. Он улетел два с половиной года тому назад в Австралию, однако не долетел.

– Катастрофа?

– Нет, он познакомился в лайнере со стюардессой и заспорил из-за этой стюардессы с каким-то гонконгцем. А тот взял и ударил его по горлу ребром ладони в стиле не то шаолиньского ушу, не то какого-то муай-тай. В результате мой бывший муж погиб, так и не долетев до Австралии.

– Интереснейшая история. Прямо просится на бумагу.

– Это когда вы задумаете писать книгу про дураков.

Квартира оказалась прекрасно обставлена в стиле развитого социализма с добавлением некоторых новых примет западного разложения. Посидев за быстро сервированным столом, выпив шампанского и послушав из магнитофона томное мяуканье милых французских песенок (хозяйка не любила американскую попсу), Морхинин сделал некоторые попытки потанцевать с Аллой Константиновной, надеясь приступить к началу уже определенного обольщения. Постепенно он снял пиджак, ослабил галстук и прислонился губами к белой шее главного редактора.

Алла Константиновна усмехнулась и сказала просто:

– В нашем умудренном возрасте вряд ли стоит тратить время на флирт.

– Как скажете, – слегка удивился Морхинин. – Сразу раздеваться?

– Да, конечно, – засмеялась Алла Константиновна. – Вот ванная комната, если хотите… Я сейчас. Раскрывайте постель.

Она ушла, в ванной зажурчала вода. Морхинин слегка волновался, подумывая о своей предстоящей близости с такой парт нершей. Что-то в поведении пышной и могучей женщины его смущало, какое-то подсознательное чувство обращало внимание на ее некую недосказанность. «Муж развелся по принципиальным мотивам…». Он разделся, прилег и с любопытством слушал, как прекратила литься вода и послышались шаги хозяйки.

Алла Константиновна вошла, не прикрытая ничем, кроме легкой простыни с рисунком лиловых ирисов. Она медленно спустила с плеч свое прикрытие, и Морхинин увидел бюст, напоминающий кустодиевскую «Русскую Венеру», да и остальное было, казалось, скопировано с этой знаменитой картины.

– А такое ты видел? – спросила странным голосом Алла, поворачиваясь к нему задом и обнажая ягодицы, которыми могла обладать только русская богиня любви.

– Ты потрясающая женщина, – пробормотал Морхинин, привставая, чтобы приблизиться к этому телесному феномену, внезапно оказавшемуся ему доступным.

Но в самом начале этого фантастического соития послышались звуки открываемой ключом входной двери… Женщина в длинном плаще с сумкой через плечо вошла стремительно и направила на Морхинина пистолет.

– А ну вон отсюда, придурок! – крикнула она злобно. – Надевай штаны и выметайся, если хочешь жить! Я не шучу!

Блаженно постанывающая Алла оглянулась.

– Опять ты мне все испортила, Ирка, – сказала она с досадой. – Черт тебя принес! Мне этот мужчина нравится…

– Ты меня доведешь! – снова крикнула вошедшая резким птичьим голосом. – Я убью сейчас твоего хахаля, тебя… и себя…

Он постарался одеться скорее. Сумасшедшие глаза дамы в плаще и пистолет в ее трясущейся руке ему очень не нравились.

– Вы бы убрали пистолетик-то… Я уже ухожу… – буркнул Морхинин. – Спасибо за прием, Алла Константиновна, – все-таки заключил, уходя.

– Это моя школьная подруга Ирина чудит, – произнесла, словно в оправдание, главный редактор издательства «Крок-пресс».

– Не подруга, а любовница, – каким-то скрежещущим хрипом перебила хозяйку дама в плаще, все еще направляя пистолет на Морхинина.

Он вышел на лестничную площадку и, спустившись на четыре этажа, присел на ступеньку. «Ну и времена настали», – увидев в бане голого негра, сказала дочь персидского царя»… «В милицию заявить, что ли? – думал он, стараясь унять гнусную дрожь. – Только что мог получить пулю от лесбиянки, чего явно не хватало для завершения литературного успеха».

Попытка иронизировать при этаком убийственно-забавном положении не очень ему помогла. Чувствовал он себя прескверно. Наконец вышел из подъезда, потащился домой. Ругался по пути и сам себя попрекал: «Нет, брат, это тебе предупреждение, неуемный ты грешник, старый волокита… Есть у тебя Тасенька, хорошая, милая, заботливая. Вот и люби ее. Пора дурь-то из башки выбросить».

Несколько дней Морхинин раздаривал в Неформатной группе своего «Карпини». Потом настала очередь редакции газеты «Московская литература». Там Микола Лямченко собрал небольшое общество своих приятелей – прозаиков и поэтов, которых Морхинин поил водкой и самодовольно вручал им новый роман с дарственными надписями. После чего Лямченко провозгласил официально:

– Даю тебе рекомендацию в члены Союза писателей. Еще одну возьми у какого-нибудь мэтра – не у чиновника вроде нашего Лебедкина, а у настоящего писателя. Наведайся-ка к главреду журнала «Столица» Волосатову Сергею Ивановичу. Хороший писатель. Мужик культурный, да еще сидел за христианские убеждения. Из-за этой отсидки власть имущие его уважают как пострадавшего от тоталитаризма.

– Вообще-то кому нужно это членство? – сказал презрительно критик Селикатов. – Раньше была могущественная организация. Была литературная жизнь. Пусть под контролем идеологии, но все талантливое, яркое, неординарно обязательно отмечалось. Член Союза писателей имел массу льгот, издательство «Совпис» делало предпочтение для членов Союза… А ныне кроме чиновников, которые сдают оставшуюся площадь в аренду разным агентствам и устраивают творческую показуху, больше ни шиша, – Селикатов небрежно махнул рукой.

– Ты не прав, Борис… – Лямченко валял дурака (Селикатова звали Петр). – Помните, как на заседании еще не разгромленного Верховного Совета один государственный старик сказал другому старику, будущему президенту России, приготовленной на заклание: «Ты не прав, Борис!» Вступай в Неформатный Союз писателей, Валерьян. Солидно!

Морхинин поехал на Арбат в редакцию толстого журнала «Столица». Ее главный редактор Волосатов был нервный болезненный человек, формально возглавлявший журнал, но старавшийся не тратить здоровье на словесные баталии среди молодых сотрудников. Морхинин подарил Волосатову свои романы, извинился, что они не православно-патриотического содержания. Но бывший ЗК за веру Христову только улыбнулся и написал ему рекомендацию.


А наш герой засел за следующий роман, в котором при наличии усмешливой сатиры решил отразить свое пребывание на оперной сцене. Вспомнились вихри оркестрового тутти[4], пение несравненных кумиров, пылкая несвершившаяся любовь, отсутствие у него необходимой харизмы солиста; гастроли со знаменитыми, потрясавшими публику спектаклями… А жилось бедно, бесправно (как и подобает рядовому хористу), с вечными семейными заботами и странными случаями за расшитыми золотом бархатными кулисами. Кулис при огромной сцене было пять. Молодой певец решил, что в них ему места не нашлось. Роман свой Валерьян Александрович назвал «Шестая кулиса». Писалось ему легко, потому что молодость вспоминать приятно, даже когда она прошла в разочарованиях и преодолении житейских невзгод.

Тем временем Морхинин старался опубликовать и свои «удачные» повести: «Венусю» и «Сопрано из Шуи».

Заглянул как-то в высокое, многоэтажно-стекольное здание с бесчисленным количеством разнообразных фирм, где он еще при Союзе опубликовал в альманахе «Дружная библиотечка» свой исторический очерк «Дорохов» и получил под напором Толобузова имя «Пушкин». С тех времен (дореформенных или скорее пограничных) исчез альманах «Дружная библиотечка», и растворился где-то в капитализируемой Москве энергичный Толобузов.

Зато на одном из этажей Морхинин увидел поверх черной, обитой дерматином двери табличку «Поиск: приключения, фантастика, детективы» и проник за эту привлекательную дверь. За дверью – несколько больших листов бумаги, прикрепленных кнопками к деревянным рамам. Возле них с фломастерами и палитрой в руках громко спорили между собой трое мужчин, явно расходясь во взглядах на оформление нового журнала. Тут же, в сторонке, трудился за столом над редактированием груды машинописных рукописей серьезный человек, молодой, заморенный работой, но, кажется, решивший добиться для журнала «Поиск» долгосрочного и твердого существования.

– Мы приближаемся к двадцать первому веку, – с энтузиазмом говорил один из споривших. – Значит, в оформлении конструктивизм, абстракция, эпатаж, даже цинизм обеспечат благоприятное впечатление у молодежи. А это – наша публика.

– Никого не удивишь! – возражал другой. – Идите вы со своими абстракциями! Уже всем осточертело.

Морхинин приблизился к человеку, занятому чтением рукописей.

– Детективы – сюда, приключения и фантастику – туда, – указал ему молодой человек, уставший от редактирования. – Телефон/факс… – Он протянул визитку; на ней значилось: «Журнал «Поиск». Гл. ред. Кузин». – Звонить через месяц, – добавил он.

Морхинин послал свою грозную красавицу «Венусю» и в областные журналы, но только в Ростове-на-Дону нашлось место для его «Венуси». Однако ни слова от редакции, ни намека на гонорар. Хотя времена для публикаторов настали золотоордынские – тут было не до оплаты авторам. Платили только коммерческие журнальчики с голыми девицами и прочей галиматьей, платили такие, как «Поиск», тоже с массовым спросом, и платили толстые журналы Москвы и Питера…

Основным средством существования для Морхинина и его Таси продолжали оставаться церковные службы. Получал Морхинин и пенсию «по выслуге лет», по какому-то странному недоразумению не отмененную при введении шоковой экономики. Материальной поддержкой являлись также и отпевания покойников.

Иной раз отпевали по семь-восемь гробов одновременно. Заказные убийства неудобных для олигархата и политических мафий стали обычным явлением. Убивали генералов, сохранивших честь и патриотизм; губернаторов, пытавшихся установить законность и пресечь разгул воровства среди чиновников; убивали священников, смеющих проповедовать хотя бы зачатки христианских заповедей… Убивали просто потому, что сводили счеты разного рода (от финансовых до личных) бизнесмены, госслужащие, ревнивые жены и мужья, маньяки, массами пророставшие кругом как поганки.

Поначалу стоять у гробов и петь над мертвецами было Морхинину неприятно. Однако с течением времени все притупляется. Чувство трагичности происходящего и скрытые предрассудки отступали постепенно. Взяв с поминального столика что-нибудь съестное, голодные певчие в перерывах закусывали, отвернувшись от родственников, чтобы их не смущать.

Однажды после отпевания Морхинин с Тасей шли мимо филиала Малого театра. Некогда в юности Валерьян смотрел здесь спектакль по роману Диккенса «Домби и сын». Он был очарован тогда молодой, очень красивой актрисой Пушковой, занятой в спектакле, и, вспомнив, рассказал об этом Тасе.

– Да уж ты всегда обращал внимание на женщин, – с запоздалой ревностью произнесла Тася. – И сейчас вот: седина в бороду, а бес в ребро… Будто я не замечаю…

– Ну, седины у меня почти нет, тем более что бороду я брею, – возразил Морхинин, посмеиваясь над Тасей. – А оглянуться вслед привлекательной женщине для мужчины не грех, если он, конечно, не с женою под ручку…

И он оглянулся; но на этот раз его заинтересовала не особа прекрасного пола, а большой особняк, дряхлеющий из-за отсутствия ремонта. Внизу имелось несколько объявлений о нахождении здесь каких-то фирм. Одно из объявлений особенно привлекло Валерьяна Александровича. В золотистой рамке указывалось: на третьем этаже располагается редакция ежеквартального журнала «Новая Россия» – New Russia. Общенациональное издание. Главный редактор А. Артюхов».

– Надо узнать, что за журнал. А какое объявление! – восхитился Морхинин. – Если объявление соответствует журнальному оформлению, то это богатое издание. Эх, жаль мои повести дома!..

Надо сказать, литературный успех к концу лета сопутствовал нашему герою. Через месяц после посещения журнала «Поиск» он позвонил Евгению Кузину и узнал следующее: его фантастическая повесть «Венуся» прочитана, одобрена и будет опубликована в середине осени. Кузин спрашивал, нет ли у него еще фантастического рассказа.

Валерьян раскопал где-то у себя пустяковый юмористический рассказик, который сам воспринимал как не совсем удачную шутку. Кузин отнесся к этой шутке серьезно. И Морхинин получил за обе вещи гонорар, даже удививший его, – настолько показался (по тем временам) значительным.

Одновременно с вдохновляющими успехами были, конечно, и отказы в малоизвестных журналах, а в толстые он пока больше не совался.


XI

На другой день после отпевания Морхинин явился в особняк напротив филиала Малого театра.

Здесь, в приемной журнала «Новая Россия», две раздраженные, прыщавые и зеленые из-за каких-то своих внутренних неурядиц редакторши встретили его с откровенной враждебностью. Обычно производивший на женщин благоприятное впечатление Морхинин слегка опешил.

– У нас полный портфель, уважаемый, – выступила самая прыщавая и оскалила зубы, торчавшие в разные стороны. – Нам не требуются произведения дилетантов.

– Я не дилетант! – возмутился Морхинин.

– Это не имеет значения. У нашего журнала своя идейная и эстетическая линия, определенная и очищенная. Мы не собираемся сгребать всякий мусор…

Оказалось впоследствии, что это сестра поэта Порохова, возненавидевшего несправедливо удачливого бывшего хориста. Порохов рассказал сестре о Морхинине в унизительно непристойных выражениях и даже показал его портрет. Сестрица решила не допустить рукопись Морхинина до главного редактора.

Наш герой почувствовал себя беспричинно обиженным. Он уже повернулся к злыдням спиной и собрался уйти. Две литературные девицы шипели ему вслед, как пресмыкающиеся из болота.

– Что происходит? – разнесся по всему третьему этажу звучный, исполненный металлических обертонов голос. – Надежда! Эльвира Захаровна! Я делаю вам выговор и запрещаю впредь с порога отвергать человека, которого вы не знаете. Простите, как ваша фамилия? – обратился к Морхинину главный редактор.

Он пригласил Морхинина к себе в кабинет. Несмотря на излишнюю полноту, Артюхов достойно выглядел в желудевом костюме и серебристом галстуке. На его пухлых руках поблескивало золото старинного обручального кольца; был также перстень с крапчатым темно-зеленом камнем. Сняв трубку, главред звучно пробаритонил:

– Алексей Клавдиевич, зайди ко мне, пожалуйста.

Через пять минут вошел пожилой сухопарый помощник Артюхова по фамилии Углицких.

– Алексей Клавдиевич, – доверительно сказал Артюхов, делая округленный приглашающий жест. – Пожалуйста, ознакомься с повестью Валерьяна Александровича и принеси мне для обсуждения. А вы позвоните, пожалуйста, Алексею Клавдиевичу спустя… недельки три.

Морхинин позвонил, как указали. В трубке голос сухопарого Углицких сообщил, что лично ему повесть «Сопрано из Шуи» понравилась (кстати, Углицких сказал, что Артюхов – известный драматург и повесть, где речь идет о театре, хотя и оперном, его особенно привлекла). Но тут же Алексей Клавдиевич предупредил Морхинина:

– В редакции происходит грызня по поводу повести. Две прыщавые сотрудницы вне себя. К ним присоединилась еще одна склочная особа.

Некто Нипаров в прошлом номере опубликовал омерзительную повесть про какого-то полуеврея, родившегося за колючей проволокой и выросшего там чудовищем. Он бежал из лагеря, растерзав по пути охранников и совершив еще несколько абсолютно непонятных поступков; приехав в Москву, опять кого-то растерзал, а сам повесился. Язык противный, с употреблением ругательств и всяких физиологических подробностей…

– Ерунда какая, – пробормотал Морхинин.

– Я был категорически против, главный редактор тоже не склонен был публиковать такое паскудство. Но откуда-то сильно надавили, и пришлось печатать. Позор для нашего журнала! Так вот этот Нипаров сейчас написал жалобу куда-то, что в вашей повести задеваются честь и достоинство выдающихся деятелей оперного театра, а в конце утрируется преклонение перед церковью, преувеличивается ее значение для свободных россиян, – сообщил сердито Углицких. – Так что неизвестно, чем все это закончится, – добавил заместитель главного редактора. – Александр Митрофанович за вас уже по-настоящему рассердился. У него есть влиятельный знакомый в министерстве культуры… В общем, ждите и молите Бога за Александра Митрофановича…

На дворе хлипкий снег стал грязновато подтаивать. Весна, такая же нерешительная, какой была и зима, все-таки наступала. Все увеличивающиеся потоки машин превратили московские улицы в грязевое месиво. Неожиданно с раннего утра хлынуло солнце, стало немного веселее жить.

И тут же зазвонил телефон, проявившись голосом Углицких, который бодро сказал:

– Недаром весна-то, мы победили. Ваша повесть утверждена и выйдет в следующем номере журнала «Новая Россия».

– Спасибо, Алексей Клавдиевич! И передайте от меня огромную благодарность Александру Митрофановичу! Значит, я звоню вам…

– Ровно через месяц.

А вечером раздался еще один телефонный звонок. Трубка заговорила с едва уловимым иностранным акцентом, словно бы с легкой забывчивостью отдельных слов, несколько растянутых.

– Господин Морхинин? Я правильно попал?

– Да, правильно.

– Меня зовут Владимиро Бертаджини, я итальянец.

– Интересно. И в чем же дело? Чем могу быть полезен?

– Я купил и прочитал вашу книгу «Проперций». Я хочу выразить вам свою признательность… В общем, господин Морхинин, мне очень понравилась ваша книга.

– Спасибо. Приятно слышать, тем более от итальянца. Вы свободно владеете русским…

– Мои родители были социалисты-антифашисты. Они покинули Италию при Муссолини, уехали в Россию. Я родился в Москве, учился в русской школе. А мои родители именовали меня Владимиро, в честь вождя мирового пролетариата, разумеется.

– Ну да, тогда у нас было принято называть мальчиков в честь Ленина. Несмотря на то что вначале Владимир-то был князь, креститель Руси.

– Это я немножко знаю. Проходил в школе. Но после войны моя семья вернулась в Италию. Здесь я окончил университет, стал журналистом и писателем документального качества. То есть, сказать конкретно, я стал издавать книги об оперных певцах из Италии, которые до революции приезжали петь в Россию. Я не пишу о таких величайших звездах, как Карузо, Баттистини, Титта Руффо, Мазини. Но собираю сведения и подробно описываю жизнь менее великих певцов. Это тоже были прекрасные артисты, хотя теперь о них помнят только знатоки. Они тоже пели в России в разных городах: Киев, Одесса, Рига и, конечно, Петербург и московский Большой театр…

– Я двадцать три года работал в хоре Большого театра.

– Санта Мария! Какие совпадения! Вы певец?

– Да, окончил вокальный факультет. Мечтал стать солистом оперы. В хор пошел, потому что создалось множество неблагоприятных причин. Словом, не получился Борис Годунов и Мефистофель, а получился хорист.

– Я сочувствую. Но вернемся к «Проперцию». Эта книга меня… как сказать… воодушевила. Браво, господин Морхинин, я еще раз вас поздравляю!

– Как вы меня нашли? – спросил Валерьян Александрович, чтобы остановить горячие похвалы итальянца.

– Очень просто. Позвонил в издательство «Передовая молодежь», нашел редактора исторической серии и попросил телефон.

– Действительно просто. Цивилизация. Говорят, в Америке и Европе начинают распространяться компьютеры. Даже страшно. Я совершенно невосприимчив ко всякой технике. Я пишу, знаете ли, по старинке: ручкой со стержнем. Потом жена перепечатывает на машинке…

– Я сразу стучу на машинке. Но я журналист. Кроме того, я асессор по культуре в своем городе, при городской мэрии. И веду в центральной газете так называемое La palestra dei poeti – поэтическую страницу. Здесь мы регулярно помещаем стихи местных поэтов и даем к ним комментарии. Пишу я и политические статьи, правда с историческим уклоном. Иногда – сообщения и эссе о прозе. Прилетев домой, хочу дать в газету заметку про новый роман о латинском лирике, написанный в Москве русским писателем Морхининым.

– Очень, очень тронут, – искренне проговорил Морхинин, не ожидавший среди беспросветно нудных хлопот по поводу публикаций вспышку признания, да еще от совершенно неожиданного человека.

– До свидания. Но я не хочу оставлять вас при одних приветствиях и пожеланиях успехов. Я серьезно заинтересован. У меня есть подруга, которая в университете города Турина стоит во главе отделения славистов. А я у них эксперт и лучший друг. Я обязательно привезу вашу книгу и покажу им.

– Я могу прислать еще несколько экземпляров для ваших друзей, – сказал Морхинин, чувствуя обнадеживающее начало какой-то интересной истории.

– О, это было бы прекрасно! – воскликнул синьор Бертаджини. – Даю вам свой адрес, записывайте. Можете латинскими буквами?

– Я изучал в институте итальянский язык, но был ленив. Тогда меня по-настоящему интересовали только пение и женщины, – признался Морхинин, немного рисуясь, чем очень развеселил итальянца. – Но адрес записать смогу, синьор Бертаджини. Берите и мой адрес.

– Я стану вам писать – сказал Бертаджини. – Вообще я из-за материалов для своих книжек нередко прилетаю в Петербург. Дела мои больше связаны с итальянской оперой, а она находилась в Петербурге. До свидания, синьор Валерьяно. Прощаюсь с надеждой на встречу.

– Арривидерчи, синьор Владимиро, – подчеркнуто на итальянском попрощался Морхинин. – Buona notte[5].


Морхинин как-то заглянул в вестибюль ЦДЛ узнать, есть ли что-нибудь примечательное на книжных лотках. Покопавшись, он не купил ничего. Одни авторы были ему неинтересны, другие вызывали раздражение, книги третьих он бы приобрел, если бы те стоили дешевле.

А тут как раз денег не хватало. Сын Таси сорвался в очередной запой. В церкви на отпевания тоже не приглашали без регента. И обряд осуществляла другая группа с другим регентом. Морхинин мог бы к ним втереться, его даже звала дородная пятидесятилетняя регентша, весьма ему симпатизировавшая, однако Валерьян из принципа отказался.

Итак, полистав книги, он собрался покинуть ЦДЛ. Но тут услышал громкие выкрики, доносившиеся снизу, из кафе.

В распахнутую стеклянную дверь ввалилась горланящая троица, набравшаяся спиртного до состояния невменяемости. Известный кинорежиссер прилагал все усилия, чтобы удержать равновесие и не рухнуть под ноги друзьям. Для большей уверенности он часто хватал за шею даму, находившуюся в середине троицы. Макияж на лице дамы был размазан слюнявыми поцелуями партнеров. Крашенные под платину всклокоченные волосы напоминали ведьму, только что покинувшую шабаш.

Морхинин сразу узнал Кристину Баблинскую, неистово хохотавшую в обнимку с третьим представителем литературного бомонда. Волосы блондина разделялись пробором на манер «добра молодца» из русской народной сказки. Лицо его, круглое и румяное, как яблоко, водочно розовело. Блестящие отвагой глаза, искавшие приключений, шарили по вестибюлю в поисках приложения природной и алкогольной энергии, однако никого не находили. Время от времени румяный блондин взасос целовал Кристину, вызывая у нее еще больший приступ веселья. В их изречениях уже нельзя было разобрать что-либо связное.

– Ну шо ты, дурило, бля, ревешь? Заспивай, ядрена мать, шо-нибудь путное… Ну?! – требовательно звучало контральто Баблинской.

И тут она заметила направлявшегося к выходу Морхинина.

– Стой! – истерически закричала Баблинская, вытаращивая черные обезумевшие глаза. – Стой, негодяй! Подлый мерзавец! Знай, Славик, это он осрамил меня перед всеми… Он совратил меня, как последнюю… – голос Кристины прервался рыданием. – А потом бросил, чтобы не держать ответ за ребенка, которого я от него родила… Бессовестный развратник! Нахалюга! Он и сестру мою, бедную Юлечку, совратил и бросил…

Вскипев непреодолимым желанием наказать столь гнусную личность, блондин с пробором ринулся к Морхинину. Валерьян Александрович невольно попятился, оказавшись у одной из колонн вестибюля. Пьяный мститель на ногах держался довольно уверенно. Поэтому Морхинин быстро соображал: начать ли объяснение или сразу готовиться к драке. Впрочем, долго соображать оказалось некогда. Блондин петухом подскочил к нему почти вплотную и, размахнувшись, бросил в лицо Морхинина кулак.

Валерьян чудом уклонился от молодецкого удара. Мститель за «поруганную и брошенную Христю» с размаху саданул кулаком по ребру колонны. Вопль нестерпимой боли разнесся по вестибюлю. Блондин упал на колено с искаженной физиономией, кулак его оказался рассеченным до кости. Кровь хлестала, быстро превращаясь в алую лужицу.

– Убили! – завопила Баблинская, обнажив красивые зубы и топоча ногами на месте. – Уби-и-ли Славика!

– «Скорую», – распорядился по мобильному телефону дежурный охранник. – Большая Никитская, Дом литераторов.

Гардеробщик, к которому непроизвольно отступил Морхинин, не меняя ленивой позы (за десятилетия навидался здесь всякого), предложил Валерьяну Александровичу:

– А вы, гражданин, покинули бы писательский дом, чего вам тут дожидаться. Милиционеры, «скорая», всякие свидетели…

– Да я его вообще не знаю, – попытался объяснить Морхинин.

– Тем более. Не знаете этого бойца, так и дальше не знайте. Идите потихонечку, ступайте себе домой.

Прибежавшие сверху и снизу, из кафе, люди на несколько минут заслонили спинами раненого блондина, рыдающую Христю и кинорежиссера, который все же не удержался на ногах. Морхинин послушался совета гардеробщика и оказался на Большой Никитской, не так давно называвшейся улицей Герцена.

Он торопливо прошагал до Тверского бульвара, мелькнул мимо пасмурного Александра Сергеевича, подземным переходом переместился на противоположную сторону. «Черт их всех знает! – думал бывший хорист с невольным волнением. – Еще и вправду обвинят в несусветных грехах да в нанесении увечья этому наклюкавшемуся дураку…»

Потом он зашел в магазин и купил бутылку молдавского коньяка. Через полчаса добрался до здания, содержавшего в своих недрах журнал «Новая Россия», и здесь в глазах его посветлело. Миновав презрительно скривившихся редакторш, он попал в объятия сияющего Алексея Клавдиевича Углицких, который, придерживая за талию, торжествующе повлек его к кабинету главного редактора.

Александр Митрофанович Артюхов, поблескивая старинным обручальным кольцом, прямо из-за своего массивного письменного стола протянул Морхинину два великолепных, отсвечивавших глянцем журнала «Новая Россия». Обложка являла собой картину Кустодиева «Пасха». Морхинин схватил оба журнала и так радостно выпялился на обложку, будто прибежал сюда из-за репродукций Кустодиева.

– Ну, здравствуйте, Валерьян Александрович, милости просим! – как-то тоже по-старинному тембристо пробаритонил Артюхов, отдавая журналы, где на задней обложке старый бородатый купец «христосовался» с молодой пышной купчихой. – Получайте свои авторские экземпляры. Остальные, для подарков, можете прикупить этажом выше, рядом с бухгалтерией, где получите гонорар. Еще раз поздравляю.

– Благодарю сердечно, Александр Митрофанович, – почти прослезившись, проговорил Морхинин. – И вас тоже, Алексей Клавдиевич… Дай вам Бог всех благ за вашу принципиальность и настойчивость!

Тут же Морхинин с какой-то совершенно несвойственной ему изящной ловкостью извлек из кейса и откупорил коньяк. И так же сноровисто Углицких просверкал откуда-то взявшимися тремя большими бокалами. И сразу же возникла тарелочка с нарезанным ярко-желтым лимоном.

– Не грех, не грех, – бодро сказал Артюхов. – Сейчас пасхальная неделя.

– Да что вы говорите, Александр Митрофанович! – шутливо возмутился Углицких, разливая коньяк по бокалам. – Не только не грех, а кощунство не выпить во славу Божию и за успех прекрасной повести Валерьяна Александровича! Ну-ка, спойте предварительно, Валя. Вы же певчий…

Морхинин кашлем прочистил горло и выпятил грудь.

– Только потихонечку, потихонечку… – замахал на него свободной рукой Артюхов. – Чтобы эти лягушки не услыхали…

– «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав»… – приглушенно, но весело спел трижды Морхинин, и трое мужчин, по-пасхальному счастливые, осушили бокалы.

Морхинин отправился в бухгалтерию. Гонорар, по поводу скромности которого вздыхал главный редактор, показался Морхинину грандиозным. Тем более это были краткие времена миллионов, своими нулями усугубляющих видимую крупность суммы. Истинное содержание денег жадно пожирала инфляция.

Забегая вперед, с огорчением сообщим читателю, что спустя полгода журнал «Новая Россия» перестал субсидироваться некими богатыми людьми. Ведь издавался он в Вене (то-то роскошная была полиграфия). Особняк передали иностранному банку. В Неформатной группе российских писателей, куда Морхинин временами заглядывал, чтобы узнать новости и предложить свою прозу или стихи, он услышал о том, что Артюхов ищет спонсоров. Пока спонсоры не находились: времена настали совсем тяжелые.

Кто-то таинственно поддерживал патриотическое литературное направление, но распространение изданий было затруднено, да и оплаты за свои публикации авторы не получали. Тем не менее, чтобы совсем не забыть плоды писательского труда, выходил журнал «Московское известие». Главным редактором значился кроме своего ведущего положения в правлении сам Лебедкин.

Еще месяца три назад Морхинин отдал один экземпляр «Сопрано» и сюда. Взял повесть с гримасой величайшего одолжения секретарь Сербиенко, самодовольный и нагловатый тип, считавший себя крупным поэтом. Пролез он в литературные секретари благодаря Миколе Лямченко.

– Ты чего пришел? – фамильярно-небрежно спросил Сербиенко.

– Узнать про свою повесть, – ответил Морхинин, которому после публикации «Сопрано из Шуи» в «Новой России» было почти безразлично, напечатают ли ее в писательском (можно сказать, для внутреннего употребления) журнале.

– Посмотри вон там, – проговорил Сербиенко, глядя на Морхинина неприязненно, и ткнул пальцем в пачку новеньких журналов.

Морхинин взял верхний номер, и на первой же странице увидел свою фамилию и крупное название повести.

– Можешь взять один номер бесплатно, – сообщил Сербиенко. – За другие, если тебе надо, оплатишь мне лично.

«За что этот надутый хам так меня ненавидит?» – подумал Валерьян Александрович, забирая авторский экземпляр.

И неожиданно припомнил возмущение Сербиенко, которому Морхинин забыл подарить свои романы. Кроме того, наш герой прочитал однажды стихотворение, не относящееся ни к кому лично, но вся редакция сочла его направленным против отсутствовавшего в этот день Сербиенко:

Из языков освоив мат,
Один нахрапистый примат
Считает хамский тон и ругань
Своим достоинством…

– Ишь, клирник, кутейник… Эпиграммы сочинять взялся… – проговорил сердито поэт Вапликанов.

Сейчас, при получении журнала, Морхинин почувствовал победное торжество. Он подошел к Сербиенко, раскрыл кейс и молча показал ему «Новую Россию», а в ней «Сопрано» на глянцево роскошных, окантованных страницах. Сербиенко позеленел. Потом Морхинин назвал сумму гонорара. Небрежно бросив в кейс номер «Московского известия», он щелкнул замочком и пошел к двери, кинув в сторону своего недоброжелателя иронический взгляд. Хлопнул дверью, не прощаясь.

И вдруг Морхинину стало тошно и стыдно. «Докатился. Какая мелочная бабская месть! Чего ты пыжишься, Валерьян? Кто тебя знает, кроме этих нескольких простеньких ребят? Ну, пусть они в основном серости и приспособленцы. А ты-то что за величина? Ну выпадет раз в год удача, когда тебя опубликуют…». Он вернулся и, старательно улыбаясь, сказал хмурому Сербиенко:

– Не сердись, я пошутил. Просто удача обвалилась. Вот я и раздухарился.

– Да ладно, я так и понял. А завидовать тебе я не собираюсь. Ты прозаик, я поэт. Мне твои повести до фонаря.

– Позволь, я куплю три штуки, подарю знакомым. А что – хоть и не так богато издано, как «Новая Россия», но тоже очень стильно оформлено.

– Бери три экземпляра, – потеплел Сербиенко, – деньги на бочку. Тут Лямченко и Гришка Дьяков хвалили твою повесть до чертиков, чуть не обос… Мать их, знатоки-стилисты… – и Сербиенко привычно поплыл в потоке матерной выразительности.


XII

На домашний адрес Морхинина стали приходить из Италии красивые открытки. Кроме того, синьор Бертаджини напечатал в своей газете о «замечательной» книге русского писателя Морхинина «Проперций». Вырезки, оттиснутые на ксероксе, производили на Морхинина большое впечатление, Бертаджини поместил рядом с заметкой его портрет и краткую биографию. Постепенно у Морхинина образовалась целая пачка итальянских корреспонденций.

Но бывший оперный хорист, а ныне безвестный писатель никому из коллег об этом не говорил. Показал только младшей дочери, когда она однажды к нему зашла. Та пожала плечами: «Ну вот, теперь в Италии о твоем «Проперции» знают. А тут всем плевать». Валерьяну Александровичу показалось, что вместо радости она испытывает некую ревность и даже зависть.

Владимиро Бертаджини шутил, что, напечатав портрет Морхинина, он получил несколько запросов от читательниц газеты. Синьоры и синьорины интересовались: нельзя ли лично познакомиться с этим русским писателем? «Вы сетуете на якобы жалкие результаты в публикации вашей прозы. Но неудачи, несложившаяся карьера оставляют неудачника неправдоподобно молодым, – весело писал угрюмому москвичу жизнерадостный итальянец. – Действительно, судя по вашим фотографиям, вы выглядите весьма привлекательно и намного моложе своего возраста. Тут вспомнишь уайльдовский «Портрет Дориана Грея».

Итальянец все чаще упоминал о своем неотвратимом намерении перевести (с помощью туринских славистов) и издать «Проперция» хотя бы небольшим тиражом. «У нас в Италии сейчас относятся к серьезной литературе равнодушно, хуже, чем в России. Это по всему миру. Из русских авторов переводят и издают детективщицу Мурину. Остальными писателями – модернистами, почвенниками, историками – мало интересуются. Я хочу использовать местные патриотические чувства итальянцев в том, что русский автор написал книгу об уроженце Италии, хотя и жившем в древности».

Бертаджини переходил к практическим вопросам. «Я нашел влиятельных господ, которых это как-то зацепило. Они подумывают организовать группу благотворителей и обещают спонсировать перевод и издание вашей книги. Вот последние новости о «проперцовских» планах».

Морхинин читал бодрые письма своего случайного друга и корреспондента с такой грустью и апатией, как будто к нему эти планы имели самое незначительное отношение, и посылал в ответ открытки с видами каких-нибудь старинных русских церквей.

Иногда Морхинин ездил со своей Тасей в подмосковную деревню, где жила ее тетка. Когда у них не было церковных служб или каких-нибудь непреодолимых сложностей быта, хотелось покинуть Москву, беснующуюся в судорогах приобретений и поношения недавнего прошлого. Полуобезлюдевшая, ветхая деревня, окруженная заброшенными полями да кое-где хищнически вырубаемым лесом, все-таки успокаивала, давала роздых душе. Красивые перелески, парчовая роскошь осени, пролетавшие над Россией треугольники журавлей и гусей невольно склоняли к поэзии, которой Морхинин здесь и занимался.

Но в основном Морхинин писал роман об оперном театре, где остались его молодость и зрелость. Теперь коррумпированные политиканы закрыли его на бессрочный ремонт. Как с начала перестройки на девять лет закрывали Третьяковскую галерею, чтобы отвлечь молодежь выставками актуалов-абстракционистов, инсталляциями и перформансами.

Хотя у немалого числа пишущей братии начали появляться личные компьютеры и писательский пот капал уже по электронно светившейся плоскости, Морхинин, с его отвращением к любым технологиям, продолжал писать ручкой. Затем за умеренные деньги отдавал перенести на компьютерный диск и сделать распечатку на бумажных листах.

Он по-прежнему звонил в случайно обнаруженные редакции, пытаясь о чем-то договориться, и слонялся по разнородным адресам с кейсом, содержащим распечатки его повестей и романов.

В своих блужданиях по редакциям Морхинин постучался однажды в редакцию журнала «Полет юности». В большой редакторской комнате сидели две литературные дамы. Одна была молодая брюнетка с колючими глазами. Другая, значительно старше, с глазами пристальными. Между ними стояла высокая и худая, будто сплетенная из одних жил, неряшливая особа с синеватым лицом, знакомая Морхинину по редакции «Передовой Вселенной», где она обещала Крысе написать статью об «антикультуре».

Сейчас, в редакции «Полета юности», между двумя редакторшами и синеликой шел очень оживленный, обоюдовосторженный разговор. Увидев Морхинина с кейсом и робкой авторской улыбкой, старшая дама произнесла, обращаясь к гостье:

– Ради бога извините, Галочка. Присядьте на секунду. Мы примем посетителя и перейдем к основному вопросу.

Та скривила лицо. Двигаясь резко и конвульсивно, она бросилась куда-то в сторону. Буквально упала на свободный стул. Уселась, нога на ногу, фыркнула.

– Не берите ничего у этого графомана! – внезапно пронзительно завопила синеликая Галя.

– Что это еще? – удивился Морхинин. – Какие у этой особы ко мне претензии?

– Он уже приволакивал Оле Сониковой свою бездарную стряпню. Оля мне показывала. Хамство и убожество.

– На каком основании эта взбесившаяся тварь меня оскорбляет! – обозлился Морхинин. – Тут что у вас, психиатрическая больница?

– В психиатрическую вы попадете сами, если не прекратите ругань! – заявила молодая брюнетка. – Мы вам устроим это в два счета.

– Подождите, Клара, – обратилась к молодой старшая редакторша. – Господин действительно профессиональный писатель? У вас есть публикации? Книги?

Трясущимися руками Морхинин выложил «Проперция» и «Плано Карпини». Потом достал роскошное издание журнала с «Сопрано из Шуи»…

– Я мог бы еще предъявить десяток публикаций, – сказал он севшим от возмущения голосом.

– Ну да, у него есть прелестные публикации в «Нашем попутчике», в этом гнезде расистов! – завопила Галя, вскочив со стула и вытянув по направлению к Морхинину свои руки гоголевской ведьмы.

– Все, успокоились, – твердо произнесла старшая дама. – Прекратить повышенный тон. Мы выяснили, кто такой господин Морхинин, и имеем представление о его творческой продукции. Однако, – повернула к нему обрюзгшее лицо дама, – то, что хорошо для одних публикаторов, не подойдет для других и наоборот. Поэтому я бы рекомендовала господину Морхинину показать свои повести в каких-нибудь сторонних изданиях.

Раздосадованный Морхинин поехал к Курскому вокзалу, где неподалеку, в зеленеющем старыми тополями переулке, находилось книжное издательство, довольно известное и состоятельное, выпускающее много книг самого разного направления. Издательство называлось «Терракота», но Морхинин в нем никого не знал.

Два охранника в будке при входе отнеслись к нему добродушно. По-видимому, всклокоченный и усталый Морхинин в помятом костюме, с потертым кейсом вполне соответствовал их представлению о внешнем виде писателя. Они пропустили его в трехэтажный, недавно выкрашенный особняк без всяких препятствий.

Поднявшись на третий этаж, Морхинин огляделся. Коридор был пуст, но таблички над лакированными дверями кабинетов несли обычную информацию о должностях.

– Нет, к директору идти не стоит, – пробормотал автор. – Он может впасть в раздражение, ожидая новый бестселлер, а вместо этого увидев уже изданную книгу, не содержащую завлекательных «экшен». А вот «главный редактор»… Можно попробовать объясниться, поговорить.

Морхинин не сильно стукнул и надавил на дверь. Перед ним оказался человек среднего роста с русыми волосами бобриком. Одет он был в спортивно-молодежной манере и сидел почему-то за круглым, совершенно пустым столом, о чем-то раздумывая.

– Моя фамилия Морхинин. Я хотел бы узнать, нельзя ли…

– Морхинин, автор «Проперция»? – перебил его весело редактор.

– Да, я его принес. Думаю, может быть, можно переиздать?

– Определенно. Давайте, открывайте ваш сундучок.

Главный редактор Панфилов ловко выхватил у Морхинина «Проперция» и вышел. Морхинин остался один. Сидел как на иголках чувствовал, что поджилки у него трясутся (ну ладно уж, употребил клише – извините!). В общем, волнение охватило его, и перед глазами поплыл тревожный сумрак неопределенных предчувствий.

Через десять минут Панфилов вернулся с «Проперцием», раскрытым на той странице, где был указан тираж.

– Директор приказал поставить вашего «Проперция» в ближайший план. Идите сейчас же к выпускающему редактору Березкиной. Она будет работать над вашей книгой.

В это время заглянула молодая женщина с короткой стрижкой. Приятная, хорошо сложена – Морхинин определил с одного взгляда.

– О, на ловца и зверь… – бодро начал Панфилов. – Полина, бери этого человека и его книгу. Идите, совещайтесь, чего там можно прибавить и улучшить. Приказ Леонида Леонидовича.

В коридоре Морхинин с Березкиной догнали молодого парня, светловолосого, полноватого, симпатичного.

– Миша, постой, – сказала Березкина, хватая его за рукав ярко-зеленой кофты. – Познакомься с автором. Нам дали «Проперция».

– Михаил Шлям, книжный художник, – усмехнулся светловолосый парень. – Ничего сверхъестественного от меня не ждите.

– Приятно познакомиться, – пожимая руку художнику, проговорил Морхинин и вспомнил, что так и не нашел контакта с художником, оформлявшим его роман «Плано Карпини».

– Михаил, не прикидывайся, – Березкина хихикала, глядя на парня ласково. – Вы не думайте, он у нас вундеркинд, – сказала она Морхинину.

– «Проперций»? Не читал, но слышал, что хорошая вещь.

– Миш, сделай, чтобы было стильное, римское. И миловидно. А то надоели бесконечные сыщики и бандиты американского образца.

Морхинин вышел на улицу. В душе его играл бравурный оркестр из вердиевского «Трубадура» и пел заливистый тенор наподобие Доминго. Вот бывает же и для писателя день непредвиденной удачи!

Потом он еще заходил куда-то по литературным делам – на этот раз безуспешно – и оказался незаметно рядом с Таганской площадью. Там, при начале Лыковского переулка с церковью Покрова, где его когда-то крестили, сейчас подвергался разгрому популярный у москвичей книжный магазин. Морхинин невольно остановился.

– И что же будет на этом месте? – спросил он безадресно, просто в воздух.

– Говорят, очередной ресторан, – выходя из ближайшего офиса с распахнутыми дверями, ответил кто-то.

– Никак места для ресторанов не найдут, кроме библиотек и книжных магазинов… – проворчал писатель, собираясь идти дальше.

– Да, никак не найдут, Валерьяша… Сукины они дети! – весело продолжил некто из офиса.

Морхинин оглянулся, посмотрел с недоумением и засмеялся. А Юрка Зименков, школьный приятель, лез уже обниматься, хлопал по спине, старался устроить подножку.

Когда-то они жили в одном доме. Вместе делали заданные в школе уроки. Вернее, Валерьян регулярно списывал решенные Юркой задачи по алгебре, тригонометрии, физике и прочим точным предметам. Будучи уже студентом Инженерно-физического института, Юрка Зименков случайно познакомился с дочерью советского функционера такого положения, что заканчивал учебу в Англии, а затем для получения диплома вернулся. И как зять недосягаемого государственного лица превратился в директора Международного центра по кибернетике.

Несколько раз он приглашал Валерьяна в свой кабинет, тесный из-за дорогих подарков и уникальных коллекций. Директор угощал хориста каким-нибудь экзотическим пойлом, и они на полгода расставались. Во времена перестройки Зименкова пытались обвинить в незаконном присвоении валюты, и все его семейство (он тоже, разумеется) слиняло в Швейцарию. С тех пор Морхинин ничего о нем не слышал, да и не интересовался.

– Ты как здесь? – спросил Морхинин. – Давно?

– Давно, – ответил Юрий Михайлович Зименков. – Политикой и наукой не занимаюсь. Бизнес, бизнес и только бизнес.

– Да? На хлеб с маслом хватает?

– Очень значительный бизнес.

– Пода-а-айте копеечку Христа ради бедному хористу. И, естественно, бедняку, хотя и не бомжу.

– Эк тебя мотает по жизни из стороны в сторону, обалдуй. Я бы тебя вытащил с твоим голосом в суперзвезды первой величины. Но видишь – опять революция! Пришлось эмигрировать.

– Революция-то капиталистическая.

– Ну вот я и возвратился к дыму отечества. Живу себе, питаюсь. Вилла в Швейцарии. Там Майя Михайловна и младшая детвора. Здесь у меня пятикомнатная в элитном доме. Старший сын мне помогает. Компьютерщик, молодец.

– А я два романа выпустил, две повести и полсотни стихов да еще в церкви пою. Во!

– Как твоя Наталья?

– Разведен уж сто лет. У меня Тасенька. Вместе в церкви работаем, и она мою писанину перепечатывает. Скоро будем электронику осваивать. Девки – одна замужем за хмырем из твоей братии, бизнес-леди. Но жадина. Впрочем, иногда помогает.

– А младшенькая, такая хорошенькая была. Я даже подумывал на ней своего Мишку женить, – явно соврал Зименков.

– Куда нам до аристократии! Ваши предки ведь, извините, навоз-то пальчиком ковыряли… В Архангельской губернии, что ли?

– Ну ладно, не злись. Значит, так, – спохватился Зименков. – Через три часа будет грандиозная презентация в одном из подмосковных поселков с золотыми унитазами. Там в спецзале какой-то американец чего-то пиликать будет. Вход двадцать пять тыщ. Я тебя приглашаю. Там же питье, жратва, общение, заключение договоров.

– Что я там делать буду?

– Виски хлестать, шампань, водку, если хочешь. Икру жрать, суши, жареных каплунов, вырезку из оленя, крабов…

– Это уже интересней, – зевнул Морхинин. – А яичницу с помидорами можно?

– Можно. Набегут всякие ублюдки кроме приличных людей. Несколько политиков приедут среднего уровня, просто так. Журналюги Журнальтисы и писаки Писульщиковы, те что похитрее. Ну шлюхи, естественно, высшего разряда. Чего еще-то… Будут даже какие-то издатели. В общем, сборная солянка. Никаких кутюрье, никаких протоколов. Все одеты свободно, ведут себя как хотят. Любое выступление не запрещено. Прочитай какие-нибудь свои стихи. Глядишь, тебя кто и приголубит, зеленых подкинет. Едешь?

– Еду. А можно я приятеля возьму? Он главный редактор газеты. Но, учти, оппозиционной.

– Даже интересно. А то надоели эти либеральные хныкалы, ну их в задницу. ГУЛАГ, кэгэбизм, тоталитаризм… А сами в академиях кафедры держали… Все в одни ворота пенальти забивают. А тут, слышь, поцапаются. Все-таки развлечение, скандал. Зови своих патриотов, сойдет.

– Богатеи взбесятся. Гляди, как бы не было худо.

– Богатеи не все за либералов. Там всякие. Приятеля хватай и пусть речь обличительную готовит. Через час я вас здесь подбираю. Все, Валерьяша, я помчался. Закончим в саунах, так что безмерно не надирайся.

– Да я вообще мало пью. Мне петь и писать надо.

Морхинин дозвонился до Миколы Лямченко. Объяснил ситуацию, пригласил.

– А как же деньги-то? – изумился Лямченко. – Двадцать пять тыщ за вход! Неужто твой друг за нас заплатит?

– Да вряд ли. Половина гостей будет бесплатно, как и мы с тобой. Они там потом разберутся. Сейчас по России столько ворованных миллиардов витает, что никто их толком и не считает. А это что! Мелочи… Поехали, глянем на золотую орду.

– Давай в кафешку зайдем. Хрястнем для разогрева, а там… по ситуации. Может, воздерживаться придется.

Лямченко примчался молниеносно. Зашли в кафе. А через два часа «мерседес» Зименкова подъезжал к раздвижным воротам в высокой ограде из мозаичного черно-белого кирпича с башнями, похожими на минареты. Вереница шикарных иномарок вливалась в ворота.

Большой двухэтажный зал; на середине овальная эстрада, а вокруг на плоскостях разного уровня с лесенками-переходами ресторанные столики, заваленные закусками и фруктами. На эстраде – конферансье, бывший солист Большого театра энергичный хохол в ослепительно-белом смокинге, орал в микрофон приветствия и представления.

Одеты все были действительно до изумления разнообразно: фраки, визитки бежевые, черные, темно-бордовые, фиолетовые; были и просто пошитые в Париже или Милане ординарные костюмы, но с галстуками из плетеных нитей турмалина. Дамы дефилировали в вечерних платьях сизого и алого бархата, в выставочных шелках, а полуголые куколки – в полупрозрачных лоскутках с бретелькой на плече, прикрывавших только исподнее.

Это были допущенные путаны высокого полета, а также дочери и содержанки магнатов. Их довольно трудно удавалось различить неопытному наблюдателю. Первые выбирались из самых красивых по четко рассчитанному соотношению бюстов, бедер, талий и ног. Однако среди них и правда попадались прелестнейшие в своей рекламной откровенности, а иногда и простодушно милые девчонки, действительно привлекательные и вызывающие чувство ласковой привязанности.

Содержанки и дочери магнатов от путан отличались блеском сапфировых, рубиновых, изумрудных камешков… Ну и где только возможно сияли бриллианты, иные во столько карат, что аж страшно становилось, – потому снаружи крепостной стены и у самого здания прохаживались «камуфляжники» с автоматами и длинноствольными орудиями убийства, смахивающими на миниатюрную артиллерию. Время от времени над башнями, похожими на минареты, грузно повисал охраняющий вертолет.

Среди показной и безмерной роскоши встречались женщины непричесанные, не тронутые макияжем, мужчины с заросшими подбородками и заспанными физиономиями, чтобы подчеркнуть свое полное пренебрежение к любому проводимому в vip-клубе мероприятию. Кто-то даже шаркал домашними тапочками и допивал большой стакан молока.

Гудели разговоры; отовсюду слышался смех. Шныряли корреспонденты-иностранцы. Гости старались веселиться: восклицали, рассказывали анекдоты. Впрочем, кое-где звенели бокалами, договариваясь о каких-то сделках, о вечеринках в узком кругу. Женщины намекающе улыбались тем, кто помоложе. Откровенно подходили к незнакомым мужчинам и предлагали провести вечер вместе, несмотря на присутствие мужей. Некоторые (профессионалы, умеющие проникать на официальные всевозможные торжества) нагло выдавали себя за известных артистов, попсовых певиц или за сотрудников министерств. Они обступили столики. Возникли официанты, несущие подносы, уставленные стеклом с содержимым всех цветов и оттенков.

Зименков познакомил Морхинина и Лямченко со своей секретаршей – изящно одетой женщиной под тридцать. Назвал Лилей, предложил приложиться к шампанскому. Лиля была мила: тонко шутила, ненавязчиво кокетничала, иногда вступала в довольно серьезные разговоры по поводу музыки, эпатирующего театра, знаменитых писателей – то есть о тех, которых представляло телевидение. Ее обняла дружески «телевизионная» дама, подчеркнуто современная, беспардонная, назвалась Магдой и сообщила, что она полька, шляхтянка Сибор-Клеретская.

Морхинин и Лямченко поддерживали эту говорильню, обсуждали что-то политическое с Зименковым. Морхинин решил поднабраться, попробовать чего-нибудь экзотического со столов, чего потом никогда не поешь, а вообще смотреть кругом повнимательнее на всякий случай – может, пригодится.

– Ну чего, Валерьяша, еще по водочке с икрой? – спрашивал радушно Зименков. – А ты, Коля?.. Ребята! – позвал он официантов. – Сделайте нам маленький ужин за этим столом. – Он засунул в верхний карман белобрысого официанта и его напарника, с виду грузинистого, по сотенной зеленой купюре. – Быстренько! А мы пока послушаем.

На эстраде появился долговязый американец с обритым наголо черепом, с длинным унылым лицом и рыжими усами. Он закатал рукава мятой серой рубахи, перехваченной подтяжками штанов с заплатами, сел к роялю, придвинул микрофон. Для начала минут десять брал растопыренными пальцами грустно-гармоничные, потом грубые, нарочито нестройные аккорды.

– Из старого, под Глена Миллера… – забормотала восхищенно Сибор-Клеретская. – …под Пресли, под…

– А под себя когда начнет? – сострил Лямченко, налегая на виски, икру и крабов. Ему это музицирование было как кваканье лягушек в пруду.

– Да нет, это еще ничего, – возразил Морхинин, – хоть уши не режет… О, ну вот теперь задолдонил свой рэп хваленый… Наливай, Микола, а то тошно станет. Ваше здоровье, девушки!

– А правда, что длинный «сашовец» – мировая величина и вообще кумир модной публики? – обратился Лямченко к Зименкову.

– Ну да, – хмыкнул Зименков, – ему за это выступление пол-лимона баксов отвалят…

– Ритмы новых поколений… – умненько вставила секретарша Лиля. – Секс, успех и одновременно бесперспективность жизни. Космическая эра для избранных, ликвидация или дебилизация для остальных – вот содержание его импровизаций… Но главное, он сейчас внедряет откровенный призыв к оргазму. В этом его творческий поиск. Всякий, всякий половой восторг – традиционный, гомосексуальный, бисексуальный, оральный, лесбийский…

Кругом бешено аплодировали, прерывая исполнителя. Вопли восторга, свист. Какие-то настойчивые обращения по-английски: видимо, просьбы исполнить то или иное сочинение. Впрочем, некоторые гости вели себя хладнокровно и разговаривали о чем-то постороннем.

– «Конжексьон», – проговорила шляхтянка с французским прононсом. – Удар, готовый разорвать сосуды! И чтобы кровь не хлынула от страсти, оргазм – любого вида!

Морхинин был уже достаточно пьян. Однако слушал эту галиматью молча, подливая себе и Лямченко желтое, противно пахнущее виски «Белый орел».

– Парни, не увлекайтесь, – сказал Зименков, красный и расстегнувший на груди рубашку. – Все впереди. Как говорили французские короли: «Сбереги себя для главной забавы». У нас еще весь вечер и ночные сауны…

– Эк, ты в Швейцарии-то набрался ума, – насмешливо вклинил ему Морхинин. – Не то что мы тут с либеральной революцией колупались…

– Юрий Иванович, вы бы тоже поберегли себя для процветания нашей фирмы, – засмеялась Лиля, слегка раздувая тонкие ноздри и многозначительно косясь на своего шефа, а заодно и на Морхинина.

Он внезапно почувствовал, что эта интересная особа, такая окультуренно-сдержанная в общении, на самом деле развратная и опытная, изощренная в глубоких ротациях этого бесстыдного мира.

– О, вот вы видите одну из самых известных див нашего телевидения! – провозгласила Магда Сибор-Клеретская, указывая куда-то. – Посмотрите, с шикарным негром в полосатом костюме, а сама вся в белом, с белокурыми волосами. Какая прелесть, какой вкус!

Молодая женщина, сопровождаемая темнокожим кавалером, приблизилась к тому месту, где обосновалась компания Зименкова. Магда протиснулась к ней в толпе. В эту минуту белокурая телеведущая, беседовавшая со своим спутником, почему-то с ним распрощалась. Магда что-то пылко начала ей объяснять и, взяв под локоть, повела к своим новым знакомым.

– Представляю вам, – слегка приседая, как японская гейша, замурлыкала Сибор-Клеретская, – очаровательную девушку, которую можно не представлять. Вы все прекрасно ее знаете: Оксана Клибернова. Прошу ее присоединиться к моим друзьям.

Зименков уже подавал Оксане пенящийся бокал сухого брюта и шептал на ухо комплименты. Секретарша Лиля и шляхтянка восхищенно стрекотали что-то по поводу ее элегантности и платья в духе осовремененного XVIII века.

Морхинин внимательно разглядывал блондинку, разрекламированную как образец светской красавицы. Но красавицей она не была ни при каких натяжках. Распущенные волосы с вытравленным естественным цветом висели как мочало. Далеко не идеальный нос и холодные серо-голубые глаза, лицо с тяжелым подбородком. Когда крупный рот с толстой нижней губой изображал улыбку, выбеленные зубы придавали ей выражение грызуна. Худощавая Оксана Клибернова не очаровывала мужчин ни бюстом, ни ногами и была чуть сутула. Словом, это холеное, экстравагантно одетое существо объявлять роковой дивой современности могла только не признающая никакой объективности телевизионная солидарность.

– Что же вы, Оксаночка, отшили такого привлекательного темнокожего бойфренда? – кокетливо спросила Магда, облизываясь с неким неприличным намеком.

– Это просто один из участников моей передачи для сексуально озабоченной молодежи, – спокойно ответила Клибернова не без высокомерия значительного лица российского телеэкрана. – А по поводу бойфрендов, якобы бесконечных в моей жизни, то все это жизнерадостный блеф наших рекламистов. По правде, добиться от меня половых восторгов, кажется, редко кому удавалось. – Заявление Оксаны, помимо всего прочего, показывало, что спиртоносные напитки уже достаточно отуманили ее прославленную, но не слишком мудрую голову.

– Я понял наконец, что представляет собой сущность известной всей стране Оксаны Клиберновой, – сказал пьяный Морхинин. – И я готов произнести в ее честь только что сочиненные мной стихи.

– Да? – удивилась Оксана. – Это круто.

– Давай, Валерьян, шарахни, – поддержал его Лямченко.

– Но может быть, позовем прессу? Телекорреспондентов? Зовите всех кого можно! – Клеретская замахала руками, призывая кого-то.

Возникли взлохмаченные парни с телекамерами, какие-то девицы в джинсах или шортах. Что-то сверкало мимолетными вспышками, что-то жужжало в руках репортеров. Кто-то выяснял повод внезапной толкучки. Кругом хихикали и лупили глаза молодые люди: «Что, что? Очередной скандал Оксаны?»

Наконец все заняли места по окружности, наплевав на корифея у рояля.

– Ща будет небольшой литературный скандальчик, – заявил, потирая ладони, Лямченко. – Валерьян, врубай.

Поставленным баритонально-басистым голосом обаятельный Морхинин прочитал, стоя напротив белой Оксаны:

Вы абсолютно неприступны
Для провоцирующих спазм…
Но если кто-нибудь взбодрится,
Упрется, взбесится, внедрится,
То в результате состоится
Ваш снисходительный оргазм.

– Браво! – восторгаясь, завопил бывший друг Зименков.

Близстоящие зааплодировали, загалдели. До Оксаны Клиберновой что-то дошло. Она пристально посмотрела на Валерьяна.

– Вы достойны пощечины за эту наглость, – сказала она.

– Ну, детка, ты по телику отпускала такое, – вмешался Лямченко, – шо только шо читанное – просто сопли и детский сад.

– Я считаю, красивые, профессиональные стихи, – заявила секретарша Зименкова Лиля.

Американец внезапно прервал выступление и стал спускаться с эстрады. За ним кинулась гурьбой часть зрителей, требуя автографов. Но большинство участников элитарного концерта осталось. Некоторые перебрались по лесенкам-переходам в нижний вестибюль, где грянул оркестр с рокотом барабанов и завыванием труб, а девицы в юбочке на одной бретельке закрутились, чтобы достоверно показать свои телесные ценности.

Вблизи эстрады, на верхнем этаже, стало свободнее. Однако группы мужчин и дам еще сидели за столиками.

У рояля появился какой-то высокий старик, имевший задорный и нахрапистый вид. Кто-то из телевизионщиков назвал его фамилию, которую Морхинин не расслышал. Время от времени отбрасывая со лба сивую прядь, неожиданный обличитель напористо и смело начал спич, по-видимому, политический, укоряющий буржуа, бросающих охапками доллары ради представителя западного музыкального драйва, тогда как сотни тысяч соотечественников не имеют самого необходимого.

Раздались поощрительные хлопки, смешанные с раздраженным ропотом. Кто-то направился к высокому старику с явно агрессивным намерением. Но он, нисколько не испугавшись, насмешливо показал приблизившимся фигу. Морхинину показалось, что в употребление был запущен мат. Около высокого старика появилось трое молодцов, своим видом давших понять недовольным, что они не остановятся перед мордобоем. Старик, эффектно откинув прядь, захохотал. Видимо, довольный своим выступлением, он покинул эстраду.

Телевизионщики и фоторепортеры постепенно подтягивались к роялю. Антракт мог скоро закончиться.

И тут пьяный Морхинин заметил неподалеку другого старика, тощего, со щуплой бородкой и фальшиво-интеллигентскими очками, если таким образом можно оформить эту деталь его облика. Он кривился, рядом кривилось еще несколько мужчин и женщин, сопровождавших этого известного старика, некогда сидевшего, но не по политическим мотивам, а уличенного в педофилии.

Морхинин неожиданно оттолкнул Зименкова, пытавшегося его обнимать. Подмигнул насторожившемуся Лямченко и, не обращая внимания ни на Клибернову, ни на остальных дам, почти побежал на эстраду. Там Валерьян оперся спиной о рояль и повернулся к публике. Кто-то зааплодировал, решив, что он вышел петь. Однако, повернувшись в сторону фальшиво-интеллигентских очков, бывший оперный хорист начал громко и отчетливо декламировать:

Воплощенье наших зол
Этот блеющий козел —
Прав защитник благонравный,
Негодяй, немногим равный…

Микрофон работал на оба этажа. Публика торопилась к увеселению.

И тут Морхинин заметил еще одного человека, которого ему совсем не следовало замечать. Роковое удовольствие проявить прилюдно плод своего сатирического таланта обуяло Морхинина. Повернувшись куда-то (как оказалось, почти в правильном направлении), Валерьян громогласно высказал то, что записал некогда в своей тетради и в общем-то никому не собирался показывать… Однако в самую последнюю секунду у него хватило ума или, наоборот, не хватило: он забыл фамилию, он помнил только имя…

Ванька, встань-ка! Ты кунак
Ваххабитов на Кавказе,
Друг хапуг и всякой мрази —
Не русак ты, вурдулак!
В гроб твой смрадный, нафталиновый
Заколотят кол осиновый.

Публика прибывала, ожидая продолжения вечера сатиры и юмора. Но Морхинин уже двинулся с эстрады в странном состоянии вдохновения и страха. Он шарахнулся, как ему показалось, к выходу, цепляясь ногами за стулья, едва удерживаясь на лесенках-переходах. Кто-то толкнул его, он качнулся и пошел в другую сторону.

А за одним из уставленных коньячными бутылками столиков красивый, с каштановой шевелюрой, одетый в золотисто-бархатный костюм мужчина лет около сорока убеждал в чем-то своего соседа. Тот был некрупный, круглолицый, круглоголовый, с гладко зачесанными назад черными волосами; одет ординарно, аккуратно, как высокопоставленный чиновник.

– Да брось, Иван… Наплюй ты на этого надравшегося дурня… Ну, пролепетал там что-то полупонятное… Не вяжись… – говорил красивый в бархатном костюме. – Тем более, он же не указал твоей фамилии…

– Вот поэтому я делаю ему подарок, – злобно прошелестел сухими губами круглоголовый, – оставляю жизнь…

Он позвал согнутым указательным пальцем. Тут же склонилось громилище со складкой на бычьей выбритой шее, в черном костюме, набитом мускулами.

– Да не надо, плюнь… – продолжал смеяться красивый.

– Значит, так, – отчетливо проговорил круглоголовый бычьей шее, – ты его не спутаешь?

– Ну, что вы, Иван Петрович! – пробасило громилище. – Я его держу в поле зрения.

– Возьми еще Толика. Наказать как следует.

– Совсем?

– Нет, совсем не надо. Но как следует, чтобы было неповадно. Где-нибудь в сторонке. Без ажиотажа.

– Будет сделано, Иван Петрович.


XIII

Когда Морхинин разлепил веки, его первым восприятием была чистая, почти ослепительная белизна. Показалось, что он находится где-то в заснеженном поле.

Потом Морхинин начал понимать, что все это бинты, окутывающие его голову и часть лица. Реальность жизни стала представать в нестройных воспоминаниях. Он отыскивал ее в своем затуманенном сознании. Боли сначала не чувствовал, впечатления наплывали только зрительные.

Итак, концерт в переполненном зале. Он помнит свист и выкрики на английском… Морхинин двинул рукой и первый раз ощутил боль – не резкую, но понемногу возникающую в голове… Играл на рояле и гудел в микрофон американский знаменитый рэп-композитор и исполнитель, а Валерьян с Лямченко слушали его концерт – совершенно невозможная ерунда. С какой стати они там оказались? А… вспомнил! После американца Морхинин читал свои стихи… Зачем? Кто его просил? Какая-то странная бессмыслица.

Если голова и рука болели не очень сильно (во всяком случае, терпимо), то, попробовав повернуться, он застонал от резкой боли в боку. Боль заставила его думать организованнее.

Теперь он вспомнил, как его привез на концерт, где одновременно был шикарный банкет, школьный товарищ Юрка Зименков. С ними находились Лямченко и приятная дама, секретарь Зименкова. Морхинин с ней любезничал и пил на брудершафт шампанское. Вообще все они – и Лямченко, и Зименков, и Морхинин, и дама – много пили вперемежку виски, шампанское, мартини и водку. Приходили мужчины и женщины с телевидения; молодая телеведущая Оксана, для которой Морхинин тоже читал свои стихи, а Лямченко с ней почему-то ссорился.

Морхинин опять застонал от боли в боку, боль была невыносима. Над ним наклонилась женщина в белом халате и белой шапочке. Она смотрела на него с сожалением. Потом, откинув осторожно простыню, что-то ловко и быстро сделала. Боль стала затихать. Валерьян сообразил: медсестра вколола ему болеутоляющее.

– Что у меня? – сипло спросил Морхинин.

– Не надо разговаривать, у вас сотрясение мозга.

– А бок?

– Сильная травма. Ничего, пройдет. Лежите спокойно.

Хороший совет лежать спокойно, если ты искалечен и вообще не понимаешь, что с тобой произошло.

– Я здесь… когда?

– Вас привезли вечером. Все будет хорошо.

На другой день пришла Тася, бледная, в мятом белом халатике поверх платья. Заплакала.

– Доигрался, – сказала Тася. – Тебе обязательно нужно было напиваться и читать издевательские стихи?

– За это меня избили? – стараясь улыбаться заплаканной Тасе, уточнил Морхинин.

– Слава богу, что не убили. Но почему застрелили твою бывшую редакторшу? Ужас, ужас!

– Какую редакторшу? – оторопело зашлепал губами Морхинин. – Причем я ведь… читал что-то… Застрелили?

– Ты оскорблял в стихах Адама Сергеевича… Мне сказал по телефону Лямченко. И там был кто-то еще покруче. Они приказали бить тебя на улице, около клуба. А она…

– Редакторша? Которая с Зименковым?

– Ничего не знаю про Лилю. А Зименкова вызвали к следователю. И Лямченко тоже. Вернее, им устроили предварительное дознание. Они видели, кажется, кто стрелял.

У Морхинина появилось ощущение, что ему еще раз нанесли сильный удар по голове. Его слегка затошнило.

– Дай воды, Тасенька, – жалобно попросил он. – Что-то мне плохо.

– Ирод ты, Валька, – снова заплакала Тася, наливая в стакан боржоми. – Что ты устроил спьяну? Из-за тебя человека убили. Бедная женщина… Помнишь редакторшу, которая работала в издательстве, где вышел «Плано Карпини»?

– Алла Константиновна! Ее? Но почему? Я ее даже не видел на том концерте. За что?…Позвони Лямченко, пусть придет.

Лямченко к нему не пришел. Зато через три дня осторожно заглянул в палату следователь. Кстати, больничная палата почему-то предоставлялась одному Морхинину. Следователь сел на стул у постели:

– Майор Серебряков, уголовный розыск. Главное управление министерства внутренних дел. Вы в состоянии отвечать на мои вопросы?

– В состоянии, – хмуро ответил Морхинин.

Он напряженно старался разгадать, какое отношение имеет убийство Аллы Константиновны Угловой к чтению им с эстрады vip-клуба эпиграмм на известного правозащитника и госслужащего высокого ранга.

– Начнем, – произнес следователь, доставая из внутреннего кармана объемистый блокнот в твердой обложке.

Это был худощавый брюнет в поношенном сером костюме и бежевой водолазке. Волосы без блеска, давно немытые. На щеках вертикальные морщины и заметная небритость. Ухмылка неприятная, тон разговора профессионально деловой. А вообще заметно: человек недобрый, придирчивый, нервный. Собственно, с чего бы ему быть добродушным и уравновешенным? Лишь бы не был откровенной сволочью, и то хорошо.

Вначале началось формальное, с краткой фиксацией в блокноте, предварительное дознание.

– Вы давно состоите в знакомстве с Зименковым Юрием Ивановичем?

– Десять лет учились в школе, в одном классе.

– А с Лямченко Николаем Ивановичем?

– Лямченко – главный редактор газеты «Московская литература». Знакомы на почве писательства.

– Каким образом оказались на концерте и презентации в N… поселке?

– Пригласил Зименков.

– Приглашение состоялось по его инициативе? Или это вы настояли на своем присутствии?

– Мы встретились совершенно случайно. Зименков сразу пригласил меня, а я – Лямченко. С разрешения Зименкова, конечно.

– Вы заранее готовились к чтению стихов, порочащих честь и достоинство известного общественного деятеля и высокопоставленного государственного служащего?

– Ничего подобного. Я же сказал: случайно встретил Зименкова. У меня и в мыслях не было оказаться в таком месте. Для меня это недоступное общество.

– Почему же вы позволили себе читать с эстрады стихи унизительного содержания?

– Честно говоря, я находился в состоянии сильного опьянения.

– Зачем вам надо было столько пить?

– Да как удержишься, когда официанты все подносят и подносят. И так весь вечер.

На худощавом лице следователя Серебрякова мелькнуло выражение раздражения и зависти. Он кашлянул, неприятно усмехнулся и что-то записал у себя в блокноте.

– Как давно знаете Сошнякова Игоря Сергеевича и Гагаева Анатолия Гурамовича?

– Я не понимаю, о ком идет речь.

– Почему же вы дрались с ними в парке, рядом с концертным залом N… поселка в восемь часов вечера, где были взяты прибывшим нарядом милиции?

– Я дрался? Я вообще был в таком состоянии, что не соображал, где нахожусь и что происходит. Не я дрался, а, по-видимому, эти указанные вами люди, избивали меня по чьему-то приказу.

– Может быть, вы просто не рассчитали свои силы, когда начали драку? – осведомился с издевательским сочувствием майор.

– Хватит, – начиная терять терпение, сказал избитый Морхинин. – Вам дали задание надо мной поглумиться? Может быть, вы получите за это премию?

– Отвечайте на поставленные вопросы, господин Морхинин, а не устраивайте полемику с представителем правоохранительных органов, – злобно ощерился следователь.

– Я отвечаю, – неожиданно успокоившись и понимая, что все действия следователя заранее продуманны, сказал Морхинин. – И я был взят не нарядом милиции, а машиной «скорой помощи». Мне об этом сказали здесь, в больнице. Так что не надо по отношению ко мне создавать уголовные обстоятельства, товарищ… так сказать… майор.

Наступило молчание. Серебряков, играя желваками на землистой физиономии, записывал что-то в блокноте.

– Вы знали Аллу Константиновну Углову? – вдруг бросил Морхинину майор.

– Да. Это главный редактор издательства «Крок-пресс», где издан мой роман «Плано Карпини».

– Это было давно?

– Пять… нет, шесть лет тому назад.

– Вы знаете, что она была убита в том же месте, где происходила драка?

– Это ужасно! Алла Константиновна много для меня сделала как редактор при издании моей книги. Я очень огорчен.

– Вы знаете, что рядом с ней убит Гагаев?

– Нет, не имел представления. И не знаю, кто этот Гагаев. Я вам уже об этом сказал.

– Вы случайно не встречали Ирину Михайловну Крицкую?

– Крицкую? Ирину Михайловну? – недоуменно пробормотал Морхинин.

– Да, Ирина Крицкая. Это она находилась рядом с вами, когда вы валялись в кустах. Она сначала застрелила Углову и тут же Гагаева.

– Ирина… – повторил Морхинин, – я видел одну Ирину рядом с Аллой Константиновной. Небольшого роста, брюнетка, истеричные манеры. – Морхинин вспомнил весь эпизод своего любовного свидания с Аллой, прерванного Ириной с пистолетом в руке, и рассказал обо всем следователю.

– Чем же это закончилось?

– Тем, что я остался жив, как видите. И убрался подобру-поздорову.

– С тех пор вы виделись с кем-нибудь из этих женщин?

– Нет, никогда.

– Ни разу?

– Ни одного раза. Четко. Железно, – отрывисто отвечал Морхинин, чем почему-то рассмешил майора Серебрякова.

– Итак, складывается мотивация убийства, – сказал майор. – Вы, как писатель, могли бы составить версию?

– Легко, – ответил Валерьян Александрович, чувствуя огорчение по поводу смерти Аллы и одновременно авторский кураж. – Я, в дым пьяный, выбираюсь из концертного зала и наугад иду куда-то в парк. Меня видит Алла Углова, оказавшаяся тоже здесь со своей подругой Ириной…

– Крицкой, – подсказал, остро сверкнув глазами, Серебряков. – И дальше…

– Алла видит меня и направляется за мной… не знаю зачем… Ну… может быть, чтобы возобновить знакомство, мало ли… В это время два натравленных костолома догоняют меня и где-то в кустах начинают избивать…

– Это вы играете на себя, Морхинин.

– Ни в коем случае. Так и было, хотя я не помню, а только представляю эти события. Итак, меня начинают бить, я еле на ногах, пытаюсь сопротивляться. Алла видит это и бросается мне на помощь. Алла Константиновна Углова женщина крупная, налитая, сильная, тело, как у метательницы диска. Это я могу вам констатировать. И пока один валяет меня, другой оттаскивает могучую Аллу. Они борются. Издалека полное впечатление пылких объятий красавицы Угловой с этим нацменом. Появляется Ирина Крицкая, видит измену возлюбленной. А поскольку все в той или другой степени пьяны, то нервы ревнивой Ирины не выдерживают. В ярости она вынимает пистолет и стреляет. Может быть такой вариант: стреляет в этого… как там его…

– В Гагаева, – почти восторженно подсказывает майор, – но…

– Ну да. Она случайно попадает в свою любовницу. Алла падает. Ирина бросается к Гагаеву и с близкого расстояния кончает с ним. Сбегается охрана, появляются посторонние люди. Избивший меня мордоворот делает ноги, чтобы доложить своему хозяину. А Ирина… она не покончила с собой?

– Нет, ее схватили, – возразил майор. – Вызвали милицию, «скорую»… Н-да…

– Эх, жаль! – забывшись, воскликнул перевязанный бинтами Морхинин. – Вот был бы сюжет! Ну, значит, все. Приезжает «скорая», отвозят меня сюда. Ирину будут судить. Вообще материал для детективного сериала.

– Будет вам сериал, – злорадно сказал Серебряков. – А версию мотивации убийства Угловой и Гагаева я у вас забираю. Надеюсь, не возражаете, – добавил майор с сарказмом.

– Пожалуйста, – великодушно согласился Морхинин. – Куда вам самим-то распутать по горячим следам…

– Вы нахал, господин Морхинин.

– Я не нахал! Я писатель, уважаемый товарищ следователь.

– И поэт, – подхватил следователь не без юмора, – за что и получили телесные повреждения.

– Вы должны найти и наказать инициатора и исполнителя моего избиения.

– Сидите уж и помалкивайте. Это я вам советую из лучших побуждений. Знаете пьесу «Волки и овцы»?

– Допустим, – сказал Морхинин со снисхождением литератора к случайному лицу.

– Вы овца, а они волки. Вы напились и полезли бодаться. В следующий раз вам перегрызут горло.

«Да, перегрызут, – подумал Морхинин. – В следующий раз… Неизвестно, что вообще еще будет».

А обстоятельства складывались следующим образом. Морхинин еще неделю находился в больнице, в гипсе – поскольку у него было сломано два ребра и зафиксирован перелом правого плеча. Затем он около месяца лежал дома. За ним ухаживала верная Тася, находя время для регентской работы в церкви.

Пришло письмо из Италии. Синьор Владимиро Бертаджини, не зная о злоключениях своего заочного друга, сообщил приятные вести. Перевод «Проперция» успешно движется к завершению. Организовалась группа спонсоров, готовых оплатить издание романа русского автора небольшим тиражом. Старый латинист, друг синьора Бертаджини, дает свой вариант стихов Проперция, что приносит ему большое творческое удовлетворение. Молодой мантуанский художник Лино Моденезе выразил желание совершенно бесплатно оформить книгу господина Морхинина как дружественный жест навстречу русской культуре, которая отражает в произведениях своих авторов культуру Италии…

Кроме того, синьор Владимиро в своем послании хвалил стихи Морхинина за их стройность и разнообразие тем (Валерьян иногда посылал итальянцу распечатки своих стихов). Бертаджини выбрал одно, особенно ему приглянувшееся, сам перевел его и опубликовал среди стихов местных поэтов. А приглянулся ему «Морозный день» (Una giornata fredissima). Разглядывая страницу из итальянской газеты, присланную в письме Бертаджини, Морхинин думал: «Ну, вот перевели мой стишок; свершится чудо, если переведут и напечатают «Проперция»…

И Зименкова, и Лямченко дважды вызывали к следователям, потом отстали. Как заводная кукла, пять раз повторял Морхинин одну и ту же версию убийства Аллы Угловой и вообще то немногое, что он помнил при чтении дерзких своих стихов. Ему грозили условным сроком на полгода, а он разводил руками и сетовал: его, мол, обманули бессовестно, убедили, что он живет в демократической стране, где за стихи, пусть «хулиганские», сажать не имеют права. Прокурору, мужчине с виду грозному, Валерьян доложил свое мнение: при Союзе было ясно, чего допускается, чего не допускается. А сейчас ничего не понять, да еще в пьяном виде. Прокурор сначала злился, потом ржал и удивлялся, откуда такие дураки на свете берутся.

Наконец следователь осторожно выпытывал: кого он считает заказчиком и исполнителем своего избиения? Валерьян Александрович прижимал руку к сердцу и клялся, что бывал иногда пьян в течение своей многогрешной жизни, но такой степени свинства, которой он достиг, напившись на знаменитом vip-концерте, еще не было. Поэтому даже отвлеченно рассуждать, кто послал костоломов, он не может.

Ну, делали вид, что сердятся. Головой качали: романы, мол, пишите, стихи сочиняете – как не стыдно! Ох уж эти писатели! Смеяться-то смеялись, однако отстали с большим трудом. Все закидывали: не пойдет ли он куда жаловаться? Морхинин не пошел.

Он разыскал по справочнику номер телефона и позвонил в издательство, где издавали альбомы с репродукциями картин и скульптур минувших и современных гениев. Спросил, работает ли директором издательства господин Углов. Избалованный женский голосок сообщил, что хотя директор был долгое время отвлечен серьезными проблемами, но сейчас у себя в кабинете. Проводит совещание. Морхинин самым бархатистым тембром своего баритонального баса умолил секретаршу соединить его с директором, когда это станет осуществимо.

Спустя час раздался мрачновато-мужественный директорский зык: кто звонит и по какой надобности? Морхинин сообщил о своем былом сотрудничестве с трагически погибшей Аллой Константиновной и просил сообщить о месте захоронения.

– Навестить могилу хотите, цветочки положить? – почему-то насмешливо спросил директор. – Вы кто – писатель, художник? Или близкий знакомый?

– Вообще-то я поэт, – неожиданно для себя сообщил Морхинин.

– Вот и говорят: на том бардаке все безобразие началось с какого-то чокнутого поэта. Ирка Крицкая стреляла в того, кто поэта дубасил, а попала в Аллу. Вы не тот ли поэт?

– Нет… Просто Алла Константиновна когда-то издавала мою книгу. Когда я узнал, то счел своим долгом…

– Ладно, черт с ним со всем, – прервал Морхинина директорский зык.

Было сказано, где похоронена Алла Константиновна. Оказалось, на Ваганьковском кладбище, недалеко от церкви, рядом со своими дедушками и бабушками. Алла происходила из знатной семьи.

Морхинин поблагодарил и принес самые искренние соболезнования. Там швырнули трубку.

– Эх, – сказал вслух Морхинин, – бедная кустодиевская Венера… Что за распроклятая у меня судьба!

Он вспомнил, как Алла Константиновна, выйдя из ванной комнаты в одной накинутой простыне, повернулась к нему уже без нее… Вспомнил страстно и ярко… Морхинин был все-таки человек своеобразный. На кладбище он не поехал, но трагикомическое свидание долго лелеял в воображении.


XIV

Работа над новым романом была совсем другой, нежели над древностями «Проперция» или экзотическими приключениями «Плано Карпини».

Фабула его была приближена к собственной судьбе автора. Морхинин использовал в некоторых случаях картины из своей утомительной жизни оперного хориста, а также общую обстановку того, уже отдаленного, времени. Он показал мир пошлый и трагический, иногда наполненный счастливейшими переживаниями, иногда безутешными слезами одиночества и отчаяния. И горечь, разъедающая душу, и грубое давление «сильных мира сего», и угасание надежд молодости. Несмотря на не вполне объяснимую или банально нелепую смерть основных героев, на страницах романа нашли место и сатирические, и просто смешные, сохраненные памятью зарисовки.

Об успехе и, что вероятнее, безуспешности этой своей работы Морхинин старался не задумываться. Первые два его романа все-таки давали надежду в отношении будущего внимания издателей. А вот арии, хоры и вокальные проблемы могли вызвать сомнение маркетологов. Но пока он писал, зная, как трудно будут воспринимать его «Шестую кулису».

Тем временем Тася узнавала у знакомых, нельзя ли недорого, а может быть, и бесплатно приобрести подержанный электронный агрегат, без участия которого продолжать работу писатель уже не мог. Наступал XXI век. Он требовал не только литературного дарования, усидчивости, воловьего терпения, он требовал приспособления к компьютерной технике. Тася знала: в этом отношении Морхинин человек ущербный. Пока это была ее задача.

Верную электрическую машинку Валерьян отнес на помойку. А Тася, читая специальные брошюры, консультируясь с соседями (на счастье, это были научные сотрудники), начала преодолевать новое испытание судьбы. Были приобретены компьютер, клавиатура и новенький монитор. Кто-то даже подарил принтер. И милая сожительница Морхинина ради его блажи, с возникновения которой и началось это повествование, усердно трудилась над его освоением. А Морхинин продолжал архаическое сражение с сопротивлением языкового материала, держа в троеперстии ручку и шелестя листами бумаги.

Когда «Шестая кулиса» была перепечатана на принтере и заключена в дореформенную голубенькую папку с завязочками, Морхинин принялся искать телефоны изданий. К компьютеру они с Тасей по этому поводу еще не обращались. Разыскивая телефоны по справочнику, выпущенному Союзом писателей, или на последних страницах новой книжной продукции, он сидел дома и терзал телефон. Наконец, поговорил с женщиной-редактором какого-то «Агентства имени Бабашкиных», та осторожно предложила подъехать, привезти роман.

Листья уже опадали, несколько раз сыпал снежок. На душе копилось тревожное стеснение.

Найдя дом и нужный подъезд, спросил Надежду Сергеевну. Вышла бедно одетая, в русской вязаной шали пожилая женщина. Очень подошло бы ей какое-нибудь вязание спицами. Она уютно устроилась в старом кресле.

Какая все-таки простота существовала совсем недавно! Никаких тебе синопсисов и отрывков по электронной почте. Видишь редактора, он – тебя. Вы разговариваете, глаза в глаза, и узнаешь человека – иногда усталого, заранее раздраженного, иногда внимательного и заинтересованного, равнодушного или решительного, как энергичный Панфилов, сразу взявший «Проперция» на переиздание.

Морхинин и пожилая дама говорили довольно долго. Услышав, что перед ней бывший хорист оперного театра, а роман несет на своих страницах события, действительно происходившие на самой большой оперной сцене, она оживилась. Вспомнила свою нелишенную интереса к театру молодость.

– Валерьян Александрович, тема вашего романа необычна, написана, как я успела заметить, профессиональным языком. Я надеюсь, наш директор Борис Аркадьевич заинтересуется «Шестой кулисой». Я же со своей стороны приложу все старания.

Через месяц Морхинин привычно освободил кейс от лишней поклажи – и не ошибся. Надежда Сергеевна встретила его с выражением смущения и даже грусти.

– Мне ваш роман понравился. Но директор остался им недоволен. Так что вопрос об издании пока снимается… – И она вернула голубенькую папку с завязочками.

– А может быть, попробовать мне поговорить с директором, – начал было убеждать Морхинин, когда она вышла в коридор его проводить. – Может быть, изменить какие-нибудь места или сделать купюры…

Надежда Сергеевна слабо махнула рукой. Она оглянулась с осторожным видом и шепнула на ухо Морхинину несколько весьма нелестных характеристик директору.

Пожав плечами, Морхинин покинул негостеприимное «Агентство имени Бабашкиных». После чего сразу отправился на другой конец Москвы, в редакцию журнала «Вымпел», находившегося в начале Малой Бронной. Как видите, наш герой все-таки продолжал надеяться обратить на себя внимание «толстых» журналов.

Он опять попал на представительного, пожилого редактора Бориса Семеновича Тусселя, который его узнал и встретил довольно благожелательно.

– Вы еще не бросили заниматься нашим делом? – спросил он Морхинина. – Еще уповаете на успех, славу, деньги? – вопросы были заданы в ироническом тоне.

Морхинин невольно внутренне закипел, собравшись ответить тоже с язвительным намеком на успехи и способности тех авторов, которых охотно печатал «Вымпел». Однако сдержался и заговорил о новом своем романе на тему оперного театра.

Туссель стал серьезен, поправил очки на переносице, покрасневшей от нагрузки старомодной оправы. Он протянул руку навстречу папке с «Шестой кулисой», не скрывая интереса старого литератора, собирающегося получить развлечение от забавной новинки.

– Я надеюсь, Борис Семенович, мой роман вам понравится. Прошу только, чтобы он случайно не затерялся… Сейчас, знаете ли, такая кругом неразбериха… Рукописи исчезают, потом появляются в посторонних изданиях под чужой фамилией… – Морхинин закатил глаза в мнимом отчаянии. – А те, кто посылает свои вещи через электронную почту? Нет, я не представляю себе степень полной беспомощности автора в интернет-шалмане…

– Я тоже не представляю, – ворчливо сказал Туссель, которому переход литературного процесса на компьютерную технику, видимо, досаждал. – Но что можно изменить? Говорят, некоторые авторы предварительно регистрируют свои произведения в специальной конторе. Чтобы в случае чего-такого можно было подать в суд.

– Не думаю, что у нас это дело налажено и из суда выйдет какой-нибудь толк. Мне вот тоже морочили голову, а в один прекрасный день повесть моя исчезла.

– Однако, молодой человек, – возмущенно заговорил Туссель, не замечая, что его собеседник хоть и на редкость моложав, однако уже достиг довольно почтенного возраста, – у меня со стола никогда ничего не исчезало. И попусту я никогда авторам головы не морочил. Если я нахожу достойной принесенную вещь, я без всяких лукавств выношу ее на всеобщее обсуждение. Ну а что скажут коллеги или главный редактор, это уж… Всего наилучшего. Ваш роман невелик. Даете мне полтора месяца?

О, эти бесконечные «позвоните через месяц» – все это может тянуться иногда годами! Но не всегда редактор виновен в страданиях нетерпеливого или переждавшего все возможные сроки писателя. Тут и неясные для него самого грандиозные замыслы директора, и принципиальные несогласия внутри редакции, и мнение якобы всезнающих маркетологов, и политические склонности того или иного решающего лица, и деньги, деньги, деньги…

Но Морхинин продолжал писать.

…Пятнадцатилетний подросток сидит в одних спортивных трусах на балконе шестого этажа. Из озорства он направляет круглое большое зеркало в окна расположенной наискось от него канцелярии. Там сначала терпят пляски круглого солнечного зайчика. Но вот приоткрывается створка окна, и усталое лицо красивой молодой женщины появляется в предвечернем свете августовского дня.

Знакомство разведенной двадцативосьмилетней служащей и крепыша из девятого класса тоже смахивает на случай из жизни самого автора. Первая невыносимо сильная и чистая страсть, осторожная позиция партнерши, Москва семидесятых. И занятия греко-римской борьбой в секции «Спартака», преобразуемые фантазией в некие античные сцены. И удивительное знакомство с искусствоведом в Третьяковской галерее. И глупая ревность сверстника, от ножа которого спасает случайно оставленный в кармане пиджака толстый блокнот. И неожиданное чтение перед классом «Часто очи в даль морскую обращал я с этих пор…»[6]. И могучий верзила на расшатанной тахте в комнате возлюбленной, да нож, напрасно схваченный уже самим юным страстотерпцем… Расставание, ночь над Петровским бульваром, девушка в светлом плащике, и желтые листья осени…

Повесть была названа «Круглый заяц» и стала самой неудач ливой из всех, которые написал Морхинин.

А письмо из Италии на этот раз было ликующим.

«Я перевожу вам четыреста евро, чтобы вы могли присутствовать на презентации вашей книги, которая будет издана через три месяца, – писал Бертаджини. – Посылаю вам Editoriale Sometti – живописно оформленный каталог издательства «Сометти» за год, в нем крестиками отмечены книги которые появятся на полках магазинов уже в этом полугодии. Там будет и моя книга о молодом теноре Акилле Граффинья, певшем в России в XIX веке. Но главное in preparazione[7] роман «Проперций». Viva, viva! Владимиро Бертаджини сделал то, что обещал. Так что готовьтесь к вылету в Италию. Подробности следующим письмом. Arrividerci, mio caro amico».

Наконец наш герой почувствовал себя баловнем судьбы. И потому в прекрасном настроении постучал в кабинет главного редактора журнала «Московское известие» Василия Григорьевича Лебедкина. Месяцев пять назад Морхинин отдал лично ему свою повесть «Круглый заяц».

Лебедкин тогда объявил по телефону, что «Круглый заяц» ему понравился:

– Современной модной порнушкой слегка отдает… Нет, ты не обижайся, как говорится, с огоньком, с любовным пылом повесть-то. Все есть, но красиво. Без излишних подробностей. А с точки зрения стилистики прямо глотается без запинки. Я буду предлагать «Зайца» редколлегии на следующей неделе. Думаю, в следующем номере поставим.

– Спасибо, Василий Григорьевич, – искренне благодарил Морхинин. – Хоть и без гонорара, но в родном, как говорится, писательском журнале. Чисто для души. Если вам понравилось, то уж другим…

Недели и месяцы уплывали. Морхинин звонил Лебедкину по поводу «Круглого зайца». Тот все обещал, но странно тянул с публикацией. Наконец терпение Валерьяна иссякло, и он пришел в «Московское известие».

Обычно здесь толклись работавшие в журнале Селикатов, Вапликанов и Капаев с Дьяковым, не считая литературного секретаря Сербиенко. За большим столом восседал Лебедкин. Часто случались незапланированные выпивки, приходы гостей из сторонних московских редакций или из провинции. Забегали из других комнат литчиновники. Разгорались всякие политические и профессиональные споры. Словом, вне непосредственной работы с журнальными материалами это был настоящий клуб – шумный, сумбурный, не особенно выбирающий выражения, иногда взрывающийся хохотом, а иной раз – отборным матом.

Морхинин стукнул в дверь и, войдя, удивился тишине и траурному порядку в помещении редакции. За своим столом, как всегда, сидел сухонький Лебедкин почему-то с распухшим носом. Рядом, уперев левую руку в крутое бедро, изогнула приятный стан смазливая девица лет двадцати пяти. Прочие члены редколлегии отсутствовали.

– Здравствуйте, Василий Григорьевич, – сказал Морхинин, не обращая внимания на девицу, приняв ее за случайную посетительницу. – Я уж решил не звонить, не беспокоить вас больше по телефону. Думаю, зайду и выясню на месте, в каком номере пойдет мой «Круглый заяц». А то, наверно, сложности возникли и…

– Да, сложности возникли, – хрипловато проговорил Лебедкин, погрузив взгляд в груду печатной продукции на столе.

– А что такое? – забеспокоился Морхинин. – Моя повесть…

– Ваша повесть не удовлетворяет требованиям журнала ни с точки зрения качества, ни, тем более, содержания, – холодно и неожиданно заявила девица.

– Да. Я как-то не разглядел сразу… – пробормотал Лебедкин.

Морхинин даже вспотел от возмущения.

– К сожалению, Василий Григорьевич часто необоснованно обещает авторам принять их рукописи для публикации, – опять вмешалась смазливая девица.

Лебедкин что-то подтверждающее промямлил.

– А вы кто такая, чтобы делать мне заявления о моей рукописи! – разозлился Морхинин. – Я отдавал повесть главному редактору и хочу слышать объяснение от него, а не от вас.

– Я шеф-директор и заместитель главного редактора, – теперь уже упирая обе руки в бедра, сказала девица. – Меня зовут Инна Горякова, имейте в виду.

– Но члены редколлегии… – Морхинин не скрыл презрительного взгляда на съежившегося Лебедкина.

– Они здесь больше не работают, – отчеканила Горякова.

Морхинин остолбенел. Здесь столько лет действовала дружная, смелая, радикальная группа литераторов, да и отношения редколлегии с главным редактором сложились довольно свойские, почти как у разбойников с атаманом. И к тому же все они «не были врагами бутылки». Неужели эта молодая особа с остро торчащим бюстом, крутыми бедрами и наглым голосом сумела разогнать такую сплоченную компанию? И она же поставила в неловкое положение самодовольного старика Лебедкина?

– Хорошо, возвратите мою повесть, – сообразив, что дальнейшие пререкания бесполезны, мрачно сказал Морхинин.

– Да, она где-то… Инночка, найди автору его рукопись, – попросил Лебедкин смущенным голосом и обратил к девице взгляд побитого пса.

– Я понятия не имею, где рукопись этого субъекта.

– Она должна быть на столе главного редактора. Он же меня обнадежил, черт побери! – вскипел Морхинин.

– Нечего тут чертыхаться, талант! – крикнула, надвигаясь на Морхинина, Горякова. – Я не обязана знать, где валялась ваша повесть столько времени. Может, я выкинула ее в корзину!

Морхинин ощутил желание треснуть наотмашь по этому смазливому личику.

– Вы спросите лучше у Линника, – переходя на «вы» и посоветовав обратиться к первому подвернувшемуся сотруднику секретариата, оживился Лебедкин. – У него хранятся рукописи.

– И не обивайте здесь больше пороги, – посоветовала вслед Морхинину разошедшаяся девица.

– Ты еще мне будешь указывать! – сказал со смехом Морхинин. – Сопли утри, красотка!

– Бандит! – завизжала Горякова.

– Мымра! Я еще с тобой разберусь, – пообещал, употребляя уголовный лексикон, Валерьян Александрович.

Он понимал, что дальше по накалу ситуации и русскому заведению следует приступить к употреблению матерных выражений, но от этого все-таки воздержался. Небольшой сухонький Лебедкин вряд ли решился бы вступить в единоборство с рослым Морхининым, защищая своего «шеф-директора». Он из-за стола не двигался. Тем более, судя по распухшему носу, главный редактор уже получил заверение в почтении со стороны литературной общественности.

Выйдя от Лебедкина, Морхинин зашел в первый попавшийся кабинет. Здесь сидел над ведомостями об уплате взносов некто Линник.

– Леонид Иваныч, – возбужденно обратился к нему Морхинин, – что за кукольный театр у Лебедкина? Кто эта наглая потаскушка?

– Ох, не спрашивай, тут у нас такие дела!

– Девка-то кто?

– Из Армавира приехала. Студентка Лебедкина в институте. Он, говорят, для нее однокомнатную квартиру снял. А здесь произвел ее в шеф-директоры. Мужики журнальные возмутились…

– Дальше?

– Они приступили к Лебедкину: не нужен, мол, нам тут шеф-директор гребаный из твоих любовниц… А он им: «Кто не желает работать в таком составе, свободен». Наберу, мол, других. Ну, все они, значит, развернули бамперы и поперли в дверь. Он вскочил, побежал за ними: «Гранки, – кричит, – верните! Срываете выпуск журнала!» И схватил кого-то за рукав. Тут Селикатов Петька, критик-то, безо всякого почтения хрясть ему кулаком по носу… Кровища! Скандал! Сидит теперь с носом рядом со своей разлюбезной и не знает, что дальше делать.

– Ничего, помирятся, – Морхинин подумал, посвистел, чего-то придумал. – Да, «гром победы раздавайся, веселися, грозный росс»…

Поехал в центральное здание СПР, где главным редактором газеты «Московская литература» сидел Микола Лямченко. Вместо пышных казацких усов он носил теперь усики щеточкой и небольшую бородку вроде земских врачей или профессиональных революционеров начала прошлого века. Свитер и джинсы тоже сменил на цивильный костюм и ходил на службу при галстуке. А к компьютеру пристроил свою симпатичную жену.

Морхинин зашел к нему, рассказал про свою повесть, про Лебедкина, про наглую Горякову и поинтересовался, как это столь сплоченная команда не смогла пересилить какую-то студентку из Армавира.

– Ночная кукушка, брат, всех перекукует, – сказал Лямченко. – А у него, семидесятилетнего, с ней вытанцовывается, понял? Чего ж ты хочешь от старика? «Последний раз цветут астры и розы…» – неожиданно пропел он тенорком. – Вот так вот.

Морхинин взял у Лямченко сигарету. Закурил и объявил торжественно:

– Я в Италию улетаю на презентацию своей книги.

– Да ну? – изумился старый приятель. – Ах ты гад…


XV

В Миланском аэропорту Морхинина встречал Бертаджини и его сын, человек лет тридцати, очень похожий на своего представительного отца, только без седины в кудреватых волосах.

Пока Валерьян проходил таможенный контроль, получал сумку с вещами, чего-то путал с документами на проходном пункте, они издали приветствовали его широкими улыбками и взмахами рук. Когда же он наконец прошел в вестибюль, итальянцы так энергично направились к нему, что другие пассажиры удивленно оглядывались.

Сразу после рукопожатия, хлопанья по спине и русского «Ну, наконец-то… Ну вот вы и в Италии… Как я рад вас видеть!» – Бертаджини сделал три шага назад и тут же сфотографировал Морхинина, слегка растерянного, с большой вещевой сумкой. Сын Владимиро Джино радостно сиял карими глазами и великолепной зубной эмалью, но кроме «Привет!» и «Добри ден, синьор Валериано!» по-русски ничего произнести не умел.

Бертаджини преуспел в жизни настолько, чтобы оказаться в том действительно благополучном среднебуржуазном сословии, о котором все долдонят в России, обещая в скором времени взрастить его на нашей захламленной и заброшенной холмистой равнине. И отец, и сын Бертаджини (Джино окончил университет и работал юристом в какой-то фирме) одеты были в добротные костюмы элегантного покроя и цветные рубашки с яркими, по моде, широкими галстуками.

Морхинин, в своем единственном отглаженном костюме и купленном Тасей на развале светлом плаще, тоже выглядел неплохо. Он попросил пройти с ним в банк, чтобы обменять подаренную старшей дочкой тысячу долларов. Сразу же в аэропорте москвич приобрел детскую машинку для внука Владимиро маленького Риккардо. То есть повел себя Морхинин воспитанным и щедрым джентльменом, который и за границей знает, как себя показать.

Когда они бодро уселись в «Фиат» вишневого цвета, Морхинин взмолился: «Ла Скала! Покажите мне Ла Скала!» – в память о тех днях, когда московская опера гастролировала на его сцене. Они проехали мимо знаменитого оперного театра, вдоль галереи, сверкающей магазинчиками и кафе, и наконец остановились напротив Миланского собора.

– Когда мы были на гастролях, собор выглядел не столь роскошно, заключенный весь в строительные леса…

– О! Сколько лет прошло… Леса давно сняли, и вы можете любоваться статуями, витражами и каменной резьбой… Но как ваше впечатление о нынешней Италии, Валерьян?

– Откровенно? Хуже, чем пятнадцать лет назад. Все казалось скромнее, проще, но больше по-итальянски как-то. Конечно, не катил такой сплошной поток авто…

– А у вас-то в Питере, в Москве! Еще больше авто, готов поклясться!

– В Москве вообще бензиновый ад, а весь город буквально завален и завешен рекламой – от движущихся электрорастяжек на крышах и поперек улиц до американских улыбок и пупков полуголых девиц чуть ли не у самого Кремля… Собственно, вот все то же самое и здесь, только поменьше количеством и размерами… Где знаменитый блошиный рынок? Где продавцы жареных каштанов? А где итальянские маленькие таверны? Почему вместо них японские, китайские, ливанские, египетские, марокканские? Почему столько негров, арабов, еще кого-то…

– Албанцы незаконно мигрируют, а наше слабое либеральное правительство не может серьезно этому воспрепятствовать. Боится быть обвиненным в нетолерантности. Ислам захватывает Италию, вообще Европу… Глобализация, – Бертаджини махнул рукой не без печали: – Хватит об этом. Глобальная цивилизация катится и со стороны Америки. А азиаты и африканцы расселяются в городах старушки-Европы. Но Россия, при всем ее безумном беспорядке и безудержном грабеже, все-таки держится – она слишком огромна… Знаете ли, Валерьян, я думаю, Россия удержит ислам и остановит Америку…

– Сомневаюсь. К тому же вы забыли про неистово процветающий Китай…

– Все! К дьяволу… О Мадонна, прости меня… К чертям политику! Нас интересует «Проперций» – роман писателя Морхинина, уже отпечатанный в типографии. Благодаря стараниям и упорству одного старого мантуанского журналиста.

– Нет слов, Владимиро… Я считаю, таких людей, как вы, больше на свете не бывает! – искренне воскликнул Валерьян.

Наконец вишневый «Фиат» выехал из голубовато-серой от смога миланской котловины и заскользил по переполненному шоссе к Мантуе. И, несмотря на потоки автомобилей, караваны туристических автобусов, массы слишком смуглых или откровенно чернокожих торгашей и попрошаек, Морхинин имел счастье любоваться по пути архитектурными красотами Возрождения, прелестными, как декорации к шекспировским спектаклям.

– Мы поедем в Мантую через Верону специально для вас, чтобы вы хоть мимоходом посмотрели на эти живописные города.

Морхинин наслаждался, выглядывая среди современного цивилизационного хлама соборы, палаццо, площади и фонтаны. К вечеру машина подъехала к аккуратному особнячку с примкнутыми к нему магазинами и сквером. Это был тот адрес, который Морхинин знал наизусть, надписывая письма к Бертаджини.

Въехали под арку в замкнутый дворик, выложенный темно-серой плиткой, дверь подъезда оказалась распахнута. Пожилая дама в длинной юбке и замшевой кофте стояла на ступеньке крыльца, держа за ручку светловолосого малыша лет трех. Рядом в белых джинсах и красной куртке – невысокая молодая женщина, жена Джино.

Начался интеллигентный и милый, но все же итальянский гвалт. Все сразу начали быстро говорить, любезно улыбаться и приглашать, приглашать, приглашать…

Морхинин поцеловал руку пожилой синьоре Федерике и Виттории, жене Джино, в ответ чмокнувшей его в щеку. Он серьезно по-мужски пожал ручку светленькому Риккардо и поинтересовался его именем. «Mio nome Riccardo Bertagini», – четко представился трехлетний внук Владимиро. Потом мальчик (как разобрал Морхинин), в свою очередь, предложил назвать себя приезжему дяде-иностранцу. Пришлось сказать, что его «nome – Валериано», и затем лишь вручить машинку.

– Грацие, синьор Валериано, – выражая сдержанное удовольствие на сосредоточенном личике, поблагодарил Риккардо. Но быстро потерял терпение, взвизгнул и, сопровождаемый кем-то из родственниц, помчался вверх по лестнице в детскую.

Вскоре умытый, причесанный, сменивший рубашку Морхинин оказался за столом с приготовленными по-праздничному рыбой, мясом, пестрой массой нашинкованных овощей, бутылями с красным вином и минеральной водой. Спохватившись, Морхинин вернулся в свою комнату, достал из сумки литровую бутылку водки, большую банку красной икры и маринованные белые грибы в фирменно украшенной упаковке, которые он купил в Замоскворечье на «Славянской ярмарке». Кроме того, вручил дамам двух матрешек и деревянного русского старика в лаптях, сидевшего на печи. Итальянки восхищенно разглядывали сувениры и делали вид, что держат в руках веселые русские поделки впервые. Уж наверное Владимиро давно навез из командировок «хохлому», пару пламенеющих розами «жостовских» подносов и голубоватую изящную «гжель».

Ужин не стали затягивать, так как с утра нужно было ехать в Турин, к славистам-переводчикам. Затем следовало посетить Ассизи, родной город Проперция. Вечером там намечалась презентация, где должны были присутствовать все принявшие участие в издании романа.

Наутро позавтракали омлетом с ветчиной, сыром и солеными оливками. Кофе отблескивало золотистой пенкой, а жена Джино, маленькая бойкая Виттория, похожая на симпатичную грузиночку с голубыми глазами, сбегала в соседнюю булочную, принесла хрустящие булки и кусок торта.

На этот раз вишневый «Фиат» вел сам Владимиро. Джино на более представительном автомобиле укатил в свою фирму.

Дальше все сложилось прекрасно. Был апрель; деревья и кусты вдоль шоссе отцветали, зато ярко пылали ухоженные клумбы на поворотах. Сияло почти по-летнему солнце, глубоко синело южное небо. Настроение нахлынуло чудесное. Морхинин сидел, тараща счастливые глаза по сторонам, разговаривал с этим удивительным человеком – итальянцем с русским именем – и думал про себя: «Как же это все привалило? Почему Бог дал такую радость, за что? Он в Италии. Здесь издали его роман, хотя он не приложил для этого ни малейшего усилия. Чудеса!»

Приехали в Турин. Познакомились в университете с чудесной благожелательной женщиной, возглавлявшей большое отделение славистов. Поговорили по-русски со студентами, с преподавателями. Валерьян подписал итальянский вариант (темно-бордовый том с изображением Проперция на фоне римских колонн). Этот Проперций напоминал не юношу с романтическими локонами, а боксера-профессионала с боевым выражением на скуластом лице. Таково было творческое решение художника.

Зато на отвороте обложки оказалось предъявленным давнее фото автора – молодого сердцееда с идеальным воротничком и соразмерным, как равнобедренный треугольник, узлом галстука. Здесь же подробнейшим образом отпечатана желтым по бордовому биография Морхинина, указаны и презентатор Бертаджини, и переводчики. Затем дана пара статей о соотношении русской и латинской поэзии. Словом, издание было почти академическое и на великолепной меловой бумаге.

Пообедали в ресторане и поехали на презентацию в Ассизи.

Их встретили мэр с супругой, бывший мэр без супруги, он же латинист – переводчик стихов. С ними очень бойкий, хорошо знакомый Бертаджини асессор по культуре, типичный общественный деятель провинциального масштаба и помощник асессора, счастливый, что присутствует на таком редком праздненстве. Все итальянцы выражали мимически свое чрезвычайное благожелательство.

Наконец Владимиро представил Морхинина солидной паре, собственно издателям романа – синьору Энрико Эсальтато и его супруге синьоре Лауре Бомонди. Морхинин сообразил: они дали основные деньги на издание романа, поэтому с особым энтузиазмом пожал руку синьору Энрико и с грациозной почтительностью поцеловал руку синьоре Лауре.

Зал при городском правлении был небольшой, человек на сто. Он не вместил желающих присутствовать при презентации. Собрались не только земляки древнего поэта (они, конечно, составили большинство), но проявили интерес некоторые любители литературы из Турина, Милана, Вероны, Перуджи и даже какой-то проворный римский фотокорреспондент. Некоторые женщины принесли цветы, которые вручили Морхинину, будто артисту или музыканту. Тут же, при входе, старая усатая дама в широкополой шляпе продавала бордовые тома «Проперция».

Почти все пришедшие на презентацию купили по две-три книги, хотя, как шепнул ему Владимиро, провинциалы в Италии весьма прижимисты. Но у итальянцев сохранился, помимо общего италийского, еще и особо подчеркнутый, иногда просто фанатичный, местный патриотизм. Если какой-то человек прославился, то отметить его юбилей или организовать презентацию, относящуюся к славному земляку, считалось делом чести. Энтузиазм охватывал всякого.

Сначала выступал Бертаджини. Он рассказал, как случилось, что группа итальянцев решила перевести и издать русскую книгу о своем земляке. Потом латинист прочитал несколько стихов Проперция в своем переложении. Затем что-то о традициях в литературе произнес местный асессор по культуре. Несколько бодрых и патриотических возгласов кинул с эстрады мэр Ассизи. Он обещал, что в предполагаемом месте рождения поэта усилиями мэрии будет сооружен скромный, но красивый мемориал.

Наконец поднялся совсем затекший от сидения Морхинин. Он проговорил три приветственные фразы, выученные с помощью Владимиро, и помахал над головой сомкнутыми руками, как при победе на спортивных соревнованиях. Ассизцы устроили ему авацию: еще бы! Этот русский, очень видный мужчина и, видимо, знаменитый писатель, прославил в своей книге их земляка. А значит, и прекрасный городок Ассизи. И, следовательно, морально приподнял и отметил каждого из них. Браво, синьор Валериано! Вива Проперцио! Эввива Ассизи!

Репортер из Рима, приглашенный синьором Владимиро, и сам Бертаджини усиленно фотографировали происходящее, имея в виду поместить эти фото на страницы газет в Риме и Мантуе. Собственно, снимали презентацию вообще все кому не лень. Местный асессор по культуре объявил, что в Ассизи будет издан буклет с материалами о древнем поэте и о чествовании его памяти.

После презентации объявили, что предстоит фуршет для инициативной группы. Народ повалил из зала на улицу, устраивая для себя продолжение торжества в маленьких ресторанчиках.

К вечеру Бертаджини с Морхининым в двадцатый раз распрощались с благодетелями и помощниками издателей. Люди, приехавшие из других городов, покинули взбудораженный городок Ассизи.

Поехали в Мантую и синьор Владимиро с гостем. По дороге Морхинин наблюдал уже тускнеющее солнце и небо. Молодая листва деревьев пятнала узорами теней придорожные строения.

Бертаджини в каком-то месте решил свернуть с главного шоссе, чтобы поехать более близким путем, среди вилл, сельских поселков и надоевших уже и в России стандартных таунхаузов. К дороге подступили заросли кустарников с белыми цветами и редкоствольный чистенький лес, отгороженный высокой изгородью из металлической сетки. Она длилась, не прерываясь, за исключением редких пропускных пунктов с домиком охраны и осветительной мачтой, как на стадионе или в летнем театре.

По мере езды Бертаджини обеспокоился приближением темноты, потому что старый «Фиат» стал подозрительно почихивать. Машина, точно обидевшись на сетования хозяина, еще больше раскапризничалась и остановилась.

Как раз поблизости, в сетчатом ограждении какого-то перелеска, въезд оказался распахнутым. Три-четыре автомобиля с потушенными фарами темнели за изгородью. Рядом заметны были фигуры людей, активно передвигавшихся около машин и даже бежавших иногда в сторону какого-то небольшого строения. Несколько раз слышались резкие итальянские ругательства.

Морхинин ничего не понял, а Бертаджини внезапно помрачнел. Он торопливо вылез из «Фиата», открыл капот и стал энергично возиться во внутренностях своего экипажа. Валерьян остался сидеть, потому что ничего не смыслил в автомобилях.

Через пятнадцать минут Бертаджини устранил неисправность, залез в машину, и они потихоньку тронулись. Владимиро проговорил что-то по-итальянски и прибавил скорость. Тут оба литератора вздрогнули. Сначала один, а следом несколько выстрелов прозвучало за открытой сеткой изгороди.

– Что такое? – Морхинин старался разглядеть что-нибудь в том направлении, где прогремели выстрелы.

– Ничего не заметили? – спросил Владимиро. – Не в нас ли пуляют, а? Ну, я завез вас, мой друг! Нужно мне было, старому ослу, сворачивать с шоссе…

– Что, шалят ребята? Бандитизм?

– Бандитизма хватает, хотя с Россией, я думаю, не сравнить. Однако с тех пор, как у нас активно расселяются африканцы и албанцы, положение ухудшилось.

– По-моему, за нами едут, – сказал спокойно Морхинин, подумав невольно: «А ведь я могу не вернуться в Москву. Останусь тут навсегда, в земле моего литературного героя».

– Разве? – всполошился Владимиро. – С какой стати, черт возьми!

Им преградил дорогу громоздкий «Лендровер». Двое подошли и сказали несколько слов Владимиро. Он ответил и стал разворачиваться. В сопровождении «Лендровера» они вернулись к открытой сетке и въехали на лужайку, где стояли в темноте другие машины.

– Кто это? По наши души? – тихо поинтересовался Морхинин.

– Мафиози, думаю. Не знаю, что им нужно, – ответил Бертаджини. Он, кажется, сильно нервничал. – Выходим, Валерьян. Они приглашают в дом. Нас хочет видеть их начальник.

Морхинин и Бертаджини вылезли из «Фиата» и пошли по дорожке к дому. Один из пригласивших шел впереди, двое сзади. Когда приблизились к двери, Бертаджини остановился и с виноватым видом оглянулся на Морхинина.

– Прего[8], – сказал тот, который шел впереди.

Он открыл дверь. Морхинин и Бертаджини вошли в большую, невзрачную, давно неремонтированную комнату. Обставлена комната была старой мебелью. Ничего сугубо итальянского.

На низком диване сидело двое мужчин среднего возраста. Оба выглядели как нормальные немолодые итальянцы из простонародья. Отдельно на стуле с высокой спинкой расположился, положив локти на маленький столик для игры в шахматы, человек более пожилого возраста, лет шестидесяти. У стены стоял парень, кудрявый, худенький, со злыми глазами, в кожаной куртке, из бокового кармана торчала рукоять вороненого пистолета.

Вошедший после задержанных тоже был молод, одет в приличный костюм с галстуком. Он предпочел остаться у двери, остальные, сопровождавшие Морхинина и Бертаджини, – снаружи.

Парень, стоявший у стены, по знаку сидевшего за шахматным столом поставил два свободных стула на середину комнаты. Глаза у него стали еще злее, когда он подтолкнул к стульям литераторов.

– Прего, – произнес старший за столом.

Дальше волей пишущего это повествование все присутствующие в доме говорили на одном языке для удобства читателя, исключая какие-либо сноски, как принято у классиков прошедших веков.

Пожилой, положив локти на шахматный столик, обратился к Бертаджини:

– Вы из полиции? Следили за нами от самого Касторилло? – Все присутствующие впились в журналиста глазами.

– Нет, мы не из полиции, – ответил Владимиро. – В Касторилло мы не были. Едем из Ассизи, после презентации книги этого русского писателя.

– Почему вы остановились как раз у того места, где у меня была разборка? А после того, как мы одного подлюгу малость попугали, скорей рванули дальше? Хотите выступить свидетелями в суде?

– Это чистая случайность. У меня заглох мотор. Когда я устранил неполадки, мы поехали. Вот и все.

– Вы услышали выстрелы и решили сообщить в ментуру. Вы журналисты? Или все-таки ищейки?

– Вы опытный человек, – несколько заискивающе заговорил Бертаджини. – Нас даже не стали обыскивать… Вы сразу поняли, что мы представители мирного населения и вам неопасны.

– Ну, вас держали под прицелом, – засмеялся пожилой и похлопал ладонями по столу. – У вас что… есть оружие?

– Нет, конечно, нет! – вскричал Бертаджини. – Зачем оно нам? Вот мои документы. Я асессор по культуре. Веду страницу литературы в мантуанской газете. Хроникой, какими-нибудь острыми событиями, скандалами занимаются другие.

– Журналюга! – тявкнул наглым голосом кудрявый парень. – Тоже вынюхивает, где что-нибудь можно донести… Пес!

– Помолчи, Луиджи, – сердито произнес пожилой, он внимательно посмотрел, повертел удостоверение Бертаджини и возвратил ему. – А у этого (он указал на Морхинина) есть документы? Почему он молчит, как немой?

– Он иностранец, по-итальянски не говорит. У него есть международный паспорт. Покажи, Валерьян.

Морхинин, чувствуя в глубине души явные признаки волнения, даже страха, достал паспорт. Главарь мафиози посмотрел небрежно, отдал обратно.

– Написал про итальянца из Ассизи, а ты перевел. И какая-то шарага издала его книгу. Очень неправдоподобная история. А кто же получил деньги?

– Деньги не получил ни он, ни я. Это было спонсорское издание. Люди заинтересовались, заплатили свои деньги и книгу издали. Конечно, они получат компенсацию своих расходов, если книгу распродадут.

– А ты и этот, прикидывающийся русским, не заработаете ничего? Странно. Зачем тогда это было нужно устраивать? А он вообще-то похож на итальянца. На венецианца, например, или миланца. Что, совсем не понимает и не говорит?

Владимиро передал Морхинину сомнения главаря.

– Что-то мне никто не верит. Рецензент не верил, что я написал «Проперция», будучи по-профессии певцом… Я знаю по-итальянски только «buone giorno» и «arrividerci», – сказал Морхинин, обращаясь к мафиози. – Я знаю по-итальянски арию «Родольфо» из оперы композитора Беллини.

Бертаджини перевел. Стоявший у двери человек в костюме и светлом галстуке засмеялся:

– Мы догадывались, что Беллини был композитор, а не полотер. Еще что новенького сообщите?

– Мой русский друг не только писатель, но и певец. Он работал в оперном театре. В молодости бывал на гастролях в Ла Скала в Милане, – оживленно сообщил Бертаджини.

Главарь почему-то нахмурился:

– Если он певец, пусть споет!

– Тогда мы поверим, что вы не ищейки, – явно издевательски заявил парень в куртке. – Давай, пой что-нибудь, трепло. Русский жулик.

– Они требуют, чтобы вы пели, Валерьян. Вы могли бы? – обеспокоенно спросил Бертаджини.

– Попробую, – неуверенно сказал Морхинин, но внезапно почувствовал озорство и смелость. «Ах ты, шпана блатная», – подумал он, глядя на седого, за шахматным столиком.

Валерьян встал. К нему сразу подскочил человек в костюме.

– Я не могу петь сидя. Петь, так петь как следует. – Морхинин покашлял немного и помычал, проверяя состояние голоса.

Сидевшие на диване захихикали. Он отставил стул в сторону. Сам сделал несколько шагов подальше от присутствующих. За ним напряженно следили. Парень в куртке встал рядом. Морхинин указал ему жестом, чтобы тот отодвинулся. Парень зашипел что-то сквозь зубы.

– Отойди, Луиджи, не мешай, – сказал главный, он откинулся на спинку стула и приготовился слушать самым серьезным образом.

Бертаджини спрятал ноги под стул и заметно побледнел.

«Мать вашу, сволочи, – подумал Морхинин, ощущая благополучное состояние гортани. – Я вам сейчас шум устрою». Он запел арию Родольфа из оперы «Сомнамбула», которую исполнял на экзамене в годы юности, но иногда и теперь пропевал ее дома, просто так, для себя.

Сколько лет прошло с тех пор, как он пел эту вещь на людях? «Vira viso o l`oghio meni, in quil`eti, in qui sereni… Si, tranquillo idi posai, della prima, della prima gioventu…» – полился тембристый баритональный бас. Сначала Морхинин пел мягко, не усиливая звучания, но через минуту стал демонстрировать мощь своего голоса. Последний куплет выдал в полный голос, а заключительную ноту нарочно держал так долго, что под потолком звякнули стекляшки небольшой люстры.

У предполагаемых бандитов глаза влажно расширились, в них мелькнуло восхищение, – все-таки это были итальянцы. Сидевшие на диване захлопали жесткими ладонями. Стоявший близко к двери – тоже. Кто-то еще вошел с возгласом одобрения. Парень в куртке смеялся. Бертаджини аплодировал как безумный.

– Белло воче,[9] – произнес седой за шахматным столиком. – Ты, конечно, певец, приятель. Как ты еще ухитрился книжку написать? …Видать, святая Цецилия или сам Никколо, или кто там у вас, помог. Теперь пой по-русски. А то, когда ты пел эту свою арию, мне показалось, будто ты мухлюешь, притворяясь русским. Я на самом-то деле родом из Перуджи и никакого чужого акцента не заметил.

– Владимиро, я буду петь дореволюционный шлягер. Когда-то его исполнял на концертах сам Шаляпин. Говорят, в русских ресторанах на Западе еще исполняют эту цыганщину. Объясните им содержание: «Очи черные, очи страстные…»

Морхинин пел, уже успокоившись, разогретым голосом. Он подражал слышанному некогда со старых пластинок исполнению великого Шаляпина и гремел в большой комнате так ярко и мощно, что, казалось, крыша на доме скоро взлетит в ночное черно-синее небо.

– Брависсимо, – произнес после общих аплодисментов старший мафиози. – Ясно, что вы певец, а может, и писатель. А вы, – повернулся он к Бертаджини, – и правда печатаетесь в мантуанской газете. Я знал с самого начала, что вы ехали из Ассизи. Мне сообщили. Просто я решил малость повеселиться. Езжайте в Мантую. За вами последят мои ребята, на всякий случай, как бы чего не приключилось. А вы, – сказал он Морхинину, – прилетайте еще. Найдите в Болонье хозяина автомастерской super lux Габриэле Альдони, это я. Спойте для моей семьи. Исполнение песен я оплачу, тариф сами установите. Переведите ему, асессор.

Литераторы решили помалкивать по поводу внезапного плена и, к счастью, удачного концерта Валерьяна. Через полчаса после того, как все успокоилось в солидном жилище Бертаджини, в комнату Морхинина на цыпочках проследовал асессор с бутылкой хорошего белого вина и двумя бокалами. Друзья еще раз отметили презентацию морхининской книги и вообще беседовали полночи.

На обратном пути в самолете Валерьян достал из сумки великолепный темно-бордовый том. С обложки на него смотрел поэт Проперций, похожий на боксера с редковолосой челкой над приплюснутым носом и дерзким выражением на скуластом лице.


XVI

По возвращении Валерьяна как раз началась пасхальная неделя. Морхинин с Тасей работали в полную нагрузку на правом клиросе храма Иоанна Предтечи. Выдержали праздничную ночь. После ночного торжественного пения разговлялись в трапезной со всем хором, настоятелем и остальным клиром.

Несколько часов до утренней литургии промучились на стульях в репетиционной комнате. Потом, еле держась на ногах, с натруженными голосовыми связками, обливаясь потом, пели литургию. Домой приехали чуть живые, но с приподнятым, уже привычным за многие годы пасхальным настроением. Выпили еще кагора, закусили полученными в церкви крашеными яйцами, куличом, творожной пасхой и упали на постель. Поспав часа четыре, снова помчались на вечернюю службу. И так всю неделю.

Только по окончании первой недели Пасхи певчие правого хора получили передышку до следующей субботы, до всенощной. Тогда Морхинин смог обратиться к своим литературным делам.

Сначала позвонил в журнал «Вымпел» Борису Семеновичу Тусселю.

– Я уже давно осилил ваш роман про оперный театр, – встретил его приветствие почтенный редактор. – Вы человек бесспорно способный, почти талантливый. Однако… видите ли… подача многих конкретных фактов в вашем нынешнем романе… мм… скажем так… для нашего журнала все-таки неприемлема.

– Почему же, Борис Семенович? Вы ведь сами говорили: приоритетными для журнала являются действительные события реальной жизни. Роман во многом автобиографичен. И отдельные персонажи тоже несут в своей сути черты живых или живших не столь давно, даже знаменитых артистов. Почему же…

– Потому что именно те проблемы, которые вы затрагиваете и которые являлись бы интересными для нашего журнала, вы подаете с тенденциозной точки зрения, неприемлимой для демократических читателей, – честно ответил Туссель. – Можете забрать рукопись внизу, у консьержки.

Уяснив невозможность публикации «Шестой кулисы» или любой другой своей вещи в знаменитом журнале, Морхинин позвонил в издательство «Престол». (Это ему рекомендовал успешно издающий два-три романа в год молодой прозаик Дьяков.) По телефону ответили: «Приезжайте с рукописью, посмотрим».

Морхинин положил в кейс «Плано Карпини» и «Шестую кулису», вышел на станции метро «Алексеевская» и направился вдоль проспекта к нужному переулку. По пути он раздумывал с обычной тревогой, примут его рукопись или откажут. Кстати вспомнил: надо позвонить в «Терракоту» Березкиной. Замечательно было бы, если Березкина уже готовит его триумфального (после Италии) «Проперция» с талантливым оформлением художника Михаила Шляма.

Слегка расслабившийся от литераторских фантазий, Морхинин переходил переулок. Внезапно из чьего-то офисного дворца с крытой парковкой вылетел изумрудный «Мерседес». Автомобиль не сбавил скорости и почти снес задумавшегося писателя. Морхинин едва успел отскочить, шарахнувшись спиной о придорожный фонарь. «Вот сволочь», – пробормотал пострадавший от собственной рассеянности Валерьян.

«Мерседес» резко остановился. Распахнулись сразу передняя и задняя дверцы. Вылезли, рыча от досады, два матерых джентльмена в шикарных костюмах.

– Ты что, урод, ослеп или мозги отлежал? – заорал с заднего сиденья кряжистый и слегка лысоватый представитель бизнес-класса.

– А чего вы носитесь, как на автодроме! – попробовал рассердиться Морхинин, хотя колени у него тряслись.

– Что ты крякаешь тут, ублюдок! Я из-за тебя чуть машину не покарябал! Да еще за твой труп отвечать! – продолжал орать лысоватый и, сверкнув золотом часов, ткнул другого в сторону Морхинина, словно натравливая ротвейлера. – Влад, врежь ему, чтобы у него наглости поубавилось.

К Морхинину направился каратель спортивного вида, типичный телохранитель при важном хозяине. Валерьян понял, что ему несдобровать, и от безысходности крикнул:

– Только тронь, бандюга! – машинально нащупывая в кармане ключи, как средство обороны в предстоящем бою.

– Не трогать его! – раздался женский голос. – Прекрати, Константин, слышишь? Пусть Влад сядет на свое место и успокоится.

– Но ведь этот лопух сам просит, Юлечка, – расплылся издевательски кряжистый. – Как же не проучить…

– Нет! Я сказала! – женщина повысила звонкий и властный голос. – Садитесь в машину. Поехали!

Приглушенно бурча ругательства, оба джентльмена полезли обратно, закрыли дверцы, и «мерседес», выехав на проспект, исчез в автомобильном потоке.

Морхинин стоял довольно долго, опираясь на фонарь. Кейс печально лежал у его ног, словно не предвещая в ближайшем будущем ничего хорошего. Уронить кейс с книгой и рукописью перед показом в издательстве казалось дурной приметой. Морхинин заранее приуныл. «Ладно, не избили, ребра не сломали, как в прошлый раз», – подумал злосчастный сочинитель романов.

Он немного повозился со своей одеждой, приводя ее в приличное состояние. Вздохнул и будто снова услышал этот хорошо знакомый голос – чистое и легкое сопрано кареглазой Юли Баблинской. Конечно, это она приказала разозлившемуся владельцу «мерса» и его холую оставить его в покое. Как давно он не видел свою бывшую соратницу по хору, не любезничал с ней безопасно и в то же время настойчиво… Да, хорошо все-таки, что ему не расквасили физиономию тренированным кулаком.

В вестибюле финансового учреждения Морхинин показал стражу паспорт. Поднялся на второй этаж, спросил, в какой комнате проза. Ему указали, он стукнул в дверь и вошел.

Три женщины повернули к нему головы.

– Здравствуйте, я звонил. Сказали, можно принести рукопись.

– Вот отдайте Марише. Она будет читать, – сказала толстая, указывая на одну из сотрудниц.

– О чем тут у вас? – спросила равнодушно Мариша и взяла распечатку «Шестой кулисы».

Морхинин, нервно сбиваясь, будто в первый раз разговаривал с редактором, объяснил.

– Как же это рекомендовать – любовный роман, приключенческий триллер, сентиментальное чтиво? Но ясно, что не детектив, не авантюрный или магический сюжет.

– А, скажите пожалуйста, у вас никогда не издают просто роман вне перечисленных тем?

– Если роман не соответствует серии, то очень редко.

– Хотелось бы еще показать исторический роман для переиздания. Я говорил по телефону с редактором Варфоломеевым, он отнесся положительно. Роман о путешествии итальянского монаха в Азию, во времена монгольских завоеваний.

– А, историческое… Да, этим Варфоломеев занимается. Он сейчас в командировке на два дня. Оставьте книгу, я ему передам, – сказала Мариша.

– Спасибо большое. Вы очень любезны, – даже поклонился слегка Морхинин.

– Недели через три звоните-приходите.

Когда Морхинин снова явился в «Престол», в его сознании провокационно складывались кирпичики возможного успеха. Почему-то надежда теплилась, как монастырская свечка, которая намекает верующему на святую милость.

Женщины за редакционными столами показались ему приветливее, чем прошлый раз. Неуверенная надежда тихонько шепнула: «Ну, вот видишь? Они прочитали и стали добрее».

– Я прочитала «Шестую кулису», мне понравилось, – проговорила тихо Мариша; на ее маленьком лице с серыми глазками промелькнула тень улыбки или какого-то дальнего благожелательства. – Конечно, в наши серии этот роман не поставишь. Но в виде исключения… учитывая достоинства самой прозы… Если вы готовы подождать…

Тут Морхинину излить бы свою искреннюю благодарность, выразить согласие ждать, сколько нужно, для окончательного решения. Вскользь преподнести комплимент молодой женщине о ее редком понимании, выразить бы свою откровенную симпатию, расшаркаться, скромно попятиться бы к дверям и мотать из издательства… Может быть, спустя какое-то (пусть и длительное) время все разрешилось бы наилучшим образом, и «Шестая кулиса» была бы издана в «Престоле»…

Однако недотепу и к тому же внутренне неисправимого хвастуна, крайне неумного, понесло. Морхинин выставил правую ногу и заявил, что носил свой роман в известный журнал «Вымпел», где один старый еврей, опытнейший редактор, расхвалил стиль и композицию романа, но отказался принять его из-за архаичного подхода автора к проблемам.

Серые глазки Мариши непримиримо сверкнули.

– Это провокация, – убежденно произнесла она, видимо, имея личное мнение, сформированное на собственном опыте. – Посмотрите, кого они печатают… Я вот тоже пишу… стихи… – почти шепотом таинственно закончила она.

И тогда Морхинин совершил такую глупость и бестактность в отношении девушки, что простить его было просто немыслимо. Вообще Морхинин иногда совершенно безмятежно и без какой-либо корысти выдавал ужасающие шедевры.

– Вы пишете стихи? – улыбаясь, переспросил он редакторшу. – А вы не Марина Струкова случайно? Какие у нее стихи! Какая творческая сила!

(Известная радикально-патриотическая поэтесса Струкова была своеобразно талантлива.)

Его бодрый вопрос, по-видимому, восприняли как хамскую шутку и откровенное издевательство. В комнате молниеносно сгустилась мертвая тишина. Глазки Мариши вперились в улыбающуюся физиономию бывшего оперного хориста с непередаваемым отвращением. Веселый розыгрыш странного автора мгновенно убил планы о помощи в издании его романа.

Морхинин, к сожалению, умнел задним числом. Но понял: он сам разрушил благие намерения Мариши.

– Я думаю, ваш роман все-таки не подойдет нашему издательству, – после значительной паузы продолжала она. – Представлять его начальству нет смысла.

– А переиздание «Плано Карпини»? – заикаясь, попытался зайти с другой стороны Валерьян.

– Сейчас нет спроса на путешествия. Варфоломеев возвратил вашу книжку. Возьмите там. – Она небрежно ткнула пальчиком туда, где лежала его книга, изданная стотысячным тиражом.

Делать было нечего. Три женщины в отделе прозы обиженно молчали. Он забрал свое добро, вышел и прикрыл дверь.


Месяцы перемещались на листках календаря, висевшего на стене, и постепенно пришла осень с ее долгожданным желтым оформлением.

Морхинин отправился в «Терракоту» и был огорчен, когда узнал, что главный редактор Памфилов уже заменен женщиной по фамилии Шубарина. Наш герой несколько забеспокоился, опасаясь принципа «новая метла по-новому метет». Однако с продвижением к переизданию его романа все обстояло благополучно.

– Глядите-ка, – оживленно стрекотала Березкина, явно склонная к молодому художнику Шляму, – Миша сделал эскизы. Какая будет обложка! Какие заставки и виньетки!

Книга вышла, и правда, правильная. На обложке превалировал серо-стальной «завоевательский» цвет и юная богиня Рима в воинском шлеме и кровавом плаще. Уплывали в перспективу белые колоннады, вдали схематически высилась фигура императора Августа, и только среди маленьких фигурок римлян у его ног находился задумчивый юноша с табличкой и стилосом для письма – поэт Проперций.

К привычному огорчению Морхинина, на обложке и титульном листе издатели с каким-то роковым упорством поставили не полное имя автора, а «В. Морхинин». И только там, где давались технические данные, на последней странице, значилось «Валерьян Морхинин». Среди остальных сведений почему-то не оказалось цифры, указывающей тираж. Гонорар был переведен на его счет в Сбербанке и оказался весьма щуплым.

Дилетанство Морхинина, несмотря на издания и переиздания романов, на публикации, по-прежнему его не оставляло. Он был очень доволен еще одним «Проперцием». Морхинин с идиотической радостью дарил томики с сентиментальными надписями, несмотря на траты, коллегам, каким-то случайным литераторам, заходившим в редакцию к Лямченко, москвичам и иногородним. Дарил дальним родственникам. Два раза посылал почтой в Мантую. Бертаджини ответил восторженным письмом, расхваливая новое издание «Проперция» (улучшенное и расширенное на четыре главы, недостающие в первом варианте).

Только гораздо позже описываемого времени Валерьян стал понимать, что вызывает только раздражение, – причем не у одних завистливых литераторов, но и у людей совершенно посторонних профессий. Эти скрипели зубами по поводу прославления им (как они считали) своего имени, а иные думали, что бывший хорист, ставший удачливым писакой, гребет несусветные деньжищи за свои сочинения.

Изредка к нему в гости заглядывала младшая дочь Светлана, по-прежнему изучающая «жизнь богемы». От ее рассуждений Валерьян Александрович приходил в ярость:

– Ну почему ты не трудишься, Света? Ты что – дура? Тупица? Ну хотела быть художницей – учись. У тебя полно времени. Стой у мольберта, рисуй на листах. Может быть, что-то получится.

– Не получается. Таланта нету. С утра голова болит после вчерашнего.

– Чем ты занимаешься по ночам?

– Не бойся, я еще не проститутка. Пью либо на халяву, либо мать бабло дает. Папуль, я не просто ленива и распущена – я больна. Я зависима от такого образа жизни и от спиртного.

– Не колешься еще, не нюхаешь?

– Нет, в этом будь спокоен. Наркота – это не мое.

– Ты же красивая девочка, ухоженная, нарядная. Выходи замуж за какого-нибудь бобра, как твоя старшая сестра.

– А я уже была замужем, – позевывая, извещала отца бессовестная Светка.

– Как?!

– Законным браком. Состояла женой аспиранта в профессорской семье целых шесть месяцев. Потом подала на развод.

– Почему?

– А я с дураками жить не желаю.

– Ну да, профессорская семья – дураки! А ты кто?

– А я начитанная до самой макушки дочь певца и писателя.

«И матери – бездельницы и шизофренички», – подумал Валерьян Александрович. Он сидел, положив ногу на ногу, и с печалью, сосущей сердце, глядел на это хорошенькое существо в джинсах, несколько похожее на него, но в то же время бесполезное и самодостаточное.

– Зачем развелась с мужем? Может быть, постепенно притерлись бы и жили нормально.

– Насчет притерлись – профессорский сынок не очень-то.

– Пошлячка!

– У меня есть кадры и лучше. Но это не главное. С ним говорить не о чем. Кроме формул на компьютере, кроме каких-то цифровых проектов, он ничего не знает и ничем не занимается. Такой же его отец. И мать. Скука! Они не интересуются ни попсовыми группами, ни Рахманиновым. Они не знают ни Есенина, ни Пастернака, ни Рубцова, ты понимаешь? Им плевать – что на классику, что на авангард. По-моему, сказано где-то у Набокова: «Он был сыном дурака-профессора». Классический вариант.

– Света, ты еще молода. Ты встретишь обаятельного, таланливого мужчину. И будешь счастлива. Это тебя не привлекает?

– Обаятельнее… и талантливее моего отца найти безумно трудно. Ведь все – в сравнении. Ну где я найду парня, похожего на тебя?

– Ух, лиса! У меня все равно денег нет.

– Мне твои деньги не нужны. Найду в другом месте. А моя мать была с тобой счастлива?

– У нее вообще другой идеал в жизни. Муж-добытчик. Я, кстати, долгое время старался быть усердным обывателем. Никаких творческих задач. В основном старался для семьи.

– Я тебе очень благодарна за твое обывательское прошлое, папа. Теперь мне еще приятнее видеть твою творческую работу, хоть мы живем порознь. Я однажды попробовала написать что-то вроде повести… на молодежный манер…

– Почему не принесла, не показала? Может быть, это дело вполне обнадеживающее… Я, глядишь, что-то бы подсказал. И как же дальше?

– Бросила. Три страницы написала… Нет, я еще не готова. Когда-нибудь потом… Пока не могу, пустое… А ты молодец, прямо герой мифа. В тридцать пять лет ни с того ни с сего взял и начал строчить романы. И не бросил, не сдался, не отступил. Прорубил гору! Фархад! А твоя Ширин, кстати, где? Где твоя Таська?

– Не смей так называть Таисью Федоровну. Иначе обозлюсь и вышвырну вон.

– Эксъюзми. Где Таисья Федоровна? Все носится со своим сынком? Бездельником и пьянчугой?

– Насчет бездельника – ты как раз ошибаешься. Этот парень умеет делать почти все, что можно делать руками. А вот запои… Хотя в дореволюционное время каждый приличный мастеровой раз в квартал обязательно запивал на пару недель и считал себя добропорядочным мещанином.

– Скоро у меня тоже начнутся запои, чуть обожди.

Вот такие содержательные беседы случались у Морхинина с младшей дочерью. Светлана иногда не являлась и даже не звонила по полгода.

Старшая дочь звонила чаще, но никогда не навещала его из принципа. Валерьян Александрович сам приходил к ней, в ее элитную квартиру по уговору: когда зятя не было дома. Соня угощала отца уникальным коньяком, дорогим виски, великолепным вином, семгой, икрой, разными экзотическими японскими штуковинами, которые он больше рассматривал и нюхал, чем ел. Вообще угощался он сдержанно – тоже из принципа. Если была с воспитательницей внучка Маша, пел с ней детские песенки фальцетом, отчего все помирали со смеху. Морхинин с легкостью покидал элитную квартиру, но не отказывался от 500 евро, которые ему совали в прихожей.


XVII

В редакции у Лямченко вечером был выпивон. Присутствовали бывшие члены редколлегии «Московского известия», которые ушли из журнала после назначения Лебедкиным своей любовницы шеф-директором.

Никакого шефа из этой Горяковой не получилось. Журнал стал чахнуть. Начальство из СПР намекнуло страстному старикану, что хорошо бы в этом деле как-то разобраться. Пришлось ему убрать Горякову из «Московского известия» и пригласить других сотрудников. А бывшая компания разбрелась кто-куда, но изредка приходила к Лямченко, в редакцию газеты, которую вскоре переименовали в «Российскую литературу».

К этому выпивону забрел и Морхинин. Его встретили радушно, тем более что свои горячительные средства подходили к концу. Разговор был на разные темы, в том числе и на литературные.

Гриша Дьяков авантажно обрисовывал свое плодотворное сотрудничество с несколькими издательствами, куда он регулярно поставлял свои новоиспеченные романы с магическими, мистическими, детективно-фантастическими сюжетами.

– Это как же считать – «постмодернизм»? – спросил Морхинин, разливая принесенную водку.

– Нет, «постмодернизм» – это, например, у Петелина. Про оборотней, гуляющих по современной Москве в виде проституток-лисиц и волков-полковников КГБ, – разъяснял специалист, критик Селикатов, преподающий в филологическом институте. – Или про говорящих насекомых. Или про Чапаева, Котовского, барона Юнгерна и Анку-пулеметчицу в виде гламурной профурсетки. Они перемещаются из революционного Петрограда с матросиками, напичканными кокаином, в монгольские степи, к белогвардейским казакам. Суть в том, что неслыханно авантюрные зигзаги романа проявляются, на самом деле, в стенах психиатрической больницы, в воспаленном сознании одного кокаиниста, психа и убийцы по фамилии Пустота.

– Но ведь нужно иметь совершенно извращенный взгляд, чтобы постигать такие произведения, – попробовал показать себя быстро захмелевший Морхинин, хотя ничего не мог разобрать во всей этой чехарде течений и вкусов.

– Милый мой, чем нежизненнее и изощреннее сюжет, чем он нелепее, тем он моднее, эпатажнее, востребованнее, – распространялся прозаик Капаев. – Например, коммунальная квартира, муж и жена. Живут пошло, глупо, бедно, по-советски. И вдруг необычайным образом появляется человек, который подчиняет себе хозяев, принуждает жену к половой связи с ним прямо при муже и объявляет себя вождем мирового пролетариата, воскресшим с помощью магических средств. Однако этот рассказ Щупатова в Париже премию получил. Знаменитый композитор создал на его сюжет оперу. Старый московский режиссер, «гений оперной режиссуры», поставил эту оперу в Париже на русском языке. Главную партию Ленина пел негр, которому перед началом оперы бинтовали голову, а лоб и макушку натирали парафином, чтоб блестели, как лысина Ильича. Так вот этот Щупатов считается у нас выдающимся.

– Васька Капаев завидует ему до колик в печенке, – шепнул Морхинину Лямченко, доставая резервную бутылку. – Но сам продолжает писать про погибающую глубинку, где мужики и бабы пьют жидкость для промывки автомобильных стекол. И поэтому в головах у них происходит такая отчаянная хреновина, шо бис их разберет: кто с чьей бабой спит, кто шо где ворует и кто из действующих лиц убил собственную ридну маты.

Вмешался поэт Вапликанов и принялся рассказывать в сатирическом ключе, как присутствовал при большом сборище стихотворящих авангардистов и актуалов:

– Особенно дамская часть там отличилась, с навязчивой эротичностью. Половина смысла непонятна, а чувствуется: все про то же самое.

От таких разговоров литераторы разогрелись еще пуще – и давай цитировать модных поэтесс вроде Кристины Баблинской и ее соратниц.

Морхинину вдруг стало жалко красивую Христю, когда Вапликанов прочитал под гогот остальных издевательскую эпиграмму на нее:

Хоть ей, как видно, хоть бы хны,
Увы, стихи ее темны,
Как угль потухшего костра,
Как ночь, когда не жди добра,
Темны стишата, как судьба,
Как подковерная борьба,
Темней полос, что носит зебра,
И аж темней, чем в… негра.

– Вот в Америке тебя бы за «негра»… – начал Морхинин сварливым тоном.

– У нас пока за «негра» не трогают. У нас за другое посадить могут, – тонко заметил Селикатов. – А почему ты огорчился из-за Баблинской? Говорят, она родила ребенка, от которого ты, православный христианин, клирошанин правого хора…

– Чего, чего? – протяжно переспросил Морхинин, поднимаясь со своего стула и делая движение, словно хотел отобрать у Лямченко бутылку для драки.

– Отказался, – закончил Селикатов с гонором правдолюбца.

– Дурак ты, а еще студентам преподаешь, – сказал Морхинин, забрал свой кейс и удалился из редакции «Российская литература».


Через неделю в дождливый день Морхинин проходил в сторону Киевского вокзала по Бережковской набережной, рассеянно скользя глазами по витринам и объявлениям. Как с ним уже случалось на его писательской стезе, внезапно он увидел, что у дверей «сталинского» архитектурного комплекса среди объявлений разных невнятных фирм скромно гласит о своем присутствии редакция литературно-художественного журнала «Лефт».

Морхинин вошел в отделанный мрамором вестибюль и обнаружил за столом девушку с тусклым личиком, та оказалась секретарем.

– Вы автор? – скучно спросила девушка. – Тогда вам в ту дверь.

В светлой комнате за двумя массивными столами, свидетельствующими о былой солидности учреждения, сидел молодой мужчина с лицом недоедающего человека и сохранившая благообразие, видная пожилая дама лет под шестьдесят. Они вежливо приветствовали Морхинина и предложили ему присесть в глубокое кожаное кресло. Он положил на стол мужчины рукопись фантастической повести «Венуся».

Спустя месяц, когда среди оголенных деревьев уже полетели с дымного неба белые мухи, Морхинин явился в «Лефт» за ответом.

– Написано мастеровито. Однако журнал – вещь вкусовая. Несмотря на моду, не хотелось бы печатать у нас фантастику, – такое мнение выразил сотрудник с голодным лицом, которого звали Аминей Черняев. – Вот и Викторина Ильинична так считает.

– Может быть, что-нибудь еще найдется? – Пожилая дама улыбалась симпатизирующе.

– У меня с собой рукопись романа «Шестая кулиса». – сказал Морхинин. – Тема театральная с певческим уклоном. А жизнь оперных батраков хора описана, как она есть, со всеми выкрутасами, бедами и унижениями.

Черняев пожал плечами и состроил гримасу сомнения. Однако Викторина Ильинична очень оживилась.

– Давайте ваш роман, – она приняла из рук Морхинина папку с «Шестой кулисой». – Журналу как раз требуется для ближайшего номера крупный план.

Полистав «Шестую кулису», Викторина Ильинична нашла роман оригинальным, интересным и недурно написанным.

Когда Черняев вышел из комнаты по каким-то делам, Викторина Ильинична обратилась к Морхинину с легкой улыбкой. Она поманила его, чтобы он приблизил к ней лицо, и, понизив голос, проговорила доверительно:

– Вы понимаете, успех напечатания романа в «Лефте» зависит прежде всего от нашего главного редактора и директора Александра Степановича Шелковникова. Вам хорошо бы войти с ним в личный контакт. Так сказать, в неформальной обстановке. Если вы не возражаете в принципе, я бы посоветовала принести бутылочку водки и немного закуски…

– Я с удовольствием принесу! – с воодушевлением воскликнул Морхинин, подумав, что ради публикации своего романа готов сколько угодно угощать директора. Хотя бы пришлось самому сесть на хлеб и воду.

– Тогда лучше всего в пятницу, к концу дня, – сказала пожилая дама, удовлетворенно кивая навстречу воодушевлению Валерьяна. – А пока зайдем к Шелковникову. Он уже в курсе по поводу вашего романа.

В обширном кабинете навстречу своей заместительнице и Морхинину поднялся главный редактор – среднего роста изящный мужчина в хорошо отглаженном костюме и нестрогом галстуке на голубой сорочке. Чисто выбритое лицо, чуть слащавая улыбка и мягкое, почти нежное рукопожатие как-то особенно соответствовали его фамилии. На вид – лет сорока.

– Очень приятно, – воркующим баритоном произнес Шелковников. – Новый автор – новый шаг в развитии журнала. Буду рад познакомиться поближе.

Морхинин пришел к выводу, что внешний облик и манеры главного редактора не просто соответствуют фамилии, полученной от предков, но попросту типичны. Он давно заметил: люди, обладающие такими фамилиями, как Бархатов, Гладилин, Замшев, Мягков или вот Шелковников, при внешней любезности показывают в некоторых ситуациях твердость характера, не пугаясь крупных разговоров, склок и скандалов.

В пятницу Морхинин принес водку и закуску. Пожилая дама с игривой резвостью расстелила на столе в кабинете начальника крахмальные салфетки. Ловко и тонко порезала колбасу, ветчину, сыр, хлеб и присовокупила от себя фаянсовую мисочку с икрой из баклажанов. Расставила сияюще протертые рюмки. Чувствовалось, что в дореформенные годы процветания журнала «Советская литература на иностранных языках» (предшествовавшего «Лефту») пожилая дама была прекрасным организатором застолий, небольших юбилеев и торжественных встреч.

– С плодотворным знакомством, – разливая водку, произнес Шелковников и выпил с нескрываемым удовольствием.

Поговорили об обязательной публикации «Шестой кулисы» в одном из номеров приближающегося Нового года. Александр Степанович оставался в душе умеренно-просоветским патриотом, так как при всех его попытках, он не попал в число преуспевающих бизнесменов, политиков, журналистов, хотя некоторые из его знакомых литераторов были более удачливы. Шелковников успел зацепить журнал, стать директором и захватить прекрасное помещение на Бережковской набережной. Журнал выходил регулярно, несмотря на нехватку средств. Требовалось делать реверансы в поддержку новых хозяев, сменить стиль, содержание печатной продукции да и подборку авторов тоже.

Перед Новым годом Морхинин принес в редакцию «Лефта» по три экземпляра «Проперция» и «Плано Карпини». С прочувствованными поздравлениями он подарил их директору, Викторине Ильиничне и Черняеву.

Шелковников не ожидал таких проявлений литературной успешности Морхинина. Он как-то подтянулся в разговоре и уже не считал, видимо, публикацию «Шестой кулисы» блажью своей заместительницы.

Викторина Ильинична пришла в восторг. Что касалось человека с голодным лицом, то он оторопело и долго рассматривал оба романа Морхинина, будто не веря, что это действительно осуществление чужого творчества. У него таких удач еще не случалось. Впрочем, он считал себя даровитым писателем, временно попавшим в неудачную полосу жизни.

Викторина Ильинична кропотливо работала над текстом «Шестой кулисы», неоднократно советуясь с Морхининым. Случайно узнав от него, что время от времени он занимается сочинительством стихов, литературная дама потребовала принести их. Она позвала нервного пожилого редактора Романова, ведущего в журнале раздел поэзии. Стихи Морхинина понравились, а редактор Романов даже смотрел на него удивленно: «Где вы были-то вообще раньше?»


Иногда Морхинин вспоминал забавный случай, имеющий отношение к его литературным занятиям. В преддверии романа «Плано Карпини» Морхинин много читал о Древнем Китае и Монголии. В частности, каждую главу в романе он решил начинать эпиграфом из древних гениев Дальнего Востока, потому он и брал с собой на спектакль (был еще хористом) толстый фолиант «Поэзии Древнего Китая». Читал в антрактах. Естественно, никто из коллег не интересовался, что листает у себя в гримуборной этот странноватый Морхинин.

И вот по окончании большого спектакля он зашел в канцелярию хора справиться о завтрашней репетиции. Он пошутил с женщинами, раскланялся с заведующим, пожал руку приятельствующему с ним хормейстеру Утицыну и вышел в коридор, однако обнаружил отсутствие книги, по оплошности оставленной в канцелярии. Крутнувшись резво на одной ножке, Морхинин упругим шагом возвратился. Без стука открыл дверь и увидел странную картину. «Поэзию Древнего Китая» осторожно держал в руках сам заведующий. А к нему со всех сторон, вытянув шеи, группировались присутствующие.

Морхинин вошел с извинением. Любопытствующие шарахнулись в стороны. В глазах у них пучился если не ужас, то выражение, близкое к паническому. Заведующий деревянным жестом протянул ему книгу. А хормейстер Утицын, страдая и стыдясь за него, спросил:

– Зачем, Валя?

– Что? – не понял Морхинин.

– Вот это: Ли Ду, Фу Бу…

– Ты хотел сказать: Ли Бо, Ду Фу? – Морхинин взял книгу. – Мне нравится, – сказал он.

Когда он уходил, унося свою книгу, его сопровождало напряженное молчание. А один из «общественников» покрутил у виска пальцем. Морхинин повернулся к нему и предупредил самым серьезным тоном:

– Смотри дырку не проверти. А то мозги вытекут.

На другой день Утицын взял его под руку и, будто оправдываясь, произнес:

– Нет, ты пойми правильно. Хорошо, ты не любишь стучать костяшками домино. Ну не играй даже в шашки и не рассказывай анекдоты. У нас есть такие, которые читают в антрактах Ремарка… или детектив какой-нибудь, – Утицын помотал головой с видом горестного сожаления. – Хоть бы ты принес смешное что-нибудь… Чехова, например, или журнал «Крокодил»… А ты – древнюю поэзию… китайскую… Зачем ставить заведующего, хормейстеров и председателя профкома в неловкое положение? Понятно, ты хотел показать, что ты особенный… Постой, ты куда?


XVIII

Итак, журнал «Лефт» опубликовал подборку стихов Морхинина. А еще через три месяца (уже летом) вышел с романом «Шестая кулиса».

Морхинин получил за роман такой крошечный гонорар, что бухгалтер Фаина Григорьевна даже покраснела, выдавая ему несколько жалких купюр.

– Вот такое у нас ужасное положение, Валерьян, – сказала она, шмыгая носом от смущения. – А наш директор Шелковников воображает из себя великого литератора, вместо того чтобы ходить по инстанциям, искать спонсоров и отстаивать журнал.

– Да я не обижаюсь, – с усмешкой пожал плечами Морхинин. – Я знаю, что Шелковников нормально оплатил в прошлом номере рассказы своим друзьям Гераськину и корейцу Ниму. Якобы у него перед ними моральные обязательства.

– Да ладно уж… обязательства… – презрительно протянула бухгалтер, умудренная за долгие годы службы при литературе. – Вместе всю жизнь водку пили и опереточному кордебалету визиты делали. А Федьку Нима, корейца, продвигали как национальный кадр, пишущий на русском языке. Тогда очень поощрялось.

Тем не менее Викторина Ильинична, как могла, компенсировала Морхинину его гонорар. Кроме десяти экземпляров «Лефта», полученные им бесплатно, так сказать, по закону, Викторина Ильинична подтихую отдала еще две упакованные вязанки – штук пятьдесят.

Потом он прошелся по магазинам, похрустывая в кармане жалким гонораром, пока весь его не потратил. Когда он принес свою продовольственную поклажу и вывалил на стол главного редактора, у того высоко поднялись интеллигентные брови.

– Стоило ли так тратиться, тем более в нынешние-то времена, – с кривой улыбкой произнес Шелковников, почему-то чувствуя себя униженным.

– А у нас вчера в церкви отпевание было. Двух крутых отпевали с продырявленными башками.

Шелковников слегка порозовел. Однако принять участие в торжестве, устроенном Морхининым, не отказался.

В течение ближайших недель и месяцев Морхинин дарил знакомым полученные вместо денежного вознаграждения приятные книжечки журнала «Лефт», где основное место занимал его роман «Шестая кулиса».

Морхинин продолжал дарение, пока у него не осталось всего пять экземпляров. Их он отложил на память о своем приключении в этом журнале, который в скором времени перестал существовать. Директор Шелковников с помощью старых связей перебрался в солидное рекламное агентство. Пару раз Морхинин натыкался в «Литературной газете» на его ворчливые заметки, умеренно критикующие современное положение вещей.


А Микола Лямченко, которого теперь предупредительно называли Николай Иванович, стал изредка печатать подборки морхининских стихов. Этому, по-видимому, способствовала жена Лямченко Люба, испытывающая к Морхинину дружескую симпатию.

Раздобыв значительные средства (видимо, не без поддержки высшего руководства СПР), деловитый Лямченко организовал Издательский дом «Российская литература». Кроме газеты он нашел помещение для четырех сотрудников с компьютерами, а для себя – маленький кабинетик с ноутбуком, иконой Казанской Божьей Матери, письменным столом и подозрительным шкафчиком, скрывающим стеклянную кубатуру.

Издание книг на средства авторов сначала двигалось не очень споро, конкурентов хватало, но вскоре лед тронулся. Домохозяйки, подполковники в отставке, научные сотрудники, учителя – короче, те москвичи и провинциалы, которые по политическим убеждениям и национальным амбициям не принимали современный режим, но желали издать собственные опусы (пусть и на свои кровные), активно понесли свои изделия в Издательский дом. Лямченко и его официальные покровители начали процветать.

Николай быстро привык разговаривать менторским тоном.

– Хватит тебе рыскать по жульническим коммерческим издательствам со своей «Шестой кулисой». Приноси мне. Издадим на высоком техническом и художественном уровне, – сказал он однажды Морхинину.

– У меня нет денег, – мрачно ответил бывший хорист.

– Я организую самую дешевую экипировку твоему роману и напишу вступление, где превознесу тебя до небес. У тебя старшая дочь богатая, попроси у нее двадцать тысяч.

– Дочь не очень готова отстегивать на книгу.

– Шоб холера взяла такую дочь. Но ведь давала же баксы на презентацию в Италии.

– Это, говорит, престижно.

– Задрипанные слависты в каком-то Турине – престижно? А у меня в СПР – непрестижно? Назло достану бабло и сам издам тысячу экземпляров.

– И что я буду с ними делать? Ну, подарю пятьдесят штук, а остальные?

– У меня есть человек, который продаст в московских магазинах за небольшие комиссионные.

Морхинин посопел, похлопал глазами, почесал в затылке.

– Ну?! Валерьян! – орал Лямченко. – Это будет бестселлер! Вернем затраченные деньги и заработаем втрое. Не журись! Читатель бросится на роман, где раскрываются тайны за кулисами главного театра!

– Хорошо, попробую, – вздохнул Морхинин.

Он позвонил Зименкову. Тот взял трубку с веселым ржанием.

– Да-к что? Поедем на следующий концерт? Стихи читать будешь, а, Валька? Может, и в другой раз жив останешься? – изошел остротами бывший директор Международного центра по кибернетике, а нынче бизнесмен-эмигрант.

Морхинин стал объяснять, что собирается издать роман такого скандального содержания… Словом, ни одно издательство не берется издавать, трусят.

– Соглашается храбрец Лямченко, который был тогда на концерте, помнишь? Но тут загвоздка. Издать такой роман можно только за свои деньги.

– Сколько надо? – сразу похолодевшим голосом спросил бывший зять члена Политбюро.

– Для такого крупного бизнесмена, как ты, Юра, это пустяки: шестьсот-семьсот долларов. Ну, может быть, тысяча. Ладно, хорошо. Чтобы, как говорится, с походом – полторы.

– Ты понимаешь, старик, сейчас тяжелейшее положение. Каждый доллар на счету. Дефолт, одним словом. В другое время разговора бы не было. А тут – проблема. У меня сейчас со всех сторон выплаты. И в России, и в Швейцарии, и…

– Ладно, не морочь голову, Зименков. Я ведь хоть и не бизнесмен, но не ребенок… И не идиот. Не выдувай из себя всякие ужасные обстоятельства. Дашь денег или нет?

Морхинин подумал с невольным омерзением: «Как же сожрала их ушлые душонки вся эта мировая система! Да будь у меня столько денег, я бы дал товарищу на книгу в десять раз больше. Как раз столько, сколько он тратит, когда везет любовницу в какой-нибудь ночной ресторан…»

– Полторы тысячи баксов? – спрашивал Зименков. – Подарить?

– Да в долг прошу, в долг. Верну через месяц-другой. Не страдай, – Морхинин испытывал сейчас к бывшему школьному товарищу искреннее презрение.

Морхинин приехал по указанному Зименковым адресу. Среди старых подновленных – новые светлопанельные строения. Стекло, металлические сверкающие перехваты, тяжелые двери, обитые металлом; какие-то круглые приборчики наверху и сбоку, мигающие огоньки… Охрана. Подбористые, спортивные люди в цивильных костюмах, равнодушные, хорошо выбритые, взгляды ледяные.

Изредка быстро проходят в великолепно сидящих пиджаках офисные мужчины – молодые, среднего возраста. Ни малейшего интереса к чему-либо на свете, кроме исполняемого в данную секунду дела. Совсем редко на небольших каблучках отстукивают торопливую дробь походки молодые женщины в скромных узких платьях. Женщины, как и мужчины, стройны, худощавы, ноги безукоризненны… Появляются, исчезают. Только дверь с нажатием кнопки отползает в сторону, пропуская, и – все опять плотно закрыто. Никого. Морхинин почти гипнотически понимает: происходит священный процесс. Здесь делают деньги.

Он подходит к оконцу за стеклом. Там голова. Морхинин протягивает паспорт. Смотрят жутко внимательно, потом на компьютере: тык-тык-тык… «Налево, вторая дверь, лифт, пятый этаж…»

Морхинин наконец идет по прямому, как стрела, коридору без дверей, только в конце его дверца без ручки. Он подходит, нажимает кнопку, на него направляется маленький стеклянный глаз. Тишина. Все неподвижно. Вдруг загорается огонек. Щелк! Дверь отъезжает. Морхинин в приемной у Зименкова.

Две молодые женщины сидят за столиками странной конструкции, на столиках голубые мониторы. Не обращая внимания на вошедшего, работают: пальчики носятся по клавиатуре. «Пианистки-компьютеристки»… – с натужной иронией думает Морхинин.

Навстречу ему идет, белоснежно сияя зубами и всеми оттенками косметики, женщина – узкое темно-синее платье, к груди приколот микрофончик.

– Валерьян Александрович Морхинин?

Морхинин почему-то сердито узнает секретаршу Лилю, с которой он в злосчастный вечер избиения пил шампанское на брудершафт…

– Здорово, Валя, – сказал Зименков, увидев Морхинина и Лилю. – Вались в кресло, отдыхай. Виски хочешь? Или коньяка?

– Нет, не хочу, спасибо, – Морхинин вдруг почувствовал, что роскошь кабинета действует на него подавляюще, как и отношения с бывшим школьным товарищем.

– Извини, времени нет, – вроде бы виновато произнес Зименков, но тут же стал деловым до дрожи. – Значит, так, тебе нужно в долг полторы тысячи баксов на книгу. Верно?

– Верно.

Морхинин смотрел заинтересованно, писательским глазом: ловко-то как все, ух! А выражение на мордовороте у старого товарища – как будто у него полтора миллиона попросили без отдачи.

– Лиля, расписка готова?

– Конечно, Юрий Михайлович. Вот она, отпечатана со штампом нашей фирмы. Прошу вас, – продолжала Лиля, обращаясь к Морхинину, – своей рукой проставить паспортные данные, сумму прописью и подпись разборчиво.

– Один момент, – Морхинин торопливо заполнил требуемые графы расписки. – Подпись подлинная, не псевдоним, – пошутил на ходу получающий деньги Морхинин. – А то, следуя академику Веселовскому, от боярина Морхинина произошли Пушкины. Исходя из чего, я могу считать себя Пушкиным. Так что расписался-то я: Морхинин, а когда отдавать деньги время подойдет, увильну. Скажу: я вообще-то Пушкин и денег у Зименкова не занимал.

– Га-га-га! – загоготал Зименков, став немного похожим на прежнего Юрку.

– Одну тысячу пятьсот долларов США Валерьян Александрович Морхинин обязуется возвратить не позже, чем до конца ноября сего года, – не обращая внимания на шутки Морхинина и гогот Зименкова, зачитала аккуратная секретарша Лиля.

– А если вовремя не верну, ко мне домой приедут двое серьезных мужчин со шприцами, скальпелем и паяльной лампой для побуждения должника к выплате? – продолжал выпендриваться Морхинин.

– Ну ты уж слишком, – вздохнул как-то застенчиво Зименков. – В крайнем случае суд, описание недвижимости, продажа занимаемой квартиры.

– У меня нет квартиры. Только комната в коммуналке. Учти, я ведь писатель некоммерческого профиля, – Морхинин почувствовал, что еле сдерживает приступ бешенства.

Ни с того ни с сего он скрипнул зубами: вот она классовая ненависть! Черт возьми их, зятьков и сынков прежних членов верховной мафии… Теперь у них уже подросли новые зятьки и сынки, так чего горевать, что растащили страну на ломти и жируют с полным сознанием законности.

– Пересчитайте, пожалуйста, – сказал Морхинин, возвращая деньги Лиле, – а мне отдайте расписку.

– Ты чего? – забеспокоился Зименков. – Я пошутил насчет недвижимости.

– Пересчитали? – уточнил Морхинин, обращаясь снова к Лиле и не реагируя на Зименкова. – Все в порядке? Сумма возвращена полностью? А теперь прошу обратить внимание. – Морхинин аккуратно порвал расписку и сунул бумажки в карман пиджака. – Вот, Юра, я тебе ничего не должен. Я приехал просто проведать. Удостовериться в твоем драгоценном здоровье.

– Да ты чего, Валька, с ума съехал? В чем дело?

– Ни в чем. Мой, так сказать, творческий каприз. Мисс, проводите меня до двери.

Морхинин стройно направил стопы вон из кабинета бывшего школьного товарища.

– Отнимает тут время… – вслед ему громко сказал Зименков. – Писака-бумагомарака…

Дома он позвонил старшей дочери.

– Софья Валерьяновна? Бизнес-леди? Один писателишка беспокоит. С корыстными целями. Я понимаю, что с богатыми и успешными современниками лучше быть в других отношениях. Но у меня явный комплекс неполноценности перед их величием. А ведь я все-таки кормил и поил тебя до совершеннолетнего возраста.

– Чего это ты городишь, папа? – удивилась Соня и захихикала на другом конце провода. – Какие у тебя проблемы? Говори прямо, не бойся. Чем смогу, помогу, ей-богу.

– Ух, что-то ты, Сонька, сегодня добрая. Книгу нужно издать за свой счет маленьким тиражом. Обещали потом реализовать и часть денег вернуть.

– Сколько? Гм… Подъезжай.

Морхинин приехал через два дня, раньше не собрался. Неожиданно у него разболелась голова, потемнело в глазах. Тася забеспокоилась, хотела вызвать «скорую помощь». Но пришел сосед-электронщик, принес аппарат для измерения давления.

– Засучите рукав, Валерьян Александрович, – сказал он серьезно и проверил. – Повышенное. Спиртное и крепкий кофе не пить. Ни с кем не ругаться. Не писать. Таисья Федеровна, не нужно «скорую». Вот я даю таблетку. Пусть Валерьян Александрович примет, водичкой запьет. Полежит на диване час. Глазки закатит, ручки на пузе сложит и почитает себе потихоньку молитвы. Знаете?

– Ну мне ли не знать. А какие?

– Самые главные. Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, грешнаго… Ну и дальше «Отче наш», «Богородице Дево…» Святителю Николаю и целителю Пантелеимону.

– Тась, гляди-ка. Наш электронный мыслитель православные молитвы выучил.

– А как же. Мы с женой православные. Да где себя чувствуешь умиротворенно и благодушно, как не в церкви? Направо глянешь, налево глянешь – свои. Как бы у себя живешь. А то чуть толерантность не оправдаешь, так сразу шурум-бурум: мол, не забывайте, кто хозяин.

– Что правда, то правда. Спасибо, Рома, – Морхинин одобрительно посмотрел на молодого человека.

Когда Морхинин приехал к дочери в миниатюрный офис в глубине двора под облупившейся аркой, Соня ему выговорила:

– Звонишь, просишь деньги, а сам носа не показываешь.

– Заболел, давление подскочило. Вот если так дело пойдет, то скоро и хоронить будете. Сейчас человека похоронить – дело затратное. Так что заранее крепись. Денег уйдет – уйма.

– Хватит молоть черт-те что, папаша. Нашел тему для шуточек. Как сейчас себя чувствуешь?

– Ничего, на ногах держусь и языком шевелю.

– Языком ты при любых катастрофах болтаешь борзо. Держи конверт. Про что роман-то?

– Про хориста из оперного театра. Но не про меня, а про одного непутевого тенора… Помнишь, как я вас на утренники в театр водил? Оперу «Снегурочка» помнишь?

– «Снегурочка»… – вспомнила бизнес-леди; на ее суховатом, скупо подкрашенном лице засветилось дальнее отражение отрочества, и в голубых подобревших глазах словно полетели звездочками снежинки, а в ушах нежно запели сказочные мелодии Римского-Корсакова. – На сцене снежками бросались, когда Масленицу провожали… Как в школе после уроков… – сентиментально задумавшись, припоминала она. – И хор громко пел и плясал… А самый статный мужчина в хоре был наш папа, хоть и с приклеенной бородкой…


XIX

– Давай бабло-то, – сказал Лямченко. – Чего тянуть? Ты же мне доверяешь, можно и без договора. Само собой, твой роман издастся, куда он денется.

– Я тебе доверяю, – посмеиваясь, отвечал на это братское предложение Морхинин и вдруг впервые заметил, что у Миколы треугольные собачьи уши. – Но лучше все-таки сделаем как положено: договор с подписями и печатями. А по правилам я тебе деньги на счет издательства переведу.

– Ну это уж чересчур, – возмутился Лямченко, выпучивая на Морхинина светлые, желтовато-серые глаза. – Сколько водки вместе выпили и такие формальности. Отстегивай наличняк, мне с ребятами расплатиться надо. Я тебе расписку выдам с бухгалтерским подтверждением.

Морхинин подумал и отсчитал Лямченко пятнадцать тысяч, которые тот подчеркнуто небрежно запихал в карманы брюк.

Через два дня Лямченко сказал, что художнице нужно добавить еще тысчонку: а то неудобно как-то перед женщиной. Через три дня Валерьян Александрович сам выложил еще тысячу бестолковому парню, перепечатавшему роман на компьютере с массой ошибок. Исправлять ошибки он отказался. Это якобы не входило в его обязанности. Тут уж Морхинин сам ласково его уговаривал и, таясь от Миколы, сунул нахалу ассигнацию.

Потом Лямченко с глубоким сожалением сообщил, что следует доплатить пару-тройку тысяч типографщикам, потому как у них проблемы с материалами, которые все дорожают. Затем надо было добавить за транспорт, ибо типография, исполняющая заказы, находилась где-то в Брянской области. Случалось, машины попадали в аварию или ломались ни с того ни с сего на полпути…. Обещание Лямченко, что «Шестая кулиса» будет готова через три недели, оказалось обычной трепотней, на которую морхининский приятель был горазд.

Как и в былые времена, Морхинин иногда приносил водку, сало, кирпичик хлеба и огурцов. Присосеживался еще какой-нибудь секретарь правления из смежной комнаты или неожиданный гость Лямченко, к которому тот относился, несомненно, уважительнее и серьезнее, чем к Морхинину. Разговоры от издания «Шестой кулисы» уходили в сторону.

«Шестую кулису» привезли через три месяца. Сложили грудой пачки, перевязанные жесткими креплениями. Четырнадцать штук. Лямченко тут же, не спрашивая разрешения у Морхинина и словно в некоем торжествующе-свирепом восторге, разодрал одну пачку. Схватил в обе руки рассыпавшиеся не толстые симпатичные книги и помчался в кабинеты правления писательского союза раздаривать их без дарственной надписи.

Чувствуя неловкость и раздражение, граничащие почему-то с пристыженностью, Морхинин жался в углу. Плод стольких бессонных ночей и воспоминаний! Во вступлении «От издателя» Лямченко вначале превозносил автора романа, как стилиста, но тут же лукаво намекал на отсутствие в его прозе окрыляющей фантазии, а наличие, мол, только добросовестности наблюдателя отхода от великих традиций Большого театра и, наконец, упомянув о себе как о знатоке и страстном любителе оперы, заключил, что автору романа не остается ничего, как вздыхать о прошлом. Закончил он смазанно и неопределенно, из чего Морхинин заключил: писал свое «От издателя» Микола, видимо, приняв на грудь значительную емкость спиртного.

На следующий день Лямченко представил Морхинину мужчину среднего возраста с соломенными волосами, падавшими длинными прядями на лицо, отчего тот часто взмахивал головой, откидывая их назад, чтобы не мешали смотреть. Глаза у него были ласковые и хитрые. Назвался он Александром, дал Морхинину свой мобильный телефон (тогда еще не у всех были) и сказал:

– Будем держать связь. Как только продажа пойдет… если, конечно, пойдет удачно… Деньги передам через Николая Ивановича. Я часто к нему заезжаю. И вы мне звоните через недельку. Насчет комиссионных тоже через Николая Ивановича.

Тут же груда морхининских пачек уменьшилась на пять штук. Их оттащили вниз к входу и погрузили в старенькие «Жигули». После чего Александр, помахав обнадеживающе, уехал.

Через неделю Морхинин позвонил посреднику и услышал:

– Да, дело идет. Деньги передам Николаю Ивановичу. – В трубке что-то хрюкало, хрипело, трудно было определенно понять.

Спустя еще две недели Морхинин заехал к Лямченко узнать, получил ли он от Александра деньги. Лямченко, раздраженный, всклокоченный, улаживал что-то с незнакомыми людьми. На Морхинина махнул: «Подожди». Валерьян Александрович пожал плечами, взял газету из высокой стопки, пылившейся в углу. Сидел и ждал довольно долго.

Лямченко постоянно куда-то звонил или выходил и торопливо возвращался. Наконец он заметил Морхинина, произнес с досадой: «Ах, да…» После чего залез во внутренний карман пиджака и отдал ему восемьсот рублей.

– За все пять пачек? – удивился Морхинин.

– А ты что думаешь! – рассердился Лямченко, лицо его стало бурым. – Раскупается как по маслу? Где-то идет туго, где-то лучше. Кроме того, я прибавил комиссионные Александру, чтобы его больше заинтересовать. Пусть продает остальное, жди.

– Но, я вижу, взяты еще четыре пачки, – заметил Морхинин, чувствуя почему-то не раздражение, а скуку.

– Вот потому и долго продается, – так же сердито объяснил Лямченко. – Заходи дней через десять.

Морхинин звонил раз пять Александру. Трубка опять хрипела, разобрать что-либо становилось все труднее. Александр бормотал одно и то же: деньги он отдает Николаю Ивановичу и еще: продается тяжело, не берут.

Так прошел месяц, новостей не было ни от Лямченко, ни от торговца Александра. Без предварительного звонка Миколе Морхинин приехал как-то к нему в редакцию. Подошел к груде пачек с книгами. С трудом отыскал среди них две последние пачки своей «Шестой кулисы». К счастью, он не забыл взять с собой большую хозяйственную сумку. Положил свои пачки в сумку и вытащил в коридор.

Однажды выглянул из своего кабинетика Микола. Не заметив наблюдавшего за ним Морхинина, покопался в упакованных книгах. «Мои последние ищет, – злорадно подумал Морхинин. – Шиш тебе, эти хоть подарю кому-нибудь».

Дождавшись, когда Лямченко нырнул обратно к себе с явно разочарованным видом, Морхинин зашел следом. Сумку оставил за дверью.

– Здорово, Микола, – сказал, просунув в кабинет голову, Валерьян Александрович. – Как ты тут вершишь свои издательские дела?

– Вершу, – неприветливо ответил Лямченко, просматривая что-то у себя на столе.

– А деньги за мои книги Александр тебе отдавал? Тираж весь забрал, пора бы расплачиваться.

– Да он ко мне уж недели три как не заходил. И не звонит.

– Ты ведь вначале мне впаривал, что этот делец часто у тебя бывает. И вообще замечательный парень. За ним как за каменной стеной.

– Ну, не знаю. Может, с ним что случилось. Пока вот обещанного не принес. – Лямченко крутил головой и все перелистывал какие-то бумаги на столе. Разговор, по всей вероятности, ему был крайне неприятен. – Чего ж ты сам ему не звонишь?

– Он ссылается на тебя. Вроде того, что реализовал, все отнес Николаю Ивановичу.

– Врет. Ничего он мне не отдавал. И не звонил. Водки хочешь?

– Не хочу. Хочу получить деньги за свои книги. Или пусть сами книги вернет. Ты же его рекомендовал, вот и расплачивайся.

– Ну ты совсем оборзел. Такого договора между нами не было. Я тебе книги издал? Издал. Ты попросил помочь их продать. Я предложил человека, который этим занимается. То, что он мне для тебя приносил, я тебе отдал. Больше поступлений не было. Звони ему, добивайся или денег, или возврата тиража.

Дома он несколько раз звонил Александру. Но то абонент оказывался недоступен, то просто не включался в разговор. Наконец механическая девица заявила, что такого номера мобильного телефона больше не существует.

И тогда Морхинин понял: его обокрали. Нагло, спокойно, под руководством старого приятеля Миколы Лямченко. Вся эпопея издания «Шестой кулисы» закончилась словно схождением на землю плотного тумана, в котором растворился и тираж, и пресловутый Александр, и давнее, довольно кособокое, как осознал Морхинин, приятельство с Лямченко. Как всегда нерешительно и туго, бывший оперный хорист Морхинин заключил, что ему сюда ходить больше не следует. В общем, Морхинин остался со своими литературными амбициями совершенно один.


Дозвонившись однажды до толстого журнала «Столица», он попробовал пристроить своего «Круглого зайца». Морхинин несколько раз покупал и прочитывал прозу, напечатанную в «Столице», но опять видел прежде всего тенденцию. Подсевшие на наркотическую иглу дети из бывших «хороших» семей; недавние академики, роющиеся в мусорных контейнерах; продающие своих младенцев спившиеся матери-одиночки; разваливающиеся семьи, нищета и преступность… И только упование на Бога нашего может спасти русского человека от полного нравственного распада и инородческого угнетения. Любой батюшка прославлялся как провозвестник пришествия Господня и убеленный чистейшей безгрешностью наставник.

Морхинин вздохнул: в этой позиции журнала была своя истина. Сотрудники «Столицы» считали ее единственно русской и правильной, а потому особенно ненавидели патриотов «красно-коричневого» журнала «Наш попутчик», наверное, даже больше, чем либеральных столпов – «Вымпел» или «Ноябрь».

Морхинин со смехом вспомнил, как не столь давно Тасю и его самого выставила из церкви супруга местного настоятеля. Подъехав к храму после литургии на серебристом джипе, путаясь в длинной до пят норковой шубе и поблескивая бриллиантовыми сережками, «матушка» решительно приблизилась к скромной регентше.

– Вот что, Таисья, вчера я на всенощной слышала, как поет наш хор под твоим руководством. Просто безобразие! Басы рычат, сопрано визжат, остальные воют… Нет, нашему хору нужен другой руководитель. Что вы орали под конец-то? Архангельского? Или кого?

– Кастальского, матушка Эмилия, – кротко отвечала Тася, опустив глаза и с трудом сдерживая слезы обиды. (Прихожане подходили после службы, хвалили-расхваливали, а служивший отец Кирилл, выглянув из алтаря, благословил.)

– Да что вы понимаете в пении, чтобы так грубо выговаривать регенту, пятнадцать лет управляющему хорами в храмах! И к тому же имеющему музыкальное образование… – не выдержал Морхинин.

– А, защитник явился, – вспыхнула как пиротехническая ракета церковно-властительная дама, – тоже с образованием… Профессионалы… Можете быть свободны от нашей церкви с завтрашнего дня.

Тася все-таки заплакала от несправедливости и из-за утраты работы.

– Не плачь, – громко сказал Валерьян. – Небось родственницу на твое место наладила. Регентские курсы прошедшую где-нибудь в Боровске…

– Правильно понимаете, любезный. Мы таких спорщиков не держим, – резко заявила попадья. – А то кликну старосту с охранниками, они вам помогут найти дверь…

– Не волнуйтесь, – помогая Тасе надеть пальто особенно заботливо, усмехнулся Морхинин. – Не забудьте только распорядиться, чтобы нам выплатили причитающуюся зарплату… Не то в суде будете некрасиво выглядеть даже в такой шикарной шубе.


Состоялся и разговор Морхинина по телефону с кем-то из журнала «Новый полет юности» насчет его «Круглого зайца». Женский голос сказал, что они находятся рядом с театром эстрады, чуть дальше; там некий «Пресс-центр».

– Оставьте рукопись на вахте у охраны, – продолжал голос, – мы заберем.

Нельзя сказать, чтобы Морхинину понравилось предложение оставить рукопись «на вахте». Какая-то старозаветная тупость продолжала руководить его поступками в отношениях с редакциями: он все топтался со своими распечатанными текстами и норовил лично предстать перед теми, кто решал судьбу его литературных стараний.

Итак, Морхинин в очередной раз положил аккуратно распечатанную повесть о влюбленном юнце в большой бумажный пакет (таких теперь и не купишь в торговых точках). Четко, красивым росчерком вывел название повести и имя автора. Подписал сбоку и домашний телефон, хотя прекрасно знал, что это совершенно бесполезно.

Впрочем, дважды по телефону его искали. Первый раз известный нам Бертаджини. А другой случай – когда некий кандидат исторических наук сказал, что общество «Знание» выпускает сборник очерков под названием «Живая история Востока» и просил дать небольшой материал на основании «Плано Карпини». Впоследствии вышла толстая, со вкусом оформленная книжица, где среди докторов и кандидатов исторических наук в списке было скромно указано «В. Морхинин, писатель, автор исторических романов». Случалось и такое.

Но чем дальше литературную продукцию захлестывала коммерциализация, тем интерес искренних ценителей иссякал. Просто хороший роман или повесть традиционного направления издать было крайне трудно. «Неформат», – заявляли редакторы в таких случаях.

Словом, поехал Морхинин к театру эстрады, нашел рядом вход в какой-то «Пресс-центр», вошел. Просторный холл. Вешалка, рассчитанная на значительную посещаемость, пуста. Пожилой, внушительного вида охранник и две тетки средних лет. Морхинин объяснил зачем пришел.

– А, в журнал, – сказала одна из теток. – Вот телефон. Звоните.

По телефону прежний женский голос повторил: «Оставьте на вахте».

– Я у вас в вестибюле. Неужели нельзя подняться в редакцию?

– Надо выписывать специальный пропуск. Оставьте, мы возьмем, прочитаем.

– Кто будет читать?

– Ирина Яковлевна, сейчас ее нет.

– Если вам не подойдет, я могу получить рукопись обратно?

– Да, конечно, там же, на вахте.

Прошли указанные две недели, позвонил. Спросил, прочитали ли. «У нас читает Ирина Яковлевна». – «Можно ее попросить к телефону?» – «Ее сейчас нет. Она редко бывает. Кажется, ей не понравилась ваша вещь». – «Тогда спустите рукопись на вахту, я заберу». – «Мы не знаем, где ваша рукопись. Читала Ирина Яковлевна». – «Когда я смогу получить свою повесть?» – «Мы не знаем. Вот лежит пустой конверт. Морхинин. Но пакет пустой». – «Где же повесть?» – «Читала Ирина Яковлевна. Кажется, она должна быть в пятницу». – «А до каких часов она бывает?» В ответ на этот вопрос бросили трубку.

Морхинин разозлился. И прежде всего на себя. «Ну, что за идиот! Зачем оставлять рукопись «на вахте», тем более если с тобой разговаривают, как с бедным родственником? А тебе так и надо, старый дурак. Нет, странный ты человек, все-таки Валерьян Александрович. Можно нащелкать сколько угодно экземпляров из компьютера, пока краски и бумаги хватит. Ну чего ты добиваешься у этой загадочной, чтоб ей околеть, Ирины Яковлевны? Плюнь!»

Но в пятницу, часов в пять, он находился у подъезда «Пресс-центра». Заглянул осторожно в холл. Поглядел, прищурившись, как разведчик.

– А скажите, пожалуйста, – обратился Морхинин к охраннику почему-то льстивым тоном, – не приходила ли в редакцию журнала «Новый полет юности» Ирина Яковлевна?

– Приходила вроде, – ответил охранник.

– А еще не ушла?

– Нет, не уходила.

– Спасибо большое, вы мне очень помогли, – прямо как опер из детективного телесериала.

Морхинин выскочил из подъезда. Стал короткими шагами ходить туда-сюда, зыркая на подъезд.

К тротуару у «Пресс-центра» подъехала «Вольво». Остановилась. Из нее никто не вышел. Видно, кого-то ждут. Стекла затененные, ничего не разглядишь.

Примерно через полчаса из подъезда возникла женщина в пальто с копюшоном. Унылая, неприятная, средних лет. Правая рука отягощена увесистым коричневым кейсом.

Морхинин мягко подошел сбоку:

– Извините…

– Что такое? – неприветливо отнеслась к нему женщина с кейсом.

– Вы не из редакции журнала?.. – любезнейше начал Валерьян. – Случайно не… Ирина Яковлевна?

– Да. В чем дело?

– Видите ли, я отдавал через вахту вам на прочтение… Я автор повести «Круглый заяц». Дело в том, что я хотел бы получить обратно распечатку своей повести…

– Ну, и в чем проблема?

– Ее нигде нет. По телефону сказали: пустой пакет, а…

– Я не знаю, где ваша рукопись.

– Кто же знает? Вы читали, а потом куда же…

– Слушайте, я прочитала. Мне не понравилось. Я отложила в сторону. Дальше не мое дело.

– То есть, как это? Редактор ответственен за…

– Слушай, придурок, чего ты ко мне привязался? – неожиданно хамски оборвала его Ирина Яковлевна. – Не знаю я, где твоя рукопись, и знать не хочу.

– Это что за собачий лай, госпожа редакторша? – на мгновение опешив, взъерепенился Морхинин. – Брали рукопись? Верните. А то завели тут стражу-охрану: не пройти, не узнать. Моя повесть – моя собственность. Верните. И без хамства.

– Пошел к черту, идиот! Взбесился из-за своей распечатки!

– Что ты сказала, тварь? – рассвирепел Морхинин.

Он заметил, что передняя дверца «Вольво» открылась и появился мужской силуэт. Словно продемонстрировав свои очертания в вечернем сумраке, расправил широкий торс и направился к ссорящимся литераторам.

– Макс, уйми этого кретина, – развязным тоном сказала Ирина Яковлевна подошедшему. – Он мне надоел. Требует неизвестно чего.

– Слышь, ты, – скрипучим голосом выражая свое полное отвращение к Морхинину, произнес массивный Макс. – Чтобы через секунду… Усекаешь?.. Чтобы через секунду тебя не было поблизости…

– Напугал, – съязвил бывший хорист. – Да я…

Но Макс не дал ему договорить. Он пхнул Валерьяна Александровича в лицо мясистой ладонью. Отшатнувшись, Морхинин применил испытанный прием своей драчливой юности. Он резко ударил Макса носком башмака в середину голени. У «Пресс-центра» одновременно прозвучали визг редакторши и короткий рев Макса. Защитник Ирины Яковлевны упал набок и, скорчившись, обеими руками обхватил ногу.

Кто-то показался из «Вольво» с другой стороны. «Надо сматываться, пока в культурный спор не встряла милиция… Кажется, я ему кость сломал», – опасаясь последствий, подумал Морхинин. Он быстро пробежал мимо театра эстрады и завернул во двор, который знал с детства и который переходил непосредственно во второй, третий и задний дворы…

Зачем он все это затеял? Никак не может привыкнуть к хамству и сволочизму? Но ведь и раньше было примерно то же самое, разница только в нюансах. Все это гнусно, а могло кончиться для него печально. Вроде того случая, какой произошел в миллионерском vip-клубе.

Дома старушка-соседка сказала, что звонили по телефону и его спрашивали.

– Что вы им ответили? – встревожился Морхинин.

– Сказала: нету. А когда будет – неизвестно. Он здесь почти не живет. Я ведь знаю: ты, Валерьян, парень бедовый. Мало ли кто тебя разыскивает…

– Умница вы моя, Татьяна Васильевна, – умилился наш бесшабашный герой, поцеловал старуху в щеку и преподнес ей шоколадку, оказавшуюся у него в кармане неизвестно откуда…

И все-таки поближе к середине апреля (еще лежал грязно тающий снег) он опять положил в свой замызганный кейс рукопись повести и отправился в очередной путь: в редакцию журнала «Ноябрь».

За оградой двора, перед нужным ему домом, пристала к нему маленькая остромордая собачонка. Захлебываясь от ярости, собачонка забегала сзади с явным намерением укусить за ногу. «Что это? – думал Морхинин – Может быть, некий символ отомщения за искалеченную ногу защитника Ирины Яковлевны? Может быть, это мистика? Или магия? Эти две неосязаемые субстанции сейчас настойчиво овладевают литературой».

– Пошла прочь, проклятая! – замахивался он на собачонку. – Пошла, чтоб ты сдохла! Эй, чья собака?

Но никто на его ругань не отозвался. Остромордая собачонка продолжала наскакивать и, хрипя, как бешеная, рванулась к его ноге. Тут Морхинин, пожалуй, немного струсил. А что если и впрямь бешеная?

– Ах ты, зараза!

Наконец он высмотрел у стены дома обломок кирпича. Схватил его, примерился и удачно залепил в собачонку. Жалкий визг обозначил его успешный бросок.

Эй, где вы, борцы против жестокого обращения с животными? Можно забивать для своей жратвы сотни тысяч быков, телят, овец, поросят… Кого угодно! Это не считается жестокостью. Но ударьте злого обнаглевшего пса с волчьими клыками! Это может обойтись вам судебным разбирательством, штрафом, а в особых случаях (с привлечением общественности) и решеткой.

Стрелять из автомата, сидя в вертолете, по северным или благородным оленям – это допустимо, это спорт. Охотиться на тигров, буйволов, львов, слонов – это сафари. Таковы постулаты западной цивилизации, вколачиваемые в башки богатых россиян. Но – собака! «Собака – это святое», – заявила одна модная дама, когда ей указали, что ее пудель испачкал лапами кому-то пальто.

Раздраженный и запыхавшийся, он ввалился в довольно темный подъезд литературно-художественного журнала «Ноябрь». Нажал кнопку. Открыл какой-то взлохмаченный низенький человек, прямо замухрышка по сравнению с крупнотелыми мордастыми охранниками офисов и редакций.

– Вы к кому?

– Я автор.

– Тогда направо, к секретарю, – взлохмаченный глянул недобро.

Секретарь, умеренно миловидная русая девушка лет двадцати пяти, тут же внесла в компьютер фамилию автора, название повести, число и месяц принятия рукописи.

– Позвоните, пожалуйста, через месяц, – тихим голосом произнесла она, кладя «Круглого зайца» поверх тощей стопочки рукописей, видимо, таких же недотеп, как Морхинин.

Морхинин не задал ни одного дополнительного вопроса кроме одного:

– Если не подойдет, я могу забрать свою повесть?

– Да, конечно, – слегка удивилась секретарь маститого журнала. (Идиллия культурных отношений сотрудницы журнала с почтенным автором.)

Через месяц Валерьян Александрович позвонил в «Ноябрь». Секретарь взяла трубку. Морхинин сразу узнал ее тихий интеллигентный голос. Представился, спросил о судьбе своей повести.

– Одну минуту, – сказала секретарь, запрашивая компьютер. – К сожалению, ваша повесть отклонена.

– Она находится у вас? – спросил, не дрогнувши ни единой жилкой, умудренный литературной жизнью бывший оперный хорист.

– Да, вот она. «Круглый заяц», Морхинин.

– Лежит у вас на столе?

– Да.

– Я подъеду через час, заберу.

Морхинин приехал к подъезду журнала «Ноябрь». На этот раз остромордая собачонка его не облаяла. Позвонил. Никто не открывал. Он толкнул дверь, она была не заперта. Всклокоченный замухрышка мелькнул где-то в полумраке. Морхинин направился прямо к столу секретаря. Девушка его узнала.

– Я хотел бы забрать…

– Да-да, пожалуйста.

Она стала перебирать стопку рукописей. Лицо ее изобразило недоумение, потом растерянность.

– Что, моей повести нет? – Морхинин говорил без тени раздражения, его прямо-таки подзуживал интерес странной закономерности, сложившейся вокруг его «Круглого зайца», его единственной повести о любви.

– Она лежала здесь, – слегка заикаясь, пробормотала девушка-секретарь. – Не понимаю. Сейчас еще посмотрю.

Она встала из-за стола, подошла к низенькой этажерке, тщательно просмотрела там какие-то бумаги. Вид у нее был просто ошеломленный.

– Я ничего не понимаю, – виноватым и даже слегка испуганным тоном проговорила секретарь. – Ваша повесть лежала на моем столе.

Она подошла к большому шкафу, открыла дверцы и стала копаться в полках, забитых доверху старыми рукописями. Девушка просидела на корточках около получаса. Морхинин располагался при этом в кресле и смотрел на нее с иронией. Наконец секретарь встала на ноги.

– Здесь нет тоже, – сказала она. – Пойду узнаю у редактора, которая читала вашу повесть.

Секретарь вернулась в сопровождении тоненькой девушки примерно такого же возраста, как и она сама, только смуглой южанки с бойкими черными глазами.

– Ты ведь читала «Круглого зайца», – глядя голубеньким сердитым взглядом на вновь прибывшую, говорила секретарь. – Ты и вернула мне.

– Ну да. Повесть неплохая, но это не наш формат, – заявила чернокудрявая и обратила к Морхинину черные глаза, кажется, побуждая его вступить в переговоры.

Но Морхинин не менял позы в кресле и насмешливо молчал.

– Ты положила рукопись на мой стол. Ты не брала ее снова? – напоминала русая девушка.

– Зачем?

– Вот и я думаю: зачем? Может быть, еще кто-нибудь взял?

– Кто? Кому нужна чужая рукопись?

– Вот что, красавицы, – вмешался наконец в их препирательства Морхинин. – То, что мою повесть «Круглый заяц» не возвратили три редакции, меня не удивляет. Предупреждаю, что на площади плагиата в интернете становится тесно от украденных произведений писателя Морхинина.

– Боже, ну что вы говорите! – воскликнула секретарь, хватая себя тонкими пальчиками за виски. – Просто пропала рукопись, я буду искать.

А кудрявая брюнетка смотрела на почтенного пишущего гражданина, как на медведя, перемахнувшего через ров и вылезшего из вольера зоопарка. Но, несмотря на беспомощно-удрученное поведение «ноябрьских» сотрудниц, Морхинин тончайшим слухом обиженного улавливал хитро отработанную игру. «Вам бы, паскудницы, выступать в театре миниатюр», – думал он с горькой иронией. Валерьян был уверен, что все три раза – и любовница Лебедкина, устроившая ему скандал, и Ирина Яковлевна или кто-то из ее помощниц, и, наконец, русая или брюнетка из журнала «Ноябрь» попросту его обокрали…

Тут окончательно наступила весна. Пасхальные службы, возбужденно-приподнятое состояние духа и пение – до упаду. А затем Тася собрала пожитки, приготовила подарки деревенской родне, и они (то есть Морхинин со своей фактической женой) уехали из Москвы в деревню.


XX

За бревенчатым домом тетки Анны Егоровны, за покосившимися сараями, за огородом, исполосованным всхолмлениями прошлогодних грядок, будто забытый погост, за разросшимся садом давно уже соорудили летнее жилье для Таси с сожителем.

Хоромы составляли комнатка 3 × 4 и кухня 2 × 3 метра, не считая терраски и антресолей. Туда Морхинин заволок небольшой стол, разложил несколько книг, пачку бумаги и старый проигрыватель. На нем можно было крутить пластинки: симфоническую сюиту Римского-Корсакова «Шехерезада», русские песни в исполнении Лемешева и шестую симфонию Чайковского. Это иногда слушал вечером, пребывая в пасмурном настроении, Морхинин. Еще была пластинка со «Всенощной» Архангельского в записи хора какого-то анонимного кафедрального собора. «Всенощную» любили слушать Тася и Анна Егоровна, томно вздыхающая при этом и благостно подпевающая вместе с племянницей.

Теперь, по приезде Морхинина с Тасей, у крайнего сарая на длинном шесте со скворечней трещал крыльями, будто аплодировал, свистел и покрикивал веселый скворец. Мелькали белым боком, бесконечно конфликтуя с квохчущими дроздами, длиннохвостые нахалки-сороки. И звенела на все лады, рассыпалась по ветвям ближних деревьев прочая певчая мелочь. А однажды послышались звонко, трубно и высоко многоголосые звуки: несколькими широкими полуразмытыми по всему небу треугольниками возвращались гуси.

И, застыв на грядке с лопатой, сдвинув на затылок старую кепочку, стоял писатель Морхинин под синим весенним небом и чистосердечно признавался Всевышнему в своей самозабвенной любви к родной природе, любви не меньшей, чем к божественному пению, литературе, поэзии. И бормотал он некие рифмованные строчки, которые иногда записывал вечерами в тетрадь:

Дышит поле зеленое рьяно,
пролился, загустел аромат;
млечно-белым подобьем тумана
запахнулись черемухи в ряд,
словно выбор невест побледневших
от нежданных венчальных забот;
и опять соловей опьяневший
одиноко и страстно поет.

Тася договорилась с настоятелем церкви во имя мученика Феодора Стратилата, куда сожители устроились после некоторых мытарств, что она сама (как регент правого хора) и ее супруг летом будут приезжать только по двунадесятым праздникам. Словом, батюшка оказался благодушнейший и матушка тоже покладистая. Так что кроме главных праздников Тася и Морхинин преспокойно могли находиться в деревне. И хотя договор с настоятелем значительно сократил их бюджет, зато отдохновение души и бодрость тела на свежем воздухе заброшенного сельского отечества ниспосылали на них умиротворение и покой.

И можно было бы сделать некоторый незаконный перерыв в содержании остросюжетного романа. Но обстоятельства волею судьбы вернули нас к приключениям, которые и возникли вечером.

На антресоли, где Морхинин, сидя за колченогим столом, что-то черкал в тетради, влез двоюродный брат Таси Алексей Алексеич, а попросту Алеха.

– Сидишь… – сказал Алеха иронически. – Пишешь… А бабок у тебя нету. И даже тачки человеческой нет.

– Бабка у меня есть, хватит одной, – мягко отшутился Морхинин. – А тачки нет, потому что я водить не умею.

– Позор и стыд, – сказал на это Алеха, человек достаточно развитой и речистый. – Это все равно, как если бы в старое время казак не умел ездить верхом. Научиться рулить на машине просто, а вот достать денег…

– Что значит «достать»?..

– Достать денег – значит: сделать их. А для этого нужно поработать и кое-что продать. Но в общем-то как бы и украсть.

Морхинин отложил тетрадь и пристально посмотрел на Тасиного братца.

– Что «заработать, украсть и продать»?

– Оружие.

Морхинин смотрел и молчал. Алеха заговорил жарко и быстро:

– Ты небось слыхал, что в Великую Отечественную в наших местах шли жесточайшие бои. Народу погибло сотни тысяч. И наших, и немцев. Откопали из них – хорошо если четвертую часть. Когда солдатский жетон находят, сдают в военкомат – сообщить родственникам. Оружие отправляют в спецслужбу. Занимаются этим делом поисковые отряды добровольцев под командой назначенных офицеров. Но есть еще «черные копатели». Те, которые ищут старое оружие для себя. Знаешь?

– Ну слышал… И что из этого следует?

– Следует сделать бабки. То есть, сам понимаешь, заработать деньги в наших местах можно двумя способами. Или по-тихому пилить лес, складывать баньки и толкать желающим. Или стать «черным копателем»… Добывать из земли оружие и продавать.

– Кому?

– Думаю, каким-то любителям. А, скорее всего, хм… бандитам.

– А не опасно? – спросил Морхинин.

– Опасно, – хладнокровно сказал Алеха.

– Надо подумать… Подорваться на мине можно и вообще…

– Опасно не только из-за мин. Это было бы полбеды, – со знанием дела заявил Алеха. – Конкуренция, Валерьян, – главная опасность. Лес хищнически валят и вывозят фирмы, которые одобрены районными чинушами. Они с фирм этих получают, как сейчас говорят, откат. А если ты самовольно хорошее дерево срубишь, до года могут оформить или штраф пятьдесят тысяч.

– А что грозит «черным копателям»? – уточнил Морхинин.

– До трех лет строгого режима… А если докажут, что на продажу, – от пяти до десяти лет. Но есть еще опасность получить в лоб пулю от конкурента.

– Ты же говоришь, оружия тут полно. Так чего же?

– А это порядок такой. И, окромя того, чем самому потеть, лучше забрать готовенькое. Верно я говорю? Ну, то-то. Так ты, Валерьян, как? Имеешь желание заработать?

– Я подумаю, – с сосредоточенным видом произнес Морхинин. – Утро вечера мудренее.

– Добро, – обрадовался Алексей Алексеич, сукин кот, совратитель честного писателя. – Я от тебя другого не ожидал. – И он, косо поглядывая, как бы Тася его не заприметила, тихо слез с антресолей и махнул через поломанный забор восвояси.

На другой день Морхинин объявил Тасе, что едет с ее двоюродным братом на рыбалку, на дальнее озеро. Тася взволновалась:

– Не утоните там, на озере-то… Не провалитесь в болото… Алеха, если с моим Валей что-нибудь случится, я тебя топором зарублю, знай.

– Да что ты, мать, психуешь, – солидно остановил Тасю Алексей Алексеич. – Я это озеро как свой двор знаю. Можешь не трепыхаться. Верну тебе твоего писателя целым и даже непокарябанным.

– И рыбы привезете?

– Вот насчет рыбы гарантий нет. Захочет она ловиться или не захочет, точно сказать не могу.

– Чтобы водки с собой не брать, – твердо предупредила Тася.

Надо сказать, она вела себя с деревенской родней очень строго. «А то с ними, только прояви интеллигентность, сразу на шею сядут». Это Тася внушала Морхинину и давала всем чувствовать, что они тут босота, а она хором руководит в московских церквах. Бабы и старушки перед ней благоговели, мужики уважительно покрякивали.

Раненько, чуть посветлело и туман стал рваться, обнажая нежную зелень деревьев, двое мужчин прошагали в резиновых сапогах к концу деревни. Здесь, в сарае, похожем на бесхозную развалюху, замаскированный, стыл в каплях росы ржавый «Москвич» черт-те какого года выпуска.

Алеха положил в багажник две штыковых лопаты, несколько пустых мешков из-под картошки и запасную канистру с бензином. Внутрь, на сиденья, кинул сверток: хлеб с вареной бараниной, соленые огурцы, малую бутылочку самогона и заряженную свинцовым «жаканом» берданку – на всякий случай.

Щелястые створки у ворот сарая тихо прикрыли. «Москвич» не спеша выехал. Кренясь в лужах и рытвинах, выбрался на проселок, изуродованный гусеничными следами трактора. Добираться предстояло километров пятьдесят, не меньше. Ехали просыпающимися, золотистыми от первых лучей, ничем не засеянными полями.

– Скажи мне честно, Валерьян, – хитро щуря глаза, говорил Алеха. – Вот ты поехал со мной рисковать свободой, а то и жизнью. А зачем тебе много денег? Что ты хочешь купить? Мебель? Квартиру? Дачу настоящую выстроить? Может, за границу слинять?

Морхинин только усмехался. Алеха продолжал настойчиво:

– Я прямо скажу. Если повезет, я куплю иномарку. «Шевроле» хочу иметь и кататься на ней по всем окрестностям. Ну, а ты – скажи: что хочешь купить?

– Да ничего особенного… Так, по хозяйству… – соврал Морхинин. – Всяких проблем хватает…

На самом деле он давно задумал издать стихотворный сборник на хорошей бумаге и в красивой обложке. Пять лет примерно он публиковал в газете у Лямченко подборки своих стихов. Конечно, о собственном творчестве у него сложилось, как ему казалось, непредвзятое мнение. Но имелись сведения, что признанные поэты их одобряли. Найти издательство, выпускающее не авангард, а традиционную поэзию, представлялось Морхинину невозможным. Следовательно, стихи надо было издавать на свои деньги.

И вот туманным весенним утром двое мужчин в сапогах и телогрейках, с мешками, лопатами и ружьем, бросив «Москвич», пошли через лес к своей корыстной цели, недостойной законопослушного совестливого гражданина. Забрались в чащобу. По каким-то ему одному известным признакам Алеха обнаружил почти сровнявшиеся с лесной почвой и налитые грязной водой остатки окопов. Морхинин во всем подчинялся Алексею, так как родился, как он заявил, «на асфальте большого города» и в лесных порядках ничего не смыслил. Присели на поваленную старостью березу, перекусили. Потом стали копать.

Как ни удивительно показалось Морхинину, копал он довольно сносно. Помогла ежегодная наука, которую он постигал летом на огороде. Копал усердно, придерживаясь курса, указанного Алехой. И вот наконец лопата звякнула, задела что-то металлическое. Это оказалась немецкая каска. Рядом скалился набитым землею зубастым ртом грязно-желтый череп. Затем попадались какие-то кусочки зеленоватого металла: то ли осколки мин, то ли что-то от обмундирования, истлевшего в почве. Стали чаще откапываться кости, пряжки от ремней – и от наших, со звездой, латунные, и немецкие, с выбитой надписью.

Морхинина не повергали в мистический страх останки погибших. Он привык за годы работы в церквах отпевать еще одетых мертвой плотью покойников. А эти разрозненные кости солдат вызывали лишь тихую печаль, как надгробия старого погоста. Сначала он нашел немецкий кинжал в ножнах с крестообразной рукоятью, потом русский штык и бойцовую часть винтовки.

Неподалеку радостно засопел Алеха. Он извлек из засыпанной песком ямы сразу два немецких автомата-шмайсера. Оба оказались неповрежденными. Оставалось очистить их от затвердевшей земли, как следует отдраить, разобрать, смазать маслом и проверить годность.

Морхинин откопал советский автомат ППШ без приклада и невольно испытал при этом чувство некоей растроганности. Если человеческие кости были одинаковы – не различить немца от русского, – то оружие точно указывало на принадлежность погибших. Даже сугубо деловитый Алеха чуть взгрустнул:

– Да, полегли ребятишки, сражались за родину… Так и лежат неузнанные, неотпетые, непохороненные… За родину… А родина-то другая стала: одним – все, другим – ничего… Да и управление из-за бугра, из-за океана… Как скажут, так начальство наше под козырек… Сражались, погибали… Может, не стоило?

– Ну, ты это брось… – нахмурился Морхинин, как более информированный и начитанный о прошедшей Великой Отечественной. – То была не просто драка кто кого, а война на уничтожение… Если бы немцы взяли верх, выкосили бы население… Уж половину нации точно бы ликвидировали…

– И так половину ликвидируют, без войны, – вдруг жестко сказал ему Алеха. – Если только чудо какое спасет… Ладно. Давай копай, патриот.

К темноте оба выдохлись. Завернули найденное в мешки, а сами укутались как могли, теплее. Поели и сразу потянуло ко сну. Алеха зажег фонарик.

Внезапно раздался хриплый вопль. Что-то черное шарахнулось вверху, между деревьями. Еще раз пронесся дикий, раздирающий душу крик. Морхинин почувствовал, как у него колотится сердце. Потом воцарилась загадочная, с чьим-то угрожающим присутствием, тишина.

– А если костер зажечь? – неуверенно предложил Морхинин, сдерживая нервную дрожь.

– Нельзя. При нашем занятии не рекомендуется.

Они продолжали вслушиваться. Снова раскатился во тьме ухающий вопль.

– Что за дьявол кричит? – Морхинина передернуло. – Прямо в нечистую силу поверишь, ей-богу… Жуть какая…

– Да это филин. Главная опасность в наших местах – предприниматели вроде нас, – «утешил» Алеха. – А то просто бандиты. Они не любят, когда им мешают пополнять арсенал. Тут по этому делу тоже немало народу сгибло. Учти.

Морхинину показалось: Алеха нарочно его пугает. Предприниматели, как Алеха назвал себя с Морхининым, укутались старыми плащами и пустыми мешками. Пережидали ночь.

К утру белый и плотный туман разлился между деревьями. Все стало мокрым. Алеха закурил дешевую вонючую сигаретку и сказал Морхинину:

– Вставай, Валерьян. Не отдыхать сюда притащились. Бери лопату, пошли.

Ломило с непривычки суставы. Покруживалась голова. Но, поев и отхлебнув самогона, они снова взялись за лопаты. Морхинин старался не отставать от жилистого и сноровистого Алехи. Он откопал три винтовки Мосина (еще дореволюционного образца). Без лож и прикладов, разумеется. Но немного заржавленные стволы и сами ружейные затворы были в порядке. Алехе везло на вражеское вооружение. Он обнаружил вблизи немецких скелетов еще четыре вполне пригодных шмайсера и совершенно целый пистолет вальтер.

Морхинин неожиданно почувствовал законное мужское желание владеть оружием. «Вычистить, отладить и зарядить этот вальтер… Тогда бы…» – подумал он жадно. Затем его странная алчность поутихла. «Ну, и что бы ты с ним делал? Взял бы с налета обменный пункт и хапанул пухлую пачку долларов?» Морхинин в душе посмеялся над собой, зная, что от природы неспособен к подобным подвигам. Но оружие, особенно такой компактный пистолет, – это возможность защититься от нападения непредвиденных грабителей.

Вторые сутки почти беспрерывного ковыряния в лесном подзоле показали Морхинину, что силы его кончаются. Он сказал об этом неутомимому Алексею. Поразмыслив, тот решил: пора возвращаться. Слишком долгое отсутствие да еще без каких-либо сведений о себе… Мобильников у них не имелось.

С особой тщательностью Алеха осмотрел, обтер ветошью и осторожно уложил в отдельный рюкзачок тяжелую противотанковую гранату. Распределив найденное оружие, они закрепили мешки на спине. Лопатами подпирались в трудных местах – в разных промоинах, при подъемах и спусках. На счастье, оврагов попадалось немного; большая часть пути пролегала по довольно плоским местам. Ныли плечи и спина, а ноги в резиновых сапогах горели. Напоминали о себе сломанные у vip-клуба ребра. Иногда они заставляли Морхинина остановиться и ждать, пока утихнет боль. Алехе приходилось кроме найденного нести на плече и ружье, но он был намного выносливее Морхинина.

К вечеру добрались до заросшей просеки. Алеха высматривал свой «Москвич». Под покровом надвигающейся ночи и нависших по краям просеки хвойных лап «копатели» приблизились к тому месту, где находилась машина.

Неожиданно Алеха дернул Морхинина за рукав, вынуждая присесть. Они затаились среди кустов – успели заметить опасность, не вышли открыто.

– Видел? – спросил Алеха, снимая с плеча ружье и взводя курок. Глаза у него от усталости и тревоги казались глубоко запавшими, черными.

– Нет, – ответил испуганным шепотом Морхинин.

– Там трое, – просипел Тасин брат, слегка приподнимаясь.

Три темные мужские фигуры стояли рядом с машиной. Они переговаривались, изредка оглядываясь по сторонам. Оружия при них заметно не было.

– Думаешь, официальные?

– Непохоже. Те обычно бывают большой гурьбой. С палатками. Со снаряжением, иногда с собаками. Эти смахивают на наших конкурентов. Ружей у них не видно. Лопаты, кажись, есть. Машину вроде бы не трогали. Похожи на молодняк. Надо их пугнуть, другого выхода нет, – сказал Алеха и стал красться, прячась в зарослях, к нежданным гостям.

– А если у них пистолеты?

На вопрос Валерьяна Алеха пожал плечами. Когда осталось метров тридцать, он распрямился в тени большой ели и резко гаркнул:

– Эй! Чего здесь надо?

Трое вздрогнули, шарахнулись в сторону от «Москвича» и уставились на Алеху.

– А вы кто такие? – после паузы осведомился один из «конкурентов».

Морхинин догадался быстро достать из мешка шмайсер и появился в нескольких шагах от своего спутника.

– Значит так, – угрожающим голосом раздельно произнес Алексей Алексеич. – Вы сейчас разворачиваетесь и двигаете вдоль просеки, не заходя в лес. Бегом. Ясно?

– А что такое? – опять подал голос тот же самый смельчак.

– Или мы начнем стрелять, – продолжал Алеха, вскидывая берданку к плечу, – на поражение.

Трое молчали, но не двигались с места. Взорвавшись пронзительным матерным криком, Алеха выстрелил. Пуля прошла над головами незнакомцев. Они тут же пустились бежать вдоль просеки, волоча за собой мешки и лопаты. Алеха перезарядил ружье и шарахнул им вслед еще раз.

Затем все делалось быстро. Он открыл дверцу машины, зашвырнул на заднее сиденье мешки с железом. Стал заводить ржавую тачку, матерясь от нетерпения. Морхинин тоже бросил в машину мешки, сел рядом с Алехой.

Наконец старый «Москвич» завелся. Поехали в противоположную от бежавших сторону. Бормоча проклятия, Тасин брат старался в темноте не завалиться в колдобину и не врезаться в дерево.

Отъехали километра два, остановились. Было тихо. Ветерок нежно шевелил ветви деревьев. В небе еще белели остатки бледного света. Где-то далеко, за чернотой леса, догорал закат, похожий на мерцающие угли костра.

Алеха вышел из машины, захватив ружье. Побродил немного, вернулся.

– Кажись, правильно едем. Сейчас заросшая дорожка начнется. Двинемся по ней. А там через часок должен быть настоящий проселок. По нему до Протасова…

– Деревня? – уточнил Морхинин.

– Была когда-то… – язвительно хмыкнул Алексей. – Еще лет тридцать – и деревень не будет. Останутся дачные поселки, населенные пункты разного назначения. Пропадет народ – со своим свычаем-обычаем, с сельским хозяйствованием. Останется смешанное население разного роду-племени, и к концу следующего века Россия распадется.

Издали послышалось приближающееся тарахтение мотоцикла.

– Это за нами, – довольно спокойно произнес Алеха. – Наши знакомые. Где-то у них припрятан был мотоцикл с коляской. Наверное, и оружие есть. Так что для нас война начинается.

Словно подтверждая нерадостный прогноз, из-за поворота вылетела мотоциклетка. Пуля звякнула по заднему крылу «Москвича». Вторая свистнула мимо, сбивая пушистую веточку придорожного куста.

Алеха на ходу вывернул машину с дороги на лесную поляну. Прокатив несколько метров, будто загородился от нападавших косматой елью. Остановились. Алеха схватил берданку и рюкзачок с гранатой.

– Ты что! Это уголовное преступление! – обомлев, воскликнул Морхинин.

– А когда нам сделают дырки в башках, это будет шутка? Они, видать, не ангелы. Ты беги в лес и спрячься. Я постараюсь их остановить, – Алеха вынул гранату из рюкзачка и с веселым бешенством крикнул: – Спасай, родимая!

Пригнувшись, он побежал к дороге. Из приближающейся мотоциклетки опять стреляли, но мазали – их трясло и подбрасывало на кочках. И тогда Алеха кинул гранату. Взрыв был такой силы, что у Морхинина заложило уши, хотя он спрятался в отдалении. «Неужели Алексей убил этих дураков с пистолетами? А если нас найдут? Господи, зачем я согласился!»

Ошеломляюще резко наступила полная тишина. Морхинин вернулся к машине с берданкой наперевес. Шатаясь, пришел и Алеха. Сел на землю, тяжело дыша.

– Ну? Что? – трясущимися губами спросил Морхинин.

– Все нормально, – хрипло ответил Алеха и достал из внутреннего кармана телогрейки мятую пачку сигарет.

– Ты их взорвал?

– Да нет, шибануло их волной от взрыва. Все живы, я проверил. Контуженные. Я забрал у них стволы и закинул подальше в чащу, в болото.

– Зачем? – не понял Морхинин, все еще не избавившийся от страха.

– Это вещественные доказательства. Однако нам вязаться ни к чему. В милицию же не пойдем жаловаться, а? – Алеха засмеялся, потом сплюнул.

– А они?

– Они еще долго будут очухиваться. И мотоциклетку я испортил, проводок включения оборвал, бензин вылил… Садись, трогаем.

Приехали домой утром следующего дня. Алексей сразу отослал Морхинина к Тасе.

– Я тут спрячу все куда надо. Тачку свою замаскирую. А ты давай спи. Таське скажешь: рыбы не было. Больше, мол, туда не поедем.

Тася, ругая «рыболовов» (особенно совратителя-брата), бросилась кормить возлюбленного писателя. Однако Валерьян, чуть живой после боевых впечатлений и дальней дороги, отказался. Пробормотал что-то заплетающимся языком. С трудом скинул сапоги, разделся и, добравшись до постели, рухнул в сладкую бездну сна.


XXI

Морхинин с Тасей приехали в Москву к Успению Богородицы, как уговаривались с настоятелем отцом Виталием. Отслужили всенощную.

А на другой день после обедни Морхинин отправился в Неформатную писательскую группу. Он давно стоял на очереди издания сборника некоторых своих неопубликованных вещей. Издание осуществлялось бесплатно: всего сто экземпляров объемом чуть побольше сотни страниц.

Морхинин позвонил прозаику Василию Капаеву. Тот занимался непосредственно этим делом и объявил, что его очередь подошла.

– Приезжай, выберешь цвет обложки.

Морхинин приехал на Большую Никитскую. Влез на второй этаж, стараясь случайно не встретить Лебедкина, которого не переносил с тех пор, как литературный начальник со своей любовницей его обидели. Поговорил с Капаевым. Выбирая обложку, ткнул пальцем бежевый колер. Все же хоть что-то из новых его творений выйдет в свет.

– В ЦДЛ в малом зале вечер поэтов, – сообщил Капаев. – Если хочешь, послушай, какие они вирши будут завывать. Ты ведь тоже поэт, у Кольки Лямченко в газете печатаешься. Я как-то случайно наткнулся. Вполне профессиональные стихи. Иди выступи, – советовал на удивление благожелательный Капаев.

Идти в сборище поэтов не хотелось. Затем Морхинин все-таки задумался, поцикал зубом. Решил: пойду. Сам, конечно, ничего читать не буду. Да и неудобно – никто не приглашал. Как-никак новое впечатление. Деревня, надо сказать, приелась за лето со своими грядками, хозяйственными хлопотами. Про «черное копание» с братом Таси, про дальнейшие заботы Алексея по поводу реализации выкопанного оружия он старался не думать.

Погода на дворе установилась хмуроватая, прохладная. Определенно чувствовалось приближение осени. По этому поводу Морхинин был в пиджаке и осенних брюках. В общем, получился приличный серый костюм. Давнишний плащ он перекинул через руку.

Зал был полутемный. Свободных мест много. Морхинин сразу сел. Рядом с ним стул тоже оказался не занят. В конце зала озаренная большим светильником стояла у микрофона Кристина Баблинская в закрытом до шеи платье. Она заканчивала читать стихотворение томным хрипловатым голосом. Поэтесса выглядела повзрослевшей и строгой, заметно изменилась за последние годы. Лицо ее казалось сильно загорелым, а волосы, распущенные по плечам, золотились темным каштаном. «По-новому выкрасилась?» – удивленно подумал Валерьян.

Слушая Баблинскую, Морхинин поражался навязчивой зауми и показной распущенности модных стихотворительниц. Простительно для молоденьких дурочек с задранными носами и безнадежными, в сущности, амбициями. Но Баблинской аплодировала группка «актуальных» поэтов. Кто-то из них выступил и сказал, что это совсем не порнографические стихи, а проникновение в скрытые и подавленные желания большинства людей, особенно темпераментных женщин.

Затем поэт Вапликанов осудил эти неуемные пристрастия отечественных поэтесс, тогда как в России происходят трагические и необратимые изменения. И процитировал отрывок из патриотической баллады поэтессы Марины Стукиной, которую боялись публиковать даже официально разрешенные оппозиционные журналы.

Послышались раздраженные выкрики. Двое мужчин из разных концов зала стали продвигаться навстречу друг другу с воинственным видом. «Неужели мордобой будет?» – заподозрил Морхинин.

Баблинская подняла руку и попросила разрешения прочитать еще одно стихотворение. «Давай, Христя, раздевайся дальше!» – крикнул озорной голос. Смуглое лицо Баблинской стало от злости еще темнее. Она кашлянула и сказала сердито:

– Вы не хотите, чтобы я читала. Но я буду читать назло всем.

– Надеюсь, вы найдете другую тему, – вежливо предположил Вапликанов.

Кристина опять подняла руку, будто римская статуя или девушка из гитлерюгенда, и начала, сомкнув грозно соболиные брови. Морхинин прислушался. Зал постепенно затих.

Ночь глуха. Нисходит прана
Спектром волн от бездн миров,
Омывая непрестанно
Семь космических основ.
И опять Луна туманна —
Давний спутник бледных снов;
На нее взирая странно,
Пишет Русь месяцеслов.
Ей созвездья напророчут
Неосознанных грехов,
Потрясений набормочут
В тайном сборище волхвов.
Жизнь людская безотрадна
От рожденья до гробов…
Длится ночь. Нисходит прана
Спектром волн от бездн миров.

– Масонские стихи, – отчетливо определил Вапликанов. – Но сделано хорошо. Выпустите поэтов другого направления. Должна быть справедливость.

Стали выходить по очереди мужчины и женщины. Большинство из них Морхинин не знал. Они читали вполне приличные стихи, наполненные банальностями, которые увидишь в каждой газетной или журнальной подборке. Морхинину стало скучно. Он собрался уйти, однако почувствовал, что кто-то сел рядом на свободное место и теплая рука мягко легла на его руку. Ощущение этой нежной и в то же время настойчивой руки, оказывается, навсегда оставалось в его памяти.

– Христя, здравствуй, – шепотом поздоровался Морхинин, преодолевая неожиданное волнение.

– Здорово, хрычуга. Я тебя сразу высмотрела в темноте. Читаю, а сама вижу: приперся мой милый певчий с правого клироса, – сказала Баблинская. – У меня ж глаза, как у кошки. Хорошо выглядишь… для своих лет. А я сильно постарела? Говори, не выкручивайся.

– Совсем не постарела, но изменилась. Из бесстыжей девчонки стала стопроцентно роковой женщиной. И стихи твои последние мне понравились. Какое-то в них есть честное уныние, даже трагизм. Это здорово.

– Линяем. Коллеги надоели. Пригнись, дылда.

Они бочком проследовали из зала в вестибюль.

Кристина получила в гардеробе свой плащ, надела его и взяла Морхинина под руку. Старый гардеробщик, видимо, вспомнивший вопли пьяной Христи, обвинявшей Морхинина в обольщении и подлости, слегка расширил зрачки. Впрочем, он тут же равнодушно отвернулся. Видал и не такое, да еще среди знаменитостей.

Кристина на улице глубоко вдохнула холодный воздух. Держа Валерьяна под руку, потянула его в сторону Тверского бульвара.

– Ты занят? – спросила она, что-то прикидывая в своих планах на сегодняшний вечер.

– Да нет, не особенно. Жена у своего сына. Я тут заглянул в Неформатную группу. Выходит мой бесплатный сборник на сто экземпляров.

– А у тебя в нем что? – заинтересовалась поэтесса.

– «Четыре повести о молодых девушках», – засмеялся Морхинин.

– Старый распутник! – шутливо возмутилась Христя. – И тут за свое. Нет чтобы рассказы о тяготах полузадушенного отечества.

– Там одна повесть историческая. Остальные современные, о наших страдающих гражданках. Словом, про их не самую развеселую жизнь.

– Тогда пошли ко мне обедать, любовь моя, – проговорила Баблинская без всякого нажима в окончании своего приглашения.

– Ну, уж и… К чему баловаться этим словом, – засмущался Морхинин, глядя в ее смуглое и, как теперь стало заметно, поблекшее лицо.

– Я и не балуюсь, – Христя пожала женственно-покатым плечом. – Что есть, то есть. Вечер наш. Я одна, ты на сегодня свободен. Обед я приготовила вкусный, по-хохлацки. Редко готовлю, но иногда хочется самой стряпать. Ну?

– Да как-то вдруг… – словно неопытный юноша, засомневался в себе Валерьян.

– Последние семь лет я люблю одного мужчину – тебя, балбеса.

– Но мы же не встречались с тобой месяцами. Даже виделись редко.

– Тем более. Одно твое слово, и я бросила бы любого партнера. А ты даже не звонил. Я-то тебе звонила время от времени. Подходила твоя жена. Иногда мужики и какая-то, по-видимому, старуха… Но ты не взял трубку ни разу.

– Я не подхожу к телефону. Почему-то так сложилось…

– Кстати, Юлька давно ушла из церковного хора. Выскочила замуж за одного полууголовного воротилу. Хам и скотина редкостный. Но она его держит обеими ручками. Представляешь? После своих корпоративных пьянок препирается, надравшись в лоск, хулиганит, ругается… («Как некоторые из здесь присутствующих», – скрывая усмешку, подумал Морхинин.) После всех его фокусов Юлька сама признается: убила бы. Да он как навалится с яростью голодного тигра… И на следующий день она все готова ему простить. Тем более что он щедр: вешает на нее всякую мишуру.

– Я приблизительно знаю этого почтенного бизнесмена, – Морхинин рассказал историю, как его чуть не измордовал телохранитель рассерженного муженька Юли.

– Она мне ничего не сказала. Ну, пошли ко мне, бедный ты мой, бедный, романист и стихотворец, и певец и на дуде игрец… Будем обедать и обниматься.

– Дружески? – спросил со смехом Морхинин.

– Не совсем.

– А если за прошедшие годы поезд ушел далеко от той станции, где праздновали Рождественскую ночь?

– Надеюсь, не слишком далеко. Можно догнать и прокатиться.


XXII

На другой день Морхинин уехал к Тасе. Она, оказывается, подалась в деревню. Валерьян вздыхал угнетенно: а не доставит ли жене от любвеобильной Христи какую-нибудь сопроводительную заразу? Времена-то какие! СПИД, гепатит, еще черт знает какие венеркины хвори заставляли призадуматься по поводу легких связей.

Морхинин прикинулся серьезно простудившимся. Потом долго жаловался на повышенное кровяное давление, пока все-таки не посетил соответствующего доктора. Тот после обследования убедил в абсолютном благополучии, и его взбаламученная мнительность несколько успокоилась. Он снова превратился в заботливого, хотя и стареющего супруга.

Когда через неделю Морхинин с Тасей собрались в Москву насовсем, то есть до следующего лета, явился Алеха.

– Попрощаться пришел и еще кое-зачем, – загадочно сказал он.

Алеха был хмурый, расстроенный. Поманил Морхинина. Они пошли за деревню, к опушке леса.

– Дела плохи.

– В смысле?..

– В том смысле, что нагрели нас. Я нашел покупателей через одного мужика. Он подавальщиком работает, шашлыки разносит на станции, прямо у путей. Обещал найти желающих приобресть стволы. Ну, они оказались бандюками из-под Ржева. Я показал им автоматы, винтовки. К нашим ППШ и винтовкам я сам на токарном станке ложа и приклады сделал. Железо отдраил, прочистил, смазал. Одно слово: подготовил, как на выставку. Одобрили, проверили – все действует, хоть сейчас в бой. Уговорились о цене.

– На «Шевроле» хватило? – засмеялся Морхинин.

– Какой там! Жмоты те еще попались. Они говорят: «Если только вякнешь, мы тебя ментам сдадим. А лучше, в натуре, сами где-нибудь в лесу закопаем. Иди, говорят, и молись, что живой остался. Нам одни знакомые пацаны рассказали, как ты их чуть гранатой не взорвал. Не отнекивайся. Ты это был, больше некому. И с тобой напарник с автоматом. Так что исчезни, пока мы добрые». Я вижу: делать нечего, плюнул и пошел.

– Значит, зря мы с тобой двое суток упирались, – Морхинину было действительно досадно. – Эх, зачем ты, Алексей, все это затеял? Раз нет нормальных покупателей…

– Ну я все-таки не совсем уж простак, – криво усмехнулся Алеха. – По одному автомату – нашему и немецкому – я припрятал. Оставил и одну винтовочку, и вальтера сохранил.

– Что ж, хорошо: хоть что-то осталось… – с некоторой надеждой произнес Морхинин. – А вообще брось ты копанием заниматься. Попадешься – или посадят власти, или убьют бандиты. Мне тебя жалко будет, мошенника.

– Спасибо за сочувствие, – Алеха поклонился клоунски, даже снял кепку и подержал на отлете. – Автоматы, винтовку, немецкий кинжал я договорился одному богатею сбыть. У него дача неподалеку, целый дворец из красного кирпича. И он, видишь ли, имеет коллекцию старинного оружия… Он мне все показал, ничего не боится. У него охрана. В общем, с Великой Отечественной у него, у богатея-то, вроде ничего не приобретено. И он мои автоматики и винтовочку с радостью берет.

– Так ведь на «Шевроле» не хватит, – сказал Морхинин, понимая, что денег на издание стихов ему не видать.

– Но на мотоцикл с коляской думаю заработать. Ты уж, – вздохнул Алеха, – меня прости, Валерьян. Мне транспорт нужен позарез. Иначе не выжить. Работы нет, заработка нет. Лес пилить и без меня хватает народу. Начальство местное такими, как я, не интересуется. Хочешь воруй, хочешь наркотой торгуй, хочешь грабь… Еще можно дачи строить. Да приезжие из Азии постепенно это дело к рукам прибирают… Такие вот пироги.

Он достал аккуратно завернутый в чистую тряпицу вальтер.

– Мне? – растерялся Морхинин, и сердце у него почему-то заныло.

– На память, – подтвердил Алеха. – Работает отлично, как новенький. Я проверял. Конечно, избави тебя Бог от бед, а все-таки… В обойме шесть пуль. Как стрелять – знаешь?


В Москве Морхинин взялся за писание новых повестей. Будто хотел доказать самому себе, что запретное копание в лесной чаще и даже церковное пение не могут упразднить его писательскую фантазию.

В одной из них пожилой человек случайно обращает внимание на жильцов, снимавших соседнюю квартиру, и убеждается в том, что это активные деятели наркотрафика. Постепенно он понимает, какую роль в этом спектакле играет консьержка у него в подъезде и даже его собственная жена, запутавшаяся среди интриг и угроз. Он взваливает на себя роль карателя и убивает жену, применив отточенную отвертку. Разум его мутится, не в силах превозмочь страх и отчаяние. Наконец убийца видит в окно, как возле подъезда останавливается милицейский УАЗ, из которого выходят опера. Не находя способа избежать ареста, герой Морхинина прыгает с шестнадцатого этажа.

«– Детектив! – воскликните вы укоризненно. – Так что же ваш Морхинин разливается в осуждающих сентенциях по поводу популяризаторства детективов?»

Иногда Морхинин оставлял прозу, вскакивал из-за стола, ходил по комнате и сочинял рифмованную дребедень, которая, конечно, уничтожалась, а наш сердитый прозаик усаживался за следующую повесть.

В общем, в один день, сложив детектив, исторический рассказ, фантастическую повесть и старый очерк о Дорохове, Морхинин неожиданно присел к столу и на отдельной бумажке написал воинственно:

Страшитесь же, враги,
Чудовища, химеры…
Да будет месть права —
Без жалости, без меры…

Он взял кейс с образцами своей продукции (уже распечатанными Тасей и перенесенными на дискеты) и поехал на метро к тому почти сплошь стеклянному зданию, где на двадцати пяти этажах расположилось множество разнородных офисов и несколько журнальных редакций.

Узнав в вестибюле, где находится журнал «Поиск», он с удивлением убедился: журнал по-прежнему существует со времен публикации его «Венуси», и редактор у него неизменный.

Морхинин поднялся на двенадцатый этаж. Постучал в одну из безликих дверей с приклеенной буквой «П»… Перед стопой распечаток корпел все тот же худощавый зачинатель «Поиска», но уже слегка седоватый. Он быстро читал печатные строчки и, не поднимая глаз, спросил:

– Вы ко мне?

– Да… Я в свое время напечатал у вас повесть… о девушке-роботе… Называлась «Венуся»…

– Я помню вашу повесть, – прервал его Кузин, все так же не поднимая глаз. – Морхинин?

– Да… Но ведь прошло десять лет. Вы помните? Неужели?

– Хорошая повесть. Большая литература. Нам бы теперь попроще. Что у вас?

Морхинин перечислил принесенные распечатки, глядя с умилением на Кузина, который в ответ посмотрел на него холодным взором профессионала-предпринимателя. Достав из кейса, Морхинин отдал свое добро Кузину. Тот предложил подождать пятнадцать минут и побежал глазами по его строчкам.

– Александра Германовна! – через четверть часа громко позвал Кузин. – Дискеты есть? – обратился главред к Морхинину.

Автор торопливо кивнул. Вошла румяная дама в брючном костюме.

– Слушаю, Евгений Борисович.

– Я беру все четыре вещи Морхинина. Будут выходить по одной в каждом следующем номере.

Морхинин рассказал Тасе о своем успехе в журнале «Поиск». Тася радовалась, когда фантазия Валерьяна приносила плоды. Ее лицо, не лишившееся с годами миловидности, хотя несколько пополневшее, светилось от сознания общей победы. Даже румянец разлился по щекам с еще не отошедшим летним загаром. Когда Тася улыбалась, от ее глаз разбегались тонкие морщинки-лучики.

Были у Морхинина в свое время тайные мысли о расставании. Однако он так и не решился на этот шаг. Перетерпел и как-то обвык. Видимо, Валерьян все-таки по-настоящему жалел подругу. А ведь «жалеть» по-русски то же самое, что «любить». «Надо бы хоть обвенчаться, – говорил себе Морхинин. – А то помру в один прекрасный день, и Тася останется без почетного статуса вдовы. И в ЗАГС нужно обязательно».

Он сказал Тасе об этом. Она улыбнулась смущенно:

– Ну, как хочешь…

После издания в четырех номерах «Поиска» его литературных изделий, бывший оперный хорист, как это нередко с ним случалось, расхвастался. Встретив около ЦДЛ критика Селикатова, подарил ему свою детективную повесть.

– Пора бы где-нибудь упомянуть прозаика Валерьяна Морхинина, – заявил он. – А то превозносите кого-нибудь, а возьмешь в руки его писульщину – с души воротит. Где справедливость?

– Справедливости нет, не было и не будет, – сказал Селикатов. – Я знаю, как ты пишешь. Иногда на редкость хорошо, просто талантливо. Но пора уж давно определиться, в каком ты идеологически-литературном подворье. Если ты патриот, то отирайся возле «Нашего попутчика» или «Столицы». Надо уяснить все их предписания: либо православно-благостное, либо страдальчески-рыдальное с намеком на виновников русской печали.

– Ох, больно ты мудрено закручиваешь, – вздохнул Морхинин. – Ей-богу, головой тронуться можно. Просто я в литературу вошел с улицы, из другого мира. А вы все друг друга знаете – и попутчиков, и врагов, и хитросплетенных, и трехслойных.

– Я думал, ты глупее, – усмехнулся Селикатов, доставая из внутреннего кармана дубленки плоский флакон с коньяком. – Будешь? Тогда я сам хлебну для вдохновения. Но скажу тебе прямо. Большой литературы сейчас нет. А если ее таковой объявляют, то опять отдельно в каждом полку.

– Это ты дал по носу старику Лебедкину, когда он разогнал «Московское известие»? – неожиданно спросил Морхинин критика.

– Я, – признался без всякого смущения Селикатов.

– И как же при встрече с ним в институте? Он ведь тоже преподает критику.

– При встрече вежливо здороваемся. Он поддержал мою кандидатуру для выдвижения в профессора. Учись, брат… Чего сейчас пишешь?

– Про флибустьера и конквистадора, португальского мореплавателя Вашку Нуньеса Бальбоа. Вот уж кровь лил – без оглядки на общечеловеческие ценности, зато открыл Великий океан, который потом обозвали Тихим…

– А чего это вдруг… Вашко Нуньес? Кому это сейчас нужно? Вот Опаров после книги о чеченской войне написал роман про «лимоновца». Бери пример!

– Да отвяжись, ты. Русские – и цари, и путешественники – все прописаны. Издатели не берут. Предпочитают иностранных.

Селикатов зевнул и хлебнул из флакона. Морхинина внезапно тоже потянуло выпить. Они распрощались.


XXIII

Выпить в писательском кафе ему не захотелось: еще встретишь кого знакомого… Вообще, как вы успели заметить, Валерьян Александрович был не очень последовательным человеком. Он редко тщательно обдумывал свои слова и поступки. Оттого и попадал в неприятные, даже опасные ситуации.

И Морхинин пошел по Большой Никитской куда глаза глядят. Дойдя почти до консерватории, заинтересовался бегающими огоньками над витриной довольно симпатичного питейного заведения. Деньги за повесть в «Поиске» похрустывали в кармане пиджака.

Посетителей в кафе «Копернаум» толпилось довольно много. Морхинин снял шапку, расстегнул пальто. Стал высматривать между пьющих и жующих голов просвет. Контингент в основном мелкий: офисный планктон, забежавший глотнуть спиртного в конце служебного дня. С нахальными улыбочками и опухшими глазками клюкают и подружки этого потертого, взгогатывающего молодняка.

«Вон какая лапочка облокотилась на локоток и приуныла чего-то…» – размышлял Морхинин, пробираясь к столику, где рядом с хорошенькой девушкой было пусто. Из-под берета выбивались светло-каштановые пряди. Она сидела, положив одну на другую стройные ножки, обтянутые синими джинсами.

– У вас можно обосноваться? – с оттенком шутливости спросил Морхинин и опустился на свободный стул.

– Что? А… кажется, да, – рассеянно ответила девушка, слегка отодвигаясь.

Валерьян Александрович позвал официантку. Подошла упитанная молодая тетеха.

– Чаго заказуете? – Она смерила наглыми карими глазами пожилого мужчину и девицу в берете, видимо, считая, что они вместе.

– Коньяк вот тот, с золотой гроздью. Французский? («Сейчас скажет: «А як же!» – подумал Морхинин.)

Но официантка кивнула:

– Фрянсуский.

– Дорогой? («Ну сейчас скажет: «А як же!» – фантазировал, внутренне веселясь, писатель.)

– Дарахой, – опять не оправдала его надежды официантка.

– Тогда мне бокал.

– Польнэнький? То буде двести храм.

– Поменьше, сто пятьдесят. Коньяка хотите? – неожиданно обратился Морхинин к девушке в джинсах.

– Что? – удивилась она и поправила берет. – Нет, не надо. – Потом она посмотрела на Морхинина чудной нежности серыми, чуть косящими глазами. – Вот, может быть, кофе?..

– С мороженым? Помните старый фильм-комедию: «Женщинам – цветы, дитям – мороженое…»? А вы для меня дитя. Помните?

– Не помню, – засмеялась девушка и захлопала густо накрашенными ресницами.

«Вот поколение! – изумился внутренне Валерьян. – Папанова не помнит!»

– Кусать шо будем? – вступила в разговор официантка.

– Пирожное? – снова обратился к соседке писатель, чувствуя неожиданное влечение к этому юному созданию. Влечение поверхностное, почти платоническое, хотя и не без мелькнувшей гусарской мысли.

– Нет, я скоро должна идти… Только кофе…

– Тогда коньяк, кофе и шоколад.

Официантка наконец удалилась.

– Вы студентка консерватории, – с прищуром провидца утвердительно сказал Морхинин. – Вокалистка?

– Вокалистка. А почему вы догадались?

– Да потому что я сам… – начал было пояснять зигзаги своей судьбы поседевший писатель.

– Тима! – громко позвала девушка, поворачиваясь в сторону от Морхинина. – Тимочка, я здесь! Почему опаздываешь?

Она обращалась к высокому юноше лет двадцати в замшевом пальто.

– Потому что поющий состав должен ждать дирижера, – с надменным видом ответил тот, тряхнув черными волосами. – А ты уже закадрилась?

– Ну что ты говоришь! – огорченно вспыхнула девушка, вскакивая и распрямляясь, будто отпущенная тоненькая пружинка.

– Это я безуспешно пытаюсь кадрить вашу подружку, – скрывая легкую досаду, шутливо произнес Морхинин.

– Жанна, скорей! – сварливым голосом приказал высокий юноша и пошел к выходу.

Студентка консерватории упорхнула за ним. У выхода обернулась. Слабо махнула ручкой и исчезла.

Официантка подошла, аккуратно неся на подносе бокал с коньяком, чашку кофе и плитку шоколада в яркой обертке.

– А де ж ваша клиентка? – с хитрой гримасой распахнула карие глазищи тетеха и прислонилась к Морхинину крутым бедром.

– Скрылась, потому что еще дитя. Вот вы – другое дело, – со скрытым сарказмом заулыбался Морхинин. – Как говорят на Украине…

– В Украини, – поправила его патриотка нового государства.

– Ну да, мовят: «Визьмешь у рукы, маешь вешчь»… Сдачи не надо.

Морхинин разом выпил коньяк и прихлебнул кофе. Коньяк был омерзительный. Кофе ничего, хотя показалось: его заваривали уже однажды. Положил в карман пальто шоколад. Прихлебывая кофе, он поднял взгляд и закашлялся.

За соседним столиком сидела, откинув капюшон пальто, женщина средних лет и пристально смотрела на него злыми глазами. «Ирина Яковлевна!» – вспомнил Морхинин свои долгие запросы в редакцию неприступного журнала по поводу повести «Круглый заяц». Припомнился и инцидент с продолжением. Пожалуй, если где-то здесь ее амбалы, не мешало бы без задержки покинуть заведение.

Морхинин поднялся и, не очень вежливо расталкивая публику, двинулся к стеклянным, беспрерывно крутящимся дверям. Оглянувшись, он увидел, как редакторша указывает на него двум рослым мужчинам у стойки. Бармен, длинный, тощий, в белой полосатой рубашке и красной бабочке, что-то крикнул мордастому сотруднику в камуфляжном жилете. В ту же секунду рослые мужчины и мордастый в жилете направились к Морхинину.

Отпихнув кого-то при выходе, Морхинин быстро пошел в сторону театра Маяковского. Затем свернул за угол, ускоряя шаг. Он прекрасно знал этот район Москвы (жил с бывшей женой в Нижне-Кисловском переулке). Но теперь здесь многое перестроено, и Морхинин никак не мог сориентироваться: через какой бы двор улизнуть от догонявших его костоломов.

Он оглянулся. При свете меркнущего неба и ухищрений рекламы ему показалось, что один из преследователей слегка прихрамывает. С тех пор? Не может быть… Это воображение…

Вообще история все-таки странная. Что за Ирина Яковлевна, редактор малоизвестного молодежного журнала, которую дожидается дорогое авто с двумя охранниками? Почему в редакцию ни за что не пропускают автора с рукописью?.. Впрочем, это сейчас модно у многих. Но на каком основании эта дама так самоуверенно и нагло отвечала ему, когда он пытался выяснить у нее судьбу своей рукописи? И с какой стати держиморда из автомобиля говорил с ним оскорбительно и полез лапой в лицо пожилому человеку?

Однако преследователи приближались. Что-то крикнули. Морхинин почти бежал. К счастью, он был еще достаточно подвижен и сердце выдерживало погоню. Хотя преследователи явно моложе и сильнее. Скорее всего, профессионалы. Он ткнулся в один, другой подъезд – все наглухо закрыто. Раньше можно было войти в любой или почти в любой дом… Значит, дворы перекрыты.

Он все-таки начал задыхаться и тут увидел, что они уже бегут за ним. У того, который прихрамывал, блеснуло в руке… Кастет? Ну дела! Выбитые зубы, изуродованное лицо, а не исключено и смертельный удар в висок? Морхинин начинал терять самообладание. Как назло, никто не встречался. Только на другой стороне переулка мелькнул чей-то расплывчатый силуэт. Позвать милицию? Но с собой нет мобильника. Да и помогли бы нынешние, очень сомнительные стражи порядка? Не факт.

Морхинин внезапно заметил черный проем меж домами. Рванулся туда. Если это тупик, ему конец. Оказалось, забытая переустроителями Москвы щель, чуть уже метра. За ней маленький дворик. В конце его ворота… но заперты на замок. И три железных гаража, притиснутые к стене дома. В темных окошках иногда мелькал тусклый свет. Валерьян Александрович увидел старую пожарную лестницу, которая находилась снаружи дома и обрывалась как раз над гаражами.

Невероятно, но он обнаружил кирпич возле одной из ржавых коробок. Прислонил его к железному боку. Встал на него трепетно, боясь сорваться, и влез на гараж. Перепрыгнул на другой. Грохоча железом, оскальзываясь, побежал к лестнице. Добрался до нее. Ухватился за последнюю перекладину. Как в юности, на армейских тренировках, из последних сил подтянулся. Закинул ногу, выгнулся дугой, встал на перекладину. И полез вверх, не зная, чем это ему поможет.

Примерно на пятом этаже окно справа от лестницы распахнулось. Сильная мужская рука схватила его за воротник пальто и втянула в темное помещение. Кряхтя, он ступил на подоконник и спрыгнул на пол рядом со своим спасителем.

Окно захлопнулось. Мужчина, стоявший рядом с ним, сказал, не включая свет:

– Вон они.

Тяжело дыша, Морхинин глянул в окно и увидел своих преследователей. Они стояли посреди дворика, оглядываясь. Крутили с досадой башками. Вероятно, ворвались в щель за Морхининым через секунду после того, как окно захлопнулось.

– Благодарю вас… – хрипло пробормотал Морхинин.

Мужчина, втащивший его в окно, молча наблюдал за теми, кто вбежал после Морхинина. Они все бродили по тесному дворику, тыкались в стены. О чем-то совещались. Просмотрели внимательно гаражи. Кирпича, кажется, не заметили. Слишком темно стало. Один из гнавшихся за писателем развел руками, будто желая жестом изобразить: ну чудеса!

– У нас подъезд с улицы, – сказал спаситель Морхинина. – А здесь только ворота. Как машины поставят в гаражи, так и ворота на замок.

– Но ведь можно проникнуть в тот проем, как я.

– Машину-то не угонишь, а? В этом все дело. Ну, долго мразь эта тут топтаться будет? Я видел из другого окна – из комнаты, как они за тобой бежали. Догонялы!

Наконец преследователи ушли.

– Свет здесь включать не будем на всякий случай, – сказал хозяин. – Пошли ко мне. А от тебя, брат, попахивает спиртным. Не поделили чего-то?

– Я действительно выпил в кафе. А этих я не знаю, тут совсем другое.

Они вошли в большую комнату с диваном, старым платяным шкафом, круглым столом под незатейливой люстрой. Морхинин снял шапку и, почувствовав внезапную слабость, прислонился к шкафу.

– Ну, раздевайся, присаживайся. Ты вроде не мент и не бизнесмен. На крутого тоже непохож. Чего же за тобой гоняются?

Морхинин достал находившийся при нем писательский билет и показал хозяину.

– Член Союза писателей! – удивился хозяин. – Секция прозы. Вот так-так! Тогда позвольте представиться. Майор ракетных войск Роман Петрович Колосков. В настоящее время в отставке. Служил в Забайкальском военном округе. Но в 94-м наша доблестная часть была расформирована. Некоторые пробились в местную милицию. А я попросился на Кавказ, – расслабленно полузакрыв глаза, Морхинин слушал. – Служил я в десантном подразделении, – продолжал майор. – Дважды ранили, трижды награждали. В то время как раз Дудаев объявился со своими абреками. Когда я узнал о продаже некоторыми генералами оружия боевикам и про то, как в штабе Дудаева узнавали планы боевых рейдов раньше командования наших спецчастей, я нашел способ… и убрался в Москву, к сестре. Она разошлась с мужем, жила одна. Я решил пристроиться у нее. Фамилия-то у нее другая. Сестра двоюродная. Кстати, окончила филологический институт. Ну и…

– Писательница? – удивился Морхинин. – Имя? Может, я знаю?

– Лидия Соболева, – сказал майор в отставке. – Она работала в журналах редактором.

– А скажите, пожалуйста, ваша сестра… Лидия Соболева… не работала ли в журнале «Страны и континенты»?

– Не знаю. Не интересовался, говоря по правде. Надо было как-то устраиваться, не сидеть же у сестры на иждивении. Метался туда-сюда, за все брался. Лоджии застеклял в паре с одним парнем. Он бывший капитан-танкист расформированной части где-то под Нижним Новгородом… Разгружал фрукты-овощи по рынкам. Ну, словом, разное бывало. Наконец повезло. Взяли инструктором в фитнес-клуб «Ромеро». Там я все делаю: от обыкновенного массажа до починки тренажеров. Веду группу боевых искусств.

– Вы же ракетчик… Я полагаю, технарь с военным образованием… И вот инструктор в фитнес-клубе… Как это?

– С юности спортом увлекался. Правда, тогда не культивировали восточные боевые приемы. Разве что дзюдо. А вы существуете на гонорары?

– Что вы! Давно бы с голоду сдох. Книга у меня выходит редко: раз года за два – за три. И то, в основном, переиздания. Новые мои вещи, как правило, не берут… В общем, мы с женой поем в церковном хоре. На эти средства и существуем.

– Во специалист! Еще и поете… – засмеялся Роман Петрович и посмотрел на Морхинина уважительно. – Сколько талантов!

– А скажите… – мягко остановил его Валерьян. – Ваша сестра Лида… Такая стройная, худенькая, темноволосая?

– Точно. Именно такая. Ну за последние годы подурнела немножко. А так была симпатичная. Муж у нее попался сволочь, крохобор, хам. Обижал ее сильно. Слава богу, расстались. Его счастье, что я, когда приехал с Кавказа, его уже не застал.

– Ваша сестра, Лида Соболева, помогла мне однажды разыскать в редакции потерянный рассказ, вступилась за меня. Потом посоветовала обратиться в другой журнал. Это случилось в начале моего, так сказать, писательского пути. Публикация имела для меня большое значение. Моральное. Так что Лида… И жалко, что больше я ее не встречал… А от вас вдруг сведения о ней.

– По этому поводу надо проглотить по сотке, у меня есть, – неожиданно радушно засуетился бывший ракетчик.

Достал начатую бутылку водки. Порезал колбаски, хлеба.

– Еще раз благодарю Вас, Роман Петрович, – с чувством произнес Морхинин. – Ваша сестра спасла мой рассказ, а вы меня самого. Если бы я не запорхнул в окно, меня, скорее всего, зверски бы избили. А, может быть, и того… прикончили.

– Я видел эту погоню. Я бы вступился. Ну и милицию бы вызвал. Хотя от нее пользы чаще всего мало. За ваше здоровье.

Майор опрокинул стопку красиво и четко, по-военному. Морхинин долго держал свою в руке, пока не высказал всю признательность этому человеку.

– Нет, это за ваше здоровье. Если бы не вы… Эти, которые за мной гнались, небось какие-нибудь спецслужбы. Может быть, и не наши отечественные, а иностранные…

– Почему вы так думаете? Есть причины?

– Да странно я как-то вляпался… Вроде бы пустяк… Литературный журнал… Редакторша… Ну злая, грубая, а что-то не то… Не могу понять.

– Где редакция находится?

– В одном подъезде с какой-то организацией «Международный пресс-центр». Словом, их субсидируют, видать, забугорные дяди.

– Ну да, потому и редакторша – зверь. И холуи сразу писателя бить бросаются.

– Писатель – это сейчас ничто. Тем более такой, как я, некоммерческий. Как сказал недавно один преуспевающий юрист: «Главное, не говорите, что вы пенсионер. С вами никто дел никаких иметь не будет. Пенсионеры – это мусор».

– Вы разве на пенсии? Внешне не скажешь.

– По выслуге лет. Бывший хорист Большого театра.

– А как же Союз писателей?

– Это позже случилось. А как артист я давно в отставке.

– Коллеги! Тогда еще по одной. – Майор оживленно разлил водку. – Будем знакомы. Я вам дам телефоны: свой и Лидин. И ваш давайте. Может, сгодимся друг другу. А Лиде-то позвоните. Она у мамы живет. Она редактор, вы писатель: вполне могут возникнуть общие проекты.

– Пожалуй, мне пора уж до дому, – Морхинин еще раз поблагодарил за спасение и угощение. Уходя, выложил на стол шоколад.

– Если Лида зайдет, передайте от меня, – сказал он. – Больше ничего подходящего в карманах не нашлось.

Майор тоже оделся. Проводил, как бывший боевой офицер, спасенного писателя до метро «Арбатская». Расстались с крепким рукопожатием.


XXIV

На следующий день Валерьян Александрович сел за стол продолжать повесть о Вашке Нуньесе Бальбоа. Но призадумался. Эта вчерашняя история еще отдавала в мозгу резонансом. Какое-то невольное предчувствие томило душу. Вообще постоянный тренаж писательского воображения невольно вырабатывает словно бы предвидение будущего. Усиливает тревожность и интуицию, как у разведчика.

Прошел час, другой. В коридоре задребезжал коммунальный телефон. И на этот раз пришлось подойти Морхинину – ни Таси, ни соседей дома не оказалось.

Морхинин раздраженно оторвался от повести.

– Алло, Валя? Ты? Ну что ж ты тогда обиделся, прямо как будто катастрофа случилась… Здравствуй, милый. Как ты? – говорил возникший в телефонной трубке нежданно-негаданно Юрка Зименков, бывший школьный товарищ и зять бывшего члена Политбюро.

– Вот-те раз! С чего это вы объявились, Юрий Иванович? – насмешливым тоном удивился Морхинин.

– Да ладно тебе кукситься! Ну, признаю, что поступил с этой распиской гнусно, насвинячил перед товарищем. Проблемы оседлали, вот ум за разум и заскочил. Прошу прощения.

– Ну хорошо, господин иностранный бизнесмен. Конкретно-то чего тебе нужно?

– Встретиться хочу. Поговорить. Помочь, если надо.

– Ладно, встречаемся. Назначай время и место.

Морхинин брился тщательнее обычного. Все-таки «престарелый», как он себя называл, писатель выходит в свет. Надел единственный костюм, голубую рубашку, подаренную Тасей ко дню рождения, и черный, в желтую крапинку галстук.

Приехал к станции «Арбатская». Встал около одного из бронзовых львов на Гоголевском бульваре. Минут десять смотрел, как снежинки падают на жизнерадостный памятник великому Николаю Васильевичу.

У тротуара внезапно мягко тормознул синий «мерседес». Морхинин оглянулся: оттуда, приоткрыв дверцу, махали. Он подошел. Распахнулась дверца, его схватил в объятия Зименков.

– Все! Обиды прочь! Мою глупость, мое жлобство – тоже! Целую и обнимаю!

От Зименкова пахло дорогим спреем, особым колоритом богатого человека. «Ишь, сынок архангельских крестьян-комсомольцев, – не без зависти мелькнуло в голове Морхинина. – И при Союзе был представителем советской элиты, и сейчас неплохо себя чувствует».

– Едем мириться в кабак, – приставал весело Зименков.

– Куда?

– В подземелье какое-нибудь, пошикарнее.

Сидели действительно в каком-то подземном заведении, где был мягкий полумрак, красноватые кенкеты[10] с приглушенными лампочками. На стенах мерцали золотом абстрактные линии оформления. Еле слышно пела в далеком далеке прелестно грассирующая француженка. Ароматный воздух струился от живых роз в фарфоровых вазах, от изысканно заваренного коллекционного кофе, от сладких женских духов.

Посетителей оказалось немного. И что-то здесь мерещилось даже дореволюционное, бунинско-купринское. Слегка поблескивало плечо декольтированной дамы. Попадая случайно в перекрест световых лучиков, сверкал бриллиант на легком кулоне или на толстом перстне оттопыренного мизинца.

Юрка видел, что Морхинин удручающе беден и неудачлив. И как проживший жизнь человек, и как писатель тоже. От этого неприятного впечатления плосковатый пермяцкий нос Зименкова слегка морщился. Узковатые глаза таили в своем выражении нечто туземно-приуральское, хотя он любил говорить о своих предках «наши поморы». Но поморы, как известно, образовались от расселения по Беломорью славян-новгородцев. Впрочем, к лешему этот расовый разбор…

Разговоры, как это ни показалось странным Морхинину, возникали оживленные и никчемные. Говорили, перескакивая с одной темы на другую. Болтали до смешного по-мужски: о политике, о бабах, вспоминали детство и юность… Ели с удовольствием, пили тоже без остановки, пока не осушили две длинные бутыли. Наконец Зименков расплатился, небрежно дав на чай официанту, и они поднялись по лесенке с бархатными перилами.

«К чему скромничать! Хорошо выпили, напробовался всяких кулинарных чудес, – рассуждал про себя Морхинин. – Только чего бывший зять «серого кардинала» расщедрился ни с того ни с сего? Зачем это ему понадобилось?» И опять ни вполне осязаемая тревога скользнула ледяной змейкой в сознании подвыпившего писателя.

Усевшись на водительское место, Зименков достал толстый кошелек с фигурной застежкой и тщательно отсчитал полторы тысячи долларов.

– Держи, – сказал он Морхинину спокойно. – Тебе, кажется, столько хватит?

– Но… – заволновался Валерьян Александрович, – я не очень скоро смогу вернуть тебе долг. Если только моя старшая Сонька расколется. Она могла бы помочь отцу.

– Ничего не надо просить у дочери. А долг отдашь, когда выйдут твои востребованные книги. – Зименков положил пачку сотенных долларов в дрогнувшие ладони Морхинина. – Вообще-то, если прикинуть без всяких домыслов, я могу просто подарить тебе эти сравнительно небольшие деньги.

Морхинин пытался протестовать и отказываться. Но Юрий Иванович уперся, добродушно подшучивая над школьным товарищем.

– Я тебя высажу поближе к дому. Около какого-нибудь скверика, – предложил он.

Так и сделали. И тут Зименков неожиданно попросил:

– Возьми, Валерьян, эту сумочку. Она нетяжелая. Убери где-нибудь у себя. Но только чтобы жена случайно не наткнулась. А то начнет расспросы: «Что это да зачем? А вдруг там взрывчатка?»

– Ну если не взрывчатка, давай. Тася обычно в моих книжках и рукописях не копается. Она тетка воспитанная, скромная. Конечно, будь там редкие порнографические снимки, она бы рассердилась, – смеялся Морхинин.

– Да какие порнографические… – весело ощерился, в свою очередь, Зименков. – Это научно-метрические расчеты моего Мишки. Он считает, что совершил открытие в нанотехнологиях. Однако, конечно, не полностью еще сам понимает, чего он там открыл. Зато панически боится, что узнает кто-то из коллег, либо потеряется какая-нибудь деталь в этих расчетах. Я предлагаю: «Уберем в сейф у меня в кабинете». «Нет, – говорит, – вдруг до сейфа доберутся… Это будет катастрофа! Потеря для всего мира!» Ну, слегка засмурнел парень… у электронщиков это временами бывает. Я шучу, конечно: «Мишка, положу в психушку, в наркологическое отделение к алкоголикам и бомжам…»

– А в вашей московской квартире заткнуть поглубже куда-нибудь в сундук… – начал было советовать Морхинин. – У вас ведь и охрана у ворот, и консьержи в подъезде, и квартира наверняка поставлена на серьезную сигнализацию.

– Верно. Но у нас приходят убирать уборщицы со своими ключами, как в гостинице. И вообще… видишь ли… – Зименков странно замешкался, будто не мог найти простого объяснения своей просьбе.

– Ладно. Давай Мишкину сумочку. Для конспирации положим ее сейчас в обыкновенный пакет с девкой в бикини. Никому в голову не придет, что там… нанотехнологический проект по разведению бабуинов и гамадрилов.

Посмеялись. Морхинин раскис от шуток, а у самого под сердцем тоненькая иголочка покалывает. Чушь городит Юрка про открытие сына. Уж им ли не знать, как такие вещи прячут. А тут: «Возьми, Валя, сумочку, убери где-нибудь у себя в коммуналке». И заливается, хохочет: «А чтобы конспирацию усилить, положи сверху бутылку джина «Белая лошадь» – от меня…»

Расстались, обнявшись, как настоящие старые друзья.

– Я позвоню, если что… – обещал Морхинин. – Ферштейн, Юра? Чтобы никаких подвохов не было, буду говорить: «Белую лошадь» еще не откупоривал. Жду Рождества, а? Как?

– Сойдет, – отмахнулся Зименков, растянув в улыбке свои «комические» (от КомиАССР) скулы. Так когда-то в отрочестве они изголялись по глупости. – Вообще ерунда полная. Ну попросил сын…

– Бузде, – Морхинин по-военному приставил к шапке ладонь дощечкой.

Придя домой, натолкнулся в коридоре на соседку Татьяну Васильевну. Старушка всполошенно махала худыми руками:

– Где тебя носит, Валерьян? Фу, опять от тебя водкой…

– Не водкой, Татьяна Васильевна, а светлым бургундским из погребов «Ле Руа». Что стряслось в мое отсутствие?

– Тебе три раза дамочка какая-то звонила. И вся взволнованная, аж жуть. Таисья уехала к своему разгильдяю, так ты и обрадовался. Нехорошо, Валерьян. Разгульный вы народ, мужики-то. А уж писатели… – поджав сухонький рот, качнула прилизанной головой в «православном» платочке соседка, как будто кроме Морхинина она общалась с писателями всю жизнь.

– Спасибо, Татьяна Васильевна. Да вы не переживайте так. Звонит, наверно, секретарь из писательской группы. Небось какое-нибудь мероприятие там у них. Сказала, еще позвонит?

– Нет, вот попросила записать номер. На, держи, я на газете карандашом нацарапала.

Телефон показался Морхинину незнакомым. Он сунул зименковскую сумочку среди книжных полок, как раз за черными с синим томиками Шекспира. Кстати, сумочка была из гладкой кожи и запиралась оригинальным замком – в виде головы тигра или барса. На ощупь в ней были не бумаги, не диски, а что-то похожее на продолговатую капсулу. «Мм… Как ни прикидывай, а все-таки подозрительно. И что конкретно подозревать в затее Зименкова – неизвестно». – думал Морхинин, собираясь звонить по телефону разыскивавшей его женщине.

Позвонил. Сразу понял, что это Кристина Баблинская.

– Кристина? Не ожидал…

– Где уж тебе ожидать звонка от любящей женщины.

– Но раньше мне всегда не везло, а сегодня вот наконец…

– А сегодня тебе повезло, когда мне особенно не везет… – Христя всхлипнула неожиданно, чем крайне удивила и даже напугала Морхинина.

– Да что с тобой, девочка? Я чем-нибудь могу помочь?

– Часа через два подъедешь к ЦДЛ? Мне нужно повидаться с тобой.

Тревожные размышления о сумочке Зименкова приобщились к утяжеляющим предположениям по поводу Христи, загородив всякую сколько-нибудь стройную логику. Морхинин вспомнил распахнутые исчерна-черные очи Баблинской. Ее необычайно привлекательную простодушную манеру улыбаться, щедро оголяющую блестящие зубы, – улыбку, не только вызывающую симпатию, но словно бы предопределяющую желание. А ее очаровательная хмурость, ее живописные брови, которые никакой грим не преуспел бы имитировать? Ему даже не хотелось воспроизводить в памяти прелести ее тела, прикосновения нежных и жарких рук, стройно покачивающуюся походку, наполненные округлостью, ровные икры, изящный подъем ступни.

Предавшись невольному нагнетанию чувств, Морхинин понял, что у него вздрагивает сердце. Или сердце не может не отозваться на Христины грубоватые объяснения в упрямой и непонятной любви к нему, пожилому «пустоцвету», как он иногда себя называл?

В восемь вечера она приблизилась той самой походкой.

– Войдем, посидим в кафе? – спросил Морхинин, собираясь поцеловать Христю в щеку.

Но она отстранилась. Как-то спокойно и грустно. Словно этим жестом отстранения имела в виду нечто значительное.

– Почему? – улыбнулся Морхинин. – А говоришь: любящая женщина. Вот и верь после того черноглазым красавицам.

– В ЦДЛ не пойдем. Немного погуляем по Поварской, мимо института, где ты когда-то учился.

– Теперь институт называется академией, а училище – колледжем. Ну, институт тоже иностранное слово, только к нему привыкли. А зачем вместо училища – колледж?

Кристина пожала плечами, в лице ее не видно было никакого настроения рассуждать о прискучивших проблемах переименований с реверансами перед англо-саксонским приоритетом.

– Наш разговор будет коротким и невеселым, – сказала она. – Меня кладут на обследование в онкологический центр. Я хочу перед тем еще раз на тебя посмотреть.

Как всегда в таких случаях, близкий человек заболевшего начинает задавать множество участливых и бесполезных вопросов. Морхинин не был исключением. Хотя он не напустил на себя погребальную мрачность, не выразил отчаяния, и, наоборот, не бросился приводить массу случаев выздоровления от рака. Он вел себя растерянно, как любой, попавший в житейскую ловушку обыватель.

Кристина выслушала все его добросовестные утешения. Кивнула, подтверждая вежливую признательность за сочувствие. Ведь она была известная поэтесса и красивая женщина. У нее хватило сил удержаться от слез. Она жадно посмотрела в лицо Валерьяна. Потом обхватила его за шею и прижалась щекой к плечу его пальто, холодному и мокрому от мельчайшей мороси. Он опять пытался ее целовать и что-то говорил.

– Помолчи, Валя, – тихо произнесла Кристина, уклонившись от поцелуя.

– Пойдем к «Арбатской»? – спросил Морхинин, страдая из-за ее спокойствия и неожиданно ощутив усталость от всех перипетий дня.

– Нет, я возьму машину. Свою давно продала. Чего ж теперь деньги беречь на водку… – бледно усмехнулась Кристина.

Она помахала «бомбисту» на «Жигулях», который немедленно подкатил.

– Удачи тебе во всем, – кивнула Морхинину.

«Жигули» уехали. Морхинин поднял воротник пальто, зашагал к станции метро.


После этого печального свидания события неприятного или даже бедственного содержания стали возникать в жизни Морхинина одно за другим. Они не всегда были словно бы закончены, но самим фактом своим продолжали напряженное, неуверенное состояние души. После расставания с Христей он чувствовал себя подавленным. Ничего хорошего, ничего обнадеживающего ждать не приходилось.

Однажды, выходя из редакции довольно известного журнала с очередным отказом, Морхинин увидел случайно лицо врага. У какого-то офиса с иностранным названием остановилась иномарка, кажется, «Вольво». Вообще Морхинин слабо разбирался в марках машин.

Из «Вольво» вылез крупный, мордастый типаж и открыл заднюю дверцу. По-видимому для дамы. Дамой оказалась редактор журнала «Новый полет юности» снулая Ирина Яковлевна в роскошном манто из шкуры ягуара! Она направилась в офис с иностранной вывеской.

Сопровождавший ее страж (один из тех, кто преследовал Морхинина) повертел мясистой образиной и наткнулся взглядом доберман-пинчера на бедного писателя. Глаз ищейки мгновенно загорелся жаждой преследования. Но прежде всего мордоворот был обязан сопровождать свою хозяйку. Щека стража перекосилась от бессильной злобы. Он показал Морхинину здоровенный, натренированный для битья кулак. И поспешил открыть перед Ириной Яковлевной дверь в офис.

Кто-то зашевелился на месте водителя, словно собираясь вылезти из машины. Не дожидаясь столкновения со старыми врагами, Морхинин перебежал в неположенном месте проезжую часть. Он рисковал попасть под колеса не останавливавшихся при подобном положении современных авто. Однако проскочил между ними со сноровкой опытного московского пешехода. Затем смешался с толпой и спустился в подземный переход.

Дома его ждала расстроенная и, как он понял, недавно вытиравшая слезы Тася.

– Что случилось, Тасенька? – обнял жену Валерьян, уже готовый к негативному положению самого неожиданного характера.

Оказалось, до нее дозвонилась из деревни тетка и донесла до столичной племянницы тяжелую весть: пропал старший сын ее, двоюродный брат Таси Алексей, так хорошо знакомый Морхинину. Плача, тетка говорила: разыскивали по всей округе внезапно выбывшего из жизни Алеху безуспешно. Обнаружили покореженный недавно приобретенный мотоцикл – с его номером, но без коляски. Купил какой-то тверичанин на рынке у неизвестного человека. В милиции мотоцикл зарегистрировали, не интересуясь прежним владельцем. Словом, Алеху не нашли ни живого, ни мертвого. Тетка рыдала по телефону, просила Тасю заказать в храме заочное отпевание ее сына, раба Божьего Алексея.

Тася обещала и тоже плакала. Погоревал и Морхинин, вспоминая отважного Алеху и самого себя вместе с ним в роли «черного копателя». А еще он вспомнил о том, что в недоступном и надежном местечке у него в комнате хранится подаренный Алехой вороненый вальтер. И к нему шесть боевых патронов. Что-то неясное, будто бы отдаленно намекающее, убеждало бывшего оперного хориста: жизнь его по неведомой причине входит постепенно в некое странное скольжение, и, вполне возможно, в смертельный «штопор». Почему? Этого он не умел себе объяснить. Кому он нужен? Пенсионер по выслуге лет, церковный певчий, неизвестный (а может, просто неталантливый) писатель. И еще более неизвестный поэт. Но интуиция подсказывала: подаренный Алехой вальтер ему пригодится.

Зима вступала в свои права: иногда шел снег, иногда морозило. Серые тучи все чаще застилали подсвеченное рекламами московское небо.

Тася и Морхинин пели в праздничном хоре храма Пресвятой Богородицы. Здоровье иногда пошаливало. Тася стала чаще простужаться. Руководила хором иной раз с повышенной температурой. А Морхинин нередко пел, проглотив таблетку, чтобы снизить давление. Нельзя сказать, будто он стал тяжелым гипертоником, но время от времени эта болезнь его донимала.

Тася отсылала по электронной почте его небольшие рассказы (чаще фантастику) в соответствующие редакции журналов. Иногда удачно. Но бедственное продолжение его неуклонно закручивающейся судьбы избрало для своих извещений телефон в коридоре коммунальной квартиры.

И именно так это выглядело черно-синим вечером, метущим за окном белой крупой: в коридоре дребезжит телефон, кто-то из симпатичных парней-соседей стучит:

– Валерьян, вас.

Морхинин подходит, думая о развитии фабулы своего приключенческого романа.

– Валерьян Александрович?

Он сейчас же узнал это нежное, срывающееся от горя сопрано.

– Юля? Вы, Юлечка? Вы… Что с ней?

– Умерла. – Юля плачет горько и жалобно, почти по-детски, хотя прошло десять лет с той поры, как он знал ее молодой девушкой.

Значит, Кристина Баблинская умерла недавно. Ее сестра еще не наплакалась.

– Но ведь положили на обследование. Почему – вдруг? Еще же не начали лечить. Ведь многих спасают…

Это Морхинин говорит совершенно зря. Христи, которая полусерьезно утверждала, что он ее единственный любимый мужчина, больше нет.

– Думали, у нее рак плазмы, – рассказывала, плача, Юля. – Это неизлечимо. Она знала, но надеялась немного пожить. А тут ночью приступ печени – и все. Как же так?… Она умерла в совершенном одиночестве. Только дежурный врач. – Неожиданно Юля перестала плакать. Видимо, взяла себя в руки и приступила к деловой части своего сообщения. – Валерьян Александрович, вы будете на похоронах? Кристину отпоют и похоронят на Даниловском кладбище. Там, где я вас с ней познакомила.

– Да, конечно, но… Видите ли, Юлечка, на отпевании и похоронах будет, наверное, присутствовать ваш супруг. А после того случая, когда он со своим спутником собирались меня избить, но меня спасло только ваше вмешательство, – с интонацией благодарности, но довольно уныло сказал Морхинин. – Мне бы не хотелось видеть вашего мужа.

– Ах, он и не помнит про то глупое недоразумение! – воскликнула Юля.

«Для хама, для обнаглевшего бандита это, может, и впрямь легкое недоразумение, – подумал Морхинин. – Расквитаться бы с ним… Да и с другими… – В душе он посмеялся над собой: экий я испанец-чеченец без кинжала. – Он приостановил самоиронию. – Зато с вальтером…»

– Мы вместе участвовали бы в отпевании, как когда-то, – настаивала Юля. – Все бы слушали и умилялись, не зная ваших отношений с покойной Христей, – Юля неожиданно усмехнулась.

– Моих отношений… с Христей? – переспросил Морхинин.

– Ну да, – уверенно произнесла Юля.

– Значит, вы осуждаете свою сестру? С каких это пор?

– С той Рождественской ночи, когда я изнывала одна в постели, а сестра занималась с вами любовью.

– Так вы не спали в ту ночь? Вы и позже знали о встречах Христи со мной?

– И не только с вами, но и с моим собственным мужем.

– Тогда я понимаю, как ваше горе искренне.

– Да, искренне! – крикнула в трубку Юля. – Несмотря ни на что!

– Нет, Юля, присутствовать на отпевании и похоронах я не буду. Как писатель, я приду почтить память поэтессы Баблинской в ЦДЛ на гражданскую панихиду. Извините, – чувствуя досаду, граничившую с бешенством, Морхинин положил трубку.

Утром, через день, он подумал и не пошел на гражданскую панихиду.

А еще через несколько дней по тому же телефону у него состоялся разговор с Юрием Ивановичем Зименковым.

– Как самочувствие? Как наши дела, старина? – бодро начал Зименков.

– Ты имеешь в виду бутылку «Белая лошадь»? Еще не откупоривал. Она по-прежнему стоит там, где поставили.

– Кто стоит?

– И бутылка, и лошадь. Там же лежит пачка «зеленых».

– Ха-ха-ха! Это очень остроумно! – однако в смехе Зименкова слышалось некое нервное сомнение.

– Все на месте, – еще раз подтвердил Морхинин. – Ты не хочешь ли переставить лошадь в другое стойло?

– Пока нет. У меня к тебе вопрос.

– Слушаю внимательно, навострив уши.

– Ты как-то говорил, что твою повесть «Круглый заяц» не вернули три журнала, хотя публикацию отклонили. Повтори названия этих журналов.

– Во-первых, патриотический безгонорарный журнал «Московское известие», – начал вспоминать Морхинин: – любовница старого хрена Лебедкина Горякова орала, что выкинула мою повесть в корзину для мусора. Дальше. Вернули с возмущением как «порнопроизведение» в «Столице»: больше всех смурела критикесса Капитолина. Потом долго тянули в журналишке «Новый полет юности»: редактор Ирина Яковлевна (фамилия инкогнито), неуловимая как Мата Хари, в конце концов заявила мне на улице, что наплевала на мою повесть, что я придурок, и потребовала отвалить от нее немедленно. После чего натравила на меня двух здоровенных холуев. Быть бы мне битому как – помнишь? – в vip-поселке с золотыми унитазами. Но я успел пырнуть одному по голени ногой… знаешь как?.. («Конечно, знаю! – подтвердил Зименков. – Сам сколько раз применял!») Недавно в кафе возле консерватории столкнулся случайно с этой выдрой…

– С какой? С Капитолиной?

– Да нет, не путай. Ирина Яковлевна опять напустила на меня двоих барбосов. У одного уже был готов кастет. Но я нашел проход в старенький дворишко с гаражами. Там меня один майор в отставке спас. Хороший мужик. А эти костоломы меня потеряли. Правда, одного я недавно заприметил в центре с его хозяйкой. Он тоже меня засек, кулачище показал.

– Так это чистый триллер! – восхитился по телефону Зименков. – Вот про все и накатай. А еще куда отдавал этого своего «Зайца»?

– А еще отнес в маститый журнал «Ноябрь». Там вежливо-изящно приняли распечатку, зафиксировали в компьютере. Ну, что ты! Прямо институт благородных девиц… Одна русая, вторая вороная в локонах: «Позвоните через месяц». Звоню. «К сожалению, отклонили». Прихожу, как вислоухий дурак: «Прошу вернуть мне мою рукопись». И начинается комический балаган: «Что? Как же так! Она лежала только что здесь, на этом столе. Какой ужас!» Пищат, ищут, валят друг на друга… «Ну, – говорю, – девицы, вам бы на эстраду, имели бы успех. В голом виде». – Морхинин малость приукрасил это событие.

– Теперь послушай меня, Валерьян. Все пропажи твоей повести неспроста. Идет погоня за кодом, который либо отпирает огромную сумму денег… Фантастически огромную! Либо код этот объясняет последний секрет нанотехнологий, дающий международный банковский счет на ту же гигантскую сумму.

– Это как у твоего Михаила?

– Очень может быть, – таинственно произнес Зименков.

– Эге, замечательно интересно. Но какое отношение все это имеет к повести о любви мальчишки из девятого класса к взрослой даме? Откуда в моей собственной, накаляканной вот этой рукой истории может возникнуть таинственный код, которого алкают бизнесмены, бандиты и спецсотрудники?

– Действительно, фантастическое совпадение. Какому-то неизвестному мне, но очень влиятельному и компетентнейшему лицу нужно было закодировать некое дьявольское число. Случайно ему попалась где-то в редакции твоя отвергнутая повесть. И он выбрал слово, дающее импульс для раскрытия кода секретного финансового или научного документа. Теперь усекаешь?

На этот раз Морхинин призадумался с мрачным видом. Там, где имеют место коды, дающие доступ к тончайшим технологиям и огромным суммам денег, всегда есть реальная угроза для человека, совершенно случайно попавшего (не ведая того) в беспощадную повседневную борьбу воротил мира. Они-то себя берегут. И то им не всегда удается спастись от пули квалифицированного киллера. Что уж говорить о беззащитном плебее на их пути?

– Я ухватил буквально кроху информации. Какое-то слово античной истории дает набор цифр, открывающий электронное требование. Слово находится в тексте отвергнутой повести писателя Морхинина, – продолжал нагнетать ажиотаж сказочных страхов и предположений зять члена Политбюро.

– Ну и куда мне теперь податься? Написать письмо в ФСБ? Там же обхохочутся. Подумают, что поехала крыша еще у одного маньяка, устремленного к раскрытию тайн и преступлений. Тогда как мне, скромному писателю, на все эти безумства искренне наплевать. Мне было бы приятно, чтобы мою повесть о юношеской любви напечатали. И уплатили хоть сколько-нибудь пристойный гонорар. Я считаю, моя повесть этого заслуживает. А тут: на тебе! Какой-то совершенно ненужный мне код.

Морхинин обиженно замолчал. Он будто онемел, но словно знал: неприятности только начинаются. Недаром говорили умные бородатые предки: «Пришла беда, отворяй ворота».

– Сейчас же встречаемся, – заволновался снова бывший друг детства, ныне, несомненно, примыкающий к касте ненасытных хапуг. – В ресторане или казино?

– В казино я не хочу, – устало отказался Морхинин. – В ресторане тоже говорить о, так сказать, литературе несимпатично. Да и люди разные подозрительные кругом. Приезжай, Юра, ко мне. Адрес пиши. На машину садись какую-нибудь старую, по-задрипаннее. Потому что в мой палаццо элегантные джентльмены обычно не ездят. Поищем, какое слово у меня в повести может использовать мировой капитализм.


XXV

Зименков прибыл в желтой тонкокожей куртке с воротником из седой лисы. Оставил на углу дома потертую, почтенного возраста «Ниву». Вошел в коммуналку шумно, с шуточками, со здоровенным тортом в высокой коробке, перевязанной алым бантом. Вспомнил, наверно, как жил до женитьбы с родителями и братьями в двух комнатах да с двумя соседями.

Сейчас в морхининской коммуналке находилась только старушка Татьяна Васильевна. Но она даже носа не высунула из своей комнаты. Недомогала.

После жизнерадостного вступления Зименков оглянулся настороженно:

– Где жена-то? Скоро придет?

– Поехала утрясать что-то с нотами для архиерейской службы. Наш храм должен посетить и провести литургию митрополит Истринский.

– Большое торжество?

– По церковным понятиям большое, – вяло подтвердил Морхинин. Не хотелось ему влезать в подробные объяснения, тем более что Зименкову эта сторона жизни совершенно неинтересна.

Сняв куртку, бизнесмен в канадском пуловере с белыми оленями сел за стол, стал серьезен. Морхинин указал на книжные полки, где позади черно-синих спин шекспировского издания упрятал он сумочку с барсовым оскалом.

– Может быть, заберешь сверхсекретный предмет? – спросил Валерьян. – А то неуютно: вдруг каким-нибудь чудом кто-то доберется…

– Будем надеяться, что все сойдет хоккейно.

– Что? – не сразу сообразил писатель. – А… «о кейно». Ладно, жаргонисты, сленгоделы, англостеники… Давай займемся «Круглым зайцем», – он достал компьютерную распечатку повести.

Сели, касаясь друг друга локтем, сосредоточились.

– Я не знаю, как может выглядеть слово, содержащее цифровой код, – сказал Морхинин сердито. – Но у нас, по твоим сведениям, есть примета. Слово или, может быть, имя, относящееся к античности. Читаем.

Морхинин спокойно, но все более вдохновляясь, перечитывал свою повесть. Следя за текстом, Зименков чем больше слушал, тем явственнее в его узких глазах проскальзывало одобрение.

– Здорово пишешь, Валя, – шептал он время от времени.

– Нас не интересует качество прозы, – ответил на его похвалы Морхинин. – Нам нужны античные слова. Итак, герой повести Сергей ходит в спортивное общество «Спартак». Его классическая борьба теперь названа греко-римской, и об этом по ходу фабулы упоминается. Фиксируем: греко-римская.

– И то, и другое в названии борьбы можно считать античным, – рассудил Зименков. – Но что-то мне подсказывает: не то. Слишком примитивно для обозначения кода.

– Хорошо, оставим как бы на полях листа. Помнишь, что такое оставить «на полях»? «Примитивно», ты сказал… По-моему, «примитивно» как раз и требуется для шифровальщика кода. Ну ладно, поехали дальше. «Когда приятели Сергея и знакомые девушки собирались у кого-нибудь на день рождения, он заваливал всех эрудицией, читая наизусть стихи. Это было тогда модно: что-то вроде интеллектуальной викторины. Кто-нибудь из взрослых гостей подкидывал задание молодежи… А наш сладострастник из девятого класса сразу догадался и читает: «Пой, о богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына, гибельный гнев, причинивший ахейцам страданья без счета, ибо он в область Аида низвергнул могучие души многих и славных мужей…».

– «Илиада»? – не ударил лицом в грязь Зименков. – Гомер?

– «Илиада», Гомер, – подтвердил Морхинин. – Нужные нам слова: Ахиллес, Пелей… Аид…

– Аиды – это евреи? – наморщил лоб Зименков.

– В нашем случае это греческий бог царства мертвых, хотя я тоже однажды слыхал, как оркестрант назвал почему-то своего приятеля «аид». Тут я профан. Да, не забудь: Спартак.

– Стой, Валерьяша, ты пропустил «ахейцев»…

– Читаем дальше…

Однако, сколько ни вглядывались сообщники в текст морхининской повести, никаких «античных» слов обнаружить больше не удалось. Зименков помрачнел.

– Дашь мне рукопись на неделю? – спросил он Морхинина.

– Три распечатки в трех редакциях не вернули… Забирай, хоть насовсем. Мне все равно. Может быть, где-то уже напечатали, заменив автора, название и главных героев. Даже место действия ничего не стоит перенести из Москвы в Питер, например, или… в Ростов-на Дону.

Зименков положил повесть Морхинина в полиэтиленовый футляр и стал одеваться.

– Сегодня мы с сыном еще раз будем тщательно прочитывать твою повесть.

– А я скажу так: это блеф. И повестуха моя никакого отношения к вашим жутким коммерческим тайнам не имеет. Ведь случаются разные совпадения в жизни. Ну, потеряли дуры-бабы, растерехи, нахалки… А ты – код! Всемирная тайна!

– Нет, тут просочилась информация из совершенно закрытых инстанций. Я просто так не стал бы психовать и тебя беспокоить.

– Деньги вон лежат, можешь взять. Еще не потратил робкий поэт.

– Я сказал: «Это подарок!» – неожиданно покраснев, злым голосом крикнул Зименков.

– Хорошо, хорошо. – сказал Морхинин. – Не волнуйся.

Зименков уехал. Морхинин подошел к окну своей не слишком просторной комнаты и долго стоял. Меркнущий свет неба лился ему в глаза, и от этого становилось еще более грустно. Грустно было от странной заварухи с повестью. Возможно, Зименков выдумал все эти выкрутасы и ужасы. Но зачем? Значит, у бизнесмена есть какой-то резон. Есть резон и у редактора Ирины Яковлевны. И в «Ноябре». Кто-то ими всеми руководит, какой-то таинственный кукловод.

А еще было грустно до сосущей тоски, что неожиданно заболела и умерла Христя Баблинская. А нежная, совестливая Юля последние годы ненавидела свою непутевую сестру за то, что она спала и с ее мужем тоже. И даже припомнила давнюю Рождественскую ночь, в которую она бодрствовала, ревнуя Морхинина к Христе. И было неудобно перед самим собой из-за того, что он не заставил себя пойти хотя бы на гражданскую панихиду. Последний раз взглянуть на соболиные брови и траурно опущенные ресницы.

Морхинин открыл в шкафчике старомодного буфета нижнюю створку. Там находилась зименковская «Белая лошадь». По-прежнему запечатанная. Валерьян Александрович хмуро посмотрел на нее. Взял початую бутылку обыкновенной водки и рюмку. Налил и выпил, не закусывая.

Слезы сожаления и досады текли по его щекам. Мужчина постыдно пользовался отсутствием жены, чтобы погоревать об умершей любовнице. Совестно. И смешно. Ведь Кристина Баблинская, кажется, четырежды была замужем официально. Партнеры же ее временных связей выстраивались в многочисленную шеренгу. И среди этой шеренги жался сбоку неудачливый человек, неизвестный писатель и поэт, бывший некогда оперным хористом.

Ах, Обабов! Где ты теперь обитаешь, любитель ипподрома и полнотелых блондинок? Зачем ты капнул в душу наивному Морхинину каплю неотразимо проникающего яда, убеждая его стать писателем? Вот к какому разочарованию привело это настойчивое убеждение скромного церковного певчего.

Еще раз проштудировав внутри сознания свою ненапечатанную повесть, Морхинин подошел к общему телефону в коридоре. Он позвонил Зименкову на мобильный, который предусмотрительно был ему оставлен.

– Это Валерьян. Запиши в записную книжку слово «Форум». Ты понимаешь? Мы пропустили. Форум – это центральная площадь в Риме, где собирались все граждане, имеющие право выбирать… Ты понял? При чем площадь? Сергей в моей повести идет со своей взрослой любовницей в кинотеатр «Форум» рядом с Сухаревской площадью. Вот тебе слово, в котором вполне может быть заключен код. Чего? Мишкиным методом? Желаю удачи.

И опять звонок.

– Морхинин? Здрасьте. Вас майор Колосков беспокоит. Не вспомните?

Морхинин озадаченно помолчал и тут же воскликнул:

– Майор-ракетчик, потом десантник? Роман Петрович? Эх, как хорошо, что вы позвонили! А я уж скучаю по крепкому, жизнелюбивому человеку. Все такая кругом темная возня да тоска… Вот вы и решили объявиться: всякую хандру зачеркнуть, спаситель вы мой.

– Значит, признал, Валерьян Александрович? Ну, и добро. Как самочувствие-то? Терпимо? И то хлеб. А я вот по какому поводу. Завтра ко мне вечером Лида должна заехать. Мечтала повидаться. Как ты?

– Приеду. И Лиду, и вас увижу с радостью. Напомните адрес.

Войдя в дом, где жил в квартире своей двоюродной сестры майор Колосков, Валерьян Александрович поднялся на пятый этаж. Ему открыл сам бывший офицер.

– Вот и вы наконец, а мы уж заждались, – сказал он, приветствуя Морхинина рукопожатием, от которого заныла рука. – А вот и Лида…

Лида Соболева была теперь редактором нового журнала «Семья». Она выглядела по-прежнему хрупкой, неуверенной и миловидной. Но миловидность ее поблекла, заострив скулы, углубив тени под спокойными серыми глазами. При встрече с Морхининым она засмущалась и покраснела.

– Не прошло и двенадцати лет… – начал шутливо Морхинин, целуя ей руку.

Морхинин, будто внезапным приемом иллюзиониста, извлек из-за спины букет хризантем и преобразил их изысканным подбором скромное застолье. А затем вытащил из сумки торт с фруктами и лимонным желе.

Лида тихо светилась от необычайной сердечной радости их маленького торжества. Водку она пила микроскопическими дозами и без устали потчевала Валерьяна и брата своими салатами, паштетом, селедкой, прикрытой так называемой шубой, жареными куриными крылышками и собственными заготовками в банках. Она хорошо готовила и, наверно, вообще умело делала все, что издревле требуется от женщины-хозяйки. «Потому и не стала писательницей, – без всякой иронии подумал Морхинин, – слишком женщина милая и человек хороший.»

– Я тогда еще, прочитав ваш рассказ, поняла, что вы станете заметным писателем, – говорила она с ласковой улыбкой Морхинину.

– Надо быть ворошиловским стрелком, чтобы среди лавины современных знаменитостей высмотреть меня. – посмеивался писатель.

– У меня на полке все ваши романы, – настаивала Лида Соболева, – повести и рассказы, выходившие в журналах. И стихи ваши я люблю. Они отличаются музыкальностью и разнообразием тем.

– Валерьян, гляди-ка! Лида двенадцать лет ходит в твоих поклонницах, а ты и не знал, – наливая себе и новообретенному другу, веселился Роман Петрович Колосков, хотя сам не имел особого пристрастия к литературе. – Во какая у меня сестричка! Верная любительница твоего творчества!

– Я не одна считаю Валерьяна Александровича талантливым писателем, – продолжала свои дифирамбы Лида. – У меня немало подруг, которым нравится его проза. И стихи тоже. А то, что о нем не пишут в критических статьях и не упоминают в СМИ… Просто он им неугоден. К тому же он не занимается саморекламой.

– На саморекламу у меня тугриков нету, – заливался смехом Морхинин, тая от похвал женщины, профессионально разбирающейся в его ненадежном и слабооплачиваемом ремесле. – Сначала надо в каком-то бизнесе нагрести себе деньжищ, а потом издаваться стопятидесятитысячными тиражами за свой счет. Знаменитости рождаются так! Но читающий народ их не любит. Впрочем, молодежь приучили к разным фокусникам, к бесконечной мистике, непристойностям и уголовному лексикону…

– Ничего не поделаешь, другое не берут книжные магазины… – сказала Лида Соболева.

– До смешного доходит, – Морхинина разобрало. – Один редактор недавно признается мне: «Содержание требуется в десять раз примитивнее, а язык – в двадцать раз беднее. Как в подростковой компании, когда курят в туалете». «Так вы этот сборник выпускаете для подростков, что ли?» – спрашиваю. «Нет, – отвечает, – для взрослых с интеллектом подростков».

– Это ответ честного человека, – грустно усмехнулась Лида. – Но он лукавит. Примитива, стандарта требуют те деятели, от которых зависит издание и продажа. Они навязывают публике и этот стиль, и идеологию. А будешь упорствовать – с работы уволят. Могут издание закрыть. Сколько хороших журналов задохнулось. И ведь никакой политической оппозиции, просто пытались соблюсти традиции русской словесности!

– Хватит! – хлопнул крепкими ладонями Роман Петрович. – Ты лучше спой нам что-нибудь, Валерьян. Я хоть на службы не хожу, а слушать, как в храме поют, обожаю.

– Ой, и правда, спойте, – с тихой нежностью в интонации присоединилась к брату Лида.

Морхинин громко сказал: кха, кха… и потрогал двумя пальцами нос. Все эти извечные приемы вокалистов были неизбежны перед издаванием опертых на диафрагму певческих звуков.

– Ну как? В голосе? – спросил с серьезным видом Колосков и приготовился слушать.

– Сейчас узнаем… – хмыкнул Валерьян. – Я давно не пел соло.

Морхинин встал, нашел глазами иконки Спасителя, Богородицы и святого Петра, прикрепленные к торцу платяного шкафа. Для пущей важности перекрестился. Слегка откинул голову, левую ладонь приложил чуть ниже груди и запел: «Приидите ко Мне, вси труждающиеся и обремененнии. И Аз упокою вы…» Стихира была красивая и трагическая, а голос Морхинина плавно лился волной, баритональной вверху, а книзу более басовитый. Недаром он всегда считал себя basso cantante.[11]

Лида пару раз моргнула длинными ресницами, сдерживая набегавшие слезы. Майор в отставке сидел, опершись на спинку стула локтями и опустив голову. Когда певец смолк, восторгу слушателей и горячим восклицаниям невозможно было уместиться в комнате.

– Нет, я не понимаю, как это происходит! – пылая от впечатления и выпитой водки, хватался за лысоватую голову майор. – Человек вдруг преобразился в орган… Кстати, по славянски это еще больше завораживает… Нет-нет, пой еще и еще! Можно не церковное, только пой.

– Да, – присоединилась Лида, – пожалуйста, Валерьян Александрович. – Она, наверное воспринимала этот импровизированный концерт как большую удачу в своей монотонной жизни.

Морхинин спел старинный романс Гурилева «Однозвучно гремит колокольчик». Слушатели требовали, и он, как говорится, «завелся». Когда певец чувствует: голос подчиняется и может свободно выразить смысл того, что заключено в песне или романсе, он сам не в силах остановиться. Ему хочется, чтобы его слушали, а он собирал бы жатву похвал…

Однако пора было и честь знать.

– Лидочка, мы обязательно с вами пойдем на какой-нибудь концерт… Я вам обещаю консерваторию или Зал Чайковского… – взмахивая сигаретой в левой руке, а правую просовывая в рукав пальто, громко заверял Морхинин.

Мысли его при этом были вовсе не безгрешны, как у всякого подвыпившего и имеющего успех мужчины. Нельзя сказать, что Лида Соболева очень нравилась ему внешне, но сущностью своей чрезвычайно привлекала. Остальное довершалось проглоченным алкоголем.

– Я провожу тебя, Валя, до метро, – надевая зимнюю куртку, объявил Колосков. – Уже ночь, сейчас в Москве неспокойно.

– Как хочешь, – сказал Морхинин, после чего обнял Лиду и поцеловал ее в обе щеки, крест-накрест «по-православному». – Лидочка, до встречи. Спасибо за прекрасное угощение.

Уже одетый, он вернулся, снял шапку и поцеловал Лиде руку, демонстрируя элегантность бывшего артиста. Потом только вышел на лестничную площадку. Колосков шагал за ним, иногда как бы поддерживая гостя под руку.

Приятели шли, оживленно разговаривая. Колосков все время хотел насмешить Валерьяна Александровича старыми анекдотами. Но тот лишь устало улыбался и поддакивал, чтобы не обидеть анекдотиста.

Они прошли приблизительно половину пути до станции метро «Арбатская». Внезапно из двух одновременно затормозивших машин выскочили люди и бросились к благодушествующим собеседникам. Морхинин не успел сосчитать: шесть?.. «Это за мной… Конец», – подумал писатель и сделал шаг в сторону от Колоскова, словно готовя себя к задержанию.

Однако люди, одетые в гражданское, грубо его оттолкнули. Они схватили майора. Двоих тот точными ударами тут же послал на притоптанный снег тротуара. Но остальные навалились скопом, и Роман Петрович протащил их на себе под аккомпанемент матерного красноречия несколько шагов.

– Стойте! – закричал своим звучным голосом Валерьян. – Это русский боевой офицер! Майор! Трижды награжденный, дважды раненный в Чечне…

– А сейчас преступник, – повернув к Морхинину красное злое лицо, прохрипел один из нападавших. – «Скинов» учит боевым единоборствам…

– Каких «скинов»? – стараясь протиснуться сквозь сцепившуюся с Колосковым, сопящую гурьбу, возразил Морхинин. – Он работает инструктором в фитнес-клубе «Ромеро»… Милиция! На помощь!

– Ну мы-то поважнее твоей милиции, – опять прохрипел краснолицый и вдруг сильно ударил Морхинина кулаком по корпусу, по сломанному в vip-поселке, плохо сросшемуся ребру.

Скорчившись от острой боли, Морхинин упал и получил еще удар ногой в живот. Валерьян видел, как напавшие разбили лицо Колоскову. Хлынула кровь, но майор еще сопротивлялся, бодаясь головой и лягаясь изо всех сил. Наконец его повалили и, заломив руки за спину, надели наручники.

– Взяли? – свирепо спросил кого-то пожилой в дубленке и ондатровой ушанке. – Отправляйте.

– В управление? – уточнил краснолицый.

– Да, в управление. А этот кто такой? – он указал на лежавшего Морхинина.

– По поводу другого предписания не имеем.

– Живой?

– Так точно, живой.

– Ну, тогда поехали.

Прохожие, приостанавливаясь, наблюдали сцену задержания. Какой-то человек с лицом восточного типа присел около Морхинина:

– Вам больно? Вызывать «скорая помощь»! Может быть, дать нитро?

Присевший повернулся к другому, похожему на него, но в тем но-красной чалме и кожаной куртке. Тот заговорил на незнакомом языке. Морхинин уже пришел в себя и, скрипя зубами, старался встать.

– Не нужно «скорую помощь»!

– Надо взять авто, ехать свой дом.

Морхинин вспомнил, что у него почти не осталось денег. Потратил на цветы и торт. «Держись, Валерьян, не скисай. Обязательно доберись до дому. Тася поможет. Не помирай, писатель самого читающего народа». Насмешка над самим собой заставила его внутренне собраться.

Оба восточных человека помогли Морхинину удержаться на ногах.

– Авто, авто… – повторяли они, наклонив к нему смуглые лица.

– Well, very good, gentlmens. I go to home. Thank you very much.[12]

– No, taxi, – сказал тот, который очень красиво смотрелся в чалме. Он поднял и подал Морхинину его шапку.

– Ничего. Я еду на… метрополитене.

Они довели его до «Арбатской».

– Вам здоровие, – сказал старший.

Морхинин благодарил и попытался узнать их национальность.

– Хинди. Из Дели ехали на Москва.

«Индусы помогли. Далекие смуглокожие люди. Один немного говорит по-русски. Наши не помогли», – анализировал происшедшее с ним Валерьян Александрович.

В полночь он добрался до своей комнаты.

– Тасенька, меня избили бандиты.

– От тебя пахнет водкой и женскими духами.

– Я был в гостях у одного бывшего военного.

– Он душится, как дама в театральной ложе?

– Духи его двоюродной сестры. Это редактор, которая помогла мне когда-то найти и издать мою вещь. Я тебе рассказывал.

– Не помню, – Тася обиженно посмотрела в сторону.

Она молча страдала, испытывая банальную женскую ревность. Ведь она внутренне жила только его интересами, его писательской жизнью. Ей приходилось буквально разрываться между пьяницей сыном и любимым человеком, брак с которым так и не был оформлен. Она держалась сейчас подчеркнуто сурово, словно оставляя за собой право выражать несправедливую обиду.

– Ты мне не веришь? – простонал Морхинин, пытаясь самостоятельно снять костюм и рубашку.

Тася посмотрела на него еще раз внимательно.

– Боже мой! Валя, что с тобой? Скорее «скорую»! – невольно скаламбурила она, почти плача от досады и жалости.

Когда сняли рубашку и белье, она увидела на теле Морхинина громадный кровоподтек.

– У тебя жуткая гематома там, где был перелом…

– Не надо «скорую», – сказал Морхинин. – Мне надо позвонить сестре Романа Петровича. Его скрутили и увезли в наручниках.

Тася бросилась искать мазь. Позвала соседку Татьяну Васильевну. Вдвоем они наложили компресс.

– Но тебе нужен покой и обезболивающее.

– Это человек, который спас меня в прошлый раз.

Вошел сосед, тот, что научил Тасю работать на компьютере.

– Ого, что это с вами, Валерьян?

– Не то бандиты, не то менты. Нет, скорее какие-то спецсотрудники. Вроде ОМОНа, но в гражданском.

– ФСБ? – спросил молодой сосед, хмурясь. – Что им от вас нужно?

– Я шел с человеком, которого обвиняют в подготовке скинхедов. Он бывший офицер, воевал в Чечне. Это им по барабану, как модно теперь лопотать. У тебя есть мобильный? Принеси, мне надо позвонить.

Морхинин разыскал телефон и позвонил. Лида взяла трубку.

– Лидочка, я хочу вам сказать…

– Я уже все знаю, Валерьян Александрович, – перебила Лида. – Роману позволили позвонить. Его задержали как экстремиста. Сказали, что два раза в неделю он тренирует какую-то группу скинхедов. Безвозмездно. Для совершения экстремистских действий против граждан других стран. Говорят: расист. Какой он расист? Чего выдумывают? У нас раньше такого слова-то никто не знал.

– Не переживайте, Лида. Все, может быть, обойдется, – успокаивал Морхинин. – Идите завтра с заявлением в прокуратуру. Меня они тоже немного помяли. Только подживет, я приду в прокуратуру или в суд, когда будет нужно. Как свидетель. И как потерпевший.

– Завтра нужно вызвать врача, – вставил совет Игорь. – Пусть осмотрит Валерьяна и напишет официальное заключение. Хотя нынешние суды и прокуратуры бесполезны для простого человека. Правосудие применяется к тем, у кого лопатник набит зеленью.

– Будем надеяться на лучшее. До свидания, постарайтесь успокоиться, – сказал Морхинин Лиде, укладываясь на ложе страдальца, на котором несколько лет назад он уже претерпевал мучения. Правда, тогда у него еще разбили лицо. Сейчас он был бит более предусмотрительно. Лицо его изобличало страдания только меловой бледностью.

– Я сейчас шприц принесу, – заявил молодой сосед. – Укол обезболивающий сделаю писателю. Пусть не пьет водку с экстремистами.

– Ты же электронщик, а не медик, – удивился Морхинин. – Откуда у тебя замашки сестры милосердия? – шутилось с большим трудом.

– А вот ты, Игорек, про лопатник с зеленью… – напряженно раздумывая, спросила парня старушка Татьяна Васильевна. – Это что за средство такое?

Несмотря на бедственное положение Морхинина, все не удержались от усмешки.


XXVI

Через неделю Морхинин стал осторожно выходить на улицу.

Он встретился с Лидой Соболевой. Оба отнесли заявления в прокуратуру и в отделение милиции на Старом Арбате. Соболева требовала объяснений по поводу неправомерного задержания родственника. Морхинин как свидетель и как потерпевший выразил письменное возмущение по поводу произвола.

– Колосков оказал активное сопротивление, – сварливо заявила представитель прокуратуры, крупная некрасивая женщина в синем мундире. – Он почти нокаутировал двоих сотрудников в момент задержания.

– Задерживали Колоскова так, будто он совершил убийство!

– Он связан с организованной группой скинхедов, – буркнула представительница прокуратуры. – Занимается подготовкой экстремистов.

– Это надо вначале доказать, – вспылил Морхинин. – Если спортивный инструктор тренирует на общественных началах группу молодежи, это не значит, что он готовит экстремистов. В демократическом обществе… у вас ведь демократия…

– У кого это «у вас»? – злобно перебила женщина в синем мундире. – А у вас не демократия?

– У нас бесправие, рукоприкладство, не имеющее оснований задержание. Хоть бы постыдились иностранцев. Меня два индуса подняли с тротуара. За что били меня? Один из задерживающих… краснорожий такой… гад…

– Ну, вы поскромнее тут выражайтесь… – с пожелтевшим от ярости лицом стукнула по столу прокурорская дама.

– Ха, ха, ха! – театрально воскликнул Морхинин. – Послушали бы вы, как орали матом ваши сотруднички на всю Арбатскую площадь!

– Это не наши сотрудники, – несколько убавила нажим женщина в мундире. – Мы будем еще выяснять.

– Вот и выясняйте, какой краснорожий гад ударил кулаком по больному ребру, а потом ногой в живот пожилого человека, члена Союза писателей? Кстати, вот заключение врача. Я еще напишу обо всем этом и опубликую в газетах… – навалился с подобием журналистского пыла Морхинин. – И в Интернете… На весь мир напишу… На русском, английском и на китайском…

В отделении милиции они явились к начальнику. Молодой полковник, сияющий отменным здоровьем и, по-видимому, материальным благополучием, встретил их весьма любезно. И тут же начал шутить:

– Это не наши опера. Клянусь, у нас я лично допросил каждого. Они только руками разводят. Я тоже не понимаю, чем вызвано такое безобразие?

– Преступление неизвестных, как вы утверждаете, лиц произошло в вашем районе, господин полковник… – Морхинин с демонстративным вызовом глядел в упитанную физиономию милицейского начальника.

– Вообще-то положено обращаться «товарищ» или «гражданин»… – как бы замаслившись от явно импонирующего ему слова, поправил Морхинина довольный жизнью руководящий чин.

– Ну, какой вы… товарищ? – отреагировал избитый писатель. – вы господин… майн герр оберст… Когда меня известят?

– Как только все проявится, – внезапно потемнев и надувшись, произнес полковник.

Лида и Морхинин вышли на древнюю московскую улицу, пеструю от иностранных реклам, гремящую самодеятельными рок-группами, торгующую фальшивым советским обмундированием и наградами, переполненную праздными зеваками, озабоченными жуликами и закамуфлированными проститутками.

Лида вздохнула.

– А меня с работы уволили.

– Как? Почему? – поразился Морхинин.

– Какие-то влиятельные господа потребовали от моего директора, чтобы он не держал в журнале сестру экстремиста.

– Вот мерзавцы! – отреагировал ожесточенно Морхинин. – Куда же вы пойдете? У вас есть что-нибудь на примете?

– Пока нет. Будем жить на мамину пенсию.

– Тогда одну минуту. Дайте мне мобильник, если есть.

Призадумавшись, Валерьян Александрович вспомнил номер телефона в редакции газеты «Московская литература», где верховодил Лямченко.

– Извини, Коля, за беспокойство. Это Морхинин.

– Шо?! Ты разве живой? Мне докладывали недавненько, шо некто Морхинин похоронен с почестями на буддийском кладбище, як видный представитель россиянской литературы, – Лямченко усердно забавлялся своими украинизмами.

– Ну, хватит тебе. Я еще живой.

– А если ты не вмер, то шо ж ты исчез, сукин сын, на целых три года. Я думав уже, шо тебя застрелили на дуэли. Или переехала электричка. Ну, и шо тебе треба в редакции?

– У моей знакомой, очень хорошей женщины…

– О! То тебе верю с першего разу, ты специалист.

– Перестань. У нее арестовали брата по обвинению в экстремизме. За то, что он обучал группу парней боевым искусствам.

– Так. Слухаю дальше.

– Он трижды награжденный, дважды раненый офицер. Ветеран чеченской войны.

– Ну, это им наплевать, – заметил Лямченко. – Наоборот, такая характеристика даже усугубляет его вину. Как его именуют?

– Майор в отставке Колосков Роман Петрович.

– Попробуем что-нибудь про него узнать по нашим каналам, – важно произнес Лямченко. – Шо еще?

– Его двоюродную сестру, Лидию Сергеевну Соболеву, в связи с таким родством уволили. Жить не на что. Мать – пенсионерка. Я прошу тебя помочь ей.

– А шо она умеет делать? Полы мыть? Может, борщ варить?

– Она окончила филологический институт.

– Ха! Так мы с ней однокашники? То другое дело. Поэтесса?

– Нет. Ее выгнали из журнала «Семья».

– Так то ж вонючая гламурная похлебка с киселем. Очень хорошо, шо выгнали. У меня найдется место. А, як Микола понадобился, так сразу Морхинин ожил! Ух, жук…

– Спасибо, Коля. Ты не пожалеешь.

– Ну, давайте. Жду тебя… с твоей Лидой.

Когда приехали в редакцию, Лямченко показал себя весьма предупредительным и в будущем, очевидно, благожелательным шефом. Любезно поздоровавшись с Соболевой, он сделал вид, будто хочет ударить Морхинина за его длительную пропажу. Но Валерьян Александрович искренне испугался:

– Осторожно, Коля! Меня ведь били за то, что я был рядом с майором.

– Эх, не везет тебе, брат! Терпи. Бог тебя испытует. Правильно, что Колосков учит ребят боевым искусствам. Смогут хоть защищаться, – сказал Лямченко Лиде и пригласил ее к компьютеру.

Соболева показала отличное владение пресловутым электронным агрегатом. Послала несколько писем, перепечатала пару текстов и заметку в газету. Затем нашла электронные адреса нужных финансовых ведомств.

– То, шо мне треба, як воздух. Замечательно, прекрасно и чудесно, – оценил Лиду Лямченко. – Придется полуторный оклад платить. Прошу вас, Лидия Сергеевна, подписать договор с редакцией газеты и Издательским домом «Российская литература».

Морхинин едва заметно усмехнулся, слушая похвалы Миколы, особенно когда тот упомянул про полуторный оклад. Он-то знал: энергичный и преданный делу Николай Иванович крайне тяжело расстается с деньгами. Даже с чужими, как Морхинин убедился на собственном примере.

Тем не менее он отправился домой с чувством выполненного долга. Однако, увидев за открывшейся входной дверью взволнованное лицо Таси, сразу сообразил: «У нас беда!» И припомнил, как еще в прошлый раз шутил – «отворяй ворота». Ну так: приключения продолжаются.

– Что? – спросил Морхинин, чувствуя учащающийся ритм сердца.

– Звонила твоя старшая Соня… – расстроенно начала бледная Тася.

– Что-нибудь стряслось с Машкой? – запаниковал Морхинин, прежде всего охваченный тревогой о внучке: «Девке тринадцать исполнилось, сейчас такое время…»

– Нет, – сказала Тася, выставляя ладони. После чего огорошила. – Нет, – повторила она, – не с Машей… У Сони убили мужа.

– Убили Андрея? – В течение всей сониной жизни с этим настойчиво-резким бизнесменом Валерьян старался с зятем не встречаться. И практически не знал его, как человека. Но… – Убили?!

– Соня просила тебя позвонить ей на работу.

– Плачет? – спросил Морхинин, вообразив рыдания дочери, когда набирал номер телефона.

Подошла секретарша с надменным голосом.

– Ставрову Софью Валерьяновну.

– Переключаю.

– Соня, ты?

Голос Сони показался Морхинину таким же спокойным, как всегда. Только возникло ощущение, что ей трудно произносить слова, шевелить губами и языком.

– Я, – сказала Соня. – Я тебе звонила.

– Доченька, как же это произошло? Когда?

– Позавчера.

– Почему ты не позвонила сразу?

– Было много хлопот.

– А когда похороны? – уточнял сочувствующим голосом Морхинин. – Где?

– Андрей уже похоронен. Кремирован.

– Когда? – Морхинину вдруг стало дурно.

– Сегодня утром.

– Но почему не позвали меня? Андрей мой зять все-таки.

– Ты его почти не знал и никогда не общался с ним. Зачем?

– Что – зачем? – Морхинину почему-то захотелось плакать. Ну, как же так? Что за странное оцепенение? Убили молодого энергичного русского мужчину! И кругом – абсолютное неподвижное спокойствие. Похоронили, конечно, богато. И, кажется, более хладнокровно, чем если бы убили собаку. – Ты плакала? А Маша? Как она?

– Оказалось, Маша очень любила своего отца, – медленно произнесла Соня. – Она сейчас у бабушки. Нет, не у твоей бывшей жены, разумеется. Она с Инной Николаевной.

– Мать Андрея, наверное, безумно страдает.

– Ничего, – сказала Соня, подумав. – Инна Николаевна – железная старуха. Маше у нее пока хорошо.

– Но какова причина? Что говорит следствие?

– Следствие идет. (Морхинин почти воочию представил, как Соня пожала плечами.) Они сейчас все друг друга убивают. Бизнесмены, губернаторы, депутаты, генералы… Что ж поделаешь! Меняется верхний слой. («Боже мой, как она размеренно говорит все это! Она не любила своего мужа? Или… что же?») Папа, у меня дела. Я теперь помощник управляющего фирмы «Оссиан». Поговорим позже. Например, через три дня. Мне нужно кое-что у тебя узнать.

– Звони. Я тебе очень сочувствую. Ужасно это все, страшно и грустно. Где его убили?

– Около офиса. Андрей выходил из машины. Какой-то человек выстрелил в него и скрылся. Вот и все.

– Держись, целую тебя, девочка. Стерпи.

– Хорошо, папа. До свидания, – и она положила трубку.

Соня позвонила, как и обещала, через три дня. Морхинин внутренне напрягся, будто ему предстоял важный разговор не с родной дочерью, а с каким-нибудь дотошным и недоверчивым следователем. Однако его музыкальный слух определил что-то вкрадчивое и непривычно целеустремленное в интонации, с которой дочь произнесла «Мне нужно кое-что у тебя узнать».

– Где мы увидимся? – спросил Валерьян Александрович, почему-то волнуясь. – Мне приехать к тебе или… как?

– Я приеду к тебе, – с некоей осторожностью почему-то сказала Соня. – И… нельзя ли как-нибудь спровадить твою Таисью Федоровну? Мне требуется конфиденциальность. Ты не обижаешься?

– Да нет. Таисья Федоровна в храме репетирует с хором. Скоро Рождество, потом Крещение. Я остался дома специально в ожидании твоего звонка.

– Спасибо. Я буду скоро, минут через сорок. Поеду на метро, чтобы не стоять в пробках. А потом мой шофер приедет к твоему подъезду.

Ровно через сорок минут звонок у входной двери. Морхинин вздрогнул, как перед чем-то неприятным. Вошла Соня в чужом потертом пальтеце. Шапочка тоже чужая, серая, шерстяная. Сапожки скромные, старомодные. В руках большая сумка, перехваченная широкими ремнями. Ничего не напоминало обычно модно одетую, слегка надменную бизнес-леди. Лицо похудело. Даже мороз не подействовал, бледненькая. Значит, страдает все-таки.

Морхинин обнял дочь, погладил по стройной узкой спине. Она размотала шарф и, как всегда, спокойно поцеловала отца в щеку.

– Я у тебя пальто сниму. Не хочу здесь, – Соня указала на общую вешалку.

– Да-да, проходи. Раздевайся, садись. Сейчас выпьем чаю. Или, может быть, поднимем по стопке за упокой души убиенного раба Божия Андрея?

– Нет, папа, не надо чая. Тем более спиртного. Давай поговорим. Скажи мне, ты знаешь довольно крупного бизнесмена… Зимникова? Вроде бы ты с ним учился в школе. Он с семьей постоянно проживает в Швейцарии. А здесь осуществляет какие-то финансовые проекты вместе со старшим сыном.

– Ты, наверно, имеешь в виду Зименкова… Это мой школьный товарищ, Юрий Иванович Зименков.

– Андрей последнее время был с ним в близком контакте. Они постоянно совещались. Я не имею никакой информации об их делах. Но Андрей однажды проговорился, что они затеяли очень крупное дело, какой-то всемирный проект, связанный с новейшими нанотехнологиями. Что-нибудь ты об этом знаешь?

– Я знаю от Зименкова очень мало. Но тебе открою то, что доступно моему примитивному в таких вопросах разуму. Первое – это некое феноменальное изобретение, совершенное сыном Зименкова Михаилом. Ему лет двадцать пять – двадцать семь. И сам Юрка… Юрий Иванович… в совершеннейшем восторге от талантов своего сына.

Соня почему-то поежилась, и Морхинину показалось – еще сильнее побледнела. Она достала из кармана красивого брючного костюма, который скрывался под бедным пальтецом, пачку иностранных сигарет. Вынула длинную, с золотым росчерком, бумажную трубочку. Щелкнула дорогой зажигалкой. Пустила дым белой струйкой, потом спохватилась:

– Ты не возражаешь? Ой, придет Таисья, сразу учует…

– Да ладно, кури, – сказал Морхинин и затем с застенчивостью некурящего попросил: – и мне дай-ка…

Они покурили вместе. Морхинин открыл форточку и снова уселся напротив дочери.

– Теперь по поводу контактов Зименкова с Андреем, – продолжал он. – Вот об этом я абсолютно ничего не знал. Но тебе, как его вдове и своей дочери, так и быть, поведаю. Суть открытия Михаила Зименкова каким-то образом проявляется, я думаю, в драгоценных кристаллах или в чем-то подобном, заключенном в металлическую капсулу. Это я фантазирую. Сам воочию я не имел возможности этого наблюдать. Капсула пока положена в мягкую сумочку, которая…

– Которая находится вон там, – Соня показала пальцем с серебристым маникюром на книжную полку, где тесно стояли шесть томиков Шекспира.

Морхинин остолбенел. Однако быстро оправился и подумал: «Ну и черт с ними, со всеми. С их всемирными проектами, драгоценными капсулами и прочей ерундой». У него врожденно не имелось никакой страсти к действиям, обещающим преуспеяние политического или финансового характера.

Говоря честно, в его неудержимо хлещущих литературных вымыслах, в глубинах его непоследовательной натуры он был одержим тщеславием и жаждой поэтического бессмертия, о чем никогда не признавался даже самому себе. Понимал: ему не дано такой судьбы. А в попытке заставить ее подчиниться своим замыслам он упустил время. Близок уже к старости. Его душевные силы слабеют, а физически он уже не может заставить себя писать по четырнадцать часов в сутки, подобно Бальзаку. Впрочем, и эта грандиозная усидчивость – тоже не гарантия литературного гения. Вон несколько худощавых книжечек Гоголя и Лермонтова, и этим сказано все. Тайна гения – неисповедима.

Морхинин взглянул на серебристый маникюр дочери и сразу расслабился. Беспечность заменило в его душе мрачное напряжение. Он даже слегка зевнул и потушил сигарету.

– Тебе сказал Андрей? – с интересом участника этой странной игры осведомился он у дочери.

– Нет, – Соня полезла в другой карман и достала небольшую бумажку. – Прочитай сам. Я нашла это в записной книжке мужа.

На листке из ежедневного фирменного календарика явно почерком Зименкова было начеркано косо: «У Валерьяна за Шекспиром». И дальше закорюченно: «Ю Зим…», а затем приписка: «Делай, как знаешь, мне все равно».

– Видишь ли, Сонечка, я понимаю, что после смерти Андрея ты становишься участником этого проекта. Твое дело, но… я обещал товарищу хранить сумку, пока он сам ее не потребует. Я, конечно, не делец, сам в ваши игры погружаться не собираюсь. Но мной руководит обещание, данное Зименкову. Он, кстати, подарил мне деньги, чтобы я мог издать сборник стихов.

– Сколько? – холодно произнесла Соня.

– Полторы тысячи долларов, – гордо похвастался Морхинин.

Соня достала из бумажника еще столько же.

– Ты хочешь меня подкупить? – раздувая ноздри, насмешливо спросил Морхинин у дочери.

– Нет, я хочу, чтобы твою книгу красиво оформили и чтобы тираж был приличный… А теперь, – продолжила замедленно бизнес-леди, протягивая отцу мобильный телефон, – позвони Зимни…

– Зименкову, – исправил Морхинин, взял мобильник и неловко набрал домашний телефон школьного товарища.

Какой-то испуганный женский голос, объявил, что Зименковы (отец и сын) здесь больше не проживают, а квартира выставлена на продажу.

– Чего? – не веря своим ушам, переспросил Морхинин. – С какого это вдруг рожна?..

– Не знаю с какого… – пробормотал тот же голос. – А мне сказано в квартире убрать и мебель протереть.

– Позвони ему в офис, – так же размеренно посоветовала Соня.

Морхинин узнал голос секретаря. Ему показалось, что в ее отчетливом выговоре сквозит легкое уныние.

– Простите, вас беспокоит… – осторожно приступил к выяснению обстоятельств Морхинин.

– Я вас узнала, – услышал он. – Здравствуйте, Валерьян Александрович. Вы, наверное, хотели бы услышать Юрия Ивановича? Юрий Иванович Зименков вчера улетел в Швейцарию на транспортном самолете. Он сопровождает гроб с телом своего сына.

– Что? Миша умер?

– Его сбила неизвестная машина марки «Рено».

– Когда это случилось?

– Три дня назад. Все ценные бумаги фирмы, по-видимому, будут проданы. А здание офиса перейдет к другому владельцу, некоему Ставрову.

– Ставров убит, – машинально сказал Морхинин.

– Так быстро? – страшно удивилась секретарша. – Вообще-то это следовало ожидать. Но… Я не представляла, что все закрутится настолько молниеносно. Словом, мы сообщили друг другу ценную информацию. Теперь здесь будет новый шеф. Он вряд ли станет меня держать на прежнем месте.

– Простите, а вы не могли бы сказать, каким образом можно созвониться или написать Юрию Ивановичу?

– Я знаю только, что самолет, на котором улетел Юрий Иванович, имел маршрут до Люцерна. Больше не имею никаких подробностей. Всего наилучшего, Валерьян Александрович. Желаю творческих успехов.

Морхинин вернул мобильник дочери. Она спокойно убрала телефон и записку Зименкова во внутренний карман. Морхинин прошелся по комнате взад-вперед.

– Вот такие пироги. Круто работают. Прямо жуть. Что ж, бери, Соня, сумочку с капсулой. Но, умоляю тебя, выброси ее в первый же мусорный контейнер.

– Да ты что, папа, – усмехнулась Соня, вытаскивая таинственную кладь из схрона. – Здесь же сотни миллиардов долларов. В перспективе, конечно. Эту перспективу надо осуществить.

– Пока ваше непонятное дело будет осуществляться, количество трупов может возрасти. Тебе не слышно, как вокруг нас посвистывают пули?

– Не беспокойся. Я свяжусь с очень мощными людьми.

– Есть восточная пословица: «Не говори, что смелый, нарвешься на более смелого. Не говори, что сильный, нарвешься на более сильного». Между прочим, неглупая пословица.

Соня положила зименковскую сумочку в свою большую суму на ремне. Надела не торопясь замызганное пальто и шапочку. Повязала шарф, перебросив конец через плечо. В этом жесте Сони сквозило что-то победоносное. Взяв желаемое, посмотрела на отца иронически.

Морхинин проводил дочь до входной двери.

– Ты и обратно на метро? – спросил он.

– Меня ждет машина, – сказала Соня и похлопала отца по руке покровительственно.

Поцелуй в щеку, и она стала бодро спускаться по ступенькам.

– Дура, – проворчал мрачно Морхинин, – Ника-победительница.

Он подошел к окну и увидел, как Соня села в красивую черную иномарку рядом с шофером. Иномарка мягко отчалила от тратуара и стремительно понеслась по пустой неширокой улице, оставляя на свежевыпавшем снегу ровный след.


XXVII

Морхинин достал с этажерки рукопись о мореплавателе Вашку Нуньесе Бальбоа и приготовился продолжить работу. Но почему-то остановился; воспоминания зимы прошлого года повели его вперед.

Кроме работы в правом хоре, участвующем в субботних всенощных и воскресных литургиях, в «двунадесятых» и великих праздничных службах, Тася как-то согласилась проводить будничные службы в храме Святого Феодора Студита. Вставать приходилось в половине шестого, чтобы воспользоваться первым поездом метрополитена и ранним автобусом. Валерьян ворчал и вздыхал, но Тася его подбадривала.

Вообще это была удивительная женщина. Всё в мире, несмотря на политико-экономические изменения последних десятилетий, ей было житейски ясно. Она всё воспринимала спокойно и всё умела, что должна понимать и уметь женщина. Этому не мешало ее музыкальное образование. И не черствел характер, хотя она уже двадцать лет работала руководителем церковных хоров.

Храм находился на окраине непомерно расползающейся Москвы, в дальнем районе, где недавно еще было село. Старинное строение не ремонтировалось. Низкие пределы и основное пространство перед алтарем выглядели мрачновато даже в светлые дни. Зимой же, вечерами, все казалось здесь каким-то особенно страховитым и древним. Черные тени беззвучно ползали по сводчатому закопченному потолку, по углам. А свечи в медных гнездах испуганно трепетали, одновременно наклоняя язычки, когда открывалась входная дверь и с улицы рвался холод.

Морхинину здесь нравилось. Петь нужно было при свете одних свечей. Богослужебные книги, закапанные воском, шелестели желтыми толстыми страницами. Церковнославянские тексты казались особенно соответствующими обстановке. Это навевало нечто особенное и дивное, трогало душу неизбывной русской печалью, какой-то истинно православной кротостью. Голоса певчих звучали приглушенно, тихо по просьбе священника, и оттого молитвенные напевы доходили до сердец прихожан в своих троекратных обращениях «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас…»

И священник отец Петр, и дьякон Даниил тоже смотрелись архаично, истово, постно: костлявые, оба с дремучими бородами и бледными лысинами. А «часы» читал ровно и уверенно, нежным умилительным голоском девятилетний внук дьякона круглолицый Климентий. Создавалась необычайно достоверная атмосфера давнего времени, будто ставил эту церковную картину знающий и проницательный режиссер.

Зимой в такую рань прихожан бывало немного: дряхленькие пергаментные старушки, которым уже не спится ночами, несколько пожилых мужчин с горестным выражением лиц. Кто-нибудь еще из жителей бывшего села – наверно, с детства помнивших эту церковь. Все какие-то полуживые, безмолвные, почти нереальные.

И вдруг из посвиста метели, из тьмы и холода вваливался, подпираясь суковатой клюкой, совершенно невероятный старичина в драном тулупе, в разбитых валенках и клочковатой папахе. Громоздкий, сутулый, с широченной нечесаной бородищей и запорошенной снегом котомкою за спиной. Сразу казалось: это персонаж из прошлого, из призраков Смутного времени или сочувственник боярыни Морозовой. Скинув папаху и обнажив сивый вздыбленный колтун, тут же отпечатываюший на стене косматую тень, он размашисто крестился корявой щепотью. Ревел сиплым басом «О-осподи помилуй!», клал с кряхтом земной поклон перед ликом Спаса Нерукотворного. Распространял тяжелое зловоние вечного бомжа. А возможно, вечного странника.

Морхинин смотрел на это явление всасывающими писательскими глазами, исполненными восторга и сочувственной влаги.

И вот таким же зимним предутреньем кое-кто искоса стал поглядывать на странную прихожанку, стоявшую в стороне от амвона. Молодая женщина с распущенными по плечам волосами, со смертельно бледным лицом и неподвижным взглядом куталась в длинную, до пола, темно-коричневую шубу.

Сначала одна из церковных старушек, совершающих обычно уборку храма и почти постоянно находящихся здесь, приблизилась мягко, словно в байковой обуви и шепнула:

– Нехорошо, доченька, в храме непокрытой-то быть. Не положено. Я тебе платочек какой-нибудь пока принесу.

Другая местная трудница и тихо сказала первой:

– Да ты глянь-ка, она босая. Матерь Божия, это что же?

Действительно, женщина без головного убора и в длинной шубе оказалась без какой-либо обуви, стоя на каменном полу со следами растаявшего снега. Вторая старушка дернула странную прихожанку за рукав и сказала внятно:

– Ты чего охальничаешь? Простоволосая да босая в храм заявилась.

Тут на молодую женщину стали обращать пристальное внимание и другие, отвлекаясь от службы. Постепенно стоявшие близ нее начали требовать, чтобы безобразница покинула церковный предел.

И тогда в храме раздался дикий вопль и жуткое завывание. Женщина сбросила на пол свою шубу. Совершенно голая, она стала метаться посреди церкви с криками, явно указывающими, что это умалишенная.

Морхинин оторвался от своего песнопения и увидел белое женское тело, освещенное колеблющимся светом шандалов. Женщина взмахивала руками, показывая черные подмышки. И рвалась к алтарю, не прикрывая лобка. Красивые груди, отблескивающая алебастром кожа поразили Морхинина.

– Держи! – закричал дьякон. – Как бы в алтарь не заскочила!

– Шубу-то, шубу-то на нее напяльте! – взывали старушки. – Ах, бесстыдница! Хулюганка! Милицию сюды!

Рысью прибежал прислуживающий в храме мужчина лет пятидесяти, здоровенный верзила. Он сгреб в охапку голую, неистово отбивающуюся безумную красавицу и закутал в шубу. Женщина, торгующая свечами и церковными брошюрами, позвонила в милицию. Потом вызвали «скорую помощь».

– Щирр! – пронзительно визжала простоволосая, извиваясь в его руках – Мадарга! Булдул! Иги-ги!

Внезапно глаза бесноватой закатились, она обмякла в богатырских объятиях служителя и, укутанную, ее унесли.

Только два человека в церкви – регент Таисья и отец Петр – продолжали службу, как бы нисколько не смутившись скандальным происшествием. Тася продолжала петь и дирижировать певчими. Морхинин заметил ее укоризненный взгляд и присоединил свой голос к хоровому аккорду…

Придя как-то на раннюю обедню уже весной, незадолго до Пасхи, все заметили закрытый гроб. (Иногда родственники просят поставить гроб с покойником вечером, чтобы он простоял в храме ночь и над ним ночью почитали покаянные молитвы псалтири.). Служба окончилась. Почти все прихожане разошлись. Хор раскрыл ноты с ирмосами отпевания. Батюшка в алтаре подготовился. Дьякон подкинул угольки в кадило и, взмахнув им, выпустил кудряво клубящуюся струйку дыма. Священник подошел к гробу, и тут сняли крышку.

Распространилось жуткое зловоние, которого, пожалуй, не припомнил никто из присутствующих, привыкших к отпеванию покойников. В гробе лежала старуха, накрытая до подмышек черным бархатом с вышитыми серебром, непонятными символами. Лицо старухи оказалось на редкость безобразным – типичное уродство сказочной колдуньи: нос, похожий на клюв хищной птицы, перекошенные словно в злобной и презрительной усмешке синие губы, выпирающий острый подбородок, запавшие щеки с каким-то, несмотря на косметику, отвратительным черным крапом.

Подошедший отец Петр нахмурился, что-то угрюмо пробормотал. Дьякон взмахнул кадилом. Тася собралась дать тон певчим. В ту же секунду икона Божьей Матери, находившаяся неподалеку в створчатом стеклянном футляре, старинная, чтимая и «намоленная», отделилась от стены и с грохотом упала на каменный пол. А у покойницы как будто задвигались лежавшие поверх покрывала скрюченные пальцы. Все невольно замерли.

Неожиданно отец Петр отвернулся и сказал крайне сердито:

– Не буду ее отпевать, да простит меня Господь, – и ушел в алтарь, на ходу развязывая нарукавники.

Дьякон почесал в затылке, но остался у гроба, машинально покачивая кадилом. Служители бросились к упавшей иконе, думая, что она повреждена. Однако на стекле не оказалось ни единой трещинки. Икону водворили на прежнее место. Все облегченно перекрестились.

Из алтаря вышел второй священник, молодой отец Спиридон. Этот батюшка отличался громким голосом и даже в благостные моменты службы решительными манерами.

– Я отпою, – произнес он ожесточенно, и в дальнейшем все требуемое совершал словно бы небрежно, грубо и быстро, пропуская часть заупокойных молитв.

– Все, аминь, – заключил наконец отец Спиридон. – Пускай забирают.

Вошли люди, пришедшие за покойницей в церковь. Их было четверо. Высокие мужчины среднего возраста в длинных одинаковых и черных, наглухо застегнутых пальто. Лица у всех четверых с острыми профилями, жесткими челюстями, желтовато-смуглой кожей. Они легко подняли гроб и понесли к выходу. Еще какой-то сопровождавший прихватил крышку гроба и протянул священнику внушительную пачку денег.

– Нет, не возьмем, – решительно сказал отец Спиридон.

Он повернулся к женщине, принимавшей обычно деньги за свечи, махнул и хору:

– Ничего от них не брать, слышите?

– Слушаюсь, отче честный, – по уставу ответила Тася со смиренным поклоном. – Да упасет нас Бог от всякого зла и соблазна.

Возвращаясь домой, они с Морхининым, конечно, обсуждали происшедшее событие.

– Мне кажется, – как-то неодобрительно рассуждал Морхинин, – в действиях наших попов явно приметно обыкновенное суеверие, ничего общего не имеющее с христианством. Сказано ведь: «Господь всех рассудит». Ну а внешность у людей может быть всякой, даже такой, как у этой покойницы. По-моему, перестарались отцы.

– А икона Богородицы почему вдруг упала? – испуганным голосом проговорила Тася. – Такого еще никогда не случалось. Я за все годы работы в разных церквах ничего подобного не видела.

– Чистая случайность, – пожав плечами, отпарировал писатель. – А то и чья-то заранее подготовленная проделка.

– Но ведь даже стекло не разбилось, – упорствовала Тася, сердито поглядывая на вольнодумствующего Морхинина.

– Значит, знали, что и не должно разбиться.

– Выходит, ты утверждаешь: это мошенничество.

– Я ничего не утверждаю. Я просто думаю про то, как много подвохов, хитростей, плутней и наглых обманов создают люди ради своей выгоды. Погляди-ка на выкрутасы и ложь политиков. А они ведь избранные руководители государств и народов.

– Но ведь иконы мироточат? Ведь священный огонь вспыхивает при гробе Господнем в Иерусалиме и не обжигает? И никто из самых авторитетных ученых не умеет этого объяснить.

– Ученые многое не могут объяснить. Когда-нибудь объяснят. Или не объяснят, если какое-то явление недоступно человеческому разуму. Как сказано неким мудрецом: ум человеческий ограничен, а глупость беспредельна.

– Ты у меня очень умный, Валечка, – неожиданно прошептала Тася, прижимаясь к Морхинину. – Только несчастливый бываешь, дерзкий и торопливый. А я все равно тебя люблю и жалею, потому что ты добрый и талантливый. Прочитай свои стихи про деревню…

– У меня много про деревню… Какие тебе? – засмеялся Морхинин, иронически подбадривая себя тем, что поклонницей его является хотя бы собственная жена.


Воспоминания эти возникли, наверное, неспроста. Накануне Морхинину приснился тяжелый сон.

Вот он идет посреди улицы, лавируя между беспорядочно мчащимися автомобилями. Он боится быть сбитым каким-нибудь из них, но продолжает идти, рискуя жизнью. Он знает, что в каких-то из этих машин находятся люди, незаконно арестовавшие майора Колоскова и избившие его самого, что в какой-нибудь иномарке злобно высматривает незадачливого писателя редактор Ирина Яковлевна или стремится настигнуть его на повороте некто – совершивший смертельный наезд на сына Зименкова. Автомобилей потоки, а человеческих лиц не видно за стеклами машин. Уличные фонари погашены. Множество автомобильных фар шарят, пересекаясь, лучами синеватого и сиреневого цвета, а над всем этим нависло бурое небо с дымящимися тучами.

Наконец Морхинин видит церковь – старинную, низенькую и направляется к ней. На ступенях заснеженной паперти единственный след небольших ног ведет к входной двери. Морхинин с трудом открывает эту дверь. Храм пуст и погружен в гулкий мрак. Только у медного столика для поминовения усопших со множеством свечных гнезд стоит спиной к нему женщина и ставит «на канон» тонкую свечку, мигающую неуверенным огоньком.

Морхинин смотрит отчаянным взглядом и боится, что женщина обернется. Ах, лучше бы она не оборачивалась!.. Но женщина оборачивается, и он видит: это Тася в черном платочке поверх совершенно седых волос. Господи, отчего она так поседела? Она смотрит на него печально и прижимает указательный палец к губам. «Тише, – говорит она с грустной улыбкой. – Никто не ходит молиться за тебя, Валечка. Все забыли о тебе. Только я одна прихожу, только я… Ни дети твои, ни товарищи, ни знакомые…». Она снова отворачивается к поминальному столику… «Но ведь я жив, Тасенька», – хочет крикнуть Морхинин. Но Тася опять смотрит на него печально и отрицательно качает головой…

У Морхинина разболелась голова. Он долго сидел в раздумье. Тася отправилась за продуктами в неблизкий магазин: там продукты дешевле, чем рядом с домом.

Морхинин неожиданно полез в шкафчик, где хранились документы. Он достал паспорта – свой и Тасин, ордер, подтверждающий приватизацию его комнаты, свою книжку о пенсии, полученную по уходе из оперного театра. Взял некоторую сумму денег и пошел в нотариальную контору. Затем оплатил в сбербанке госпошлину и оформил генеральную доверенность на право переиздания всех своих немногочисленных книг и публикаций (если такая возможность представится) Таисье Федоровне Таганьковой. Нотариус оформил и написанную им дарственную, передающую в собственность упомянутой Таганьковой комнату, где они теперь проживали.

Зашел на почту. Быстро написал письмецо, приклеив к конверту марки «до Италии». В письме были следующие строчки: «Дорогой Владимиро! Как жаль, что переписка между нами со временем прекратилась. Тем не менее хочу еще раз поблагодарить вас за все бесконечные хлопоты по изданию «Проперция». Время, проведенное в вашем доме и в общении с вами, незабываемо. Сердечный привет синьорам Федерике и Виттории, вашему сыну Джино и остальным родственникам. Отдельно – бравому парню Риккардо. Желаю вам прочного здоровья, творческих успехов и нескончаемого благополучия. Ваш Валерьян Морхинин.

P.S. Мечталось бы о встрече в Москве».

Вернувшись домой, Морхинин положил дарственную и доверенность в большой почтовый конверт. Подписал его аккуратно: «Таганьковой Таисье Федоровне». Убрал в шкафчик для документов на самое дно и тоже заторопился по делам.

В редакцию Лямченко он явился вовремя, когда рабочий день подходил к концу. И требовалась соответствующая разрядка для поднятия настроения. Морхинин извлек из вместительного полиэтиленового пакета литровую бутыль водки, черную бутылку полусладкого вина «Изабелла», учитывая вкусы некоторых редакционных дам, и приличествующую закуску к ним.

– Ну вот, брат, я наконец узнаю широту твоей славянской души, – с пафосом произнес Лямченко, узрев поклажу Морхинина, освобожденную от упаковки. – Люба, – закричал он жене, – хлеб есть?

– Хлеб есть и чай тоже, – ответила симпатичная жена Лямченко. – Рюмки нести?

– Про чай не надо говорить перед началом заседания и портить мне настроение, – грозно предупредил Николай Иванович. – Шо ты, жинка, порядков не знаешь? Прошу всех сотрудников покинуть производственное помещение. Следует занять места вокруг моего стола в соответствии с занимаемой должностью. Миссис Соболева, убедительно вас прошу не увиливать от предложения употребить спиртные напитки и не строить коварные глазки моему другу Валерьяну Морхинину…

– Я не увиливаю и не строю, – смеялась Лида Соболева, ласково глядя на Валерьяна Александровича, и добавила, обращаясь к нему: – А Романа выпустили под подписку о невыезде. Но он хочет подавать в суд.

– На кого? – заинтересовался Морхинин.

– Еще неизвестно.

– Гарно, аж слеза прошибает, – заявил Лямченко, услышав сообщение Лиды. – Один человек, герой чеченской войны, скован наручниками и посажен на несколько дней за решетку. Другой, член Союза писателей, избит просто за компанию, без всяких оснований. Но никто пока не может решить: на кого же все-таки подавать в суд? Да здравствуют наши правоохранительные органы, самые туманные в мире! – Лямченко сделал комически торжественный жест. – Валерьян, разливай!

И начался скромный редакционный праздник, основным виновником которого оказался Валерьян Морхинин.


XXVIII

Морхинин сел за свой стол, заваленный книгами, раскрытыми на разных страницах для изыскания исторической информации. Разложил рукопись, собравшись продолжать приключенческий роман (а может, повесть) о Вашку Нуньесе Бальбоа. Взял заветную шариковую ручку с фиолетовым стержнем, стал постепенно втягиваться в работу.

И вдруг показалось, что в комнате резко потемнело, хотя горела, как всегда, настольная лампа. И будто кто-то вкрадчиво склонился над его правым плечом, отбрасывая на рукопись тень. «Не будет твой роман дописан, не успеешь», – шепнул с тонкой издевкой некто невидимый.

Морхинин вполне серьезно решил поймать этого сумеречного беса. Он неожиданно повернулся вправо, чтобы схватить шепчущего за клочковатую шерсть. Но справа от него, конечно, никого не оказалось, хотя юркая тень метнулась куда-то в угол. «А ведь так может и крыша поехать», – с привычной обывательской образностью подумал Валерьян Александрович.

О конквистадоре Нуньесе Бальбоа почему-то писать сегодня не хотелось. Впрочем, он предстал перед внутренним взором Морхинина небольшим, но ладно скроенным силуэтом – в латах поверх камзола, в высоких сапогах, с узким мечом у пояса; смуглый, бородатый, с черными дерзкими глазами и острыми усами врозь, в легком золоченом шлеме с пурпурным пером. Бальбоа засмеялся, показав два ряда белых зубов, и сказал что-то по-португальски. Но Морхинин понял. «Врагов надо убивать, не раздумывая, – сказал Бальбоа. – Ты понял, писака престарелый?»

Тася вошла, предложив осторожно, чтобы не мешать пишущему:

– Ужинать будем? Я рыбу с картофельным пюре приготовила…

В коридоре прозвенел телефон. Тася вышла, взяла трубку и с кем-то поговорила. Распахнула дверь в коридор. Морхинин поднял голову и удивился. Тася выглядела встревоженной, с испуганными глазами.

– Тебя дочь, – сказала она, – что-то случилось…

– Кто, Светка?

– Нет, Соня.

– Я слушаю, – быстро подойдя, напряженно заговорил он. – Что с тобой?

– Папа, – непохожим на свое обычное равновесие тоном произнесла старшая дочь, – я пропадаю. Кажется, мне конец.

– Говори толком. Ты где находишься?

– У себя в офисе. Я одна, закрыла изнутри входные двери. Сижу в кабинете Груденского, моего директора. Ко мне ломятся в офис не то бандиты, не то чьи-то агенты… Требуют, чтобы я открыла и отдала им то… что ты знаешь.

– Ты звонила директору?

– Он сказал, скоро приедет со своими людьми, но пока нет.

– Звони в милицию. Скажи, что на офис напали бандиты…

– Я звонила, уже два раза. Дежурная по «02» дважды заявила, что вызвана дежурная машина по моему адресу. Однако уже полчаса никого нет. Они хотели разбить окно на первом этаже. Но там двойная решетка, не смогли влезть. Грозят: если я не открою входную дверь, они ее взорвут. Понимаешь, тут что-то странное. У нас внезапно смоталась вся охрана. Исчез даже ночной сторож. Если я их впущу, они заберут сумку, ту самую. Меня убьют обязательно. Свидетели им не нужны. В сумке капсула, из-за которой идет борьба…

– Зачем ты согласилась?

– После реализации проекта мне обещана треть…

– Кто будет с тобой делиться? Твоего Андрея убили. У Зименкова задавили сына. А ты все продолжаешь лезть в самое пекло. Бизнес-леди! Чертова кукла!

Соня плакала, потому что хорошо знала нравы и приемы своей криминально-финансовой среды. Выхода не было.

– Папочка, зайди сам в милицию… Объясни… Нет, ты не успеешь… Они опять звонят… Что делать, что делать? Почему не едет директор?

– Соня, спокойно. Скажи бандюгам, что ты кое с кем посоветуешься и откроешь. Я выезжаю. Жди. Сейчас пробок нет, я буду через двадцать минут. Тяни время. Жди, я тебя выручу.

Морхинин вбежал в комнату, уже сунув одну руку в рукав пальто. Не глядя на остолбеневшую Тасю, полез под кровать. Пошарил там, отколупал какую-то дощечку. Достал маленький сверток и вылез в пыли.

– Что? Что такое? – слышавшая разговор Морхинина с дочерью спрашивала Тася. – Там у Сони какая-то катастрофа? Я еду с тобой!

– Тася, – жестко сказал Морхинин. – Ты остаешься дома и никуда не выходишь. Ясно? Я еду выручать дочь. Сделаю, что смогу. Ты мне только помешаешь. Разве я лезу, когда ты возишь ся со своим сыном? Сейчас мне нужно срочно к Соне. Откроешь шкафчик, там документы для тебя. Деньги – три тысячи баксов на первое время. Если все обойдется, значит, Бог милостив. Если же…

Тася с белым лицом смотрела на Валерьяна страшными глазами.

– Нет, нет! Я тебя не пущу! – зарыдала верная подруга. – Не уходи, Валечка!

Морхинин обнял ее на секунду. Прижал к себе, поцеловал соленые от слез дрожащие губы.

– Не волнуйся. Может быть, выкручусь. Ну, успокойся, кисонька моя, солнышко… Я вернусь. Но ты позвони по этому телефону Роману Петровичу Колоскову. Офис, где работает Соня, близко от его дома. Справа, под аркой, бывшая фирма «Пени-Лэйн», сейчас называется «Оссиан». Ну вообще-то все в порядке. Я пошел.

На лестничной площадке Морхинин развернул сверточек и достал вальтер. Проверил патроны: шесть штук – все на месте. Он сунул пистолет, найденный в лесах под Ржевом, во внутренний карман пальто. Нахлобучил шапку, пощупал в пиджаке деньги. Пятьсот хватит. Ну… Давай, Валерьян, спасай дочь.

Выскочил из подъезда на улицу. Темно, малолюдно. Изредка проносятся машины. Морхинин заметался с поднятой рукой, стараясь остановить «бомбиста». Все, как назло, проезжали мимо. Наконец тормознул потрепанный автомобиль «Ауди». За рулем нацмен… грузин, армянин? Азербайджанец, скорее всего.

– Вам куда? – спросил лениво водитель.

– В центр, к Генштабу, Арбат. Знаешь?

– Знаю. Шестьсот рублей.

– У меня пятьсот. Мне нужно спасти дочь. Ее убить могут. Помоги. Ты кавказский человек, виски уже седые, как у меня. Я спешу, времени нет совсем. Бери пятьсот, почтенный, гони?

– Давай деньги. Поехали спасать твою дочь.

«Ауди» помчалася, стараясь не замечать красных глаз светофоров. Несколько раз чуть не врезался в бок такому же безумному лихачу. Но доехали они в центр необычайно быстро.

Метров за двадцать до небольшой арки, где находился Сонин офис, Морхинин остановил водителя. Не скрываясь от него, переложил вальтер из внутреннего кармана в боковой, справа.

– Выхожу, – Морхинин ощущал явное сочувствие кавказца-водителя. – Ничего не надо, я сам.

– Да поможет тебе Аллах, – сказал «бомбист». – Ты правилно делаешь, удачи тебе. – Машина уехала.

Прижимаясь к стенам домов, Морхинин быстро оказался около арки. Снег похрустывал под ногами. Валерьян старался идти на цыпочках. Вообще он все здесь, в округе, знал как свои пять пальцев, Старый и Новый Арбат. Притиснувшись к стене, заглянул во двор, под арку. Там темнели две фигуры. Поодаль, во дворе, стояла черная машина. В офисе на третьем этаже горел свет. Остальные окна мрачно темнели. Еще тускло посвечивало в вестибюле. Окно было разбито, но дальше переплеталась толстая двойная решетка.

Морхинин еще раз проверил предохранитель, приготовил пистолет и, положив на него руку, тихо вошел.

Бандиты, очевидно, не очень торопились. Считали, наверное, что им никто не помешает. Вероятно, с кем-то так договорились. Один из них, в короткой дубленке и черной вязаной «балаклаве» на голове, поближе к арке курил сигарету. Он даже не заметил прокравшегося во двор Морхинина. Другой стоял у входа в офис и говорил по мобильнику:

– Я тебе последний раз предлагаю, сука, добровольно открыть подъезд. Никто к тебе сейчас не приедет. Все заранее улажено. Отдашь то, что надо, и мотай куда хочешь.

Говоривший по мобильнику застегнул кожаное хрустящее пальто с меховым воротником, выругался матерно.

– Милиция будет ждать, пока мы закончим, поняла? Тогда они только явятся проводить следствие, – продолжал он. – Последний раз тебе говорю: подорву дверь. Войдем, вскроем кабинет, где ты прячешься. Повесим тебя на люстре.

Мрачно стало на душе Валерьяна Александровича, он еще раз пощупал алехин вальтер в кармане.

Куривший сигарету усмехнулся:

– Мочить эту упрямую курву надо в любом случае.

– Эй вы, скоты, – глуховатым голосом обратился к ним Морхинин. – А ну, быстро убирайтесь. Сейчас приедет ОМОН и мой друг-десантник.

– Этот откуда? – повернулся стоявший у подъезда к своему напарнику у арки. – Что ж ты просмотрел, Вован? – потом он обратился к Морхинину: – Ты кто такой? От кого?

– Я отец Софьи Ставровой и не позволю ее запугивать! – неожиданно взорвавшись, хрипло рявкнул Морхинин. – Пошли вон!

Он увидел, как свободная рука говорившего по мобильнику медленно поползла в карман кожаного пальто. «Ну вот и все, действуй», – внутренне приказал себе Валерьян.

Вытащив свой вальтер, он выстрелил. Держал кисть крепко, как его учил Алексей Ревякин. Морхинин первый раз в жизни стрелял из пистолета. Стрелял в человека. «Правильно, – услышал он голос Нуньеса Бальбоа, – враг должен быть убит».

Человек в кожаном пальто уронил мобильник на снег. Потом словно споткнулся и упал ничком, лицом вниз. Но Морхинин уже видел ствол второго, в дубленке. И стал стрелять в него подряд всеми оставшимися патронами. Тот тоже выстрелил. Последняя пуля Морхинина все-таки попала ему в живот. А может быть, в бедро – этого Валерьян уже не успел заметить. Корчась от боли, скрипя зубами, злодей в дубленке пытался ползти к машине.

В ту же минуту под арку въехали две иномарки. Из одной выскочила милицейская оперативная группа. Четверо. Они подошли к раненому. Он что-то сказал, указывая в сторону офиса. Под ним уже натекла лужа крови.

– Вызываем «скорую», – проговорил старший опер, – Вася, ты поедешь с ним в Склиф.

– Если он дотянет, – пожал плечами Вася. – Там еще двое. Проверьте.

Из второй иномарки вышел с надменным видом солидный, хорошо одетый джентльмен в распахнутом пальто. С ним двое охранников.

– Ваши документы? – обратился к джентльмену старший опер. – Подполковник Сизарев, уголовный розыск.

– Я директор фирмы «Оссиан» Груденский. Там в офисе моя заместительница Ставрова. Разрешите позвонить. Она откроет подъезд. – Он набрал номер мобильника. – Соня, это я, Виктор Аркадьевич. Тут и милицейская машина. Спускайся, открывай двери. Молодец, умница, продержалась. Остальное положи куда следует.

Один опер и с ним эксперт подошли к лежавшим близко от офиса.

– Трупы, – сказал эксперт. – Проверьте документы.

Дверь распахнулась, выбежала Соня, бросилась к директору:

– Виктор Аркадьевич, почему вас так долго не было? Еще немного, и они бы ворвались. Слава богу, что все закончилось благополучно. А эти где? – Соня пристально оглянулась.

Валерьян Александрович Морхинин лежал на спине, раскинув руки. У его правой руки чернел на снегу вальтер. Шапка свалилась при падении и оголила голову с поседевшими слегка волосами. Морхинин будто смотрел сквозь арку на улицу, чуть прикрыв глаза. Там неподалеку, у бывшей военной академии, находился небольшой сквер. Когда-то свободными от спектаклей вечерами молодой хорист прокатывал здесь детскую коляску, где, завернутая в пушистое одеяло, сонно почмокивала соской крохотная румяная Сонька.

– Что это? – растерянно спросила Соня, делая шаг к отцу. – Папа? – Еще более недоуменно произнесла она. Глаза ее налились слезами. – Папа! – закричала она громко и жалобно. – Ты все-таки приехал… Ты приехал меня спасать… Убили…

– Я очень сочувствую тебе, Соня, – сказал Груденский. – Ты звонила отцу?.. Но ничего уже не поделаешь. Твой отец – смелый человек, он тебя защитил. У него был пистолет?

– Ваши документы, гражданка Ставрова, – обратился к Соне подполковник из уголовного розыска.

– Пустите меня проститься, – вытирая слезы, глухо проговорила Соня.

Она опустилась на колени, подстелив полу своей белой дубленки. Молча смотрела в лицо Валерьяну Александровичу. Хотела поцеловать его в лоб, но передумала. Медленно поднялась. Достала из сумки документы.

– А ваш отец, кажется, член писательского Союза. Вот билет у него нашли.

– Куда вы его повезете? – спросила Соня, оглядываясь на отца.

– В морг. Больницу вам потом укажут, – объяснил милиционер. – Но сначала будет работать эксперт.

– Кто эти? – резко оглянулась на другой труп Соня.

– Будем выяснять, – уклончиво проговорил подполковник Сизарев и тотчас вмешался в небольшой скандал.

Там, у ворот, прорывался через сопротивляющихся оперов плотный мужчина.

– Где мой друг Валерьян Морхинин? Убили? Ах, гады, гады…

– Вы кто такой? Документы!

– Вот мои документы. Недавно выпустили под подписку. Держали как тренера скинхедов, террористов и антиглобалистов, мать вашу растак! Дайте проститься с Валерьяном, пока не увезли. Я майор в отставке, герой России за чеченскую войну… Да пустите, черти! – отмахивался от принципиальных ментов Роман Петрович Колосков.

– Пусть подойдет, – ворчливо разрешил милицейский начальник.

– Не успели крепко подружиться. Не певать тебе больше, дорогой мой, ни в церкви, нигде… – Колосков снял шапку, поклонился. – Дело житейское. Может, встретимся скоро. Холуи власть имущих и меня пришьют. Прощай, Валя.

– Прощаться надо на похоронах, – сердито и поучительно произнес подполковник Сизарев. – Все! Посторонних отсюда выдворить. Господин Груденский и госпожа Ставрова, вы поедете со мной в главное управление для выяснения обстоятельств.

– Пожалуйста, – удивленно поднимая брови, сказал Груденский. – Хотя я не понимаю, какое отношение ко мне лично имеет эта стрельба. Охрану можно с собой взять?

– Охрана свободна. Оставьте только шофера. С вами поедет Ставрова. Так, выезжаем, – подполковник полез в свою машину.

Раненого на «скорой» увезли в больницу Склифософского. Трупы поместили в другую медицинскую машину. За выезжающими из-под арки тронулись и остальные.

Соня сидела рядом со своим шефом и ощущала тупое одеревенелое состояние, будто происшедшее сегодня ночью было не с ней. Она всегда считала, что отец – только некий возвышенный персонаж, неудобный и неудачливый в современном деловом мире. И вот – такая решительность. И оружие… Соня думала тяжелой, ноющей, как от удара, головой и неподвижно смотрела во тьму на блики автомобильных фар и косо гнавшую снег разошедшуюся метель.

Он был в общем-то заботливый, трудолюбивый муж и отец. Мать, наверное, пустит для приличия пару пустеньких слезок. Боже, а какая истерика будет с гульливой, неприкаянной Светкой! Та относилась к отцу как-то особенно; иногда с иронией, но почему-то с фанатичной любовью. Теперь ее, Соню, она круто возненавидит.

Какой-то джип, внезапно завернув с противоположной стороны, выехал поперек улицы и оказался рядом с авто Груденского. Загрохотала автоматная очередь, посыпались осколки стекол. Милицейская машина тем временем промахнула далеко вперед, почти до Боровицкой площади. Затем стала неторопливо разворачиваться. Джип рванул в ближайший переулок и растворился в темноте.

Когда милиция подъехала к уткнувшейся в фонарь машине Груденского, подполковник Сизарев осторожно подошел и открыл дверцу, испещренную пулевыми отверстиями. Соня, Груденский и шофер были мертвы. Сизарев молча смотрел на убитых суженными привычными глазами. Потом достал мобильник, стал кому-то докладывать. Приблизились его опера, выглядели растерянно. Даже присвистнули от неожиданности. «Во работают… Профи… – сказал один из них. – Ниоткуда взялись, черканули из «калаша» и пропали».

Ночь продолжалась. Москва спала хмурая, заснеженная. Насмотревшаяся по телевидению кошмаров…

Рассвело. Покатили потоки машин. Заскользили по рельсам, верезгливо бренча, трамваи. Открылись гипер– и супермаркеты, заглатывая с утра покупателей. Приступили к производству финансов офисы, а ведомства – к производству постановлений и распоряжений.


Николай Иванович Лямченко вошел в вестибюль Союза писателей и, позевывая, стал подниматься широкой лестницей на второй этаж. Там уже трудились рабы компьютеров в арендованных помещениях, а также члены секретариата и редакционно-издательские сотрудники вместе с его женой Любой. Они являлись на час раньше него.

Предварительно, открыв ключом, Лямченко зашел в маленький личный кабинет. Там он повесил на крючок пальто, шапку и шарф. Включил ноутбук на столике. Взял приготовленные дома материалы и… И вдруг ему показалось, что в соседнем помещении слышится женский плач.

Николай Иванович сделал изумленные глаза и вошел в помещение редакции. У стены за своим компьютером вытирала платком глаза его жена Люба. Двое молодцов у компьютеров были явно смущены чем-то. А недавно принятая Лида Соболева совсем поникла в рыданиях.

– Коля! – крикнула его жена Люба. – Валерьян убит!

– Шо?! – неуправляемо пробормотал Лямченко. – Кто?!

– Валерьян Морхинин убит, – громко подтвердила Люба и опять заплакала.

– Валерьян Морхинин убит? – Лямченко стоял посреди обширной комнаты, расставив ноги и разведя руки, как некий вопрошающий знак. – Откуда такая информация?

– Лида рассказала… – немного успокаиваясь, проговорила Люба. – Ее двоюродный брат там был и сам видел его… на снегу… И милиция приехала, и были другие трупы…

– Другие трупы… Где это произошло? – сильно опечаленный, начал задавать вопросы Микола. О том, что Морхинин убит… что его уже нет на свете… думать упорно не хотелось. – Лида, возьми себя в руки… Да налейте ей полстакана корвалола или валидола, черт вас возьми!

Потом капали корвалол в стакан не только Лиде Соболевой, но и Любе, и даже молодым сотрудникам заодно. Лямченко отказался. Он скинул со старого кресла на пол запечатанные пачки каких-то книг. Сел в кресло и стал ждать, когда Лида, а за ней и его Люба придут в себя настолько, чтобы их можно было четко понять. Наконец, преодолев непривычную для нее истерику, всхлипывая и вытирая платком покрытое пятнами лицо, Лида рассказала…

– Но откуда у Морхинина оружие? – недоумевал Лямченко, почему-то упорно и даже несколько глупо не веря, что Валерьян уже мертв.

Вот такая странная просодия[13] нашла на опытного газетчика, привыкшего к некрологам и всяким негативным сообщениям даже о знакомых людях. Однако факт смерти Валерьяна представлялся ему до нелепости неправдоподобным.

– Бедный Валечка… – опять всхлипнула Люба. – Его-то за что… Кстати, когда позвонили к нему домой, у его жены… Таси произошел обморок, ее отправили на «скорой» в реанимацию.

– Таким образом… – произнес неожиданно Лямченко, решив привлечь для обстоятельного выяснения все возможные средства. Он прошел, решительно шагая, в свой кабинетик, нашел и набрал по мобильному номер. – С вами говорят из редакции газеты Союза писателей России. Генерала Корецкого нельзя ли к телефону?.. – Лямченко сел на угол стола, подрыгивая одной ногой от нетерпения. – Товарищ генерал? Вас беспокоит Лямченко из… да, да… Конечно, знаю уже, Иван Степанович… Но как же получилось, шо его дочь дважды вызывала милицию, охрану, даже собственного шефа и никаких… Чье-то сильное давление сверху? Шо же такая самодеятельность? Приезжают два киллера и начинают требовать у Старовой сверхсекретные данные… Как будто это небольшой откатик за пустяки… Стараетесь выяснить? А мне… Мне главное хотелось бы уточнить… Писатель Валерьян Морхинин тоже там как-то участвовал? Никакого отношения? Просто приехал защищать дочь? Ну, дочь есть дочь, какая бы она ни была. Благодарю за информацию.

Лямченко выключил мобильник, подумал немного и неожиданно ощутил, как по его щеке скатилась одинокая, но совершенно искренняя слеза. Он утер лицо рукавом. Выругался грубо и зло. Открыл шкафчик с разными нужными принадлежностями. Достал бутылку водки и большую рюмку, перехваченную у стеклянной талии круглым манжетом. Вспомнил, как Валерьян доставал ему когда-то входные пропуска на спектакли Большого театра. Опера «Князь Игорь» потрясла его особенно. А как пел баритон! «О дайте, дайте мне свободу! Я мой позор сумею искупить… Я Русь от недруга спасу!» А среди воинов в остроконечных шлемах и кольчугах, среди бояр в бархатных одеждах и высоких шапках стоял Валерьян – тоже в красной бархатной шапке, в кафтане и плаще…

Лямченко налил полную рюмку, поднес к губам, прошептал что-то и выпил. Постоял, опустив голову, о чем-то раздумывая. Налил еще полрюмки. Выпил и с дымящейся сигаретой вошел в помещение редакции.

– Прекратили стоны, – сказал он решительным голосом. – Жизнь идет, мы должны делать нашу работу. Люба, печатай к следующему номеру газеты в траурной рамке: «Редакция сообщает о трагической гибели известного русского писателя Валерьяна Александровича Морхинина и выражает сочувствие родным и близким».

В дверь как-то разом ввалились критик Селикатов, поэт Вапликанов и прозаик Дьяков.

– Уже знаете? – спросил Лямченко. – Про Морхинина?

– Ну да, – немного растерянно проговорил Вапликанов. – Мне Петр позвонил, а я Дьякову. Решили к тебе вместе подъехать. У тебя вроде образовался информационный центр по поводу Валерьяна. Так что вот… как бы… отреагировали.

– Водку привезли? – Лямченко посмотрел сердито. – А то моя заканчивается…

– Я взял, из соображений траура, – вскинул голову Селикатов, вынимая из-за пазухи бутылку с коричневой жидкостью. – На кедровых орешках. Достаньте рюмки-то…

Один из молодых сотрудников по указанию Лямченко побежал в его кабинет.

– Да, жаль, – вешая шапку на вешалку, сказал Селикатов. – Небесталанный был мужик. Мог бы по-настоящему раскрыться. А так… все-таки не успел… Не хватило, так сказать, харизмы…

– Вообще одаренный прозаик был, – почему-то заикаясь, подтвердил Дьяков. – И даже стихи иной раз выдавал…

– Нет, стихи это спорно… – Лямченко выпил, поморщился и закурил вторую сигарету.

– А я, как поэт, считаю, что Валерьян большее впечатление производил стихами… – вмешался Вапликанов. – Вот, например… Я нашел в своей записной книжке:

Ни карьеры, ни удачи,
Ни духовного отца…
Жизнь вся – гогот жеребячий
С пресной жвачкою сенца.
Я, усталый, из столицы
На ночь глядя прочь уйду
Да в луга под окрик птицы
Незнакомой забреду.
Хитрый месяц, плут продрогший,
В буйстве туч затупит рог
И укажет мне усохший,
Грустный прошлогодний стог.
Этот стог вполне законно
Он мне станет предлагать
Как ночлег, и, примиренный,
Здесь я лягу умирать.

– Пожалуй, и правда ничего… – сказал Лямченко. – Хотя Валерьян перестрелки с бандитами не предвидел.

На другой день Лида Соболева значительно опоздала в редакцию «Российской литературы».

– Остался жив! – крикнула она с порога, светясь от неистового восторга. – Мне звонил брат. Когда привезли тела убитых…

Как и вчера, в момент, содержащий трагическое известие о смерти Морхинина, Лямченко изобразил крайнюю степень удивления. Он поднял к потолку руки и сделал «квадратные» глаза.

– Патологоанатом или санитар, кажется… обнаружили, что у него… бьется сердце, – прерывисто вздыхая, говорила Лида. – Тут же – на операционный стол… Дежурный хирург прооперировал… – Лида заплакала, потом засмеялась, вытерла слезы и обратилась к побледневшей от нервного потрясения Любе.

– Неужели? – шепотом произнесла Люба.

– Врачи сказали: операция прошла удачно… Пуля не задела сердце…

– Коля, ты слышишь? – громко закричала Люба. – Чудо! Просто чудо!

Молодые сотрудники у компьютеров остолбенели.

– Номер больницы, – хрипло потребовал Лямченко у Лиды, бросаясь в свой кабинетик.

Через десять минут он возвратился в редакционную комнату.

– Шо за человек, – дымя сигаретой, сказал Николай Иванович. – То на три года исчез, то возник как ни в чем не бывало. Теперь погиб от пули бандита, но остался живой… Боже ты мой, ну и тип…

– Врачи говорят, такое случается очень редко, – синхронно с рассуждениями Лямченко говорила Лида.

– Уж, як Бог свят, нечасто, – подтвердил Лямченко.

– Николай Иванович, разрешите, я поеду, – робко вскинула на него глаза Лида Соболева. – Узнаю, как он сейчас…

– Валяй, Лидия. Туда и назад, бегом, – приказал Лямченко, окутанный сигаретным дымом. – Ума можно решиться от таких фокусов! Но откуда пистолет?.. Его же будут судить!

На этом автор романа должен уверить читателя, что дальнейшее излечение нашего героя происходило успешно. А следовательно, исходя из логических предпосылок, приключения Морхинина продолжались.


Примечания


1

Мюрид, мурид (араб. – стремящийся, желающий; переносное значение – ученик), в мусульманских странах человек, желающий посвятить себя исламу, овладеть основами мистического учения – суфизма.

(обратно)


2

Фанаберия – спесь, гордость, надменность.

(обратно)


3

Горбатый мост – мост в Пресненском районе Москвы через ныне не существующий проток Старого русла реки Пресни. Находится рядом со зданием правительства России. Получил широкую известность в ходе вооруженных противостояний у Белого дома в августе 1991-го и октябре 1993 года.

(обратно)


4

Тутти – (итальянское tutti, буквально – «все») исполнение музыки полным составом оркестра, хора; противоположность соло. В оркестре и хоре часто противостоит звучанию их отдельных групп.

(обратно)


5

Доброй ночи (ит.).

(обратно)


6

Фрагмент из поэмы Руставели «Витязь в тигровой шкуре».

(обратно)


7

В приготовлении (ит.).

(обратно)


8

Прошу (ит.).

(обратно)


9

Красивый голос (ит.).

(обратно)


10

Кенкет (франц.) – комнатная лампа, в которой горелка устроена ниже масляного запаса.

(обратно)


11

Баритональным басом (ит.).

(обратно)


12

Хорошо, очень хорошо, джентльмены. Я иду домой. Благодарю вас (англ.).

(обратно)


13

Просодия (древнегреч. – «ударение»). Просодия