Сергей Александрович Трахимёнок - Записки «черного полковника»

Записки «черного полковника»   (скачать) - Сергей Александрович Трахимёнок

Сергей Трахимёнок
Записки «черного полковника»

Посвящается Б.Н.


Предисловие от автора

Между собой мы никогда не называли его по имени отчеству. Для нас он был либо Б.Н., либо «черный полковник». Правда, второе прозвище использовалось редко, поскольку оно принадлежало не только ему. Просто всех нас, прибывших в восемьдесят первом году на Высшие курсы КГБ СССР, сразу поразило большое количество полковников в форме войск связи: в фуражках с черными околышами и черными бархатными петлицами.

И хотя канты и просветы на погонах у них были красными, черный бархат, безусловно, доминировал. Спецмедобследования, собеседования, тесты проходили под их руководством, и все почему-то улавливали в их внешнем облике, прежде всего, эту деталь.

«Черные полковники»… Уже впоследствии мы узнали, что все спецслужбы мира легендируют своих сотрудников под форму войск связи – самого нейтрального рода войск, присутствие которого всегда оправдано во всех соединениях, частях и даже подразделениях.

Но это было потом. А тогда этот цвет поразил и мгновенно объединил нас, поскольку каждый выделил его в первую очередь. Значило это, что мы смотрим на мир одинаково, а следовательно, являемся представителями одной профессиональной группы.

Б.Н. пришел к нам в первый же день. Был он сух, поджар, говорил неторопливо, представился «классной дамой», а нас назвал «благородным собранием».

По возрасту он принадлежал к поколению наших отцов, был на фронте с первых дней войны и к сорок третьему командовал батарей. Потом его тяжело ранило, он долго восстанавливался и только после этого ушел в контрразведку. Он иронически относился к коллегам, которые не хлебнули окопного лиха, особенно, если те пытались судить о войне с позиций теории.

– Что с них взять, – говорил он, – они всю войну за Уралом фронт искали.

Б.Н. вел у нас одну из спецдисциплин контрразведки, но запомнился не этим. Чаще всего на разборах тех или иных учебных ситуаций он откладывал в сторону задачу и говорил: вы ребята грамотные, во всем этом можете разобраться сами. А вот то, что я вам сейчас расскажу, вам никто не расскажет. И он говорил о тех операциях, в которых ему приходилось участвовать в послевоенной Европе. Обращал наше внимание на ошибки в их проведении, нестыковки в планировании и реализации, психологию участников, предлагал самим сделать выводы.

Но, самое главное, он всегда обращал наше внимание не на результат, который был достигнут той или иной акцией, а на её долговременные последствия…

В те времена было модным делить подрывную деятельность на непосредственный подрыв и идеологические диверсии. Как-то, выслушав решение одной из учебных задач, он сказал группе:

– Ваши выводы сводятся к одному: все изложенное – результат халатности или безалаберности, присущей большинству тех, кто живет на данном пространстве. Но если бы сейчас рухнул государственный строй, то у всех ваших «халатностей» мгновенно появились бы организаторы и исполнители, которые стучали бы себя в грудь и кричали: это я совершил, это я сделал, и требовали бы себе награды.

Жизнь подтвердила правильность его слов…

В нашей группе, как в большой семье, были и волевые ребята, и интеллектуалы; были будущие рабочие лошадки оперативной работы и, так называемые, блатные. Спустя четверть века видно, что диапазон их профессиональных достижений разбросан от самого высокого карьерного взлета, до откровенного предательства. Так, моим одногруппником был Нартай Д., ставший руководителем спецслужбы одного из государств СНГ, а в США остался другой одногруппник – Сергей П.

А между ними – два десятка других судеб, удачливых и менее удачливых по отношению к профессиональной работе и карьере, среди которых я хотел бы отдать дань уважения человеку, с одной стороны, имевшему самый высокий IQ на курсе, а с другой стороны, менее всего приспособленному к войне – Володе Минееву, расстрелянному боевиками в Грозном во время второй чеченской войны.

Все они были чуть выше других, потому что прошли фильтры отбора по ряду качеств. И эти качества позволили им участвовать в той большой игре и противостоянии Содружества социалистических государств с их тогдашними визави.

Однако эта книга не о них, а об их предшественниках. Она реквием по тем, кто, не обладая ни технической, ни финансовой мощью смог противостоять половине сытого и технически оснащенного мира, который почему-то считал, что все остальные должны жить по его правилам. Реквием по тем, кто сумел сохранить планетарное равновесие, позволившее почти на полвека отодвинуть Третью мировую войну…


Предупреждение (вместо эпиграфа)

Автор просит не беспокоиться сотрудников аналитических подразделений разведок, упомянутых в романе: возможные совпадения имен и фамилий в тексте случайны. Сюжетные линии также являются вымыслом автора, и никогда не существовали в действительности, как не существовало Великого противостояния разведок в центре Европы во второй половине двадцатого века, а также войны со странным названием «холодная».


Б.Н. История первая

Карлхорст, 1956 год.

В кабинете три телефонных аппарата. Два оперативных, один городской сети.

Первый оперативный звонит достаточно редко. Он напрямую связан с Уполномоченным аппарата МВД при МВД ГДР. Вывеска эта не соответствовала названию этой же структуры в СССР, но дело было не в конспирации. Просто реорганизации службы безопасности в СССР в конце сороковых – начале пятидесятых были настолько часты, что закордонные структуры с одной стороны не успевали за ними, а с другой – не хотели вводить в некоторую растерянность зарубежных коллег.

Второй телефон связан со всеми оперативными подразделениями, но чаще всего им пользуется начальник отдела.

Уполномоченного за глаза зовут дядя Женя, начальника отдела – дядя Миша, правда, тоже за глаза и только сотрудники отдела. А так первый – Евгений Петрович, а второй – Михаил Федорович.

Только что закончилась ежедневная утренняя оперативка, и можно было посмотреть сводки о происшествиях за ночь, полистать немецкие газеты, да и осмыслить задачи, которые перед тобой только что поставило руководство. Именно это и делают все сотрудники, да и начальники отделов, и поэтому оперативные телефоны утром чаще всего молчат. Ну а уж если они звонят, то сие не предвещает ничего хорошего. Особенно когда звонит телефон Уполномоченного. Он обычно связывается с начальниками отделов, а те потом «озадачивают» сотрудников. Но если Верховный звонит напрямую…

Тогда ты, как говорят старожилы и остряки аппарата Уполномоченного, готовься долго не мыть руку, которую он пожмет тебе в знак благодарности.

Итак, смотрим, что случилось за ночь на границе Западного и Восточного Берлинов…

Все как обычно: несколько попыток преодоления границы с обеих сторон. Правда, попыток и переходов с нашей стороны всегда больше. В 1948 году американские визави исследовали обстановку в английском секторе и были удивлены количеством дезертиров и перебежчиков в Восточную Германию. Они сделали вывод и поставили, в общем-то, случайные явления на плановую основу, постепенно наработав методику подталкивания неустойчивых элементов к переходу границы.

Смотрим просто происшествия и исследуем фамилии их участников, потом сверяем их с данными на установленных разведчиков и агентов. Вроде никого из списка, который у нас имеется…

Теперь газеты. Но тут звонит оперативный телефон под номером один, газеты побоку:

– Слушаю, товарищ Уполномоченный…

– Зайдите к Михаилу Федоровичу, ознакомьтесь со справкой по РС, а потом я вас жду у себя.

Лаконично и одновременно информативно. Пока иду к начальнику отдела, соображаю, что потребность во мне у дяди Жени возникла уже после оперативного совещания.

Открываю дверь кабинета начальника, затем открываю рот, чтобы изложить цель своего визита. Но делаю это медленно, давая ему возможность остановить меня.

Так и происходит, он коротко кивает, мол, не до расшаркиваний, проходи.

Сажусь за приставной столик.

– Евгений Петрович только что позвонил мне.

Начальник снова кивает головой и протягивает мне листок:

– Ознакомься.

Начинаю читать. Информации не так много.


Справка о деятельности радиостанции «“Свободная Россия” – РС»

Существует с декабря 1950 года. Создавалась Закрытым сектором НТС на средства фонда Н (см. приложение 1).

Материальная часть (см. приложение 2).

Мощность первых использованных передатчиков – 38 ватт.

Модернизирована в 1953 году якобы на пожертвования соотечественников (использованы средства фонда Н). Увеличена мощность, создана станция для выработки собственной электроэнергии, в два раза увеличен штат сотрудников. Разделены радиостанция и редакции, появились новые программы, возросло количество радиопередач.

Во время массовых беспорядков в Восточной Германии в июле 1953 года и венгерского путча вела работу круглосуточно. Кроме подрывных пропагандистских передач давала информацию о предстоящих событиях, силах и средствах, участвующих в них, координируя, таким образом, деятельность путчистов. Передачи осуществлялись на двух языках (венгерском и русском), провоцируя дезертирства со стороны советского военного контингента.

Постоянного места дислокации не имеет.

Агент «Бразилец» посещал РС 24 февраля 1956 года. Согласно его сообщению, лиц, не работающих постоянно, на станции привозят с соблюдением правил конспирации. Станция представляет собой участок в лесном массиве, огороженный забором и колючей проволокой, охраняемый по периметру сторожевыми собаками. Неподалеку от станции на холме находится так называемый контрольный пункт, с него осуществляется контрнаблюдение за подходами к станции и борьба с глушителями.

Во время передач с контрольного пункта приходит информация в виде двух групп цифр. Первая группа обозначает волну, на которой осуществляется глушение, вторая – показатель делений шкалы, на которые необходимо переместить вещание.

В ночное время охрана объекта усиливается.

Из бесед с сотрудниками станции установлено:

– все сотрудники работают на станции ежедневно, проживают в населенных пунктах неподалеку. На станцию доставляются специальным транспортом;

– искренне считают, что их работа направлена на благо тех, для кого они осуществляют вещание;

– почти все сотрудники приводят в качестве показателя эффективности работы фразу о том, что «они заставляют зря тратить ресурсы Советов, так как каждый глушитель, чтобы заглушить передачу, должен быть в 10–12 раз мощнее станции, которую он глушит;

– контрольный пункт оснащен оборудованием высокого технологического уровня. Это так называемые телевизоры, на их экранах можно видеть изображение несущих волн радиопередач, а также видеть волны глушителей. При создании помехи операторы дают команду о перемещении волны в наиболее удаленный участок экрана;

– корректировщиками передач являются многие перебежчики;

– плохую слышимость передач в Европе сотрудники объясняют тем, что они имеют приоритетную направленность в глубину Советского Союза. И это якобы подтверждают перебежчики.

Поднимаю глаза на начальника.

– Все остальное тебе скажет Петрович, – говорит он, – иди.

Спускаюсь на второй этаж. В приемной Уполномоченного референт, он просит меня подождать, так как в кабинете Петровича находится очередной докладчик.

Знаю, что это недолго. Петрович вполне мог посоревноваться со спартанцами из местности Лакония. Да и вообще он личность известная и легендарная. В Берлине работает с пятьдесят третьего. После войны он – самый молодой генерал в системе органов государственной безопасности, заместитель министра государственной безопасности. В октябре пятьдесят первого Сталин отдает распоряжение арестовать группу чекистов, среди которых был и Петрович. Говорят, что вождь при этом заметил:

– У чекиста есть два пути: один на повышение, другой – в тюрьму.

В Лефортово Петрович написал письмо на имя вождя, но не с просьбой об освобождении, а с предложениями о реорганизации разведки и контрразведки, понимая, что о таком письме обязательно доложат.

Так и произошло. Однако многие писали Сталину, но их письма либо не дошли до него, либо были оставлены без внимания. Это письмо было исключением из правил только потому, что Сталин лично знал Петровича. Однажды в отсутствие руководителя ведомства Петрович был у него на докладе и понравился вождю своей лаконичностью и точностью в суждениях.

– Такого толкового человека не следует держать в тюрьме, – сказал вождь.

Вскоре он был освобожден и вместе с группой руководителей ведомства разработал проект слияния разведки и контрразведки в единое Главное разведывательное управление. Именно такая концентрация должна была, по мнению Сталина, эффективно противостоять мощному разведывательному сообществу западных стран. Но с уходом из жизни вождя ГРУ МГБ так и не было сформировано…

Дверь кабинета Уполномоченного отворилась, и оттуда вышел незнакомый человек. Впрочем, кадры в аппарате менялись часто. А интересоваться их установочными данными не было принято, если, конечно, они сами тебе не представлялись.

– Прошу вас, – сказал референт, – Евгений Петрович вас ждет.

Но тут загорелась лампочка на его столе, и он попросил меня задержаться.

Лампочка свидетельствовала о начавшемся телефонном разговоре Уполномоченного. А в разведке не принято присутствовать при телефонных переговорах не только начальников, но и коллег.

Но вот лампочка погасла. Референт указал тыльной стороной ладони на дверь Уполномоченного, и я оказался в кабинете самого большого ведомственного начальника органов безопасности за кордоном…


Расим

Мягко светит сентябрьское солнце. Пляжи еще полны, потому что осень в Анталии – бархатный сезон, и он не менее популярен, чем летний.

Если не жариться на солнце в средине дня, а отдаться ему только утром и вечером, почти пропадает ощущения пребывания на юге, несмотря на все его атрибуты: голубое море, желтоватый песок пляжей и пальмы.

Там, где он родился, не было пальм, моря и такого чистого просеянного песка. И в те времена, когда он рос и учился в школе, ему и в голову не приходило, что когда-нибудь он станет завсегдатаем этих мест.

Впервые он попал сюда три года назад, началось это с того, что его бывший школьный приятель создал турфирму, в которую пригласил работать Расима.

Но с этого ли все началось? Нет, скорее всего, все началось гораздо раньше, все началось с Ахундова[1]. Точнее, с реферата об Ахундове, который он написал, будучи студентом филфака БГУ. Было это в 1985 году. В стране началась перестройка, все ждали, что вот-вот придет «социализм с человеческим лицом». Ожидание продлилось шесть лет, до развала Советского Союза. А после никто не говорил о социализме, все бросились превозносить капитализм, который изначально имел человеческое лицо и должен был облагодетельствовать всех, но почему-то не торопился делать этого…

В этом же году он, как будущий аспирант, поехал в Баку на студенческую конференцию, где выступил с докладом «Ахундов и смерть Пушкина».

Пушкин всех певцов, всех мастеров глава…
Чертог поэзии украсил Ломоносов,
Но только Пушкин в нем господствует один.
Страну волшебных слов завоевал Державин,
Но только Пушкин в ней державный властелин.
Он смело осушал тот драгоценный кубок,
Что наполнял вином познанья Карамзин…
Вся русская земля рыдает в скорбной муке, —
Он лютым палачом безжалостно убит.
Он правдой не спасен – заветным талисманом —
От кривды колдовской, от козней и обид
Кавказ сереброкудрый
Справляет траур свой, о Пушкине скорбит…

Он читал с трибуны конференции по-восточному цветистые строчки, правда, в переводе русского поэта.

Его заметили, в Белоруссию он вернулся с дипломом и массой адресов будущих коллег, исследователей восточной литературы.

Однако в аспирантуру он не попал. Пока был на военных сборах, его место в аспирантуре заняла какая-то девица.

– Ничего страшного, – сказал научный руководитель, – на следующий год поступишь.

Он ушел работать в школу, но через год его перетянули в районо, потом он возглавил центр народных ремесел. Потом развалился Советский Союз, и он остался без работы. Но один из его бывших коллег стал хозяином туристической фирмы и предложил возить детей состоятельных родителей в Анталию.

Расим согласился, потому что оплата была вполне приличной, а группы небольшими, не то, что в его педагогическом прошлом, когда приходилось возить группу в сорок учеников с двумя педагогами.

Побывав с группами в Анталии, ему вдруг захотелось смотаться туда одному. Он взял отпуск на десять дней и улетел чартерным рейсом к Средиземному морю.

В одном из отелей Анталийского побережья он неожиданно столкнулся с Фаруком. Удивительно было не то, что они встретились, а то, что Фарук узнал его. Ведь после единственной встречи прошло двенадцать лет, и им было уже почти под сорок. Но Фарук помнил конференцию в Баку, помнил прогулки по набережной, проживание в гостинице «Апшерон», запах Каспийского моря вперемешку с запахом нефти. А главное – стихи, которые читал в актовом зале Расим.

Вся русская земля рыдает в скорбной муке, —
Он лютым палачом безжалостно убит…

Эти строки Фарук произнес на русском, когда лоб в лоб налетел в вестибюле отеля на Расима. Русский он знал хорошо, правда, иногда путал падежи. Фарук не был турком. Он приехал в Анталию из Каморканы, соседки Турции, которая тоже имела свои пляжи и участок Средиземного моря, но жители ее предпочитали отдыхать в Анталии.

– Это чем-то напоминает финнов, – сказал Фарук, – которые когда-то ездили оттягиваться в Ленинград, потому что в Финляндии был сухой закон.

– Ты путаешь падежи, – ответил ему Расим, – но одновременно знаешь сленг, который знает не каждый русский.

– Склонению по падежам меня учили турецкие профессора славянской академии, а сленгу я научился у русских друзей. Тебе бы тоже не мешало освоить арабский, ты же мусульманин.

– Я уже стар, чтобы осваивать арабский.

– Ну, тогда на худой конец турецкий. Это европеизированный арабский. Он не такой трудный, как английский. Русские даже не знают, что постоянно говорят по-турецки, – произнес Фарук и засмеялся. – Например, стакан по-турецки – бардак, остановка – дурак, а ухо – кулак. Представляешь, как ты показываешь русскому на ухо и говоришь: «Кулак». Он тебе тут же по просьбе туда кулаком и въехает.

– Въедет.

– Что въедет?

– Нужно говорить въедет или на худой конец заедет, а не въехает.

– Да какая разница! Ты же понял, о чем я говорю, и этого достаточно, – произнес Фарук. – Кстати, у вас есть слово «баян», а в турецком это слово – приставка к женским именам, например, Лили баян, то есть госпожа Лили. Как у тебя зовут жену?

– Сейчас никак.

– Почему сейчас?

– Потому что мы с ней развелись.

Потом они пили сладкое вино в номере Расима. Фарук не хотел, чтобы земляки видели его употребляющим алкоголь. Впрочем, его трудно было назвать пьющим по русским или белорусским меркам. Но, видимо, и такие дозы были предосудительны на его родине в Каморкане.

На следующий день они поехали в Анталию. Время двигалось к вечеру, и было не так жарко. Машину Фарука оставили на парковке и пошли бродить по старому городу. Побывали на причале. Посмотрели развалины крепостной еще константинопольских времен стены. Посетили этнографический музей, в котором купили обереги в виде глаза.

Потом сфотографировались у подножия большого минарета, выложенного из красных кирпичей, и решили пошляться по рынку. Но перед этим заглянули в один из обменных пунктов. И тут вышла незадача. Усатый обменщик взял стодолларовую купюру Расима, посмотрел ее в синем свете, затем встал со своего стула и ушел в подсобку. Его не было минут пять, наконец он появился и протянул купюру обратно Расиму.

– В чем дело? – спросил Расим Фарука.

Но тут чья-то рука опустилась Расиму на плечо. Он обернулся и увидел двух полицейских.

Его и Фарука отвезли в полицейский участок. Там обыскали, изъяли все имеющиеся лиры и доллары, осмотрели их, запечатали в конверт и куда-то унесли.

Потом Расима отвели в камеру, какую в Беларуси и России называют обезьянником. А Фарук успел сказать ему напоследок, что пока ничего сделать нельзя, потому что все начальники уже ушли домой. Но завтра он утром приедет к нему.

– Что ты сможешь сделать? – спросил Расим.

– Сейчас не знаю, но у меня есть земляк, он большой босс, попрошу его, может, чем поможет…

Всю ночь Расим не спал и забылся только под утро. Но его бесцеремонно разбудили и повели по какому-то длинному и незнакомому коридору. Потом некий полицейский стал на русском языке читать его прегрешения. Полицейский произносил много слов, но Расиму почему-то сразу стало понятно, что он в Турции, где ворам отрубают руку, а фальшивомонетчикам заливают в глотку жидкий металл.

Полицейский, исполняющий роль кади, указал рукой куда-то за спину Расима. Расим обернулся и увидел большую треногу, на цепях которой висел котел, под котлом горело несколько поленьев. Аналитический ум Расима осознал, что такое количество топлива не может нагреть металл до жидкого состояния. Но металл в котле булькал. Наверное, его нагрели раньше, подсказал тот же ум.

А действие между тем разворачивалось. Кади в форме полицейского зачерпнул непонятно откуда взявшимся ковшиком жидкий металл и направился к Расиму.

«А вот уж хрен», – подумал Расим, намереваясь выбить ковшик из рук кади, но чьи-то руки крепко схватили его сзади, и он понял, что не сможет вырваться из этих объятий.

– Калк, – произнес полицейский, и Расим проснулся.

Два полицейских открывали замок обезьянника. Точнее, открывал один, а второй внимательно смотрел на тех, кто в нем находился. А в нем кроме Расима были еще два обитателя.

Оба полицейских зашли в камеру и произвели некую процедуру, выражавшуюся в демонстративном пересчитывании всех, кто был в обезьяннике. Из чего Расим понял, что один дежурный передавал смену другому дежурному. Значит, наступило утро. Он ждал Фарука, но того не было, зато пришел полицейский и препроводил его в кабинет к человеку, который был одет в гражданский костюм.

– Сабитов Расим? – произнес этот человек.

– Вар, – ответил Расим, одно из немногих слов, которые он знал по-турецки.

Тогда мужчина сказал что-то по-турецки, и в комнату вошел другой человек, который на хорошем русском языке объяснил что он – адвокат и будет вести дело его, Расима.

– И в чем меня обвиняют? – спросил Расим.

– В фальшивомонетничестве, – сказал адвокат, – статья серьезная в любом государстве.

– Да уж, – согласился Расим.

Далее адвокат рассказал, какие сроки тюремного заключения могут быть по данному преступлению. Причем делал он это лихо, пользуясь не столько юридическими терминами, сколько полублатным русским жаргоном, из которого Расим наиболее четко понял только два словосочетания: «чалиться по статье» и «париться на нарах».

В это время в дверь постучали, и на пороге появился Фарук и еще один мужчина постарше.

Расим представил, как выглядело бы это в Беларуси. Возможно, гражданский выпроводил бы вон и Фарука, и его спутника, но здесь все было иначе. Гражданский словно ждал их прихода. Он подобострастно указал им на стулья за спиной Расима, затем что-то сказал «адвокату», тот кивнул головой и вышел из кабинета…


Виктор Сергеевич

Большой туристический автобус, конечной целью маршрута которого была Италия, подъехал к границе Литвы и Беларуси. Он остановился в конце небольшой очереди автомобилей и стал медленно продвигаться к пункту таможенного и паспортного контроля.

Все было как обычно, граница существовала уже семь лет и процедура была привычной для обеих пограничных сторон.

Не было волнения и у пассажиров автобуса. Второй водитель, обитавший все время где-то на задних креслах, перебрался на откидное сиденье рядом с основным. Пассажиры тоже не волновались. Правда, большинство из них на какое-то время прекратили болтовню, отложили книги и стали смотреть в окно. Пожалуй, только старый стюард автобуса, в обязанности которого входило поение пассажиров кофе и чаем на остановках, проявил к означенной процедуре паспортного контроля должное уважение: снял белую куртку и уселся на одно из свободных мест. Впрочем, на это никто не обратил внимания.

Водители называли стюарда по имени-отчеству Виктор Сергеевич. Был он нетороплив, обстоятелен, от него исходила некое спокойствие, которое отсутствует у мелких водоемов, но бывает у океана. Пусть даже на поверхности шторм, все прекрасно понимают, что в глубине его все тихо и безмятежно. В этом человеке чувствовалось то, что иногда называют породой. Впрочем, к некоей элитности и аристократичности это не имело никакого отношения.

Почему пожилой человек согласился на эту неквалифицированную работу, понять было трудно. Но человеческое мышление не любит вопросов, на которые окружение долго не может найти ответы. Мышление словно испытывает стресс от этого. И тогда оно придумывает ответ сообразно своему пониманию ситуации и мира, чаще всего не сообразуясь ни с логикой, ни с реальностью.

Полная блондинка среднего возраста, которая при посадке в автобус назвалась Магдой, обмолвилась двум пожилым дамам, фактически одногодкам, что Виктор Сергеевич работал когда-то в вузе, преподавал научный коммунизм. Но… развалился Советский Союз. Кафедра и его коллеги преобразовали себя в историков и политологов, а Виктор Сергеевич не смог «перестроиться» и ушел на пенсию. Дети его уехали за границу, и там неплохо устроились. И вот он едет к ним в Неаполь навестить внуков. А чтобы не выглядеть уж совсем бедным родителем, решил сэкономить на билетах в Италию.

Честно признаться, историю эту она придумала не сама, ей фрагментами поведал о ней старший водитель автобуса Сигидас. Магда только дорисовала недостающие детали.

Объяснение это сняло многие вопросы, и аккуратный, обстоятельный стюард, без подобострастия обслуживающий пассажиров, стал родным и близким обитателям туристического автобуса, каждый из которых тоже не был олигархом, потому и выбрал самый дешевый и самый неудобный транспорт для поездки на отдых.

С Виктором Сергеевичем пытались заговорить многие дамы, но он был деликатно неприступен.

– Прошу прощения, – произносил он, не давая пассажиркам зацепить его вопросами в частности, и разговорами вообще, – работа, знаете, работа.

– А после работы? – спрашивали самые настойчивые.

– После работы все можно, – отвечал он.

– А на отдыхе, на море? – не унимались дамы.

– Там сам Бог велел, – отвечал Виктор Сергеевич.

Границу они пересекли к утру и въехали в Польшу. Отсюда предстоял двенадцатичасовой бросок к городу Брно, где была запланирована ночевка в гостинице «Старый млын».

К гостинице приехали вечером. Быстро разгрузились, молодежь пошла изучать окрестности и содержимое барных стоек в кафешках вблизи гостиницы. Чуть позже на улицу высыпали и пассажиры постарше. Как всегда в поездке, было больше дам, чем мужчин и дамы-одногодки искали глазами Виктора Сергеевича, дабы он составил им компанию. Но появившиеся водители сообщили, что стюард умотался и спит.

Дамы посокрушались немного, а затем, втянув в свою компанию Магду, пошли рассматривать «млын» – огромное колесо водяной мельницы, когда-то действующей, а теперь бутафорской.

На следующий день рано утром все опять загрузились в автобус и через пару часов миновали границу с Австрией. Около девяти часов были уже в Вене.

– Три часа пешей экскурсии по центру, – объявил Сигидас. – Собираемся в двенадцать ноль-ноль. Прошу не опаздывать, здесь нельзя стоять больше пяти минут, это расценивается как нарушение правил дорожного движения.

Дамы-одногодки тут же стали искать глазами Виктора Сергеевича, но тот не пошел со всеми в город, а остался в автобусе с водителями.

Разбившись на микрогруппы, туристы направились к центру старой Вены. Самые быстрые дошли до центрального парка и запечатлели себя на фоне невероятно зеленых лужаек. Самые любознательные побывали в огромной церкви и удивились, что туда можно было войти даже в шортах. А те, кто хотел просто отдохнуть, покатались на конных пролетках и посидели в кафешках на центральном бульваре, которых было великое множество и в которых можно было, даже не зная языка, заказать «смол бир энд айнц гамбургер»[2].

Через три часа автобус подъехал к остановке метро «Шведская площадь». Туристы забрались в салон, и тут выяснилось, что не хватает одного – молодого человека спортивного вида, который уже в первый день поездки получил прозвище «Спортсмен».

– Нужно подождать, – сказала одна из женщин.

– Никаких проблем, – ответил второй водитель, – ожидание здесь стоит в долларах около полутора тысяч, будете платить лично или скинетесь?

– Мы сделаем небольшой круг и вернемся сюда, – сказал мудрый Виктор Сергеевич, – не волнуйтесь.

Автобус тронулся, сделал круг в несколько кварталов и возвратился на остановку. Там его уже ждали полицейские. Оказалось, что «Спортсмен», увидев, что автобус отходит, бросился за ним. Но тут сбоку появился бесшумный трамвай и сбил опоздавшего.

Пока бригада скорой помощи с надписью «Ambulanse» на борту осматривала потерпевшего, полицейские стали составлять протокол и потребовали переводчика. Водители обратились за помощью к Виктору Сергеевичу, и тут выяснилось, что стюард довольно сносно говорит на английском. Однако уязвленные его невниманием дамы отметили, что он, хотя и согласился на посредничество в переводе, делал это без особого энтузиазма и даже с долей некоторого нежелания.

Потом пришлось везти потерпевшего в больницу, звонить в страховую компанию. Естественно, переводчиком во всех этих переговорах был Виктор Сергеевич. Он же время от времени сообщал туристам данные о состоянии потерпевшего.

В путь тронулись только к вечеру, оставив беднягу на излечение австрийских врачей и попечение страховой компании.

Неожиданное происшествие сдружило туристов – они уже запросто называли по именам водителей автобуса, однако к стюарду по-прежнему обращались по имени-отчеству.

Потом была ночная дорога до Флоренции, размещение в гостинице под самое утро, сон до обеда, знакомство с хозяйством гостиницы, которая в Советском Союзе называлась бы курортной, изучение окрестностей… И только на следующий день дамы-одногодки заметили, что среди туристов нет Виктора Сергеевича. Они тут же снарядили Магду узнать, не заболел ли любимец автобуса.

– Не заболел, – сказал Магда, вернувшись, – водители говорят, что его той же ночью забрали дети, которые приехали за ним на машине.

Еще раз порассуждав о черствости и необязательности мужчин, дамы вскоре забыли Виктора Сергеевича и предались отдыху. И только одна из них как-то спросила Сигидаса:

– А как выглядят его дети?

– А кто его знает? – ответил тот. – Он зашел к нам в номер с сумкой, попрощался и сказал, что его ждут дети на улице.

– И вам было неинтересно на них взглянуть?

– А чего на них глядеть? – ответил водитель. – Дети как дети.

И все в рассказе Сигидаса было правдой, за исключением того, что Виктор Сергеевич не поехал к детям в Неаполь, поскольку у него не было там детей, впрочем, у него вообще детей не было.

Виктор Сергеевич в ночь, о которой говорили водители, перебрался в другую гостиницу и три дня безмятежно загорал и купался, а затем заказал билет на самолет до Гонолулу…


Б.Н

Обстановка кабинета любого большого начальника того времени была стандартна. Большой стол, покрытый зеленым сукном, несколько кресел. Дверь в комнату отдыха и связи. Большой совещательный стол с двумя рядами стульев с резными спинками. Маленький приставной столик у стола с зеленым сукном. Но в отличие от других кабинетов здесь стены обиты темным деревом, что, с одной стороны, придает кабинету вид торжественно-официальный, а с другой – мрачноватый.

Попытка доложить по уставу тут же прерывается хозяином кабинета.

Он кивает за приставной столик. Сажусь, смотрю на Уполномоченного. Зачесанные назад волосы с легкой проседью, тонкие губы, спокойный взгляд серых глаз за стеклами больших очками.

– Ознакомились со справкой по РС? – спрашивает он.

– Так точно.

– С «Бразильцем» знакомы?

– Нет.

– Это источник сотрудника вашего отдела. Дело в том, что в настоящее время РС и ее слушатели в Союзе «нашли друг друга» и вполне довольны этим союзом. Не будем их разочаровывать. Сотрудники отрабатывают вложенные в них деньги, полагая, что все это рано или поздно приведет к размыванию существующего строя в СССР. Кстати, информация, которая к нам поступила, исходила, прежде всего, от них. А «Бразилец» только подтвердил ее. Дело в том, что известный вам фонд Н., который финансирует подрывную деятельность эмигрантских организаций, пытается создать вторую станцию с вещанием на европейскую часть СССР. С охватом Украины, Белоруссии и Прибалтики. Сотрудники РС вовсе не хотят делить славу борцов с советским режимом с новой станцией. Да и нам не хотелось бы создавать себе еще один объект наблюдения, обставлять его средствами. Ваша задача: с Ефимовым, на связи у которого «Бразилец», исследуйте ситуацию с созданием новой РС. Если это не деза, разработайте с Михаилом Федоровичем план мероприятий по недопущению ее работы. На все это неделя. Приступайте.

Оказавшись за порогом кабинета Уполномоченного, я позвонил Ефимову, затем зашел к нему и рассказал ему о поставленной мне задаче.

– Что ты хотел от меня конкретно? – спросил он.

– Встречи с «Бразильцем» и уточнения информации о новой станции.

– Хорошо, – ответил Ефимов, – завтра я еду в Западный Берлин и привожу тебе информацию, но ты разработай мне вопросник.

– Лады, – сказал я, – уже сажусь за разработку.

– Присаживайся, присаживайся, – ответил Ефимов, – а перед тем как будешь писать вопросы, ознакомься с рядом литерных дел. Возможно, с одной стороны, необходимость в вопросах отпадет. А другой стороны – информация в них подтолкнет тебя в детализации.

Получаю литерные дела. Расписываюсь в них, начинаю знакомиться. Если учесть их объем, то времени на это уйдет много, а нужно еще успеть заняться вопросником, так как утром Ефимов убывает.

Тут нужно сказать несколько слов о Ефимове. Был он педант страшный, чем и гордился, но одновременно у него почти полностью отсутствовало чувство юмора. Он понимал это и пытался компенсировать тем, что записывал шутки коллег и, наверное, на досуге пытался понять, почему же они вызывают смех.

Время от времени Ефимов имитировал наличие у него означенного чувства, рассказывая записанные им анекдоты. Иногда это получалось хорошо, и собеседник не догадывался о том, что сам рассказчик плохо понимает то, о чем говорит. Иногда рассказанный анекдот выглядит совершенно несмешным, хотя Ефимов воспроизводит его слово в слово, но теряет или не понимает, что к словам нужны еще и подтекст, и интонации, да и еще что-то такое, что трудно поддается осмыслению.

…В справке об оперативной обстановке много лишнего. Она предназначена для человека, который приходит на данный участок впервые. Приходится пробегать все, что написано, по диагонали.

Вот статистика количества представителей спецслужб в Берлине. Вот выводная информация о том, что «в силу сложившихся исторических и геополитических обстоятельств, в послевоенные годы Берлин стал одним из мировых центров шпионажа».

Ничего удивительного. До Первой мировой войны таким центром была Вена. Затем ее эстафету принял Берлин. В годы Второй мировой войны этот центр переместился в Цюрих, где наружные службы всех европейских разведок знали в лицо своих визави.

Разумеется, главным европейским резидентом американской внешнеполитической разведки был, как у нас говорили, начальник Управления стратегических служб Ален Даллес. Он в апреле 1945 г. вместе со своим аппаратом перебрался из швейцарского Цюриха в немецкий городок Гейдельберг.

Когда-то УСС Госдепартамента США было маленькой копией СИС, фактически младшим, даже не братом, а братиком Сикрет Интеллидженс сервис, созданной еще в начале века. Сравнялись по потенциалу они где-то к пятидесятым годам, уже после того как на базе, в том числе и УУС, было создано Центральное разведывательное управление.

Несмотря на то, что штаб-квартира ЦРУ размещалась в Гейдельберге, часть аппарата и руководство перебрались в Берлин и обосновались в особняке на улице Ференверг в пригороде Далем, бывшей резиденции фельдмаршала Кейтеля. Здание было с весьма интересной архитектурой и имело три подземных этажа. Иногда это здание называли Берлинской оперативной базой (БОБ).

Начав в сорок пятом году с традиционных разведывательных опросов, уже с осени БОБ стала приобретать регулярных информаторов из числа немцев и граждан других государств. Определилось и главное направление в создании оперативных позиций: установление контактов с офицерами Вооруженных сил Восточной Германии и командирами и рядовыми Красной в то время армии.

БОБ, в состав которой входили секретная разведка (СР) и контрразведка (Х-2) занималась сбором информации о политических и социальных процессах как в собственной оккупационной зоне, так и на территории западных союзников, однако в первую очередь – на территории советской зоны оккупации.

Соответственно и наши структуры безопасности противодействовали им по линиям разведки и контрразведки. Кроме того, после войны были и специфические направления работы: розыск нацистских преступников и представителей карательных органов Третьего рейха, борьба с остатками нацистского подполья, а также эмигрантскими организациями, которые проводили подрывную работу против СССР или использовались в качестве прикрытия для деятельности разведки.

Здесь нужно отметить, что термин «подрывная деятельность» понятен только для специалистов, да и то в том случае, если его условно разделить на три направления: сбор разведывательной информации или чистая разведка; материальный или непосредственный подрыв (к коему относятся уничтожение в натуре ресурса противника); так называемое оперативное обеспечение, то есть сбор информации, которая впоследствии обеспечивает работу по первому и второму направлениям.

Отсюда и конструкция составов преступлений в Уголовном кодексе того времени.

Статья 58—1 содержала определение контрреволюционного преступления: «Всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими, на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции».

Обычное для всех стран государственное преступление, далее оно разбивалось, как говорят специалисты по уголовному праву, на конкретные объекты, которым преступлением причинялся вред.

Это были наличествующие во всех государствах: измена Родине, вооруженное восстание, совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти, диверсии, антисоветская агитация и пропаганда, шпионаж, саботаж.

Правда, санкции за многие квалифицированные составы[3] были предельно жесткими, иногда безальтернативными[4]. Была необоснованно повышена ответственность военнослужащих, она была одинаковой и в мирное, и в военное время, а также, по сути дела, существовало объективное вменение[5] в случаях привлечения к ответственности членов семей изменников Родины. Но, если оценить ту блокаду СССР, которая была организована после семнадцатого года ведущими мировыми державами, а также предвоенное, военное и послевоенное время, то все это не кажется неадекватным военно-политической обстановке.

Это потом, в семидесятые, когда кровью и трудом предыдущих поколений было построено защищенное общество, все стали говорить о чрезмерной жестокости государственных мер в отношении тех, кто этот строй разрушал или пытался разрушить.

Не нужно забывать, что против нас кроме американцев работали разведорганы, которые действовали с позиций штабов оккупационных войск Франции, а особенно Британской империи (английские, канадские, австралийские и парашютной бригады еврейской общины Палестины) и даже нелегальная разведывательная резидентура Хаганы, которая в начале пятидесятых стала основой резидентуры Моссад[6], особенно укрепившейся после прихода к ее руководству Иссера Хартеля, который, став главой Моссад, добился от Бен Гуриона увеличения бюджета органа в десять раз. Хартель был выходцем из Советского Союза, стиль его руководства был предельно авторитарен. Его подчиненные говорили, что если бы он остался в СССР, то стал бы руководителем КГБ и съел бы Берию на завтрак, не поперхнувшись…

Потом шла информация об эмигрантских организациях, их структуре, месте расположения, руководителях, их деловых и человеческих качествах, о проведенных ими операциях против СССР, а также методах работы и связях со спецслужбами западных государств.

Последние четко соблюдали правила игры. Они не кормили перечисленные организации прямо, а действовали через различные негосударственные организации, чаще всего фонды. Но, то ли им лень было работать с фондами профессионально, то ли не хотелось тратить свой ресурс на создание каждый раз новых структур, фонды эти были одни и те же. К ним относился и пресловутый фонд Н., упомянутый в справке «О деятельности РС».

Ситуация не была новой и на этот раз. Как сообщала агентура, фонд Н. готов был выделить средства на новый более модернизированный вариант радиостанции для подрывного вещания на европейскую часть СССР.

Я отложил последнее литерное дело и взялся за разработку вопросов «Бразильцу». Закончил их составление я около часа ночи. Закрыв бумаги в сейф, пошел домой, благо вся советская колония жила в Карлхорсте компактно и до дома было не более полукилометра.

Жена уже спала, я разогрел чай, сделал себе бутерброды и поужинал. Потом, подумав, сделал бутерброд на завтра. Захвачу его на работу. Завтракать мне не придется, потому что в семь нужно будет явиться на службу и ознакомить с вопросником Ефимова.


Расим

Спутник Фарука о чем-то спросил гражданского. Тот вежливо ответил.

Они перебросились еще несколькими фразами, и гражданский обратился к Фаруку. Тот, выслушав его, кивнул головой и сказал Расиму:

– Пойдем со мной.

Они вышли из кабинета и уселись на стулья в коридоре.

– Как спалось? – спросил Фарук.

– Нормально, – ответил Расим. – Как может спаться в тюрьме?

– А чего такой смурной?

– А ты бы на моем месте веселился бы?

– Не знаю… Это мой земляк, – сказал Фарук. – Он большой босс в Каморкане, но учился в Турции и у него здесь немало друзей. Зовут его Эрдемир.

Тут дверь кабинета отворилась, и показался Эрдемир. Он что-то отрывисто произнес Фаруку и пошел прочь от кабинета.

– Все нормально, – сказал Фарук. – Тебя сейчас допросят, а потом мы поедем в отель.

Они вошли в кабинет, и гражданский (как оказалось, это был следователь) стал спрашивать Расима о том, кто он такой и как попал в Турцию. Затем вопросы стали касаться фальшивых долларов. Следователь спросил, где их покупал Расим, имел ли он когда-нибудь дело с местной полицией города Минска (следователь произносил это название как Мэнск). Говорил следователь по-турецки, а на русский язык его вопросы переводил Фарук.

– Где вы учились?

– Это так важно? – удивился Расим.

– Не я задаю вопросы, – пояснил Фарук, и тут же любезно улыбнулся гражданскому. – Ты же должен понимать, что они пытаются установить картину.

– Картину чего?

– Картину преступления.

– Какое отношение к этому имеет моя учеба?

– Ты что действительно не понимаешь? Если ты скажешь, что окончил технический или химический вуз, то у них больше оснований подозревать тебя в фальшивомонетничестве.

Следователь, недовольный долгим разговором подозреваемого и переводчика на русском языке, что-то недовольно сказал Фаруку по-турецки. Допрос продолжился. И чем дольше он продолжался, тем больше казалось Расиму, что вопросы следователя не имеют никакого отношения к вопросам, которые обычно задают или должны задавать фальшивомонетчикам.

При всей детальности допроса следователь не спросил, где купил эту купюру Расим? Есть ли у него чек обменного пункта? Был ли это обменный пункт в Турции или он находится на территории Беларуси? Зато он интересовался: кто был его преподавателями в вузе? Есть ли мечеть в городе, где он родился? Какие отношения к мусульманам в Беларуси вообще?

– Есть ли претензии к нам? – перевел последний вопрос Фарук.

– Нет, – помотал головой Расим. Он ожидал, что Фарук также коротко переведет его ответ. Но Фарук стал о чем-то пространно распространяться следователю, а тот удовлетворенно кивать ему в ответ головой.

– Все, – наконец сказал Фарук. – Сейчас небольшая процессуальная процедура, и мы свободны.

– Слава Богу, – вздохнул Расим.

В кабинет вошел человек с маленьким чемоданчиком в руке. Процедура оказалась не одна. Сначала Расиму остригли ногти на руках, а затем сняли отпечатки пальцев.

Наконец, кое-как вытерев руки салфеткой, Расим вместе с Фаруком покинул кабинет следователя.

Они сели в машину Фарука и поехали в отель. Когда выехали за город, Расим спросил:

– Слушай, я хотя и не знаю турецкого, но перевод короткого слова «нет», должен звучать как «ёк». А ты чего там говорил, чуть ли не полчаса?

– Я благодарил от твоего имени полицию, которая вела себя по отношении к тебе весьма корректно.

– Понятно… А скажи-ка мне еще, мой верный переводчик, какое дело этому специалисту по фальшивым монетам до моих преподавателей в вузе.

– Не знаю, – ответил Фарук. – Может быть, он вообще сомневался в фактах твоей биографии и задавал контрольные вопросы.

– Ну а мечеть ему зачем нужна?

– Я сказал ему, что мы одной веры.

– Это было так нужно?

– Чем больше общего у нас, тем легче найти общий язык и развязать все узелки.

– Тебе бы следователем работать, – сказал Расим.

– А я им и работал, – ответил Фарук. – Ты, думаешь, откуда я Эрдемира знаю?

– А кто такой этот Эрдемир?

– Эрдемир – это человек, который тебя вытащил из каталажки.

– Понятно. А он вытащил меня навсегда, или…

– Не знаю, все будет упираться в то, что покажет экспертиза денег, плюс анализ микрочастиц, которые были у тебя под ногтями.

– Ты полагаешь, что там…

– Правильно… Они полагают, что там есть то, что бывает у тех, кто делает фальшивые деньги.

– А если этого там не окажется, я реабилитирован?

– Да, как непосредственный изготовитель фальшивых купюр, но как распространитель…

– Твою дивизию! Что же делать?

– Пока ничего, дождемся результатов экспертиз.

– Надо позвонить начальству в Минск.

– Зачем?

– Сообщить обо всем.

– Не надо, не поднимай волну прежде времени. Может, все обойдется.

– А вдруг не обойдется?

– Девяносто процентов, что обойдется, – сказал Фарук.

– А если я попаду в оставшиеся десять процентов? Тогда мне не отмыться…

– Отпусти все, пусть эта река течет без тебя, – философски заметил Фарук. – А насчет «не отмыться», приедем в отель, возьмешь шампунь и отмоешься.

Расим так и сделал. Оказавшись в номере, он принял душ, тщательно вымыл руки, но следы от дактилокраски все же остались. Особенно его беспокоил запах «обезьянника», казалось, он не только въелся в кожу, но и проник внутрь нее. Желая как можно быстрее избавиться от следов краски и этого запаха, Расим взял свежее белье и пошел в баню. Однако сауны были на профилактике, и работал один хамам – каменная лежанка, на которой уже грелись два усатых мужика.

Расим улегся на лежанку рядом с ними, укрылся подобием покрывала, закрыл глаза и стал потеть.

Конечно, кайфа от банной процедуры он не испытывал. Мысли его были далеки от каменной лежанки, и даже гостиницы. Он ясно понимал, что вчерашнее задержание было провокацией, и по-хорошему сейчас надо взять такси и уехать в аэропорт. Возможно, там есть места на чартеры до Москвы или до Минска. А уж ежели таковых нет, то улететь в Стамбул или Анкару, а оттуда уже в Россию или Беларусь…

Тут он выругался – все его деньги остались в полицейском участке. Разумеется, его специально подставили и специально лишили средств. Что делать? Что? Хотя зачем спрашивать, его аналитический ум уже знал, что делать…

Сейчас он вылежит на каменной лежанке еще полчаса, потом помоется и, нарушив некий ритуал восточной бани, после которой нужно отдохнуть на диване, закутавшись в махровое полотенце, пойдет в номер. В номере демонстративно быстро соберет чемодан, а затем выйдет без него к стоянке такси, якобы для оценки обстановки. Если за ним ведут наблюдение, то это не пройдет незамеченным.

Предположения его подтвердились: после того как он пообщался при помощи жестов с таксистами и вернулся в отель, то сразу налетел на Фарука.

– Как самочувствие? – спросил тот.

– Прескверное, нужно платить за номер, а деньги…

– Твои деньги на экспертизе, – ответил Фарук, – и их сразу не вернут. Но не переживай, у тебя есть друзья. Побудь в холле.

Он куда-то ушел, но вскоре появился со своим старшим другом и земляком. Эрдемир оглядел Расима с ног до головы, словно оценивая его состояние и сравнивая его с тем, что он видел утром, сказал несколько слов Фаруку на непонятном языке и ушел.

– Забирай чемодан, – произнес Фарук. – Переезжаем в другой отель.

– Мне надо его собрать, – соврал Расим.

– А разве ты его уже не собрал? – съехидничал Фарук.


Виктор Сергеевич

Гонолулу, Гонолулу – столица Гавайских островов, пятьдесят первого штата США. Странное, признаться, название для русского уха.

Что он знал о Гавайях? То, что это международный курорт. То, что это рай земной, потому что там 24 градуса днем, двадцать четыре градуса ночью, и двадцать четыре градуса в средине зимы и лета. Правда, это средние температуры, а реальные могут отклоняться от этих показателей, но не намного.

Все это похоже на знания Остапа Бендера о Рио-де-Жанейро. «Там полтора миллиона жителей в основном мулаты и все в белых штанах».

Он никогда не был на Гавайях, но даже если бы и был, то вряд ли что-либо мог вспомнить. Ему приходилось бывать на многих курортах мира, и даже фотографироваться рядом со знаковыми зданиями и памятниками выдающихся людей, но все это совершалось лишь для того, чтобы подкрепить легенду туриста или журналиста, аккредитованного на каком-нибудь международном мероприятии. На самом деле он мало что помнил из того антуража, что был запечатлен на фотографиях. Потому что все его внимание там было сосредоточено на том, как уйти он наружки[7], как не попасть в поле зрения контрразведки противника, как правильно выбрать место для встречи с агентом, чтобы у его визави не было шансов ее отфиксировать и уже тем более узнать содержание их бесед.

Зачем он летел в Гонолулу? Он – старый разведчик на пенсии.

– Не ввязывайся в эту авантюру, – сказал ему друг, который догадался, зачем он появился в Москве.

Это было вечером, а днем его принял на конспиративной квартире начальник одного из отделов бывшего «американского направления».

– Вы читаете газеты? – спросил он.

– Разумеется, – ответил Виктор Сергеевич, – и знаю, что произошло в США.

– Приятно иметь дело с профессионалом, – сказал начальник.

«Хватит ходить вокруг да около», – хотелось сказать Виктору Сергеевичу.

И так, наверное, он сказал бы еще десять лет назад, но сейчас, после развала Советского Союза, он пенсионер, живущий в Минске, а его коллега и бывший ученик представляет спецслужбу России – государства хотя и дружественного, но все же другого. И ему не хочется открываться перед Виктором Сергеевичем раньше, чем тот даст согласие на некое действо. А что это действо будет предложено, Виктор Сергеевич не сомневался. Стоило его приглашать в Москву да еще с такими конспиративными предосторожностями.

– Вам приходилось работать в советские времена по главному противнику? – начал начальник.

– Коля, – сказал ему Виктор Сергеевич, – давай не будем смешить кур, даже если предположить, что наша беседа фиксируется. У вас возникла проблема, и вы пытаетесь привлечь меня к ее разрешению?

– Да.

– Форма моего участия в этом? Вам нужна консультация?

– Пока, да.

– А что, может возникнуть необходимость в реальных действиях?

– Да, Виктор Сергеевич.

– Ситуация настолько сложна, что такая мощная спецслужба не может обойтись своими силами и выходит на отставного пенсионера, да еще и проживающего на территории другого государства?

– Ситуация действительно не проста, – осторожно заключил начальник. – Но я могу изложить детали только после того, как получу от вас некое предварительное согласие поучаствовать в операции по восстановлению связи с…

– С некоторыми представителями разгромленной резидентуры?

– Да.

– Таким образом, я даю согласие участвовать в этой операции и мы переходим к конкретике?

– Да.

– Странно, раньше такого разговора не могло состояться…

– Конечно, не могло. Будь вы не отставником, да еще живущим в другом государстве, я изложил бы вам обстановку и поставил бы перед вами задачу, которую вы должны были выполнить. Но я не могу сделать это, потому что у вас есть право отказаться…

– Коля, – сказал Виктор Сергеевич, – я догадываюсь о диапазоне моего использования. Если бы речь шла о консультации, то не было бы таких предосторожностей. Скорее всего, вы хотите, чтобы я…

– Виктор Сергеевич, – сказал начальник отдела, – поскольку вы не в штате, я уполномочен обсудить конкретику только после дачи вами согласия на реальное участие в операции.

– Заманчиво тряхнуть стариной, но мне все-таки непонятно, почему я должен покупать кота в мешке. А вдруг я не смогу по состоянию здоровья выполнить поставленную задачу?

– В том-то и парадокс, – сказал начальник отдела, – сначала согласие, а потом конкретика задания. Мы полагаем, что состояние вашего здоровья вполне удовлетворительное, если судить по тому, что вы дважды в неделю посещаете баню и дважды играете в футбол на спортивной площадке возле вашего дома в Минске.

– Значит, вы изучали меня, перед тем как сделать это предложение?

– Конечно же, Виктор Сергеевич.

– Вы посылали в Минск своих людей или пользовались старыми источниками информации?

– Да стоит ли посылать туда своих людей, ведь речь идет о вещах всем известным. Вплоть до размеров той площадки, на которой вы играете в футбол.

– Коля, когда-то на этой площадке играл в футбол и ты. Хотя это было чревато взысканиями, поскольку начальник Высших курсов запрещал это делать в неучебное время. И ты понимаешь почему?

– Еще бы, там полыхали такие страсти, каких не бывает на наших национальных чемпионатах… – произнес начальник отдела, и глаза его загорелись.

– Точно, потому и травматизм от таких страстных матчей группа на группу или курс на курс был большим, чем от спаррингов во время рукопашного боя.

– Да, – ответил начальник отдела, которого звали Коля, он сам имел перелом лучезапястной кости.

– Коля, – вернул начальника из прошлого в настоящее Виктор Сергеевич, – если эту задачу не может решить никто, кроме меня, я даю согласие. Надеюсь, мне не придется прыгать с парашютом или бегать по крышам поездов.

– Не придется.

– А подписать некое обязательство о неразглашении сведений, которые станут мне известными?

– Наверное, придется.

– Коля, я кадровый сотрудник спецслужб, хотя и на пенсии, и не буду ничего подписывать. Так и доложи руководству. Я в отличие от вас остался там, в Советском Союзе и в советской разведке.

– Хорошо, встречаемся завтра. Постарайтесь решить свои бытовые проблемы за сегодняшний день. Если руководство даст добро на ваше участие в проведении операции…

– Все ясно: я буду переведен на конспиративную квартиру и любые контакты…

– Да, Виктор Сергеевич, да.


Б.Н

Три дня из отведенного мне недельного срока прошли. А я ни на шаг не продвинулся в выполнении поставленной задачи.

Ефимов вернулся ни с чем. Все с самого начала не заладилось. Контрнаблюдение обнаружило «хвост», и Ефимов отказался от встречи. При этом он не преминул помотать наружку визави, подергать ее на отрывах, а также осуществил массу контактов со случайными лицами, прибавив «коллегам» работы по установлению и проверке этих лиц.

И сделал Ефимов это не от желания позлить противника. Иногда это срабатывало в нашу пользу. В следующий раз с ним просто не станут связываться, предположив, что он вот так демонстративно подставляет себя для того, чтобы отвлечь наружку, а где-то в другом месте будет происходить реальная операция.

Но мои вопросы остались без ответа, а время шло. Уже и Михаил Федорович намекал, что нужно искать другой канал информации. Но где его найдешь? Это только в западных СМИ у нас каждый второй в Западной Германии работает на советскую разведку. На самом деле, большая агентурная насыщенность в разведке так же неэффективна, как и малая. Здесь, как и в любой конспиративной деятельности, нужна мера. Но эта мера каждый раз зависит от такого количества слагаемых, что легче изобрести некий стандарт, чем исследовать эти слагаемые, для того, чтобы определить эту меру.

Я доложил обстановку Михаилу Федоровичу. Тот почесал затылок.

– Нужно разрабатывать резервный вариант, – сказал он. – Вдруг с «Бразильцем» не удастся встретиться в течение недели.

И я снова стал просматривать материалы, касающиеся деятельности эмигрантских организаций. Но ничего нового и интересного для себя не нашел. Правда, по сообщениям одного из агентов, проходила информация о привязке новой радиостанции к пригороду Мюнхена Пулаху, но власти ФРГ почему-то не позволили этого сделать. Агент считал, что это происки «восточных немцев», которые договорились с «западными». На самом деле руководству эмигрантов не было известно, что в Пулахе дислоцируется служба, которая до весны этого года называлась «Организацией Гелена», а с апреля была преобразована в Государственную Федеральную разведывательную службу (БНД). И власти не хотели соседства своей спецслужбы с новой организацией.

Итак, получив столь ничтожный результат, который свидетельствовал лишь о том, что в Мюнхене или возле Мюнхена радиостанцию власти разместить не разрешили, я пошел домой в прескверном настроении. И в таком же настроении вернулся на следующий день в здание аппарата Уполномоченного. Но здесь меня ждали приятные вести, Ефимову удалось-таки встретиться со своим агентом.

Читаю копию справки о беседе с «Бразильцем».

Оказывается, в последний момент власти все же разрешили разместить радиостанцию в Баварии возле города Деггендорф. И дело закрутилось настолько быстро, что уже из Америки привезено оборудование, и оно размещено в бараках бывшего лагеря для перемещенных лиц, неподалеку от реки Изар.

Но самая важная часть информации была в конце справки. Работы по созданию станции должны были по планам начаться в понедельник, тогда как на дворе была пятница. Что делать? Идти к Михаилу Федоровичу? Но к нему нужно идти с планом мероприятий. Сажусь за разработку плана, правда, ни ресурса времени, ни какого-либо иного ресурса у меня уже нет. Тем не менее пишу план, первым пунктом которого является срочная командировка в Деггендорф, и несу его на согласование начальнику отдела. Тот пытается сократить мои предложения по расходам, но я настаиваю, тогда он идет к Уполномоченному, захватив меня с собой.

Однако мне не пришлось доказывать необходимость финансирования в тех пределах, которые я указал. Начальник вышел от Уполномоченного с утвержденным планом, в углу которого стояла резолюция: «По фактическим затратам».

Подпись Уполномоченного – это тот ключ, который открывает все двери. И вот уже я сижу в кресле оперативно-технического отдела, где меня фотографируют для паспорта гражданина ФРГ Карла Шеффера.

Вот мне изготавливают документы, а точнее – купчую на участок земли в районе бывшего лагеря для перемещенных лиц в Деггендорфе.

Затем следует короткий инструктаж нашего страноведа Володи Бязева, который говорит мне об этнопсихологических особенностях баварцев.

Ночью я уже в аэропорту Западного Берлина, а утром прилетаю в Мюнхен. Мой плохой немецкий объясняется по легенде тем, что я родился в Баку, в семье немецких специалистов, которые в тридцатые годы погибли, и я воспитывался в детском доме, пока меня не нашли мои родственники из Мюнхена. Но мне не судьба была жить в Германии. Призванный на службу в вермахт, я в сорок третьем году попал в окружение и пробыл в советском плену девять лет, пока не вернулся домой и не открыл собственное дело. Моя строительная фирма называлась «Шеффер и Кº».

Несколько часов – и я в Деггендорфе, беру напрокат машину и некоторое время езжу по городу. Потом захожу в гаштет, заказываю пива и говорю с хозяином о бывшем лагере для перемещенных лиц. Он поясняет, как мне туда добраться. Оставляю несколько марок и обещаю зайти еще.

Бывший лагерь для перемещенных лиц представляет собой ряд хорошо сохранившихся деревянных бараков и каменное здание. И самое удивительное, что он не охраняется. Впрочем, ничего удивительного, как говорит Володя Бязев: «Немец никогда не отдаст своего, но и чужого не возьмет». В крайнем бараке складированы ящики с маркировкой на английском языке. Прекрасно. Возвращаюсь в гаштет, снова неспешно беседую с хозяином, прошу порекомендовать мне небольшую фирму для производства земляных работ. Хозяин оживляется и говорит, что таковую содержит его кузен. Обещаю ему заплатить за то, что он меня срочно сведет с ним. Хозяин соглашается, и я знаю почему. Ведь глупый приезжий немец заплатит ему, а потом и с кузена можно потребовать комиссионные.

Он звонит кузену и дает мне адрес. С большим трудом нахожу улицу и дом. И, наконец, вижу хозяина, это молодой баварец, но с солидным брюшком. Первое, о чем он мне напоминает, это то, что рабочий день уже кончился и говорить он будет за отдельную плату. Разумеется, я соглашаюсь, представляюсь ему сам и показываю документы. Но этого мало, при всей практичности, пунктуальности и меркантильности немецкого фирмача он все же – человек, а не машина.

Говорю ему, что пытался начать свое дело на севере, но народ там, о-о! Одним словом «пройсен».

Мой собеседник оживляется. И хотя слово «пройсен» означает всего лишь пруссака, этим словом южные немцы зовут немцев северных, и не просто зовут, а скорее обзывают. Особенно этим грешат баварцы, у которых своеобразные счеты с пруссаками. Они полагают, что их последний король Людвиг II был утоплен по приказу Бисмарка.

Вспоминаю инструктаж Бязева. Баварцы, несмотря на то, что являются южанами, гораздо сдержаннее северян. И там, где северяне последовательно озвучивают свои мысли, баварцы оглашают только результат мыслительного процесса.

О баварцах есть анекдот. Баварская семья за столом. Муж молча ест поданное ему. Жена спрашивает: «Вкусно?». Муж отвечает: «Если молчу, значит, вкусно».

– Правильно говорил Кини, что пруссаки – не чистокровные немцы…

– Да, да, – соглашается фирмач.

О Кини, ласковом прозвище последнего короля Баварии Людвига II, который у баварцев считается одновременно чем-то вроде святого и национального героя, я тоже слышал от Бязева.

– Только в Баварии да еще в небольших городках сохранилась традиции строительства настоящих немецких домов, – говорю я. – Я купил участок возле реки Изар, где были бараки лагеря для перемещенных лиц, и в понедельник ко мне приезжает заказчик. Мне надо к этому времени сделать планировку.

– Плохой участок, – говорит фирмач.

– Но зато земля дешевле.

– Место там не лучшее, – упорствует фирмач. – Гораздо лучше купить участок вблизи Лукаскирхе.

– Конечно, лучше, но я связан желанием заказчика.

– Но там строения, – говорит фирмач. – Одно из них на хорошем фундаменте.

Он хорошо знает свой город и его предместья.

– Участок небольшой, – говорю я ему. – Как раз до каменного здания, поэтому работы там немного. Мы сдвигаем деревянные строения в овраг и делаем планировку.

– Не могу, – говорит фирмач. – Выходной день, рабочие отдыхают, в понедельник и начнем.

– Я тоже не могу, – говорю я ему. – У меня заказчик будет в понедельник с утра. Что я ему покажу, старые бараки? В общем, решайте, или я еду в другую фирму.

– Хорошо, – говорит фирмач. – Двойная цена за работу в выходные.

– Тройная, – отвечаю ему, – если мы все сделаем ночью.

– Правильно, – отвечает он, – за ночную работу нужно платить дороже. Я сам прослежу за работой бульдозера. А планировку завтра сделает моя жена по плану. У вас есть план?

Он садится за печатную машинку, и мы создаем договор между ним и фирмой «Шеффер и Кº», к которому прилагаем копию купчей на участок. Мой контрагент по сделке требует план разбивки участка, которого у меня нет.

Я обещаю ему представить его завтра утром, даю задаток, и мы разъезжаемся.

Останавливаюсь в «Паркотеле» и начинаю создавать план будущей застройки. Получается скверно, но лучшего варианта нет.

Утром еду к фирмачу, но предварительно заезжаю на участок. Там еще работает бульдозер, за рычагами которого сидит, ба, мой фирмач! Но я делаю вид, что не узнаю его и уезжаю. Примерно через час появляюсь у него дома. Он уже на месте. Передаю план, фирмач удивленно смотрит на меня.

– Это не план, – говорит он мне.

– Это рисунок заказчика, – говорю ему я, – а кто платит, тот и заказывает музыку.

– Да, да, – соглашается он со мной и приглашает жену. Мы втроем разбираемся с планом, который нарисовал мнимый заказчик, и я выкладываю деньги за работу бульдозера. Конечно, мне хотелось бы сразу расплатиться и с планировщиком, но этого делать нельзя. Это может насторожить подрядчика. Здесь все упорядочено: сначала работа, а потом деньги. Вечером принимаю работу, расплачиваюсь и спешу на поезд в Мюнхен.

И все вроде бы складывается благополучно, но из Мюнхена нужно улететь в Западный Берлин, а оттуда перебраться в Восточный. Однако погода нелетная, рейсы задерживаются и к бабушке не ходить, чтобы понять, что в Деггендорфе уже подняли тревогу и допросили фирмача. Разумеется, он показал им документы, и, разумеется, тут же было установлено, что они липовые. Теперь на всех аэропортах и вокзалах будут искать Карла Шеффера, владельца компании «Шеффер и Кº».

Слава Богу, если так. Немцы – народ педантичный, у них есть установочные данные, и они будут искать по ним, а уж во вторую очередь по внешним данным. Конечно, если бы в Деггендорфе не зафиксировали мою фамилию, то по станциям и аэропортам разослали бы приметы, а так можно с уверенностью сказать, что это будут данные на Карла Шеффера.

Но на этот случай у меня есть некая квартира в Мюнхене. Я отправляюсь туда и говорю хозяину слова пароля. Он стрижет меня наголо, делает фото, и через сутки из Мюнхена в Западный Берлин летит странный человек лет сорока, с рукой на перевязи и несколькими латками лейкопластыря на лице. И конечно же в паспорте значатся совершенно другие установочные данные, даже близко не напоминающие Карла Шеффера.

В Карлхорсте дядя Миша принес мне в кабинет несколько западногерманских газет.

– Приложишь к отчету, – сказал он.

Прежде чем писать отчет о командировке, я прочитал прессу. Во всех газетах была напечатана одна и та же статья. Суть ее была в том, что теперь ни один житель Западной Германии не может спать спокойно, потому что длинные руки коммунистических разведок могут дотянуться к нему в любой точке Германии. И в качестве иллюстрации этого приводилась моя операция.

Чем-чем, а способностью моментально реагировать на свои провалы и получать из них дивиденды за рубежом умели лучше, чем мы. И с чем это связано до сих пор не знаю. Возможно, у большого народа нет потребности постоянно напоминать, что он обижен и что к нему все время тянутся чьи-то руки…


Расим

В другой отель они ехали с полчаса на такси и почти не говорили. Да и о чем было говорить? Оба понимали, что они оказались пешками в чужой игре, но продолжали играть. Впрочем, чему тут удивляться? Жизнь людей – постоянная игра.

Машина миновала поле-пустырь, проехала мимо небольшой пальмовой рощи, вслед за которой простиралась огромная лужайка для игры в гольф.

– Кому принадлежит это поле? – спросил Расим просто так, чтобы прервать молчание, которое начинало тяготить обоих.

– Это поле отеля.

– Шикарный, наверное, отель?

– Семь звезд, – произнес Фарук.

– Но таких не бывает.

– Почему же, – ответил Фарук. – Пять звезд это обычная градация, а сверх ее владельцы самых крутых отелей выстраивают собственные иерархии. Есть поле для гольфа – вот тебе и шестая звезда, есть аквапарк внутри отеля, вот тебе и седьмая, а…

Что должно следовать, за этим «а», Расим не узнал, потому что такси остановилось у большой каменной арки отеля, которому принадлежало поле для игры в гольф.

– Твою мать! – выругался Расим, когда понял, что жить он будет именно здесь, и когда навстречу им из огромной арки с улыбкой выскочил вахтер с шапочкой на голове, чем-то напоминающей феску.

– Чего ругаемся? – игриво произнес Фарук.

– И сколько здесь стоит номер?

– Для тебя нисколько, – ответил Фарук. – Ты здесь гость на несколько дней, пока тебе не вернут твои деньги.

Номер был без излишеств. Но все, что было нужно для проживания, там имелось: плазменный телевизор, холодильник и даже миниатюрный сейф, где можно было хранить ценности.

После размещения они пошли осмотреться. Фарук показал Расиму ресторан, где тому предстояло питаться, затем они вышли во двор отеля, где змеилась река, создававшая прохладу. Через реку были переброшены арочные мосты. Чуть дальше был пляжный комплекс с бассейнами, в которых синела подкрашенная вода, лежаками вокруг них, и конечно, морем, выход к которому предварял пляж с чистым желтоватым песком.

– Не переживай, – сказал Расиму Фарук, – уж если попал в ощип, то получи удовольствие от пребывания в семизвездочном отеле.

– Ты полагаешь, что в этой ситуации можно получить удовольствие?

– Удовольствие можно получить в любой ситуации.

– Даже в той, что произошла со мной?

– Даже в той. Я понимаю, чего ты боишься. Но не переживай. Все дело житейское. Ты мой друг, я попросил помочь тебе моих друзей, значит, они теперь и твои друзья, а ты их.

– Как-то вы уж очень уверенно ведете себя на чужой территории, – сказал Расим.

– Эта территория является чужой для тебя, а для нас это территория страны, в которой, так же как и в Каморкане, мусульманская вера. Правда, Турция, вместо того, чтобы использовать свою мощь и размеры и стать лидером мусульманского мира играет в европейскость и светскость. Но это временное явление. В Турции есть влиятельные силы, которым не нравится ее сегодняшний политический курс.

– Ты так полагаешь?

– Честно говоря, так полагает Эрдемир, я же человек, по-вашему, более либеральный.

– Вряд ли ситуации здесь может кардинально измениться, – сказал Расим. – В свое время Турция отказалась от имперских амбиций и руководства мусульманским миром.

– Турция отказалась, зато Каморкана не отказалась, – произнес Фарук. – Маленькая Каморкана сейчас форпост мусульманства и фактический духовный лидер мусульманского мира, как бы этот мир не разделял Запад.

– Не разделял, в смысле, принимал?

– В смысле: вносил раздор, ссорил страны мусульманского мира друг с другом.

– Слушай, – сказал Расим, – давай где-нибудь бросим кости и поговорим.

– Ты хочешь говорить серьезно во время игры в кости? – переспроси Фарук.

– Нет, – сказал Расим, – я забыл, то ты не вполне понимаешь сленговые обороты. Бросить кости на молодежном жаргоне, значит, где-нибудь примоститься.

Они вернулись в отель и расположились за столиком, к которому тут же подошла официантка в национальном наряде…


Виктор Сергеевич

Ночевал Виктор Сергеевич у своего друга и коллеги Сергея Ветковского. В пятидесятые годы они вместе начинали в Прибалтике.

Виктор Сергеевич привез другу бутылку «Беловежской», и Ветковский тут же заявил, что он принципиально пить не будет, потому что при помощи ее развалили Советский Союз.

– Да ладно тебе! – сказал Виктор Сергеевич. – Ты уж Советский Союз не обижай, разве можно его было развалить одной бутылкой?

– Во-во, – ответил Ветковский, – одной бутылкой там не обошлось. Сколько ребят погибло в Прибалтике после войны… И мы их с тобой вроде предали.

– Мы-то с тобой никого не предавали.

– Ну, так наши вожди сделали это за нас, а мы молча наблюдали за этим.

– Серега, – сказал Ветковскому Виктор Сергеевич, – у тебя мания величия. Нами действительно руководили и руководят вожди. А решили они эту задачу только потому, что все, что делали, объявили благом для тех, ради кого мы с тобой работали.

– И мне от этого должно стать легче?

– Нет, если в народе сохранился ресурс пассионарности, то рано или поздно он осознает это предательство и избавится от его последствий.

– Ты полагаешь?

– Конечно. Мало того, такие встряски нужны народу, это своего рода проверка на прочность.

– Зачем такие встряски, разве мало нас трясло после войны?

– Нас хорошо трясло, но те, кто пришли позже, не получили такой встряски.

– И все же меня не покидает чувство большого предательства в отношении тех, кто тогда поверил нам, что это навсегда. Помнишь, мы медленно подбирались к руководителю одного из звеньев той, оставленной еще гитлеровцами, шпионской сети. Помнишь, как пришел к нам один из «лесных братьев» и согласился сотрудничать. Сам пришел.

– Я помню его.

– И мы поверили ему, хотя гораздо проще было не рисковать, а арестовать его. Как сейчас говорят: отчитаться арестом. Но и ты, и я, и местные товарищи понимали, что именно на таких удачах для одной стороны, в этом тайном противоборстве, основываются неудачи другой. Это сейчас им всем ангельские крылышки прилепили. А тогда от их зверств свои же соплеменники и единоверцы шарахались. И тот парень, звали его Вяхо, после одного такого рейда понял, кто больше вреда приносит его народу, и пришел к нам. А дальше…

– Вяхо? Я помню, о ком ты говоришь, а вот имя забыл. У всех нас тогда были чужие имена, возможно и даже вероятнее всего, что это не его настоящее имя.

– А дальше мы его чуть не провалили, – не слушая Виктора Сергеевича заключил Ветковский.

– Да, это так.

– А помнишь почему?

– Конечно. Есть большая разница между чутьем тех, кто сидит в лесу и расплачивается за свои ошибки свободой и жизнью, и теми, кто платит за ошибки выговором.

– Ну, мы-то с тобой были с ними на равных, и плата у нас была такая же… Это после появились всякие показатели эффективности работы что-то вроде КПД – критериев полезной деятельности.

– Так это было общее сумасшествие сверхзащищенного государства, в котором даже ордена давали на учениях за то, что артиллеристы попадали мешком с известью в условно «вражеский» танк.

– А ты помнишь, как он вывернулся из той ситуации?

– Я, прежде всего, помню ту ситуацию. Мы послали к ним своего агента. Не сообразив, что те, кто сидел в бункерах годами, имеют на себе некий отпечаток пребывания там.

– Да, и наша легенда провалилась. Их главарь отправил мнимого связника отдыхать, а сам собрал приближенных и сказал, что от связного пахнет духами, и он за всю жизнь не был в бункере больше двух дней.

– Все согласились подвесить чужака за ноги ближе к городу, в назидание нам. Но Вяхо сказал, что это ничего не даст. Нужно поиграть с агентом, сообщить ему ложную информацию о главном бункере и отпустить. И, таким образом, дезинформировать противника. Агенту передали о том, что в бункере, где он был, на следующей неделе состоится совещание руководителей подпольных групп края, и он благополучно ушел. Бункер после этого был заминирован, а банда переместилась в резервное укрытие.

– Однако Вяхо успел сообщить нам об этой хитрости.

– Да, и мы включились в игру… Стали проводить «операцию по захвату бункера», во время которой на минах «подорвались» три наших сотрудника из Москвы. Мы отправили их «трупы» поездом на родину. Наш противник отчитался об этой операции и, потеряв осторожность, стал распространять свой боевой опыт на близлежащие группы. Одной из них была легендированная группа местных коллег. Она «признала» старшинство и под руководством «более опытных товарищей» провела ряд «террористических» актов.

– А затем…

– А затем ликвидировала своих «начальников».

– Кроме их главаря. Я не помню его фамилию, но звали его Альфред. Он был кадровый немецкий разведчик. Начинал еще в абвере в «Бюро Целлариуса», входил в группу «Эрна». Кстати, он забрасывался в тыл Красной армии еще летом сорок первого, так что опыт войны из бункера у него был колоссальный, – сказал Виктор Сергеевич.

– И стрелок он был отличный, когда его пытались задержать первый раз, он применил довольно хитрый трюк и упал после первого выстрела. А когда двое преследователей подбежали к нему, он выстрелил обоим в голову. Остальная часть группы не стала его преследовать, потому что нужно было оказать помощь своим коллегам.

– Подлый прием.

– Подлый. Так полагали и его противники. И когда они второй раз вышли на него, его сразу застрелили.

– Знаешь, в любой войне или военном противодействии есть то, чего никак не продумать в штабах и центрах. Это психология тех, кто реально противостоит друг другу. Помнишь здоровенного, почти двухметрового хозяина хутора под Пярну? Он давал информацию и нам, и им. Днем он принимал и кормил нас, а ночью – их. И случались ситуации, когда мы были у него в гостях, а на его сеновале скрывались «лесные братья». И все же потом его не привлекли к ответственности за пособничество бандподполью. Потому что никто ни из наших, ни из местных не погиб.

– Так уж и не погиб?

– На этом хуторе не погиб.

– А… только на этом хуторе.

– А ты хотел бы, чтобы хозяин хутора отвечал за всех сразу?

– Ну, за всех – ни за всех, а чуть подальше своего хутора.

– Ладно, не заводись. Давай лучше помянем наших ребят, – сказал Виктор Сергеевич.

– Но только не «Беловежской», – произнес Ветковский, – у меня есть водка.

– Далась тебе эта «Беловежская».

– И тем не менее у меня нехорошие ассоциации.

– Напрасные совершенно ассоциации.

– Почему?

– Потому что в Беларуси сегодняшней все называют соглашение о развале Советского Союза не Беловежским, а Вискулевским.

– Почему Вискулевским?

– Потому, что охотничий домик, где было подписание этого документа, находился рядом с деревней Вискули.

– Я что-то слышал об этом… А правда говорят, что этот охотничий домик находится в полукилометре от государственной границы с Польшей?

– В восьмистах метрах.

– Значит, правда, что участники этого действа боялись, что Горбачев может прихлопнуть их, как мух, и были готовы убежать за границу?

– У меня нет таких данных. Да и, скорее всего, это не так.

– Почему не так?

– Потому, что наш истеблишмент к тому времени окончательно выродился, потерял чувство реальности и жил чужими мозгами. Недаром же после подписания этого соглашения о нем информировались те, кто в наше с тобой время относился к странам главного противника.

– Как ты сказал, истеблишмент?

– Ну да.

– А ладно… Давай выпьем.

Они выпили по рюмке водки, закусили тем, что было на столе у Ветковского и продолжили разговор.

– Я догадываюсь, зачем ты приехал сюда.

– Я тоже догадываюсь, но не больше, – ответил Виктор Сергеевич.

– Давай еще выпьем.

– Давай, но это будет последняя.

– Почему?

– Потому, что мои сосуды большего принять не могут.

– Разведчик, который не пьет – не разведчик.

– Ты спутал разведчика с дипломатом.

– А чем разведчик отличается от дипломата?

– От дипломата не знаю. Знаю, чем дипломат отличается от верблюда?

– И чем же?

– Верблюд может неделю не пить.

– Ты это сам придумал?

– Нет, это мне сами дипломаты рассказали.

– Тогда все правильно, они знают, что говорят.

Они выпили еще по рюмке, а потом Ветковский сказал:

– Откажись от предложения.

– Почему?

– Почему? Сейчас поясню, – сказал он, налил себе еще рюмку водки и выпил.

– Так почему?

– Щас, щас, – произнес Ветковский. Он встал из-за стола и направился к некоей технической системе. Нажал кнопку, и в комнате зазвучали слова:

Оттуда-то подельник мой возник.
Мы встретились и ляпнули с разбега,
Заделали свой маленький пикник
По случаю последнего побега.
Налей, Сергей, налей, Серега,
Перекрестись и вспомни Бога.
Налей и закуси, и отдыхай
За то, что промахнулся вертухай…


Б.Н. История вторая

После очередного утреннего совещания Михаил Федорович просит меня остаться.

– Посмотри, – говорит он, – один из наших перебежчиков год назад уехал из Мюнхена в США. Он активно печатался в «Посеве». Сделай анализ его публикаций и просмотри черновые записи.

– Цель? – говорю я так, как бы задал дяде Мише вопрос дядя Женя.

– Возможная дискредитация структур, которые занимаются перебежчиками. Там, – он кивает на записи, – есть интересное наблюдение и упоминание о батальоне проституток, которым платят за тех, кого им удается сманить на Запад.

Я знаю конек Михаила Федоровича.

– Если бы не было искусственного перетягивания «восточников» на Запад, количество перебежчиков было бы одинаковым, – говорит он, – где-то чуть более полутысячи в год.

С этим можно согласиться, за десять послевоенных лет пропагандистская машина визави сделала свое дело. В Западной Германии существует целая система фильтрационных лагерей для перебежчиков. Кладезь информации для разведок. Среди огромного количества «восточников», то есть немцев из Восточной Германии, есть там и наши соотечественники. И не только гражданские лица, но и дезертиры, и разведчики. Впрочем, в противостоянии разведок всегда есть такой элемент, как охота за сотрудниками друг друга. Но вот так просто охотиться не имеет смысла. Для того чтобы перетянуть на свою сторону сотрудника визави, нужно создать условия. Например, все время говорить, что ты работаешь на плохую разведку плохой страны. А есть хорошие страны и хорошие разведки. Так что меняй хозяев.

А можно на этом фоне спровоцировать представителей оппонента на поступок, который компрометирует его в глазах руководства, и тогда сотруднику вообще некуда деваться.

Время от времени то одна, то другая сторона празднуют маленькие победы. И если в политике государств нет кардинальных перемен или смены политических ориентиров, лидеров, этот процесс выглядит вполне обычным в год по одному-два человека. Словно размен осуществляется.

Для нас в этом отношении был весьма тяжелым период с 1953 по 1956-й. Умер Сталин, и тут, как из рога изобилия, то массовые выступления в Восточной Германии, то путч в Венгрии и, конечно, резкое возрастание количества перебежчиков с нашей стороны. В это время перебежали на сторону противника исполняющий обязанности резидента внешней разведки в Австралии подполковник Петров и его жена. Сотрудник внешней разведки в Японии Юрий Растворов. Сотрудник внешней разведки в Австрии майор Дерябин. Капитан Хохлов в Западной Германии. С 1953 года стал сотрудничать с ЦРУ и сотрудник военной разведки подполковник Попов. Он работал в Вене и влюбился в австрийку. Эта любовь обходилась ему дорого в буквальном смысле, и он решил сдаться ЦРУ.

Уединяюсь в кабинете, начинаю читать записки. Они написаны человеком не без литературных способностей. Откладываю бумаги, берусь устанавливать личность автора, потому что фамилия Крымов – это, скорее всего, его литературный псевдоним.

Петр Комков его настоящие имя и фамилия.

Устанавливаю обстоятельства бегства Комкова в Западную Германию. Ничего криминального, ссора с руководством, причины которой не вполне ясны, откомандирование в Советский Союз.

А вот дальше – интереснее. Выписываю фактуру, которая может пригодиться для неких обобщений. Любопытная вырисовывается картина судьбы перебежчика, написанная почти искренно, только с долей самооправдания и самолюбования. Но это свойственно человеку вообще, тем более человеку, в подсознании которого сидит чувство вины за свой поступок.


«Подал я заявление о приеме на работу оператором электропечи, которая предназначена для жарки кукурузы. В заявлении сообщил, что был ведущим инженером в Советской Военной Администрации и руководил десятками крупнейших электрозаводов и, разумеется, способен управлять одной электропечью. Но мне отказали. И даже честно сказали, почему: как политически неблагонадёжному.

“Чёрт бы вас подрал, – думал я, – стоило бежать из Советского Союза, по причинам неблагонадежности, чтобы стать неблагонадежным тут”.

Чтобы убить время, я написал несколько очерков из жизни в СВА, назвав ее главный штаб “Берлинским Кремлем”. Очерки напечатали в “Посеве”».


И действительно, «Посев» печатал его регулярно.

Что же подтолкнуло его к выезду в США?


«Пробовал эмигрировать во Францию, – писал далее автор записок, – отказали. Пробовал в Австралию – отказали. Как политически неблагонадёжному. При этом в третий раз таинственно исчезли все мои документы. Те, кто эмигрировал раньше меня, уверяли, – все американские чиновники, имеющие отношение к эмиграции, – это международная шпана, коммунистические попутчики, советские агенты или просто воры, которые продадут на чёрном рынке даже свою родную мать и которые, без сомнения, продали все мои документы и анкеты, где от меня требовали всю правду, в советскую разведку. Впрочем, я уже сталкивался с ними в Камп-Кинге[8], где персонал лагеря прикарманил мои 5000 рублей, золотую булавку для галстука и даже дешевый портсигар из желтого металла.

Впрочем, я был бедный человек. Но там были полковники и генералы СС и гестапо, у которых были мешочки бриллиантов. Так вот за ними и охотилась американская разведка. Они сидели в Германии и занимались мародерством. Если говорят, что русские солдаты у немцев часы забирали, то американцы воровали по-крупному. Причем из моей работы с перебежчиками я знал примеры воровства более серьезного. Там был такой еврей по фамилии Ольшванг, который работал в советской администрации и заведовал пунктом по приему золота у немцев. Потом он собрал мешочек золота и немножко бриллиантиков и решил: “Что я, дурак, отдавать это советской власти?!” – и сбежал в американскую зону. Американцы обрадовались: вот, прибежал хороший человек и принес нам мешочек золота, обокрали его, а потом выбросили».


Далее Крымов писал, что отношение к перебежчикам изменилось в связи началом психологической войны. Фундаментом ее были не столько разведки и их структуры вроде «Голоса Америки» и радио «Свобода», сколько Гарвардский университет, разработавший не только концепцию размывания советского строя, но и выделивший тот контингент, обработку которого необходимо было осуществить для достижения вышеуказанной цели. В то время и было создано Центральное объединение послевоенных эмигрантов из СССР (ЦОПЭ), оно объединяло всех «новейших» эмигрантов и это тоже была база для ведения психологической войны против Советского Союза.


«Американцы народ практичный, – писал Крымов. – Чтобы повысить приток перебежчиков, американская разведка в порядке психологической войны создала в Берлине специальный батальон из проституток, чтобы переманивать на Запад советских офицеров. Дело поставили на широкую ногу, и проституткам платили по твёрдому прейскуранту: за лейтенанта 20 000 марок, за капитана – 25 000, а за майора все 30 000 марок. Но шутки с любовью чаще всего кончались плохо. Люди, которых переманивали на Запад при помощи проституток, женщин или мужчин, вскоре догадывались, что их обманули, чувствовали себя как рыба, выброшенная на песок, спивались, опускались на социальное дно и в конечном результате как последняя форма бессильного протеста уходили назад в СССР – на верный расстрел».


Здесь опять чувство меры и вины, а может, и желание еще раз показать значимыми причины бегства за рубеж делали записки Крымова неадекватными обстановке. Чувствовалось, что записки написаны для того же «Посева» и рассчитаны на тот же контингент, который выделили спецы Гарвардского университета. На самом деле, возвращавшийся в Союз перебежчик мог нести ответственность только за преступления, которые совершил. И если в отношении него не было приговора об осуждении его к высшей мере наказания, то и о расстреле не могло идти речи.

Но в остальном Крымов был точен. Чуть более полугода назад я знакомился со справкой по Отделу спецопераций ЦРУ, который разработал «международную программу стимулирования дезертирства». Она включала в себя проведение целого ряда спецопераций в различных странах и против различных объектов – от населения ГДР и ГСВГ, других групп советских войск за границей СССР, до советских колоний за рубежом, посольств и даже резидентур советской разведки. Проводившиеся Берлинской Оперативной базой ЦРУ оперативные мероприятия в рамках этой программы получили название операции «Рэдкэп». Особый упор делался на осуществление конспиративных вербовочных контактов с советскими военнослужащими, сотрудниками СВАГ и спецслужб, МИДа и других государственных учреждений. Одной из особенностей операции «Рэдкэп» ЦРУ – было массовое использование агентов-женщин.


«Когда они приходили, о них до небес кричали “Голос Америки” и радио “Свобода”, что они “избрали свободу”, – писал далее Крымов, – когда они уходили назад – гробовое молчание. Как в хорошем похоронном бюро. Или, чтобы замести следы, распустят грязный слушок.

Итак, если раньше американская разведка обворовывала советских перебежчиков и отправляла их назад – на расстрел, то теперь они уходили на расстрел сами. Уходя, они открыто говорили:

– Американцы? Да они же все проститутки. Пусть нас лучше свои расстреляют!»


Последнее наблюдение было весьма точным. В нем проявлялся характер наших соотечественников в экстремальных обстоятельствах.

Быстро просмотрев записки до конца, я выписал еще несколько абзацев для некоего заключения и занялся текущими делами, давая выпискам из рукописи Крымова отлежаться в моем сознании, чтобы впоследствии заложить их в документ для Евгения Петровича.


Расим

Прошло три дня. Расим ходил на пляж, обедал в ресторане, заглянул в баню и тренажерный зал. В любое другое время все это доставляло бы ему удовольствие. Но после провокации и ночи в полицейском участке его уже ничего не радовало. Он чувствовал искусственность ситуации, в которой оказался. Его словно обставляли со всех сторон забором из кольев, оставляя только один выход – именно там должна ждать последняя ловушка, из которой ему уже не выбраться.

Он лежал на пляже и думал, что те, кто выстраивал этот частокол, знали, что делают, и не торопились. Клиент должен созреть.

А что оставалось делать ему?

Отдаться течению и надеяться, что где-то в изгибах реки под названием жизнь вдруг покажется ивовый куст, который склонился над рекой ниже обычного. И тогда он сможет за него ухватиться и выбраться на берег. А пока…

– Плывем по течению, плывем по течению, – произнес он вслух и потянулся.

– Куда это ты плывешь? – услышал он знакомый голос.

Расим перевернулся на спину, сел и ответил:

– Медитирую, учусь плавать таким образом.

– А ты не умеешь плавать? – спросил Фарук, устраиваясь рядом на свободном лежаке.

– По большому счету не умею. Я вырос в безводном районе.

– Но ты же держишься на воде?

– Держусь, но это совсем не то, что умею и люблю плавать. У нас на факультете был профессор, который читал историю славянских народов. Так он вырос с Туапсе. Вот он умел плавать. Причем плавал так же свободно и спокойно, как мы ходим. Я, например, в детстве любил уходить в лес на половину дня. И это доставляло мне большое удовольствие. А он мог по нескольку часов быть в море и при этом не только не чувствовал усталости, но и получал кайф от этого.

– Мне кажется, ты, как это у вас говорят, обедняешься.

– Прибедняешься.

– Пусть так, но не уходи от вопроса.

– Да куда же мне уходить? Я, как Хаджи Мурат, связан, а конец веревки…

– Кто такой Хаджи Мурат?

– Вот те на! Ты же учил русскую литературу. Хаджи Мурат – это герой одноименной повести Льва Толстого. Он перешел во время Кавказской войны в девятнадцатом веке на сторону русских войск. Но ничего не сделал, так как был связан тем, что его мать и сын находились в заложниках у имама Шамиля.

– Ты намекаешь, что ты связан?

– Конечно. Только не пойму, у кого в руках конец веревки, которой я связан.

– У полиции, у полиции, – сказал Фарук. – У кого же еще может быть этот конец? Но вернемся к твоему безводному району. Такой ли он безводный? Ведь там, если посмотреть на карту, протекает река Неман. А это, судя по справочникам, одна из крупных рек Белоруссии.

– Если смотреть по крупномасштабной карте, то Неман действительно там протекает. Но на самом деле он находится в полутора десятках километров от Ивье.

– И ты не ездил туда купаться на велосипеде?

– Нет, не ездил. А ты полагаешь, что все мальчишки в Белоруссии ездят купаться на велосипедах, или ты читал об этом?

– Конечно, читал, – сказал Фарук. – Откуда бы я мог знать об этом?

– Да действительно, зачем я спрашиваю…

– Ты вырос в мусульманской семье, но являешься атеистом. Это твой выбор или выбор твоих родителей?

– Это мой выбор, но он стоит на фундаменте мировоззрения моих родителей. Отец у меня был, как тогда называли, совпартработником. Хотя, точнее сказать, партсовработником. Потому что он работал сначала в райкоме партии, потом партия направила его в райисполком, а чуть позже друзья по партийной школе помогли ему перебраться в Минск на почти рядовую, но зато спокойную работу в архиве.

– И какое влияние это оказало на твое мировоззрение?

– Самое прямое. Отец был честным коммунистом и атеистом, и в такой семье я не мог быть верующим. Мало того, в универе я взялся за исследование Ахундова, а тот, как тебе известно, тоже не был идеалистом, его взгляды были скорее материалистическими.

– Но это было в советское время, тогда религия была под запретом…

– Меня всегда удивляло то, что все, кто не был и не жил там, где было это советское время, разбираются в этом времени гораздо лучше, чем те, кто там жил. Они четко знают, что у нас было и что должно быть после того, как это время закончилось. А также, что было под запретом, а чего не было.

– Так и должно быть, – нисколько не смутился Фарук. – Вы не могли видеть этого, потому что были в центре этого мира, а мы смотрели на него издалека.

– Слушай, а если бы я приехал к вам в Каморкану и стал бы вот так бесцеремонно давать советы, что было бы со мной?

– Если бы ты стал это говорить мне один на один, я бы тебя распропагандировал, но если бы ты сделал это на улице, тебя бы выслали из страны. Иностранцы должны уважать обычаи страны пребывания. А ты в данном случае – иностранец.

– Точно.

– Я пришел, чтобы предупредить тебя, сегодня приедет Эрдемир. Возможно, привезет твои деньги. Так что будь готов.

– В каком смысле?

– В моральном, в каком еще.

– И когда это будет?

– Сегодня.

– Ладно, я пойду, окунусь – и в номер, – сказал Расим.

Он поднялся с лежака и направился к воде.

Зайдя в море по шею, Расим окунулся с головой, вынырнул на поверхность и поплыл. Соленая вода Средиземного моря хорошо держала на поверхности, и ему даже показалось, что он может вот так плыть и плыть и добраться до противоположного берега и, таким образом, выбраться из капкана, в который попал.

Расим снова погрузился в воду, задержал дыхание и вспомнил одного из героев Джека Лондона, который обманул любовь к жизни, погрузившись слишком глубоко. Он заставил себя сделать то же самое, но ноги его коснулись дна. Он оттолкнулся от него, вынырнул и поплыл обратно. Не стоило убегать от обстоятельств, лучше было идти им навстречу.

Фарук ждал его на берегу. Лицо его выглядело озабоченным.

– Ты же говорил, что не умеешь плавать? – сказал он.

– Так оно и есть, – ответил Расим. – Я могу, пока есть силы, молотить руками и ногами по воде, и это держит меня на поверхности. Стоит мне прекратить это делать, и я иду ко дну.

– Ладно, пойдем в отель.

Они пересекли пляж с огромным зонтами над лежаками, миновали открытый бассейн с необычайно голубой водой, обогнули душевые кабинки и взошли на крутой арочный мостик, который был перекинут через широкий искусственный ручей, змеей протекавший по территории отеля.

– Ты прими душ, – сказал Фарук Расиму, когда они вошли в корпус отеля, – но на ужин не ходи.

– Почему? – спросил Расим.

– Эрдемир приглашает нас отужинать в отдельном кабинете.

– Лады, – ответил Расим, – зайдешь за мной.


Виктор Сергеевич

На следующий день он снова сидел перед бывшим учеником.

– Руководство дало «добро» на проведение операции, – сказал тот. – Прямо сейчас мы едем на «виллу» и разговор продолжим уже там.

«Виллами» назывались конспиративные квартиры, в которых имитировалась обстановка стран, где предстояло работать будущим легалам и нелегалам. Но на этот раз та, куда они приехали, напоминала обычную дачу, чем-то похожую на дом на Рублевке.

«Елки зеленые, – с горечью подумал вдруг Виктор Сергеевич, – Коля не рискнул везти меня на “виллу”, потому что в случае провала нужно будет как-то объяснять начальству пребывание там своего бывшего преподавателя. И привез на дачу одного из сотрудников…»

– Виктор Сергеевич, – сказал бывший ученик, когда они расположились в креслах в одной из комнат липовой «виллы», – разумеется, вы понимаете, что последние действия Госдепартамента США нарушили нашу сеть, а, по сути…

– А, по сути, разрушили резидентуру.

– Да, это будет точнее.

– Нами, а точнее вами, когда-то был законсервирован ценный агент, псевдоним которого «Джонатан». Вам известен этот человек?

– Коля, – позволил себе некоторую фамильярность Виктор Сергеевич, – помнишь, в советские времена был такой популярный персонаж мультфильмов и детских анекдотов – Чебурашка?

– Да…

– Так вот, однажды Крокодил Гена спрашивает его: «Чебурашка, ты меня слышишь?» – «Гена, – отвечает Чебурашка, – ты на мои уши посмотри. Могу ли я тебя не слышать».

– А при чем здесь Чебурашка? – недоуменно спросил начальник отдела.

– При том, что я вербовал «Джонатана», работал с ним, а потом и потребовал на определенный период его консервации, потому что уж очень удачно мы сработали тогда, и контрразведка могла его вычислить. Но «Джонатан» работал со мной в Канаде.

– А сейчас он перебрался в Штаты, и у него прекрасные позиции там. Мы были бы очень благодарны вам, если б вы сумели восстановить с ним связь и передать его другому сотруднику.

– Я понимаю, что нет смысла отказываться, потому что я уже дал согласие на операцию. Так?

– Так.

– Тогда у меня условие. Я разрабатываю вход в операцию сам, сам осуществляю ее, и сам возвращаюсь обратно, но не в Москву, а в Минск. Там я встречаюсь с вами и…

– Но, Виктор Сергеевич!

– Никаких «но», Коля. У меня с вами нет никаких официальных отношений, я, по сути дела, осуществляю все это на свой страх и риск и не хочу…

– Виктор Сергеевич, я помню выражение старых «черных» полковников: сила советской разведки была в том, что она черпала кадры из контрразведки. Но сегодня другие времена. Здесь все, как в спорте. Раньше, в тридцатые годы или даже после войны, массовость давала чемпионов, теперь все иначе. Чемпионов готовят сразу и единично. И в разведке происходит то же самое.

– Скверно, что ты сравниваешь разведку со спортом. Ведь дело не в массовости, а в том, что, только пройдя школу контрразведки, разведчик может реально сам, не опираясь на систему, уберечься от контрразведки противника. А потом, ты же понимаешь, если в Штатах разгромлена резидентура, то произошло это отнюдь не потому, что хорошо сработала их контрразведка. А потому, что в недрах разведки в России завелся «крот», который показал противнику конец веревочки, за который они уцепились.

– Я понимаю, к чему вы клоните, Виктор Сергеевич…

– Коля, я не клоню, я прямо говорю. Я не стану разрабатывать операцию с вами сообща, дабы быть уверенным, что она не провалится. О ее деталях будут знать только двое: ты и я. А о моем пути в Канаду не будешь знать даже ты.

Коля усмехнулся.

– Что тебя веселит? – спросил Виктор Сергеевич.

– Вспомнил Б.Н., – сказал Коля, – он часто говорил нам, что в тогдашнем КГБ было три уровня конспирации. Обычный, когда о деталях проведения операции знают двое – сотрудник и его начальник. Повышенный, когда о том, что делает сотрудник, не знает даже его начальник. И сверхконспиративный, когда сам сотрудник не знает, чем он занимается.

– Это хорошо, что ты вспомнил Б.Н. Так как мои условия?

– Принимаются. Но как же работа с документами, удостоверяющими личность? Вам ведь нужно будет пару раз поменять их на пути к стране…

– Нет, Коля. Я буду Виктором Сергеевичем на всем протяжении моего пути. Нет смысла в смене установочных данных, тем более что я собираюсь направиться в пункт назначения не из Минска, и не из Москвы. Тебя это не удивляет?

– Нет… Ваш человек через пару недель собирается на отдых на Гавайи. Нам уже известен отель, где он на какое-то время остановится.

– Коля, а почему вы сами на него не вышли? У нас был разработан механизм восстановления связи? Опять специфика момента?

– Виктор Сергеевич, после такого провала все очень осторожны. А агент ценный и…

– Все ясно, можешь не продолжать. Как приятно работать с профессионалами…

– Я тоже рад работать с вами, вы понимаете меня с полуслова.

– Прекрасно, а теперь вернемся к операции. Давай прикинем самую проигрышную ситуацию, когда контрразведка сидит на хвосте у двух иностранцев, которые прилетели на Гавайи из США и России.

– Гавайи – пятьдесят первый штат США и прилет туда канадца, который на данный момент является не только сотрудником одного из отделов Госдепартамента США, но и гражданином Соединенных Штатов, не вызовет беспокойства у контрразведки.

– Прекрасно, тогда мы еще более разбавим ситуацию.

– Каким образом?

– Второй прилетит или приедет не из России и не из Белоруссии.

– Отлично.

– Тогда так и сделаем. Я еду в Прибалтику и уже в зависимости от того, как мне удастся возобновить мои старые связи, выезжаю в одну из европейских стран.

– А оттуда на Гавайи?

– Разумеется.


Б.Н

На следующий день меня вызвал начальник отдела.

– Как справка? – спрашивает он.

– Вылеживается, – отвечаю я. – Вы ведь не установили срок ее представления.

– Хорошо, что не выёживается, – говорит начальник. – Это, конечно, правильно, любой документ должен вылежаться, но имей в виду, вылеживаться он должен у руководства. А у тебя он, конечно, может вылеживаться, но очень непродолжительное время. Понял?

– Да, конечно.

– Но я пригласил тебя по другому поводу. Евгений Петрович положительно оценил твой вояж в Деггендорф и предложил тебе осуществить акцию по снижению или прекращению деятельности газеты «Прорыв».

– Но я не знаю такой газеты.

– «Прорыв» – новая газета, ее создают ястребы «Посева», несогласные с политикой «Посева» и считающие, что «Посев», если и не идет на поводу у КГБ, то уж обставлен его агентурой точно.

– Они недалеки от истины, – говорю я.

– Конечно, недалеки, – отвечает начальник, передавая мне материалы. – Но нам-то зачем лишняя головная боль? Короче, изучай обстановку, докладывай мне свои соображения, пиши план мероприятий по достижению указанной цели и имей в виду, она у тебя на первом месте, мемуары Крымова – на втором, а вся текучка – на третьем.

«Прекрасно, когда начальство определяет за тебя приоритеты. Знаешь, чем заниматься», – думал я, возвращаясь к себе в кабинет.

Материалы, а это были несколько листов, рисовали следующую картину.

Исполняющий обязанности ответсекретаря «Посева» Наумович собрал группу сотрудников редакции и решил создать новую газету. В этом не было ничего удивительного, потому что в любом коллективе есть борьба за лидерство, и если кто-то в этой борьбе проигрывает, то он должен уйти. Причем уйти он чаще всего желает так, чтобы сохранить свое лицо. Дескать, я ухожу, потому что все здесь продались Советам. Однако сделать это можно, но где в Германии ты найдешь другую работу? Значит, это опять финт фонда Н., которому, видимо, выделили новые средства, и он решил отчитаться созданием новой газеты.

Срочно нужен список ее будущих сотрудников, место ее дислокации. Начнем опять с похода к Ефимову.

Ефимов встретил меня не очень любезно.

– Если ты опять пошлешь меня на внеочередную встречу в Западный Берлин, я тебя пошлю тоже, – сказал он мне.

– Николай, я не твой начальник, чтобы посылать тебя куда-либо. Я даже не попрошу тебя дать мне литерное дело. Расскажи мне, что там с новой газетой?

– Я так и думал… – ответил Ефимов. – Обстановкой владею я, а активные мероприятия по моим объектам проводишь ты.

– Но я-то тут при чем? У меня внешность немецкая, вот дядя Женя и завершает мной операции. Ты-то куда поедешь со своей рязанской физиономией? Если ты, конечно, против, то я доложу дяде Мише…

– Нет, нет, – ответил на это Ефимов, – я все тебе скажу. Некто Наумович – человек с комплексом Наполеона. Кстати, как ответсекретарь он слабый, поскольку тут нужно быть и профессионалом и буквоедом, а он «человек высокого полета». Во всяком случае, сам он себя именно таковым считает. Не знаю уж как, но он вышел на представителей фонда напрямую, и не то заинтересовал, не то он убедил их, что нужно создать новую газету. Те с ним согласились. Согласились, потому что «Посев», при всей его антисоветской направленности, все же пытается достичь своих целей, печатая, разумеется, антисоветчиков, но антисоветчиков, владеющих пером и с определенными публицистическими способностями.

– А американцам сие не понятно, они полагают, чем прямей и грубей будет пропаганда, тем… Тем она быстрее достигнет своих целей?

– Да нет, – поморщился Ефимов, – тем проще за нее отчитаться, как за антисоветскую.

– Теперь понятно, почему уехал в Америку Крымов. Ему стало неинтересно…

– И здесь ты не прав, – сказал Ефимов, – Крымов много говорил о проститутках, которые склоняют наших военнослужащих к бегству за рубеж. Но сам попался в «сладкую ловушку».

Мне было любопытно узнать, почему же такой психолог, как Крымов, попал в ловушку, которую устраивали другим его кормильцы из ЦРУ, но я не стал задавать уточняющие вопросы Ефимову, поскольку они не относились к предмету нашего с ним обсуждения.

– В общем, американцы финансируют и «Посев», и новую газету. Тираж ее пока небольшой, дислоцируется она в Мюнхене по улице Электраштрассе. Там они арендуют небольшое, но весьма удобное помещение. У Наумовича проявились коммерческие способности. Он кое-что экономит на бумаге.

– Что значит на бумаге?

– На бумаге, значит, на бумаге. Он закупил по дешевке несколько рулонов бумаги и отдает их в типографию для печатания газеты.

– Много имеет на этом?

– Не знаю, но факт этот характеризует его довольно контрастно.

– У него есть правая рука?

– Да, это Наталья Коледун. Именно она его правая рука и любовница.

– А конкурент, который бы хотел занять его место?

– Нет, такого конкурента у него нет. Во всяком случае, пока нет, потому что он пригласил в редакцию тех, кто видит в нем благодетеля.

– И все же мне непонятно, для чего американцам две газеты, которые занимаются одним и тем же?

– Вторая газета будет активнее первой, и первая, чтобы оправдать вложенные деньги, бросится доказывать свою антисоветскость. Следовательно, они активизируют свою работу, а нам нужно их активность все время подавлять. В этом суть противоборства. И я понимаю, почему ты задаешь мне такие вопросы, но на этот раз у тебя ничего не получится.

– Ты полагаешь?

– Конечно. Эти ребята иногда, чтобы обратить на себя внимание, могут сами бомбу взорвать в редакции ночью, когда в помещении никого нет. Им это только на руку. Так что ты со своими методами не сможешь снизить их активность.

– А какие у меня методы?

– Ну, те, что ты применял в Диггендорфе.

– Коля, это не методы, а метод. И выбор метода, как говорит наш благословенный шеф, зависит от…

– Знаю, знаю, от оперативной обстановки.

– Правильно. А в чем проявлялась в «Посеве» ястребиная сущность Наумовича?

– В постоянном требовании активности и наступательности.

– Смотри-ка… А он не работал в партийных органах?

– Работал. Он занимал довольно высокое положении в отделе агитации и пропаганды какого-то обкома партии.

– Какого именно?

– Не знаю, он это не афиширует. А тебе это зачем?

– Вдруг земляк окажется, все ниточка к контакту.

– Ну, он как был самым честным и правильным у нас, таким продолжает быть и у них. Характер не меняется, только знак и направленность деятельности.

– Слушай, а как его приняла эмигрантская среда с такой советской и даже большевистской биографией?

– А как принимают наших сотрудников-перебежчиков?

– Ну, те нужны противнику, как источник информации…

– И здесь на первых порах то же самое.

– Это на первых порах.

– А потом, как себя покрасишь. Видишь, каким антисовестки правильным стал Наумович. Он самый ястребиный, а значит – нужный. Вот он и устроился хорошо. Но амбиции не дают ему успокоиться. Он и из Союза сбежал, потому что почувствовал, что его карьере конец, его чрезмерный пыл и интриганство заколебали всех.

– И ему дали понять…

– Конечно, ему сказали: не шагай так широко – штаны порвешь, а он обиделся и убежал на Запад.

– Может, это и к лучшему, одним интриганом в Союзе меньше будет…

– Ладно, ты же не по интриганам работаешь, что тебе нужно еще?

– Давай список сотрудников.

– Отпечатаю и пришлю через секретариат, – обещает Ефимов.

– Твой «Бразилец» вхож в эту редакцию?

– Нет, а зачем это тебе?

– Должен же кто-то отследить результаты активного мероприятия.

– Должен же кто-то, должен же кто-то… – ворчит Ефимов. – Знаешь, есть такой анекдот, его камрады особенно любят.

Я, конечно, знаю, что за анекдот сейчас мне расскажет Ефимов, но не хочу его обижать и говорю: нет, не знаю, рассказывай, любопытно будет узнать.

Ефимов оживляется.

– Что такое пьянка по-русски?

– Не знаю, – говорю я, включаясь в игру. И понимая, что сейчас он расскажет анекдот, который знают все в учреждении дядя Жени.

– Это ящик водки, ящик пива, полкило колбасы и собака, – говорит Ефимов торжественно.

– А собака зачем? – спрашиваю я. – После выпитого поговорить?

– Нет, собака нужна для того, чтобы колбасу есть.

– Сильно! – отзываюсь я. – А хочешь, я расскажу тебе другой, профессиональный анекдот?

– Хочу, – отвечает Ефимов и берет в руки карандаш, чтобы записать анекдот.

– Взяли как-то американцы трех нелегалов: французского, английского и советского.

– Этого не может быть, – говорит Ефимов.

– Не может быть потому, что их невозможно арестовать, или не может быть потому, что у них обязательство друг против друга не работать?

– Они не работают друг против друга.

– Коля, они заявляют, что не работают друг против друга, а на самом деле выполняют заказы или указания своих правительств. Перед началом Первой мировой войны Россия, если тебе известно, была союзницей Франции. И вот во Франции изобрели бездымный порох. Он был эффективнее дымного по мощности, но, главное, не создавал проблем при стрельбе в артиллерии. Россия намекает Франции, что нужно бы поделиться секретом с союзниками. Но та делает вид, что ничего не знает. И тогда во Францию едет, кто бы ты думал?

– Представитель Генштаба, артиллерист? – гадает Ефимов.

– Нет, химик Менделеев. Ему устраивают экскурсию по заводу, где изготавливается этот порох. Он незаметно берет с конвейера патрон и кладет себе в карман.

– Так просто? – удивляется Ефимов?

– Не торопись, – говорю ему я. – Менделеев был великий химик, но никудышный вор.

– Его поймали?

– Офицер, который его сопровождал, понимал цель визита Менделеева на этот завод и внимательно следил за ним. Он, конечно, заметил кражу материального носителя секретной информации и попросил Менделеева положить патрон на место. Сделал он это в вежливой форме, но достаточно настойчиво. Менделееву было неловко, он положил патрон на конвейер и ушел с завода. Но задание военных нужно было выполнять, и он поступил уже как настоящий профессионал от разведки. Он пошел на ближайшую железнодорожную станцию и посмотрел визуально, а также по справочникам, какие грузы идут на завод. По ним он и составил рецепт бездымного пороха.

– И эти грузы не были засекречены? – удивляется Ефимов.

– Тогда до этого никто не додумался, – говорю я, вставая со стула. – Пока.

– А анекдот? – просит Ефимов. – Ты же обещал.

– Ах, память девичья, – отвечаю я, – совсем забыл. В общем, арестовывают трех нелегалов, выясняют, что все они нанесли Америке ощутимый вред, и приговаривают их к смертной казни. А до приведения приговора в исполнение помещают их в одну камеру. Перед лицом смерти они все сдружились…

– Еще бы, – говорит Ефимов. – А ты бы не сдружился?

– Не знаю, – отвечаю. – Я на себе не показываю, примета плохая. Так вот, приходит день приведения приговора в исполнение. Первым ведут на казнь англичанина. Приводят его в некую комнату и с большим понтом говорят, что он находится в самой демократической стране мира, а поэтому у него есть право выбирать способ казни. Либо электрический стул, как это принято в Америке, либо повешение, как это принято в Англии.

– Конечно, электрический стул, – говорит англичанин. – Повешение – это так примитивно.

Садят его на стул, включают рубильник. Но, небывалое дело, тока нет.

– А как же освещение в комнате? – спрашивает Ефимов. – Это должна быть комната без окон.

– Не знаю, – отвечаю я. – Может быть, в США электрические стулья питаются не от бытовой сети.

– А-а, – произносит Ефимов, – тогда понятно.

– Перед англичанином извиняются, говорят, что дважды приговор в исполнение не приводится, ему повезло, и уводят его обратно в камеру, а навстречу уже ведут француза.

– Тока нет, – говорит ему англичанин.

– Понял, – отвечает ему француз.

Приводят француза в ту же комнату и говорят ему: вы находитесь в самой демократической стране мира, а поэтому выбирайте – гильотина, как во Франции или…

– Или, или… – говорит француз. – И побыстрее.

А далее происходит то же самое – тока нет, и француза ведут обратно, а навстречу ему – советский нелегал.

– Тока нет, – говорит ему француз.

– Понял, – отвечает ему наш.

– А на каком языке сказал это француз? – спрашивает Ефимов.

– А это так важно? – начинаю злиться я.

– Ну, конечно, – говорит Ефимов. – В противном случае он ничего бы не понял.

– Ладно, – говорю я примирительно, – они там друг друга обучали французскому и русскому языку, поэтому француз сказал это русскому на знакомом языке.

– А-а, – произносит Ефимов, – тогда понятно.

Мне уже не хочется рассказывать анекдот до конца, ведь в процессе рассказывания анекдотов, как и в вербовке, участвуют две стороны: вербовщик и вербуемый. И если они не являются родственными душами, или вербовщик не нашел в душе вербуемого некую грань, которая близка и понятна ему, ничего из такого сотрудничества не выйдет. Ничего не выйдет сейчас и у меня.

– Ну! – торопит меня Ефимов. – А потом?

– А потом приводят советского нелегала в ту же комнату и говорят ему те же слова про самую демократическую страну в мире и предлагаю выбор: электрический стул, как в США, или расстрелять, как в СССР…

Я делаю паузу, потому что на этом месте любой сотрудник нашего отдела завершил бы мою мысль, но только не Ефимов.

– И что он сказал в ответ? – следует вопрос Ефимова.

– Он, сказал: конечно, расстрелять, у вас ведь тока нету.

– А почему он так сказал, он что, не понял француза? – удивляется Ефимов.

– Конечно, не понял, Коля, конечно, иначе он так бы не сказал, – говорю я и ухожу, чтобы Ефимов не задал мне еще какой-нибудь вопрос, на который у меня уже не будет сил ответить.


Расим

Войдя в свой номер, Расим закрыл дверь, разделся, принял душ, приготовил одежду для вечернего выхода «в свет», бухнулся на постель и укрылся простынею.

Он хотел заставить свой мозг просчитать варианты сегодняшнего вечера, но в голове был такой сумбур, что он отказался от этой затеи и просто закрыл глаза и расслабился.

Звонок телефона разбудил его. Было около восьми часов вечера. Расим дотянулся рукой до телефона и снял трубку. Звонил Фарук.

– Выходи в холл, – сказал он, – я жду тебя там.

Расим вскочил и почему-то порадовался, что смог заснуть и не дергался, обдумывая предстоящую встречу. Он сполоснул лицо, наскоро почистил зубы, оделся и вышел в коридор. Затем спустился на лифте в холл, где увидел Фарука, который почему-то нервничал.

– Что случилось? – спросил его Расим.

– Мы опаздываем, – ответил Фарук, – идем быстрее.

Они спустились в цокольный этаж, зашли в некое заведение, в котором в отличие от большого ресторана отеля был маленьких ресторанчик, и прошли в загородку, которая отделяла сидящих в ней от общего зала, но позволяла видеть все, что в этом зале делается.

Столик в «загородке» был сервирован на троих.

– Ну вот, – сказал Расим, – а ты нервничал. Эрдемира еще нет.

– А ты хотел, чтобы он ждал нас здесь? – произнес Фарук. – Нет, брат, это не у вас в России. У нас в Каморкане не босс ждет подчиненных, а подчиненные ждут босса.

«Ни хрена себе, – подумал Расим, – я уже стал подчиненным Эрдемира… Впрочем, возможно, речь идет не обо мне».

Эрдемир появился через четверть часа. Он по-хозяйски вошел в «загородку», кивнул присутствующим и о чем-то спросил Фарука.

Тот ответил ему, явно смутившись.

В это время появился толстый официант и принес меню в кожаных корочках. Но Эрдемир что-то сказал Фаруку, и тот начал говорить с официантом. Говорили они минуты две, а то и три. При этом и Эрдемир, и Расим не участвовали в разговоре. Расим не понимал языка, а Эрдемиру, видимо, было не с руки опускаться до разговоров с официантом.

Записав все что нужно в маленькую книжечку, официант ушел, захватив с собой кожаные меню.

– А что подают в каморканских ресторанах? – спросил Расим Фарука.

– Почти то же самое, – ответил тот, – только приправы у нас более острые.

– Точно, – сказал вдруг Эрдемир по-русски. – Каморкана не такая большая страна, как Турция. И в ней климат более однороден. То есть там тепло на всей территории, тогда как в Турции есть регионы, где зимой столбик термометра опускается до отметки в тридцать градусов.

«Елы-палы, – подумал Расим, – вот еще один знаток русского языка. Причем он говорит по-русски почти без акцента, но газетным стилем. Видимо, много читает русских газет и автоматически повторяет речевые обороты, которые там встречаются».

– Как чувствует себя наш гость? – спросил Эрдемир, и так взглянул на Расима, что тот сразу понял свое несоответствие статусу гостя.

– Все… – ответил за Расима Фарук, но Эрдемир бросил на него быстрый и холодный взгляд, и он замолчал.

– Отдыхаем, отдыхаем, – ответил Расим. – Что еще остается делать гостю? Как мои дела? У меня есть надежда?

– Надежда вещь хорошая, – сказал Эрдемир. – Я задержался потому, что ждал результатов экспертизы.

– Какой? – не понял Расим.

– Химической, – ответил Эрдемир.

Расима как огнем обожгло. Он уже забыл, что четыре дня назад ему в полицейском участке срезали ногти.

– И что с результатами? – спросил он и поперхнулся.

– Они задерживаются, – ответил Эрдемир, – но это не повод огорчаться… Фарук не спросил вас, что бы вы хотели себе заказать, потому что мы хотим вас угостить национальными блюдами, правда, турецкими. Но я думаю, что придет время, и вы попробуете каморканских кушаний. А возможно, когда-нибудь мы попробуем и кушаний белорусских. Я полагаю, вы не откажете нам в любезности прокомментировать меню ваших ресторанов.

В это время появился официант, он принес белый напиток в высоких стеклянных стаканах.

– Айран, – сказал Эрдемир, – не только возбуждает аппетит, но и готовит желудки к перевариванию мяса, особенно приправленного острыми соусами.

Расим отхлебнул из стакана. Айран оказался чем-то вроде крепкого кефира.

– Мы не заказали ничего спиртного, – сказал Эрдемир, – ни в Каморкане, ни в Турции это не принято, но если гость выразит желание, мы тут же исправим свою ошибку.

– Нет, – сказал на это Расим, – я придерживаюсь правил страны пребывания. Вот когда вы попадете в Белоруссию…

Эрдемир и Фарук засмеялись.

В это время официант подал лепешки и зелень, затем принес ассорти из копченого мяса и рыбы.

– На горячее будет сложный кебаб, – сказал Фарук, увидев, что Расим осторожничает с едой. – У вас в Белоруссии, да и в России тоже, его называют люля-кебаб.

– В меня вряд ли влезет столько, – ответил Расим.

– Влезет, – сказал Фарук. – А если не влезет, то чаем утопчем.

Так за мелкими и ничего не значащими репликами прошел час.

Уже все загородки в ресторане были заняты, причем большинство посетителей, судя по физиономиям, было европейцами. И только в загородке напротив расположилась турецкая семья. Отец – ярко выраженный брюнет, его жена – женщина неопределенного возраста в хиджабе и маленький мальчишка лет шести-семи.

– Это курды, – пояснил Фарук, увидев интерес Расима к этой троице.

– Вы продолжаете изучать Ахундова? – вдруг спросил Расима Эрдемир.

– Нет, та конференция, на которой я познакомился с Фаруком, была последней. В аспирантуру я не поступил, а потом и от языкознания отошел.

– И чем вы сейчас занимаетесь? Бизнесом?

– Вряд ли это можно назвать бизнесом. Я работал в туристической фирме.

– Почему работал, вы оттуда уволились?

– Нет, но после того, как я задержусь в Турции, хозяин может меня уволить.

– Будем надеяться на лучшее, – сказал Эрдемир.

– Будем, – согласился Расим.

– Меня все же интересует, почему вы выбрали предметом своего исследования Ахундова?

– Наверное, потому, что поэты-материалисты в Советском союзе были более известны, чем все другие поэты.

– Да, да, – вмешался в разговор Фарук. – В СССР, например, был очень популярен Омар Хайям. Его даже считали первым персидским поэтом. Хотя в иерархии поэтов Персии у него далеко не первое место.

– Он тоже был материалистом? – спросил Эрдемир.

– Нет, – ответил Фарук, – он часто использовал образ и символ вина, и в СССР полагали, что он пьяница, а значит, свой человек, родственная душа.

– Родная душа, – автоматически поправил Фарука Расим.

Эрдемир посмотрел на Фарука так, как смотрит кот на прохожего, помешавшему ему ловить птичку.

– Вам рекомендовали его? – снова спросил он Расима.

– Нет, но объяснить это, скорее всего, можно тем, что Ахундов стоял ближе всех на полочке у научного руководителя. А студенты, как губки, вначале впитывают то, что им дают профессора.

– А потом?

– Потом, все зависит от студента и обстоятельств. Если бы я остался в аспирантуре, то, наверное, продолжил исследовать и Ахундова, и восточную литературу. Но судьба, да и все что произошло в СССР, привели меня на ниву туризма, – произнес Расим, удивляясь тому, что под влиянием общего стиля разговора сам перешел на газетные обороты.

Официант принес кебаб. Какое-то время все были заняты его поглощением.

– И вас устраивает ваше сегодняшнее положение? – спросил Эрдемир, справившись с содержимым своей тарелки.

– В каком смысле?

– В смысле того, что ты не стал профессором, уважаемым человеком, а вынужден работать в турфирме.

«Ага, ему надоел этикет, и он перешел на “ты”», – подумал Расим, а вслух произнес:

– Знаете, в начале девяностых у нас кардинально сменились социальные ориентиры. И профессор в отличие от Каморканы, а может и Турции, у нас не столь уважаемый человек. В Минске часто рассказывают анекдот о том, как один старичок попал в вытрезвитель…

Эрдемир бросил удивленный взгляд на Фарука, тот быстро нашелся и пояснил: в полицию нравов.

– Так вот, – продолжил Расим, – ведут старичка в это заведение, а он кричит: «Козлы, вы знаете, кто я такой? Я мясник с центрального рынка!» Утром приходит его жена. И ей говорят: «Забирай своего мясника». А она отвечает: «Да не мясник он, не мясник. Он – профессор из университета. Но как выпьет, так у него мания величия проявляется».

Обычного в таких случаях взрыва смеха, который был бы в Минске, Расим не услышал и еще раз убедился в том, что выросшие в разных культурах люди воспринимают только то, что могут понять. А точнее то, что может огорчить их или порадовать. Рассказанное Расимом не относилось ни к первому, ни ко второму.

Эрдемир, сознавая, что не понял смысла анекдота, закашлялся, а потом произнес:

– Значит, своим положением ты доволен?

– Я никогда не жалуюсь на жизнь, – сказал Расим, его стали раздражать попытки собеседников пожалеть его.

– Ну что ж, правильно, – сказал Эрдемир, – не нам вмешиваться в судьбу, на все воля Аллаха.


Виктор Сергеевич

Таксист отвез его в отель «Halekulani». Виктор Сергеевич знал, что на Западе не принято приезжать в отель, не заказав предварительно номер. Но у него не было другого выхода. Ему нужно было поселиться именно в «Halekulani».

Уже на подлете к аэропорту он видел с борта самолета изумительной красоты океан, белые песчаные пляжи, ряды широколистых пальм вдоль автострад. Металлический голос стюардессы прочитал на трех языках информацию о территории, куда вот-вот должен был приземлиться самолет. Из нее Виктор Сергеевич понял, что всех прибывших тут ожидает рай земной, комфорт и высочайший уровень обслуживания, а также – мемориальный комплекс Перл-Харбор, аквариум Ваикики и царский дворец девятнадцатого века.

Отели «Halekulani» славятся и дорожат своими королевскими номерами: в них две спальни, гостиная, столовая, две ванные комнаты, веранда. Именно они заказаны и расписаны иногда на много месяцев вперед. Что касается небольших номеров из маленького холла, спальни и ванны, то спрос на них невысок. Виктор Сергеевич снял таковой, расположился в нем и вышел на лоджию.

Удивительно, но в отличие от Италии здесь было не так жарко. Создавалось впечатление, что эту ласковую прохладу несет Тихий океан, накатывающий свои волны на белый песок пляжа главного острова гавайского архипелага Оаху.

Было время обеда или по-американски – второго ланча.

Виктор Сергеевич переоделся и спустился вниз в ресторан.

«Джонатана» он заметил сразу. Но постарался не попасть тому в поле зрения. Время контакта еще не пришло. Нужно было осмотреться, изучить обстановку в отеле, проверить нет ли за ним контроля, а уж потом…

Два последующих дня были посвящены именно этому, хотя на первый взгляд Виктор Сергеевич ничем не отличался от остальных обитателей отеля: ходил на пляж, заглянул в тренажерный зал, исследовал всю территорию отеля и даже выехал в город в ближайший супермаркет.

Супермаркеты были чем-то вроде огромного муравейника, там можно было легко выявить контроль, если, конечно, он не осуществлялся телекамерами. Но и в этом случае можно так организовать движение по бутикам, что у наблюдателей возникнет необходимость некоей легкой доразведки в натуре, то есть контроля вживую. А это как раз и свидетельствовало об интересе к нему и отвечало на вопрос «под колпаком» он или нет.

На третий день в ресторане за столик к Виктору Сергеевичу подсела дама лет сорока с хвостиком. Сделала она это довольно бесцеремонно, даже не спросив разрешения. Впрочем, все стало на свое место, когда она заговорила по-русски.

– Вас заинтересовал вон тот господин? – спросила дама, чуть кивнув в сторону «Джонатана».

«Твою дивизию», – мысленно произнес Виктор Сергеевич, а вслух сказал:

– В некотором роде, да. Он весьма спортивно сложен и на нем такой строгий костюм.

– Типичный чинуша, – сказала дама, – который даже на отдыхе подчеркивает это. Но я его знаю, мы одновременно ходим на массаж. Кстати, здесь прекрасные массажисты. Вы не хотите походить на массаж? Здесь вам могут сделать любой.

– А полагал, что массаж всегда один? – прикинулся простачком Виктор Сергеевич, чтобы как утка-мать отвести внимание дамы от обсуждения или нападок на своего птенца – «Джонатана».

– Ну что вы! – клюнула на удочку дама. – Массаж существует полинезийский, японский, китайский, йога-массаж, массаж спортивный. Поскольку вы на Гавайях, то здесь есть специалисты по гавайскому массажу. На ваш выбор любой эротический массаж.

– Он один или у него есть разновидности? – спросил Виктор Сергеевич.

– Вы действительно не знаете или прикидываетесь простаком? – спросила дама.

– Я действительно не знаю.

– Их множество, – сказала дама.

– И в чем между ними разница?

– В глубине чувств, которые массаж вызывает, – ехидно заметила дама.

– Извините, – сказал Виктор Сергеевич и посмотрел на часы, – мне нужно спешить.

– Спешить вам некуда, – сказала дама. – Вы ведь на отдыхе…

«Час от часу не легче, – подумал он, возвращаясь в свой номер. – Откуда вынесло эту русскоязычную бабу, которая заметила мой интерес к “Джонатану”?».

И случилось это как раз тогда, когда он «случайно» попался на глаза своего агента и тот не мог не заметить его.

Виктор Сергеевич прошел в вестибюль и подошел к стойке, за которой стоял портье, краем глаза заметив «Джонатана», который сидел в кресле, полузакрыв глаза.

– Я из четыреста второго номера, – сказал он портье. – Для меня должны оставить сообщение.

– Ничего нет, – ответил портье и развел руками.

Виктор Сергеевич взял ключ и направился к лифтам. Он не оглядывался, но спиной чувствовал, что «Джонатан» идет вслед за ним. В лифте они оказались не одни, и Виктор Сергеевич вышел на своем этаже, ничего не успев сказать. Впрочем, он и не должен был ничего говорить. Агент слышал номер его комнаты и должен сам сориентироваться о предстоящей встрече.

После вечернего ланча Виктор Сергеевич опять подошел к стойке. Портье протянул ему конверт и произнес только одно слово:

– Посыльный…

Виктор Сергеевич, распечатал конверт и пробежал глазами текст записки. Она гласила, что интересующая Виктора Сергеевича дама появится в отеле только послезавтра и перезвонит ему.

Означало это, что встреча должна произойти завтра. И это почему-то насторожило Виктора Сергеевича. Почему завтра, а не сегодня?

Чувство опасности заставило его мозг работать более четко, чем в обычной ситуации.

Он снова собрался в супермаркет.

Слежку за собой Виктор Сергеевич заметил сразу. Она велась довольно примитивно: за ним шел унылый брюнет лет тридцати.

«Растакую мать! – выругался он мысленно. – Вряд ли контрразведка может работать так предметно. Значит, это случайный хвост. Когда я выбирался в супермаркет первый раз, ничего подобного не было. Хвост мог появиться только после контакта со странной дамой, говорящей по-русски или “Джонатаном”».

В супермаркете он медленно прошелся по отделам, затем быстро завернул в боковой коридор, а потом резко повернул обратно. Брюнет попался, ему некуда было спрятаться. Он прижался к стене и, как виноватый школьник, опустил глаза.

Вечером в ресторане Виктор Сергеевич снова был атакован дамой, говорящей по-русски. Причем вела она себя так, будто они сто лет знакомы.

– Мне нужен попутчик, – сказала она, – для экскурсии в Голливуд.

– Но это не близко, – ответил ей Виктор Сергеевич.

– Ерунда, – сказала дама, – отсюда до Лос-Анджелеса есть чартерные рейсы.

Виктор Сергеевич ничего не ответил, а дама продолжала:

– Там 300 солнечных дней в году. Поэтому Голливуд в начале двадцатого века обосновался именно там.

– Я хотел бы отдохнуть, не выходя за пределы отеля, – сказал Виктор Сергеевич.

– Но это всего в двух часах лета…

– И я предпочитаю видеть Голливуд на экране.

– Тогда вам нужно посетить Кауаи. Это почти тот же Голливуд, здесь снимались такие фильмы как «Парк Юрского периода», «Кинг-Конг»…

– Вы меня не так поняли, – исправился Виктор Сергеевич, – я предпочитаю видеть продукцию Голливуда, а не саму кинофабрику.

– Вы из Москвы? – перепрыгнула дама на другую тему.

– Я из Вильнюса.


Б.Н

Через три дня я окончил писать справку «Предложения по противодействию “программе стимулирования дезертирства” с территории ГДР», отдал ее Михаилу Федоровичу, а после обеда утвердил у него план мероприятий по разложению редакции «Прорыва».

Поскольку второе у Евгения Петровича было на первом месте, то план утвердили, и я начал по нему работать, забыв о справке.

Уже на следующий день я был в Мюнхене, сначала прогулялся по Электраштрассе и посмотрел на «Прорыв» снаружи. Потом направился в Старый город. Впрочем, куда же может направиться человек, который приехал в Мюнхен ознакомиться с его достопримечательностями?

Мюнхен летом чем-то напоминает иллюстрации сказок братьев Гримм, которые были очень популярны после войны в Советском Союзе. Здесь находится огромный торговый центр, в котором легко выявить возможное наружное наблюдение. Здесь символ города – церковь Богоматери. С одной из башен Старого города можно посмотреть на Мюнхен с высоты птичьего полета, а заодно и увидеть, нет ли за тобой «хвоста» или провести прямо на лестнице акцию по моментальной связи. Здесь же находится музей охоты и рыболовства, посетить его – мечта рыболовов карлхорстской колонии. Здесь же и Баварская государственная опера, которую я так и не смог посетить за несколько лет своей командировки в Германии ни разу, хотя был постоянным посетителем оперы Берлинской. Ну и, конечно, здесь же находится старейшая пивоварня и пивной зал в Баварии – Хофбройхауc – место встречи с агентурой, потому что в огромных залах, где могут разместиться более двух тысяч человек, весьма легко укрыться от наблюдения. Важно только знать, где места для тех, кто приходит сюда впервые, где – для завсегдатаев, а где места тех, кто заслужил право иметь свои кружки и пить пиво из них. Эти кружки прикованы к полкам железными цепочками, но чтобы иметь такую кружку, нужно ходить сюда не один десяток лет.

Все это я знаю от того же Бязева, а, кроме того, осведомлен, что в этой пивной очень шумно и, даже стоя рядом, трудно услышать друг друга. И что в ней бывали Ленин и Гитлер.

Поднимаюсь в зал третьего этажа, где меня должен ждать мой агент. Его псевдоним «Ганс». Он сам родом из Восточной Германии, там у него остались мать и брат. Я помогаю его брату учиться в вузе. А он помогает мне. «Ганс» профессиональный медвежатник[9].

Мы пьем пиво и не спеша разговариваем на фоне непрерывного гула, который создают посетители пивной.

– Нужно посмотреть одну организацию, – говорю я ему, – она находится на Электраштрассе.

Он кивает головой.

– Нужно обследовать размещение персонала, замки, а главное, есть ли там типографическое оборудование?

Он опять кивает головой и делает глоток из кружки.

Я знаю, что все это он поручит своему напарнику – молодому парню по имени Вилли. «Ганс» и Вилли представляют собой небольшой гангстерский синдикат. Вилли осуществляет всю подготовительную работу, нанимает «рабочих» для того, чтобы сделать «Гансу» так называемый проход к сейфу. А потом наступает время «Ганса» – он вскрывает сейф.

«Интересно знает ли “Ганс”, что у русских его коллег сейф называется “медведем”?» – думаю я, разглядывая его руки. Однажды он помог нам осуществить операцию по проникновению к секретам одной из спецслужб в английской зоне оккупации. Руководство решило его поощрить, но «Ганс», узнав сумму, а также то, что за нее нужно расписаться, усмехнулся и отказался от денег:

– Передай это брату, – сказал он мне.

Мимо нашего столика носятся официантки, в руках у которых по шесть кружек пива. Если учесть что это литровые кружки, в их руках одновременно не меньше пуда.

Я восхищаюсь этим. Но «Ганс» лениво произносит:

– Это еще что. Во время праздников здесь работают настоящие мастерицы-официантки. Они могут брать в руки по восемь кружек, а четыре ставить себе на грудь. Правда, грудь должна быть соответствующей.

И он показывает, какой должна быть грудь у официантки, чтобы она смогла нести двадцать кружек.

Мы доедаем колбаски, допиваем пиво.

– Буду тут дней через десять, – говорю я.

Он кивает в знак согласия и уходит.

А я некоторое время жду, делая вид, что раздумываю: заказать ли мне еще кружечку, внимательно смотрю на официанток, которые, плавно раскачиваясь, разносят пиво и, наконец, покидаю Хофбройхаус.

У входа в пивную некоторое время рассматриваю доску с надписью, которая свидетельствует о том, что это – придворная пивоварня и основана она в 1589 году. Но с 1844 года король снизил цены на пиво и разрешил посещать пивную простому люду, к коему относились «солдаты и трудовой народ», дабы они получали здоровое и полноценное питьё.

Ну, как тут не любить баварцам своих королей?

Возвращаюсь в Западный Берлин, а потом и в Восточный. Короткий доклад начальнику отдела и предвкушение встречи с родиной.

– В Минск летишь? – спрашивает меня жена.

– Нет, в Москву.

– А, может, оттуда поездом?

– Не могу, проездные на самолет, да и шеф говорит, что это не отпуск, а командировка.

В Москву прилетаю утром, еду в гостиницу, а потом на Малую Пироговскую, в институт химической технологии, на кафедру со странным для меня названием физической химии. В кабинет заведующего меня проводил мой коллега, который курировал институт. Он же оставил меня один на один с довольно молодым человеком с академической бородкой и в академической шапочке.

– Вам звонили по поводу меня? – говорю я.

– Да, да, – отвечает он и начинает рассказывать мне историю вуза, в котором он заведует кафедрой. Она почему-то ведется с Московских женских курсов. Поведав об этом, заведующий переходит к нашим дням и перечисляет количество доцентов и профессоров в вузе и на кафедре.

Я терпеливо жду: монастырь не мой и не мне лезть сюда со своим уставом. Наконец заведующий спрашивает:

– Что вас к нам привело?

– Мне нужна консультация, – говорю я и пытаюсь изложить проблему.

Он долго думает и говорит:

– К нам из Казани приехал молодой ученый-экспериментатор, я сведу его с вами, и, может быть, вы найдете с ним общий язык.

Ругаясь в душе, соглашаюсь на этот вариант, понимая, что общего языка с заведующим кафедрой физической химии я не нашел.

Лаборантка отвела меня в какую-то комнату, уставленную вовсе не шкафами с пробирками, а стеллажами с книгами, где и представила меня еще более молодому человеку, но уже без академической бородки и академической шапочки. Он мне сразу понравился, и мы начали беседовать, а через десять минут я честно поведал ему, что, к сожалению, не нашел общего языка с завкафедрой физической химии.

Молодой человек усмехнулся и сказал:

– Дело не в том, что наш заведующий играет в академика, а вы ему не понравились. Дело в том, что вы никогда не нашли бы с ним общий язык, потому что вы разные люди по молекулярному строению.

Увидев мои округлившиеся глаза, он пояснил:

– Нет, все люди состоят из одинаковых клеток, которые в своей основе состоят из одинаковых молекул. Но как нет двух абсолютно одинаковых людей на земле, так нет и двух одинаковых клеток. Человек не научился еще видеть эту специфику, но он ощущает результаты этой разности. Вот вы, например, не сможете работать с нашим заведующим, а со мной у вас будет получаться все, от работы до досуга. И это не потому, что мы понравились друг другу внешне. Это потому, что наши молекулярные структуры близки.

– Не совсем понял, – сказал я.

– Хорошо, перейдем на более понятный уровень. Вы душитесь духами, которые одним нравятся, а другим нет. И тогда у вас легко осуществляется контакт с теми, кто любит эти духи, и никакого контакта с теми, кто их не любит. Причем не важно количество этих духов, достаточно, чтобы их было хотя бы несколько молекул.

– А есть такие…

– Молекулярные соединения, вы хотите сказать?

– Да, именно они, которые вызывают всеобщую любовь?

– Есть, как, впрочем, и всеобщую ненависть.

– И где их изготавливают?

– Нигде, у нас нет ни экспериментального, ни промышленного их производства.

– А за рубежом?

– За рубежом не знаю, хотя я читал несколько статей в химических журналах, которые краем касались этих проблем, но не больше.

Обратный рейс был у меня на следующий день, и остатки этого дня я потратил на то, чтобы отблагодарить бутылкой коньяка коллегу, курировавшего институт, и побродить по Москве.

На следующий день я уже был в Карлхорсте. Однако на службу не поехал: было начало десятого вечера, и я направился домой.

Во дворе дома я увидел Ухналева, моего земляка и сотрудника американского отдела.

Год назад я пробирался на свое место в шестом ряду Берлинской оперы и наступил на ногу молодому человеку. Я тут же извинился, сказав:

– Фешен зеен зе бите.

– Бите, бите, – ответил он.

«Странный какой-то немец», – подумал я, а на следующий день встретил «странного немца» в коридоре Аппарата Уполномоченного…

– Привет, – сказал мне Ухналев. – Как там столица?

«Твою дивизию, – подумал я, – вот тебе и конспирация…»

Но Ухналев не стал говорить, откуда он знает про мою командировку.

– Ты завтра пойдешь в контору, – продолжил он, – будь готов к тому, что дядя Женя тебе устроит разнос, если не больше.

Еще раз, мысленно выругавшись, я поблагодарил Ухналева за предупреждение и вошел в подъезд. Если уж сотрудник другого отдела знает, что его коллегу собирается оттянуть сам Уполномоченный, значит, мои дела совсем плохи. Но что могло произойти: провал моих агентов или того хуже – их предательство?


Расим

После кебаба официант принес чай, и разговор пошел более неспешно. Начали с обсуждения чая и сладостей, которых в Турции, как и в Каморкане, превеликое множество, и того, что на Востоке сладости слаще сахара.

– Мозг требует сладкого, – сказал Фарук и насыпал в чай сахару, а затем стал пить сладкий чай, заедая его засахаренными фруктами.

– А удар по печени? – поинтересовался Расим.

– Да какой это удар, – засмеялся Фарук, – одно удовольствие!

И тут Расим решил поиграть первым номером.

– Послушай, – сказал он Фаруку, – ты помнишь мой доклад на конференции и даже стихи, а я вот не помню, с каким докладом выступал ты?

Вопрос привел Фарука в легкое замешательство. Но он мгновенно собрался и произнес:

– Сколько у меня потом было таких конференций и докладов… В отличие от тебя я не бросил языкознание и литературу.

Он еще что-то говорил, но Расим мог поклясться, что Фарук лихорадочно вспоминает тему доклада, с которым он выступал на той студенческой конференции в Баку в 1985 году. Расим также обратил внимание на то, что и Эдемир смотрит на Фарука с некоторым любопытством. Так смотрит начальник на подчиненного, которого поставили в трудное положение. И от того, как он выйдет из этого положения, будет зависеть расположение к нему его начальства.

– Э-э, – продолжал между тем Фарук, – а… мой доклад был о Сабире.

Он облегченно вздохнул, потому что нашел наконец начало нити того клубка, который предстояло разматывать. Поэтому он уже не торопясь сделал глоток из чашки с чаем и стал говорить тоном профессора на лекции:

– Собственно, «Сабир» в переводе на русский значит «терпеливый», это один из тахаллусов[10] Мирзы Алекпера Сабира. Он умер в 1911 году. В Айзербайджане его именем назван город. У него много стихов, но почему-то во всех сборниках на первом месте это:

– Не смей глядеть!
– Не смею, не гляжу.
– Молчи!
– Молчу, не слова ни скажу.
– Не слушай!
– Что ж, попробую и так.
– Не смейся!
– Смех могу зажать в кулак.
– Не думай!
– Стоп! Вот тут уж дудки! Нет!
На мысль, прости, не выдуман запрет!
Коль я живу в бушующем огне,
Я вместе с ним пылаю наравне.
Спокойно тлеть немыслимо в пути,
И ты со мной так глупо не шути!

Фарук победно взглянул на Расима, как бы говоря: «Что, съел?» Но этого ему показалось мало. Он щелкнул пальцами, подозвал официанта и заказал еще что-то.

Эрдемир удивленно посмотрел на него. И Фарук разъяснил ему ситуацию на каморканском, кивнув в сторону Расима.

Принесли три чашки напитка, одновременно похожего на взбитую молочную смесь и капучино. Эрдемир и Фарук добавили в напиток сахара, Расим последовал их примеру, заметив краем глаза, что мальчишка-курд, показал пальцем в их сторону и, видимо, потребовал себе того же.

Курд подозвал официанта и стал что-то долго ему объяснять. Официант ушел, но вскоре появился снова. В одном руке он нес чашку с напитком, а во второй держал маленький кальян.

«Неужели кальян мальчишке?» – подумал Расим.

Но тут все стало на свои места. Мальчишка получил чашку, а женщина в хиджабе стала курить кальян.

Эрдемир обратил внимание на то, что Расим с некоторым удивлением смотрит на женщину, курящую кальян.

– Вот видишь, – сказал он Расиму, – в какой самой демократической стране Запада можно увидеть такое? Ты усомнился в знаниях Фарука, а между тем я тоже выходец из того же факультета. Правда, я окончил его чуть раньше. И когда Фарук был на этой конференции в Баку, я уже не был студентом. Но с творчеством Ахундова знаком. И также знаю, что у вас, как это говорят, в почете повесть Ахундова «Обманутые звезды». Ты помнишь ее сюжет?

Вопрос был задан так, как некоторое время назад задавал его Расим Фаруку.

«Твою дивизию, – подумал Расим, – эти однокашники объединились и сейчас буду экзаменовать меня».

– Да, помню, – ответил Расим. – Некий шах узнает от звездочета, что звезды, а точнее, их расположение, предрекают ему гибель.

– Правильно, – заметил Эрдемир, – а как звали этого шаха?

– Не помню, – честно признался Расим.

– Звали его Шах-Аббас.

– Возможно, – произнес Расим. – Мне продолжать, или я не выдержал экзамена?

– Ну, какой же это экзамен… – сказал Эрдемир. – Это разговор двух филологов.

– И тогда Шах-Аббас сажает на престол мнимого шаха. Приходит назначенный день, и мнимый шах умирает, а Шах-Аббас возвращается на престол. Но, собственно, здесь сюжет только начинается. Шах понимает, что звезды могут снова быть к нему расположены недружественно и снова приглашает к себе звездочета. А пригласив, спрашивает: можно ли избежать судьбы? «Нет, – отвечает звездочет, – рок фатален, избежать его нельзя, но его можно обмануть».

И он предлагает шаху путь к спасению. Шах должен добровольно отказаться от престола, отдалиться от власти, стать простым человеком. А на трон посадить какого-нибудь грешника. Единственное условие этого – все должно быть сделано совершенно искренне. Иначе рок почувствует обман и убьет в нужный день не грешника лже-шаха, а самого Аббаса.

Находят грешника, жизнь которого, по мнению шаха, ничего не стоит. Этим грешником оказывается человек, который всю жизнь мечтал облагодетельствовать народ, организовать справедливое правление. Борец против тирании, так бы назвали его сейчас.

Он, став шахом, начинает издавать справедливые и демократические законы, все время думает о народном счастье и благе, борется со взяточниками и коррупционерами, призывает представителей народа управлять государством.

– Что-то вроде – «каждая кухарка должна управлять государством», – вставил свои пять копеек в рассказ Расима Фарук.

– Что-то вроде, – согласился Расим и продолжил: – Лже-шах призывает всех честно жить, чиновников не воровать, заботиться о просвещении народа. Но происходит парадокс. Чем он больше старается, тем больше его не понимает народ. И народ начинает возмущаться: что за слабый человек нами правит? Да он ни на что не способен! И над шахом-демократом начинают откровенно потешаться. Наконец наступает день, предсказанный звездами, и взбунтовавшийся народ убивает своего правителя.

Тут появляется Шах-Аббас, возвращает себе престол и продолжает править страной, держа народ в постоянном страхе.

Вот и весь сюжет.

– Правильно, – сказал Эрдемир. – Во всем мире тиранов любят до обожания, потому что страх – единственный стимул в управлении человеком. Ничто другое не может с ним сравниться. Но я не об этом хотел сказать. Этот сюжет и эта повесть говорят о том, что Восток был всегда мудрее так называемого просвещенного Запада. Если бы Карл Маркс знал этот сюжет, он никогда бы не создал своего учения. А русские не попытались реализовать его на практике. На страхе держится весь мир. Именно страх побуждает человека вести правильный образ жизни, не покушаться на то, что на Западе называется правами человека.

Эрдемир ослабил узел галстука. Наверное, это было каким-то знаком, потому что Фарук насторожился. А босса понесло.

– Вот я видел, как ты, – сказал он Расиму, – смотрел на курящую кальян женщину в хиджабе. Если бы на ее месте была другая женщина, без хиджаба, ты, наверное, не смотрел бы на нее так осуждающе. Ты, наверное, думаешь: правоверная мусульманка, а курит кальян. Ты осуждал то, что она курит кальян или то, что она курит его в хиджабе?

– Я ничего не осуждал, – сказал Расим. – Для меня экзотика и хиджаб, и кальян. Вот я и наблюдал за ней внимательно.

– Эрдемир, – нарушая некую субординацию, вмешался в разговор Фарук. – Он действительно многое не понимает, и ему нужно многое объяснять. Ты относишься к нему как к мусульманину, но он – атеист, а отсюда у него иной взгляд на многие вещи, он, несмотря на то, что татарин по национальности, вырос в русской среде.

– А ты, я знаю, – сказал ему Эрдемир, – тоже полагаешь, что женщины в Каморкане не должны носить хиджабов.

– Ну не совсем так, – попытался уклониться от ответа Фарук. – Но я хотел бы, чтобы это было личным делом каждой женщины.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что никакая паранджа или хиджаб не способны сделать женщину более религиозной или нравственной.

– А как же исламские традиции?

Расим с удивлением наблюдал спор босса и подчиненного, который к его еще большему удивлению проходил на русском языке. Хотя полемистам было удобнее говорить на каморканском либо турецком.

– Ни одно покрывало не сделало человека лучше, – говорил Фарук, – да и эта традиция скорее языческая, чем мусульманская. Ислам, как и многие монотеистические религии, несет на себе печать своих предшественников. Это они фетишизировали некоторые атрибуты одежды. В исламе нет монастырей, но это отчасти компенсируется монашеской одеждой женщин. И если ты утверждаешь, что женщина в хиджабе более набожна, то почему мужчины не носят хиджаб? Они тоже создания Аллаха.

– Это показатель того, что женщины более ревностно чтят традиции ислама и предков, – твердо произнес Эрдемир.

– Обратись к 33 главе Корана, и ты поймешь, что это не так, – сказал Фарук. – Причина необходимости прятать лицо женщин связана не с набожностью, а с греховностью, как женщин, так и мужчин. Хиджаб – это, с одной стороны, признак признания мусульманами своей греховности, а с другой – показатель того, что никаким другим способом воздействовать на них нельзя, кроме как через это покрывало, а не их сознание. И Турция сделала шаг вперед в этом направлении, а Каморкана осталась в прошлом веке.

– Хорошо, что ты стал говорить о Турции, – произнес Эрдемир. – Я полагаю, что Турция стоит в шаге от возращения к традициям, в том числе и ношению хиджаба.

– Турция не Каморкана, она не вернется туда, откуда ушла.

– Это ты так считаешь, а турки полагают, что нужно внести поправки в законодательство и запретить женщинам появляться в общественных местах с непокрытой головой.

– Турция в отличие от Каморканы светское государство.

– Теперь ясно, почему ты предпочитаешь отдыхать в Турции. Ты не патриот.

– Странное определение для патриота и патриотизма… Хиджаб связан с религией, а Конституция Турции предполагает свободу вероисповедования. А свобода вероисповедования означает, что ты можешь исповедовать любую религию или не исповедовать никакой религии. И никто не вправе тебя принудить ни к первому, ни ко второму.

– Но Организация Исламских государств рекомендует вернуться к хиджабам, обосновывая это тем, что все противоположное размывает традиции, а это ведет к ослаблению мусульманского мира.

– Знаешь, эта организация создавалась мировым правительством для решения своих задач и меньше всего озабочена укреплением мусульманского мира.

– Да ты глобалист…

– Не вешай на меня ярлыки, я, прежде всего, патриот своей страны, правда, я в ней кое-что поменял бы, но это на данный момент невозможно.

– Я знаю, о чем ты говоришь, и скажу тебе, что это будет вряд ли возможным вообще, – категорически произнес Эрдемир.

– Время покажет, – парировал этот выпад Фарук.

Тут они словно вспомнили о Расиме.

– Ну, как тебе наш спор? – спросил Фарук. – Мы иногда заводимся, но при этом не перестаем быть патриотами Каморканы, правда, у нас разное видение путей ее развития.

– Хорошо, что ты об этих путях говоришь здесь… – проворчал Эрдемир и перешел с русского на каморканский.

В это время у него зазвонил мобильный телефон. Эрдемир вытащил его из кармана пиджака. Эта была первая модель моторолы-раскладушки.

Эрдемир приложил телефон к своему уху, что-то сказал по-турецки. Потом выслушал звонившего и, обращаясь к Расиму, произнес:

– Плохи твои дела, у тебя под ногтями эксперты нашли частицы красителя…


Виктор Сергеевич

– Я однажды была в Вильнюсе, – сказала дама, – когда жила в СССР. Мне там тогда ужасно понравилось, там есть такая большая башня, не помню, как называется, и такие уютные кафе-подвальчики.

– Она называется «Башней Гедиминаса», – сказал Виктор Сергеевич.

– О, расскажите мне о Вильнюсе! Он очень изменился?

И Виктор Сергеевич начал рассказывать о сегодняшнем Вильнюсе, одновременно пытаясь понять, кто эта дама? Случайно подвернувшаяся землячка или представитель контрразведки? Если второе, то она должна была появиться после контакта с «Джонатаном», но возникла раньше. Тогда с кем из его контактеров связано появление «хвоста» в супермаркете?

– Вы говорите о Вильнюсе, словно экскурсовод, – сказал дама.

– Я говорю так, чтобы вам было понятно то, о чем я говорю, – ответил Виктор Сергеевич.

– А у вас в Литве любят зеленый цвет, и даже один из мостов называется «зеленым», правда?

– Правда, – устало согласился Виктор Сергеевич. – У нас все зеленое: «зеленый мост», «зеленое озеро», «зеленые братья». А если вы не хотите, чтобы я рассказывал вам о достопримечательностях старого Вильнюса, я могу перейти на бытовые детали, вы их не найдете в каталогах для туристов. Например, расскажу вам о школе, в которой учится мой племянник. Ее номер десять, и находится она возле магазина «Минск».

– Я не хотела вас обидеть неким недоверием, – сказала дама и тут же сменила тему. – Вы никогда не бывали в Канаде?

«Господи, она словно видит меня насквозь».

– Был в качестве туриста в Монреале.

– И в каком году это было?

– Это что, допрос?

– Нет, просто женское любопытство.

– По-моему, тогда там проходил один из матчей первой серии Канада – СССР по хоккею с шайбой.

– Сразу видно, что вы были в Канаде мельком, – сказала дама. – в Канаде никогда не говорят «по хоккею с шайбой». Для канадцев не существует никакого другого хоккея, кроме канадского, то есть хоккея с шайбой.

– А вы, судя по всему, отличаете хоккей канадский от хоккея русского.

– Еще бы, я родилась в Красноярске, а там была известная в Союзе команда, по-моему, «Енисей».

– А живете в Монреале?

– Нет, я живу в США, но первое время после переезда из СССР мы жили в Канаде, не в Монреале, а в Ванкувере.

И она, словно в доказательство, раскрыла сумочку и извлекла оттуда свою фотографию на фоне статуи капитана Ванкувера, основателя города. А поскольку Виктор Сергеевич, взглянув на фото, ничего не сказал, вновь затараторила:

– Это памятник Джорджу Ванкуверу…

«Сейчас она скажет – капитану английского флота», – подумал Виктор Сергеевич.

Но дама сказал просто:

– Он был англичанином.

– Это самый известный памятник в Ванкувере? – спросил Виктор Сергеевич, чтобы как-то поддержать разговор.

– Нет, – ответила дама, – самый известный памятник первому кабатчику, не помню, как было его настоящее имя, но в Гренвилле его называют памятником Джеку Болтуну.

«В Гренвилле… – подумал Виктор Сергеевич. – Значит, она действительно жила или была там, потому что все туристические справочники называют этот район, по сути, центр Ванкувера, Гэстауном. И это не проверочные тесты в отношении меня, а просто женская болтовня дамы, которая соскучилась по этнически близким собеседникам».

– Если вы не хотите в Голливуд, – сказала дама, – я могу организовать вам экскурсию в океан с рыбалкой – русские любят…

– Сколько это будет стоить, – спросил Виктор Сергеевич. – Вы ведь не профессиональный гид?

– Да, – ответила дама, – я любитель и беру недорого.

– Непременно воспользуюсь вашими услугами, – сказал Виктор Сергеевич, – но сегодня я себя плохо чувствую. Не могли бы вы сориентировать меня, где здесь находится то, что в России называется здравпунктом.

– Охотно провожу вас, – сказала дама.

И она сделала это, не только проводив его в кабинет дежурного медика, но и объяснив, что такой медконтроль здесь ничего не стоит, поскольку в отеле действует система «все включено».

Медсестра измерила Виктору Сергеевичу артериальное давление, покачала головой, дала зеленую таблетку и порекомендовала некоторое время не выходить на солнце.

«Прекрасно, – подумал Виктор Сергеевич, – если меня изучает контрразведка, то есть основание не выходить из номера».

Дама проводила его до номера и, прощаясь, произнесла:

– Меня зовут Лиз.

Он кивнул в ответ так, как должен кивнуть мужчина, с одной стороны, соблюдающий этикет общения с женщиной, но с другой – не настолько здоровый, чтобы пригласить ее в гости.

После этого Виктор Сергеевич заперся в номере, принял душ, разложил одежду на стуле на случай экстренных обстоятельств и улегся в кровать. Если номер под контролем, то это не вызовет у контролеров внимания.

Он закрыл глаза и стал имитировать спящего человека. Всякий, кто когда-либо занимался этим, знает, что от имитации до сна несколько шагов. Но Виктор Сергеевич долго не мог уснуть, слишком велико было напряжение, вызванное всем тем, что происходило с ним в последние три дня. Однако сон все же сморил его.

Проснувшись, он не стал открывать глаза, а перевернулся несколько раз, как это делает человек во сне и замер. Все, что произошло и происходило, вернулось к нему.

Он снова вспомнил Ветковского.

– Ты зря соглашаешься на это, – говорил тот.

– Но кто-то должен сделать это?

– Пусть это делают те, кто провалил резидентуру.

– Но я приобретал этого человека…

– Этот человек ненадежен…

– Почему ты так решил?

– Во-первых, он уже раз предал свою страну.

– Ну, это не основание обвинять его в ненадежности.

– Не скажи, тогда обстановка способствовала тому, чтобы он работал на нас, а теперь все наоборот.

– Есть тут некоторый резон. А во-вторых?

– Он уже был на грани провала и чудом избежал его.

– Это мы помогли ему избежать провала.

– И ты полагаешь, что он должен быть благодарен тем, кто сунул его голову под нож гильотины, а потом ловко вытащил в последний момент?

– Слишком образно, давай ближе к простой человеческой материи.

– Давай. Виктор, ты представь психологию человека, которого втянули в занятие, которое могло стоить ему свободы и даже жизни, а потом на каком-то этапе помогли ему избежать провала. А потом снова втягивают его в то же самое. Какова будет реакции нормального человека на то, что его хотят подставить еще раз? А реакция его будет одна – защитная. И, защищаясь, он сдаст тебя, приобретет новых хозяев и таким способом обезопасит себя.

– Это крайний вариант, его следует иметь в виду, но…

– А здесь никакого «но» нет, и не может быть. Ты представь свой статус: ты не сотрудник разведки, ты даже не гражданин России. Кто за тебя будет просить? Да и тех отношений, что были у Советского Союза с другими странами, уже нет. Ты не думай, что в случае провала и ареста тебя обменяют, как Абеля. Ты будешь сидеть и долго сидеть. Потому что Советского Союза нет, его сателлитов и их разведок тоже нет.

– Конечно нет. Ты говоришь так, будто это для меня новость. Я все это учитываю.

– Не учитываешь ты ничего… Ранее большие боссы могли во время переговоров тайно договориться об обмене тебя на такого же, как ты, и никто из журналюг даже не знал бы об этом. А сейчас другие времена…

Ветковский снова подошел к радиоприемнику и, словно желая заглушить их разговор для слухового контроля, повернул ручку громкости.

Из радиоприемника словно по заказу возник куплет одной из песен группы «Лесоповал».

Теперь пошли другие времена,
У многих за ремнями «парабеллы».
Считай, что нам, Серега, повезло,
Ведь мы с тобою были чистоделы…


Корбалевич

– Щас будет готов шашлычок, – произнес главный организатор сборища и хозяин дачи Клавдий Макаревич. – Щас, щас.

Он колдует над мангалом, то поливая мясо на шампурах уксусом, то брызгая водой на угли, если там вдруг появится язычок пламени, то нагнетая воздух старой фанеркой. Он в своей стихии, он упивается всем, что делает. Сейчас он закончит готовить шашлык, положит шампура с жареным мясом на большую тарелку и принесет в беседку, где его ждут жена и гости.

В студенчестве специалист по шашлыку имел прозвище Король Клавдий. И, наверное, поэтому жену он выбрал с царским именем Клеопатра. Зато у гостей имена были самые обычные. Леонидом звали друга и одногруппника Макаревича по радиотехническому институту Корбалевича. И уж совсем обычное имя имел второй гость – директор издательства «Протей» Иван Серебряков.

Все они чинно сидели в беседке, на лавках, прибитых к стенкам деревянного шатрового сооружения, посредине которого был стол, накрытый клеенкой и уставленный тарелками с холодными мясными и рыбными нарезками, заваленный зеленью: пучками лука, редиской, у которой срезаны хвостики и ботва, огурцами со своей грядки, свежими и малосольными, и помидорами, к сожалению хозяйки, из соседнего тепличного комбината.

Невдалеке от беседки возле железных дачных качелей стоит нестандартный стол для тенниса. Два подростка в разноцветных майках и шортах перебрасывают жесткими ракетками белый шарик. Подросткам лет по десять. Рядом мальчишка лет шести – семи считает количество перебросок. Он постоянно сбивается и начинает считать сначала.

Маленького мальчишку зовут Алеська – это младший сын Макаревича. Старший же – Федька играет в теннис с сыном Корбалевича Антоном.

– Раз, два, три, – произносит Алеська, но тут до него доходит, что на счет Федька с Антоном поставили его для того, чтобы он не мешал им.

Он прекращает считать и начинает дуться.

– Считай, считай, – говорит ему старший брат.

Ну, уж дудки! Малой демонстративно надувает губы и идет к беседке, где говорит матери:

– А чё они…

Фраза не закончена, но мать понимает, в чем дело.

– Федя, – говорит она старшему сыну, – отдай ракетку Алесю.

Федька внешне покорно протягивает младшему ракетку, садится на качели и начинает раскачиваться.

Антону нет интереса играть с Алеськой, но он понимает правила игры, которые установлены взрослыми, и некоторое время перекидывает шарик. Затем бросает ракетку на стол и присоединяется к Федьке.

Снова раздается голос Алеськи:

– Мама, а чё они…

– Иди сюда, – говорит ему мать. – Видишь, они уже большие и им неинтересно с тобой.

Предложение матери перейти в беседку, где взрослые говорят о своих делах, гораздо интереснее, чем безуспешные попытки влезть в компанию подростков. И самый младший Макаревич идет к матери в беседку, садится рядом и на какое-то время забывает свои обиды, слушая дядю Леню и мать, которая недавно посетила тепличный комбинат и увидела, как там выращивают помидоры.

– Там стерильность полная, – говорит она Корбалевичу и Серебрякову. – С одной стороны оранжереи кусты помидоров размерами с двухэтажный дом, а с другой – железные цистерны, похожие на те, что бывают на нефтебазах. В этих цистернах сплошная химия и ни крупинки земли. Так что же вы хотите, чтобы там выросло? Вот они и растут, калиброванные, чистые, но не живые.

– Все, готово! – кричит хозяин и несет охапку шампуров в беседку.

Мать тут же снимает с нескольких шампуров кусочки мяса, кладет на них лук и хлеб и дает в руки Алеське. Тот, понимая свою миссию, идет к старшим ребятишкам не только в качестве посла мира, но и с дарами. Мать устанавливает блюдо на табуретке рядом с качелями, дает установку старшим «не обижать Алеся» и возвращается в беседку.

Тут происходит некоторая заминка, потому что хозяин достал к мясу запотевшую бутылку «Абсолюта», а жена настаивает на сухом красном вине. В конце концов соглашаются пить то, что каждому нравится, звучит тост: «Кто под мясо не пьет, тот красиво не живет», – и беседа возобновляется.

После выпитого и мяса начинается обсуждение глобальных проблем.

Говорят о том, что, несмотря на «самостийное» существование, Беларусь по-прежнему связана с Россией. И как прекрасно было, когда мы имели маленькие зарплаты, но и не давали расти ценам. Однако в России грянул дефолт, который почему-то и для Беларуси вылез боком.

Наступил вечер. Тени стали длиннее, подул прохладный ветерок, и Серебряков засобирался домой. А так как вызвать такси можно было только от сторожки у въезда в дачный кооператив, он направился туда, а Корбалевич пошел его провожать.

Они шли между дачных строений по узкой дороге, по которой могли проехать только «Лады, да «Нивы», но никак не «хаммеры», потому что строился кооператив в советские времена и не был рассчитан на постперестроечные масштабы.

Если с Макаревичем Корбалевича связывали двадцать три года дружбы с времен учебы в институте, то Серебрякова Корбалевич знал всего два месяца, точнее – шестьдесят один день. Ровно столько дней назад Корбалевич принес издателю некую рукопись и попросил дать ей оценку.

У Серебрякова до чтения «все не доходили руки», хотя Корбалевич мог поклясться, что не только издатели, но и не издатели не читают тексты руками.

Но вот Серебряков позвонил и предложил встретиться. Корбалевич сказал ему, что вот так просто встречаться – скучно.

– Давайте съездим на дачу к моему другу в Боровляны, – предложил он, – отдохнем и там все обсудим.

Издатель согласился, и это вселило в Корбалевича надежду.

Однако за полдня пребывания на даче у них не было ни минуты свободного времени, чтобы поговорить о рукописи. Сверхэнергичный Макаревич догадался, что друг привел издателя на дачу неслучайно, и старался сделать все, чтобы тот остался доволен, то есть был сыт, пьян и с носом в табаке.

И вот теперь они шли по дороге к выходу из дачного кооператива.

– Я прочитал рукопись, – сказал наконец Серебряков. – В ней есть некоторые любопытные моменты, но для издательства она не представляет интереса.

– Почему? – спросил Корбалевич.

– Этот прокоммунистический бред выживших из ума гэбистов никого сейчас не интересует. Да и стиль у него какой-то телеграфный, и повествование идет то в прошлом времени, то в настоящем. Но я хотел все же что-либо для вас сделать, потому и согласился поехать к вашему другу. То, что вы взялись продвигать чужую рукопись, это, конечно, похвально. Но не взяться ли вам за свою?

– Я никогда не пробовал, да и вряд ли у меня хватит усидчивости дописать до конца хотя бы главу.

– Это хорошо, что вы верно оцениваете свои возможности, – сказал издатель. – В вашем случае все соглашаются, никоим образом не сопрягая себя и способность написать книгу. Я предлагаю вам найти сюжет, который мог бы заинтересовать читателя.

– Почему вы думаете, что я могу его найти?

– Потому, что вы нашли тот текст, который предлагали мне. У вас есть чутье розыскника и некая хватка. Вы уж поверьте. А два «негра» и два редактора в течение трех месяцев развернут ваш сюжет в книгу, которая со свистом разойдется с вокальных прилавков.

– И какие сюжеты вас интересуют?

– Ну, например, сюжет о том, как КГБ готовил серийных убийц для расправы с диссидентами. А потом система развалилась, маньяки остались без присмотра и распоясались.

– Не знаю, насколько бредом является текст, который я вам представил, но то, о чем вы говорите, – бред полный.

– Правильно, настоящий бред. Но насколько он интересен читателю?

– Ну так напишите сами об этом, почему бы вам не взяться? Идея есть, «негров» у вас достаточно, да и редакторов тоже.

– И это правильно, – поддержал его Серебряков. – Но если напишу об этом я, это будет всего лишь моя фантазия. А если напишете вы – откровения уровня Резуна.

– Откровения Резуна о разведке – это откровения мальчишки, у которого за спиной пара вербовок и чувство вины за свое предательство, которое он тщательно «описывает и объясняет», дабы от этого чувства избавиться. Тот, кто проработал в разведке достаточно долго, может много рассказать, но почему-то не делает этого. Его профессионализм не позволяет ему видеть мир таким, каким видят его нормальные люди, которые, собственно говоря, и являются читателями.

– Каков ваш ответ?

– Нет.

– Жаль… Но я все равно хочу вам чем-нибудь помочь. И хотя текст, который вы представили, не похож на сценарий, давайте я сведу вас с редакторами «Беларусьфильма». Чем черт не шутит, может, они уцепятся за те идеи, которые в вашей рукописи есть. Не зря же вы меня сегодня так кормили. Идет?

– Идет.

– Еще один вопрос. Для чего вы стали протежировать эту рукопись?

– Я не хотел бы, чтобы тот опыт, который был у моих старших коллег, ушел в небытие вместе с ними.

– Для литературы это мелко.

– А для жизни в самый раз. Не учитывая этого, мы постоянно наступаем на одни и те же грабли. Расплачиваясь жизнями не только коллег по работе, но и соотечественников…

– «Ты сказал», – произнес на это Серебряков фразу из Евангелия и пошел к сторожке, к стене которой был прикреплен телефон-автомат.

Проводив издателя, Корбалевич вернулся на дачу.

– Ну, – спросил его Макаревич, – решил что-нибудь?

– Нет, но он пообещал свести меня с нужными людьми в кино.

– Ну и хорошо, – сказал Макаревич. – Федька, неси гитару, надо повеселиться.

Пока Федька бегал в дом за гитарой, Макаревич спросил:

– С Валькой ты как?

– Да никак. Она иногда Антона дает на выходные, и на том спасибо.

– А может, этот бзик пройдет?

– Не знаю, я уже привык жить один.

Федька принес гитару, и Макаревич-старший стал петь песню, всем известную:

Эту песенку, друзья, разучить несложно,
Под гитару можно петь, без гитары можно,
Даже если вам медведь наступил на ухо,
Эту песню можно петь, не имея слуха.

– Ля, ля, ля-ля, ля, ля-ля, ля, ля-ля, ля, ля, – подхватили припев шесть глоток, да так, что на соседних дачах залаяли собаки.

А Макаревич продолжал петь куплет за куплетом, пока не перешел к заключительному, самому, по его мнению, ударному:

Если голос ваш охрип, плюньте, разотрите.
Петь не можете, тогда просто говорите.
Кто не может говорить, пусть рычит мотором,
И неважно, что не в такт, главное, что хором!

– Ля, ля, ля-ля, ля, ля-ля, ля, ля-ля, ля, ля, – заорали все присутствующие.


Б.Н

Утром следующего дня я был на службе и сразу пошел к Михаилу Федоровичу. Он молча посмотрел на меня, а потом открыл сейф и достал оттуда мою справку.

– Наверное, ты в рубашке родился, – сказал он, – что тебя не оказалось здесь вчера.

– А что случилось? Камни с неба посыпались?

Михаил Федорович еще раз посмотрел на меня так, будто видел впервые, и бросил справку на приставной столик передо мной.

– Что это? – спросил он и вдогонку справке указал на нее рукой.

– Справка, – ответил я.

– Ты знаешь, что сказал на твою справку Евгений Петрович?

– Ну откуда я могу знать, я же был в командировке. Она ему не понравилась?

В горле Михаила Федоровича что-то заклекотало. Это обескуражило меня, но и довело до некоего предела, после которого я уже не отступал, а, наоборот, шел в наступление.

– Ну, вы же читали ее и понесли на подпись Евгению Петровичу, – сказал я. – Так?

– Так, – согласился он. – Ты же опытный сотрудник, и я никогда не правил твои документы.

– Но что произошло? – спросил я уже твердо. – Что в ней такого, что вызвало реакцию, о которой знает весь аппарат.

– Кто тебе сказал, что знает? – спросил он.

– Да это видно по лицам тех, кого я встречал в коридоре.

– Слава Богу, – сказал атеист Михаил Федорович, – что содержание этой справки знают только три человека. Когда шеф вызвал меня, референт догадался, что произошло что-то чрезвычайное, и понял, что все это связано с твоей справкой. Но содержания справки он не знал.

– Ага, значит, все дело в содержании…

– А ты думал в названии? Ты что предлагаешь в выводах?

– Я понял, о чем идет речь, перед тем как сделать выводы и вынести предложения, я аргументировал их.

– Посмотрим, как ты их аргументировал… – произнес Михаил Федорович и взял в руки мой текст.

Он надел очки и начал читать:

– Радиостанция «Освобождение» начала свою работу в июне 1950 года словами «Мы несем хорошие и плохие новости, но они всегда соответствуют правде». Что ты аргументировал этим аргументом? – спросил Михаил Федорович, не обращая внимания на явную тавтологию.

– Я хотел сказать, что они весьма точно попали в центр наших цивилизационных ориентиров, мы за правду… Разве не так?

– Так, – произнес начальник отдела. – А далее: «…год спустя в США принимается закон “О деятельности “особых персон” из СССР и восточно-европейских стран, поддержавших послевоенную стратегию и тактику США”. Эта работа была поручена американским контрразведкам. Затем была принята поправка Трумэна № 165 о финансировании указанной деятельности в размере ста миллионов долларов в год. И в это же время создается “Американский комитет свободной России”, с сопутствующей программой “убежденных защитников демократии американского, французского и английского образца”».

– Но это действительно так.

– Так, так, – произносит Михаил Федорович, – но ты пишешь, будто ты все это создал, и даже гордишься этим.

– Да ничего подобного, – отвечаю я. – Я просто констатирую факт, холодная аналитическая констатация.

– А она не должна быть холодной, она должна быть горячей. Все в этой справке должно быть негативом перечисленным действиям.

Тут я окончательно разозлился.

– Михаил Федорович, я, конечно, могу, перед тем как рассказать анекдот с антисоветским душком, произнести фразу: «Прочитал тут в “Посеве” анекдот, одна сволочь написала…» – но делать это в справке для руководства я считаю ненужным, там должны быть фактура и точная фиксация оперативной обстановки. Я зафиксировал ее точно. Есть ли к этому претензии? Нет. Тогда в чем я виноват?

– Ладно, – чуть остыл начальник, – в этом, возможно, ты прав… Но ты на вывод свой посмотри! Ты предлагаешь перестать глушить радиостанции на том основании, что они заявили о том, что несут правду, а мы их глушим.

– Ну да, пусть все слушают. Потому что те, кто желает их слушать, будет слушать все равно.

– А то, что их цель – размывание советского строя, тебе понятно?

– Безусловно. Но у нас есть огромный идеологический аппарат, которому будет с кем бодаться. И, таким образом, мы выбиваем из рук наших оппонентов главный козырь – преимущество в подаче правды.

– Знаешь, – сказал Михаил Федорович, – и с этим я мог бы согласиться.

– Вы, скорее всего, согласились, – окончательно осмелел я. – Ведь вы понесли справку на ознакомление Евгению Петровичу.

– Да, – совсем уже спокойно сказал начальник отдела, – если бы дело было только в этом.

– А что за мной есть еще более тяжкое прегрешение?

– Есть. Читай, что ты написал в конце справки.

И он дал мне в руки текст.

То, что он просил прочитать, было отмечено красным карандашом Уполномоченного.


«Некоторые называли Американский комитет “Комитетом спасения России от большевиков – при помощи троцкистов и меньшевиков”! – начал читать я, – Это хитроумные американцы решили таким образом сделать большевикам прививку против бешенства, используя яд слюны революционеров, но другого толка. Таким образом, они заставили одних бесов работать против других. Первые бесы должны были мутить по радио таких же в Советском Союзе – или переманивать их на Запад. Сначала это делали при помощи немецких проституток обоего пола. А потом пустили в ход радиопроституток.

Постепенно психологическая война всё больше превращалась в войну психов. И я просто умыл руки и уехал в Америку. Однако война-то продолжается по сей день. Американцы подбивают советских психов с “печатью Ленина” на бунт. А советское КГБ, прекрасно зная все тайны Гарвардского проекта, преспокойно сажает этих “ленинцев” в психбольницы».


Тут я прервался и спросил Михаила Федоровича:

– Дальше читать?

– Читать, читать, – произнес он. – Там самое важное.

– Хорошо, – ответил я и продолжил чтение:


«В Тегеране на здании Военной академии высечены слова, которые в переводе звучат так: “В стенах живут мыши, а мыши имеют уши”. Прекрасное предупреждение для будущих военных разведчиков.

Но в Америке пошли дальше, говорят, что в Лэнгли на здании ЦРУ имеется библейское изречение: “И познаете истину, и истина сделает вас свободными”. В Библии под этим подразумевается вовсе не американская свобода, а свобода от греха. И мне хочется сказать одну из таких истин.

Откровенно говоря, если бы Император российский в свое время делал то, что сегодня делает КГБ, то есть сажал бы Лениных, Керенских, Троцких и им подобных в “дурдома”, то не было бы в России ни революции, ни советской власти».


Я закончил чтение и поднял глаза на Михаила Федоровича.

– Товарищ майор, – сказал он мне, – я вижу, вы ничего не поняли. Эту справку, чтобы спасти вас, Евгений Петрович просил тут же уничтожить. Но я сохранил ее в сейфе до вашего возвращения, чтобы поговорить с вами предметно.

– Михаил Иванович, – сказал я, – вы впервые обратились ко мне на «вы». Дело так плохо? Но ведь это не мои мысли, а Крымова. Это он считает, что…

– Он считает, а ты его мыслями аргументировал вывод о том, что революцию у нас сделали сумасшедшие. Ты что действительно так считаешь?

– Нет, конечно, – ответил я.

– А из твоей справки именно это и вытекает.

Он достал из кармана зажигалку, крутанул колесико и поджег уголок бумаги, на которой была напечатана справка. Когда листы догорели до половины, он ловко поместил их в огромную пепельницу. Остатки справки догорали уже там.

– Шеф потребовал твое личное дело, – сказал мне начальник, – просмотрел от корки до корки и просил профилактировать тебя. Считай, что я сделал это. Все, иди и никому об этом не говори.

Я пошел к дверям кабинета.

– А знаешь, что удивило его в твоем деле? – спросил Михаил Федорович и поднял глаза к потолку.

– Нет, – ответил я.

– То, что ты был на фронте с первых дней войны и что, командуя батареей, был тяжело ранен, но после излечения снова просился на фронт.

Я открыл рот, чтобы сказать то, что в таких случаях говорили фронтовики, мол, я не из тех, кто всю войну за Уралом фронт искал, но Михаил Федорович догадался об этом и скроил кислую физиономию, означавшую: ну вот ты опять начинаешь. И я не стал ничего говорить.


Расим

Когда Эрдемир произнес фразу: «Плохи твои дела…» – он так посмотрел на Расима, будто пришпилил его, как бабочку булавкой к картонке коллекции.

После этого он поднялся, сказал что-то по-каморкански Фаруку и направился к выходу. Однако тут же вернулся и отдал Фаруку мобильный телефон.

Фарук рассчитался с официантом и пригласил Расима подняться в холл этажом выше. Там они посидели некоторое время в мягких креслах, Фарук достал из бумажника деньги и протянул их Расиму.

– Возьми в баре бутылку вина и пойдем к тебе в номер, – сказал он.

– Что взять?

– Скажи в баре зор шарап[11], они знают.

Расим купил в баре две бутылки вина, поместил их в непроницаемый пакет, и они направились в номер.

– Я буду ночевать у тебя, – сказал Фарук, когда они расположились в номере. – Вдруг тебя захотят арестовать.

– А ты сможешь воспрепятствовать этому? – спросил Расим.

– Я смогу позвонить Эрдемиру, – сказал Фарук и показал на мобильный телефон.

Расим достал из шкафчика сласти, которые ему оставляли горничные в соответствие с традициями отеля, разлил в чайные чашки вино.

Фарук взял в руки чашку, произнес: «Будьмо», – и опрокинул содержимое в рот.

– Ты был в Украине? – спросил его Расим.

– Где я только не был, – сказал Фарук, – но на Украине не приходилось.

– Я чего же ты говоришь по-украински?

– Я учился с украинцами, – произнес Фарук, плеснул себе в чашку вина, выпил без тоста, а потом сказал так, как говорят в голливудских фильмах крутые ребята менее опытным: – Ну ты, парень, попал…

– Я без тебя этого не знаю? – ответил ему Расим. – Ты чего заводишь меня, нагнетаешь обстановку? Вы что с Эрдемиром играете в плохого и хорошего полицейского?

Фарук после этих слов внимательно посмотрел на Расима, а потом налил себе еще и сказал:

– А ты, парень, не дурак, но я тебе так скажу: я тут не при чем. Я просто хороший парень, который тебе помогает. А Эрдемир действительно плохой парень, но без него моя помощь была бы, как это у вас там говорят: пшик. Без него нам из этой ситуации не выбраться. Я, конечно, знаком с ним, но если бы не нужда, не стал с ним связываться. Ты видел, что у нас произошло в ресторане? Мы совершенно разные люди. Он каморканский ортодокс, или, как говорят в Америке, – ястреб. Я же нормальный человек, и многое во взглядах Эрдемира мне не нравится. Но только он может выручить тебя в этой ситуации, и я вынужден общаться с ним, да и тебе это придется делать, потому что другого выхода у нас с тобой нет. У него не то в друзьях, не то в коллегах генерал К. А это имя заставляет здесь вздрагивать многих.

– Ладно, – примирительно произнес Расим. – Вы мне помогаете, а я, выходит, кочевряжусь… Давай выпьем.

Они выпили еще, и языки их окончательно развязались.

– Ты мне поясни, – сказал Расим, – что тебя связывает с Эрдемиром?

– Ничего, но я предполагаю, что он за мной присматривает, как за политически неблагонадежным каморканином.

– Он полицейский или…

– Нет, он проходит по ведомству иностранных дел.

– Ясно, он дипломат. А что он делает здесь, в Турции?

– Я полагаю, что он здесь отдыхает, так же как это делаешь, например, ты.

– А в чем выражается его наблюдение за тобой?

– Эрдемир принадлежит к некоему клану каморканской элиты, своего рода аристократии…

– Отсюда его возможности?

– Да.

– Ты говоришь, что ты его друг. Для чего ты с ним дружишь?

– Мне лучше иметь Эрдемира в друзьях, чем в оппонентах.

– Почему?

– Потому что такие, как он, определяют погоду в Каморкане, а я житель Каморканы и, как всякий человек, хочу жить, и жить не в тюрьме.

– И только?

– Нет, не только. У него скверный характер. Ты мог в этом убедиться, но лучше все же держаться к нему поближе.

– Не пойму твоей логики… От людей, которые тебе неприятны, лучше держаться подальше.

– Это вы в своей России можете держаться подальше от тех, кто вершит вашими судьбами. Потому что в России большие расстояния позволяют это сделать. А в маленьких странах, таких как Каморкана, все наоборот.

– Я всегда обращал внимание, что жители маленьких стран пытаются как-то компенсировать их незначительные размеры…

– Не все жители, не все… – сказал Фарук и опять налил себе вина. – Это свойство некоторых элитных социальных слоев.

– Таких, к которым принадлежит Эрдемир?

– Отчасти.

– Теперь мне понятно, почему он говорит о Турции, как о стране, которая заблудилась и идет не тем путем.

– Он не только говорит. Помнишь, у вас в тридцатые годы был написан роман, который назывался «Золотой телец».

– Ты имеешь в виду «Золотого теленка»?

– Да. Так вот там говорилось: идеи наши, бензин ваш. Эрдемир полагает, что в Турции есть много людей, которые поддержат его взгляды. И каморканские аристократы с их идеями на турецком «бензине» въедут в земной рай.

– То есть устроят жизнь так, как этого хотят те, кому принадлежат идеи?

– Да.

– Поэтому Эрдемир больше живет в Турции, чем в Каморкане?

– Знаешь, я не вычислял, сколько он живет в Турции, а сколько в Каморкане. Но в Турции он бывает часто, у него здесь много друзей, которые, наверное, смотрят на жизнь так же, как он. И это хорошо.

– Почему хорошо?

– Это хорошо для тебя. Потому что без друзей Эрдемира тебе отсюда не выбраться.

– Ну да…. Сначала меня облыжно обвиняют в фальшивомонетничестве.

– Не понял, что такое – облыжно?

– Ложно.

– Расим, я не уверен, что это провокация. Уж очень все хорошо складывается…

– Ты полагаешь?

– Да, ведь все, что с тобой случилось, происходило на моих глазах.

– Вот-вот…

– А, ты думаешь, что я тоже участвую в этих игрушках?

– Не знаю, но я не хотел бы лишиться именно сейчас единственного друга.

– С этим нельзя не согласиться, – произнес Фарук и снова предложил выпить.

Они выпили одну бутылку, затем – вторую. Потом Фарук снял башмаки и завалился спать на угловой диван, сказав, заплетающимся языком:

– Дверь никому не открывай. Если будут стучать, разбуди меня. Мне надо будет связаться с Эрдемиром. Не открывай дверь, а то опять влетишь…

«Почему опять?» – подумал Расим и тоже стал укладываться спать.


Виктор Сергеевич

Виктор Сергеевич выругался и перевернулся на другой бок.

Что делать? Собраться и уехать, не продолжая контакта с «Джонатаном»? Или дать всему течь так, как все течет сейчас? Авось куда-нибудь и выплывет…

Он вспомнил, как однажды попал в проверочную ситуацию. Лет двадцать назад он пересекал границу США. Вдруг откуда-то со стороны появился какой-то таможенный начальник и демонстративно отбросил его чемодан в сторону. Шли пассажиры самолетов, давно прошла группа, в составе которой он был, началась проверка следующих групп. А он все стоял. Он просто стоял, не делал недоуменное лицо, не пытался выяснить или хотя бы понять действия таможенного чиновника. Он играл роль человека, которого таможня обслуживает. И если таможне захотелось отставить его чемодан в сторону, то она сама рано или поздно объяснит, для чего она это сделала. Он ждал, чем это все закончится. И таможенник, что-то пробурчав себе под нос, бросил его чемодан на ленту конвейера.

Двадцать лет назад никто ничего не писал в газетах и журналах о разведке и контрразведке. Теперь же появилась масса «исследователей», а точнее – промывателей мозгов – которые «анализируют» и безапелляционно комментируют деятельность разведки. Причем некоторые из них делают вид, что «они тоже оттуда». Но, мол, не могут это открыто признать, правила игры, дескать, такие.

Однако как разведчик Виктор Сергеевич имел на этот счет собственное мнение, которое объяснялось способностью узнавать «своего» или «чувством на своих». Встречаясь с незнакомыми людьми, он уже после нескольких фраз начинал чувствовать их принадлежность к клану разведчиков, во-первых, и своих разведчиков, во-вторых. И после нескольких первых предложений очередной публикации и даже по заголовку он также мог сказать: профессионал писал эту статью или очередной «исследователь».

В Вильнюсе Виктор Сергеевич встретился со своим старым другом Арвидасом. В советские времена тот был журналистом одной из центральных газет. В новые же времена, хотя в Литве и не было официального запрета на профессии, в газеты его не брали. И Арвидас зарабатывал на хлеб таксистом. Это не мешало ему время от времени посещать кафе в Доме писателей, где всегда готовили хороший кофе. В этом кафе Арвидас и познакомил его с Сигидасом, который должен был везти отдыхающих в Италию.

Однако до отъезда было еще три дня, и Виктор Сергеевич изучал город, чтобы деталями подтвердить легенду своего «возникновения» из Вильнюса: ходил по Старому городу, запоминал детали православных и католических храмов. В конце концов он поймал себя на мысли, что мог бы зарабатывать на кусок хлеба, водя экскурсии по улицам старого Вильнюса и рассказывая экскурсантам легенды о крещении прадеда Александра Пушкина Ганнибала в Пятницкой церкви или о том, что Наполеону Бонапарту весьма понравился храм Святой Анны и он сожалел, что не может забрать его с собой в Париж.

А еще Виктор Сергеевич в массовом количестве просматривал западноевропейские газеты. В одной из них он нашел статью о Богдане Сташинском. Сташинский был назван агентом Советов, который окончил некую школу КГБ, готовящую боевиков – исполнителей смертных приговоров.

«Да, – подумал он тогда, – любят “исследователи” всякие школы, хотя козе понятно, что в школах можно готовить только тех, кто занимается конспиративной работой первого уровня. Те же, кто должен выполнять задания с высокой степенью конспиративности, обучаются индивидуально. Что касается Сташинского, то никакой внедренный в среду националистов посторонний человек не прошел бы проверки и не имел бы возможности быть близким к вождям УПА, если бы он “выпадал” из поля зрения “службы беспеки” на время учебы в мифической школе КГБ».

Сташинский выполнил поручение устранить Степана Бандеру только потому, что один из контрразведчиков тогдашней Украины смог найти подход к нему. Человек этот наглядно показал жизнь сельчан в той деревне, где родился Сташинский, их отношение к его матери, а главное, рассказал ему о зверствах, которые осуществляли сторонники Бандеры на Украине. Особое впечатление на Сташинского произвели факты не просто убийств сторонников советской власти, а бессмысленные с точки зрения нормального человека издевательства и почти сатанинские ритуалы и пытки, которые применялись к ним. Так получилось, что одного из его дальних родственников бандеровцы казнили, намотав ему на голову проволоку и скручивая ее палкой до тех пор, пока у того не треснул череп… Этого было достаточно, чтобы Богдан возненавидел и Бандеру, и бандеровцев и стал орудием возмездия.

– Человек этот ненадежен, – повторил Виктор Сергеевич про себя высказывание Ветковского, стараясь воспроизвести его интонации. – Ненадежен…

Но он знал и понимал ненадежность по-своему. И даже в прошлом, когда руководство утверждало, что с человеком можно работать, Виктор Сергеевич всегда полагался на собственный опыт и интуицию, чем порой вызывал недовольство начальства.

В 1948 году директор одной школы Минска растратил деньги, выделенные на ремонт. Его вызвали в районо и потребовали отчета. Он испугался и решил бежать за границу. Нужно отдать ему должное: сделал он это психологически правильно (на что потом Виктору Сергеевичу указывало начальство как на способность к конспиративной работе).

Директор устроил празднование Нового года в своей квартире и, как только гости разошлись, уехал поездом в Москву, а оттуда улетел самолетом в Ашхабад. Там он умудрился перейти границу и попасть на территорию Ирана. Местные власти посадили его в зиндан, но он потребовал встречи с американцами и заявил тем, что готов к сотрудничеству.

Его перевезли в Мюнхен, где он пробыл несколько лет, а затем переехал в Канаду.

В шестидесятые годы он написал письмо брату, в котором описывал преимущества жизни на Западе.

Руководство потребовало развить этот контакт. Виктор Сергеевич взялся за исследование обстоятельств дела и связей «Директора». В конце концов он вышел на брата, которому «Директор» написал письмо, и тот рассказал, что пострадал от бегства за границу родственника, поскольку за этот поступок его исключили из Военной академии.

– Этот болтун, – сказал брат, – написал нам письмо. Что с ним делать?

– Свяжись с отцом, – сказал ему Виктор Сергеевич. – Это будет самое правильное.

Отец взял все в свои руки. Он написал сыну письмо, в котором высказал все, что думает о его поступке. Он не выбирал выражений, и если бы это письмо могли бы озвучить в технических СМИ, половину слов нужно было заменить писком.

Начальник Виктора Сергеевича стал дуться на него, потому что хотел «галочку» за задержание «Директора» во время его приезда в СССР, либо за его привлечение к сотрудничеству на Западе.

Письмо отца больно ударило по самолюбию «Директора». Он год молчал, а потом прислал покаянное письмо, в котором писал, что понимает отца и брата, и предложил им встретиться на Западе.

Начальство Виктора Сергеевича опять встрепенулось и снова стало настаивать на установлении контакта и определения возможности привлечения «Директора» к сотрудничеству.

Брат поехал в турпоездку в Белград и написал об этом «Директору». Тот приехал в тогдашнюю Югославию и предложил встретиться.

Брат сказал, что опасается встречи и придет не один. «Директор» согласился.

Встреча произошла в плавучем ресторане неподалеку от гостиницы «Югославия», где остановилась группа.

Брат представил Виктора Сергеевича как своего земляка, что, собственно, соответствовало действительности.

В волнах Дуная отражались огни ресторана, «Директор» всячески старался поразить брата и его «друга» и тем, как он хорошо устроился на Западе, и тем, что у него приличный доход, который позволяет ему запросто прилететь из Канады в Белград, и тем, что он – уважаемый человек, которому доверяют серьезные люди.

Он взахлеб рассказывал, как обманул КГБ, бежав из СССР. Как убедил американцев в том, что он является секретоносителем, и они даже пытались взять его на службу, но он отказался. Он рассказывал, что американцы, в общем-то, люди недалекие и давали ему послушать записи радиопереговоров со своими агентами, которые якобы находились на советских судах. Было ясно, что он не вполне адекватно оценивает обстановку и эту своеобразную проверку принял за шаг доверия. Это был типичный болтун и хвастун. И к нему вполне был применим термин «ненадежен».

В отношении же «Джонатана» Виктор Сергеевич этого сказать не мог. Он вербовал его, когда тот был молодым человеком и нуждался в средствах для обучения в университете Мак-Гилл, где учились англо-канадцы, в отличие от Монреаля, где преобладали франко-канадцы (впрочем, в Канаде первых называют англофонами, а вторых – франкофонами).

Виктор Сергеевич имел тогда аккредитацию представителя одного их отделений телеграфного агентства СССР и занимался сбором материалов о русской общине Монреаля. Парадоксально, что русским языком владели более ста тысяч жителей Монреаля, однако называла его родным только десятая часть.

Он часто бывал в районе Кот де Нож, где в основном проживала русскоговорящая община. Там существовало русское радиовещание, работали русские школы выходного дня. Именно там он познакомился с уникальной личностью – Героем Советского Союза Курбановичем, который в СССР считался погибшим во время операции «Багратион».

Виктор Сергеевич готовился опубликовать очерк о нем, но вмешался резидент. Он сказал, что этот материал будет иметь большой политический резонанс и обратит на себя внимание спецслужб не только к герою очерка, но и его автору.

Как ни странно, но Виктор Сергеевич абсолютно не помнил и не мог воспроизвести в памяти картинок Монреаля. А вообще Монреаль существовал в его памяти как город, который не был похож ни на один другой. И что особенно удивительно, в Монреале было бесшумное метро. А бесшумным оно было потому, что поезда там ходили на шинном ходу. Это было следствием того, что городские власти хотели сохранить старинные здания в центральной части города: вибрация от обычных поездов метро могла им навредить…

Телефонный звонок раздался поздним вечером.

– Это шестьсот первый номер? – услышал он голос «Джонатана».

– Нет, – ответил Виктор Сергеевич по-русски, – вы ошиблись.

После этого он погасил свет, немного полежал в кровати, затем поднялся, оделся, вышел в коридор и направился по лестнице на шестой этаж, где постучал в дверь шестьсот первого номера. Надо ли говорить, что пульс у него был таким же, как у пилотов стратегического бомбардировщика, которых дозаправляют топливом в полете.

В двери номера, в который он постучал, был стеклянный глазок. Тот, кто ожидал его, должен был видеть все, что делается в коридоре. И он, наверное, все видел, потому что дверь тут же открылась. Виктор Сергеевич сделал шаг внутрь, дверь за ним захлопнулась, и он попал в объятия «Джонатана».

Это мгновенно сняло напряжение, потому что не может быть предателем человек, обнимающий тебя, хотя и в нарушение неких канонов конспирации…

– Я переоценил свои силы, – сказал Виктор Сергеевич на следующий день Лиз. – Мне придется улететь, лучше мне не стало и как бы совсем не свалиться в чужой стране.

– Жаль, – сказала Лиз, – а я рассчитывала…

– Я хотел как-то отблагодарить вас за заботу и желание скрасить мой досуг экскурсиями в Голливуд, – сказал Виктор Сергеевич и протянул Лиз двести долларов.

– Сразу видно, что вы русский, – сказала на это Лиз. – Ни один американец не дал бы денег за услугу, которую он не получил. Впрочем, деньги я все равно возьму, потому что я – тоже русская, правда, живущая в Америке…

Полет обратно в Италию, а оттуда в Минск не занял много времени.

Еще из Рима Виктор Сергеевич позвонил Коле, и тот встретил его в аэропорту Минск-два.

Все остальное было делом техники. Виктор Сергеевич сказал, что «Джонатан» готов к продолжению сотрудничества, рассказал о том, как выйти с ним на связь в Штатах, и поехал к себе домой.


Корбалевич

Как обычно понедельник начался для Корбалевича в восемь часов. Он пришел на службу, зная, что у него в запасе целый час, это время он всегда употреблял для того, чтобы подготовиться к еженедельному совещанию сотрудников своего отдела. Оно начнется в девять тридцать, а потом его ждет совещание у начальника управления, туда он пойдет в двенадцать, без сотрудников.

Обычный понедельник. Необычным он мог стать, если вдруг поступала информация о ЧП по линии его работы или начальник управления брал его с собой на послеобеденное совещание у председателя, для того чтобы разделить возможные неприятности на двоих. Разумеется, если дело касалось проколов корбалевичского отдела.

В девять сотрудница секретариата принесла почту, но он не стал ее просматривать, отложил в сторону и позвонил своему заму Гольцеву:

– Володя, – сказал он, – через пятнадцать минут совещание.

– Понято, – ответил тот.

Значило это, что через пятнадцать минут сотрудники отдела соберутся у него в кабинете, а Гольцев доложит ситуацию по тем, кого почему-то нет.

Ровно через четверть часа Гольцев заглянул в кабинет и сказал:

– Мы готовы.

– Входите, – произнес Корбалевич.

Сотрудники с достоинством, но быстро заняли свои места на стульях у стен кабинета начальника отдела, а Гольцев сел за приставной столик.

– Все на месте, – сказал он, – и без происшествий.

– Прекрасно, – произнес Корбалевич. – Начнем наше еженедельное совещание.

Озвучив это, Корбалевич подумал, что не точен, совещание могло быть еженедельным только в том случае, если не было неожиданных вводных, касающихся всего отдела. Ежели таковые появлялись, то такие совещания могли проходить и два, а то и три в неделю.

Само понятие контрразведка является полярным понятием разведке. И отсюда некая вторичность того, что называется контрразведкой. Есть разведка – некий субъект, который пытается проникнуть на твою территорию, чтобы решить в пользу своего государства некие задачи, а контрразведка препятствует ему сделать это.

Препятствовать можно по-разному. Выстроить забор, через который трудно перелезть, спрятать секреты так, чтобы их не было видно. Но все это верхний слой работы по противодействию разведке. Контрразведка может использовать перечисленные средства, но эффективность ее будет выше, если она начнем работать методами разведки. И сеть, которую она раскинет, будет невидимой для разведки, и ямы-ловушки так же будут замаскированы.

Это, безусловно, даст эффект. Но самый высокий уровень контрразведки – это проникновение в штабы разведок-визави. Или хотя бы в их ближайшее окружение. Там всякая информация, всякое слово имеет ценность для контрразведки невероятную. Правда, и в штабах-визави это понимают и время от времени организовывают дезы[12] для источников контрразведки. Но тут, как говорится, кто переиграет.

В частности, практичные американцы подсчитали, что обучение военного летчика в начале семидесятых годов стоило полтора миллиона долларов. Чтобы подготовить две сотни летчиков, нужно было триста миллионов долларов, но после этого летчики должны приобрести хотя бы навыки реальных воздушных боев, что вообще никакими суммами не измеряется.

Те же практичные умы решили, что, затратив половину этой суммы на подготовку и проведение операции по вызволению из вьетнамского плена тех же двухсот американских летчиков, можно существенно сэкономить.

И разведка начала сверхсекретную операцию по освобождению летчиков, попавших в плен к северовьетнамцам.

Операция готовилась полгода. Были разработаны планы, создан тренировочный лагерь, как две капли воды похожий на тот, в котором содержались пленные. Спецназ с завязанными глазами за несколько минут мог снять часовых и охрану в этом учебном лагере. Вокруг настоящего лагеря были внедрены маячки, на которые должны были ориентироваться вертолеты со спецназом на борту. И в день икс операция началась. Все электронные средства включились одновременно и создали такой фон, при котором всякая связь в данном регионе стала проблематичной как для противника, так и для самих янки. Но на этом фоне все же прослушивались маячки, о функциональном назначении которых знали только американцы. В небо поднялись вертолеты и по писку своих маяков долетели до лагеря с военнопленными. Пять минут – и охрана уничтожена, но… Бараки оказались пусты. Это был шок для организаторов той акции.

Со временем выяснилось, что еще в самом начале планирования этой операции информация о ней стал известна вьетконговской контрразведке. У нее был свой человек в штабе американских войск в Сайгоне. И за полчаса до операции пленных летчиков перевели в другой лагерь.

Итак, разведка всегда играет первым номером, но схватка между ней и контрразведкой настолько давняя, что иногда контрразведка начинает опережать разведку. Если успехи контрразведки становятся системой, то это заставляет задуматься аналитиков разведки. И не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, – методы, которыми пользовалась разведка, стали известны контрразведке противника. Тут же возникает вопрос: почему они стали известны? Либо аналитики контрразведки путем обобщения многих действий разведки выявили их, либо о них информировал «крот» или «кроты» в разведке. Так или иначе, разведка меняет свои подходы, и наступает время ее выигрыша и проигрыша контрразведки. Потому что любая человеческая деятельность инерционна. И как генералы в армии готовятся к прошлой войне, так и подготовка контрразведчиков ведется на основе знаний о деятельности разведки вчерашней. Поэтому одна из насущных задач контрразведки – выявление методов работы разведки.

Разумеется, и разведка, и контрразведка – системы. Но в контрразведке больше признаков системы, как больше признаков системы у сети по сравнению с рыбой, которую при помощи этой сети ловят.

Система контрразведки строится от разведки. И чтобы не утруждать читателя лишней фактурой и не вступить в сферу государственных тайн, приведем один из анекдотов о контрразведке. Он был моден в восьмидесятые годы в Советском Союзе.

«Прибывает в Москву шпион с целью собирать информацию об агрессивном Советском Союзе, который спит и видит, чтобы уничтожить весь “свободный мир”. Поначалу шпион настороже, везде ищет уши контрразведки, во всяком человеке видит либо агента КГБ, либо просто врага.

Но, пожив немного в СССР, он вдруг начинает понимать, что всем нормальным людям до фени “свободный мир”, интересы которого шпион пытается защищать. Шпиону, как человеку со здравым смыслом, становится стыдно, и он идет сдаваться в Управление КГБ по Москве и Московской области.

Приходит он к дежурному и говорит:

– Я шпион, прошел подготовку в США, заброшен в Советский Союз, имею задание…

– Не части, – говорит ему дежурный по Управлению. – Где, говоришь, подготовку проходил, в Америке? Тогда поднимайся на второй этаж, спроси американский отдел, там тебя примут.

Поднимается шпион на второй этаж, находит американский отдел и говорит то же самое, что говорил дежурному.

Замотанный текучкой опер смотрит на него и говорит:

– Слушай, а ты границу как переходил: по суше или по воде?

– По суше, – отвечает шпион.

– Тогда тебе нужно в сухопутный подотдел, поднимись на третий этаж, там тебя примут.

На третьем этаже история повторятся. Только опер с третьего этажа спрашивает:

– Слушай, а связь ты поддерживаешь с разведцентром по радио или через связников?

– По радио, – отвечает шпион.

– Тогда тебе надо в технический отдел или в радиоконтрразведку. Поднимись на четвертый этаж, там тебя точно примут.

На четвертом этаже опера начинают спорить: можно ли принять явку с повинной у шпиона по вторичному признаку, то есть способу связи; тогда как первичным признаком в определении структуры, которая должна заниматься противодействием конкретному субъекту, является принадлежность к конкретной спецслужбе.

А поскольку принадлежность налицо: иди, парень, на второй этаж в американский отдел.

Приходит шпион на второй этаж, к уже знакомому оперу и снова говорит, что он из Америки, что получил задание…

– Что-то мне лицо твое знакомо, – говорит ему опер. – Где-то я тебя видел? Ты вышку оканчивал или в Минске учился?

– Нет, – качает головой шпион, – я из Америки, я задание получил…

– А-а, – говорит опер, – точно, вспомнил, ты мне как раз об этом задании и говорил, так?

– Так.

– Ну и чё ты стоишь передо мной? Задание получил?

– Получил.

– Иди, выполняй».

Конечно, данный анекдот прежде всего иллюстрирует контрразведку как любую другую государственно-бюрократическую систему, но косвенно он говорит и о ее структуре, и о принципах, которые заложены в основу ее деятельности.

Как любая государственная структура, контрразведка осуществляет свою деятельность на плановых началах. А это значит – существуют планы годовые, квартальные, месячные. Существуют отчеты и подведения итогов. И разумеется, результаты оцениваются руководством. Так же оценивается и работа конкретного опера. Если в его активе нет пойманных или, что точнее, выявленных шпионов, то учитываются способности сотрудника из месяца в месяц выполнять планы и не быть притчей во языцех, когда отдельные позиции этих планов вдруг проваливаются.

Собственно говоря, сегодняшнее совещание у Корбалевича и было посвящено выполнению так называемых плановых позиций.

Упаси Боже, конечно, в планах сотрудников никогда не стоит пункт «выявить одного или двух шпионов» в год. В планах, чаще всего, содержаться пункты о создании условий для эффективного выявления шпионов. Что это за условия? О них тоже стоит умолчать, дабы не поведать визави о приемах и методах работы контрразведки.

Закончив совещание, Корбалевич отпустил личный состав, перебросился несколькими словами с Гольцевым и взялся, наконец, за просмотр почты…


Б.Н

Вернувшись в кабинет, я вспомнил, что ни слова не сказал начальнику о результатах командировки.

«Ладно, – подумал, – надо будет, спросит».

Прошло несколько дней, и я отправился к Михаилу Федоровичу за санкцией на выезд в Мюнхен.

– Эту операцию поручили другому человеку, – сказал он.

– Но так не должно быть! – удивился я. – Я заточил[13] свои средства[14] на этом поле, а кто-то другой своими действиями может их расшифровать.

– Он так решил, – сказал Михаил Федорович и устремил глаза куда-то вбок, хотя было понятно, что взгляд его был направлен в сторону второго этажа, где размещался кабинет Евгения Петровича.

– Прошу вашего разрешения на…

– Знаешь, – сказал Михаил Федорович, – если бы не было той справки или с момента ее прочтения Евгением Петровичем прошло более недели, я бы дал тебе «добро». Но сейчас… Ты понимаешь, чем это для тебя может кончиться?

– Нет, не понимаю. Я понимаю одно: дело от этого может пострадать.

– Ладно, зная твое упрямство и понимая, что ты от своего не откажешься… Иди.

Я поднялся в приемную Уполномоченного и попросил референта записать меня на прием к шефу, по экстренному вопросу, касающемуся служебной деятельности.

Не успел я вернуться в кабинет, как мне позвонил референт.

– Евгений Петрович ждет вас, – произнес он.

Я снова поднялся в приемную. На этот раз там были два человека. Но референт указал мне на дверь, и я направился в кабинет Уполномоченного.

Ритуал входа в кабинет все тот же. Я докладываю, Евгений Петрович указывает мне на стул за приставным столом. Те же зачесанные назад волосы, тонкие губы и только взгляд серых глаз высказывает легкое любопытство.

– В соответствие с утвержденным вами планом, я был в командировке в Москве. По приезде узнал, что акцией занимается другой сотрудник. Я не оспариваю указаний руководства, но в этом случае меня должны были поставить в известность, так как в результате отсутствия координации могут пострадать мои оперативные источники в Западной Германии.

– Я действительно попросил Михаила Федоровича поручить эту акцию другому сотруднику, так как полагал, что вы не сможете продолжать службу здесь. Но потом я изменил свое решение. И не только потому, что вы остаетесь служить в Аппарате Уполномоченного, но и потому, что ваш вариант более приемлем, чем тот, что разработал ваш коллега. Продолжайте работать.

– Я могу идти?

– Да, и еще… Готовится небольшой фильм о судьбе нескольких перебежчиков, я дам указание подключить вас к работе.

Идти к Михаилу Федоровичу я не решился, командировку в Мюнхен оформил на следующий день и улетел туда самолетом.

И вот я снова брожу по Старому городу и иду в Хофбройхауc, там мы с «Гансом» пьем пиво и беседуем.

– На Элетраштрассе, небольшое помещение. Оно разделено на три части. В одной из них редакции газеты, в другой – складское помещение, а в третьей пока пусто, там собираются установить типографское оборудование, – говорит «Ганс».

– У главреда есть сейф? – спрашиваю я.

Он не знает, что такое главред и отвечает:

– Там нет сейфа, но имеется железный ящик со встроенным замком.

– Ты можешь его вскрыть? – спрашиваю я.

– Это не мой уровень, – говорит он.

– Тогда поручи это Вилли, пусть он подберет человека, который вскроет замки, проникнет внутрь и откроет этот ящик. Вся наличность в нем будет ему призом.

– А твой интерес? – спрашивает он.

– Я тебе сейчас дам коробочку. В ней запаянный в стеклянной ампуле шприц, пусть Вилли сделает укол этим шприцом в сиденье каждого стула сотрудников и в каждый рулон бумаги в складе. Шприц потом он выбросит в канализацию. И все это сделает в резиновых перчатках, которые потом тоже выбросит в канализацию. А по возвращении примет несколько раз душ.

– Это яд? – спрашивает «Ганс».

– Нет, – говорю я, – это способ пометить сотрудников и маршруты распространения ими своей продукции.

Он с пониманием кивает головой, демонстрирует пальцами руки собачью пасть, а потом говорит:

– Ты не хочешь, чтобы ваши собаки ходили за моим Вилли?

– Конечно, не хочу, поэтому пусть отнесется к этому серьезно: и шприц выбросит, и душ обязательно примет.

Я передаю ему коробочку, и мы расстаемся.

Спустя месяц получаем информацию от «Бразильца».

Неизвестные злоумышленники проникли ночью в редакцию. Они вскрыли сейф, забрали оттуда наличность. Но этот факт как-то странно подействовал на сотрудников редакции. Они стали обвинять друг друга в связях с КГБ, в том, что кто-то из них послужил наводчиком для воров. Причем отношения настолько обострились, что Наумович потребовал, чтобы разговоры между двумя сотрудниками всегда велись с участием третьего. Но самое странное, что самый злой конфликт разгорелся между самим Наумовичем и Наташей Коледун. Их отношения словно поменялись с плюса на минус. Там, где была пылкая любовь, вспыхнула не менее жаркая ненависть.

А еще смешнее, что с того дня газетчики и распространители перестали брать газеты «Прорыва». «Как бабушка пошептала», – писал «Бразилец», из чего я понял, что он русский по происхождению. Кто кроме русского человека может так образно обобщить ситуацию?

Газета перестал существовать. Наумович уехал в США, Наташа вернулась в «Посев», о судьбе остальных сотрудников «Бразилец» ничего не знал.

Я доложил о реализации мероприятий в отношении «Прорыва» Михаилу Федоровичу.

Он долго читал мой документ, а потом спросил:

– Как тебе это удалось?

– Кабы я знал! – честно ответил я.

– Ты взял этот состав в секретной лаборатории Второго Главка?[15]

– Нет, его составил один экспериментатор с кафедры физической химии химико-технологического института.

Прошло полгода. О газете «Прорыв» и о том, что с ней произошло, забыли и свои, и чужие. Но на одной из встреч с «Гансом» я поинтересовался:

– Как там Вилли?

– Мы с ним расстались, – ответил мне «Ганс». – Он стал несносен. У него после той кражи появилась чрезмерная гордыня, он перестал считать меня боссом.

«Да, – подумал я тогда, – наверное, Вилли несерьезно отнесся к моим рекомендациям и не принял душ после операции»…


Расим

Они проспали до девяти утра. Солнце уже заглядывало в окно номера, когда вдруг зазвонил телефон.

Расим поднял трубку. Голос сначала на турецком, а потом на русском языке сообщил, что в двенадцать дня у Расима заканчивается срок проживания в отеле.

Фарук тут же позвонил Эрдемиру по мобильному, но абонент был недоступен.

– Ладно, – сказал Фарук, – приводим себя в порядок и будем звонить еще.

Он ушел в свой номер, принял душ, побрился, вернулся, снова набрал номер телефона Эрдемира и наконец сказал:

– Бесполезно. Он вне зоны приема.

И тут мобильный в кармане Фарука зазуммерил.

Фарук в мгновение ока извлек его на свет божий и стал что-то говорить по-каморкански.

– Велено из номера не выходить, – сказал он Расиму. – Ты побудь здесь, а я сбегаю, достану что-нибудь перекусить. Дверь никому не открывай, я перед тем как постучать позвоню на твой телефон в номере.

Фарук убежал, и буквально через пять минут в номер постучали. Расим замер. Стук повторился. Расим прислушался. У дверей номера топтались по меньшей мере два человека. Потом все стихло.

Телефонный звонок раздался спустя полчаса.

– Это я, – сказал Фарук, – открывай.

Он принес бутерброды, которые они тут же проглотили, запив спрайтом из бара.

– Я видел машину и двух полицейских в форме, а одного в штатском, – сказал Фарук Расиму. – Нужно звонить Эрдемиру.

Фарук позвонил и долго и экспансивно говорил, размахивая при этом руками. Видимо, он рассказал и о полицейской машине, и о стуке в дверь. Потом произнес, обращаясь к Расиму:

– Собирай вещи.

Расим побросал все в сумку и сел на диван.

Время шло, уже минуло одиннадцать, уже стрелки часов стали подходить к двенадцати, когда телефон Фарука снова зазвонил, и он пошел открывать дверь.

Появился Эрдемир, как обычно в сером костюме. Он сел на диван рядом с Расимом и сказал:

– Ждем еще немного.

Ровно в двенадцать раздался телефонный звонок, трубку взял Эрдемир. Он что-то сказал невидимому собеседнику.

– Это от рецепшен, – сказал Фарук, – они немного подождут.

– Иди в вестибюль, – сказал Эрдемир Фаруку по-русски. – Если полицейские затеют захват, дашь знать по мобильному.

Фарук ушел.

Эрдемир закрыл за ним дверь на ключ и вернулся в номер.

– Все оказалось гораздо хуже, чем предполагалось, – сказал он. – Но у меня тоже появился некий кураж закончить это дело в твою пользу. У нас с тобой два выхода. Либо ты выходишь отсюда и улетаешь в Минск, либо выходишь и садишься в полицейскую машину. Если ты предпочитаешь второй вариант, я ухожу.

– Я что, идиот? – спросил Расим.

– Да кто вас русских знает? Вы вроде нормальные люди, но нет-нет, да выбросите какое-нибудь колено.

Несмотря на драматичность ситуации Расим едва не поправил Эрдемира, что в данном случае по-русски нужно говорить «коленце».

– Я жду звонка от друга. Он является надзирающим за следователем, который ведет твое дело. Если он не найдет оснований для его прекращения, то есть второй вариант… Но мы его обсудим позже.

Эрдемир замолчал, потянулись минуты томительного ожидания.

Наконец зазуммерил его мобильный телефон. Эрдемир разложил свою моторолу, произнес несколько фраз и отключился.

– Надзирающий, – сказал он, – согласен со следователем. Тебя арестуют, и следствие продолжится. Единственное, что я попросил его сделать, это арестовать тебя завтра и выставить карточку на арестованного тоже завтра. И информация о тебе на пограничных пунктах появится только завтра. Так что у тебя есть целые сутки, чтобы улететь. Ты улетишь сегодня, во всяком случае, из Анталии. Деньги тебе одолжит Фарук, позже с ним рассчитаешься. Как тебе этот вариант?

– Нормально.

– Но есть одно «но», ты улетишь, а я остаюсь здесь и завтра мне предъявят обвинение в пособничестве фальшивомонетчику. А я не хочу из-за тебя рисковать ни своим добрым именем, ни своей дипломатической карьерой. Поэтому ты сейчас напишешь мне две расписки, на русском и каморканском. И если меня завтра возьмут, как это у вас говорят, за задницу, я отчитаюсь этим перед своим начальством, А они по дипломатическим каналам, не раскрывая причин, защитят и меня, и тебя. И возможно, не только в данной ситуации, но и в будущем. Подписывай.

И он вынул из внутреннего кармана пиджака сложенные вчетверо два листа бумаги. Расим стал читать русский текст. Он был предельно ясен и лаконичен, в нем были все атрибуты того, что когда-то ему пришлось изучать на военных сборах восемьдесят пятого.

В тексте значилось: «Благодарим за оказанное сотрудничество. Надеемся на его продолжение в ближайшем будущем. С этого момента Вы можете рассчитывать на нашу помощь, поскольку являетесь гражданином Каморканы, в силу чего на Вас распространяются права и обязанности, и защита их как на территории Каморканы, так и за ее пределами. Я уведомлен об обязанности хранить тайну наших отношений и последствиях ее разглашения. Подпись».

Расим подписал оба экземпляра, но облегчения не почувствовал. Впрочем, пытаться вслушиваться в свои чувства, у него не было времени. Дальше все завертелось с невероятной быстротой, успевай только поворачиваться. Втроем они покинули отель, сели в такси и уехали в аэропорт. Там почти сразу же Расима с Фаруком удалось посадить в самолет, летящий в Стамбул.

Расиму стало немного легче, когда самолет взлетел, оставив за бортом и солнечную Анталию, и железного Эрдемира.

Но по прилете в международный аэропорт Стамбула выяснилось, что рейс на Минск уже улетел. Тогда Фарук взял билет для Расима на Москву. Чтобы убить время, решили осмотреть город. Они прошлись по набережной европейской части Стамбула, съездили к Софийскому собору, побывали в мечети Султан-Ахмет и вернулись в аэропорт.

– Я верну тебе деньги, – сказал Расим перед тем, как отправиться в накопитель. – Сколько я должен?

– Мне нисколько, – ответил Фарук. – Это деньги Эрдемира, с ним и будешь рассчитываться. Я рад был тебе помочь. А также рад, что ты достойно вышел из этого помолота.

– А у тебя есть с кем сравнить? – не удержался Расим.

– Сравнить всегда есть с кем, – философски заметил Фарук. – Но ты сам не понимаешь, что с тобой произошло. Ты вернешься в свой Минск и почувствуешь себя другим человеком. Суперменом. Помнишь, у вас в СССР была очень популярной книга «Как закалялась сталь»

– Помню, – ответил Расим. – Ты полагаешь, это мой случай?

– Безусловно, – произнес Фарук.

Расим прошел паспортный контроль, нашел свободное место в зале ожидания и стал смотреть на мигающие цифры светового табло, которое показывало время вообще и время отлета рейсов.

Минуты тянулись крайне медленно. Каждый раз, когда на табло менялись цифры и номера рейсов, он искал глазами рейс «Стамбул – Москва». И каждый раз не находил его. Потому что на табло возникала надпись «Istambul – Moskow».

Но все когда-нибудь кончается, кончилась и эта пытка ожидания и неопределенности. Пассажиров рейса пригласили в автобус, автобус отвез всех к самолету. Наверное, никогда в жизни Расим не был столь счастлив, как в тот момент, когда самолет оторвался от земли и взмыл в воздух, оставляя под крылом пятнадцатимиллионный Стамбул…


Б.Н. История третья

Карлхорст, 1957 год.

– Ты что оканчивал? – спросил меня Михаил Федорович, оставив после очередного совещания в понедельник.

– Два курса политехнического, – ответил я ему.

– А потом?

– Потом война, сначала горячая, а затем холодная.

– А после горячей войны – курсы?

– Ну да.

– А потом?

– Потом я с коллегами участвовал в Великом противостоянии разведок в центре Европы.

– Почему участвовал? – удивился начальник отдела. – Участвуешь.

– Но все это можно узнать из моего личного дела.

– Да я не в связи с этим, – он показал мне, как когда-то сжигал мою справку. – Я в связи с другими обстоятельствами. Министерство радиотехнической промышленности поставило перед нашими смежниками и технарями задачу сбора информации о радиоэлектронных средствах борьбы. Мне кажется, что они недооценивают наших возможностей.

– Что нужно сделать?

– Свяжись со смежниками. Если такую же задачу поставить перед нашими средствами в Западной Германии, мы тоже можем внести вклад в общее дело. Но перед тем как поставить эту задачу, ты должен на очередном совещании сделать маленькое сообщение о проблемах, которые стоят перед Министерством радиотехнической промышленности. Да и вообще сориентировать ребят в этой сфере.

Дело привычное. Прежде чем что-либо начинать, необходимо изучить оперативную обстановку.

Открываю тетрадь, которую храню с Львовских курсов оперативной подготовки. Там есть подчеркнутое мной, но записанное со слов одного из преподавателей определение оперативной обстановки. Она складывается «…из сил и средств одной стороны, сил и средств другой, противоборствующей стороны, которые накладываются на пространство противоборства и сопрягаются со шкалой времени».

Лаконичней не придумаешь. А значит, нужно исследовать прежде всего средства радиоэлектронной борьбы у нас и у них, посмотреть, как эти средства используются одной стороной во вред другой на конкретных отрезках времени.

Собираю информацию и иду на совещание сотрудников отдела.

В кабинете Михаила Федоровича все как обычно. Из сотрудников отсутствует Ефимов. И это прекрасно, иначе он будет задавать уточняющие вопросы, а я не настолько ориентируюсь в том, о чем буду говорить.

Ба! У нас на совещании присутствует представитель кадров Аппарата Уполномоченного Квасюк. Его необычная фамилия вызывает улыбку у всех, кто слышит ее впервые. Но после встреч и разговоров с Квасюком улыбаться уже не хочется. Он очень важен, если не сказать, надут. И полностью использует свое служебное положение для того, чтобы подтвердить известный тезис: «В кадрах решают все».

Михаил Федорович начал совещание. Коротко обрисовав обстановку в отделе, он дал слово мне.

– После окончания Второй мировой войны, – начал я, – в руки радиолюбителей Европейских стран и США попало большое количество разнообразной военной радиоаппаратуры: высокочувствительные связные военные приемники, мощные передатчики, наушники, телеграфные ключи, сухие батареи и аккумуляторы. Все это позволило кардинально изменить присутствие радиолюбителей в эфире. Стало возможным проведение дальних связей для владельцев такой аппаратуры.

И, конечно, все это подтолкнуло радиолюбителей к установлению контактов друг с другом на различных континентах, а кроме того – способствовало совершенствованию радиотехники и возникновению частного спроса на компоненты передатчиков и приемников. И ещё одно – увеличились возможности использования этих связей в интересах разведки, контрразведки и идеологической борьбы. Однако здесь возникли технические проблемы: просто увеличить мощность передатчика оказалось недостаточным для того, чтобы вести уверенный прием. Необходимо было техническое усовершенствование антенн и приемников. Наши специалисты имели возможность исследовать трофейные немецкие приемники и передатчики, а также те, что поступили по ленд-лизу, и сконструировали гибрид. Взяв все лучшее у первых и вторых.

– Молодцы наши специалисты, – прокомментировал это Квасюк.

– Советские конструкторы, – продолжал я, – на базе американской металлической лампы 6SА7 разработали стеклянную лампу 6А1 °C, гораздо более эффективную.

Квасюк открыл было рот, чтобы спросить, а не лучше ли иметь металлические лампы, поскольку они более прочные. Но я его опередил:

– Партия и правительство приняли решение «О радиолокации», составной частью которого являются объединение отдельных НИИ, КБ, проектных институтов и заводов в одну отрасль.

Перебивать «партию и правительство» Квасюк не решился, а я продолжал:

– Вы конечно, в курсе, что против нас работают 85 радиостанций «Голоса Америки» и Британской радиовещательной корпорации ВВС. Но мы по границам и с позиций дружественных нам стран противодействуем им… У радиоэлектроники большое будущее. Развитие ее помогло сократить наши потери в воздушных боях в Корее. Но и наши оппоненты учли этот опыт, и началось соревнование или, как называют его наши противники, «Великое электронное перевооружение». В настоящее время и отечественная электроника стала главной отраслью в Министерстве радиотехнической промышленности. Началась новая эра и не только потому, что появились новые технические средства, появилась новая стратегия противоборства. В США в оборот военной терминологии введено понятие «радиоэлектронные боевые порядки». В СССР – понятие «радиоэлектронное поле». И у нас, и у них создаются самолеты и корабли радиоэлектронной разведки. У меня все.

– Есть ли вопросы? – спросил Михаил Федорович.

– Есть, – ответил Квасюк. – Уважаемый докладчик назвал наших противников оппонентами. Это, товарищи, неправильно. И я обращаю ваше внимание на это. Но это грех небольшой, это ему в порядке товарищеской критики. А вот сам вопрос: а не лучше ли иметь металлические лампы, поскольку они более прочные?

Я мысленно выругался, но, сделав паузу, ответил:

– Разумеется, металлические лампы более прочные, но в стеклянных колбах сразу видны возможные механические повреждения. Тогда как проверить на целостность начинку металлической лампы можно только при помощи специальных приборов, что в боевых условиях может быть затруднительно.

После обсуждались обычные текущие вопросы, совещание закончилось, и я забыл о своем докладе и ответах.

Однако через неделю мне позвонил Михаил Федорович и сказал:

– Зайдите ко мне.

Я сразу же насторожился. С моим начальником у меня сложились хорошие отношения, и на «вы» он называл меня только в присутствии посторонних или когда я значительно провинился. Я пошел к руководству.

– Черт дернул меня попросить прочитать тебя этот доклад… – сказал он.

– Что случилось?

– Теперь тебя вызывает Евгений Петрович.

– А по поводу? – спросил я.

– По непроверенным данным о твоем докладе доложил ему Квасюк.

– Но сам же Квасюк сказал, что это грех небольшой, чтобы тревожить Самого…

– Да чует мое сердце, все это связано с другим. Короче, иди, а потом сразу ко мне.

Через приемную Уполномоченного я прошел быстрее ножа в масле. Потому что референт сказал мне сразу:

– Евгений Петрович вас давно ждет.

Третий раз я в кабинете Самого Уполномоченного, и третий раз он встречает меня иначе, чем первые два раза. Он почти дружески кивает мне на стул за приставным столиком и говорит:

– Сотрудник отдела кадров был у вас на совещании и высоко отметил вашу техническую подготовку. Особенно ему понравилось то, что вы прекрасно разбираетесь в таких вопросах, в которых даже представители технических подразделений плывут. Квасюк специально задал им такие же вопросы относительно преимуществ стеклянной лампы над металлической и не получил вразумительного ответа. Прекрасно, что у нас в отделах служат люди с таким широким кругозором. Это значительно расширяет их возможности. Наверное, прав был ваш начальник отдела, когда сказал, что к этой деятельности стоит подключить и сотрудников его подразделения. Как вы полагаете?

– Я думаю, он знает, что говорит.

– И я так считаю. Вы очень точно сказали о противостоянии и даже целой электронной войне между нами и противником. Так вот, в рамках этой войны Минрадиотех попросил нас помочь. На одном из заводов Западной Германии создали интересную лампу 9SХ1. Мне это название ничего не говорит, но вам, как специалисту, наверное, будет понятно.

– И в чем будет заключаться моя роль?.. – начал я.

– Вам предстоит установить завод, на котором эту лампу создали, и получить ее техническое описание либо образец. Минрадиотех будет вам благодарен и за то, и за другое. Подключайте к этому любых специалистов. Удачи вам!

После этих слов я понял, что аудиенция закончилась, и покинул кабинет Уполномоченного.


Расим

Расим вернулся на работу в фирму. Однако вскоре почувствовал, что Фарук был прав. Он действительно стал другим человеком, но вовсе не суперменом. Все было как раз наоборот. У него появились все признаки состояния, которые характеризуются как мания преследования. На этой почве он поссорился со своим начальником и уволился с работы. Уже потом он понял, что его сущность сознательно искала повод для конфликта с хозяином фирмы, чтобы иметь возможность не ездить в Анталию, где он снова мог встретиться с Эрдемиром.

Расим пошел работать в школу для детей с задержкой развития. Предмет свой он знал хорошо, и через пару месяцев директор предложил ему заменить старого завуча. Но Расим не согласился, сославшись на то, что ему нужно восстановиться от неких психологических перегрузок, после которых он был вынужден бросить прежнюю денежную работу.

Его оставили в покое. Шли месяцы, события той осени уходили в прошлое все дальше и дальше. И к Новому году все, что с ним произошло, ушло на второй план, потеряло прежнюю остроту. Хотя нет, дискуссии с Эрдемиром и Фаруком разбудили в нем интерес к своим этническим корням. Расим стал ходить в библиотеки, читать литературу о татарах, тюркоязычных народах, исламе… Он словно хотел получить некую базу или фундамент для того, чтобы иметь возможность хоть задним числом, хоть после драки, но ответить Фаруку и Эрдемиру.

В тех философских спорах Расим чувствовал, что всегда проигрывает своим оппонентам. Было ли это потому, что голова его была занята другим, либо он действительно не ориентировался в проблемах, в которых как рыбы в воде чувствовали себя Фарук и Эрдемир. Он также не мог понять, почему именно ему организовали ту провокацию…

Расим пришел в читальный зал национальной библиотеки, открыл справочник и прочитал: «Татары являются одним из крупных тюркоязычных этносов. Общая численность их на 1989 год составляет 6648,7 тысяч человек». Прошло полгода до того момента, как у него в конспектах появилось несколько десятков больших и малых книг, посвященных истории татар, их жизни и быту, религиозным особенностям…

Он уже знал, что пашни в районах Поволжья и Приуралья татары обрабатывали либо сохой, либо деревянным плугом – сабаном. А косили серпом – ураком или косой – чалгы. Что для татар была характерна особая любовь к лошади. Что татары всех российских территорий носили длинные, широкие рубахи туникообразного покроя – кулмэк и широкие, свободного покроя штаны. Женская рубаха украшалась воланами, нагрудная часть дугообразно оформлялась аппликацией, рюшами или съемным нагрудным украшением – изнь. Кроме того, обязательным элементом женского платья являлся нижний нагрудник – кукрэкчэ. Этому стилю одежды у женщин соответствовали большие нагрудные и накосные украшения – чулпы, чэчкап, широкие перевязи – хаситэ, широкие браслеты, а также сложный головной убор.

Традиционная религия татар – ислам суннитского толка. Она появилась у предков современных татар – булгар в начале девятого века. В конце века ХVIII начало формироваться движение, которое характеризовалось отходом от догм средневековой идеологии. Оно получило название джадидизма. Наиболее ярким представителем реформаторов быди Абу-Наср ал Курсави и Шигабуддин Марджани. Суть раннего этапа религиозного реформаторства заключалась в отказе от исламской схоластики и поиске новых путей осмысления ислама. Последний этап религиозного реформаторства выпал на начало двадцатого века. Он характеризовался активным участием в политике. Но, как ни странно, именно это направление реформаторства и его адепты обеспечили движение татарско-мусульманской уммы к секуляризации. Основной итог их деятельности – переход татарского общества к «очищенному исламу», то есть исламу, отвечающему современным требованиям. К началу XX века вера у татар отделилась от культуры, а политика стала самостоятельной сферой деятельности, в которой религия уже не играла прежней роли.

Однако, ознакомившись со всем этим, Расим испытал некую неудовлетворенность, которая всегда возникает у человека, изучающего иностранный язык по самоучителю. И он подумал однажды, что хорошо бы иметь специалиста, который сможет развязать отдельные узелки в его познании татар и всего татарского.

«А еще лучше, если бы это был знакомый или близкий человек, с ним легче будет найти общий язык», – чуть ли не вслух произнес он однажды, сидя в читальной зале.

Видимо, недаром говорят: помянешь кого-нибудь, а он тут же у тебя за спиной.

– Привет, земеля, – услышал Расим знакомый голос своего однокашника по Ивье Ильяса Хатыпова.

Ильяс оканчивал школу года на три позже Расима. Три года он проваливался на экзаменах в БГУ, но все же поступил. Таким образом, когда Расим уже окончил университет, Ильяс только начинал учиться. То ли потому, что поступил он в вуз только с третьего раза, то ли по какой-то другой причине, но Ильяс высоко ценил свой статус студента главного, – как он говорил, – вуза страны, боготворил факультетскую профессуру и после окончания вуза в свете политической моды стал ярым белорусским националистом. Человеком, который по темпераменту переплюнет в защите национальных идеалов любого белоруса.

Однако прошло время, и Ильяс поменял свои этнические и политические взгляды.

– Расим, сколько лет? – продолжал между тем Ильяс.

– Столько, сколько и зим, – ответил ему Расим, не особенно обрадовавшись не столько встрече, сколько бесцеремонности и фамильярности, с которой приветствовал его Ильяс.

Здесь сработало знакомое всем правило: если ты учился в на три класса ниже твоего собеседника, ты не должен обращаться к нему свысока.

– Я слышал ты в школу пошел? – спросил Ильяс и, не дожидаясь ответа, заключил: – Правильно, именно там, в школе, нужно ковать кадры для будущего страны. Кстати, ты не читал мою новую статью?

– Нет.

– Напрасно, она о наших с тобой корнях.

– Где я могу ее почитать?

– Здесь, – ответил Ильяс и вытащил из портфеля несколько листов ксерокпированной статьи.

– Такая большая? – удивился Расим.

– Нет, – поморщился Ильяс, – это несколько экземпляров.

– С возвратом? – спросил Расим.

– Нет, но ты непременно должен на нее отозваться, – сказал Ильяс.

– В какой форме?

– Лучше в письменной. Ты пишешь, а я пристраиваю отзыв в одну из республиканских газет.

– Так сразу и так круто?

– А кого нам в своей деревне бояться! – засмеялся Ильяс.

Больше сидеть в читалке не хотелось. Они сдали книги и вышли на улицу.

– Ты где работаешь? – спросил Расим земляка.

– Я вольный художник.

– Хорошо быть художником, имея доход от маёнтка[16]. Но ты вроде к помещикам не относился?

– Я не помещик, я – бери выше… Грантосос!

– Господи… И что это за профессия?

– Ты словно в лесу живешь, Расим. Сейчас все имеет свою цену. Даже научная или публицистическая деятельность. Правда, грантососами нас зовут те, у кого тяма нет самому им стать.

– Ну, что такое грант я могу понять, это некие средства, которые меценаты дают на развитие некоммерческих сфер…

– Правильно, но после окончания холодной войны мир потеплел настолько, что оказалось возможным сделать гранты основным источником существования. И если раньше это было наказуемо, то теперь в рамках плюрализма это норма. Правда, многие наши еще не отошли от советских стереотипов. Вот, например, приезжает к нам группа телевизионщиков и приходят на телевидение. «Братцы, – говорят, – хотим в воскресенье музеи поснимать. Дайте камеру». Им отвечают: «Рыночные отношения». Они: «Да какой вопрос?» – и платят за смену целых пятьсот долларов.

– Но это нормальная цена. В чем же фишка?

– Молодец, здорово улавливаешь. А фишка в том, что они не идут снимать музей, а снимают какое-нибудь интервью с оппозиционерами.

– Ну и что? В рамках того же плюрализма…

– Да ты чё, земеля, не врубаешься, что ли? Такие съемки на Западе стоят в десять раз больше! Так что тут обычное кидалово на деньги наших телевизионных лохов. И так везде. В общем, так: читай, отзывайся. Первые статьи пойдут недорого, а потом на эти деньги можно будет жить. И школу свою бросишь. До встречи.


Б.Н

Как и говорил мне Михаил Федорович, я сразу пошел к нему в кабинет и доложил о поручении Уполномоченного разыскать техническое описание треклятой лампы 9SХ1.

Начальству не пристало выказывать свои слабости перед подчиненными, но на этот раз Михаил Федорович даже за голову схватился. Но делать было нечего, мы прокукарекали, и теперь нужно было организовать рассвет.

– Ладно, – сказал он мне, – подумай над планом мероприятий и приходи ко мне с предложениями. И, кстати, вот тебе материалы в отношении рядового Тимкина. Это менее срочно, но тоже не тяни.

Я вернулся в свой кабинет и, несмотря на то, что начальник расставил приоритеты в выполнении его указаний, взялся за материалы по рядовому Тимкину. Поскольку не мог ничего предложить по поиску лампы.

Мне было любопытно, почему начальник отписал эти материалы мне и вообще почему материалы военной контрразведки вдруг попали в разведку, да еще в наш отдел.

Рядовой Тимкин Анатолий Алексеевич оказался в прошлом сотрудником газеты в городе Кстово. Служил в войсковой части возле городка Кёнигс-Вустерхаузен. Поскольку человек он был пишущий, приглянулся представителям Советской контрольной комиссии и был переведен в Восточный Берлин. По непроверенным данным у него были контакты с коллегами из Западного Берлина.

«Ну, если данные непроверенные, то какого черта передавать материалы в наш отдел? – подумал я. – Проверяйте и принимайте решение». Так должно быть. Однако в данном случае поезд уже ушел, и мне придется делать это самому. Хотя в данном случае у меня есть ресурс времени. Так как по оперативным учетам Тимкин был уже проверен, я составил план дальнейшего изучения рядового, написал запросы коллегам в Кстово и вернулся к лампе. Однако до вечера я так ничего и не придумал.

На следующее утро Михаил Федорович вызвал меня сам.

– Одна голова хорошо, – сказал он, – а две лучше. Если ты ничего не придумал, давай устроим мозговой штурм вдвоем.

– Лучше втроем, – сказал я. – Потому что нам без технарей не обойтись.

– А зачем нам технари? – спросил он. – У нас есть ты.

– Дело в том, что я свое сообщение написал с их слов. Это первое. А второе – я на вопрос Квасюка ответил так, как отвечал бы там, – я кивнул головой в сторону Западной Германии, – если бы играл роль спеца с техническим образованием, и мне нужно было подтвердить эту легенду.

Михаил Федорович позвонил технарям, и через некоторое время к нам подошел их начальник Зеленский с неизвестным мне сотрудником, которого он называл Петром Семеновичем.

Михаил Федорович рассказал о поручении Уполномоченного.

Зеленский и сотрудник переглянулись.

Я знал, что они подумали в этот момент. Первый вопрос был: почему это поручили не нам? А вторая мысль: вот и прекрасно, потому что мы не знаем, как решить эту задачу.

Однако вслух наши коллеги ничего не сказали, и мы начали «штурмовать» проблему.

– Вопрос первый, – сказал Михаил Федорович, – на каком заводе может выпускаться эта лампа?

– Заводы предназначены для выпуска массовой продукции, – ответил на это Петр Семенович, – а эта лампа создана либо в их экспериментальных подразделениях, либо в структурах, аналогичных нашим НИИ. Пройдет немного времени, и она будет на всех заводах Германии.

– Но тогда она уже не будет нужна в Минрадиотехе, – сказал Михаил Федорович.

– Давайте определимся, что это за лампа и для чего она может служить. Тогда круг заводов и проектных структур, где ее можно искать, сократится, – вмешался я.

– Судя по названию, а также зная направления исследований в этой сфере, можно предположить, – сказал Петр Семенович, – что эта лампа, возможно, является элементом, на основе которого осуществляется еще одна попытка скрестить ужа и ежа.

– Точнее, – перебил его мой начальник.

Но начальник технарей заступился за своего подчиненного:

– Он сейчас все сформулирует проще.

– Ужа и ежа, значит, создать одновременно детекторно-полупроводнико-ламповое приемное устройство. А следовательно, мы существенно сократим число изучаемых объектов, если определимся, где такие работы в Западной Германии производятся.

– Так вот и подскажите нам, – сказал Михаил Федорович, – какие объекты могут делать такие лампы?

– Нам нужно подумать, – сказал на это Зеленский. – Хотя бы до завтра.

На том мы и разошлись.

На следующий день, правда, только к вечеру, наши коллеги дали нам предположительный список заводов, где могла быть создана эта лампа. Список был небольшой, но и не маленький.

И тогда у нас с Михаилом Федоровичем родилась прекрасная идея подготовить документ и передать его Уполномоченному. Я быстро набросал справку: «Проведенными мероприятиями установлено, что данная лампа могла быть изготовлена на заводах (список прилагается)».

А так как оперативные позиции нашего отдела направлены на решение вопросов, относящихся к подрывной деятельности эмигрантских организаций, мы просили Уполномоченного поручить дальнейшее решение задачи тем, кто располагал на указанных объектах или в их окружении оперативными источниками.

Прошло полмесяца, в течение которого мы занимались текущими делами. И даже вырвались в Берлинскую оперу, а еще посмотрели появившийся у нашего соседа по посольской колонии телевизор. Оказывается, наши жены давно скооперировались и ходят в гости к жене хозяина телевизора на просмотр телепередач.

И вот однажды меня вызывает Михаил Федорович и говорит:

– Был у Евгения Петровича, он сказал, что честно поставил задачу перед руководителями других подразделений, но…

– Все понял, – ответил я, – оперативных источников на этих заводах у них нет.

– Ты правильно понял. Таким образом, мы затянули выполнение поручения Уполномоченного. Что будем делать?

– Сделаем паузу, – пошутил я.

– Только не на неделю, – ответил он мне.

– Паузу мы сделаем до обеда, а после я подойду к вам с предложениями.

– Давай без официоза, ты можешь подойти с предложениями, но не оформляй их письменно, нет у нас времени на соблюдение процедур.

Хотя я и попросил у начальника времени до обеда, но уже определился с моими действиями. Дело в том, что один из заводов в списке отдела Зеленского находился в предместье Мюнхена…

Сходив домой на обед и объявив жене, что убываю в командировку, я вернулся в здание Аппарата Уполномоченного. Надо сказать, что мы никогда не собирались в командировки дома, ну, разве, если такая командировка была в Советский Союз. У нас на службе было два чемоданчика. Один, как у любого военного, – «тревожный», другой для командировок в Западную Германию, Как правило, это был чемодан или саквояж западного производства с вещами в соответствие с легендой твоего пребывания на чужой территории.

После обеда я зашел к Михаилу Федоровичу и доложил, что у меня нет иного варианта, как слетать в Мюнхен и изучить обстановку вокруг этого завода, а потом попытаться через свои источники в Мюнхене добыть эту лампу или ее техническое описание.

– Что нужно от меня? – спросил он. – Командировку я тебе подпишу прямо сейчас.

– Срочно нужны западногерманские марки на возможные расходы.

– Я тебе выдам из резервного фонда, но это немного.

– Позвоню оттуда, если понадобятся еще.

– Я бы мог пообещать переслать тебе еще, но ты знаешь, что без тебя, без рапорта, без обоснований этого не сделать.

– Хорошо, – говорю я. – Тогда придется ограбить банк для того, чтобы оплатить расходы.

– Если ты украдешь документацию, то расходы тебе компенсируются, – говорит начальник.

– Михаил Федорович, я не вор, чтобы таким образом добывать материальные носители информации…

– Да ладно! – отвечает он. – Ты же не Ефимов, у тебя с чувством юмора все в порядке, ты все прекрасно понимаешь. Иначе не ляпнул бы Квасюку о преимуществах стеклянной лампы по сравнению с металлической. Ну, ни пуха…


Расим

Дома Расим взялся за чтение ильясовской статьи.

«В степях Нижнего Задонья еще до нашей эры, появились племена, которые греки называли сарматами, – писал Ильяс. – Позднее их стали называть “аланами”. Это был конгломерат кочевых племен охотничьих, скотоводческих. Во II веке нашей эры эти племена вытеснили скифов из Подонья и двинулись на запад».

Далее автор не спеша подводил читателя к тому, что осколки этих племен осели в XVII веке на территории Беларуси. И этот период не зря называется «сарматским». Здесь автор приводил подтверждения современников. Французский путешественник де Ламбурер так описывал шляхту в XVII веке: «С великолепием, возбудившим всеобщее изумление, выступил отряд из 200 человек шляхты, принадлежащей к знаменитейшим родам. Одежды их были большей частью персидские, златотканые с цветочным узором или из бархатов различных расцветок. Чаще всего они были подбиты бесценными мехами, там были спинки соболя и пантеры. Под платьями – туники, сплошь из златотканого материала или бархата, золота, серебра или шелка, вышитые руками. Головные уборы отделаны куньим мехом, а плюмажи из перьев черной цапли схвачены были в зависимости от богатства аграфами из бриллиантов».

В культуре и быте шляхты «восточный стиль» имел самое широкое распространение. Я. Тазбир писал: «Чем шляхтич богаче, тем больше наряд его напоминает убранство турецких вельмож и даже самого турецкого султана».

Это же утверждали и другие европейцы, побывавшие в Речи Посполитой. Подтверждением этому служат и знаменитые слуцкие пояса.

«Чтобы наладить их производство, Казимир Радзивилл в XVIII веке привез в Слуцк персов и турок, а на учебу в Персию были посланы белорусские мастера Томас Хаецский и Ян Годовский, которые привезли оттуда материалы, технологию и оборудование».

Далее автор писал, что сарматы, скорее всего, были частью Парфянского царства, и в это время наблюдается активная иранизация населения ближайших племен и народов. Именно оттуда берет исток слово «шляхта». В эпоху Сасанидов шляхтой называли богатых людей, которые имели уважение в обществе и большие земельные наделы. На верхненемецком древнем языке шляхта обозначала род, породу.

После этого автор сделал вывод, что предками ВКЛ были сарматы, которые, обогатившись культурным наследием Ирана и Персии, двинулись в Крым для новых завоеваний. Скифы, хозяева Причерноморья, пришли в упадок, они не выдержали натиска хорошо вооруженных всадников-сарматов, или аланов.

Здесь автор приводил параллели между названиями аланы и уланы, легкой кавалерией ВКЛ, состоящей сплошь из татар.

Сарматы образовали Боспорское царство. Богатые сарматы стали посредниками в торговле между местным населением и греческими городами, содействовали взаимопроникновению и взаимосвязи культур.

«Современники до сих пор восхищаются искусством сарматов, – писал автор статьи. – Они вобрали в себя все лучшее от скифов, взяв себе на вооружение их “звериный стиль”. Костяные ложки, украшение колчанов, амулеты, золотые изделия, инкрустированные драгоценными камнями.

Эта тяга к роскоши была перенесена и в жизнь шляхты ВКЛ. Особенно наглядно это видно на так называемых “сарматских” портретах.

Сарматы принесли с собой свои обычаи. Так надмогильные плиты из круглых становятся более плоскими. Верхняя часть такой плиты обычно украшалась рядом розеток, а в нишах арочного типа располагались изображения умерших. В народном искусстве сарматов была широко распространена глиняная посуда с ручками в виде барана, лошади или птицы. Встречалась также посуда в “зверином стиле”, что прослеживается и в современной керамике Беларуси. А посуда, под названием “гляк”, была у мастеров Боспорского царства.

Довольно часто в изделиях имеется знак стрелы или копья, которые были символами мужского бога еще во время неолита в верованиях индоевропейцев. У крымских татар такие знаки назывались тамга – отметина (тюрк). А на многочисленных портретах XVI–XVIII вв. шляхтичей Хадкевичей, Веселовских, Радзивиллов, Сапег, Тарнавских – гербы с мотивами тамги: стрелы, цветы, рога – символы духа, змеи – символы мудрости, полумесяцы со звездой и др.

Таким образом, – утверждал автор, – портрет XVI–XVIII вв. является не только произведением искусства, но и генеалогическим документом, который увековечивает представителя того или иного рода и является его родовым “паспортом”».

А далее Ильяс словно нанизывал доказательства друг на друга. Он писал, что «каждый крупный феодал стремился не только к богатству и к участию в политических интригах, но и хотел оставить своим потомкам свидетельство своей известности. Таким свидетельством мог стать портрет с изображением на нем всех атрибутов родовитости, власти и богатства».

Что шляхта была «рыцарским сословием», призванным защищать государство и руководить им, потому что рассматривала себя как особенный шляхетский слой, который ведет свое происхождение от античных сарматов.

Что крымские татары сформировались вследствие слияния тюркоязычного населения, местных жителей, тавров, киммерийцев, сарматов. Наименование «татары» объединяло большое число народов. А известный тюрколог Д. Ярамеев происхождение этого этнонима связывает с древнеперсидским народом. В этнониме «татар» первый компонент «тат» можно сопоставить с названием одного из племен Древнего Ирана.

Что это название попало в Европу до монгольского нашествия, благодаря путешественникам-купцам, которые побывали на Востоке. Более того, во время Средневековья в западноевропейской литературе русских отождествляли с татарами, Московию называли Тартарией. А Европа считала себя центром земли и культуры, поэтому все остальные народы были для нее варварами-татарами. По свидетельству русских ученых, слово «татары» употреблялось вместо скиф, сармат, варвар или просто нерусский. Так, например, орочей, которые жили около Тихого океана, называли татарами – отсюда название Татарского пролива. Позднее, по мере изучения Востока, русские и западноевропейские ученые начали отличать этнический состав региона, и этноним «татары» стал употребляться для обозначения тюркоязычного населения…

Что во время войны с тевтонцами в 1410 г. в войске Витовта находилось 30 тыс. союзных татар хана Джелал-эд-дина, сына Тахтамыша. От руки хана Багардина погиб последний Великий магистр ордена – Ульрих Юнгиген.

Заканчивалась статья выводом, что «по большому счету трудно понять, что представляют собой жители современной Беларуси, скорее всего, это славяно-балто-сарматский субстрат, или, точнее, сармато-балто-славянский, хотя для современников удобнее и привычнее первый компонент этого субстрата называть татарским».

Дочитав статью до конца, Расим еще раз пробежал некоторые ее места, понимая, что Ильяс потребует от него не только оценки, но и некоего союзничества в вопросах наличия татарских корней в Беларуси. Подумав, он выписал часть высказываний Ильяса на отдельный лист, чтобы текст «отлежался» и чтобы потом он мог взяться уже не за статью, а за основные идеи ее, для того, чтобы беседовать с автором на равных.

Однако Ильяс не дал ему времени на раскачку. Уже через день в дверь квартиры Расима позвонили. На площадке стояла соседка из квартиры напротив.

– Купите себе мобильный телефон, – сказал она, – чтобы ваши друзья меня больше не беспокоили.

После этого она протянула Расиму записку, которую написала со слов Ильяса, позвонившего ей по телефону.

– А откуда он знает ваш номер? – спросил Расим.

– Вот это я хотела у вас спросить? – поджала губы соседка и направилась в свою квартиру.

Ильяс требовал срочной встречи. Текст записки содержал квартирный телефон автора статьи и записки. А также указывал на место встречи и обещание заплатить за ужин в некоем кафе, которое нравилось Ильясу…


Б.Н

Чем чаще ты пересекаешь границу, тем меньше уважения этой процедуре оказываешь. Впрочем, пересечение границы бывает разное. Одно дело, когда ты как представитель большого государства официально проходишь все паспортные и таможенные процедуры и в руках у тебя твой настоящий молоткастый серпастый.

Иное дело, когда ты делаешь все то же самое, но паспорт у тебя липовый, и ты уже бывал на этой территории, и, возможно, пропускные посты ее уже ориентированы о тебе, и тебя задержат либо сразу на въезде, либо, что гораздо хуже, на выезде. Ведь ты туда ездил не ворон считать.

Если тебя задержали на въезде, это всего лишь – «пытался проникнуть на означенную территорию по поддельным документам». Если на выезде, за тобой кроме въезда по нелегальным документам будет волочиться то, что ты там совершил, плюс то, что захотят на тебя повесить визави. А повесить они могут многое. И то, что ты совершал ранее, и то, что ты вообще не совершал. Ведь нужно же придать тебе некую монстрообразность, чтобы твое задержание или арест выглядели как акт благодеяния и спасения населения данной территории от типов тебе подобных.

Останавливаюсь в отеле в предместье Мюнхена. Вечером гуляю по Старому городу. Радуюсь тому, что я не в Западном Берлине. Наблюдения за мной нет, и это прекрасно.

На следующий день встречаюсь в «Гансом». Мы пьем лагер[17] и разговариваем. Хотя «Ганс» родом из Восточной Германии, он ведет себя как настоящий баварец: неторопливо, обстоятельно, не говоря лишних слов.

– Мне нужны чертежи одной лампы на заводе в предместье Мюнхена Рамерсдорфе.

«Ганс» молча отхлебывает из кружки и ничего не говорит.

– Ты можешь, достать эти чертежи?

– Нет, – говорит он мне. – Это не моя работа.

– А кто может ее сделать?

– Ее мог сделать Вилли, но он ушел от меня, а новый помощник Вилли не годится в подметки, – говорит «Ганс» и тяжело вздыхает.

– Что ты посоветуешь?

«Ганс» вынимает из внутреннего кармана пиджака портмоне и отсчитывает деньги.

– Что это? – спрашиваю я.

– Марки, – отвечает он.

– Для чего?

– Гельд махт аллес[18]

Я недоуменно смотрю на него.

– Гельд махт аллес тюрен ауф[19].

Он снова делает паузу, а потом поясняет:

– Я позвоню одному фирмачу, у которого заказывал инструмент, и скажу ему, что ты привезешь ему расчет в гаштет в Рамерсдорфе.

Он не продолжает, а я мгновенно просчитываю ситуацию: «Ай, да “Ганс”, ему бы в разведке служить. Впрочем, он ей и служит».

А «Ганс» между тем достает маленькую табакерку, сыплет табак в ложбинку между указательным и большим пальцем и делает сильный вдох. Лицо его краснеет. Он испытывает явное удовольствие.

Бязев говорит, что это обостряет чувствительность вкусовых рецепторов. А еще «Ганс» может, как настоящий баварец, есть баварские колбаски без ножа и вилки. Правда, назвать это едой трудно: он просто высасывает их содержимое из оболочки.

На следующий день я появляюсь в Рамерсдорфе. Захожу в гаштет и говорю хозяину, что у меня здесь деловая встреча. Он указывает мне место, где я могу ждать моего делового партнера. В таких заведениях у завсегдатаев свои места за столом, но всегда есть столики для случайных посетителей. Пью пиво с солеными баранками, слушаю разговоры рабочих с радиозавода. Я весь превратился в одно большое ухо. Среди этой болтовни, должна, как пузырек на поверхности кипящей воды, выплеснуться нужная мне информация, которая послужит первой ступенькой к достижению цели.

В разведке часто бывает так, что случайно оброненное слово приводит к краху больших и дорогостоящих операций. Так, разработчик операции по устранению «Большой тройки» в Тегеране штурмбаннфюрер фон Ортель проговорился в дружеском застолье об операции Паулю Зиберту, который оказался советским разведчиком Николаем Кузнецовым. Правда, и с нашей стороны были ляпы. Так, один из высокопоставленных офицеров разведки не без гордости информировал партийный актив, что из шести сотрудников БНД, посетивших штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, двое были нашими агентами. Нужно ли говорить, что при такой «наколке» вычислить агентов не составило труда…

Появляется мой партнер. Я приветственно, так, чтобы видел хозяин, машу ему рукой. Он садится за столик, я заказываю ему пива. Это жест уважения, потому что у немцев, кто заказывает пиво, тот и расплачивается за него.

Я отдаю деньги за заказ «Ганса» моему собеседнику, расспрашиваю его о Рамерсдорфе, потому что по легенде я все тот же фирмач, который любит Баварию и баварцев, но, к сожалению, живет в Западном Берлине.

Мой партнер принял деньги, выпил кружку пива и откланялся.

Я же продолжал сидеть в зале, пить пиво и курить. Потом встал, поблагодарил хозяина, сказал, что мне очень понравилось его заведение и что завтра, если у меня будет время, я зайду к нему еще раз.

– Приходите до шести вечера, – говорит мне хозяин. – Иначе не будет мест: рабочие радиозавода после смены приходят посидеть за кружкой пива.

На следующий день в семнадцать часов я в гаштете, и хотя я снова за столиком для гостей, но этот столик гораздо ближе к столикам завсегдатаев.

С хозяином я уже на дружеской ноге. Говорю ему, что у меня есть брат, который помешан на радиоприемниках, но образования и подготовки не имеет, а очень хотел бы работать на радиозаводе.

– Я сведу тебя с Фридрихом, – говорит хозяин, – угостишь его пивом, он даст совет.

Фридрих появляется через час. Хозяин знакомит его со мной, я угощаю его пивом, рассказываю ему про своего брата, который хотел бы работать на радиозаводе.

Но Фридрих говорит, что без соответствующей подготовки и опыта работы к ним на завод не принимают.

Переходим на другие темы, рассказываю ему свою легенду, говорю, что брат младший, единственный, я в нем души не чаю и готов сделать для него многое. А он оболтус занялся конструированием радиоприемников и переговаривается с такими же, как он, чуть ли не из Австралии. И тут же перехожу к темам иным, дабы не давить на собеседника и дать ему созреть – завожу старую пластинку о том, как мне тяжело вести дела на Севере.

Север для баварцев – это все, что севернее по реке Майн, на севере там живут «пройсен», которые когда-то расправились с их красавцем Кини.

Теперь можно вернуться к брату.

– Я ничего не смыслю в технике, – говорю я Фридриху, – тем более в радиотехнике. А брат прямо помешался на всем этом. Он правду разговаривает с парнями из Австралии или шутит?

– Да, да, сейчас это возможно, – говорит Фридрих.

– Значит, он мне не врет, когда говорит, что хотел бы скрестить ужа и ежа, то есть соединить в одном аппарате полупроводники и лампы?

– Твой брат – голова, – говорит Фридрих.

– Прозит, – отвечаю я на это, и мы стукаемся кружками.

– Ты меня порадовал, – говорю я Фридриху. – А то я считал, что он оболтус, и все это детские игрушки.

– Нет, нет, – отвечает Фридрих, – все это вполне по-взрослому. Твой брат не оболтус.

– Я ему хочу сделать подарок, но обошел все технические магазины и не нашел лампы, которую он заказал.

– Как называется лампа? – спрашивает Фридрих.

– Да разве я помню, сейчас посмотрю на запись, – говорю я и вынимаю бумажку, на которой написаны четыре знака.

Фридрих смотрит на бумажку, а потом на меня.

– Не бойся, – говорю я ему, – я заплачу хорошие деньги.

Он снова смотрит на меня, а потом называет сумму.

«Вроде должно хватить, – думаю я, мысленно подсчитывая оставшиеся марки, – а на обратную дорогу займу у “Ганса”».

– Мне принести деньги? – спрашиваю я.

– Завтра приходи сюда, – говорит Фридрих. – Про эту лампу я что-то слышал, она, по-моему, используется в соседнем цехе.

На том и расстаемся.

На следующий день выписываюсь из отеля, беру билет на вечерний самолет до Западного Берлина и еду на такси в Рамерсдорф, гадая, что принесет мне этот вечер.

Вариант первый: Фридрих достал лампу, но требует за нее сумму, которую я не могу оплатить.

Вариант второй: он не достал лампу, потому что это не рядовая лампа и к ней трудно подобраться.

Вариант третий: он понял, кто я, связался с контрразведкой, и меня ждет арест сразу или после передачи мне лампы или ее муляжа.

Вхожу в гаштет, усаживаюсь на свое место, жду, неторопливо рассматривая каждого посетителя, пытаясь определить в них сотрудников контрразведки визави.

После шести приходит Фридрих. Он присаживается ко мне за столик.

– Достал? – спрашиваю его я.

Он кивает головой и произносит сумму, которая больше той, о которой мы вчера договаривались. Разумеется, я, как русский человек, могу дать ему эти деньги сразу, но как немец, я должен поинтересоваться: почему он назвал другую сумму?

– Пришлось кое-кому дать, – поясняет Фридрих. – Будешь смотреть?

– Буду, – говорю я.

Он протягивает мне маленький сверток. Я поднимаюсь из-за столика и иду в туалет. Там рассматриваю лампу, сверяю буквы и цифры. Все как нужно. Возвращаюсь на место. Сейчас самый ответственный момент, если меня будут задерживать, то именно в момент передачи денег. Достаю портмоне, начинаю считать деньги, потом откладываю нужную сумму и подзываю официантку.

– Еще два пива и сразу расчет, – говорю я, отдаю деньги за пиво, а другую пачку передаю Фридриху.

«Твою мать!» – ругаюсь я мысленно, потому что тот начинает считать их прилюдно.

– Все нормально, – говорит он. – Если тебе еще что-нибудь понадобится, где тебя найти?

Такого варианта развития событий я, признаться честно, не ожидал. И даже не знаю, что ему ответить. Поскольку пауза затягивается, он сам приходит мне на помощь.

– Брату твоему, если еще что-нибудь понадобится, так ты обращайся. Оставь телефон.

Быстро начинаю соображать, что же мне делать.

– Я по своим делам по всей Германии езжу, но у меня есть офис в Западном Берлине. Я оставлю телефон, спросишь Карла.

– Хорошо, – отвечает он, стукает свой кружкой о мою и произносит: – Прозит!

О пересечении границы я уже писал. Но забыл упомянуть еще одну особенность: если возвращаешься «груженый», то кажется, что пограничники и таможенники видят тебя насквозь…

В Западном Берлине захожу в магазин и покупаю еще несколько радиоламп. Даже если на границе мне устроят досмотр, это всего лишь результат моего, как модно говорить сегодня, шоптура.

Но все обошлось, и я прибываю в Карлхорст благополучно…

Был вечер, я зашел на службу, снял себя с контроля у дежурного, положил лампу в сейф и направился домой.


Расим

Они встретились в кафе «Сытый папа», что на Комаровке[20], сделали заказ и стали слушать известный в Минске дуэт музыкантов Арнольда и Александра, первый из которых играл на скрипке, а второй – на аккордеоне и пел.

Потом выпили вина, съели салат, стали ждать горячее и вспоминать школьные годы. Теперь они, как люди, получившие педагогическое образование в университете, с профессиональных позиций оценивали своих преподавателей в школе. Оба, не сговариваясь, остановились на учителе физкультуры, который было строг и даже жесток по отношению к мальчишкам, но которого любили именно за эту мужскую строгость и умение достигать воспитательных целей кратчайшим путем.

Затем стали вспоминать своих одноклассников и, наконец, Ильяс спросил Расима:

– Ты не чувствуешь себя ущемленным?

– В чем? – удивился Расим.

– В том, что мы с тобой родились в Беларуси.

– Человек не заказывает себе ни места рождения, ни семьи, в которой появляется. А у тебя что, возникли проблемы?

– Нет, но в мусульманской стране мы с тобой были бы более к месту.

– Сомнительно… Я недавно был в мусульманской стране, где мне сказали, что я человек ущербный, ничего не знающий о своих корнях и вдобавок утративший некие мировоззренческие ориентиры, которые свойственны татарам, во-первых, и мусульманам, во-вторых.

– Они правы. Что касается веры, это, конечно, твое личное дело, – сказал Ильяс, – но это только на первый взгляд. Поскольку ты родился татарином, то не можешь не понимать этого. А раз ты понимаешь это, то должен понять, что вера твоя такая же, как и у всех татар, хотя в твоей семье в мечеть никто никого не тащил.

– Как и в твоей, – сказал Расим.

– Это не так, – возразил Ильяс. – Дело в том, что у меня в отличие от тебя были бабушки и дедушки, они жили там же в Ивье, и их влияние на меня было велико, это я уже потом понял. Я не ходил с дедушкой в мечеть, но знал, что он мусульманин и ходит в мечеть молиться.

– А я знал, что я атеист.

– Чего же ты вдруг заинтересовался татарами?

– Хочу расширить познания о своих корнях.

– А раньше тебя эти корни не интересовали?

– Интересовали, но в меньшей степени.

– Что тебя подтолкнуло к этому.

– Какая тебе разница?

– И то правда. Один из татар хочет знать свои этнические корни, а я его пытаю: зачем да почему… Вот что я тебе расскажу, – сказал Ильяс и как на лекции начал излагать свои мысли: – Разумеется, наши корни в Аравии. Арабские философы были уверены в структурном подобии тела человека и Космоса. Человека они считали «малым Космосом», а Космос – был для них Великим человеком. В видении мира татарами это чувствуется особенно контрастно.

– Стоп, – сказал Расим, – в рамках какой методологии ты рассуждаешь о татарах?

– Марксистско-диалектической, – съязвил Ильяс.

Но Расим не стал переходить на колкости.

– Я не об этом. Я прочитал твою статью и основной смысл ее мне понятен. Но мне непонятно, почему в одном случае у тебя просматривается некая европейская принадлежность татар, точнее, их предков, а в другом – явная азиатскость.

– Ты хочешь привязать все к территории, пространству, – сказал Ильяс, – а у меня основа моих рассуждений в расовости. А главный признак расового качества, это не строение черепа, разрез глаз или цвет волос, а способность строить надёжное общество и быть в первых рядах…

– В первых рядах чего?

– Некоей гонки за лидерство.

– И те, кто находится в первых рядах, обеспечивают выживание своей расы или этноса?

– Да. Так показывает история.

– Ты видишь историю глазами элит. То есть тех, кто чаще всего питается соками социума или этноса, – сказал Расим.

– А иначе не может быть. Элиты обеспечивают выживание этноса или расы.

– Знаешь, выживание расы – это несмешиваемость ее с другими расами. Но это не признак прогресса в том понимании, в котором его понимают на Западе.

– Действительно, на Западе устойчивость общества и отсутствие рисков для гражданина – есть показатель прогресса и некоего расового качества индивидов, составляющих данное общество. Но это не имеет никакого отношения к расовой чистоте. В противном случае дикари из племени Мумбо-Юмбо расово более чисты, чем англичане, – согласился Ильяс.

– Тогда о чем мы говорим? Что нам критерии Европы и европейцев? Мы жили и живем на другом пространстве. И согласно нашей историографии мы начали развиваться только тогда, когда закончилось владычество татаро-монгольского ига.

– То есть владычества татар, – произнес Ильяс

Официантка принесла им по антрекоту и удалилась. Александр и Арнольд запели по заявке зрителей песню про «Ванинский порт».

– Вряд ли это было владычество татар, скорее всего, некое федеральное устройство этого пространства, в котором определенную роль играли и татары. Центр его в то время был не в Москве. Отсюда возникает некий противовес сегодняшней Москве. И то, что называют сдерживающим фактором для развития Московской Руси, было таким же сдерживающим фактором для развития всех этносов, которые жили на этом пространстве. Так же как и в Московском княжестве, все остальные представители этого пространства тратили свой ресурс на строительство оборонительных сооружений, чтобы защитить себя от набегов недругов, а то и соседей. Несколько веков такого военного существования не могли не сказаться на образе жизни, не могли не тормозить того, что на Западе называется комфортным существованием.

– И все же это было владычество татар, – произнес Ильяс и без тоста выпил вино. – Вот они поют про Ванинский порт, а ты знаешь, что он находится в Татарском проливе? А значит, владычество татар распространялось до самого Тихого океана.

– Ну да, ты почитай, что пишут сегодня в Киеве!

– И что там пишут?

– Что Киевская Русь владела территорией от Карпат до Тихого океана.

– Ты рассуждаешь, как русак.

– Я рассуждаю, как гражданин этой страны.

– Но мы живем в Беларуси.

– Мы живем на пространстве, которое уже более полутысячи лет определяется как русская цивилизация. В данное время она раскололась на отдельные государства, но способ существования от этого не изменился…

– Знаешь, – перебил Расима Ильяс, – гражданами этой страны являются многие, и в их числе татары. И они помнят, что они татары. А ты этого не помнишь.

– А чего ради меня все время пытаются обратить в некую другую веру? Я что, настолько белый? Что это вызывает – настороженность или чувство опасности?

– Ты сам это сказал, – заявил Ильяс. – Я наконец понял и твой интерес к своим этническим корням, и всю твою двойственность. Все дело в том, что ты полукровка.

– А ты у нас чистокровный?

– Ну, не совсем, но все же… – ответил Ильяс. – И вся твоя проблема в том, что ты не можешь самоидентифицироваться. Это беспокоит тебя, и ты начинаешь искать выход. А это становится заметно тем, кто вокруг тебя. Но ты не переживай, среди полукровок встречаются гениальные люди, например, Анна Ахматова, бабушка, которой была татарской княжной.

– Знаешь, за те полгода, что я провел в библиотеках, я прочитал много книг и совершенно точно могу тебе сказать, что Анна Ахматова не имела бабушки татарки, то есть татарской княжны.

– Но у нее есть даже стихотворение, посвященное этому:

Мне от бабушки-татарки
Были редкостью подарки;
И зачем я крещена,
Горько гневалась она…

Видимо, спор их перешел допустимый уровень децибелов, потому что к ним подошла официантка и спросила: не будут ли они заказывать еще что-нибудь.

Ильяс недовольным жестом отослал ее обратно, а Расим, продолжил:

– Я знаю это стихотворение, оно называется «Сказка о черном кольце».

– Ну вот, – сказал Ильяс, – она и псевдоним взяла у своей бабушки – татарской княжны.

– Псевдоним она взяла у своей русской бабушки дворянки Прасковьи Федосеевны Ахматовой.

– Не может быть, – произнес Ильяс. – Зачем ей было придумывать татарскую княжну, если ее бабушка была дворянкой?

– Сейчас существует понятие имиджа, в начале века его не существовало, но его вполне заменяло понятие конъюнктурного вымышленного образа, который взращивался самим поэтом или писателем того времени. Так делали многие, и Ахматова не исключение. Я в отличие от тебя, историка, лучше ориентируюсь в этом. И могу сказать, что в записных книжках Ахматовой есть такая цепочка идей: «Чингиз-хан. Дед Ахмат, его смерть от руки русского убийцы» и так далее. Так что, как ты видишь, поэтесса уже готовилась стать чингизидкой, дед которой убит русскими.

– Не верю! – вдруг возопил Ильяс. – Не вижу мотивов делать это.

– Тебе нужны мотивы? – спросил Расим. – Их есть у меня. Ты полагаешь, что существует некий список великих людей, которые стали великими, то есть смогли забраться на некую лестницу великих людей. Вот поднялся, например, Пушкин на самую высокую ступеньку, а чуть ниже находится Лермонтов и так далее. Но это не так. Список великих людей формируют посредники, или так называемые творческие мафии. А поскольку в эти мафии входят люди, чаще всего имеющие нерусские корни, они и список составляют преимущественно из нерусских фамилий. Отсюда понятно стремление творцов приобрести нерусские корни, чтобы облегчить свою жизнь и свое попадание в эти списки. Вот тебе и мотив.

– Неверно, – сказал Ильяс. – Рейтинг знаменитостей составляется потребителями культуры.

– Так говорят те, кто на самом деле его составляет. Так было до революции, но так продолжалось и в советские времена, хотя на это были уже другие причины.

– Мне кажется, что в советские времена были полностью размыты этнические критерии, – сказал Ильяс.

– Как быстро ты забыл основной принцип советской культуры! Ведь она была национальной по форме и социалистической по содержанию. Но практически это означало то, что создание национальных культур никогда не отдавалось в руки самим носителям этих культур. Поскольку носители культуры никак не могли понять, что такое социалистическое содержание и как его запихать в национальную форму, к делу подключались посредники, которые знали, как это сделать. Причем люди эти никогда не принадлежали к тем национальным культурам, которые они «совершенствовали по форме», насыщая социалистическим содержанием.

– Я не меньше твоего знаю, как взращивалась культура союзных республик, пестовались национальные кадры поэтов и писателей. Все это было нужно для того, чтобы сказать о равенстве русских и всех остальных. Слушай, в тридцатые годы был популярен один анекдот. Михаил Светлов, зарабатывавший деньги переводами с подстрочников, столкнулся в ЦДЛ с каким-то среднеазиатом, который начал выдвигать претензии по поводу перевода его «стихов». «Не шуми, – сказал Светлов, – будешь шуметь, переведу тебя обратно».

– Так было в союзных республиках, – пропустил эту реплику мимо ушей Расим, – что же касается России, то здесь даже национальная форма не использовалась, потому что не могла использоваться. Часть русской интеллигенции была вырезана во время Гражданской войны, часть убыла в эмиграцию, и здесь образовалось свободное поле для творцов, не имеющих русских корней. Потому Николай Клюев оказался в ссылке, Сергей Есенин повесился, песню «Русское поле» написала Инна Гофф, а музыку к ней – композитор Френкель.

– Да ты русофил… – сказал Ильяс.

– Я русский человек.

– Ага, – съязвил Ильяс, – ты русский брюнет, с татарским именем Расим, изучающий свои этнические корни? Почему?

– Они мне интересны. Потому я их и изучаю. Но сегодня в мире нет национальностей, которые бы создали свои государства. Государства создают нации, а нации это не народ и не этнос. Русская нация, в частности, это русский народ со своими союзниками.

– И кто же эти союзники? – съехидничал Ильяс.

– Все другие народы, народности, а в ряде случаев и отдельные личности, которые ставят лояльность нации выше, чем лояльность своему этносу.

– Знаешь, я хотел привлечь тебя к интересной исследовательской работе, – сказал Ильяс, – но ты не найдешь себя в ней, потому что у тебя старые советские установки. Скажи, пожалуйста, вот сейчас в России закончилась Чеченская война, которую они называли то восстановлением конституционного порядка, то контртеррористической операцией. Чеченец, который воевал не на стороне своего этноса, перестает быть чеченцем?

– Этнически он остается чеченцем, а в рамках нации он – русский человек.

– Я разочаровался в тебе, земеля, – произнес Ильяс, поднялся со стула и направился к выходу.

Официантка, которая уже давно наблюдала за беседой или ссорой двух клиентов, тут же возникла рядом со столиком:

– Вас рассчитать? – спросила она.

– Да, – ответил Расим, прикидывая в уме, хватит ли у него денег рассчитаться и за себя, и за Ильяса.


Б.Н

При всей конспиративности нашей работы о моей удачной акции стало известно всем. Однако в лучах славы я купался несколько часов. Потом началась обычная работа и все, что было связано с лампой: и мое выступление на совещании в отделе, и моя акция в Рамерсдорфе стали историей.

Но эти несколько часов в моей профессиональной биографии были. Меня вызвал Евгений Петрович. Он сказал, что ко Дню чекиста мне объявят благодарность, а потом долго говорил о том, что к любому виду человеческой деятельности нужно относиться с уважением. Далее он сел на любимого конька и стал говорить о том, что в разведке главным звеном является связка разведчик – агент.

– Талантливый разведчик, – сказал он, – всегда приобретет талантливого агента, который имеет большие агентурные возможности. Вы находите общий язык с западными немцами, и это хорошо. Они отличаются от нас, они практичны и прагматичны, но нужно понимать это отличие и не навязывать им своих ориентиров. Это главное. Наша сила в том, что мы понимаем, мы – иные и не пытаемся сделать их такими, как мы. Во всяком случае, в разведке. После войны советники предлагали вождю создать соцлагерь не только в Европе, но и в Азии, оккупировав Китай. В то время сделать это было вполне возможно. «Так мы защитим себя от угроз с юга», – говорили они. На это вождь ответил: «Оккупировать, конечно, можно, но как этот Китай прокормить?» Ведь ни у одного деятелей капмира не возникло бы такой мысли! Зачем кормить оккупированную территорию, ведь ее нужно использовать, выкачивать ресурс, эксплуатировать население.

После этого Евгений Петрович поднялся из своего кресла, прошел к сейфу и вытащил на свет божий тетрадь.

– В начале пятидесятых, – сказал он, – мне пришлось с группой руководителей МГБ работать над проектом реорганизации ведомства. Тогда у вождя была идея создать Главное разведывательное управление, в котором объединить все разведки и контрразведки. Он полагал, что успешно противостоять централизованному разведсообществу Запада можно только единым кулаком, а не растопыренными пальцами. Мы разработали вариант такой реорганизации. Вождь внимательно его прочитал и оставил на тексте замечания. Я их выписал для себя и хочу дать вам почитать.

На двух листах секретной тетради были выписаны замечания Сталина на представленный проект. Я два раза пробежал текст глазами и вернул тетрадь Евгению Петровичу.

– Идите, – сказал он мне, – и скажите Михаилу Федоровичу, чтобы он дал вам сутки отдыха, вы его вполне заслужили.

Выйдя от Уполномоченного, я поймал себя на мысли, что это моя четвертая с ним встреча, и на этот раз он был совершенно другим человеком, чем в первые три раза…

Я не пошел к Михаилу Федоровичу сразу, а зашел в кабинет, закрыл дверь на ключ и переписал все, что запомнил из тетради Уполномоченного в свою тетрадь.

Документ, о котором шла речь, назывался «О Главном разведывательном управлении МГБ СССР», время замечаний – 1952 год.

Вот, что я успел запомнить:

«В разведке никогда не строить работу таким образом, чтобы направлять атаку в лоб. Разведка должна действовать обходом. Иначе будут провалы, и тяжелые провалы».

«Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств, – это будет ненадежный агент».

«Полностью изжить трафарет из разведки. Все время менять тактику, методы. Все время приспосабливаться к мировой обстановке. Использовать мировую обстановку. Вести атаку маневренную, разумную. Использовать то, что Бог нам предоставляет…»

«Самое главное, чтобы в разведке научились признавать свои ошибки. Человек сначала признает свои провалы и ошибки, а уже потом поправляется. Брать там, где слабо, где плохо охраняется. Исправлять разведку надо прежде всего с изжития лобовой атаки».

«Главный наш враг – Америка. Но основной упор надо делать не собственно на Америку. Нелегальные резидентуры надо создавать прежде всего в приграничных государствах».

«Первая база, где нужно иметь своих людей, – Западная Германия. Нельзя быть наивным в политике, но особенно нельзя быть наивным в разведке».

«Агенту нельзя давать таких поручений, к которым он не подготовлен, которые его дезорганизуют морально».

«В разведке надо иметь агентов с большим культурным кругозором – профессоров… Разведка – святое, идеальное для нас дело. Надо приобретать авторитет. В разведке должно быть несколько сот человек – друзей (это больше, чем агенты), готовых выполнить любое наше задание».

И последнее, что я успел запомнить, была фраза, не ручаюсь за точность:

«Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу в ЧК, надо бросать головой в колодец».

Записав все это, я отправился к Михаилу Федоровичу и доложил, что Уполномоченный дал мне сутки на отдых.

– Знаешь, – сказал он, – это прекрасно, но давай отдохнем с пользой для ведомства.

– Это как? – поинтересовался я.

– Соседи из американского отдела готовят акцию в Западном Берлине и надо растянуть их силы.

– И какова наша роль?

– Она весьма проста, я и ты под своими установочными данными едем в Западный Берлин и развлекаемся: мотаемся по городу, контактируем с местными жителями, а потом зарулим в какой-нибудь ресторан. Идет?

– А деньги нам выделяет…

– Нет, деньги нам никто не выделяет, берем свои.

Через два дня мы с Михаилом Федоровичем въезжаем в Западный Берлин. Уже от КПП видим за собой наружное наблюдение. Прекрасно, мотаем наружку по городу, оставляем автомобиль, ходим пешком, заходим в магазины, общаемся с гражданами Западного Берлина. Так, где на автобусе, где пешком, а где на метро оказываемся на знаменитой Курфюрстендам.

Вспоминаем анекдот времен двадцатых годов, о том, как один немец чуть не повесился от ностальгии на этой улице, потому что вокруг себя слышал только русскую речь осевших здесь эмигрантов.

Долго рассматриваем руины церкви Памяти Кайзера Вильгельма и спрашиваем местных жителей, когда она будет восстановлена.

Затем едем на метро до станции «Зоологический Гарден», проходим в зоосад, смотрим экспозиции. Выходим на площадь и снова рассматриваем полуразрушенную церковь Гедехтнискирхе, затем резко расходимся и встречаемся через час у пивного ресторана, название которого на русский язык переводится как «Веселье».

У немцев культ еды, и немцы гордятся своей едой. И вообще неправда, что в Германии едят только тушеную капусту, свиные ножки и сосиски. Даже в Германии того времени ассортимент блюд в ресторане был весьма широк. В меню перечислялись и оленье мясо, и свинина, и курятина, а также огромное количество морепродуктов, названия которых мы просто не знали.

Когда кто-нибудь уходил в западную зону, и ему надо было посещать рестораны, он обязательно проходил инструктаж у Бязева.

Бязев для этих целей имел набор посуды, ножей и вилок. И каждый уважающий себя представитель аппарата Уполномоченного знал ресторанный этикет, он никогда не говорил за столом с полным ртом, вилку держал в левой руке, а нож в правой. Никогда не ел по-американски, то есть предварительно нарезав все мясо в тарелке на кусочки. И уж, конечно, наши сотрудники могли отличить простой столовый нож от ножа, с помощью которого едят рыбу, не претендовали в закусочных на место завсегдатаев, не резал кнедли ножом и не удивлялись, когда к спиртному или кофе официанты подавали стакан простой воды.

Метрдотель весьма удивился тому, что мы не заказали столик заранее, но тут же сориентировался и попросил разрешения у одного посетителя подсадить к нему за столик еще двух клиентов. Посетитель согласился.

Мы поздоровались с ним, заказали три кружки пива «Берлинер». Что еще можно заказать для начала в Берлине? Официантка мгновенно принесла кружки. Поскольку я всегда был немцем по легенде, я угостил нашего соседа пивом.

Он поблагодарил нас, взял кружку и произнес: «Прозит!» Мы чокнулись кружками и стали не спеша пить пиво. У нас было прекрасное настроение, время операции, которую крутили наши коллеги из американского отдела прошло, можно было просто сидеть и наслаждаться и пивом, и немецкой кухней. Одно только смущало: наш невольный сосед по столику, безусловно, попадет в поле зрения спецслужб визави. Тем более, он уже собирался уходить, так как закончил свой обед. Но я попросил его задержаться и заказал нам всем «рульку на пару», колбасок и еще три кружки нефильтрованного «Францискайнера». Собрат по столику с радостью согласился. Мы выпили пиво, съели колбаску. Чуть позже принесли «рульку». Сосед посмотрел на нее с ненавистью: она вряд ли влезла бы ему в желудок.

– Ешь, – сказал ему Михаил Федорович, – это твое.

Слово «твое», произвело на соседа магическое действие. Он пригласил официантку, потребовал упаковать рульку в непромокаемую бумагу и, поблагодарив нас, покинул ресторан. Сквозь высокие окна перового этажа было видно, как он вышел на улицу, и поплелся к метро. За ним с такой же скоростью двинулись два наружника.

Оставшись вдвоем, мы славно поели и решили на закуску попробовать рейнского вина. Бязев, конечно, был бы нами недоволен, поскольку мы заказали белое рейнское, тогда как с мясом и после мяса нужно было пить вина красные.

Закончив трапезу, мы добрались до нашего автомобиля, благополучно доехали до КПП. А когда пересекли границу, Михаил Иванович сказал:

– Прекрасное прощание.

– Прощание с чем?

– Прощание меня с тобой, – сказал он. – Я убываю в Союз.

– А кто придет вам на замену, человек из Союза?

– Нет, на мое место придет Ефимов.

– Елки зеленые…

– Да не переживай, он пунктуальный человек, с ним можно…

– Безусловно, он хороший человек и службист, но он по складу характера полная мне противоположность, и общение с ним будет для меня весьма затратным психологически. Мы с ним абсолютно несовместимы. Наверное, у нас разное молекулярное строение.

– Что за фигню ты говоришь? Строение у всех одинаковое.

– Не скажите, один молодой ученый в Москве сказал мне, что это не так.

– Начальников не выбирают, – возразил на это Михаил Федорович, – но здесь все как в закаливании, ледяная вода неприятна, но зато, привыкнув к ней, ты просто холодную воду будешь воспринимать как благодать.

На том мы и расстались. На следующий день он стал сдавать дела, а через неделю уехал в Советский Союз.

Так закончилась наша совместная с ним работа, но не история с лампой.

Буквально на следующий день я получил звонок с нашего «телефона» в Западном Берлине. Фридрих срочно вызвал меня на встречу.

Я пошел к новому начальнику и изложил ему обстоятельства дела.

– Ваши соображения? – сказал, выслушав меня, новый начальник.

– Нужно съездить в Мюнхен, этот человек может быть нам полезен.

– Идите к себе, – произнес Ефимов, – я согласую этот вопрос с руководством.

Через полчаса он вызвал меня и сказал, что руководство против моей командировки в Мюнхен, но вполне согласится, если я приму будущего кандидата на вербовку где-нибудь поблизости, например, в Западном Берлине.

– А кто мне выделит деньги для оплаты его поездки их Мюнхена в Западный Берлин?

– А почему мы должны оплачивать его поездку из Мюнхена в Западный Берлин?

– Потому, что он – немец, у него другой взгляд на мир. В немецких семьях отделившийся сын платит отцу за сигарету, когда тот его угостит. Что будем делать?

– Не знаю, – произнес Ефимов, – как-нибудь выкрутись.

В тот же день я заехал в Западный Берлин и позвонил оттуда Фридриху.

– Что случилось? – спросил я.

Он ответил, что дело требует не телефонного разговора.

– Но я не скоро буду в Мюнхене.

– Тогда я прилечу к тебе в Западный Берлин, это будет тебе стоить не так дорого.

И он назвал сумму.

– Хорошо, – сказал я, – жди моего звонка.

Сменив телефонный узел, я набрал телефон «Ганса» и попросил его положить в камеру хранения на жэдэ-вокзале в Мюнхене нужную сумму и отзвониться Фридриху.

Потом я снова набрал номер Фридриха и попросил его по получении денег взять билет да Западного Берлина и сообщить мне об этом, хотя бы за сутки.

Через двое суток я встречал его в аэропорту. После посадки самолета, он вышел навстречу мне радостный и улыбающийся.

Мы прошли в ближайшую закусочную, стали у высокой стойки, заказали пива.

– Что произошло? – спросил я.

– Знаешь, – сказал он, – через неделю на заводе обнаружили пропажу этой лампы. Оказалось, что она очень ценна. Так вот, у нас объявили награду. Тот, кто ее найдет, получит приличную премию.

– А я-то тут при чем?

– Ты верни мне эту лампу, – сказал Фридрих, – я ее отдам хозяину завода, получу премию, а потом, когда шум уляжется, я тебе еще достану. Но учти, тебе придется доплатить. Оказывается, эта лампа стоит гораздо больше, чем ты мне дал…


Расим

В школе начались каникулы, но в отпуск Расим не пошел. Нужны были деньги, и он подвизался ремонтировать физкабинет с коллегой-физиком.

Вечером его встретила соседка и сказала:

– Мы же с вами договорились, что ваши друзья не будут мне больше досаждать. Работаю вашим посредником последний раз.

И она протянула Расиму записку.

«Здравствуй, друг, – было написано там, – ждем тебя у фонтана с лебедем в 19 часов 1 августа. Одногрупники».

Как филолог, он обратил внимание, что слово «одногруппники» было написано с одной «п», но не придал этому значения. Конечно, это не могли быть его одногруппники. Если бы была круглая дата окончания вуза или еще какое-нибудь мероприятие… А так – ни то, ни другое. Скорее всего, кто-то один из одногруппников написал наспех эту записку и желает встретиться. Какие проблемы, завтра первое, сходим «к лебедю».

На следующий день минут за пятнадцать до назначенного времени он был у фонтана в Октябрьском сквере. Людей там было много, но через четверть часа более половины из них скрылись в здании театра Янки Купалы, и Расим смог даже найти свободное место на лавочке.

Прошло еще пятнадцать минут. А потом еще. Никто не подходил к нему.

Расим выругался, поднялся с лавочки и пошел по направлению к остановке 57-го автобуса, чтобы уехать на улицу Волоха, где снимал квартиру.

Он перешел главный проспект столицы через подземный переход, спустился вниз до улицы Янки Купалы и стал ждать автобуса.

– Привет одногруппникам, – раздался рядом знакомый голос.

Расима бросило в жар – это был голос Эрдемира.

– Стоило выеживаться, – разозлился вдруг Расим.

– Стоило, стоило! – сказал Эредимр с ударением на последнем слоге. – Я рад тебя видеть.

– Не могу сказать того же самого, – нашелся Расим. – Уж очень по-шпионски ты появился.

– Разве шпионы бывают такими, как я? – спросил Эрдемир и предложил: – Пойдем, посидим где-нибудь на лавочке в парке Купала.

– Купалы, – поправил его Расим. – Пойдем, посидим.

Они прошли за чугунную ограду, миновали памятник Купале, фонтан и уселись на длинной лавочке с изогнутой спинкой.

Расим почти пришел в себя.

– Давно у нас? – спросил он.

– Нет, – ответил Эрдемир. – Две недели.

– И в качестве кого ты здесь?

– В качестве сотрудника представительства Каморканы в Беларуси.

– Как там Фарук?

– Трудно сказать, с тех пор, как мы отдыхали вместе в Турции, я его не видел.

– Как ты меня нашел?

– Пусть это останется моей маленькой тайной. Важно, что я тебя нашел и мне приятно с тобой встретиться.

– Ты уже про это говорил.

– Никогда не мешает сказать это еще раз, – заявил Эрдемир. – Как твои дела? Ты ушел из турфирмы, почему?

– Потому, что не сработался с начальником.

– Теперь работаешь в школе?

– Да.

– Как у тебя с деньгами?

– Ты хочешь помочь мне или, наоборот, потребовать возвратить долг? Кстати, он не вырос за это время? Может быть, в Каморкане принято ставить должников на счетчик?

– Что есть «на счетчик»?

– А, значит, цивилизация до вас еще не дошла…

– Пусть будет по-твоему, – сказал Эрдемир. – Пусть будет не дошла. Я встретился с тобой, чтобы вырвать тебя из суеты обыденности. И чтобы ты не думал, что я шпион и встречаюсь с тобой по-шпионски. Вот приглашение на прием в представительство Каморканы. Временный поверенный будет давать этот прием.

– А ты какое место занимаешь в иерархии представительства?

– Не последнее, не последнее, – вдруг жестко сказал Эрдемир. – Когда мы помогали тебе там, мы не выеживались, как ты говоришь, и не разговаривали с тобой через губу, как это делаешь ты здесь. Ведь так?

Расиму стало неловко, и он произнес:

– Так.

– Ну, то-то, до встречи, – сказал Эрдемир и пошел прочь.

– А куда мне явиться? – спросил Расим вдогонку.

– Там все напечатано, – ответил Эрдемир.

Там, то есть в приглашении, действительно было напечатано все. И время приема и адрес. Расим не поленился заранее посмотреть на Каморканское представительство. Оно размещалось по Логойскому тракту в здании бывшего детского садика.

К назначенному часу он одетый в светлый костюм был у входа в представительство.

Ворота представительства были открыты, и два крепких черноголовых охранника вежливо проверяли приглашения и указывали на дверь, ведущую в здание.

Расим прошел внутрь и немного успокоился – он был не один, в холле с огромными вазонами, в которых были живые цветы, собралось человек пятнадцать тех, кто не был похож на каморканцев. Среди них было несколько известных в Беларуси людей, Расим часто видел их по телевизору. Они стояли группами вокруг большого овального стола, на котором были расставлены вазы, прикрытые ажурными салфетками, и переговаривались.

Расим посмотрел на часы – было ровно восемнадцать.

«Точность вежливость королей», – подумал он.

В это время часы пробили, после шестого удара двойные двери, ведущие в холл с противоположной от входа стороны, отворились, и в проеме показался Временный Поверенный Каморканы с супругой. Все сдержанно оживились. Дамы с любопытством смотрели на супругу Поверенного, она была в хиджабе серебряного цвета.

– Ее зовут Меймуна, – прошептал женский голос сзади Расима.

Меймуна, сделав несколько шагов с супругом, остановилась, а Поверенный прошел дальше, к краю овального стола.

Он сделал паузу, а потом стал говорить по-каморкански. Возникший за его плечами переводчик переводил речь на русский.

Поверенный, как и предписывал дипломатический этикет, поблагодарил собравшихся, затем произнес протокольную речь и пригласил всех в смежную с холлом комнату.

В этой комнате был небольшой кинозал. Гости уселись в кресла, свет в зале погас, и на экране стали демонстрировать фильм о Каморкане, который через микрофон переводил переводчик.

Когда фильм закончился и зажегся свет, Меймуна по-русски пригласила всех в холл.

За время отсутствия гостей салфетки с блюд были убраны, и перед присутствующими предстали насаженные на маленькие шпажки бутерброды с сыром и ветчиной, скрученные рулетики из солонины, фрукты свежие и сушеные, орехи и, конечно, огромное количество маленьких пирожных, самой различной формы – от кубиков до шариков и звездочек.

В кувшинах багрово темнел напиток, который все приняли за красное вино. Однако это был гранатовый сок. В Каморкане не было принято подавать алкоголь на официальных приемах.

Гости приступили к трапезе, и вскоре, несмотря на отсутствие спиртного, разговор пошел оживленнее. Вокруг стола образовались микроколлективы, которые жили своей жизнью и прерывали свое общение только для того, чтобы пообщаться с Поверенным, который подходил к каждой такой группе.

Возле Расима оказалась бойкая девица с блокнотиком и диктофоном.

– «Знамя юности», – произнесла она. – Вы представляете…

– Самого себя, – ответил Расим.

– А как вы сюда попали?

– Из любопытства, – сказал Расим. – В студенчестве мне были любопытны произведения Ахундова…

– А кто такой Ахундов? – спросила девица.

– Это азербайджанский просветитель, – произнес чей-то голос.

– О, как интересно, – прощебетала девица, отвела Расима в сторону и стала спрашивать, перескакивая с литературы прошлого на литературу современную.

– Минуточку внимания, – произнес чей-то голос.

Расим оглянулся. Сзади него стоял переводчик и Поверенный.

– Наш друг, – переводчик представил Поверенному Расима, – исследователь восточной поэзии.

– Ошень приятно, – сказал Поверенный по-русски, пожал Расиму руку и двинулся к следующей группе гостей, не обратив внимания на журналистку.

Немного ошарашенный тем, что его знает переводчик, Расим хотел продолжить разговор с корреспонденткой, но та, оскорбленная невниманием Поверенного, отошла от него.

Внезапно перед ним возник рослый брюнет в безукоризненном костюме и на ломаном русском языке, но довольно ясно сказал:

– Эрдемир-бей просил извиниться перед вами, срочные дела вынудили его ехать в Москву. Но послезавтра он ждет вас в представительство в восемнадцать часов и компенсирует вам то внимание, которое вы не получили на сегодняшнем приеме.

– Да нет, – сказал Расим, – я вполне доволен приемом.

После сказанного брюнета вдруг замкнуло. Он открыл рот, но ничего не мог сказать. И Расим догадался, почему. Брюнет не мог понять, доволен Расим приемом или нет. Сочетание таких слов, как «да» и «нет», ввело его в ступор.

– Все хорошо, – четко произнес Расим. – Передайте Эрдемир-бею, что я очень доволен приемом и буду у вас в представительстве послезавтра в восемнадцать часов.

– Меня зовут Бахадыр, – сказал брюнет, – я все передам Эрдемир-бею.


Виктор Сергеевич

Жена Виктора Сергеевича никогда не была за границей, потому что Виктор Сергеевич, работая в других странах, отдыхал только дома.

Виктория Павловна за четыре десятилетия жизни с Виктором Сергеевичем притерпелась к его частым командировкам. Жили они в доме, который можно было назвать служебным, многие его сотрудники знали друг друга по совместной работе, и ей не было необходимости говорить окружению, что муж у нее инженер-нефтяник и работает вахтовым методом в Сибири.

Мужа она встретила ровно, сразу же увезла его на дачу, где нужно было подвязывать помидорные кусты, а она не могла делать этого из-за болей в спине.

– Где ты так успел загореть? – в первый же день спросила она.

– В Москве, – ответил он ей, – в центральном госпитале. Там не только лечат, но и по желанию назначают разные курортные процедуры, солярий, например.

– Ну-ну, – сказала жена. – А чего ж это ты из Москвы мне ни разу не позвонил.

– Неправда твоя, – ответил Виктор Сергеевич. – Я же звонил тебе от Ветковского.

На третий день пребывания в дачном поселке под Дзержинском, Виктория Павловна вдруг вспомнила, что Виктору Сергеевичу звонил молодой человек с нерусским именем.

– И как же ты могла не сказать мне об этом сразу? – заволновался Виктор Сергеевич. – Ты хоть имя его записала?

– И имя, и телефон, но все это осталось дома на тумбочке. Его зовут, по-моему, Рустамом.

Уже на следующий день Виктор Сергеевич был дома и разыскал лист с записями жены. На нем было записано «Расим – 1988», а далее шел номер телефона.

Он тут же набрал его. К телефону долго никто не подходил, а потом все же трубку взяли.

– Здравствуйте, – произнес Виктор Сергеевич.

– Здравствуйте, – ответил старческий голос с легким акцентом.

Конечно, это не был тот, кто был ему нужен, и Виктор Сергеевич попросил пригласить Расима.

– Если вы Виктор Сергеевич, то я ему передам, что вы звонили, – ответил старческий голос, и трубку положили.

Конечно, Виктор Сергеевич мог обидеться на некоего Расима, но он не сделал этого. Шестым чувством разведчика он понял, что парень или мужик шифруется не просто так. Значит, тому есть причины.

Пока он рассуждал так, раздался телефонный звонок.

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич, – произнес молодой голос, но все с таким же легким акцентом, как и тот старик, который отвечал ему только что по телефону. – Я учился у вас в 1988 году в «поле».

Все стало на свои места. «Полем» называли подразделение Высших курсов, которое готовило контрразведчиков-запасников на военное время. Собственно, именно в 1988 году оно и перестало существовать. Истеблишмент СССР ждал прихода «социализма с человеческим лицом», а зачем такому социализму контрразведка, да еще в военное время?

– Я звоню вам из автомата.

– У тебя проблемы? – догадался Виктор Сергеевич.

– Да.

– Где мы встретимся?

– Боюсь, что я под колпаком.

– Ты не хочешь прийти ко мне домой?

– В ваш дом нет.

– Понятно, тогда завтра на Жданах в одиннадцать часов.

– Боюсь, мне на Жданах вас не найти.

– Хорошо, ты можешь перезвонить мне через пятнадцать минут?

– Попробую, – сказал Расим и повесил трубку.

Виктор Сергеевич тут же набрал номер своего коллеги-пенсионера по фамилии Ухналев. На его счастье тот оказался дома.

– Коллега, – сказал ему Виктор Сергеевич, – есть необходимость в конспиративной встрече на твоей территории.

– А свою почему не используешь? – проворчал Ухналев.

– Ты мог бы не спрашивать, у меня дом служебный, а ты живешь в нормальном человеческом доме, и никто не знает о твоей принадлежности к…

– Дело настолько серьезно?

– Угу.

– И в какое время тебе нужна территория?

– Я тебе об этом позже скажу, мне сейчас от тебя только принципиальное согласие получить надо.

– Лады, считай, что ты его получил. С тебя, разумеется, причитается. И не думай бутылкой отделаться.

– Хорошо, хорошо, – я тебе сейчас перезвоню.

Виктор Сергеевич дождался звонка Расима, договорился с ним о времени встречи и вновь набрал телефон Ухналева.

– Валера, в общем, так, завтра я приду к тебе в одиннадцать ноль-ноль. Все остальное обговорим на месте…


Б.Н. История четвертая

Карлхорст, 1957 год.


Зимой в Берлине сыро и холодно.

В узком кругу отпраздновали день ЧК, а потом в клубе посольской колонии встретили Новый год. Как обычно, к нам на этот праздник приехало все руководство Восточной Германии. А потом снова пошли привычные будни.

Несмотря на прогнозы западных СМИ, Советский Союз преодолевал разрушительные последствия Второй мировой войны, и Запад отказался от большинства послевоенных политических доктрин, рассчитанных на прямое давление на СССР. Но именно с отказом от них в противодействии Советскому Союзу резко возрос удельный вес разведывательно-подрывной деятельности западных спецслужб, и в рамках ее небывалого пика достигли так называемые, политическая и психологическая войны, которые никогда прежде в истории человечества не достигали такого уровня и изощренности в мирное время.

Великое противостояние мировых разведок в Европе вышло на новый уровень.

К этому времени выявилась одна особенность, которую наши визави нащупали в нашей системе защиты. В пятидесятые года ЦРУ имело проблемы с вербовкой советских граждан. Агентуристы[21] ЦРУ пытались привлечь к сотрудничеству любого советского человека, который попадал в поле их зрения, часто не обращая внимания на то, что он не располагает разведывательными возможностями. Осмыслив это, разведка противника сосредоточила свои усилия на вербовке граждан соцстран, которые в массовом количестве направлялись на учебу и работу в СССР.

Это был достойный ход в том противостоянии, потому что мы имели ограничения в работе по данной категории иностранцев. Руководство страны считало, что они являются гражданами дружеских и даже братских государств. А проведение в отношении них контрразведывательных мероприятий расценивалось как проявление недоверия к ним, чего между братьями быть не должно.

Нащупав эту брешь в середине пятидесятых, наши визави стали активно использовать граждан социалистических государств, ориентируя их на работу против СССР.

Я нисколько не расцениваю этот шаг, как некое коварство, недопустимое в разведке. В разведке нет ни плохого, ни хорошего. Там есть эффективное и неэффективное. В разведке по отношению к визави нет морали. Впрочем, морали нет во многих сферах человеческой деятельности: в политике, бизнесе, спорте. Вся деятельность разведки и контрразведки состоит в том, чтобы меньшим ресурсом решить большие задачи. И нахождение брешей в защите противника – одно из условий успешного проведения и разведывательных, и контрразведывательных операций.

Чуть позже выяснилось, что аналогичную брешь нашли наши немецкие коллеги в отношении структурных подразделений НАТО. Аналитики «Штази»[22] выявили особенность контрактов с женским техническим персоналом в учреждениях НАТО. Там высококвалифицированные секретарши и референты женского пола при заключении контракта часто обязывались не выходить замуж, чтобы это не мешало выполнению ими своих обязанностей.

Стоит ли говорить, что в местах отдыха вокруг этих учреждений мгновенно появились двухметровые белокурые красавцы, которые скрашивали досуг указанного контингента и передавали в центр информацию о самых секретных совещаниях и документах НАТО.

Однако, несмотря на ограничения и неудобства в работе с иностранцами, именно в то время нами были выявлены вербовочные подходы к гражданам Восточной Германии, некоторые из них были взяты в разработку. А спустя год появились и первые реализации.

В частности, в 1959 году в Москве были разоблачены две гражданки Восточной Германии, одна из них работала секретарем-переводчиком представителя ГДР в Совете экономической взаимопомощи в городе, а другая обучалась во 2-ом Московском медицинском институте.

Но в поле зрения нам они попали еще в 1958 году в Восточной Германии.

Потепление отношений между Востоком и Западом в середине пятидесятых годов позволило разведкам противника увеличить число каналов для осуществления подрывной деятельности против СССР. Они стали еще более активно использовать дипломатические, торговые, экономические, спортивные, культурные и научные связи.

В 1955 году возобновился иностранный туризм в СССР. Поток иностранцев, приезжавших в Советский Союз, с каждый годом увеличивался в арифметической прогрессии.

Ставка на туриста для решения разведывательных задач и оказания выгодного для Запада влияния на советских людей дала основание американской газете «Уолл стрит джорнэл» сказать, что «Соединенные штаты создали новое неядерное и небаллистическое межконтинентальное оружие: они открыли американского туриста»…

Продолжаю работу по изучению Тимкина. По этому поводу поссорился с Ефимовым. Попутно выяснил, что «Бразильца» приобретал не он. «Бразилец» достался ему «по наследству».

Ефимов не согласен с моими подходами к изучению будущих источников информации. Впрочем, почему моими? Они известны со времен Ветхого Завета. Только никто не выявил их, как говорят ученые, не редуцировал[23].

А если осуществить редукцию, то можно увидеть всего три способа изучения человека. Первый связан с мнением окружения о человеке и мнением человека о самом себе. Второй – с тем, что делает человек. А третий основан на оценке результатов его деятельности.

Если человек построил дом и посадил дерево, можно не обращать внимания на то, что говорит о нем окружение и что говорит он сам о себе. Слова даны человеку, чтобы скрывать свои мысли. Но если он разрушил дом и «посадил» свою печень, то сколько бы он ни говорил о работе по созиданию, верить его словам нельзя.

В той или иной мере это знают все агентуристы.

Однако можно долго изучать человека по документам, но решение нужно принимать, только познакомившись с ним лично. И вот тут ваша интуиция – главный фактор в принятии решения.

Выхожу на контакт с Тимкиным. Он часто работает в библиотеке. Занимаю стол рядом и тщательно «изучаю» «Историю столыпинского переселения в Сибирь».

Тимкин любопытствует, где я нашел это издание. Знакомимся, уходим в курилку. В процессе разговора выясняется, что мы почти земляки, поскольку он родился в Кстово, а у меня там «теща». Я, разумеется, один раз бывал у «тещи», пока она «была жива».

Мой собеседник оживляется и начинает рассказывать историю Кстово.

Перебиваю его и спрашиваю:

– Откуда такое странное название?

– Есть две версии, – отвечает он. – Ранее на том месте была деревенька Кстоская, там было много земляники.

– А при чем тут земляника?

Тимкин смотрит на меня чуть свысока.

– По-мордовски земляника – кста, – говорит он. – Но есть и другая версия. Согласно ей бурлаки, доходя до Кстово, крестились и говорили: «Слава Богу, дошли до Нижнего». От нас до Нижнего Новгорода ровно двадцать пять километров.

Он немного помолчал, а потом добавил:

– Теперь это город Горький.

Снова прикидываюсь валенком и спрашиваю:

– Какая связь между бурлаками и названием города?

Тимкин терпеливо объясняет, что креститься, значит «кститься» – отсюда и название Кстово. Отсюда же и выражение «окстись» – перекрестись.

– О Кстово даже Радищев писал в своем путешествии.

Здесь я мог бы с ним поспорить, поскольку Радищев мог писать о посещении Кстово, только возвращаясь из сибирской ссылки. Но я внимательно слушаю Тимкина и согласно киваю.

Потом мы встречаемся мельком несколько раз и раскланиваемся, как старые друзья.

Проходит еще некоторое время, я приглашаю Тимкина в один из кабинетов библиотеки и представляюсь ему.

Он не удивлен.

– Я что-то такое предполагал, редко кто-то из старших офицеров может запросто разговаривать с рядовым военнослужащим.

– Вот и прекрасно, – говорю. – Расскажи-ка мне, пожалуйста, как ты попал в Восточный Берлин?

Он рассказывает о том, как его заметили в части и взяли дослуживать срочную службу, сначала в дивизионную газету, а потом и в Берлин.

– После фестиваля в Москве, – сказал ему я, – стало более свободно в общении с иностранцами.

– Да, – согласился Тимкин, – у нас иногда бывают журналисты оттуда.

При этом ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Скажи, а ты можешь выйти из части «в гражданке»?

– Могу, – честно ответил он мне. – Недавно надо было встречаться с коллегами из Западной Германии, и нам разрешали…

– Прекрасно, давай в следующий раз встретимся в парке.

– Хорошо, – ответил он.

– А ты сможешь организовать себе увольнение?

– У меня есть постоянная увольнительная на время работы в газете

– Анатолий, – говорю я ему, – ты сам понимаешь: если на тебя вышли сотрудники КГБ, значит, ты представляешь для них интерес. Так?

– Так.

– А ты не догадываешься, почему я вышел на тебя?

– Нет.

– Ну и прекрасно, зачем нам ходить вокруг да около, есть у меня к тебе поручение…


Виктор Сергеевич

Ровно в одиннадцать Виктор Сергеевич был на квартире Ухналева в угловой девятиэтажке по улице Столетова.

– Долго говорить нечего, – сказал он хозяину. – Один из моих учеников, которых в советское время готовили к возможному призыву на службу в военное время, попал в скверную ситуацию. Он предполагает, что находится под колпаком.

– У кого? – спросил Ухналев.

– У профессионалов.

– Тогда дело серьезно.

– Сделаем так, ты выйдешь из дома и устроишься где-нибудь на подходе, так, чтобы у тебя был левый и правый обзор.

– Не объясняй, – сказал Ухналев. – Я все понял. Обеспечу тебе контрнаблюдение. Вдруг за твоим учеником придет хвост? Но ты тоже поработай. Я снизу могу прикрыть только право и лево, а ты сверху можешь увидеть гораздо дальше.

– Логично, но дай мне твои очки для дали, бо я захватил только свои для близи, – признался Виктор Сергеевич.

– Возьми, – сказал Ухналев.

Он отдал Виктору Сергеевичу свои запасные очки и стал собираться на улицу.

– Ты его помнишь в лицо? – спросил он, взявшись за ручку входной двери.

– Нет, – ответил Виктор Сергеевич, – но я непременно вспомню, когда увижу его.

О том, что молодой брюнет, появившийся в пространстве между двумя девятиэтажками, и есть Расим, Виктор Сергеевич понял сразу. И не потому, что он узнал его. Лицо человека на таком расстоянии да еще человеку его возраста было рассмотреть невозможно. Виктор Сергеевич понял это по тому, как двигался этот человек. Был он внутренне напряжен. И хотя старался не крутить головой, все же оглядывался больше, чем это требовалось человеку, над которым не висит дамоклов меч опасности.

Расим подошел к дверям подъезда и стал набирать код домофона.

Виктор Сергеевич посмотрел в ту сторону, откуда пришел Рустам, и увидел движущегося по направлению дома мужчину в белой ветровке и кепке-бейсболке.

Расим тоже заметил мужчину и явно занервничал. Он набрал номер и ждал ответа хозяина квартиры. Но, вероятней всего, он ошибся при наборе, потому что домофон в квартире Ухналева не звонил.

Мужчина в бейсболке подошел к соседнему подъезду и тоже стал набирать номер.

Расим догадался сделать сброс на панели домофона и стал снова набирать номер. На этот раз он сделал это правильно. В квартире Ухналева раздался писк. Виктор Сергеевич снял трубку, нажал на кнопку для открытия дверей и произнес для гостя номер этажа, на котором находилась квартира.

Расим исчез из его поля зрения, а Виктор Сергеевич еще раз посмотрел в сторону, откуда тот пришел. Там никого не было.

Он открыл дверь Расиму и сразу вспомнил его лицо. Это обрадовало Виктора Сергеевича, но еще больше обрадовался Расим, увидев одного из преподавателей бывших Высших курсов КГБ СССР.

После короткого рукопожатия они прошли в зал, уселись на диван так, чтобы не быть друг против друга, и некоторое время молчали.

– Где ты сейчас? – спросил после довольно продолжительной паузы Виктор Сергеевич.

– Работаю в школе.

– А языкознание?

– Языкознание сейчас, во-первых, никому не нужно, а, во-вторых, не кормит.

– Давно из-за границы? – спросил Виктор Сергеевич.

– Давно, но все мои проблемы появились именно там, за границей.

– Расскажи подробнее.

– Слушайте, – сказал Расим и рассказал все, что с ним произошло в Турции.

– Давай уточним некоторые детали, – сказал ему после этого Виктор Сергеевич. – Ты сейчас сам оценишь все, что с тобой произошло. А я буду видеть, не преувеличиваешь ли ты опасность.

– Хорошо, – ответил Расим.

– Скажи мне, пожалуйста, каким образом на тебя налетел Фарук. Вспомни этот момент в деталях. Сие очень важно для того, чтобы определить, случайной была эта встреча или нет.

– Он встретил меня в вестибюле отеля.

– Как назывался отель и его категория.

– Русские называют его «Отель Фалкон», но полностью его название звучит как «Клаб хотел Фалкон». Он четырехзвездочный. В общем, чем-то похож на хороший маленький санаторий советских времен с системой «все включено».

– Ты не поинтересовался, сколько дней до встречи с тобой жил там Фарук?

– Нет, Виктор Сергеевич.

– Жаль, этот факт нам сразу же пролил бы свет на многое… Но Бог с ним, пойдем дальше. Какого черта он приехал в Турцию, если у него то же самое море в Каморкане?

– Ну, здесь все просто. Каморкана – страна жестких мусульманских традиций, и люди типа Фарука предпочитают отдыхать в светской Турции. Он даже сказал мне, что все это похоже на отдых финнов в Ленинграде. В Финляндии был сухой закон, и финны приезжали в Ленинград оттянуться.

– Он хорошо говорит по-русски?

– Я бы сказал, что не совсем хорошо. Но его можно понять, да и он понимает русскую речь, если не частить и выговаривать слова четко.

– Где Фарук учился русскому?

– Он сказал, что в славянской академии.

– А есть такая в Каморкане?

– Не знаю, но, по-моему, таковой факультет есть в университете в Анкаре. И по контексту наших бесед я понял, что он именно там и учился.

– Расскажи, пожалуйста, мне еще о самом начальном моменте встречи. Он увидел тебя и сказал: «О, да это Расим!» Или извинился и поинтересовался, не Расим ли ты?

– Нет, все было еще интереснее. Он стал читать стихи.

– Чьи стихи, его или твои?

– Нет, он стал читать стихи Ахундова в русском переводе.

– Какое отношение ты имеешь к этим стихам?

– Когда-то в Баку на студенческой конференции я делал доклад по Ахундову и цитировал эти стихи.

– Прекрасно, сам-то ты их помнишь?

– К сожалению, нет.

– Вот видишь, а Фарук, который с твоих слов не так хорошо говорит по-русски, запомнил то, чего не помнишь даже ты. О чем это говорит?

– О том, что контакт или встреча была неслучайной.

– Правильно, не зря же ты когда-то учился на курсах и готовился к оперативной работе в военное время.

– Вы хотите сказать, что это время пришло?

– Расим, для спецслужб время всегда военное. Это для армии есть вероятный противник, к столкновению с которым она готовится. Но такого столкновения может не произойти, потому что нет войны. Для спецслужб же противник всегда реален… Скажи, этот инцидент с фальшивой купюрой произошел на третий день после вашей встречи с Фаруком?

– Нет, на второй.

– Да, эти ребята не стали терять время… Тогда еще один вопрос. Ты сам выбирал обменный пункт?


Б.Н

– Как у вас дела с Тимкиным? – спросил меня новый начальник отдела после очередного совещания.

– Осуществляем проверку на учебных поручениях.

– И как он?

– Психологически устойчив, хорошая память, контактен.

– Ищите фактуру, которую можно положить в основу легенды его возможного бегства за границу.

– Фактура эта есть. У него дядя был репрессирован.

– Ну, у кого дяди не были репрессированы…

– Дело не в репрессиях, а в том, что он парень пишущий и хотел бы написать историю своей семьи, где центральным событием будет то, что связано с его дядей, крупным строительным начальником.

– Он хотел бы или вы этот факт привели для фундамента будущей легенды?

– Я.

– А вообще как он отнесется к нашему предложению?

– Я думаю, оно будет для него шоком.

– Так вы же его готовили!

– Я готовил его на проигранных уже ситуациях. Мало того, мои задания относились к решению контрразведывательных задач.

– Не заиграйтесь, – сказал начальник и отпустил меня восвояси.

Разговор с начальником подтолкнул меня к тому, чтобы сделать главный шаг в работе по привлечению к сотрудничеству человека, который не имел ранее к разведке никакого отношения.

Я написал рапорт, получил санкцию на дальнейшие действия и встретился с Анатолием в Северном парке.

Мы уселись на скамейке на безлюдной аллее.

– Толя, – сказал я ему, – как ты представляешь свою жизнь после увольнения в запас?

– Уеду на родину, – сказал он, – поступлю в университет на журфак.

– То есть ты хочешь стать журналистом?

– Да.

– Журналист – это профессия. То есть деятельность, которая будет тебя кормить. А в рамках этой профессии, чтобы ты хотел сделать?

– Написать книгу…

– А не попробовать ли тебе остаться в Германии, на сверхсрочную? Ты не думал об этом?

– Честно признаться, нет.

– Скажи, а как бы ты, как журналист, отнесся к путешествию по миру и написанию чего-то вроде путевых заметок?

– А это возможно?

– Это возможно, посмотри, как развивается туризм. В скором времени вообще не будет проблем выехать за границу. Есть и другие варианты, которые могут совместить реализацию твоих творческих планов. Вот ты сказал Наташе Коледун, что у тебя есть задумка написать книгу о вашей семье, но вряд ли ее удастся опубликовать в СССР, потому что там должна быть глава о твоем дяде.

– Откуда вы знаете, что я так говорил Наташе?

– Толя, я все знаю, у меня работа такая – все знать. Если бы я не знал этого, я бы с тобой не встречался. Ты почему мне сразу не сказал, что тобой интересуется Наталья Коледун?

– Я полагал, что это личный контакт, она журналист…

– Ну, разумеется, личный. А ты знаешь, что она работала в «Посеве», а потом ушла в «Прорыв», но «Прорыв» приказал долго жить, и она снова сотрудничает с «Посевом»?

– Я этого не знал, хотя… догадывался.

– Так вот, знай. Впрочем, Толя, я не Господь Бог и тоже всего не знаю. И могу только предполагать, что Наташа искренне в тебя влюблена. Это мое первое предположение. А второе предположение – у нее проблемы с деньгами, и она желает подработать, то есть получить деньги за работу по переманиванию тебя на Запад. Ты не думал об этом?

– Нет…

– Так вот, Толя, подумай. Я тебе даю на раздумье ровно сутки. А через сутки ты придешь сюда и скажешь мне: я хочу поиграть с теми, кто хотел поиграть со мной. И мы договоримся с тобой о дальнейших действиях. Если тебя не будет, я пойму, что ты выбрал увольнение в запас, отъезд в Кстово и так далее. Идет?

– Идет… – ответил он. – Я свободен?

– Конечно, – сказал я. – Но на тот случай, если ты не придешь сюда, напиши такую расписку: «Я такой-то, обязуюсь не разглашать информацию, ставшую известной мне во время службы в Советской армии». Распишись и поставь сегодняшнее число.

Мне трудно было предположить, что творилось в душе у Толи Тимкина эти сутки. Но спустя двадцать четыре часа он был в парке, и я сказал ему:

– Если у тебя нет заячьей крови, то у меня к тебе предложение: ты уходишь на Запад, пишешь там книгу и вообще становишься журналистом. Тебе придется какое-то время пробиваться самому. То есть легализацию в новых условиях ты будешь проходить сам. Не получится, мы вернем тебя по своим каналам. Получится, поработаем какое-то время на интересы государства и опять же вернем тебя на Родину.

– Я согласен, – кивнул он.

– Тогда прекрасно, – сказал я. – Послезавтра тебе объявят отпуск с поездкой на Родину. Ты поедешь туда, отдохнешь десять суток и вернешься обратно самолетом. В военкомате тебе отпуск продлят еще на пять суток, но ты вернешься через десять. Мы тебя встретим в аэропорту. Разместим на квартире и поработаем с тобой. Дома и в военкомате объявишь, что собираешься остаться на сверхсрочную.

На том мы расстались. Я знал, что впереди у Тимкина две недели мучительных раздумий. Впрочем, по возвращении он ещё мог отказаться от учебы и операции, но это теоретически, психологически же он перешел Рубикон, явившись ко мне в парк на встречу.

Связываюсь с представителем Особого отдела и прошу организовать отправку Тимкина в отпуск. Затем пишу запрос в Кстовский отдел УКГБ по Горьковской области с сообщением о прибытии к ним рядового Тимкина в краткосрочный отпуск и дополнительном изучении указанного лица и его родственных и иных связей в связи с намерением его остаться на сверхсрочную службу в подразделении, деятельность которого связана с государственной тайной.

Запрос уйдет в адрес чуть раньше, чем Тимкин вылетит в Союз, и Анатолия будут ждать. Впрочем, я знаю, какой будет ответ, и начинаю писать план мероприятий по обучению будущего агента для работы за кордоном. Его надо будет утвердить у руководства еще до того, как Тимкин вернется в Берлин.

Но начальство возвращает план обратно, требуя конкретно изложить цель внедрения Тимкина в структуры, представляющие интерес для советской разведки.

Иду в Ефимову, объясняю, что степень внедрения Тимкина в указанные структуры будет зависеть от воли случая. Но начальство это не устраивает. Оно требует конкретики. Пишу, что все это будет уточнено после проведения мероприятий по обучению будущего агента.

Начальство соглашается со мной, но требует осуществить внедрение Тимкина сразу после окончания подготовки.

Иду бодаться с Ефимовым устно.

– Нам нельзя отправлять его за кордон сразу.

– Почему?

– Во-первых, нужно дать окружению осмыслить информацию о том, что его не отставили на сверхсрочную.

– А во-вторых?

– Во-вторых, заброску за кордон нужно провести сразу после увольнения его в запас, то есть с момента исключения из списков части.

– Ваши аргументы? – говорит на это Ефимов.

– То, что сделает Тимкин, расценивается как бегство за границу, то есть измена Родине ст. 58—1а. Она имеет альтернативную санкцию. В случае же с военнослужащим эта санкция безальтернативна.

– В данном случае это более убедительно для противника, – говорит Ефимов.

– Но кто его знает, что может произойти там, вдруг ему придется вернуться, а нас на месте не окажется.

– Куда мы денемся? – говорит Ефимов. – Даже если нас не будет, будут другие.

– Другие будут, но нам нужно подумать и о чувствах его родителей.

– Тут думай не думай, ничего не придумаешь! – говорит, как рубит, Ефимов. – Это издержки нашей работы!

Спустя полмесяца возвращается Тимкин. Лично встречаю его в аэропорту, интересуюсь, не видел ли его кто-нибудь из однополчан, и везу на закрытую квартиру.

На следующий день начинаю обучение.

А начинаем мы с того, как преодолеть границу в обе стороны и что его может ждать потом.

Мотивы «бегства» за границу у нас уже определены. Первый и главный – «из любви-с». Но он легко может рассыпаться, если выяснится, что пассия Тимкина просто решила заработать, как это принято на Западе. Тогда есть еще два мотива. Это обида за то, что не оставили на сверхсрочную, и желание написать книгу о своей семье, которая не может быть издана в СССР.

Эти мотивы определяют легенду и все остальное. Их нужно знать твердо, потому что пройти Тимкину придется не один разведопрос.

Кстати, о разведопросах. Здесь тоже надо не переборщить. С одной стороны, рассказать визави о части, где служил, придется, но рассказ этот не должен быть дальше бытовых деталей. Мы с моим подопечным приходим к единому мнению, что здесь у нас позиция человека, который был сосредоточен на своих редакционных материалах, а все остальное его мало интересовало. Впрочем, на всякий случай читаем военные газеты. Хотя на них и стоит гриф секретности, вряд ли все, что там написано, можно считать секретом…


Виктор Сергеевич

– В том-то и дело, что обменный пункт выбирал я сам. Мы шли по улице, собственно, это были торговые ряды, и увидели обменник. И я пошел менять стодолларовую купюру.

– Сколько ты ждал возвращения менялы?

– Минут пять.

– Когда-то известный тебе по Высшим курсам Б.Н. любил повторять афоризм, что сила советской разведки в том, что она черпает кадры в контрразведке. Почему он так говорил?

– Виктор Сергеевич, вы как на зачете…

– Расим, жизнь постоянно устраивает человеку экзамены и зачеты. Вот и тебе она подкинула такой зачет.

– Да теперь-то я все понимаю, но тогда все сразу так быстро закрутилось…

– Прекрасно, оно закрутилось потому, что ситуацию специально закрутили, чтобы не дать тебе времени сориентироваться в обстановке. А если бы ты сразу все адекватно оценил, то понял бы, что меняла, увидев якобы фальшивую купюру, должен позвонить в полицию. На это у него уйдет минута. Следующую минуту, ведь полицейские не стоят в низком старте и не ждут, когда им позвонят такие менялы, они, то есть полицейские, должны осознать информацию и передать ее другому полицейскому или некоей дежурной группе, которая тоже занята своими делами. После этого они должны «упасть» в автомобиль и по узким улицам восточного города умудриться доехать до обменного пункта. Причем сделать это бесшумно у них вряд ли получилось бы. Так?

– Так.

– Ты слышал шум подъезжающего автомобиля?

– Нет.

– О чем это говорит?

– О том, что меня ждали.

– Правильно. Сколько ты был в «обезьяннике»?

– С вечера до утра.

– Что пообещал тебе Фарук?

– Помощь.

– В какой форме?

– Он сказал, что у него есть земляк, большой босс, который может помочь.

– И когда ты увидел этого босса?

– На следующий день.

– Оперативно, оперативно… Здесь я еще хотел бы уточнить следующее. Как вел себя по отношению к боссу полицейский, который допрашивал тебя? У тебя не сложилось впечатления, что вся эта троица – и полицейский, и босс, и Фарук…

– У меня действительно сложилось впечатление, но не спектакля, а большой авторитетности босса. Так бывает, когда уж очень известный человек опускается до каких-то мелких просьб о судьбе другого, маленького человека.

– Здесь давай поточнее. Представь себе, что ты попал в Россию из Беларуси. И какой бы ты не был авторитет в Беларуси, в России ты никто и вряд ли можешь вот так прийти в милицию и мгновенно выручить задержанного или не выручить, а освободить его из-под стражи. Разумеется, если все это не было заранее подстроено.

– Причем здесь Россия?

– Притом, что Каморкана и Турция чем-то похожи. У них одна вера, у них одна знаковая система и язык богослужения. И многое другое. Но при всем этом это разные государства. Хотя спецслужбы Каморканы и Турции могут запросто найти общий язык. Например, информировав их о том, что часто бывающий в Турции гражданин Беларуси проявляет интерес к каморканским секретам. И… Продолжи…

– И, чтобы проверить, так ли это, его следует «проявить», раз. И вывести на какое-то время из отеля, два, чтобы…

– Правильно. Так могла быть сформулирована просьба одной спецслужбы другой. И эта спецслужба помогла коллегам. Вот и все. После этого тебя «освободили» и началась бодяга, согласно которой нужно было похоронить дело по факту фальшивомонетничества. Но вернемся еще раз к тому допросу, который тебе учинили в полицейском участке. О чем тебя спрашивали?

– Вы хотите сказать, имело ли это отношение к делу?

– Разумеется.

– Сейчас вспомню…

– А разве ты не вспоминал об этом раньше, когда у тебя было время, и ты пытался анализировать все, что с тобой произошло?

– Вспоминал, но у меня все мысли были о том, как быстрее вырваться из той ситуации.

– Мысли верные, собственно, организаторы этой акции на то и рассчитывали. Но вот ты вырвался, и теперь мы возвращаемся к деталям того допроса. О чем тебя спрашивали? Ловко подготовив при этом психологически. Ведь тебе сказали, что все в порядке, что сейчас выйдешь из полицейского участка. Вот только несколько вопросов, да пару подписей, а может, и не пару, а только одну. Понимаешь, куда я клоню?

– Да.

– Тут был использован тот же психологический момент, желание побыстрее избавиться от неприятной стрессовой ситуации. В таком положении человек согласен на многое, а главное, ждет, чтобы она, сия ситуация, как можно быстрее закончилась бы. Так ведь?

– Так.

– Ну, тогда продолжай, потому что прежде чем мы примем решение, нужно сделать что? Что об этом говорил Б.Н.?

– Не помню…

– Б.Н. говорил о том, что нужно адекватно оценить оперативную обстановку, а потом принять решение. Я тебя слушаю. Хотя правильнее было бы сказать, я даю тебе возможность не только высказаться, но и под доброжелательным руководством бывшего преподавателя самому оценить все, что с тобой произошло. Итак, о чем был разговор?

– Полицейский спрашивал о том, как я попал в Турцию, был ли я там ранее, где покупал доллары, задерживался ли полицией Минска. Затем ему вдруг понадобилось спросить меня о том, где я учился. Здесь я насторожился и спросил Фарука: какое отношение имеет моя учеба к фальшивомонетничеству?

– А он?

– А он ответил: самое прямое, поскольку, если бы я учился в химическом вузе, то было бы ясно, что я мог делать фальшивые деньги. Но далее еще интереснее. Он спрашивал о том, кто были мои преподаватели в вузе, есть ли мечеть в городе, где я родился, как относятся к мусульманам в Беларуси.

– Он рассуждает как профессионал…

– Еще бы, он сказал, что был следователем, правда, ведомства не назвал.

– Ты не интересовался, сколько стоит номер в отеле, куда тебя привезли потом?

– Разумеется, интересовался. Чуть больше трехсот долларов в день.

– В этой ситуации хорошо то, что твои вербовщики не смогли изучить тебя. Впрочем, они не могли это сделать потому, что ты не выпадал из поля зрения. Они обрабатывали тебя, взращивали и укрепили в тебе чувство некоего долга перед боссом за то, что они не только помогли тебе, но и поступили по-человечески. Выручили тебя. Что из этого вытекает?

– Я тоже должен им помочь.

– Правильно.

Виктор Сергеевич подошел к книжной полке, нашел какую-то книгу и вернулся к дивану.

– Видишь, как хорошо они тебя обложили. Им даже было интересно, где ты купался в детстве. Это не только изучение тебя и твоей биографии, но и проверка. Не подстава ли ты? Не слегендирована ли твоя биография? Твоя защита в данном случае должна была заключаться в обратном. Ты должен был знать или хотя бы выдвинуть гипотезу о профессиональной принадлежности Эрдемира и Фарука. А если этого сделать было нельзя, хотя бы проанализировать их качества и способность принадлежать либо к ведомству каморканской разведки, либо какой-то негосударственной подрывной организации. Ты этого не сделал. Ты сосредоточился на себе, и в этом твоя ошибка. Ты согласен со мной?

– Да.

– Ты думаешь, для чего я взял этот том? – спросил Виктор Сергеевич

– Не знаю.

– Да все ты знаешь. Если бы ты сдавал зачет по оперативной психологии, то сдал бы его на «отлично». Но когда эта психология касается тебя, все знания и даже навыки куда-то улетучиваются. Я взял этот том, чтобы показать тебе, что изучение твоих визави надо было с чего-то начинать. Вот мы с тобой и начнем. Открываем том и смотрим.

Тут книга выпала из рук Виктора Сергеевича. Расим мгновенно подхватил ее, не дав упасть на пол.

– Реакция у тебя замечательная, – сказал на это Виктор Сергеевич. – Значит, стресс не убил в тебе те качества, за которые мы тебя когда-то нашли. Впрочем, именно за эти качества тебя и взяли в изучение каморканские визави. Но продолжаем. Итак – Фарук. Фарук переводится как «умеющий отличать правильное от неправильного». Прекрасное имя для того, кто ищет или осуществляет первичный отбор будущих кандидатов на вербовку в разведке. Смотрим далее. Эрдемир – «мужчина плюс железо». Ну, прямо как специально. В вербовочном механизме это тот, кто ставит точку в привлечении к сотрудничеству выбранного кандидата. Слушай, как все хорошо складывается.

В это время зазвонил телефон. Виктор Сергеевич снял трубку. Звонил Ухналев.

– Вы там еще не закончили? – спросил он. – Я могу возвращаться домой?

– Еще нет, – ответил Виктор Сергеевич. – Дело оказалось гораздо более сложным. Погуляй где-нибудь.

– Это вам дорого будет стоить… – проворчал Ухналев и повесил трубку.


Корбалевич

На «Беларусьфильм» Корбалевич попал во вторник, во второй половине дня. Он много раз видел здание студии снаружи, но никогда не был внутри. На вахте три женщины в униформе проверили у него документы, и он поднялся на второй этаж. Перед ним предстал длинный коридор с почерневшим от времени линолеумом, местами протертым до дыр.

«Второй этаж, последняя дверь направо», – вспомнил он разъяснения Серебрякова и направился к указанной двери. Постучал.

– Да-да, – послышалось из кабинета.

Он вошел и представился. Молодой человек, сидевший в кабинете за единственным столом, долго смотрел на него.

– Корбалевич, Корбалевич… – вспоминал он. – А, это от Серебрякова. Вы не могли бы меня немного подождать, руководство вызывает.

Они вышли в коридор. Молодой человек закрыл дверь на ключ, сказал Корбалевичу:

– Меня Михаилом зовут, я главный редактор, – и побежал по коридору к руководству.

Корбалевич остался предоставленный самому себе. Стоять перед дверью в ожидании возвращения главного редактора было краем идиотизма. И он пошел по коридору, рассматривая таблички на дверях кабинетов. Иногда они обозначали конкретный отдел, например, редакторский. И, как понял Корбалевич, это был отдел, которым руководил молодой человек, который убежал к начальству. Но больше на дверях кабинетов было табличек с фамилиями, которые ничего ему не говорили.

Где-то сразу за входом в коридор со стороны лестницы висела непохожая на другие табличка «Приемная». Именно за этой дверью скрылся некоторое время назад Михаил. В конце коридора на одной из дверей справа красовалось название «Летопись». Он знал, что эта часть киностудии занимается неигровыми фильмами. Но что это давало ему?

Корбалевич прошел до конца коридора и прислонился к подоконнику.

В киностудии стояла тишина, только изредка открывались двери и сотрудники по одному или по нескольку человек сразу перетекали из одного кабинета в другой.

Он постоял немного у окна, а потом пошел обратно. В это время из бокового прохода возникли две мужские фигуры, они активно осуждали нехорошего Диму, который обещал им заплатить по высшему разряду, а оказался мудаком и рассчитался по минимуму.

Корбалевич снова оказался у кабинета главреда и решил уже никуда не уходить. Но тут его прозябание закончилось: в коридоре опять же из бокового прохода появилась энергичная женщина с черной папкой в руках. Она стремительно неслась в его сторону, при этом довольно значительно смещая плечи относительно оси позвоночника.

– Мужчина, – сказала она, – вы не на массовку? Вас ждут, а вы здесь болтаетесь!

– Я не на массовку, – ответил Корбалевич. И тут ему захотелось похулиганить: – Я кандидат на главную роль.

– Главную? – переспросила женщина и профессионально оглядела его с ног до головы, задержавшись больше на лице. – На роль бандита вы вполне подойдете.

– Вы так полагаете?

– Ну да, взгляд холодный и челюсть выдающаяся, это ваше амплуа по канонам кино.

И она пошла обратно, еще более активно двигая плечами.

В это время из далекой двери приемной директора студии появился Михаил и направился к нему.

– Хорошо, что вы меня дождались, – сказал он. – У меня как раз был разговор с директором.

Они вошли в большой кабинет, весьма необычно обставленный. Вся мебель, а именно стол главного редактора, шкафы с книгами, несколько кресел и два длинных дивана, стояли по стенкам, а середина была пуста. Леонид представил себе, что время от времен литсовет студии собирается здесь. Он рассаживается вдоль стен, а обсуждаемый ими автор сценария стоит посередине.

– Садитесь, где вам удобнее, – сказал Михаил. – Я только что говорил с директором студии по поводу одного сценария.

«Твою дивизию! – подумал Корбалевич. – И здесь то же самое…» И он решил «поиграть первым номером».

– А как мой материал?

– Ваш? – переспросил Михаил. – Сейчас узнаем, я дал его почитать Свете, редактору отдела.

Он набрал номер телефона и пригласил Свету-редактора к себе.

Света оказалась девицей до тридцатилетнего возраста, с невзыскательной прической. В ее руках Корбалевич увидел свою рукопись.

– Присаживайся, Света, – сказал девице Михаил. – Перед нами автор.

И он неопределенно махнул в сторону Корбалевича.

Света привычно села на диван и также привычно, как девочка-отличница на уроке, стала быстро говорить, что представленный текст не является сценарием, а следовательно, трудно без приведения его к этой форме судить о возможном использовании в кинематографическом процессе.

– Света, – перебил ее Михаил, – а содержание? Возможно, в тексте есть некие идеи, которые в дальнейшем функционеры от кино разовьют или, хотя бы, переложат на язык кинематографа?

– Мне трудно судить о содержании представленного текста, – сказала Света. – Он мне не понятен. Но с позиций тех ценностей, какие выдвинулись в обществе на первое место после девяностых годов, представленный материал представляется чуждым и даже негативным. Он не оказывает на общество положительного воспитательного воздействия.

– Не может оказывать в случае реализации, – поправил ее Михаил.

– Ну да, именно это я и хотела сказать, – произнесла Света.

– Спасибо, Светочка, – сказал Михаил. – Оставь, пожалуйста, рукопись и можешь идти.

Света ушла.

– Да вы не переживайте, – сказал Михаил, – я понимаю, что вы думаете. Вот дали рукопись девице, которая ничего в разведке не смыслит. Это действительно так. Но она мыслит категориями обычного зрителя, который тоже в разведке ничего не смыслит.

– Вряд ли она мыслит категориями обычного зрителя, это скорее мэтр от кино, – сказал Корбалевич. – Разрешите рукопись.

– Леонид, как вас по батюшке?

– Андреевич.

– Леонид Андреевич, не спешите забирать текст. Кто знает, может, мы со Светой ошибаемся. Дело в том, что я ухожу отсюда. И буквально на днях на мое место придет другой человек, точнее, другая. Она будет торпедировать все, что поддерживал я. Может быть, те мысли и идеи, которые есть в вашей рукописи, ей понравятся. Поэтому рукопись пусть останется и даже полежит прямо на этом столе.

– Хорошо, – произнес Корбалевич, поднимаясь с дивана.

– Но это не все, – сказал Михаил. – Я говорил вам о другом. Только что я был у директора. Он предлагает поставить фильм, тема которого вам, наверное, знакома.

– Почему вы так считаете?

– Потому что эта тема связана с деятельностью спецслужб, точнее, с проведением тайных операций. А вы человек из этой сферы.

– Ну, если эта тема маньяков, которых якобы готовил КГБ для борьбы с диссидентами, то увольте. Я уже говорил об это с Серебряковым.

– Нет, не маньяков, – сказал Михаил. – Это тема использования «кукл».

– Вы имеет в виду те «куклы», которые используют мошенники при расплате за дорогие вещи?

– Нет. Я говорю о приговоренных к смерти, которых посылают на спецоперации.

– Это тема одного поля ягодки с маньяками. Я вряд ли чем-нибудь могу вам помочь

– Не отказывайтесь, Леонид Андреевич, – сказал Михаил. – Я вам дам рукопись. А вы напишете на нее заключение. И это будет вам дважды полезно.

– Почему полезно, да еще дважды?

– Потому, что вы увидите, как пишется сценарий и, возможно, приведете ваш текст к такой форме. Тогда шансы его повысятся. Это, во-первых. А, во-вторых, на чтение у вас уйдет некоторое время. Это место займет моя преемница. А я ей подскажу, что сценарий, который пробивает директор, находится на экспертизе у специалистов. Она с вами свяжется. И тогда вы встретитесь с ней и изложите свое мнение о сценарии фильма «Кукла». А она скажет вам свое мнение о вашей рукописи. Идет?

– Идет, – ответил Корбалевич. – Я оставлю вам свой номер телефона.


Виктор Сергеевич

– Дорого, дорого, – передразнил Ухналева Виктор Сергеевич и положил трубку на рычаг. – Давай продолжим наш анализ ситуации. Значит, ты прокачал Фарука, сказал ему, что не помнишь тему его доклада. Тогда как тему твоего доклада и даже стихи помнит он.

– Но мне не удалось получить подтверждение моим предположениям. А он перешел в наступлении, и мне пришлось отдуваться, вспоминать поэму «Шах-Аббас».

– Ты не уловил, было ли это искренним? Не обратил внимания на реакцию Фарука, когда ты задал ему вопрос о теме его доклада там, в Баку?

– Еще раз хочу сказать, что на саму реакцию я внимания не обратил, а вот на ответ и некую задиристость, а также подчеркивание того, что он в отличие от меня не бросил языкознание и литературу, обратил.

– Он полагает, что ты был занят другими делами?

– Он знает, что я занимаюсь турбизнесом, точнее, работаю на хозяина турфирмы.

– А потом тебя взялся экзаменовать Эрдемир?

– Да, он спросил, помню ли я «Шах-Аббаса».

– И довольно подробно стал тебя опрашивать. Какую цель он преследовал при этом, как ты полагаешь?

– Я думаю, что он тоже хотел посмотреть, насколько далеко я отошел от филологии. А может быть, мое появление на той конференции было случайным, точнее, легендированным? Это с одной стороны, а с другой – он всегда в беседе занимает позицию «над собеседником», позицию, с которой он может доминировать. И очень не любит беседы на равных. Его спор с Фаруком это показал.

– Потому он и Эрдемир…

– Но в этом эпизоде есть еще один аспект. Когда я все же пересказал сюжет, Эрдемир подвел некоторый итог, заявив, что страх – единственный стимул в управлении человеком. Ничто другое не может с ним сравниться. И что Восток был всегда мудрее, так называемого просвещенного Запада. Если бы Карл Маркс знал этот сюжет, он никогда бы не создал своего учения, а русские не попытались реализовать его на практике. Он еще раз подчеркнул, что на страхе держится весь мир. Именно страх побуждает человека вести правильный образ жизни, не покушаться на то, что на Западе называется правами человека.

– Наверное, твоя реакция на этот вывод была не той, что он ожидал?

– Почему вы так решили?

– Потому, что он не нашел на твоей физиономии должного понимания этой сентенции и стал, как сержант, тебя «строить». Вспомни, что было потом?

– Потом ему не понравилось мое отношение к курящей кальян женщине.

– Скорее всего, это был только повод. На самом деле, ты, сам того не желая, подверг некоторому сомнению ряд его мировоззренческих постулатов. И он стал тебя к ним прибивать в свойственной ему манере. Тебе стоит запомнить эту черту его характера. Это может пригодиться.

– Вы полагаете?

– Я уверен. Иначе, зачем же городить столь сложный огород.

– Возможно, разговор о хиджабах возник случайно. Потому что его контрагентом в споре оказался не я, а Фарук.

– А возможно, все наоборот. Потому что они спорили не на каморканском, а на русском. Этот спор был явно для тебя, это типичный вариант доброго и злого вербовщика, разновидность доброго и злого полицейского.

– Но в этом споре не было ничего, что оказалось бы полезным к склонению меня к сотрудничеству…

– Ты не прав, здесь все идет к одному. И порой незаметно для того, кого прибивают к своему берегу. Лао-цзы когда-то говорил, что вода, являясь мягкой и слабой, в преодолении твердого и крепкого непобедима, и нет ей по силе равных. Этим спором они прибили тебя к тому, что они нормальные люди, а не какие-нибудь монстры. У них есть свои взгляды на исламские традиции. И они могу поспорить друг с другом, все это вполне нормально с точки зрения современного человека, то есть тебя. Здесь Фарук был своеобразным либералом, а Эрдемир – ортодоксом. Разумеется, тебе была ближе позиция Фарука, поскольку ты у нас атеист. Так?

– Так.

– Вот видишь, психологически все выстроено правильно, я бы даже сказал высокопрофессионально… Ты читал 33-ю главу Корана?

– Нет.

– Напрасно, если она озвучена, то ты должен был хотя бы бегло с ней ознакомиться. Но это не главное, в ходе этого спора они подбили тебя к мысли, что даже такая большая страна, как Турция, находится в шаге от возвращения к ценностям, которым всегда следовала Каморкана. Причем они не вбивали тебе эту мысль прямо, каждый из них утверждал свою версию. Эрдемир говорил, что это вот-вот должно произойти, а Фарук выражал сомнение.

– Я не обратил на это внимания.

– О причинах, по которым ты не обратил на это внимания, мы уже говорили, сейчас давай исследуем всю изложенную тобой фактуру. Сразу же после этого спора, когда у тебя возникло мнение, что перед тобой такие же люди, как и ты, и в силу этого они не опасны, раздался телефонный звонок, который поставил точку в полемике. Напомни мне дословно, как это было?

– Я это помню до сих пор. Эрдемир послушал телефон и сказал: «Плохи твои дела, у тебя под ногтями эксперты нашли частицы красителя».

– Скажи, могут эти слова соответствовать действительности? Хотя, в определенном смысле, да. Ты держал «фальшивые» купюры, и краситель мог попасть тебе под ногти. Но это бытовой уровень, если разговор шел об экспертах, то простого наличия микрочастиц под ногтями для такого вывода мало. В этом случае предполагается, что ты не просто держал фальшивые купюры в руках. Ведь ты и сам не отрицаешь этого, а отрицаешь факт их изготовления. И именно в том случае концентрация красителя должны быть на порядок выше, чем тогда, когда ты просто держал их в руках. Здесь все как в том фильме про Штирлица, где он смог объяснить Миллеру, как отказались его отпечатки пальцев на чемодане русской «пианистки»[24]. Помнишь?

– Ну да, он сказал, что помог какой-то женщине перенести этот чемодан.

– Прекрасно, но этого достаточно для любителей шпионских сериалов, а у криминалистов сразу же возник бы вопрос, каким образом немецкий офицер, непременным атрибутом формы которого являются перчатки, взялся за чемодан голой рукой. Да еще и сам механизм нанесения отпечатков пальцев на поверхность чемодана отличается в том случае, когда ты осматриваешь его, от механизма нанесения его в том случае, если ты «помогаешь» этот чемодан поднести, взявши его за ручку.

Таким образом, констатируем, что и в данном случае это была фальсификация, или игра на фальсификации. Идем дальше. Эрдемир уехал, Фарук остался с тобой в номере ночевать, мотивируя это тем, что будет контролировать обстановку и в случае чего позвонит Эрдемиру. Но, скорее всего, у него была задача наблюдения за тобой, чтобы ты сгоряча не сбежал или не покончил с собой. Перспектива отсидеть много лет в турецкой тюрьме за фальшивомонетничество могла тебя к этому подтолкнуть. И он честно выполнил свою миссию и даже назавтра психологически подготовил тебя к последнему шагу в капкан вербовки, поскольку мастерки нагнетал обстановку со звонками Эрдемиру. Потом докладывал боссу о том, что в вестибюле полицейские. При этом он все время подчеркивал, что он человек маленький, что с Эрдемиром нужно дружить, хотя он и не простой человек. А дружить с ним нужно потому, что только он может вытащить тебя из капкана, в который ты попал. Одновременно с описанием трудностей выхода из сложившейся ситуации он разжигал огонек надежды, что, может быть, все обойдется, раз за дело взялся Эрдемир. Но вот явился Эрдмир и заявил, что все складывается плохо. Но и из этой плохой ситуации есть выход. Он просит своего друга возобновить уголовное преследование не прямо сейчас, а с завтрашнего дня. И таким образом оставляет для загнанной в угол мышки маленькую щелку. Однако тут же перекрывает ее заявлением о том, что щелкой можно воспользоваться, но тогда тебе будет хорошо, а ему будет плохо. Прекрасный психологический ход! Если учитывать то, что ты вырос в СССР и система воспитания там была коллективистской, и ты, как человек ответственный, должен был чувствовать некоторую вину за то, что своими действиями «подставил» человека, который тебе помог. И вот тут ты уже ничего не сможешь сделать, ты должен помочь тому, кто помог тебе. А если для этого нужно дать подписку, то ты ее дашь. Так и произошло?

– Да.

– Ну что же, это мягкий психологический вариант привлечения к сотрудничеству. В пятидесятые годы контрразведкой был выявлен агент одной из западных разведок, назовем его Павловым. Он был помощником военного атташе в одном из советских посольств. На допросе он рассказал о способе, с помощью которого его привлекли к сотрудничеству. Взяли его на встрече с агентом и предложили сотрудничать, но он отказался. Тогда на его глазах агента растворили в ванной с соляной кислотой и снова предложили сотрудничество.

– Господи, все так просто, слушаю вас и думаю, почему я все это не уловил сразу, хотя определенные догадки у меня были. Но у меня были и сомнения, уж очень ловко все складывалось…

– Ты бы все это уловил, если бы сдавал зачет по оперативной психологии. Ты все разложил бы по полочкам и сдал бы его на «отлично». Но когда эта психология касается непосредственно тебя, все знания и даже навыки куда-то улетучиваются. Вот так. Но прежде чем мы закончим наш разбор, а точнее, анализ случившегося, давай вернемся к одному интересному моменту. Он касается одного из качеств Эрдемира, которое ты, молодец, выделил, но должным образом не оценил.

– Вы имеете в виду его железную хватку?

– Нет, хватка – это человеческое качество. А я имею в виду качество профессиональное, выработанное определенным видом человеческой деятельности. Вот ты отметил, что Эрдемир хорошо, то есть почти правильно говорит по-русски, но каким-то газетным стилем. А что это значит? Это значит, что он много лет работал аналитиком в структурах, собирающих открытую информацию о странах, где говорят на русском языке, либо есть русские газеты.

– Я не обратил внимания на это.

– Ты обратил внимание, но дальше констатации факта не пошел. Большинство аналитиков мечтают уйти от этой рутинной работы и поработать «добывателями» информации, то есть уйти от «стола» и переместиться в «поле». Потому что в разведке именно это звено и является собственно разведывательным. Наверное, не исключение из этого правила и Эрдемир. Он «мужчина плюс железо», а его используют в качестве аналитика. Что из этого следует?

– Не знаю.

– Да все ты знаешь, просто не экстраполируешь на себя! Это значит, что он скоро появится в Беларуси. Тем более что недавно я прочитал в газете, что у нас в Минске открывает представительство Каморканы. Правильно?

– Правильно. Он уже появился.


Б.Н

Теперь нужно ознакомить Тимкина со средой, куда он непременно попадет, а вот останется или нет, зависит от него самого.

Поскольку Наташа Коледун представляет собой печатный орган НТС, следовательно, именно с этой организацией придется столкнуться Тимкину после того, как его информационно «подоят» спецслужбы.

Начинаем изучать историю создания и деятельности этой организации.

Знакомлю его со справкой по НТС.

В ней говорится о предшественнике НТС «Союзе русской национальной молодежи» (СРНМ). К 1929 году этот Союз объединил несколько аналогичных молодежных организаций и был переименован в «Национальный союз русской молодежи за рубежом». 1 июня 1930 года на Первом съезде представителей групп и союзов русской национальной молодежи было провозглашено создание единого Союза, объединившего молодежные группы в ряде государств Европы. На этом же съезде был выбран руководящий состав СРНМ, сформулирована идеология новой организации, принят временный устав.

Чуть позже в Белграде состоялся 2-й съезд СРНМ. На нем было изменено название Союза. С этого момента он стал именоваться Национальным Союзом Нового Поколения (НСНП). В Устав Союза был введен и новый пункт – возрастной ценз. Теперь в Союз могли поступать только родившиеся после 1895 года. Возрастной ценз, по мнению членов Союза, должен был оградить организацию от «грехов прошлого», под которым понималось влияние старых партийных деятелей, на которых возлагалась вина в том, что произошло в России.

Организация ставила целью свержение коммунистического строя в России. Она активно засылала свою агентуру в СССР, правда, слабо, а может, идеалистически представляя их работу там. Поэтому такая тактика не принесла успеха, после чего руководство НТС перешло на так называемую «молекулярную теорию», то есть заброску агентов, незнакомых друг с другом, которые должны были искать единомышленников, создавать островки будущей организации в СССР.

Для подготовки людей и переброски их в СССР с 1937 года в НТС были созданы специальные школы. Начало их функционированию положило сотрудничество НТС с польским Генеральным штабом. Это был взаимный интерес: члены Союза проходили подготовку на разведкурсах и уходили в СССР для выполнения заданий, а польские разведчики получали неисчерпаемый источник информации об обстановке в Советском Союзе.

Одновременно с этим был создан так называемый закрытый отдел НТС, который занялся всей конспиративной работой, возглавил его Околович.

Помимо агентуры накануне войны в СССР разными путями направлялись и печатные материалы НСНП, а для анализа советской печати и производства литературы в 1937 году была создана конспиративная база «Льдина». После войны центр НТС обосновался в лагере для перемещенных лиц под Касселем в Западной Германии. НТС вёл пропаганду среди эмигрантов и советских оккупационных войск в Германии и Австрии.

К началу пятидесятых годов в НТС опять стала модной «молекулярная теория», которая была модернизирована в соответствие с новыми веяниями. Согласно этой теории в Советском Союзе возможно создание мощной оппозиционной организации, ячейки которой – «молекулы» – никак не связаны друг с другом, но руководствуются одними целями и работают в одном направлении. Руководство по-прежнему осуществлялось из зарубежного центра.

И как бы ни хотелось руководству НТС выглядеть самостоятельными в проведении этой деятельности, финансирование ее и поддержка осуществлялись и осуществляются через структуры разведок стран-противников СССР.

Руководитель Нью-Йоркского отделения НТС так прокомментировал эту необходимость работы на западные разведки: «Руководство НТС в лице Поремского, Околовича, Романова, Артемова, Ольгского, Брандта, Редлиха полностью понимает наши требования и пытается со всей честью получить необходимые разведывательные результаты…

Вопрос сознательности в НТС – это сложный вопрос. Большинство его членов понимает, что финансовая поддержка их организации исходит из какого-то западного источника. Но они были бы охвачены ужасом, если бы знали, что в качестве цены за эту поддержку их руководство согласилось и находится под полным руководством и контролем со стороны Центрального разведывательного управления и “Сикрет интеледженс сервис”…»

Он же констатировал, что: «Недавний раскол в НТС вызван неквалифицированными действиями по использованию НТС в разведывательной деятельности, а также за счет возросшего контроля над организацией со стороны западных служб. Но этот раскол был полезен, потому что у руководства НТС остались реалистически мыслящие и преданные нам лидеры, готовые выполнять все наши задания и рекомендации по разведке. Однако в этом вопросе нужно соблюдать осторожность, чтобы не довести дело еще до одного раскола, который мог бы оставить нас наедине с лидерами НТС, но, по сути дела, без членов НТС, откуда мы черпаем свою агентуру».

Далее мы сделали перерыв, и я рассказал Анатолию, что спецслужбы используют эмигрантские организации не только для сбора информации, но и для конкретных акций в интересах спецслужб. Так, в 1953 году контрразведка пресекла высадку восьмерых американских диверсантов под Майкопом. Все они были рекрутированы из рядовых членов НТС.

В настоящее время в НТС разрабатывается новая методика доведения агитационных материалов до советских граждан. Эта операция получила кодовое название «Стрела». Суть ее проста: члены НТС из различных стран мира посылают пропагандистские материалы по конкретным адресам в СССР.

Фактически вся деятельность НТС делится на два направления: закрытая и открытая. Открытые операции имеют цель привлечь внимание мировой общественности к определенным фактам советской действительности, в частности, наличии в СССР оппозиции советской власти. Большинство открытых акций имеют адресатом западного обывателя. Закрытые операции направлены на те же цели, но рассчитаны они главным образом на население СССР. Для закрытых операций в НТС существовал так называемый Закрытый сектор. Исполнители закрытых операций, как из числа эмигрантов, так и иностранцев, именовались «орлами» и «орлицами». Сами же операции называются «орловскими».

Следующие дни я учил Тимкина шифровать тексты донесений, обнаруживать средства технической разведки и наружное наблюдение.

В конце нашего своеобразного «курса молодого бойца» мы отработали несколько вариантов связи на случай возможного провала. При возникновении ситуации опасности ему должен поступить сигнал о том, что «несуществующая» у него сестра благополучно родила мальчика. По получении этого сигнала он мгновенно переезжает в другой город и связывается по телефону с группой, которая будет обеспечивать его возвращение домой.

– Мне возвращаться в часть? – спросил Анатолий, когда я сказал, что больше мне обучать его нечему.

– Нет, ты отдохнешь здесь еще сутки, потом еще раз повторишь мне все, что будешь делать в ближайший месяц. И, самое главное, подумай и напиши письмо родителям. Оно будет лежать в материалах твоего дела. Вдруг возникнет необходимость как-то смягчить удар, который ты причинишь им своим поступком.

– А я смогу по возвращении рассказать им…

– Думаю, сможешь…

Тимкин убывает в часть, пишет рапорт с просьбой оставить его на сверхсрочную. Я в это время получаю ответ на свой запрос из Кстово. Коллеги информируют меня, что Тимкин был в отпуске, сообщил родителям, что намерен остаться на сверхсрочную службу. После характеризующих данных на Тимкина до моего сведения доводится информация о том, что «дядя изучаемого был репрессирован в послевоенные годы».

У коллег зверская интуиция, они шестым чувством определяют, что Тимкин не зря был взят в изучение. И если вдруг он совершит что-то противозаконное, то с их стороны было выявлено все, что могло косвенно свидетельствовать об этом.


Виктор Сергеевич

– Он уже вышел на тебя? – спросил Виктор Сергеевич.

– Да.

– Каким образом? У тебя есть домашний телефон или мобильный?

– Нет у меня ни того, ни другого. Он позвонил по телефону моей соседке.

– Неплохо, неплохо. А потом?

– Потом пригласил меня от имени одногруппника встретиться у фонтана в центральном сквере.

– И ты не догадался, кто тебя приглашает?

– Признаться, нет. Потому что буквально перед этим я встречался с одним однокашником…

– Ясно. А теперь я попробую предположить, что с тобой произошло дальше. Тебя пригласили в представительство?

– Да.

– Это была некая презентационная тусовка. Но Эрдемира там не было.

– Да.

– Как ты думаешь, почему?

– Один из его помощников сказал, что он срочно уехал в Москву.

– А теперь подумай, почему он не появился на этой тусовке.

– Наверное, не хотел светиться среди тех, кто мог о нем…

– Разумеется, специфика разведчиков, которые работают под дипломатическим прикрытием, в том, что они ведут себя не так, как дипломаты. Твое посещение представительства Каморканы – всего лишь посещение официального органа другого государства. И ты, и кто-то другой могут посещать его вполне официально и открыто. Но если кто-то из сотрудников не желает, чтобы тебя в этот момент видели с ним, то это наводит на мысль, почему он это делает?

В это время раздался телефонный звонок.

– Вы еще не закончили? – спросил Ухналев.

– Нет еще, – ответил Виктор Сергеевич. – Случай весьма сложный, потерпи. Еще полчаса.

– Лады, – ответил Ухналев.

– А далее должна быть встреча в представительстве, а потом перевод на конспиративную квартиру. Так?

– Так.

– Вот видишь, при всей надутости щек разведок и разведчиков схемы их работы настолько примитивны, что хочется сказать: ребята ваши уши видны везде. В общем, ситуация понятна. Будем думать, как вытаскивать тебя оттуда. Без участия государства тут не обойтись. А значит, пиши бумагу. Текст я тебе продиктую.

После написания заявления в КГБ, Виктор Сергеевич отпустил Расима, договорившись с ним о связи по телефону, и стал ждать Ухналева.

Тот не заставил себя долго ждать. Явившись, он стал ворчать о том, что коллега столь бесцеремонно использовал его квартиру, а потом пригласил Виктора Сергеевич на кухню, где стал кипятить воду, готовясь заварить кофе.

– Не ворчи, – сказал ему Виктор Сергеевич.

Ухналев заварил кофе и поставил перед гостем стакан воды. Виктор Сергеевич удивленно поднял глаза на хозяина квартиры.

– Сразу видно, что ты не прошел школы Володи Бязева, – сказал Ухналев.

– И кто такой Бязев? – спросил Виктор Сергеевич.

– Бязев был нашим сотрудником в Карлхорсте в пятидесятые годы и страноведом-любителем.

– Все ясно, – сказал на это Виктор Сергеевич. – Видимо, это традиция немецкой кухни?

– Да, именно так. Это традиция и одновременно практическая и полезная вещь. Если кофе крепкий, то вода смягчает его действие.

Они выпили по чашке кофе, и Виктор Сергеевич сказал:

– Дело серьезное, надо связаться с нашими из контрразведки.

– Надо, значит, свяжемся, – ответил на это Ухналев. – Чья страна?

– Восточная.

– Так, а кто же занимается такими странами?

– Хрен его знает, раньше все было проще. Был главный противник, были противники региональные, а сейчас многие с нами не имеют даже границ и противниками не считаются.

– Я позвоню Корбалевичу, по-моему, это по его ведомству, – сказал Ухналев.

– Звони, – произнес. Виктор Сергеевич. – Ты позже меня ушел на пенсию, тебя помнят лучше.

– Да никто нас не помнит по практической работе, – ответил Ухналев, – другое дело, что многие практики прошли когда-то через Высшие курсы.

Ухналев набрал номер телефона Корбалевича.

– Леня, – сказал он в трубку, – как ты, жив, здоров?

– Вашими молитвами, – ответил Леонид.

– Леня, мы о тебе действительно молимся. Ты не мог бы приехать ко мне, дело весьма срочное.

– Может быть, вечером? – спросил Леня.

– Можно и вечером, но тогда ты не увидишь еще одного своего препода, который сидит у меня и ждет тебя, так же, как и я.

– Тогда еду, – сказал Корбалевич. – Напомните номер дома и квартиры. Хорошо, что вы позвонили. У меня к вам было несколько вопросов.

– Ну, вот, а ты говорил «вечером». Зачем же откладывать на вечер то, что можно сотворить днем? Мы тебя ждем.

Корбалевич появился через час. Он поздоровался с хозяином квартиры, снял в прихожей туфли, прошел на кухню и увидел там Виктора Сергеевича.

Он еще раз поздоровался и сказал:

– Не ожидал, не ожидал.

– Чего не ожидал, – спросил его Виктор Сергеевич, – такой концентрации старых разведчиков на девяти метрах кухни Ухналева?

– Нет, – ответил Корбалевич, – вас не ожидал увидеть.

– Хватит удивляться друг другу, – сказал Ухналев, – чай, кофе или сразу к делу?

– Давайте сразу к делу, – ответил Корбалевич.

– Тогда я даю слово Виктору Сергеевичу, – сказал Ухналев.

Получив слово, Виктор Сергеевич рассказал Корбалевичу о том, что приключилось с Расимом.

Выслушав его, Корбалевич спросил:

– И что же вы хотите от меня?

– Леня, – сказал ему Ухналев, – ты же контрразведчик. Когда тебе говорят о вербовочных подходах к гражданину твоей страны, ты должен, как хороший охотничий пес, делать стойку.

– Времена изменились, – ответил Корбалевич. – Сейчас мы со всеми дружим и если и работаем, то только слегка отслеживая обстановку.

– Ты хочешь сказать, что данный сигнал не представляет для контрразведки никакого интереса?

– Именно. Что за страна Каморкана? Государство на Ближнем Востоке. Какую угрозу национальным интересам нашей страны она может создать? Вы знаете?

– Нет.

– Вот и я не знаю.

– Леня, – произнес Виктор Сергеевич, – о чем ты говоришь? Гражданина твоей страны завербовала иностранная разведка, а ты говоришь, что это не представляет для тебя, контрразведчика, никакого интереса.

– Но это действительно так.

– Хорошо, – сказал Виктор Сергеевич, – а если этот гражданин напишет заявление, в котором изложит эти обстоятельства? Как вы на это отреагируете?

– Я знаю, как на это отреагирует мой начальник. Он скажет: «Вместо того чтобы заниматься делом, ты в шпионов играешь».

– Да? – удивился Ухналев. – И давно у вас так?

– Да так везде, разве только у нас?

– Что будем делать? – спросил Ухналев Виктора Сергеевича. – Без государственной поддержки нам не справиться.

– Уточним еще раз возможную реакцию на заявление Расима, – сказал Виктор Сергеевич и обратился к Корбалевичу: – Леня, вот тебе конкретная бумага, ты ее прочти и скажи, какую резолюцию может оставить на ней твой начальник.

Корбалевич взял заявление Расима и внимательно прочел.

– Ну, – сказал Ухналев, – что будет в правом верхнем углу после прочтения текста твоим начальником?

– Боюсь, что мой начальник вернет эту бумагу мне без всякой резолюции.

– Да, времена настали в контрразведке… – протянул Ухналев. – Что будем делать, коллеги?

– Есть один выход, – сказал Виктор Сергеевич.

Он взял чистый лист бумаги и стал переписывать заявление Расима заново.

Ухналев с Корбалевичем наблюдали за ним.

Виктор Сергеевич переписал текст, немного подумал, написал ниже: «Прошу рассмотреть мое заявление и дать ответ по существу», – и приписал: «Старший лейтенант запаса Р. Сатыпов».

– Когда понесешь заявление начальству, дождись его реакции, а потом поясни, что заявитель – наш запасник, и он не шизофреник и может отличить вербовочный подход от всех других. Также можешь добавить, что парень вполне адекватен и, если вы не отреагирует на заявление, он собирается пойти на прием в Администрацию…

– Хорошо, – сломался Корбалевич, – давайте бумагу.

Он сложил листок вчетверо, попрощался с Виктором Сергеевичем и направился к выходу из квартиры. Ухналев пошел его провожать.

– А я-то тебе зачем понадобился? – спросил он Корбалевича, когда тот уже взялся за ручку двери.

– О, совсем забыл, – сказал Корбалевич, – у меня есть мемуары одного вашего коллеги, не могли бы их посмотреть и кое-что прокомментировать.

– Приноси, – сказал на это Ухналев, – будет любопытно взглянуть.


Корбалевич

– Здравствуйте, – раздался голос, который показался Корбалевичу знакомым, – с вами говорят из киностудии «Беларусьфильм». Не могли бы вы пригласить Леонида Андреевича.

– Конечно, мог, Светлана, – ответил Корбалевич. – Я и есть Леонид Андреевич.

– Ой, я вас не узнала, богатым будете! Наш новый главный редактор хотел бы с вами встретиться по поводу…

– Сценария фильма «Кукла».

– Да.

– Как зовут вашего нового главного?

– Валентина Александровна.

– Не может быть.

– Почему?

– Потому что мне всегда не везло с Валентинами Александровнами, – сказал Корбалевич. – Я буду у вас после обеда.

– Хочу вас предупредить, – сказал Света, – Валентина Александровна у нас человек серьезный, не чета Михаилу. К тому же Михаил почему-то априори был к вам благосклонен. Чего я не могу сказать о Валентине Александровне.

– Бог не выдаст, свинья не съест, – вырвалось у Корбалевича. – До встречи.

То, что у нового главного редактора имя-отчество его бывшей жены, не сулило ничего хорошего. Но Корбалевича это не могло остановить. Он всегда шел до конца в любом деле, будь то конспиративное мероприятие по контролю за передвижением установленных разведчиков, либо пробивание мест в общежитиях для молодых сотрудников своего отдела. Правда, если в проведении оперативных игр это было нормой и даже искусством, которым владели не все сотрудники, а только те, кому этот дар был дан Господом, то в обычной жизни он никогда не пользовался имеющимся у него арсеналом. Потому что в силу своего воспитания воспринимал оперативные заморочки, как интриганство, а оное считал чем-то постыдным и недостойным мужчин занятием.

Об этом же когда-то ему и другим курсантам говорил Б.Н.

Он сидел за столом в классе и, подняв вверх указательный палец, словно вбивал им в головы будущих контрразведчиков жизненные принципы, несоблюдение которых приводит к профессиональным и человеческим катастрофам: «В нашем “цирке” вас научат делать различные фокусы, однако это значит только то, что вы можете их делать только на арене. А потом, – он хитро щурился и добавлял: – Жизнь еще может простить вам, если кто-то будет использовать навыки легендирования перед своей женой, после длительных отлучек».

После обеда Леонид поехал на киностудию. В портфеле у него лежал сценарий фильма «Кукла», который он читал несколько вечеров подряд.

Новый главный редактор встретила его в том же кабинете.

Валентина Александровна сидела на месте Михаила за столом, на котором были все те же бумаги и рукопись. И даже рукопись Б.Н. была на своем месте.

– Я ждала вас, – сказала она после приветствия. – Миша сказал, что нашел человека, который может дать объективную оценку данному сценарию. Я вас слушаю.

– Что уж так с места в карьер? – сказал Корбалевич. – Давайте определимся в том, чего бы вы хотели от меня услышать. Я не силен в кинематографических условностях. И Миша просил оценить рукопись с позиций профессионала, который знает некоторые закономерности проведения подрывной деятельности.

– Пусть будет так, – сказал Валентина Александровна. – Начнем с концепции.

«Боже мой», – подумал на это Корбалевич.

– Мне трудно что-либо говорить о киношной концепции, но концепция актуальности так называемых «кукл» ушла в небытие лет десять назад. А появилась она в разгар перестройки, и автором ее был небезызвестный перебежчик Резун, он же Суворов. Суть ее в том, что в СССР спецназ готовится к спецоперациям на так называемых «куклах», то есть приговоренных к смерти заключенных. Ваш же сценарист пошел еще дальше, он перевел ситуацию в другую плоскость, приговоренный к смерти не только является «куклой», то есть неким тренировочным мешком для диверсантов, но и направляется в тыл для выполнения заданий. Что уж ни в какие ворота не лезет.

– Почему же не лезет? – перебила его Валентина Александровна.

– Потому что приговоренный к смерти неадекватен для того, чтобы выполнять такие задания.

– Вы хотите сказать, что таких фактов не было?

– Я хочу сказать, что сценарий, написанный на фундаменте явно надуманного, не будет иметь эффекта воздействия на зрителя.

– Но ведь дыма без огня не бывает, если это описано, то хотя бы единичные факты такого встречались.

– Эта провокация появилась в разгар так называемой гласности. Причем Резун вбросил ее вовсе не для читателя нашего, родного, а для читателя западного. Именно перед ним в первую очередь была необходима дискредитация советского строя или, как модно было говорить тогда, политического режима. Это было одно из многочисленных лык в строку разрушения цивилизационного конкурента. Этот факт еще раз подтверждал западному читателю, что СССР варварская страна. Вот так они там живут, вот так готовят они своих спецназовцев. А за всем этим стоит интересный вывод. Раз они так живут, раз они не цивилизованы, то и поступать с ними можно не по цивилизованным нормам. Это что касается концепции. Что же касается деталей, то в тексте много ляпов, особенно в тех эпизодах, где герой обучается в некоей разведшколе, готовится для заброски в тыл Красной армии.

– Мне казалось, что это самые безупречные эпизоды, – сказала главред.

– В этих эпизодах постоянные схватки на ножах. Конечно, боевая подготовка являлась элементом подготовки агентуры противника для заброски в тыл, но не это было главное. И самое смешное – курсанты этой школы носят немецкую форму и обращаются друг к другу так, как это принято в вермахте.

– Но это же немецкая школа.

– Да, но она готовит агентов для работы в тылу Красной армии. В таких разведшколах вся подготовка проходила по уставам Красной армии, в них были воинские звания, которые были в то время в Красной армии, советское обмундирование и вооружение.

– Вам приходилось когда-нибудь видеть голливудские военные фильмы? – спросила главред. – В них тоже мало той достоверности, о которой вы говорите, но они пользуются успехом у зрителя. Мало того, они не стесняются показать плохого военного чиновника и командира или даже сенатора. Тогда когда у нас…

– Я могу ответить на этот вопрос, потому что он почти не связан с кинематографом, хотя речь пойдет именно о нем. Кинематограф в Америке – одновременно развлекатель, пропагандист и… своеобразная форма обратной связи верхов и низов. В частности, политическое кино в США как бы показывает власти ее портрет в зеркале массового сознания.

– Вы специалист по американскому кино?

– Нет, я специалист по противодействию подрывной деятельности. В американском кино достаточно разработана традиция делания фильмов о борьбе одиночки с системой. Типичная ситуация античного мифа – герой против богов. Но в противоборстве с богами герой всегда проигрывает, поскольку всем понятно – нельзя выиграть у космоса, и мифы древности лишний раз иллюстрировали незыблемость мироздания. Поэтому герои первыми попадают под нож космических закономерностей, или по-нашему – под каток истории. Голливуд же придумал иную схему: гражданин – примерный обыватель против частей системы (в отличие от европейской, в том числе российской традиции, где одиночка воюет или противостоит системе и, таким образом, изначально расшатывает или подрывает ее). В голливудской схеме общественный строй в целом неплох. Но в отдельных частях его иногда возникают неполадки. Смысл такой схемы прост. В сложном и динамичном обществе всегда возникают проблемы, но общество всегда с ними справляется. В каждой такой ленте присутствует неизменный хэппи-энд. В такой стране, как США, плохие парни всегда обречены на поражение. Для советского диссидента врагом была вся система власти, любой ее институт вызывал неприятие, все как на войне – с врагами водку не пьют. В американском кинематографе предметом озабоченности становится не вся система, а отдельные ее части, которые по каким-то причинам выпали из прямого демократического контроля.

– Но ведь как закручено, как смотрится. Мы словно примериваем ситуацию на себя, – произнесла Валентина Александровна.

– Интерес к таким фильмам объясняется еще и интересом налогоплательщика к тому, что делается у него за спиной. По рассматриваемой схеме такой ответ выглядит следующим образом: конечно, вы не в курсе всего, что происходит, но беспокоиться нечего, крутые, но честные парни вмиг остудят любого негодяя. В нашем кинематографе эта схема выглядела так: «Если кто-то, кое-где у нас, порой…».

– Этот тезис из известных агиток советских времен…

– Вы вкладываете в понятие агитки больше иронии, чем следовало бы, потому что голливудские фильмы это те же агитки, но снятые с пониманием особенностей человеческого сознания и с учетом одного удивительного качества кинематографа, к которому мы еще вернемся. А сейчас о некоем идеологическом шаблоне голливудских фильмов. В США в сознание зрителя внедряется конструкция «государство – это мы». А у нас, особенно в перестройку, кинематографисты стали участвовать в иной игре, где государство это «они». Они повели себя как те шахтеры, которые стучали касками и разрушали советский строй. Но как только они его разрушили, они же первыми и пострадали от этого.

– А итальянские социальные фильмы?

– Итальянцы попали в тот же капкан, что и мы. В шестидесятых годах в итальянском кино был всплеск политической темы. Но посмотрите, как все это непохоже на американское кино. Основа тех итальянских фильмов – разоблачительный пафос, раскрывающий коррупцию во власти, связи с мафией, несовершенство судебной системы и т. д. Уклон этих фильмом был в сторону идейности. Американцы же выбрали путь зрелищности. Я уже говорил об этом качестве, главном качестве кинематографа. Поэтому политические агитки итальянского кино значительно уступают по силе воздействия на зрителя американским политическим фильмам. То есть американским агиткам, поскольку последние используют главное качество кинематографа – зрелищность. Кроме того, в США кино не просто отражает реальность, оно формирует ее. Это своеобразный американский «опережающий» миф, способ влияния на суждения и оценки. И в результате своими фильмами американцы укрепляют свою систему, тогда как итальянцы и мы расшатывали ее в шестидесятые, и восьмидесятые. Впрочем, мы до сих пор делаем это. Уже и Берлинской стены нет, а мы все стучим по ней молотками.

Наверное, последнюю фразу не стоило произносить.

– Хорошо, – сказала главред. – Спасибо за работу.

– Не за что, я только ответил на вопросы, какие поставил мне Михаил неделю назад, а вы сегодня.

– Вот и ладненько, – сухо произнесла Валентина Александровна, всем свои видом показывая, что разговор с этой минуты закончен.

Но Корбалевич не был намерен соблюдать дипломатический этикет дальше.

– Как моя рукопись? – спросил он.

– Еще не смотрела, – ответила главред. – Вот войду в курс текущих дел, тогда возьмусь за сценарии. До свидания.


Виктор Сергеевич

– А ты фальсификатор, – сказал Ухналев, проводив Корбалевича и вернувшись в комнату.

– Ничего подобного, – ответил Виктор Сергеевич, – это всего лишь способ преодоления бюрократизма, свойственного спецслужбам.

– Но ты же написал другое заявление!

– Я просто откорректировал его для наших бюрократов.

– Знаешь, такие коррекции плохо кончаются. На Львовских курсах я учился с одним сибиряком. Он был из украинцев, но после войны остался жить в Сибири. Так вот, работал он в одном из провинциальных отделений, и был у него крутой начальник. Попал им в поле зрения один из бывших полицаев, который убежал в Сибирь и до поры до времени там скрывался.

– О нем не знали? Или он был в розыске?

– Был он в розыске. Причем его земляки и наши коллеги знали, что он в Сибири, и пытались вытащить его на Украину, чтобы арестовать там и отчитаться за операцию по розыску.

– Ясно, а коллеги из Сибири тоже хотели реализации.

– Да.

– Так что же им мешало его арестовать?

– Бюрократизм, присущий системе. Арестовать его можно было только после того, как им из Украины в Сибирь выслали бы его уголовное дело.

– Так запросили бы официально.

– Запрашивали несколько раз, но украинцы делали вид, что никаких запросов к ним не приходило. А наш объект розыска уже собрался возвращаться на Украину или, как сейчас говорят, в Украину.

– И причем здесь бюрократизм?

– Слушай дальше. Начальник нашего коллеги просит его написать в письме, которое должен получить бывший полицай, приписку по-украински: «Тоби шукають».

– Это чтобы тот не уехал в Украину?

– Разумеется.

– А потом?

– А потом дает команду своему подчиненному подготовить еще один запрос, но в трех экземплярах: один в адрес коллег, другой – в дело, а третий в адрес КГБ Украинской ССР для контроля.

– Но это обычная практика.

– Да нет, не совсем обычная. Если посмотреть, то начальник маленького подразделения в Сибири дает указание КГБ Украинской ССР проконтролировать выполнение отправки дела в Сибирь.

– Я уже догадался, третий экземпляр никуда не отправили.

– Правильно, его никуда не отправили, но указанный в рассылке третий экземпляр свою роль сыграл. Украинские коллеги мгновенно выслали дело, а сибиряки арестовали бывшего полицая.

– А причем тут «плохо кончаются»?

– Прошло несколько лет, и за такие вещи тот начальник сел в тюрьму.

– Скорее всего, он сел за другие вещи, поскольку то, о чем ты рассказал, понятно только нам с тобой.

– Да, ты прав, я просто хотел обострить ситуацию. Если хочешь, гиперболизировать ее.

– Считай, что ты добился этого, – сказал Виктор Сергеевич. – Мы с тобой оперативно сработали, и я перед тобой должник, сгоняй в магазин за закуской, а коньяк я принес с собой, как обещал.

– Ну, ты предусмотрительный!

– Нет, я просто знал, как будут развиваться события. Интуиция, знаете ли…

Ухналев сходил в магазин и начал готовить закусь: нарезал колбасы, огурцов, порезал сыр и хлеб. Виктор Сергеевич наблюдал за этим, а потом извлек из портфеля бутылку «Текилы».

– Ну, разве это коньяк? – сказал на это Ухналев.

– Это гораздо экзотичней, – ответил Виктор Сергеевич, – тем более что я приобрел это в Мексике.

Ухналев взял в руки бутылку и тщательно осмотрел ее.

– Она сделана во Франкфурте-на-Майне, – сказал он. – Зачем ты пытаешься ввести меня в заблуждение?

– Для того чтобы жизнь наша была романтичной, а то за всю жизнь у нас с тобой не было ничего интересного.

– Ты имеешь в виду погони, стрельбы или провалы?

– И их тоже.

– Ладно, об этом поговорим потом. Сейчас выпьем, но учти, я пью не больше рюмки, а при хорошем раскладе две. Сосуды, знаешь ли…

– Хорошо, но перед тем, как пить, я научу тебя пить «Текилу».

– Ты полагаешь, что она пьется как-то иначе, чем все водки на свете?

– Конечно.

Виктор Сергеевич налил «Текилу» в рюмки.

– Для того, чтобы пить «Текилу», нужен еще один элемент закуски – лимон и соль, – сказал он.

Ухналев кряхтя поднялся со стула и пошел к холодильнику. Он открыл дверцу и вдруг спросил:

– А если лимона не окажется, мы ее пить не будем?

– Будем, – ответил ему Виктор Сергеевич, – но без удовольствия.

– Вот так всегда… – произнес Ухналев. – Обещают поставить бутылку коньяка, а потом приносят какую-то гадость, которую без лимона и соли пить невозможно.

Лимон нашелся. Ухналев взял его и положил перед Виктором Сергеевичем. Тот отрезал пластик плода, взял его большим и указательным пальцем, насыпал в ямку между этими же пальцами соли, лизнул ее, затем опрокинул рюмку в рот, а потом зажевал пластиком лимона.

– Господи! – произнес Ухналев. – Какая ж это должна быть гадость, чтобы ее так закусывать?

– Зато пробирает, – сказал Виктор Сергеевич. – Попробуй.

– Да уж придется, – ответил на это Ухналев и повторил маневр коллеги.

Они закусили сыром, немного подождали и выпили еще по рюмке.

– Смотри, как стало тепло, – сказал Ухналев.

– А ты не хотел пить, кочевряжился, – улыбнулся Виктор Сергеевич. – Налить еще?

– Нет, хватит. Засядько меру знает.

– Какой Засядько?

– Министр угольной промышленности после войны.

– А при чем тут он?

– Существует легенда о том, что его долго не назначали на эту должность, поскольку ходили слухи о том, что он крепко пьет. И вот однажды его вызывает Сталин и предлагает пообедать, а во время обеда наливает стакан водки. Засядько выпивает этот стакан, Сталин наливает ему еще один. Он его тоже выпивает. Сталин предлагает третий, но Засядько отказывается. «Почему?» – спрашивает Сталин. «Засядько меру знает», – ответил будущий министр. С тех пор, когда Сталину говорили о том, что Засядько пьет, он отвечал: «Пьет, но меру знает».

– Да, а я этого не знал… – сказал Виктор Сергеевич. – Как ты думаешь, нам удастся помочь Расиму?

– Не знаю.

– А что тебе говорит твоя интуиция?

– Она сейчас молчит, наверное, все это ее не затрагивает.

– А были моменты, когда она говорила тебе, что сейчас нужно сделать это, иначе…

– Были, – сказал Ухналев. – Уже работая в Карлхорсте, я готовился к длительной командировке в одну из европейских стран. И все уже было готово, как вдруг разоблачили Пеньковского. А поскольку он сдал многих, тут же стали выводить тех, кого он знал и мог сдать и американцам и англичанам.

– Ты был знаком с ним?

– Нет, все было гораздо мельче. Однажды в Карлхорсте я зашел в кабинет к одному коллеге. У того был гость. Мы немного посидели, выпили по чашке кофе и разошлись.

– Все понятно, этим гостем оказался Пеньковский.

– Да, и руководство перестраховалось, предполагая, что он меня засветил перед своими хозяевами.


Корбалевич

В четверг после физо, Корбалевич появился в кабинете. Он ответил на несколько звонков по телефонам оперативной связи, как вдруг зазвонил городской.

Корбалевич снял трубку. Это был Серебряков, который после штампованных приветствий сказал:

– Вы можете взять рукопись. Она у меня.

– Как она к вам попала?

– Я был на студии, и мне ее отдали для передачи вам.

– Ясно. А передать прямо мне им было не с руки?

– Думаю да. Но об этом я расскажу при встрече. Где я могу увидеть вас?

– Если вас устроит, то за памятником Дзержинскому, там есть лавочки. Знаете?

– Да кто же не знает этого сквера? Буду там через тридцать минут, – произнес Серебряков и ехидно добавил: – В моих руках будет журнал «Огонек».

От главного входа в здание КГБ до указанного сквера три минуты ходьбы, с учетом того, что на светофоре на переход центрального проспекта может гореть красный цвет. И Корбалевич прибыл в назначенное место минута в минуту. Однако Серебрякова еще не было.

Корбалевич уселся на лавочку и подумал, что Б.Н на это сказал бы: «Кто тебя за язык тянул?» Сам назначал время, сам его и соблюдай. Но что Серебрякову принципы, которые когда-то внушал курсантам Б.Н.?

Это для курсантов он был, если не Богом, то одним из его заместителей. И если бы Корбалевич рассказал о нем Серебрякову, тот, наверное, никак не оценил бы ни человеческих, ни профессиональных качеств Б.Н.

В первый раз Корбалевич увидел Б.Н. восемнадцать лет назад, когда его зачислили на высшие курсы КГБ СССР.

Он как сейчас видел класс на втором этаже нового здания курсов, с большими окнами, выходящими во двор, и группу сокурсников в новой форме, со скрипящими ремнями и пахнувшими ваксой сапогами.

И вдруг следует команда: «Товарищи офицеры!»

Группа с грохотом, в котором уже присутствует некий шик, вскакивает со своих мест, приветствуя высокого, еще нестарого полковника, который легким взмахом руки останавливает доклад командира группы и просит всех сесть.

Потом он садится за преподавательский стол, берет в руки список курсантов, но смотрит поверх него на тех, кто сидит перед ним, а затем произносит:

– Здравствуйте. Меня зовут Б.Н., на время вашей учебы в нашем «Институте благородных девиц» я буду у вас классной дамой…

Размышления Корбалевича прервал возглас Серебрякова:

– Прошу прощения, меня задержали на подходе к скверу.

– Хорошо, что вас не задержали вообще, – произнес Корбалевич.

– Это шутка? – спросил Серебряков

– Разумеется. Ведь в уголовном кодексе нет статьи, которая предусматривала бы ответственность за опоздания на свидания, встречи и так далее. Так о чем вы хотели сообщить мне не по телефону?

– Леонид Андреевич, – сказал Серебряков, – я не хотел говорить с вами по телефону не потому, что я не доверяю телефону. Мне не хотелось вести разговор в присутствии моих подчиненных, у которых есть друзья и знакомые на студии.

– Вы полагаете, что факт того, что меня послали…

– Нет, нет! Прежде всего, ваша ведомственная принадлежность не дает им возможности прямо послать вас вместе с рукописью подальше. Но факт отказа не связан ни с содержанием рукописи, ни с ее нужностью или ненужностью для общества.

– А с чем же он связан?

– Понимаете, у людей сторонних бытует мнение, что редакторы только и делают, что ищут хорошие тексты и талантливых авторов, для того, чтобы открыть им зеленую улицу. На самом деле, в кино гораздо больше, чем в издательской деятельности, всяких барьеров на пути от сценария к зрителю. Если в литературе я найду приличный текст, на котором могу заработать деньги, я его приму, и для меня будет все равно, кто его автор. Пусть даже он будет непрофессиональный литератор. В кино между автором сценария и конечным продуктом стоят редакторы, у которых свой интерес, потому что многие из них тоже пишут сценарии, и все остальные тексты для них сразу являются непроходными. Следующий барьер – худсовет. На нем индивидуальную работу обсуждают коллективно. Все это напоминает групповой секс, и ни у кого не возникнет ощущения некоего извращения от искусства, хотя все знают, что ребенок может родиться только от одного участника этого групповичка. Но его, скорее всего, к телу не допустят. Потом, если сценаристу повезет, за дело берутся режиссеры. Кстати, они тоже любят влезать в сценарии, но не для того, чтобы прибить его к канонам жанра, а чтобы поделить гонорар с автором. Потом наступает очередь организаторов съемок. Это и продюсеры, в руках которых финансы, и производственники, у каждого из которых собственное прочтение текста и собственное понимание или не понимание замысла сценариста…

– Зачем вы все это мне рассказываете?

– Затем, чтобы вы поняли: если вы написали приличную вещь, но не входите в кинематографические круги, то вряд ли эта вещь попадет на экран.

– Вы же сами рекомендовали мне отнести ее на студию.

– Знаете, я, как игрок в лотерею, надеялся, что, может быть, вы станете исключением из этого правила.

– И что вас привело к такой мысли? Тот текст, который вы читали?

– Нет. Впрочем, из того текста можно сделать любую вещь – хорошую и плохую. Правда, нужно определиться с критериями, по которым будет оцениваться эта вещь.

– А разве таких критериев не существует?

– Существуют, но именно вокруг них и происходят манипуляции. Как только появляется вещь с признаками, которые подходят под некоторые критерии, все участники процесса вдруг заявляют, что она как раз и не соответствует этим критериям.

– Но это же абсурд! Если существует белое, то оно – белое, а черное является черным.

– Ой ли, Леонид Андреевич, так ли это? Возможно, в том здании, откуда вы только что вышли, это так, но во всем остальном мире все совсем иначе.

– Не переоценивайте людей, которые работают в этом здании, они такие же, как и все. Только их калибруют и обучают определенным образом.

– Пусть будет так. И пусть у некалиброванных будет надежда, что есть структуры, где служат люди, у которых заявления, слова и действия не расходятся. Но вернемся к нашим проблемам. Я издателем стал пять лет назад, а раньше тоже писал прозу и предлагал ее издателям.

– И что из написанного вами было напечатано?

– Ничего.

– Вы плохо писали?

– Нет, по канонам, которые существовали тогда, это была вполне сносная проза и даже в определенной степени оригинальная. Но ее не печатали, причем мне присылали рецензии, в которых указывались недостатки и были советы учиться у классиков.

– Почему же вы не стали учиться у классиков?

– Большего дебилизма, чем советовать учиться у классиков, придумать трудно. Дело в том, что хорошая литература не терпит повторений ни в большом, ни в малом. А здесь тебя прямо подталкивают если не к плагиату, то к компиляции или заимствованию. И вот однажды один из издателей пригласил меня поработать у него редактором. Сразу скажу, что я оказался хорошим редактором, я быстро усвоил все, что нужно, а потом, когда мой благодетель создал собственное издательство, я стал его правой рукой, а потом и директором «Протея».

– А куда делся благодетель?

– Я уволил его по служебному несоответствию.

– Понятно, но меня больше всего заинтересовало понятие «хороший редактор».

– Я не знаю, что такое «хороший редактор», точнее, не могу дать этому феномену определения. Зато я знаю, как учил меня работать мой благодетель. Он как огня боялся действительно хороших и оригинальных вещей.

– Почему?

– Потому что они оригинальны, а следовательно, новы и непонятны многим. А раз так, то и широкого круга читателей у них не будет. Здесь все как с той коровой-рекордисткой.

– Какой коровой?

– Ах, Леонид Андреевич, сразу видно, что вы в те времена не работали плотно с сельским хозяйством. Во времена перестройки многие наши председатели колхозов бросились изучать опыт ведения сельского хозяйства за границей. И вот однажды приезжает такая делегация к какому-то фермеру посмотреть его коров. Тот показывает им свое производство. И один из председателей спрашивает: «А сколько килограммов дают ваши коровы-рекордистки?» Фермер не понимает, что это такое. Тогда переводчики с грехом пополам объясняют ему это. И фермер говорит, если бы у меня завелась такая корова, то я собственноручно бы ее зарезал.

– Почему?

– Потому что там производство молока, а не соцсоревнование коров. Там необходимы коровы одного размера, чтобы не было проблем сооружать им нестандартные стойла, и одной производительности продукта, чтобы не было необходимости додаивать их руками и так далее.

– Какое это имеет отношение к нашим проблемам?

– Самое прямое: современное кино и издательское дело чем-то похожи на любое другое производство.

– Но мы начали не с того, как я понимаю, у меня не было шансов с самого начала. Так?

– По этим критериям так. Но у вас было то, что все-таки давало вам шанс.

– Что же это такое?

– И вы при всей своей психологической прозорливости не догадываетесь?

– Нет.

– Это установка на положительный результат.

– И только?

– Вам этого мало?

– Но это не дало мне результата.

– Это не дало вам результат в сфере, которую вы плохо знаете и неадекватно оцениваете. То есть вы видите ее идеально, а если бы вы видели ее так, как она действительно выглядит, плюс к тому учитывали бы подводные течения, то выигрыш был бы на вашей стороне.

– Знаете, один из моих преподавателей запрещал мне использовать профессиональные навыки в бытовых ситуациях. Он говорил: нечестно боксеру драться на улице.

– И совершенно напрасно он так говорил. Ведь против вас работали этим же оружием и не испытывали при этом неловкости. Вам трудно представить, но у вас уже никогда не сложатся отношения с главредом. И знаете почему?

– Я плохо отозвался о сценарии фильма «Кукла»?

– Нет, вы обозвали ее свиньей.

– Я никогда такого не говорил, хотя…

– Вот видите, хотя…

– Я сказал: «Бог не выдаст, свинья не съест».

– Правильно, охотно верю, что так и было. Но те, кто в отличие от вас не имеют положительной установки на результат, видят мир иначе. И там любое лыко в строку, если оно есть.

– А если нет?

– Не переживайте, если бы этих слов не было, их обязательно бы придумали.

– Почему?

– В соответствие с той же отрицательной установкой. Ну, как я разрушил мир, который вы считали идеальным?

– Классно.

– Ну, вот и ладненько, вот вам рукопись. Буду рад чем-нибудь вам помочь в будущем.

Серебряков поднялся с лавочки и пошел прочь. Корбалевич некоторое время смотрел ему вслед, а затем вернулся на службу.


Б.Н

Я вывел Тимкина на немцев контрабандистов, которые благополучно провели его через границу, а сам вернулся в Карлхорст.

Сразу по возвращении получил отписанный мне начальником документ. Суть его в том, что некий перебежчик из Западной Германии во время опроса сообщил интересную информацию о своем коллеге, который тоже хотел перейти границу, но заявил, что нет смысла делать это просто так, потому что «к новым боссам нужно прийти с чем-то».

Последняя часть фразы было подчеркнута красным карандашом, а резолюция гласила: «Изучить возможности».

Встречаюсь с перебежчиком, но больше того, что он уже сказал, выяснить не удается. Разве что тот, о котором шла речь, имеет фамилию Фишер и хорошо говорит по-русски.

Возвращаюсь обратно, выписываю установочные данные возможного источника. Итак, что мы имеем? Некто Хельмут Фишер изъявляет желание жить в Восточной Германии, но перед этим хотел бы поработать на ее интересы. Мотивы такого желания пока не известны, разведывательные возможности Фишера тоже.

– Как дела по Фишеру? – спросил меня начальник отдела, вызвав через день на доклад.

– Пытаюсь определить его возможности, а также мотивы высказываний.

– Медленно, медленно пытаетесь, – заявляет начальник и дает мне справку по Фишеру.

– Кто ее подготовил? – спрашиваю я.

– Надежные и проверенные источники, – безапелляционно заявляет начальник.

Внимательно читаю справку в кабинете. Все как в учебнике. Передо мной Фишер, брат которого – большой босс, симпатизирующий правым, а сам Фишер в пику ему, с юности отдал свои симпатии левым. Ранее работал на заводе начальником цеха, но был уволен во время кампании охоты на коммунистических ведьм.

Еще раз беседую с перебежчиком, уточняю детали, места, где можно встретиться с Фишером. Пишу рапорт, в котором прошу санкции на установление личного оперативного контакта с Фишером в месте, где он проживает. А это небольшой городок с длинным названием Бад-Зальцунген в Тюрингии.

Приезжаю в Бад-Зальцунген. Курортный городок, сонный до невероятности, и сразу же возникает чувство, что будущий мой источник такой же сонный. А какие могут быть разведывательные возможности у сонного человека?

Гуляю по городу, осматриваю бюветы с минеральной водой. Снимаю номер в гостинице «Панорама». Небольшая такая двухэтажная гостиница номеров на двадцать.

Случайно встречаю Фишера на улице, передаю привет от его друга, который убежал в ГДР.

Фишер начинает страшно волноваться, просит меня встретиться в другом месте, возле бювета с минеральной водой.

Расходимся и снова встречаемся у бювета. Долго говорим о лечении холецистита, между делом он спрашивает о судьбе своего друга. А узнав, сразу же заявляет, что в ГДР он не поедет, но готов, если надо помочь делу объединения двух Германий. Правда, он полагает, что такое объединение возможно только на базе ГДР, а не ФРГ. В своих рассуждениях он весь правильный и говорит так, как говорили бы наши замполиты на очередной политинформации.

Наконец мы расстаемся, в качестве некоего учебного задания я предлагаю ему составить список связей его брата.

Вернувшись в Карлхорст, я доложил свое мнение о Фишере. В двух словах оно выглядело так: не представляет интереса, так как не вхож в эмигрантские круги, не имеет связей, представляющих интерес для других подразделений разведки. Тщеславен, болтлив, весьма стереотипен, поверхностен в суждениях. Желание сотрудничать с разведкой ничем не обосновано. Кроме некоей абстракции объединить две Германии.

Начальник со мной не согласен. Он говорит мне, что не так часто западные немцы заявляют о желании сотрудничать с советской разведкой. Что тут главное не сам Фишер, а возможности его брата. Что в ходе работы с таким человеком можно более детально узнать его возможности и направить его для выполнения наших заданий.

– Так что, не тяни, как с Тимкиным, – говорит мне начальник. – Тем более что часто ездить за кордон никаких средств не хватит, в следующий раз можно делать ему конкретное предложение.

Даю начальнику остыть и через три дня снова возвращаюсь к теме разговора о Фишере. Но в начальника словно бес вселился, он с жаром говорит о том, какие возможности можно реализовать, сделав Фишера источником информации. Так продолжается еще три дня, и я мало-помалу заражаюсь его, начальника, оптимизмом.

«Бог с ним, – думаю, – из глины создают шедевры, а из Фишера тоже можно сделать что-нибудь путное. Раз уж он сам проявляет желание сотрудничать с нами».

Проходит еще неделя. От Фишера – звонок. Собираюсь в командировку.

Тот же городок. Встречаемся накоротке у бювета. Фишер заявляет, что список связей брата подготовил, но не решился взять его с собой. Я приглашаю его зайти вечером ко мне в отель. Он отказывается.

– После девяти вечера, – говорит он, – приходите ко мне домой. Я буду один, и мы спокойно поговорим.

Мне не нравится его инициатива, он очень напряжен и, видимо, опасается шага, который собирается сделать.

Выхожу их отеля в восемь вечера, гуляю по городу, проверяюсь. Наблюдения за мной нет. Делаю круг возле фишеровского дома. Тоже все тихо, немцы, те которые не на отдыхе и лечении в Бад-Зальцунгене, рано ложатся спать. Впрочем, встают они тоже рано.

Звонок у квартиры Фишера механический, кручу его несколько раз. Он тут же открывает дверь и нарочито внимательно смотрит на лестничную площадку. Затем приглашает меня в квартиру и предлагает осмотреть ее.

Я отказываюсь от этого, оказывая Фишеру доверие, однако про себя вновь отмечаю его напряженность.

Пытаюсь расслабить его разговорами ни о чем. Но это плохо помогает.

Он идет в соседнюю комнату и возвращается со списком связей своего брата-правого.

Смотрю список и опять говорю ни о чем. Тут он не выдерживает и произносит:

– Давайте скорее покончим с этим.

– Да мы еще не начинали, – пытаюсь пошутить я. – С чем же мы должны покончить?

– Ну, с этим… вербовкой.

Причем слово вербовка он произносит по-русски.

– Вербуют шпионов, – говорю ему я. – А вы сами изъявили желание поработать на благо объединенной Германии…

– И вы не будет заключать со мной контракт?

– Какой контракт?

– Который заключают в таких случаях?

– Кто вам сказал, что это происходит именно так?

– Да это все знают.

– Я, во всяком случае, не знаю, – говорю я. – Для меня достаточно факта наших отношений.

– Нет, нет, – начинает беспокоиться он, – мне будет спокойнее, если мы такой контракт подпишем.

– Если это вас так беспокоит, может, лучше не продолжать наше… сотрудничество, – забрасываю удочку я.

Он ничего не отвечает, а потом как в воду бросается и снова говорит:

– Без контракта работать невозможно. Я его уже составил, – Фишер сходил в соседнюю комнату, принес лист бумаги и, отставив одну ногу вперед, попытался зачитать текст.

– Нет, – говорю я. – Никаких декламаций, я прочту его сам.

Текст, написанный Фишером, гласил, что он, Фишер, согласен сотрудничать с советской разведкой во имя объединения Германии. Уточнение того, что это объединение должно состояться на базе ГДР, отсутствовало.

«Ладно, – подумал я, – пусть будет так, как он хочет. Возможно, потом, когда все это уложится в его голове, с него может выйти толк. Сейчас же его надо оставить в покое».

– Пусть будет так, – сказал ему я. – Мы найдем вас при необходимости.

– А вы не будет давать мне задание? – спросил он, окончательно поразив некими познаниями основ агентурной деятельности.

– Нет, – сказал я.

Он разочарованно вздохнул.

– Рад был нашей встрече, – сказал я. – Посмотрите, нет ли кого на площадке.

Он с готовностью бросился выполнять эту просьбу, открыл дверь, выбежал на лестничную площадку, вернулся и подобострастно доложил, что все в порядке.

Я вернулся в отель, закрылся в своем номере и никак не мог освободиться от чувства неудовлетворенности встречей с Фишером. В конце концов, чтобы избавиться от этого ощущения, я принял душ и лег спать, помня, что утро вечера мудренее, и завтра наверняка я пойму причины столь непонятного поведения будущего источника информации.

И хотя я был утомлен, спал, как всегда за кордоном, вполглаза.

Щелчок с оконное стекло я услышал сразу.

Некоторое время я лежал в постели с открытыми глазами, пока не услышал второй щелчок по оконному стеклу. Кто-то бросал камешки в мое окно на втором этаже.

Я вскочил с кровати и подошел к окну. Внизу стоял мужчина в пиджаке и шляпе. Он развел руками. Я понял его и открыл окно.

– Тебе привет от дяди Жени, – сказал он. – Спускайся сюда по простыне.

Когда тебе предают привет от дяди Жени, все, что следует потом, можно считать исходящим из уст самого дяди Жени.

Я мгновенно оделся, связал между собой две простыни, прикрепил один конец этой связки к раме и стал спускаться вниз. Разумеется, этой длины мне не хватило и пришлось прыгать. Но расстояние было небольшое, и лишнего шума я не наделал. Мы прошли по гостиничному садику, перепрыгнули через забор. Там нас ждал автомобиль, в который мы сели и поехали по ночным улицам Бад-Зальцунгена.

И я, и водитель, и мужчина в шляпе молчали до тех пор, пока не выехали из города.

Когда огни Бад-Зальцунгена исчезли из вида, незнакомец в шляпе сказал:

– Приятно все-таки работать в Германии. В Союзе тебя бы арестовали ночью в гостинице. Но в отличие от спецслужб их телевизионщики ночами не работают.

– А при чем здесь телевизионщики? – спросил я.

– Потому что в вестибюле тебя пасли и ждали утра, чтобы не только арестовать, но и снять все это на телекамеру.

– Так я мог стал телезвездой?

– Боюсь, что ты ей уже стал, – ответил мужчина в шляпе. – Все подробности потом, когда вернемся в Карлхорст.

Перед погранпереходом с Восточной Германией он протянул мне мои новые документы.

– Изучи, пока подъезжаем, чтобы не ошибиться при проверке.

Я открыл паспорт, оттуда на меня смотрела моя фотография, но с другими установочными данными.

Когда мы приехали в Карлхорст, было уже утро. Мой спасатель связался со своим руководством, и передал мне распоряжение дяди Жени: отдыхать до завтрашнего дня.

Я пришел домой. Жена только что встала с постели.

– Приготовить тебе завтрак? – спросила она.

– Нет, – ответил я, – мне надо сначала выспаться.

Я уже натягивал на себя одеяло, когда она сказала:

– Спи, – а потом добавила: – А мы вчера у соседей смотрели телевизор, Западную Германию

– Ну и что? – уже засыпая, спросил я.

– Там тебя показывали, ты кого-то вербовал.

Сон у меня как рукой сняло, я попросил жену приготовить мне кофе, выпил его, позавтракал, но усталость все же сказалась, и я лег-таки спать, понимая, что завтра мне предстоит трудный день. Что делать: у победы тысяча отцов, поражение – всегда сирота.


Корбалевич

Вернувшись в свой кабинет после встречи с Ухналевым и Виктором Сергеевичем, Корбалевич сел за стол и вытащил из «файлика» рукопись.

Лет пять назад, когда он только что стал начальником отдела, а Б.Н. уже давно был пенсионером, Корбалевич стал уговаривать его написать мемуары.

Б.Н. долго думал, а потом сказал:

– Леня, я не секретарь ЦК, чтобы писать мемуары. Давай я напишу записки. О том, как мы работали в послевоенные годы за кордоном.

На том и сошлись. Однако сколько ни встречались они на двадцатое декабря в стенах их оперативной альма-матер, Б.Н. разводил руками, мол, еще не приступил. Потом он умер.

И вдруг жена Б.Н. звонит Леониду и говорит, что, разбирая бумаги мужа, нашла конверт, на котором была надпись: передать Корбалевичу Л.А.

Так рукопись Б.Н. попала к нему.

Корбалевич посмотрел на первый ее лист: «Карлхорст, – значилось там, – 1956 год».

Он пожалел, что не захватил рукопись с собой на квартиру Ухналева. Ухналев мог бы уже сейчас ее читать. Ну да ладно, скорее всего, это не последняя их встреча. Старики настроены решительно, и они с тропы войны не сойдут.

А что делать ему? Можно, конечно, сходить к начупру с заявлением Расима Сатыпова, но делать этого сейчас не надо. Могут возникнуть многие вопросы, на которые у него нет ответа. Значит, как всегда обычный путь – изучаем оперативную обстановку, а потом уже идем к начальству. Причем к начальству идем не за решением, которое оно должно принять, а с готовым вариантом решения, а то и двумя.

Корбалевич набрал номер оперативной связи и пригласил к себе молодого сотрудника по фамилии Михно.

– Петро, – сказал он ему, – как обстановка вокруг посольств?

– Пока все в норме, активность типичная для лета.

– Скажи-ка мне, пожалуйста, а почему посольство некоей Каморканы значится у нас представительством. Это что, попытка спрятаться за статус представительства, чтобы не попасть в поле зрения контрразведки?

– Я могу только предположить, – ответил Михно. – Обычно у нас аккредитируются два вида посольств. Те, которые возглавляются Чрезвычайными и Полномочными послами, и те, кто представлен Временными Поверенными. Почему Каморкана избрала такой статус, мне трудно сказать. В Москве у нее полноценное посольство.

– Ты можешь мне прямо сейчас сделать расклад по сотрудникам, которые там работают?

– Нет, дело в том, что в МИДе тоже не могут понять этот статус. Они полагают, что это некий переходный этап к посольству.

– И поэтому у них ничего нет?

– Именно.

– Ладно, мне завтра к утру все, что есть по сотрудникам-мужчинам.

– Все понял, мне можно идти?

– Иди.

– А результаты оформить…

– Пока не оформляй, нет времени, просто доложишь мне обстановку, и все.

После ухода Михно Корбалевич зашел к Гольцеву.

– У тебя остался знаменитый цейлонский чай? – спросил он своего зама.

– Тебе зеленый, красный, черный или цветочный, – спросил Гольцев, весьма гордившийся тем, что разбирается в чаях.

– Давай зеленый, – произнес Леонид. – Говорят, он давление снижает, а у меня что-то голова стала побаливать.

– Не соблюдаешь режима труда и отдыха, начальник, – сказал на это Гольцев.

– А вот я у тебя и отдохну, – заметил Корбалевич и сел за приставной столик.

Гольцев между тем стал засыпать в чайник зеленый чай, заливать его кипятком, а потом вышел из кабинета.

– Ты где был? – спросил его Корбалевич, когда Гольцев наконец вернулся.

– Выливал воду.

– Заваренную?

– Ну да.

– А зачем?

– Затем, что это зеленый чай. И его нужно пить со второй или третей заварки. Это один из немногих случаев, когда женщина полезней девушки.

– Господи, при чем тут женщины и девушки?

– Еще один признак того, что тебе, начальник, отдыхать нужно.

– Почему?

– Плохо соображаешь вне профессиональных сфер деятельности.

Гольцев еще раз залил кипятком чайник, накрыл его стеганой рукавицей.

– Пусть подушится, – сказал он.

– Попарится, ты имеешь в виду.

– Подушится, – повторил Гольцев. – Парятся в бане и веником, а чай должен подушиться, то есть стать душистым.

Выждав несколько минут, Гольцев плеснул в две кружки немного заварившегося чаю и поставил перед начальником вазочку с кусочками сахара.

– Не вздумай бросать сахар в чай, – сказал он, – только вприкуску, иначе весь вкус поглотит сахар.

И они начали пить чай. Правда, слово «пить» относилось больше к Гольцеву. Он действительно пил напиток: делал небольшой глоток, отставлял чашку, перебрасывался несколькими словами с Корбалевичем, снова делал меленький глоток.

Корбалевич же, выпив первую порцию по правилам, которые навязал ему Гольцев, долил в чашку чаю, чуть остудил, бросил в рот комочек сахара и запил его тем, что было в чашке.

– Ты варвар! – сказал на это Гольцев. – Пить чай – это целая процедура.

– Ладно тебе, цивилизованный ты наш, скажи лучше, у тебя остались связи официальные и неофициальные в Москве?

– Ты же знаешь, что остались, – ответил Гольцев, нисколько не ускорив процесс поглощения чая и не смущаясь тем, что начальник уже перешел к служебным вопросам.

– Тогда сделай доброе дело, узнай, не стажировались ли в резидентуре посольства Каморканы в Москве люди, которые потом появились у нас? И не проходили ли они по учетам, неважно каким, как представители, или, на худой конец, люди, имеющие причастность к спецслужбам Каморканы?

– Мне подготовить запрос?

– Да, подготовь запрос, я подпишу, все официально, но перед тем как он уйдет, созвонись с коллегами из Москвы и скажи: мы, мол, запрос вам посылаем, однако…

– Все ясно, подробности письмом, а главное по телефону.

– Да, в принципе главное мы должны знать уже сейчас, а подробности потом. И еще одно. Мне непонятен статус представительства. Обычно вывеской представительства пользуются фирмы, общественные организации, но не страны.

– Знаешь, мне это тоже непонятно, но москвичи вряд ли нам это прояснят.

– Наверное, так… Не тяни со звонком. Результат доложи мне максимум завтра утром.

– Ну, ты быстрый, начальник…

– Конечно. Ты мог бы сделать вывод об этом уже по тому, как я пью чай и как пьешь его ты.

По дороге к себе Корбалевич заглянул в кабинет, где сидело трое оперработников. При появлении начальника они встали.

– Занимайтесь, занимайтесь, – сказал Корбалевич и обратился к Михно: – А ты, Петр, зайди ко мне еще раз. Умные мысли всегда приходят после того, как начальник отпустит подчиненного.

Корбалевич шел по коридору и думал о том, что в любом другом случае и любой другой организации он просто поставил бы задачу подчиненному при его коллегах. Но в контрразведке коллеги знают, какую задачу тебе поставил начальник, только в том случае, если это нужно для дела. И он точно знал, что никто из однокабинетников Михно не спросит того, когда он вернется: зачем тебя вызывал начальник?

В кабинете он предложил Михно сесть и сказал:

– Мне кажется, что у нас ничего нет, и в ближайшее время не будет по Каморкане, точнее, по ее представительству. Но если так, то посмотри за общим стилем и манерой обживаться в Минске других посольств. Особенно близких к каморканскому цивилизационно. Задача ясна?

– Да, разумеется, – ответил Михно.

– Процесс этот начался шесть лет назад и многие из них еще не справили пятилетний юбилей с момента аккредитации. Все еще свежо в памяти у нас и у них. Давай, завтра жду тебя с утра.


Виктор Сергеевич

На следующий день Виктор Сергеевич съездил на дачу, сообщил жене, что ему предлагают поработать, и, к неудовольствию супруги, возвратился в город.

Он снова появился у своего коллеги и сразу поставил на стол бутылку коньяка.

Ухналев замахал руками.

– Знаешь, после твоей «Текилы» я чуть не загнулся.

– Да это нам с тобой за успех нашего безнадежного дела, – сказал Виктор Сергеевич.

– А если так, то мы поместим ее в бар, – сказал Ухналев. – Ты хоть помнишь, с чем связана эта поговорка?

– Да, разумеется. В семидесятые годы стало сокращаться финансирование разведки и появилась эта поговорка, поскольку задачи ставились громадные, а на их решение выделялись копейки.

– Ты прав, именно тогда и появился анекдот, о том, как одного нелегала отправляли в Швецию под легендой сына кувейтского шейха, но жить ему предложили под мостом, так как денег на проживание в гостинице нет.

– Корбалевич не звонил?

– Нет еще.

– Может, стоит позвонить самим?

– Давай не будем на него давить.

– Давай. А то вчера он даже в лице изменился, когда мы ему информацию о вербовке Расима довели. Да, в наше время мы бы от радости подпрыгнули до потока, когда б к нам пришел человек и заявил, что к нему подбираются…

– Не горячись, мы бы его тоже проверили на предмет психической полноценности. Ты ведь знаешь, что в учреждения спецслужб осенью и весной приходит масса заявителей, которые сообщают о том, что они завербованы спецслужбами противника. А когда ты уточняешь какого, они шепотом говорят об инопланетянах.

– Но это не наш случай.

– Не наш, не наш… Но в связи с этим я вспоминаю, как в семидесятых мне пришлось принимать одного такого заявителя. Он рассказал, как во время ночевки у одного приятеля слышал, как тот «переговаривался» с Америкой. Когда я сказал ему, что это не представляет для нас никакого интереса, он сначала стал убеждать меня, что это должно представлять интерес, а потом добавил, что приятель дал ему пистолет.

– Здесь он и попался, потому что пистолет нужно предъявить.

– До предъявления мне нужно было определиться, кто передо мной – психически больной человек или хитрец, который обращением к нам решает какие-то свои задачи.

– И к какому выводу ты пришел?

– Беседуя с ним, я понял, что он не псих и чего-то от нас хочет. Тогда я стал детализировать его показания. Я спросил, где сейчас пистолет? Он ответил, что спрятал его в бетонном колодце, в одной из деревень. Тогда я сказал ему, что он там пропадет, так как в колодце сыро. На это он мне ответил, что сунул пистолет в стеклянную банку. Далее я сказал ему, что пистолет не влезет в банку. Он мне тут же возразил – банка трехлитровая. Я сказал, что у стеклянных банок одинаковые горлышки. Тогда он заявил, что разобрал пистолет. Я поинтересовался маркой оружия. Он сказал, что это ПМ. Тогда я сказал ему, что у пээма большая рама, и она не влезает в банку. На что он ответил мне, что разбил банку. В конце концов я привел ему его же объяснения, и он признался, что хотел спрятаться за нашу спину, так как попал в карточные долги своим друзьям-уголовникам.

– Ты поступил правильно, но если бы тот заявитель был психом, тебе не удалось бы убедить его.

– Но он не был психом. Не псих и наш заявитель.

– Так чего же ждут наши коллеги?

– Не знаю, мне трудно понять их логику. Хотя в восьмидесятые, когда мы с тобой уже были преподами на курсах, уже возникала ситуация, когда практики вдруг стали «отслеживать оперативную обстановку», не оказывая на нее никакого воздействия. Что произошло в результате, ты знаешь. Развалился Советский Союз.

– Ну, ему была судьба развалиться, и никакая разведка его бы не спасла… Разведка – это хвост, а хвост никогда не виляет собакой, – сказал Ухналев.

– Правильно, не виляет, да разве я обвиняю хвост? Я обвиняю голову, которая дала команду хвосту поступать таким образом.

В это время зазвонил телефон. Хозяин квартиры снял трубку и стал говорить с Корбалевичым.

– Ну что там? – спросил Виктор Сергеевич, когда разговор закончился.

– Все как ты сказал. Сначала начальник взбеленился, но потом остыл и наложил резолюцию: «Изучить возможность привлечения к сотрудничеству».

– Ну, вот видишь, ще не сгинела контрразведка, ще не потеряла нюх, ще чуе вражий дух.

– Это ты по-каковски?

– По «олбански».

– Что-что?

– Хоть ты и моложе меня, но не знаешь, что в Интернете есть такой язык «олбанский». На нем говорят продвинутая компьютерная фронда.

– Ты-то откуда это знаешь?

– Был в командировке недавно и в самолете прослушал целую лекцию. Ее читал один молодой человек своей спутнице, а я был внимательным слушателем.

– Чего только нет в мире…

– Это уж точно. Давай мы немного прервемся, сегодня уж точно ничего не случится, а завтра с утра начнем с тобой планировать операцию.

– Завтра с утра я хотел съездить на могилу к жене, – сказал Ухналев.

– Валера, извини, не знал. Тогда встречаемся после обеда. Может, тебе помочь чем-нибудь?

– Да нет, это мои дела, кто мне в них может помочь? Но если мы начнем завтра планировать операцию, то уже сегодня переходим на другой уровень обозначения его участников.

– Мы будем называться «стариками разведчиками», а Расим «нашим другом», – съехидничал Виктор Сергеевич.

– Ну да, – не понял столь тонкого ехидства Ухналев.


Расим

У входа в представительство Каморканы его ждал Бахадыр. Он провел Расима знакомым путем, но не в холл, а в коридор, из которого они попали в странную комнату без окон. В комнате было несколько кресел, посередине стоял столик, напоминающий журнальный. Стены комнаты были задрапированы тяжелым бархатом цвета гранатового сока, который подавали на приеме позавчера.

В одном из углов на высокой подставке стоял телевизор, на столике были несколько вазочек с сушеными фруктами и сладостями.

Бахадыр кивнул Расиму на кресло и вышел, однако почти сразу же он появился с подносом, на котором были чайник и две чашки. Он поставил поднос на столик и снова исчез.

Расим откинулся в кресле и стал ждать. В какую-то секунду ему показалось, что драпировка в противоположном углу комнаты шевельнулась. Чуть-чуть. Так она не могла шевелиться под действием человека или чего-то живого. Возможно, это была телекамера. Хотя он мог и ошибаться.

Прошло пять минут, десять, наконец дверь комнаты отворилась, и в нее вошел Эрдемир. Он закрыл за собой дверь и задернул бархатную штору.

– Здравствуй, – сказал он. – Это комната, где нас никто не будет слышать.

Видимо, брови Расима поползли вверх. И тогда Эрдемир пояснил, что такие комнаты сейчас непременный атрибут не только посольств и других дипломатических представительств, но и серьезных фирм, которые дорожат своими секретами и беспокоятся о безопасности и благополучии своих друзей.

«Таких друзей, – мысленно отреагировал на это Расим, – за нос да в музей».

Эрдемир неторопливо разлил чай в чашки, подвинул одну из них Расиму. Они стали пить чай, заедая сушеными фруктами и маленькими кубиками пирожных.

– Как тебе наш Поверенный? – спросил Эрдемир.

– Я не Господь Бог, – сказал Расим, – чтобы оценивать вашего Поверенного.

– Дипломатичный ответ, – констатировал Эрдемир. – А как прием?

– Это был первый дипломатический прием в моей жизни, и мне не с чем сравнить.

– И это принимается, – сказал Эрдемир.

Ему почему-то было весело.

– Как твои финансовые дела?

– А ты хочешь попросить меня вернуть долг?

– Нет, – сказал Эрдемир, – долг я тебе прощаю. Потому что это долг друга. А теперь я тебе предлагаю не дружеские, а вполне официальные отношения. Которые к тому же будут хорошо оплачиваться, и ты можешь бросить свою школу и вести тот образ жизни, который тебе больше по душе.

– Надеюсь, это будет не шпионаж?

– Дался вам в России этот шпионаж!

– Мы в Беларуси.

– И в Беларуси тоже. Сейчас в мире нет шпионажа.

– А что есть?

– Коммерческие отношения деловых людей, в которых одна сторона предоставляет услуги, а вторая оплачивает их.

– Ну, если так, но без дураков…

– Конечно, без них. Отныне встречаться будем не здесь. У нас есть специальные квартиры в городе.

– Ну, вот, а ты говорил, что шпионажа не будет.

– Его действительно не будет. И вся эта конспиративность нужна лишь для того, чтобы тебе, как это… не сделали лапти.

– Не сплели лапти, – поправил его Расим.

– Пусть будет так…

– Как там Фарук?

– Я его не видел очень давно.

– Он по-прежнему в оппозиции к существующему режиму в Каморкане?

– Вряд ли он оппозиционер. Он, скорее всего, фронда, но фронда, пытающаяся своим фрондированием обратить на себя внимание.

– Зачем ему это?

– Человеку всегда нужно выделиться из общей массы, чтобы его случайно не затоптали.

– А не приведет ли это к обратному результату? – спросил Расим.

– Может и привести, если уж ты не только высунулся, но и вылез поперек других.

– Значит, во всем нужна мера?

– Да, и во фрондировании тоже.

– Вот если бы ты остался филологом, а не ушел в дипломаты, – сказал Расим, – я бы привел тебе некое стихотворение, которое от имени чиновников было опубликовано в 1953 году в журнале «Крокодил». Звучало оно так:

Нам, товарищи, нужны
Подобрее Щедрины.
И такие Гоголи,
Чтобы нас не трогали.

– К чему ты его привел?

– Да все к тому же. Везде одно и то же… Нужно высунуться, но высовываться нужно чуть-чуть, иначе тебя свои же и затопчут… Говори адрес квартиры.

– Погоди, до адреса мы еще дойдем. Ты скажи мне, за это время пока мы не встречались, ты не заметил вокруг себя ничего странного?

– Нет.

– И мир не стал другим.

– Нет, не стал.

– Хорошо, мир остался прежним, но ты стал смотреть на него другими глазами.

– Нет, Эрдемир, я смотрю на него так же, как и до поездки в Анталию в прошлом году.

– А почему ты перестал ездить в Турцию?

– Потому что поссорился со своим приятелем, главой фирмы, в которой я работал и благодаря которой ездил в Турцию.

– Ты можешь это доказать?

– Эрдемир, я ничего не буду доказывать. Если ты такой досужий, узнай это сам.

– Ладно, не сердись, – сказал Эрдемир. – Ты должен быть готов к проверкам, ведь нам с тобой придется работать.

– Эрдемир, – сказал Расим, – если ты не доверяешь мне, давай не будем работать.

– Еще раз говорю, не сердись, – сказал Эрдемир. – Ты мог бы узнать номера телефонов сотрудников Министерства легкой промышленности?

– Я не пробовал, но могу попытаться.

– Попытайся, пожалуйста, это будет так называемая двойная проба. Я пробую тебя, ты – меня.

– Ну что ты меня пробуешь, это понятно, но как я тебя пробую?

– Весьма просто: ты даешь мне информацию, я тебе плачу. Мне не нравится качество информации, я плачу меньше. Тебе не нравится оплата, ты говоришь мне об этом. Идет?

– Давай об этом поговорим после того, как ты мне заплатишь хотя бы один раз.

– Ты сомневаешься в этом?

– Пока да.

– А разве я не заплатил за тебя там, в Анталии?

– Заплатил.

– Ну так в чем дело?

– Дело в некоторых неясностях, недомолвках и недоговоренностях.

– Не волнуйся, это все пройдет после нескольких встреч.

– Ты полагаешь?

– Я это знаю… Слушай меня внимательно. Вот тебе мобильный телефон, sim-карту поставишь в офисе оператора и сообщишь Бахадыру номер. Если тебе звонит Бахадыр и приглашает в представительство к определенному часу, то ты воспринимаешь эту информацию и приглашение адекватно.

– То есть прихожу в представительство.

– Да.

– Но если звоню я и говорю, что нужно встретиться в представительстве, то ты идешь по указанному мной адресу на улицу Максима Богдановича, за два часа до указанного срока. Запомни это. Да и вот еще. Ты не пугайся, пожалуйста, но некоторое время мы за тобой присмотрим. Для твоей же безопасности. И Бахадыр передаст тебе еще один мобильный телефон. Можешь с него звонить кому угодно. Но только не мне. Я сам буду набирать тебя, когда мне понадобится.


Б.Н. История пятая

Удивительнее всего, что мой провал почти не сказался на моей карьере. Правда, за кордон с того момента я почти не выезжал, да и Ефимов дулся на меня некоторое время, мол, «подставил я его непрофессиональными действиями». Но большое начальство рассудило: «Где пьют, там и льют», – и никаких оргвыводов в отношении меня не сделало.

Спустя некоторое время технари предоставили мне запись той передачи телевидения Тюрингии, где я вербовал бедного Фишера. Передача была прекрасно смонтирована. Сама наша беседа прерывалась комментариями ведущего, а Фишер долго говорил о том, что на роль инициативника[25] его подтолкнули события 1953 года, когда массовые беспорядки в Восточной Германии едва не привели к падению социалистического режима и объединению Германии.

Из любопытства я стал просматривать материалы событий пятилетней давности, где нашел прелюбопытнейшие данные.

В 1952 году Штази буквально захлебывалась от всплеска активности со стороны противника.

В западных секторах Берлина активизировали свою работу такие организации, как НТС, «Группа борьбы против бесчеловечности», «Восточное бюро», «Союз немецкой молодежи». Их агентура и группы провокаторов распространяли среди населения ГДР листовки и слухи антиправительственного содержания.

Только за предшествующий массовым беспорядкам год Штази было арестовано 2625 человек, 600 из них подозревались в шпионаже, который они осуществляли с позиций 35-ти западноберлинских и западногерманских подрывных центров. Профессионалам было ясно, что готовится какая-то большая подрывная акция. Но структуры СЕПГ никак не реагировали на изменение обстановки. В результате 16–17 июня 1953 года начались массовые забастовки на предприятиях Восточной Германии. Но и после этого руководство СЕПГ не проявило должной активности и не реагировало на явные провокации подстрекателей. Так, без соответствующей реакции партийного руководства оставались случаи подобные тому, что произошел в Берлине 16 июня, когда в ответ на призывы прекратить забастовку, толпа убила женщину диктора и избила водителя машины с радиоустановкой.

Пик массовых беспорядков в Восточном Берлине пришелся на 17 июня, когда на улицы вышли более пятидесяти тысяч человек. Одна из колонн демонстрантов численностью свыше 10 тысяч снесла полицейский кордон и направилась к зданию правительства ГДР. Нападавшие разоружили и избили полицейских, захватили здания правительства и СЕПГ. В это время к погромщикам пришло подкрепление из западных секторов Берлина в количестве более тысячи человек. Они начали громить киоски, поджигать автомашины.

При видимой стихийности этого выступления радиоконтрразведка фиксировала небывалую активность в эфире Мюнхенского разведцентра и шпионских радиопередатчиков. В городе Гросспашлебен военные контрразведчики захватили радиста американской резидентуры Винтцлера во время работы на радиопередатчике. Оперативной группе уполномоченного МВД СССР в Германии удалось задержать другого агента-радиста, жителя города Галле Эккариуса. На следствии они сознались, что были завербованы американцами во время своих выездов в Западный Берлин.

Еще более сложной была обстановка в других городах Восточной Германии. В Магдебурге демонстранты штурмовали здание почтамта и тюрьмы. В городе Биттерфельде погромщики захватили здание окружного отдела МГБ ГДР, избили сотрудников и захватили оружие. В Лейпциге они ворвались в здание суда, захватили городскую радиостанцию и стали передавать в эфир антиправительственные призывы.

Правительство Восточной Германии окончательно выпустило ситуацию из-под контроля и для нормализации обстановки приняло решение передать власть командованию советских войск.

Войска вошли в Берлин. При их поддержке сотрудники МГБ и полиции двинулись на освобождение от мятежников зданий ЦК СЕПГ и Дома правительства. Но штурмовать их не пришлось. После первых выстрелов толпа разбежалась.

После этого, буквально в течение полусуток волна насилия пошла на спад, и началась работа по выявлению организаторов, подстрекателей и провокаторов.

В протоколе допроса одного из активных участников погромов есть данные о том, что в Западном Берлине рекрутирование безработных к участию в массовых беспорядках осуществлял некий Хельмут Фишер, прибывший из Тюрингии, хорошо говорящий по-русски и помешанный на идее объединения Германии.

События эти впоследствии будут названы «повторным штурмом Берлина». Многие аналитики приводили различные причины этих событий: и ухудшение экономического положения населения ГДР, и потерю управления со стороны СЕПГ, но все как-то упустили еще два фактора: смерть Сталина и определенный паралич власти в СССР…

Во время одного из совещаний Ефимов сказал мне, чтобы я связался с Ухналевым из американского отдела.

– Почему он со мной не свяжется? – спросил я. – Ведь это у него нужда во мне.

– Указание Евгения Петровича, – сказал на это Ефимов.

Связываюсь с Ухналевым. Он просит меня зайти к нему в кабинет.

– В чем дело? – спрашиваю его я, попав на «территорию американского отдела».

– Дело не срочное, – отвечает он. – Давайте попьем чаю и поговорим.

Ухналев моложе меня лет на семь. Во время войны он действительно «фронт за Уралом искал», потому что был непризывного возраста.

Пьем чай, рассуждаем о том, что все имеет конец, когда-нибудь закончится наша командировка, и мы вернемся в Минск.

После чая Ухналев достает из сейфа книгу и подает ее мне.

– Это справочник, который издало одно из подразделений БОБ, в нем описано многое, в том числе и обстановка некоторых кабинетов, особенно сотрудников «американского отдела», их телефоны и установочные данные. Правда, эти данные чаще всего легендированные, но есть и настоящие.

– Чему удивляться, – говорю я. – Ты посмотри, сколько после пятьдесят третьего года у нас было перебежчиков на Запад.

– Я не об этом. Просто Евгений Петрович, увидев этот справочник, был возмущен и дал указание мне и вам разработать некий ответный шаг, чтобы снизить эту беспардонную активность наших визави.

– И в чем это должно выражаться?

– Спросите что-нибудь полегче. Нам с вами нужно разработать сначала предложения, а потом, при санкционировании, и – мероприятия.

– С чего начнем?

– С поиска той структуры, которая разработала этот справочник.

– Логично, – ответил я. – Будем это делать вместе или по одному?

– По одному, – сказал мне Ухналев.

Вернувшись к себе, я взялся за исследование справок об оперативной обстановке в Западном Берлине, а также об организациях, которые используются разведками в качестве прикрытия. Выявив несколько интересных моментов, пошел к Ухналеву, мы наложили мои схемы-предположения на его и определили наиболее вероятные источники, из недр которых мог появиться документ, который возмутил Евгения Петровича.

После этой технической процедуры мы пришли к выводу, что БОБу стало тесно в особняке на улице Ференверг в пригороде Далем, и он начал создавать отдельные подразделения в других районах Западного Берлина.

Но перед этим в БОБе для координации всей деятельности на территории ГДР была создана специальная «целевая комната» – информационно-аналитический аппарат, своеобразный «ситуационный центр управления», способный быстро анализировать и оценивать поступающую оперативную информацию.

В разведке, как и в любом другом виде человеческой деятельности, все связано и уравновешено. Как только увеличивается аналитическая составляющая, тут же возрастает необходимость в сохранении пропорции между аналитиками и теми, кто добывает информацию.

Следовательно, где-то на нашей территории увеличилось количество источников, поставляющих информацию. Поскольку аналитики могут находиться где угодно, а те, кто добывает информацию, всегда находятся ближе к объектам интереса, чем аналитики.

Решить поставленную руководством задачу можно двумя путями: ориентировав на поиск источников контрразведку или получить информацию об этом от источников, работающих в структурах визави. Второй путь более быстрый. Начинаем с него. И через некоторое время получаем неопределенную информацию о том, что один из старших офицеров Ми-Ай-Ди (военная разведка) создал под прикрытием некоего гражданского учреждения контору, которая стала давать основной массив информации по ГДР.

И тут Ухналеву приходит в голову мысль:

– проверить все учреждения, которые возникли на территории Берлина в последние два года;

– сравнить интенсивность их деятельности с аналогичными структурами, действовавшими на данной территории до этого периода и в настоящее время.

Мы сделали это и выявили такое учреждение. Эта была страховая фирма «Блаухаус», которая почему-то скупала и выписывала огромное количество местных газет на территории Восточной Германии. Располагалась она в районе аэропорта Темпельхоф.

– Удобное расположение, – сказал Ухналев. – Мгновенно можно улететь на Запад.

Когда есть конкретный объект изучения, начинается рутинная работа с использованием всех возможностей, чтобы не только вскрыть деятельность его сотрудников, но и выявить новые методы, которые используют визави против тебя.

Обложив объект «средствами и силами», мы медленно проясняли картину его деятельности, удивляясь, как можно при такой интенсивной деятельности за два года не попасть в поле зрения контрразведки…


Виктор Сергеевич

На следующий день после обеда Виктор Сергеевич пришел к Ухналеву, но тот на звонок домофона не отозвался. И тогда Виктор Сергеевич присел на лавочке у подъезда.

Вскоре из подъезда вышла старушка и села рядом.

«Елы палы! – подумал Виктор Сергеевич. – Вот попал в ощип, сейчас она начнет меня прокачивать».

Интуиция его не подвела.

– А вы к кому? – спросила старушка.

Да, лучшая конспирация – это отсутствие всякой конспирации.

– К Валерию Михайловичу, – сказал он.

– Это, к какому?

– Да тому, что у вас в подъезде живет.

– А как его фамилия?

– Да вот запамятовал, не то Сычев, не то Филинов.

– Нет у нас таких, – сказала старушка.

– Да откуда вы знаете? Смотрите, здесь в подъезде тридцать шесть квартир.

– Не тридцать шесть, а тридцать четыре, на первом этаже двух квартир нет, потому что с обратной стороны подсобка магазина. А на каком этаже он живет?

– Не знаю, – ответил Виктор Сергеевич, – мы договорились с ним встретиться у подъезда.

– Давно ждешь? – раздался сзади голос Ухналева.

– Минут пятнадцать, – ответил Виктор Сергеевич.

– Ничего подобного, – сказал старушка, – он тут целый час сидит, я его сначала из окна срисовала, а потом на лавочку вышла. А еще он сказал, что ждет Филинова, но у нас в подъезде таких отродясь не бывало.

– Агнесса Федоровна, – сказал Ухналев, – это он спутал меня с Филиновым, фамилии очень похожи.

– Да-да, – вставил свои пять копеек Виктор Сергеевич, – это что-то вроде лошадиной фамилии Овсов.

– Причем тут Овсов, когда речь идет о Филинове? Разве можно сравнивать фамилии Филинов и Ухналев.

– Можно, Агнесса Федоровна, можно, – сказал Ухналев. – Это почти одно и то же, ведь филин ухает, значит, Филинов очень близок к Ухналеву.

– Ну, вы даете… – произнесла Агнесса Федоровна вслед за отставным «рыцарям плаща и кинжала». – Я бы вам за такие сравнения по двойке поставила!

– И правильно сделали бы, – сказал Ухналев, открывая дверь подъезда и пропуская вперед Виктора Сергеевича.

– Конечно, правильно! – послышалось им в ответ даже через закрытую дверь. – Безграмотность полная…

– Она бывшая учительница, – сказал Ухналев, когда они вошли в лифт.

– Разумеется, начальных классов?

– Бери выше, университета.

В квартире на столе они нашли раскрытую бумажную папку с вырезками из газет, журналов и просто записями.

– Леня вчера сказал, что у него есть рукопись мемуаров Б.Н., – сказал Ухналев.

– Я тоже слышал о них, – ответил Виктор Сергеевич, – но не верю в их существование.

– Почему же?

– Последнее время Б.Н. завел себе друзей, а точнее, собутыльников из числа бывших зэков.

– Он у них был вроде пахана.

– Ну да, пока пенсия не кончалась, они ему в рот заглядывали, а потом разбегались до начала следующего месяца. Поэтому я не верю в существование этих мемуаров. Он мог обещать написать их, но вряд ли сделал бы это.

– Он начинал их писать, – сказал Ухналев, – и даже приходил ко мне, восстанавливал детали нашей командировки в Германию в начале пятидесятых. Он просил меня поучаствовать в этом. И я начал писать, но дальше военного детства у меня ничего не пошло. Зато я набрал довольно много материалов о деятельности спецслужб в девяностые годы.

– Ты хочешь сказать о бездеятельности.

– Может быть, и так.

– И где они у тебя хранятся?

– Вот в этой папке.

– И зачем ты ее достал?

– Просматривал вчера кое-что, чтобы ответить на твои вопросы в отношении изучения обстановки в конце восьмидесятых. Интересные свидетельства, слушай.

Ухналев взял в руки лист с текстом и прочитал:

«Везде царили бардак, разброд и шатания. В каждом отделе, в каждом подразделении уже произошел невидимый раскол на испуганное вялое большинство, которое думало только об одном: скорее бы все кончилось, а спецы нужны любой власти, и тех, кто пытался не только осмыслить все, что происходило, но и воспрепятствовать процессам, разрушающим страну.

Из областных управлений шли информации о том, что “обстановка стабильная, что трудящиеся все как один… однако отдельные личности пытаются раскачать ситуацию”.

Особенно ярко это проявилось в августе 1991 года.

Наружное наблюдение, фиксировало чемоданы с деньгами, которые свозились к Белому дому, отмечало активность агитаторов в воинских частях и частях МВД.

– Еще несколько дней, – говорили опера, – и от советской власти ничего не останется. Чего медлят начальники?» – с пафосом озвучил последнюю фразу документа Ухналев.

– А как ты думаешь, чего медлили начальники?

– Я тебе об этом позже скажу, а сейчас еще несколько интересных фактов. Цитирую воспоминания одного из наших коллег.

«Выезжает группа для ареста Ельцина при выходе из дома, но в дороге получает приказ: “Отставить! ”

Московский ОМОН собирается выступить в поддержку Ельцина. Принимается решение частично вывести его из базы, занять базу и разоружить его. Но тут же команда: “Отставить! Отслеживать обстановку и докладывать о развитии ситуации”.

Командующий войсками связи передает Ельцину особой важности документы, тем самым открывая главному противнику доступ к секретной связи. Военные контрразведчики просят санкции на задержание, но начальство прячется и не принимает никакого решения.

Получаем информацию о том, что “Волга” с таким-то номером движется по направлению одного из аэропортов, чтобы передать копии указов Президента России в областные центры. Оперативники запрашивают санкцию на задержание “Волги”, снова никакой реакции…»

– Где ты все это откопал? – спросил Виктор Сергеевич.

– А вот еще одна картинка, почти «окаянные дни», – не слушая его, продолжал Ухналев.

«В кабинете председателя расположился Бакатин. Он объявил “демонтаж коммунистического монстра КГБ”. По коридорам Лубянки бегают какие-то неопрятные юнцы с “демросовскими” значками, расхаживают какие-то “проверяющие”, “инспекторы”, члены каких-то “комиссий”. Бродят бывшие диссиденты. Уже прошел слух, что американцам сдают всю “прослушку” их посольства. И вот два полковника схлестнулись в одном кабинете. Один хочет идти к Бакатину и передать материалы по одной из систем, не попавшей в упомянутый список. Другой называет его цэрэушником и сволочью, и отказывается отдать своему соседу-начальнику техническое описание. Первый матерится и рычит: “Это единственный способ уцелеть в грядущей чистке, а у меня двое детей и ни квартиры, ни машины…”

Второй запирается в туалете и сжигает бумаги, за что получает предупреждение о неполном служебном соответствии от первого…»

– Где ты все это взял? – снова спросил Виктор Сергеевич.

– Собрал, – ответил Ухналев. – У меня есть и статистика потерь личного состава по состоянию на 1991 год.

– Ты имеешь в виду, ухода?

– Да-да.

– Сегодня число офицеров, которые начинали службу до девяносто первого года, менее 40 %. Отсюда: вывод о преемственности ВЧК – КГБ – ФСБ не соответствует действительности. Это разные организации.

– Почему, разве у них изменились методы работы?

– У них изменился дух, мораль и ценностные ориентиры. При тех недостатках, которые существовали в КГБ, у него было ряд неоспоримых достоинств, главным из которых была реальная, а не декларативная нацеленность на одну основную задачу. Ей было подчинено все.

– И что это за задача?

– Обеспечение безопасности государства…


Корбалевич

– Я был прав? – спросил Корбалевич, когда Михно на следующий день зашел к нему в кабинет. – У нас ничего нет?

– У нас есть все, а если вы позволите мне еще забежать к смежникам, которые работают с милицией, возможно, еще что-нибудь прибавится.

– Давай, – согласился Корбалевич.

Михно смотался к смежникам и явился на доклад к начальнику отдела.

– Итак, – сказал он, – ответить на вопрос, почему Каморкана избрала такую форму своего представительства, я не могу. Но зато могу совершенно точно сказать, что представительство существует уже девять месяцев. Недавно к полутора десяткам сотрудников добавились еще двое.

– Их установочные данные? – сказал Корбалевич.

Михно назвал, и Корбалевич удовлетворенно отметил, что один из них звался Эрдемиром.

– Есть ли среди сотрудников те, – спросил Корбалевич, – кто использует статус сотрудника представительства, как прикрытие?

Он задал этот вопрос скорее автоматически. Потому что должен был задать такой вопрос. Хотя и понимал, что у сотрудника не было времени, чтобы собрать сведения о поведении тех, кто использовал должность дипломатического сотрудника как прикрытие другой деятельности, разведывательной.

Но Михно, сделав паузу, продолжил:

– Признаков не так много, но я бы выдел двух последних в качестве возможных сотрудников вновь создаваемой резидентуры. Они более самостоятельны, чуть дистанцируются от других, более активны в недипломатических мероприятиях и, наоборот, весьма неохотно участвуют в мероприятиях дипломатических. Активно изучают город.

– Логично, – заметил Корбалевич. – А что говорят наши смежники?

– Смежники говорят, что каморканцы идут тем же путем, что и их коллеги из других представительств и посольств.

– То есть кроме изучения города они занимаются созданием условий для конспиративной работы?

– Да, в частности, они подыскивают конспиративные квартиры.

– Это общие наблюдения или данные смежников?

– У смежников есть свои люди в криминальной среде. Наши рыночные азербайджанцы живут некоей колонией. Все разводки у них в случае конфликтов осуществляет авторитет, я не знаю его настоящего имени, потому что на рынках его зовут Ахмет. Именно к нему обращаются за помощью как к единоверцу представители резидентур мусульманских государств. Он поручает своим людям помочь братьям, и те помогают.

– И чем подбор конспиративных квартир сотрудниками этих резидентур отличается от немусульманских стран?

– Ничем. Поскольку требования к конспиративным квартирам вытекают из возможностей технического съема информации в них. Следовательно, сразу отметаются первый и последний этажи. Отвергаются боковые и торцевые квартиры. Приветствуются подъезды с двумя выходами. Могу сказать, сколько платят хозяевам.

– Не надо.

– А далее все как у всех, хотя, собственно, иначе и быть не может. В квартире всегда находятся сотрудники или сотрудник из числа охраны представительства. За пять минут до прихода сотрудника резидентуры охранники покидают квартиру. Обратный вариант – в зависимости от обстановки. Но разведчик всегда дожидается охрану квартиры.

– Кто из двух указанных сотрудников руководитель звена?

– Сейчас мне трудно сказать точно, но если такая задача будет поставлена, я в течение недели вычислю резака[26].

– Считай, что такая задача тебе поставлена.

После ухода Михно Корбалевич пригласил к себе Гольцева. Тот пришел с подготовленным для Москвы запросом.

Корбалевич просмотрел его, подписал и спросил:

– Что говорят москвичи?

– Коротко, Москва подтверждает принадлежность к спецслужбам одного человека.

– Как его имя?

– Эрдемир.

– Чем они это аргументируют?

– Он стажировался полгода под руководством московского резака, гнездо у которого в посольстве Каморканы в Москве.

– А подробности?

– Начальник… Ты же знаешь, что подробности письмом.

– Да, точно, это я погорячился.

– Чайку не желаешь?

– Нет, хотя, возможно, после посещения руководства.

– Ты идешь туда?

– Да, и хочу спросить тебя, что бы ты ответил на вопрос, а для чего вдруг создается под крылом представительства резидентура, с какой радости?

– Не знаю. Каморкана не граничит с Беларусью. Да и не может Беларусь представлять для Каморканы прямого интереса. Предположить, что резидентура преследует какие-то иные цели…

– Понятно, жди, я скоро зайду.

Сложив в папку несколько бумаг на подпись начальнику управления и положив вниз заявление Расима, Корбалевич вышел из кабинета.

Начупра быстро подписал документы, а заявление Расима прочел дважды и с удивлением посмотрел на Корбалевича.

– Он вполне адекватен, – сказал Корбалевич, – он готовился на службу в военное время…

Начальник управления продолжал смотреть на Корбалевича, словно говоря: а мы-то тут при чем, где конкретные посягательства на интересы Беларуси?

– Его хорошо характеризует Ухналев.

– Ухналев за нас с тобой отвечать не будет, он человек уважаемый, но свое уже отслужил.

– Но парень действительно правильно все оценивает, он не начитался шпионских романов. Кроме того, он знает, что если мы не отреагируем, то нас могут поправить оттуда… – и Корбалевич неопределенно махнул рукой.

Начальник размашисто наложил резолюцию на заявлении, отдал лист Корбалевичу и сказал:

– Если твой отдел не загружен работой, возьми на себя и это. Только сам возьми, не отписывай подчиненным.

– Я так и сделаю.

– Сделай, пожалуйста, сделай…

Корбалевич вернулся в свой кабинет, отзвонился Ухналеву и направился к Гольцеву. Тот заварил свой фирменный чай и спросил:

– Подписал заявление?

– Какое заявление? Разве я тебе что-нибудь говорил о заявлении?

– Ничего ты не говорил, но когда пятнадцать лет поработаешь в контрразведке, начинаешь видеть не только двумя глазами, но и третьим.

– Мистик ты наш, а ты под землю на три метра не видишь? А то смотри, как только опер начинает видеть сквозь землю, это верный знак, что его пора отправлять в Новинки[27].


Расим

С момента последней встречи с Эрдемиром Расим стал чувствовать некоторую тревогу, когда находился на улице. Было ли это следствие того, что он находился под контролем у средств Эрдемира, или ему просто так казалось, он не понимал.

Спустя три дня ему позвонил Эрдемир и назвал три цифры.

Первые означали дом и квартиру по улице Богдановича, третья была временем, от которого ему было необходимо отнять два часа.

Не мудрствуя лукаво Расим пришел в указанный срок по указанному адресу. Он позвонил в дверь с глазком. Дверь открылась, его встретил сам Эрдемир.

Они прошли в одну из комнат, сели на диван. Перед ними на журнальном столике стояли вазочки с виноградом и сушеными фруктами.

Эрдемир взял в руки пульт и нажал на кнопку, какой-то прибор над телевизором мигнул красной лампочкой.

– Это создатель помех, от возможного прослушивания, – сказал Эрдемир.

Расим кивнул головой.

– Береженого Господь бережет, – продолжал Эрдемир, – а не береженого бережет конвой.

Расим хотел поправить поговорку, но не сделал этого.

– Отныне все встречи с тобой мы будем проводить здесь. Для всех мы с тобой не знакомы или знакомы, как говорят у вас, по шапке.

– Шапочно, – тут уже Расим не выдержал.

– То есть у них одинаковые шапки?

– Нет, они снимают или приподнимают шапки, увидев другу друга. Значит это не очень большую степень знакомства. Но я о другом. К чему эти предосторожности, если ты сказал, что мы не играем в шпионов?

– Для твоей же пользы.

– Ну, пусть будет так…

– Ты почему все же прекратил ездить за рубеж?

– Для такой поездки нужны бабки.

– У тебя они будут. Правда, их надо заработать.

– Ты дашь мне удочку?

– Удочку, зачем?

– Знаешь, у нас в так называемую перестройку, было модно говорить: «Я не дам вам денег, но дам удочку, то есть, научу ловить рыбу или подтолкну к тому, чтобы научить вас ловить рыбу».

– Не лишено логики. Я научу тебя ловить рыбу, но ты должен преодолеть некую обиду, которую почему-то держишь на меня.

– Да за что?

– Не знаю, ты мне сам об этом скажешь.

– Нет, я привык обижаться только на себя…

– Здесь ты не прав. Хотя… С одной стороны, это плохо, с другой, – хорошо.

– Чего же здесь хорошего?

– Позже поймешь, а пока это моя профессиональная тайна. У меня к тебе будет незначительная просьба: прямо здесь, и долго не думая, напиши мне круг твоих знакомых по Ивье, университету, работе в фирме, да и вообще тех, кого ты знаешь.

– Это имеет отношение к уровню оплаты моей работы?

– Самое существенное.

Эрдемир поднялся с дивана, открыл ящик стола, достал лист бумаги и ручку, положил все это перед Расимом и вышел в другую комнату.

Расим взял ручку, но не смог написать ни оного слова. Он словно в ступор попал.

Прошло четверть часа. В комнату вернулся Эрдемир, он без интереса посмотрел на пустой лист и произнес:

– Так, где ты купался в детстве?

– На Немане.

– А почему не в Гавье?

– Потому, что Гавья была на пять километров дальше Немана.

– А жил ты на улице Советской или Ленина?

– На улице Первого мая.

– Дом у тебя был частный?

– Нет, это был вполне современный пятиэтажный дом.

– Но почему ты жил там, тогда как вся татарская часть города жила в районах улиц Советская и Ленина?

– Там жили те, кто родился в Ивье, а я был приезжим, и потому мы жили в коммунальном доме. Это что, проверка?

– Нет, это не проверка. Хотя ты должен понять, что время от времени тебя будут проверять, ведь мы не в бурбулки играем. Это просто тесты, чтобы тебя немного расслабить.

Еще через полчаса Расим наконец составил список, в который вошли два десятка его знакомых.

Без особого интереса Эрдемир убрал исписанный лист и дал ему еще один.

– Составь список руководителей любого ранга, с кем ты лично не знаком, но знаешь о них от близких или СМИ.

Второе задание было проще. Расим включил свою память и написал еще десятка два фамилий.

– А теперь попробуй составить список из тех, кто в оппозиции нынешнему режиму.

– Ну, этого я не знаю, – сказал Расим, – я с недавних пор вообще вне политики.

– А что тебя оттолкнуло от нее? – спросил Эрдемир.

– Моя прошлогодняя поездка за границу.

– Не лишено логики, – сказал Эрдемир. – И тем не менее…

Расим написал три известные ему по газетным публикациям фамилии и сказал:

– Все, больше никого не знаю.

– Ну и прекрасно, ведь не придумывать же тебе того, чего на самом деле не существует. Я еще раз подчеркиваю, это всего лишь своеобразные тесты. А вот теперь самая настоящая работа. Работа, которая неплохо оплачивается. Это как раз то, о чем я тебе говорил.

Эрдемир положил перед Расимом атлас автомобильных дорог Беларуси.

– Постарайся найти самые мелкомасштабные карты вот этих зон.

И он сделал несколько окружностей на стыках Минской, Брестской и Гродненской областей.

– Ну, мы же договорились не заниматься шпионажем! – возмутился Расим.

– А мы и не занимается им. Разве я прошу тебя вскрыть сейф в Министерстве обороны? Поищи открытые источники или полуоткрытые. И вот тебе некий аванс, а заодно деньги на расходы.

И Эрдемир протянул Расиму нетолстую пачку долларов.

– А не проще ли сразу белорусскими? – съязвил Расим. – А то меня арестуют за распространение…

– Это настоящие доллары, – не понял ерничанья Эрдемир, – ими очень удобно рассчитываться с теми, кто будет поставлять тебе карты.

– Не лишено логики, – ответил на это Расим.

– Рад, что наши логики совпадают, – сказал Эрдемир.

– Я могу быть свободен?

– Нет, давай попьем чаю и насладимся фруктами и разговором двух умных людей, которые закончили свои дела и просто беседуют.

Эрдемир принес новый чайник с горячим чаем, плеснул его в чашки и произнес:

– За нас, умных людей.

– Здесь все, как на экзамене в вузе, – сказал Расим.

– Поясни, почему так? – спросил Эрдемир.

– Охотно, – ответил Расим. – Старый студенческий анекдот определяет экзамен, как разговор двух умных людей.

– А если один из них не умен? – спросил Эрдемир?

– Тогда другой не получает стипендию, – заключил Расим.

– Странные у вас, русских, анекдоты, – сказал Эрдемир. – Все словно поставлено с ног на голову. Вы словно сидите в яме, но считаете, что в яме сидит весь мир.

– Сие свойственно всем этносам, – произнес Расим. – Русские, как ты говоришь, действительно видят себя с одной стороны в яме, но с другой – не особенно страдают от этого, потому что знают – в любой момент они могут оттуда выбраться одним прыжком.

– Ну, это ваши имперские амбиции шапкозакидательства.

– Безусловно. А разве не об этом мы говорили тогда в Анталии? Ведь ты сетовал, что Турция не играет той роли, которую должна играть, и Каморкана взяла эту роль на себя. Но Каморкана не обладает потенциалом Турции и ждет не дождется, когда все же передаст хранимые идеи мусульманского мессианства Турции. Я за этот год много раз возвращался к нашим спорам и поработал в библиотеках. Даже прочел некий труд под названием «Турция между Европой и Азией». Так вот его авторы, так же как и ты, считают, что Османская империя была государством теократическим. И в нем понятие «свой – чужой» определялось в зависимости от конфессиональной принадлежности подданных.

– Но эта линия развития турецкой государственности была прервана кемалистами. Они отменили арабский алфавит и перевели знаковую таблицу языка на латиницу, они отделили мечеть от государства.

– Да, это так. Но все это формальность. На самом деле, глубинные ценности цивилизации не вытравливаются так просто. И даже тот факт, что в шестидесятых годах в Турции появилась исламистская партия с названием Партия национального спасения во главе с Эрбаканом, а три года назад она завоевала парламентское большинство, говорит о многом. Ведь ее лидер стал фактически руководителем государства. Именно он выдвинул лозунг объединения исламского мира от Казахстана до Марокко, к созданию исламского общего рынка, исламских НАТО и ООН. Кроме того, он требовал пересмотреть курс Турции на ее присоединение к Евросоюзу.

– Но из этого ничего не вышло, – сказал Эрдемир. – Лозунг остался лозунгом. Турция по-прежнему уходит от традиций и ценностей, которые соблюдаются и сохраняются в Каморкане. К тому же враги Турции и Каморканы объявили деятельность правительства Эрбакана несовместимой со светским характером государства. Ему пришлось уйти в отставку и распустить партию.

– И на этой, как у нас говорят, трагической ноте мы сегодня расстанемся?

– Да. Если все, о чем мы говорили, будет готово раньше, чем позвоню я, свяжись с Бахадыром.

Расим направился к дверям, и тут Эрдемир добавил:

– В следующий раз ко мне на встречу ты должен идти от метро по улице Киселева, причем обязательно по правой стороне. Нам нужно проверить, не ходят ли за тобой визави.


Виктор Сергеевич

Ухналев, Виктор Сергеевич и Расим ждали Корбалевича.

Все происходило в той же квартире по улице Столетова.

Оба старых разведчика не решились опрашивать Расима о встрече с Эрдемиром до прихода настоящего опера, дабы не нарушать правила, по которым играют в таких случаях.

Правда, Виктор Сергеевич сказал:

– Ты должен залегендировать свой приход в этот дом.

Ухналев посмотрел на часы и произнес:

– Еще пятнадцать минут, спустимся к Агнессе Федоровне.

Виктор Сергеевич понял его и кивнул в знак согласия. Ухналев и Расим спустились этажем ниже и позвонили в дверь.

Агнесса Федоровна впустила гостей.

– Вот, – сказал Ухналев, – привел к вам кандидата на проживание.

– Пусть пройдет к свету, – сказал Агнесса Федоровна. – Я на него посмотрю.

Все трое прошли в большую комнату.

– Ты не русский? – спросила Агнесса Федоровна.

– Русский он, русский, – произнес Ухналев. – У него отец татарин, но это не самое главное. Он педагог по образованию и практической работе.

– И сколько сможет платить за комнату педагог? – спросила Агнесса Федоровна.

Корбалевича еще не было, когда они вернулись.

– Ну, – спросил Виктор Сергеевич, – на чем сошлись?

– Мы взяли тайм-аут, подумать, – ответил Ухналев и хотел добавить еще что-то, но тут раздался звонок домофона, и он пошел открывать двери.

Говорят первое впечатление от контакта самое сильное, и оно же самое верное.

Корбалевич в упор рассматривал Расима, а Расим – Корбалевича.

– Вот комната, там вам удобнее будет побеседовать, – сказал Ухналев, – проходите туда.

Корбалевич и Расим скрылись за дверью, а старики разведчики прошли на кухню.

Через два часа на кухню заглянул Корбалевич.

– Я записал все на диктофон, – сказал он, – будем думать, как обставить конспиративную квартиру техникой, чтобы все было под контролем.

– И наружку бы подключить, – деликатно заметил Ухналев.

– Нет оснований, – ответил Корбалевич.

– Да я не имею в виду Расима, я о сотрудниках резидентуры.

– То же самое. Пока не видны устремления и угрозы, нет оснований подключать весь комплекс средств.

– Ну, вам сверху виднее, – как-то уж примиренчески произнес Ухналев.

– Валерий Михайлович, – сказал ему Корбалевич, – я принес рукопись, где ее оставить?

– Да вот, на буфет положи, вечером я ее и посмотрю.

– И вот еще что, – сказал Корбалевич. – Если уж я взялся за работу, то работаю только я.

– Да, да, – согласились старики разведчики, – какой разговор? Но ты очень занят, и, если позволишь, мы бы взяли на себя миссию психологической подготовки «нашего друга». Как ты полагаешь, это ему не помешает?

– Не помешает, но без перебора, коллеги.

– Хорошо, – почти в один голос заявили друзья.

– А еще бы хорошо за ним понаблюдать, подстраховать в первое время, – сказал Виктор Сергеевич.

– И об этом подумаем…

Проводив Корбалевича, старики зашли в комнату, где их ждал Расим.

– Все в порядке? – спросил его Виктор Сергеевич. – Как тебе Леонид Андреевич?

– Нормально, – ответил Расим.

– Ну, пусть будет так, – отреагировал на это Ухналев. – Теперь мы с тобой побеседуем. Не возражаешь?

Расим неопределенно пожал плечами

И тут коллеги, нарушив некоторую договоренность с Корбалевичем, опросили Расима по всему кругу вопросов.

– Ну что ж – сказал Ухналев, когда Расим закончил свой рассказ, – держался ты, в общем, правильно, но есть некие сбои и уход от той линии, которая должна тобой строго соблюдаться, чтобы не допустить провала. Никогда не показывай вербовщику, что ты обижен на него. Этот способ манипуляции с вербовщиками не проходит. Он только настораживает их. А тебе лишняя настороженность не нужна. Понятно?

– Да, – ответил Расим.

– Ты должен понять, что попытка узнать круг твоих связей – это не только тест на расслабление.

– И что он дает, кроме этого? – поинтересовался Расим.

– Он дает очень многое. Все три группы или три списка, которые ты написал, не должны быть одинаковы. Именно по длине списка можно судить о твоей социальной и профессиональной направленности и твоих разведывательных возможностях.

– Но в этом есть и еще один существенный аспект, – сказал Виктор Сергеевич, – проверочный. В свое время в ШПД[28] уходили донесения о боях с оккупантами. Тогда не было специальных аналитических подразделений, но всегда у профессионалов вызывали сомнения соотношения потерь у противника и захваченных трофеев. То есть если в сводке говорилось у пятидесяти убитых, а захвачено десять автоматов, то тут было явное несоответствие…

– Слишком далекий пример, – произнес Ухналев.

– Валера, – сказал ему Виктор Сергеевич, – мы с тобой не на семинаре на Высших курсах, нет нам смысла бодаться друг с другом, мы решаем одну задачу, а не соревнуемся в точности и лаконичности.

– Согласен, – сказал Ухналев, – больше не буду. А теперь еще об одном. Расим, ты вел себя совсем не так, как раньше, это могло насторожить Эрдемира. Вот, например, в диалоге о профессоре и студенте.

– Точнее о том, кто умный, а кто дурак?

– Да, – подтвердил Ухналев, – при всем знании русского языка он для Эрдемира не родной, и он не может адекватно понимать поговорки. Он может понять их весьма упрощенно. Ты стал умный, – почему? А он стал дурак – почему? В общении с иностранцами нужно быть очень осторожным. Вот в пятидесятые, будучи за кордоном и чтобы не обнаружить знание русского, я ходил заниматься к одному знатоку нашего языка. Не буду называть его фамилию. Это был профессор, который всю жизнь посвятил себя изучению русского языка. Но мне, человеку русскому, было смешно слушать его речь. Он путал похожие по произношению слова. Например, вместо фразы «он – хороший семьянин», мог сказать: «он – хороший семенник». Приводя поговорку «на чужой каравай рот не развевай», он мог произнести слово каравай, как «кровать». И это было смешно, но смешно только для меня, все остальные этого не замечали.

– Кроме того, ты, по сути дела, стал задирать Эрдемира намеками, что экзамен – это разговор двух умных людей. Что тоже могло показаться странным, – сказал Виктор Сергеевич. – То есть ты вел себя так, словно у тебя появились некие покровители, которые сильнее Эрдемира, и это могло его насторожить.

– Особенно ярко это проявилось в споре о пантюркизме или турецком мессианстве, – добавил Ухналев. – Тебе бы признать его правоту, тем более, что он лучше тебя знает предмет практически. Он вырос в том регионе, он много раз и подолгу был в Турции. Здесь тебе надо было уж если не подыграть Эрдемиру, то признать факты, на которые он опирается. Ведь кемалистами действительно был отменен арабский алфавит и введена латиница.

– Понимаешь, – сказал Виктор Сергеевич, – здесь все, как и при вербовке. Вербовщик должен щадить патриотические установки вербуемого, но и вербуемый, если он фактически является подставой и желает способствовать развитию контакта, не должен травмировать вербовщика полным отрицанием его патриотических взглядов. Так что ты, брат, во многом повел себя весьма неосторожно. Постарайся сделать из этого выводы и не пугай вербовщика.

– И самое главное, – сказал Ухналев, – ты номер квартиры Агнессы Федоровны запомнил?

– Да.

– Сможешь при необходимости эту квартиру описать?

– Смогу.

– Ну и добре.


Корбалевич

После встречи с Расимом и передачи рукописи Б.Н. Ухналеву, Корбалевич весь день провел на службе. День этот прошел в текучке общения с начальством и подчиненными, но стукнуло шесть вечера, и пришел час работы с документами. Леонид закрылся на ключ, взял ручку и включил запись беседы с Расимом, чтобы еще раз остановиться на её ключевых моментах.

Выделив в разговоре Расима с Эрдемиром ряд моментов, в том числе и излишнюю задиристость Расима, которая могла насторожить Эрдемира, Корбалевич написал справку о встрече с Расимом и стал составлять план мероприятий по данному делу. Затем он позвонил Михно, но того уже не было. Корбалевич взглянул на часы – девять вечера.

Он черкнул на календаре «Михно», спрятал документы и записи в сейф и вышел в коридор.

Закрывая дверь на ключ, он увидел Гольцева, который выходил из своего кабинета.

– Ты чего так поздно? – спросил он своего зама. – Десятый час.

– Придерживаюсь старых традиций: пока начальство на месте, я тоже работаю.

– А у тебя что, в моем кабинете жучок? Ты слышишь, как я закрываю двери?

– Нет, шеф, у меня оперативная интуиция. В этом здании когда-то работали с десяти утра до семнадцати. Потом был перерыв до двадцати, а потом следующий блок до двух часов ночи. Но даже после двух, если в кабинете Председателя горел свет, начальники управлений не уходили домой, а следовательно, не уходили и начальники отделов и так далее.

– Может, это было и правильно, – сказал Корбалевич. – Вот хотел видеть Михно, а его уже нет на месте.

– Давай вызовем, – сказал Гольцев. – У них у всех сейчас мобилы.

– Ладно, пусть отдыхает, еще наработается, когда начальником станет. Он парень перспективный.

– У нас был один такой, – сказал Гольцев. – Он к «конституционникам» ушел на должность старшего опера, не стал дожидаться должности у нас.

– Ты зря на него бочку катишь, опер он был способный.

– То-то этот способный в тюрьму угодил.

– Чуть в тюрьму не угодил, надо говорить, чуть.

Они помолчали немного, потому что дошли до часового, и продолжили разговор уже на крыльце «здания с колоннами».

– Видишь ли, – сказал Корбалевич, – мы люди военные, а у военных всегда воспитывалось честолюбие, стремление сделать карьеру. Но одновременно существовали и сдержки для карьеризма нечистоплотного.

– Это какие же? – съехидничал Гольцев.

– Офицерские традиции, некий негласный кодекс поведения по отношению к своим. Это было особенно важно там, где использовались методы конспиративной работы. Они всегда связаны с так называемой дезинформацией, то есть ложью. Но эта ложь допускалась только в ситуациях, связанных со службой и противодействием противнику. В советские времена это отошло на второй план, но появились критерии так называемого социалистического правосознания, оно тоже в конфликтных ситуациях могло быть показателем того, что одна сторона была правой, а вторая нет. А сегодня нет ни первого, ни второго.

– Зато есть третье – рынок.

– Служба государству не есть рыночная категория.

– Это ты говоришь, а наши идеологи ничего внятного об этом сказать не могут. И наши сотрудники не видят ничего необычного в том, чтобы чуть-чуть приукрасить результаты своей работы. Тем более, что начальство все время требует этого.

– Ну, это не большой грех, если сотрудник покажет товар лицом.

– Все дело в том, что рано или поздно таким товаром уже никого не удивишь. А хочется еще чего-нибудь, то ли севрюжины с хреном, то ли…ордена.

– Слушай, елы-палы, а у меня дома пожрать ничего нет, давай зайдем в кафе «У Янки» и поужинаем.

– Не люблю я это кафе, там такая темнота вечером.

– Темнота – друг молодежи. Закажем драников в горшочках или мочанку, выпьем по рюмочке.

– Да там сейчас все занято, молодежь время убивает.

– Молодежь, она все больше у стойки бара тусуется, а мы с тобой в зал пойдем.

– Идем, куда же мне деться, раз начальство приглашает?

Они прошли в кафе-подвальчик на улице Карла Маркса, заняли свободный стол в зале.

– Вот видишь, – сказал Корбалевич, – почти свободно, зато там, в первом зале, возле бара ни одного свободного места.

– Да ты прямо завсегдатай этого места, все знаешь.

– Меня в отличие от тебя жена не кормит.

– Заведи и кормись.

– Времени нет на изучение и принятие решения. Да и потом перед сыном неловко.

Подошла официантка.

– Две мочанки, – сказал Корбалевич, – сок и двести водки.

– Селедочки под водочку? – игриво спросила официантка.

– Можно и селедочки.

Официантка ушла, а коллеги продолжили начатый на улице разговор.

– Вернемся к товару лицом… Опять же с предшественником Михно что произошло? Я ему говорил: «Леха, потерпи, будет тебе должность старшего через год». А он мне: «Если я буду на каждой должности по году задерживаться, то когда до генерала дослужусь?»

Официантка принесла водку в колбочке, рюмки, хлеб и селедку. Они выпили, закусили, и разговор пошел оживленнее.

– И вот, – продолжил Гольцев, – уже тогда я понял, что он за человек. Он в генералы метил.

– Да все это не симптом, – сказал Корбалевич. – Каждый курсант мечтает стать генералом, лейтенант – полковником, а капитан мечтает быстрее уйти на пенсию.

– Понимаешь, он уже был старшим лейтенантом, но все еще хотел быть генералом. А это уже симптом карьеризма. И он его сгубил.

– Да не симптом карьеризма его сгубил! Его сгубила наша система оценки результатов работы.

– Знаешь, а в мирное время без такой системы работать невозможно.

– У спецслужб нет разделения на мирное и военное время. Просто в военное время другие методы, и повышена планка расплаты за ошибки и провалы.

– Леонид, не обманывай себя. В мирное время, чтобы держать в форме сотрудников, нужны четкие критерии…

– Вот эти критерии и привели нашего коллегу и бывшего сотрудника отдела к фальсификации.

– А чего же они других не привели?

– Это случайность, что они других не привели…

– Ладно, давай выпьем, а то без этого трудно разобраться, кто прав, а кто нет.

Они допили водку. Гольцев заказал еще по сто.

– Это под горячее, – сказал он.

Официантка принесла горшочки с мочанкой. А потом пошла за новой порцией водки.

Коллеги вскрыли горшочки, но есть не начинали, честно ожидая очередную порцию спиртного, полагая, что, может, она позволит привести к единому знаменателю их профессиональные разногласия.

Официантка вернулась с той же колбочкой. Гольцев разлил содержимое по рюмкам. Они выпили и начали молча есть.

Однако двести граммов на нос – порция все же приличная, и разговор возобновился, но стал проходить он с каким-то пьяным надрывом.

– Дело не в показателях и не критериях, – сказал Гольцев, – дело в том, какой он был человек, а человеком он оказался с гнильцой.

– А проявиться этой гнильце дали мы, с одной стороны, установив критерии оценки успешности его работы, а с другой – подталкивая его к соревнованию с другими по принципу «кто больше»?

– Еще раз повторяю, – все более заводился Гольцев, – показатели тут не при чем! Все дело в человеке.

– Как раз наоборот, если бы начальники не пользовались этими показателями, они бы не спровоцировали его на фактический подлог. Они бы выделили его как способного опера и продвигали по службе.

– На основе чего бы они выделили?

– На основе его оперативных возможностей и способностей.

– Но начальство тоже люди, им нужно объяснить, почему одного они продвигают, а другого нет. И вот, пожалуйста, у этого выявлено два шпиона, а у второго ни одного. Кто должен расти?

– Расти должен тот, кто способен выявлять и разрабатывать шпионов, а не тот, кто подбивает результаты к показателям успешности.

– А как определить эту способность?

– Ее нужно определять, но для этого не нужно выстраивать систему показателей, она дезориентирует и руководство, и подчиненных. Контрразведка – это искусство, а искусство не меряется некими стандартными показателями, тем более количественными.

– Знаешь, – сказал Гольцев, – мы никогда не придем с тобой к единому мнению, потому что для меня контрразведка – это бюрократическая деятельность, а для тебя – некое искусство. Но прав я, потому что контрразведка – система, а система не может быть искусством.

После этих слов Гольцев подозвал официантку и попытался рассчитаться за двоих, но Корбалевич не позволил ему сделать это.

Покинув кафе, они молча дошли до метро, спустились под землю, кивнули друг другу на прощание и разъехались в разные стороны.

Пока Корбалевич ехал в метро, а потом шел к своему дому, он еще раз вернулся к предмету спора, а точнее, к тому, кто послужил яблоком раздора между начальником и замом, то есть – к предшественнику Михно.

Предшественник ушел старшим опером в смежное подразделение и вскоре стал одним из активных борцов с терроризмом. В республике, на территории которой более пятидесяти лет назад шла война, при желании в земле можно найти немало оружия и взрывчатых веществ. Да и копателей, и людей, собирающих и оружие, и ВВ в последние десять лет не стало меньше. И вот выдвиженец корбалевичского отдела нашел такой тайник. Разумеется, это было привязано к возможному его использованию в преступных целях, и сотрудник был поощрен руководством. Это вскружило ему голову, захотелось продолжить успех, и он решил придержать часть изъятого, для того, чтобы к следующему отчетному периоду отрапортовать о выявлении нового склада взрывчатых веществ. ВВ он спрятал в гараже друга, где его и обнаружили сотрудники милиции, а друг тут же признался, что хранил его по просьбе сотрудника КГБ.

До тюрьмы дело не дошло, но из органов сотрудника уволили, а начальник «смежников» еще долго упрекал Корбалевича, что тот вскормил в своем отделе карьериста и фальсификатора.


Б.Н

Прошло полгода, и нами было установлено: руководители фирмы «Блаухаус» продержались так долго потому, что использовали самый безобидным и безопасный в разведке «метод наблюдения».

«Блаухаус» не приобретал ценную агентуру, а пользовался услугами тех, кто проживал рядом с войсковыми частями. Но огромное количество такой агентуры давало такой же огромный массив информации о жизнедеятельности наших войск.

Однако не это было главным. Руководители «Блаухауса» придумали оригинальный способ вербовки своей агентуры. В газетах, которые покупали и выписывали сотрудники, находили объявления и по указанным адресам отправляли письма-отклики с предложением договориться и приглашением приехать в «Блаухаус». Причем фирма гарантировала оплату проезда и компенсацию издержек. Здесь весьма тонко была просчитана психология контрагентов. Для немцев, чрезвычайно бережливых в быту, возможность решить свои проблемы за чей-то счет была весьма заманчивой.

Когда желающий получить помощь прибывал в «Блаухаус», ему оплачивали расходы, опрашивали и предлагали платить регулярно за любую информацию о советских воинских частях, рядом с которыми он проживал. Дело доходило до курьезов. Когда кандидат на вербовку говорил, что у него нет возможностей что-либо узнать, ему предлагали просто звонить по телефону в «Блаухаус» в том случае, если с территории части будет раздаваться шум, который превышает обычный его уровень.

Устоять перед таким простым, но оплачиваемым заданием было невозможно.

Выявив тактику противника, мы подставили ему нескольких граждан ГДР, которые жили рядом с войсковыми частями, и окончательно убедились и в своей правоте, и в однообразии методов наших визави.

Приближалось время проведения операции. Однако и я, и Ухналев понимали: за два года Ми-Ай-Ди успело навербовать огромное количество сигнальной агентуры вокруг наших частей. Что делать с ней после разоблачения ее хозяев?

Обобщив материалы, мы пошли с докладом к ухналевскому начальству.

Начальство связалось с Уполномоченным и высказало пожелание: перед акцией по дискредитации Ми-Ай-Ди получить материалы на приобретенную ими агентуру.

– Да, ни больше ни меньше, – прокомментировал это Ухналев. – Что будем делать?

– Разрабатывать операцию по добыванию материалов на агентуру Ми-Ай-Ди.

– Как, украсть их из конторы «Блаухаус»?

– Именно украсть, и мы это сделаем, нужно только санкцию большого руководства получить. Причем сделать это нужно сейчас, пока нами руководит дядя Женя.

– А что, он не хочет нами руководить?

– Нет, его переводят в Союз, а на его место приходит человек от партии, а значит…

– Значит, он вряд ли даст нам санкцию на эту операцию.

Два дня мы писали с Ухналевым план мероприятий, затем еще день ухналевское начальство утверждало его.

Дальше все пошло как по-писаному. Я выехал в Западный Берлин и встретился там с «Гансом».

– Слушай, – сказал я ему. – Ты когда-то говорил, что я не использую тебя по твоему профилю. Настало время исправить эту ошибку.

– Игра стоит свеч? – спросил он.

– Думаю, да.

– Какова моя доля?

– Половина всего, что будет в сейфе.

– Идет, – сказал «Ганс». – Кто обеспечит информационную часть?

– Я.

– Тоже неплохо. Когда начнем работать?

– Прямо сейчас.

Я достал из портфеля план здания, которое занимала фирма «Блаухаус». «Ганс» посмотрел общую схему и сказал, что он знает это здание, оно находится в районе старого аэропорта.

– Правильно, – ответил я.

– Мне нужно кое-что уточнить, – сказал он.

– Все, что тебе нужно, у меня есть.

И я протянул ему схему сигнализации здания.

– Ты пойдешь работать ко мне, когда закончишь службу? – спросил «Ганс»

– Нет, – ответил я. – Мне не по нутру то, чем ты занимаешься.

– Работа как работа… – сказал «Ганс». – Ты мог быть мне более полезен, чем мой сегодняшний помощник. Сколько там охраны?

– Ночью два человека.

– На что они надеются?

– На систему сигнализации и сложный механизм главного сейфа.

– Мне придется платить помощникам из своей доли?

– Если речь идет о деньгах, то я тоже поучаствую в этом.

– Хорошо, – сказал он. – Своему штатному помощнику плачу я, а расходы привлеченных оплачиваешь ты из своей доли. Мне нужны документы, чтобы выехать в Восточный Берлин после операции.

– С этим проблем не будет.

– Тогда готовимся.

– Когда мне передать тебе документы на выезд в Восточный Берлин?

– Дня через три, – сказал он.

– А когда ты осуществишь это мероприятие.

– Этого я тебе не скажу.

– А как же я смогу тебе помочь?

– Мне не надо помогать там, потому что лучшая помощь – это мне не мешать.

– Но я должен принять…содержимое сейфа.

– Я тебе позвоню.

На том мы и расстались. Я ехал обратно и думал, что возможность реализации такой акции у нас была бы для противника невозможна. Наши структуры размещались в войсковых частях.

Впрочем, Ми-Ай-Ди в целях конспирации вообще не должна была организовывать охрану, поскольку это было демаскирующим признаком: ни одна страховая фирма в Германии не имела охраны вообще.

Прошло три дня, я передал документы для въезда в Восточный Берлин «Гансу» и стал ждать. И однажды ночью раздался телефонный звонок, мой коллега с условного телефона поведал о звонке некоего «Ганса», который через пару часов должен быть у меня в гостях.

«Ганс» действительно приехал ко мне через два часа.

– Как прошла операция? – спросил я, влезая в его автомобиль.

– Если я сижу перед тобой, – сказал он, как истинный баварец, или человек пытающийся походить на баварца, – значит, она прошла успешно.

На востоке появилась светлая полоска, наступало утро.

«Ганс» пересел на заднее сиденье ко мне и высыпал из саквояжа несколько пачек западногерманских марок.

– Это все? – спросил я, холодея.

– Нет, – честно признался он. – Это твоя доля, а свою и долю трех помощников я уже взял.

– Слушай, – сказал я ему, – когда я говорил о содержимом сейфа, я имел в виду все, что в нем находится. Ты взял все?

– Да, – ответил он.

– Но там должны были быть папки с документами?

– Они там и были.

– Ты их не взял?

– Взял, но я выбросил их по дороге, в тех папках не было денег.

– А где ты их выбросил? После того как приехал в Восточный Берлин или там, возле старого аэропорта?

– Нет, – сказал он, – я выбросил сразу, как переехал границу Восточного Берлина.

Я никогда столько не ругался про себя, пока мы искали урну, в которую «Ганс» выбросил списки агентуры Ми-Ай-Ди. Было уже светло, на улицах появились мусорщики и уборщики, которые, наверное, удивились такой картинке: взрослый и прилично одетый мужчина выгребает из урны какие-то бумаги и пулей летит к машине, за рулем которой сидит еще более респектабельный товарищ, а быть может, и господин.

«Ганс» вез меня к нашей резиденции и говорил:

– Твоя доля маленькая, потому что мне пришлось нанять трех «быков», а они дорого стоят.

– А без «быков» ты бы не справился? – спросил я только для того, чтобы поддержать разговор.

– Нет, – ответил он. – Надо было связать охрану, а она оказалась физически сильной.

– И это было основное препятствие?

– Да, – сказал «Ганс». – Что же касается сейфа, то это был сейф старой конструкции, которая мне давно известна, и проникнуть в него было парой пустяков.


Корбалевич

Утром следующего дня к Кобалевичу зашел мрачный Гольцев.

– Знаешь, – сказал он, – я тут всю ночь думал и определился, что разведка и контрразведка могут быть искусством… только на последнем штрихе операции, но этот штрих должен обязательно покоиться на системе.

– Ладно, пусть будет так, – примирительно ответил Корбалевич. – Пригласи ко мне Михно.

– Да он уже стоит в коридоре.

– Ты ему сказал, что я его вчера искал?

– Намекнул.

– Леонид Андреевич, – сказал Михно, входя в кабинет, – я вчера на встрече был…

– Ну и прекрасно, садись, есть серьезный разговор. Вот адрес квартиры, по непроверенным данным, это одна из конспиративных квартир каморканского резидента.

– Проверить и подтвердить?

– Да, и сразу продумать вариант установки там аппаратуры слухового контроля. И еще, найди в районе кого-нибудь из старых охотников. Они в то время, когда от нас выводили военных, нахватали для своих нужд мелкомасштабных карт.

– Что приоритетней?

– Первое, но и со вторым не затягивай.

Доклад Михно в отношении квартиры на улице Богдановича обескуражил Корбалевича. Такой невезухи трудно было придумать. Установщики, а за ними и технари дали расклад, что установить стационарную аппаратуру невозможно. Конечно, можно повесить микрофон на Расима, но это очень опасно и может привести к его расшифровке.

– Оставь материалы, – сказал Корбалевич Михно, – я их еще раз посмотрю, а сам смотайся в провинцию, «поохоться» за картами.

После ухода Михно Корбалевич еще раз просмотрел материалы и стал чертить схему факторов, которые мешали установке стационарной аппаратуры в квартире, используемой разведчиками Каморканы.

С позиций нормы инструкций и правил конспирации все было правильно. И это еще раз подтверждало то, что резидент, или «резак», не зря стажировался в Москве и кое-что соображал. Ни сверху ни снизу в квартиру было не проникнуть, так как там постоянно находились люди. Даже при наличии санкции прокурора на проведение оперативно-технического мероприятия ни один оперативный начальник не дал бы разрешение на его реализацию в силу невозможности провести мероприятие достаточно конспиративно.

Еще раз просчитав шансы на удачное проведение операции, Корбалевич пошел к начальнику управления убеждать того санкционировать проведение мероприятия.

К этому времени вернулся Михно.

– Есть в Воложине, – сказал он, – мужичок-лесовичок, который действительно коллекционирует такие карты. Я договорился с ним, что приедет мой приятель, скажет, что от меня, и купит то, что ему нужно.

– Хорошо, – ответил Корбалевич. – А теперь вернемся к нашему мероприятию. Санкцию на его проведение я получил. Но проводить его буду сам. Однако к тебе вопрос: хочешь принять в нем участие?

– Да.

– Тогда давай работать. Ты правильно констатировал, что провести мероприятие невозможно, там все обставлено квартирами с постоянно проживающими соседями. Но скажи мне, с какой из этих квартир удобнее это мероприятие проводить?

Михно, посмотрел на схему, составленную Корбалевичем, и ткнул пальцем в одну из квартир.

– Правильно.

– Но там большая семья, причем отрицательно настроенная по отношению к органам.

– Прекрасно. Хотя это общие слова. Вот тебе задание: составь на каждого из них справку-характеристику. Сколько их там?

– Старики, то есть старик со старухой, плюс сын и невестка, и внук-дошколенок.

– Пару дней тебе на это.

Отпустив Михно, Корбалевич занялся бумагами, но зазвонил телефон. Это был Виктор Сергеевич.

– «Нашего друга» приглашают на пикник, – сказал он.

– Пусть откажется, – ответил Корбалевич. – Мангал еще не готов.

– Я ему так и передам, – сказал Виктор Сергеевич.

– И еще передайте ему, что его ждет в Воложине старичок-лесовичок. Откликается на привет от Михно.

– Понял, – ответил Виктор Сергеевич.

– И сообщите мне, когда он туда поедет.

– Сразу же позвоним.

Прошло два обычных дня, в течение которых Корбалевич получил звонок от Виктора Сергеевича с сообщением об отъезде «нашего друга» в Воложин и справки-характеристики на соседей одной из конспиративных квартир каморканского «резака».

Просмотрев справки, Корбалевич пригласил Михно.

– Раз уж ты отдался мне в обучение, – сказал он подчиненному, – выдели из них существенные моменты, которые могут оказать нам помощь.

– Работа сына хозяина на «Интеграле».

– Правильно, путь стереотипный, а дальше?

– Нужно установить с ним контакт, а потом, ввязавшись в драку, реагировать на его выпады по обстановке.

– Ввязываться в драку нужно, но нужно еще и знать, для чего ты в нее ввязываешься. Едем на «Интеграл».

Высокий блондин с синими глазами сидел перед ними в помещении первого отдела завода «Интеграл». Он закончил политехнический, и Корбалевичу было легко беседовать с ним. Разговор шел о пятнах, которые остались от «чернобыльского облака», а также о бытовой радиации, об источниках которой никто толком ничего не знает.

Блондин кивал головой и говорил, что даже в районах, где, казалось бы, нет промышленных предприятий, существуют сильные источники непонятных излучений, это видно на примере телевизионных помех.

– Вы имеете в виду район улицы Богдановича?

– Да, у меня там квартира.

– Об этом районе, точнее микрорайоне, мы и хотели поговорить. Нам поступило заявление от граждан, которые живут чуть ниже по улице Богдановича. Мы проверили заявление, действительно наши спецсредства фиксируют излучения, причем временами мощные. Но трудно установить источник.

– Ну почему же, – возразил блондин. – Нужна стационарная аппаратура, которая за определенный отрезок времени отследит направленность, интенсивность и периодичность излучения.

– Вся беда в том, что такую аппаратуру на улице не установишь, ведь это надо делать так, чтобы не спугнуть тех, кто является виновником этого излучения.

– И чем я могу вам помочь?

– Во-первых, советом, а во-вторых, вещью более существенной. Нам нужно провести электронную разведку. Определить, откуда идет сигнал, кто его, возможно, принимает.

– Почему вы обратились ко мне?

– Вы работаете в режимном отделе, умеете хранить секреты и, что немаловажно, живете в микрорайоне, представляющем для нас интерес. Как вы смотрите на то, чтобы помочь нам в установке аппаратуры…

– Я положительно, но у нас в семье, точнее, в квартире – матриархат.

– Давайте мы заглянем к вам вечером… Разумеется, как ваши коллеги по работе.

Вечером заехали в гости в квартиру высокого блондина. Вся семья в сборе.

Михно с порога вручил киндер-сюрприз дошколенку, по-взрослому познакомился с ним, поставил на стол торт и бутылку.

Итак, на стороне Корбалевича и Михно высокий блондин и его сын по имени Кузьма.

Высокий блондин говорит:

– Это мои коллеги, о которых я говорил.

Затем идет процесс установления контакта, без которого решить любую проблему невозможно. А лучший способ установления такового – в процессе общения констатировать факт принадлежности к одной и той же социальной группе, или профессиональному клану, или, как говорят тинейджеры, одной тусовке по интересам.

Так за разговорами о ценах, дефолте и политике всплывает предложение найти супостата и его источник излучения.

– Который, – говорит Корбалевич, – в одинаковой степени вреден и большим, и малым. Правда, Кузьма?

– Правда, – подтверждает это дошколенок Кузьма.

Возмущенные обитатели квартиры предлагают помощь коллегам мужа. Но муж говорит, что процесс установления аппаратуры сложен. Тогда Корбалевич предлагает найти машину и увезти всех членов семьи на дачу, на период работы аппаратуры.

В субботу хозяева уехали, и все остальное было уже делом техники, а точнее, технарей.


Б.Н

Со списками агентуры я сразу направился на службу, где и дождался Ухналева. Однако мы не стали сразу докладывать руководству о завершении операции, а просмотрели утренние газеты Западного Берлина. Ничего о краже в офисе фирмы «Блаухаус» в них не было. Не было никакой информации и на следующий день.

Доложив о реализации операции начальству и сдав деньги, мы подготовили информации в особые отделы войсковых частей о наличии в их окружении агентуры противника.

Данные, полученные нами, и оперативные разработки коллег из военной контрразведки отчасти совпадали. Были в списке и наши подставы. Вот тут некоторые горячие головы стали призывать нас одновременно арестовать всю выявленную агентуру. Однако юристы этот порыв остудили.

– Что можно предъявить завербованным? – спрашивали они.

– Факт вербовки, – отвечали им.

– Юридически да, но политически арест такого количества граждан ГДР может вызвать нежелательные последствия.

И начальство согласилось с юристами, а нам с Ухналевым была поставлена еще одна задача: довести акцию по дискредитации «Блаухауса» до конца.

Мы снова стали думать, что же делать, если арест такого количества граждан ГДР невозможен, а Ми-Ай-Ди тщательно скрывает факт утраты списка ее агентуры от средств массовой информации, а возможно, и от своего начальства?

Если довести факт утраты списка агентуры до руководства Ми-Ай-Ди, то сразу обнаружатся наши уши. Дать информацию в прессу? Но вряд ли она будет напечатана теми изданиями, к которым могут прислушаться руководители военной разведки США.

Так ничего не придумав, мы разошлись и занялись текущей работой. К этому времени пришла первая весточка от Тимкина, нужно было конспиративно встретиться с ним и поддержать его морально.

Возвращаясь в Восточную Германию через Западный Берлин, я не удержался и прогулялся в районе старого аэропорта, пока не нашел здание страховой фирмы «Блаухаус».

Невзрачное здание, окруженное такими же зданиями, в которых размещались офисы других фирм. Маленькие парковки для машин и нечастые посетители.

И тут меня осенила интересная идея. По возвращении в Карлхорст я связался с Ухналевым, и мы разработали план некоего мероприятия…

Однако руководство отнеслось к нашей идее, как к цирку, и потребовало придумать что-нибудь более серьезное. Мы заупрямились. После недолгих переговоров и разъяснений с нашей стороны, что именно этот вариант реализации позволит мягко, без репрессий и дискредитировать «Блаухаус», и ликвидировать сеть сигнальной агентуры вокруг наших войсковых частей, начальство сдалось.

Зная методы связи противника со своей агентурой, мы отправили каждому агенту письмо на бланке «Блаухауса» с условной фразой, которая означала, что он должен прибыть в «Блаухаус» к двенадцати часам в следующий вторник «для получения премии».

Затем через доверенных лиц в Западном и Восточном Берлине мы пригласили в означенное время к «Блаухаусу» журналистов ведущих средств массовой информации.

Здесь опять нужно вернуться к психологии немцев. Они очень пунктуальны. И если их пригласили к двенадцати часам в официальную контору, то они придут туда ровно в двенадцать и будут крайне возмущены, если их не примут или немного задержат.

Более трехсот человек с письмами-приглашениями появились почти одновременно возле здания «Блаухауса». Сотрудники «фирмы» забаррикадировали двери, чтобы возмущенные контрагенты не взломали их. Появившейся полиции люди объясняли, что их обманули, что фирма не выполняет свои обязательства по отношению к ним. Дальше – больше, хитрющие газетчики почувствовали запах сенсации и стали раскручивать собравшихся на откровенность. Приехавшие охотно давали интервью газетчикам, плюнув на конспиративные договоренности.

– Раз противоположная сторона не соблюдает своих обязательств, почему мы должны их соблюдать? – говорили они с возмущением.

Со следующего дня фирма «Блаухаус» перестала существовать…

Руководство отметило нашу с Ухналевым работу, да и мы были довольные тем, что придумали такой вариант операции.

Но с годами я все больше стал склоняться к выводу, что этого не надо было делать. Ведь лучше держать противника на поводке и знать о нем все, чем устранить то или иное звено в разведке, а потом снова искать его.

Разумеется, Ми-Ай-Ди не перестала существовать и не прекратила своей деятельности. Она разбилась на несколько «контор» и продолжала свою работу. Но это уже другая история, и поиск этих «контор» продолжался без меня. Командировка моя закончилась, и я вернулся в Советский Союз.

Ухналев еще несколько лет работал в Германии, он готовился к длительной командировке в одну из западных стран, но, как часто говорят в разведке, если вы хотите насмешить Господа, то расскажите ему о своих планах на будущее…


Расим

Расим шел на встречу с Эрдемиром. Он доехал на метро до станции «Площадь Победы», вышел на поверхность и пошел по улице Киселева. Расим уже миновал проходную «Горизонта»[29], как вдруг рядом с ним остановился автомобиль, и сидящий на месте водителя Бахадыр сказал:

– Садись в машину.

Все это произошло так быстро, что Расим в первые секунды ничего не понял. А когда понял, он уже ехал в машине в обратную сторону от улицы Богдановича. Причем Расим сидел на заднем сиденье, прижатый еще одним «быком», одетым так же как и Бахадыр.

Они проехали вверх по улице Захарова, свернули направо возле Литовского посольства, а дальше Расим потерял ориентировку.

Машина въехала внутрь двора большого дома, остановилась возле одного из подъездов. Еще можно было при выходе броситься бежать, но Расим предполагал, что службы, которых привлек к операции Корбалевич, все же знают это место и будут отслеживать все, что с ним произойдет.

С этой мыслью он вышел из машины и пошел вслед за Бахадыром.

Расим считал пролеты и понял, что они на третьем этаже. Бахадыр не стал звонить. Дверь тут же открылась, видимо, их ждали.

Расим сделал несколько шагов внутрь коридора