Михаил Александрович Михеев - Страна рухнувшего солнца

Страна рухнувшего солнца 1278K, 236 с. (Адмирал-3)   (скачать) - Михаил Александрович Михеев

Михаил Михеев
Страна рухнувшего солнца

* * *

Оформление обложки Владимира Гуркова


© Михаил Михеев, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017


Страна рухнувшего солнца

Я снова поднимаюсь по тревоге.
И снова бой, такой, что пулям тесно!
Ты только не взорвись на полдороге,
Товарищ Сердце, товарищ Сердце!
Р. Рождественский

Никто и никогда не называл адмирала Ямомото трусом. Он не боялся, сражаясь с русскими при Цусиме, не боялся и позже. Его не пугали ни тяжело, неумолимо надвигающиеся и кажущиеся неуязвимыми громады русских броненосцев тогда, ни новейшие русские линкоры, про которые видевшие их агенты отзывались исключительно в превосходной степени, сейчас. Разумеется, это нельзя было назвать абсолютным бесстрашием, такое свойственно лишь дуракам, не осознающим опасность. Ямомото дураком никогда не был, но преодолевать свойственные человеку эмоции, подчиняя себя одной лишь Цели, умел хорошо. В этом, наверное, и заключается истинная храбрость.

Однако сейчас ему было не по себе. Все же, в отличие от многих соотечественников, Ямомото умел думать. Именно так. В стране, где заправляет военная аристократия, зачастую почитающая кодекс Бусидо выше здравого смысла, моряки выглядели белыми воронами. Почему? Да всего лишь потому, что не только принесли своей родине громкую и грозную славу, но и оказались самой образованной, в первую очередь – технически, частью военной элиты. Командовать современным боевым кораблем – это не с мечом наголо атаку возглавить, здесь требуется совсем иное мышление.

Вот и получилось, что Ямомото был противником большой войны. Слишком уж он хорошо представлял себе возможности страны – и финансовые, и производственные. Но, увы, не все решает комфлота, есть и те, кто имеет право отдавать ему приказы. А тут еще получилось, что он сам себе подложил большую и жирную свинью.

Пёрл-Харбор. Триумф флота Страны восходящего солнца и его, Ямомото, личный. Тогда он, помнится, тоже был против войны, утверждая, что сможет обеспечить несколько побед в сражениях, но войну они все равно проиграют. И – ошибся. Вмешались Германия и СССР, причем вторая держава, несмотря на ее противостояние японцам, все-таки выступила в роли союзника. И вместе они смогли задавить американцев. Так что теперь, стоило Ямомото начать говорить о риске новой войны, на него тут же начинали смотреть, как на Кассандру, но при этом не верили. В прошлый раз тоже бубнил, но поставили перед ним задачу – и выиграл. И сейчас так будет. Вот только не учитывали, что в прошедшую войну у них имелись могущественные союзники, взявшие на себя значительную, если не основную часть работы. Сейчас же расклады выглядели далеко не так радужно.

Но приказ есть приказ, и адмирал Исороку Ямомото вынужден был ему подчиниться. И разрабатывались секретные планы, и велась подготовка личного состава, а на корабли догружали боезапас… Бесстрастное лицо адмирала ничего не выражало, вот только вместо того, чтобы отправиться к жене или любимой гейше, он расхаживал по огромному адмиральскому салону линкора «Ямато». Корабля, ставшего его флагманом после того, как американские линкоры в прошедшую войну смогли уничтожить заслуженного ветерана «Нагато». По счастливой случайности его, командующего флотом, не было тогда на борту, хотя иногда Исороку ловил себя на мысли, что, возможно, зря. Может быть, он сумел бы победить. А возможно, погиб, и все бы уже закончилось. Но сейчас он был жив и, несмотря на присущую самураю сдержанность, вел себя абсолютно не по-японски.

С другой стороны, Ямомото прекрасно понимал тех, кто отдал ему самоубийственный приказ. Есть оскорбления, которые смываются только кровью. С Японией никто не смел говорить подобным тоном. Вот уже сорок лет не мог, с того самого момента, когда дрогнули и поползли вниз флаги на русских броненосцах. Он, Исороку Ямомото, тогда еще совсем молодой офицер, прекрасно это помнил. Помнил наполняющую сердце гордость, превосходящую даже боль в изувеченной русским снарядом руке. Японские корабли… Лучшие в мире корабли. Какими они кажутся маленькими и слабыми сейчас, но именно с их помощью Страна восходящего солнца проложила себе дорогу в океан и стала равной среди равных, что бы об этом не думали чопорные англичане и хамоватые французы. Их мысли, как говорят американцы, только их проблемы, главное – хамить Японии никто больше не смел. До недавнего времени.

Эти обнаглевшие вконец немцы, которым победы, очевидно, заслонили горизонт, просто скомандовали Японии «К ноге!», как будто имели дело с дворовой собачонкой. А самое паршивое, что Японии пришлось тогда подчиниться. Ведь немцы со своими русскими союзничками уже заключили мир с американцами, и альтернативой стала бы война против альянса крупнейших и сильнейших держав. А того, что немцы готовы поддержать пусть избитую, но все еще грозную Америку, они и не скрывали. Вот и пришлось японцам подчиниться, но обиду они затаили.

Приказ лег на стол Ямомото вчера – значит, решение принято, обратной дороги нет. Стало быть, надо думать, если не о том, как победить, а хотя бы о том, чтобы вывести страну из бойни с наименьшими потерями. А это будет сложно. Адмирал хорошо понимал, что его противники – континентальные державы, делающие основную ставку на армии. Опыт Американской кампании говорил четко – их техническому превосходству на суше Японии противопоставить нечего. Стало быть, вновь основная тяжесть войны ложится на плечи моряков. Если они не смогут удержать Альянс, тот, рано ли поздно, попросту задавит островную империю, не мастерством, так числом.

Понимал Ямомото, и с кем ему придется схватиться. Мудрено не понимать. Наверняка флот врага поведет Лютьенс, а этот старый пират ухитрился стать прижизненным классиком морской войны. На опыте его сражений обучаются в военно-морских училищах всего мира. Страшный противник, иначе и не скажешь.

Ямомото задумался. Да, немец опасен, но и он не лыком шит. И опыта у него не меньше. А главное, он, командующий японским флотом, потратил немало времени на то, чтобы изучить своего визави, благо в тот момент они были союзниками и не скрывали друг от друга своих достижений.

Ум у адмирала был острый, отточенный, да и сложно ожидать чего-то другого от человека, занимающего столь важный и ответственный пост. Неудивительно, что из действий своего будущего главного противника он сделал определенные выводы, четко говорящие: бороться с Лютьенсом сложно, но все же можно. Да, немецкий адмирал талантлив и храбр, но при этом все его действия укладываются в определенную схему. И основным элементом такой схемы являются, как ни крути, тяжелые артиллерийские корабли.

Лютьенс – адмирал старой линейной школы. Да, он умеет выжимать из своих кораблей максимум и даже чуть-чуть больше, но все равно это – прошлое. Славное, но уходящее постепенно в небытие. Нет, разумеется, немецкий адмирал не чурается прогресса, однако в глобальном плане ничего не пытается менять. Авианосцы в его флоте – не более чем корабли поддержки. Понять, что именно они теперь ударная сила флота, Лютьенс так и не смог. Даже пример его, Ямомото, успехов не сподвиг немцев и их союзников на изменение структуры своих военно-морских сил. Линкоры – это святое. Стало быть, есть шанс навязать игру по своим правилам, и вот тогда…

Ямомото даже представить себе не мог, как он ошибается.


О начале войны Колесников узнал, отдыхая с семьей на Кипре. Почему именно там? Да просто бывал он на этом острове еще в той жизни и сохранил о нем самые лучшие воспоминания. Вот и поехал, тем более на отнятом у англичан острове с его подачи строился шикарный курорт для комсостава германских вооруженных сил. Так что – почему бы и нет? Тем более, отдых он давно заслужил, и все с этим были согласны, и в руководстве Рейха, и, что вполне логично, в семье.

Кипр, разумеется, и близко не походил на тот райский уголок, что Колесников помнил, однако покрытые знаменитым белым песком пляжи и великолепная, абсолютно прозрачная вода никуда не делись, а Фамагуста, где, собственно, и велось сейчас основное строительство, еще не стала городом-призраком. И, даст бог, не станет – там, куда приходят немцы, наступает порядок. Хороший, плохой, не важно, главное, не выберут здесь патриарха-президента, или как он там, архиепископ, что ли, и не будет в результате никакой гражданской войны на почве религии. Незачем германской провинции кого-то там выбирать, а если кто-то из так и не ставших гражданами рейха местных недоволен, то всю глубину его неправоты объяснят запросто.

Увы, отдых пришлось прервать на самом интересном месте. Если конкретно, то как раз во время рыбалки. К мирно покачивающейся на волнах лодке, с которой адмирал ловил рыбу, подрулил катер с «Шарнхорста» (ну куда же адмирал без своего знаменитого флагмана), и полчаса спустя злой и раздраженный Лютьенс уже поднимался по трапу. А вечером уже привычный, словно домашние тапочки, Ме-110 нес его в направлении Берлина. И пускай он не столь удобен, как предназначенный для перевозки важных персон «Кондор», хотя и в том, откровенно говоря, комфорт довольно относительный, зато полет намного короче.

Истребитель Лютьенс вел сам. Научился на старости лет, сподобился. Куда более легкий сто девятый вот пилотировать толком не умел. Точнее, само пилотирование проблем не представляло, но взлет-посадка из-за расположенных чрезмерно близко к фюзеляжу шасси – цирковой трюк. В этом плане более тяжелый сто десятый и проще, и предсказуемее, да и радиус действия у него больше. А самому Лютьенсу пилотирование не то что бы очень нравилось – просто за штурвалом, под гул моторов, думается лучше.

Откровенно говоря, он и стрелка себе подбирал из тех, что могут часами сидеть, не издавая ни звука. Шнайдер представил ему несколько кандидатур – и молчунов, и надежных. Один из них, выбранный, откровенно говоря, наугад, сейчас тихонечко сидел в своей кабине и внимательно следил за окружающим пространством. Время хоть и мирное, но все же на борту истребителя одно из первых лиц Третьего рейха, а потому бдительности никто не отменял. Колесников был, разумеется, не против.

Увы, в данном случае обдумывать было особенно и нечего – слишком мало информации, а построение картины на основании допущений чревато ее искажением. Искажения же – прямой путь к принятию неверных решений, что, в свою очередь, ведет к потерям в живой силе. А терять своих людей Колесников не любил. Так что мыслил он сейчас отнюдь не о проблемах, заставивших его прервать отпуск, а о Хелен и детях, оставшихся на Кипре. Им придется возвращаться домой без него. И, хотя причина умчаться, даже не попрощавшись, имелась более чем веская, адмирал все равно чувствовал себя виноватым. Оставалось только держать штурвал да поглядывать время от времени на то, как сливающиеся в полупрозрачные круги винты рубят воздух, толкая самолет вперед, а его, Колесникова-Лютьенса, ученого и адмирала, – в неизвестность.

Берлин встретил его мелким и теплым весенним дождем и отвратительной видимостью. Такой, что на посадку заходить пришлось мало не вслепую. Хорошо еще, скорость у двухмоторного истребителя при этом была не столь уж велика, и даже такому посредственному пилоту, как Лютьенс, удалось приземлиться без особых проблем, всего-то со второго захода. Даже «козла» не дал, и самолет, мягко подрагивая на стыках качественно подогнанных бетонных плит, шустро вырулил на стоянку.

Машина уже ждала, подкатив прямо сюда. В нарушение всех инструкций, конечно, но, во-первых, кто откажет встречающим человека такого уровня, а во-вторых, флотские вообще чуточку плевали на дисциплину. В мелочах, разумеется, но, тем не менее, и, как полагал Колесников, из-за него. Все же с его русским характером немецкий флот приобрел не только громкую славу и множество побед, но и изрядную долю разгильдяйства.

Сидя на огромном мягком диване, обитом вкусно пахнущей кожей, он листал переданные ему бумаги, но ясности они упорно не добавляли. Слишком отрывочные сведения, слишком непонятны и противоречивы нюансы. Мысленно он проклинал японцев – в среду этих узкоглазых, активно шпионящих друг за другом, впихнуть агента оказалось практически нереально, а завербованные немецкой разведкой местные кадры относились к весьма низким социальным группам и, вдобавок, не вызывали особого доверия. Пока ясно было одно – мирная жизнь закончилась. И, как всегда, не вовремя.

Правда, сам Берлин немного примирил его с происходящим. Вообще, у этого города, несмотря на столичный статус, имелся какой-то налет провинциальности или, точнее, патриархальности. В той истории после войны, сокрушительных бомбежек и сметающих все на своем пути танков он сильно утратил колорит, но здесь и сейчас все сохранилось. И вид куда-то спешащих по мокрым тротуарам прохожих, редких по случаю дождя и укрытых под зонтами, почему-то действовал на грозного адмирала умиротворяюще. Здесь все было тихо и спокойно, что и неудивительно. Какое дело добропорядочным, законопослушным немцам до событий на краю света?

В рейхсканцелярию он вошел, привычно отмахнувшись от встречающего майора в черной форме. Сбросил на руки подскочившему лейтенанту куртку из плотной кожи и, сверкнув в свете ламп золотом погон, решительно прошествовал в небольшой зал. Туда, где, собственно, и предстояло решать судьбу мира.

– Гюнтер! Рад тебя видеть! А мы уже заждались…

Роммель был все таким же – высоким, сухопарым, резким в движениях. Разве что брюшко от спокойной жизни стало намечаться. Ну, ничего, это сейчас быстро пройдет, цинично подумал Колесников, пожимая руку сначала генералу, а потом рейхспрезиденту. Геринг за последнее время раздобрел еще сильнее, и сейчас они с Роммелем представляли собой забавную пару, отлично иллюстрирующую философскую категорию единства и борьбы противоположностей. Впрочем, хватка у обоих боевых офицеров, превратившихся в матерых политиков, была такой, что не один умник, считавший себя профессиональным крючковертом, вырывался из их загребущих челюстей будучи изрядно пожеванным.

– Спешил, как мог, – честно ответил Лютьенс, по очереди здороваясь с обоими. – Увы, быстрее у нас будет получаться, только когда герр Мессершмитт доведет до ума свои реактивные игрушки.

– Обещает вот-вот, – с чуть скептической улыбкой ответил Геринг, по-прежнему державший руку на пульсе всего, что происходит в мире авиации. – Уехал сейчас к русским, будет в последний раз продувать модель – так, на всякий случай. Да и, сам знаешь, что научная, что конструкторская школы у них сильные, это двигатели так себе.

– Это радует, – серьезно кивнул Лютьенс. – Но, увы, за штурвалами таких машин нам уже не летать. Возраст…

Некоторое время они молчали. Люди, добившиеся огромных, немыслимых высот, но не властные над временем. Однако жизнерадостный Роммель прервал затянувшуюся паузу.

– Не за штурвалом – так пассажирами. И не говорите мне, что это уже не то. А теперь давайте перейдем наконец к делу.

К делу – значит, к делу. Ничего особо нового Колесников, правда, уже не узнал, но зато хронологию событий восстановить смог и кое-какие выводы сделал. Итак, вчера утром, на рассвете, японские самолеты нанесли мощнейший удар по Владивостоку. Просто так, без объявления войны. И городу, и порту досталось капитально. Около тысячи погибших только среди гражданского населения, разрушены аэродромы, на них сожжено почти три сотни самолетов. В порту потоплены два линкора, два крейсера и около десятка кораблей поменьше. Все можно поднять и отремонтировать, но это потребует немалого времени, хотя сам порт пострадал мало, по его инфраструктуре удары не наносились, попадания выглядели, скорее, случайными. В общем, комбинация двадцать второго июня и Пёрл-Харбора, версия лайт.

Одновременно пришла в движение Квантунская армия, уже несколько лет как окопавшаяся у советских границ и, по мнению русских военных, успевшая там уже мхом обрасти. Однако, каким бы цветом этот мох ни окрашивался, почти миллион штыков в японской армии имелся. Словом, неприятно, хотя и, учитывая сравнительно слабую техническую оснащенность наземных сил Японии, не так страшно, как могло бы показаться.

Пока Квантунская армия вела бои с русскими силами прикрытия на границе, флот попытался высадить десант под Владивостоком, но сделал это как-то неубедительно. Уцелевшие береговые батареи (а они, во-первых, были построены в немалом количестве, а во-вторых, почти не пострадали от авиаударов) встретили японцев мощным и точным огнем. Десант повернул обратно, даже не дойдя до берега. На этом, собственно, и исчерпывалась информация о случившемся.

– Ну, что скажешь? – поинтересовался Геринг, традиционно берущий на себя роль рефери и распорядителя. Она ему неплохо удавалась. Лютьенс пожал плечами:

– Нелогично. Абсолютно.

– То, что они решили напасть на русских, с которыми в вечном противостоянии уже полвека? – удивился рейхспрезидент.

– Нет, это-то я от них как раз ожидал, – усмехнулся Лютьенс. – Правда, не сейчас. По моим расчетам, у нас еще оставалось время. Ошибся, да… Но здесь вопрос в другом. Поведение у них нелогичное. Совсем. Не воюют они так, не в их традициях.

– Точнее, – собеседники теперь смотрели на Лютьенса внимательно. Ну что же, пришлось уточнить.

– Японцы ТАК не отступают. Я помню их и по Американской кампании, и по прежним войнам. Переть на пулеметы, невзирая на потери, – это да, это они умеют. Самоубиться о танковую броню с миной в руках – да запросто. На том и на другом они, кстати, не раз и не два теряли элитных солдат целыми батальонами. Отступить они тоже могут, но это, как правило, относится к обычным пехотным частям. И только после серьезных потерь. Здесь потерь фактически не было. Ну, перевернулась пара шлюпок. Все! А ведь они вряд ли посылали в десант обычных солдат. Так?

– Так, – согласился, подумав, Роммель.

– Ну вот. И еще. Бомбежка порта вполне логична. Разнесли вдребезги линкоры, разом перехватив инициативу на море. А вот дальше уже непонятно. По Владивостоку они били, стараясь при этом сохранить портовые сооружения. С успешным десантом это было бы логично – база флота и место высадки в самом сердце русского Дальнего Востока. Но при заранее предусмотренном отступлении десанта… В общем, нелогично.

Геринг с Роммелем переглянулись, потом лучший полководец Германии кивнул:

– Мы пришли к тем же выводам. А ведь просто так самураи ничего не делают. Есть у них какой-то хитрый план.

– Не может не быть, – согласился адмирал. – Знать бы еще, какой. Хотя, откровенно говоря, я плохо понимаю узкоглазых, они смотрят на мир совсем иначе, чем мы. Не могут ведь не понимать, что русским танкам им нечего противопоставить. Ладно, надо лететь в Москву.

– Стоит ли? – поинтересовался Геринг.

– Стоит. Иначе, если у японцев и впрямь получится разбить наших союзников, они не остановятся. Следующими будем мы, и вот нам-то помогать уже никто не станет. Просто потому, что будут считать: мы бросили тех, кто нам доверял. И чтобы усмирить их, придется лить кровь. Немецкую кровь, коллеги. А победа ценой большой крови меня не устраивает.

Спорили они долго. Почти всю ночь. Тем не менее, Лютьенсу удалось доказать свою точку зрения. Проспав несколько часов прямо здесь же, в рейхсканцелярии, утром он отбыл на аэродром, и вскоре его самолет, взревев двигателями, оторвался от земли, унося адмирала на восток…


– А теперь объясните мне, пожалуйста, чем у вас Трибуц занимался? С борта крейсера селедку удил? – голос Лютьенса звучал устало, что и неудивительно. За последние двое суток он спал всего часа четыре. Не в его возрасте организм на выносливость испытывать. Тем не менее, немецкий адмирал смотрел жестко и спокойно, и от взгляда этого многим из собравшихся становилось неуютно.

– Сам не знаю, с чего у него такой прокол, – Кузнецов, похоже, с трудом удержался, чтобы не развести руками, но присутствие особо высокого начальства удержало его от столь простонародного жеста. А ведь при одном Лютьенсе жестикулировать не стеснялся. – Грамотный адмирал, опыт боевой присутствует, и неплохой… В Панаме воевал храбро, ранен был. Да что я вам это рассказываю? Сами знаете.

– Знаю, – медленно кивнул Лютьенс. – Потому и понять не могу. То, что японцы опасны, он знал. То, что тактику свою они строят на массированном применении авианосных соединений, тоже. И такой прокол… У вас что, традиция такая, вдали от Москвы расслабляться?

Что называется, не в бровь, а в глаз. Все промолчали, не решаясь спорить, ибо подобное и впрямь имело место быть. Хотя… Откровенно говоря, Колесников помнил, что с Трибуцем и в той истории не все гладко было. На Балтике он вроде бы здорово напортачил, хотя деталей память не сохранила. Однако тут вмешался товарищ Сталин, направивший обсуждение в более продуктивное русло.

– Товарищи. Есть мнение, что надо решать, что делать, а не выяснять, кто виноват, – с более заметным, чем обычно, грузинским акцентом, сказал он. Товарищи (хотя Лютьенс, строго говоря, был герр) тут же прекратили перепалку. Взгляды скрестились вначале на самом Сталине, а потом довольно быстро переместились на Лютьенса, который считался, да и являлся на деле, не только экспертом в военно-морских делах, но и второй по значимости фигурой за этим столом.

– Германия окажет СССР всю необходимую помощь, – спокойно выдержал эти взгляды адмирал. – Флот уже поднят по тревоге, армия приводится в боевую готовность. Мы союзников не бросаем.

– А… итальянцы?

Вопрос задал Ворошилов. Ну да, тот же Жуков или Рокоссовский, несмотря на достижения, обладали пока что куда меньшим весом и в присутствии вождя предпочитали не вылезать. Это Кузнецову никуда не деться, он, исключая самого Лютьенса, здесь единственный моряк. Но вопрос задан, придется отвечать.

– Судя по тому, что дуче все еще не приехал, он планирует деликатно отсидеться за нашими спинами, – хмыкнул адмирал, вызвав тем самым несколько иронических смешков в ответ. – Но это у него не получится, займусь лично. Во всяком случае, корабли мы у него выцарапаем. А солдаты… Вы видели много хороших итальянских солдат?

Вновь циничные усмешки. Нет, среди итальянцев тоже встречаются храбрые вояки, но их немного. Они ребята, конечно, заводные, вспыльчивые, но в массе своей нестойкие, держаться до конца, до последнего человека, как русские, мало кто умеет. Поэтому итальянская армия – не самое лучшее подспорье, а вот корабли у Муссолини неплохие, да и Черный Князь, сейчас уже полный адмирал, дисциплину на флоте держит жесточайшую. С таким можно и в одну линию встать, не зазорно будет.

– Это хорошо, что наши союзники не оставляют нас в трудную минуту, – Сталин, держа в руке незажженную трубку, прошелся по кабинету. – Теперь хотелось бы знать, чем мы располагаем на Дальнем Востоке сейчас.

А вот здесь ситуация оказалась куда более неприятной. Квантунская армия на момент начала войны насчитывала, по разным оценкам, от восьмисот тысяч до миллиона ста тысяч штыков. Точнее, к сожалению, определить не представлялось возможным – разведчики старались, но эффективность агентуры, когда дело касалось Японии, оставалась традиционно низкой. Противопоставить им пока что получалось не более трехсот тысяч солдат регулярной армии, разбавленных примерно ста тысячами ополченцев. Сибиряки, народ суровый и храбрый, за оружие взялись без напоминания и лишних призывов, но выучка и дисциплина таких частей оставляла желать лучшего.

Однако даже это выглядело не самым неприятным. Куда хуже было, что, установив контроль над морем, японцы сейчас быстрыми темпами перебрасывали на материк войска, и помешать им в этом было крайне сложно. Разумеется, советские подводные лодки немедленно вышли на позиции и даже успели потопить несколько кораблей противника, включая пару эсминцев, благо японцы гнали корабли не конвоями, а поодиночке. Советские субмарины, особенно последнего поколения, построенные с использованием купленных у Германии технологий, были едва ли не лучшими в мире, так что преимущество оказывалось пока на их стороне.

Увы, это была капля в море. К тому же с японских баз на Сахалине и Курильских островах активно действовала авиация. Курилы, Курилы, ох уж эти Курилы… Потерянные русскими в пятом году территории позволяли сейчас Японии затыкать выходы с единственной полноценной военно-морской базы СССР, словно бутылочное горлышко пробкой. Вдобавок, японцы развернули на Сахалине полномасштабное наступление, медленно, но уверенно выдавливая отчаянно сопротивляющиеся, однако до безобразия малочисленные советские регулярные части и ополчение на северную часть острова. А ведь Лютьенс предупреждал, что оборону там надо усиливать, предупреждал…

В воздухе с первых часов войны шла отчаянная драка. Японцы сконцентрировали для удара не менее трех тысяч самолетов, у Советского Союза на Дальнем Востоке к началу войны имелось не более двух. Минус погибшие на аэродромах в ходе первого налета противника. Единственное, что утешало, это то, что большинство летчиков при этом уцелело. Хорошо обученных летчиков, с опытом прошлой войны. Они еще смогут себя показать, но для этого необходимо перебросить им новые машины, а произойдет это не скоро. Во всяком случае, не за пять минут, придется ждать, а пока что преимущество в воздухе имели японцы. Не подавляющее, но серьезное, и советская пехота, которую японские самолеты яростно атаковали, могла лишь проклинать отсутствие нормального прикрытия. Хорошо еще, зениток хватало, да и бомбардировщиков у японцев оказалось не так и много. В основном пехоту атаковали истребители, используемые сейчас в роли штурмовиков. Учитывая отсутствие на японских машинах хоть какого-то бронирования, получалось это у них так себе.

Но самый большой сюрприз преподнесли обороняющимся японские танкисты. Бронетехника, это Колесников хорошо помнил, была не самой сильной стороной островной империи. Да и здешние специалисты с этим соглашались безоговорочно. Японские танки – барахло со слабым вооружением, никакой защитой и далеко не лучшими двигателями. И если одна тридцатьчетверка выйдет против роты японских танков, то ставить надо именно на советскую машину.

Все так, но никто почему-то не учел последнюю войну с американцами. А вот японцы учли, и, пользуясь бедственным положением США, без особых проблем заключили с ними контракты на поставку военной техники, в первую очередь танков Шерман, бронетранспортеров и грузовиков. Американцы, с трудом вылезая из послевоенного кризиса, ухватились за предложение недавних врагов руками и ногами, а СССР и Германия не обратили на этот факт должного внимания. Сейчас это выходило боком, и на границе советские танки столкнулись, пускай, и с уступающими им, но все равно конкурентоспособными противниками.

В свете происходящего, расклады вырисовывались довольно паршивые. Все же пропускная способность советских железных дорог, как и сорок лет назад, оказалась совершенно недостаточной, и японцы, с их кораблями, портами и несравнимо меньшим плечом доставки оказались в выигрышном положении. Сдерживали их только лучшая тактическая подготовка советских офицеров и самоотверженность опытных, прошедших тяжелую войну солдат. Только вот, насколько хватит этого задела, оставалось большим вопросом.

Из первоочередных решений напрашивалась, пожалуй, массовая переброска войск и кораблей. Ускорить первую русские предложили за счет увеличения числа, а главное, длины составов, что, в свою очередь, требовало более мощных паровозов. В СССР их не было, но зато они имелись в Германии, и на их предоставление Лютьенс тут же согласился. Правда, требовалась их адаптация к более широкой советской колее, и пока этот вопрос будет решаться, грузы придется таскать по старинке. В общем, все упиралось во время, притом, что мобилизационный и производственный потенциал континентальных держав превосходил возможности Японии в разы. А вот с кораблями выходило сложнее.

Теоретически сила в руках немецких и советских адмиралов имелась немаленькая. У СССР даже после потери «Советской Украины» и «Советской Белоруссии» оставались два первоклассных, по мнению советских военных теоретиков, лучших в мире линкора, «Советский Союз» и «Советская Россия». Дополняли их грозную мощь два линейных крейсера: «Кронштадт» и «Севастополь», вооруженные шестью орудиями главного калибра каждый, и шесть авианосцев. Правда, тяжелый только один – «Владивосток», бывший американский «Интрепид», остальные, трофейные и собственной постройки, легкие, созданные на основе переработанных до полной неузнаваемости проектов крейсеров. Плюс, естественно, крейсера, эсминцы и подводные лодки, не считая старых кораблей, вроде все еще находящихся в строю, но для современной войны малопригодных линкоров-дредноутов дореволюционной постройки.

Немцы могли похвастаться бо́льшим. С учетом трофеев и серьезной модернизации флота, проведенной после окончания большой войны, они располагали двумя линкорами собственной постройки, «Бисмарком» и «Тирпицем», и двумя линейными крейсерами, «Шарнхорст» и «Гнейзенау». Причем орудия уже легендарного «Шарнхорста» сейчас должны были стать сюрпризом для любого противника. Изначально созданные с расчетом на дальнейшую модернизацию, стволы его шестнадцатидюймовок были рассверлены до жутких четырехсот двадцати миллиметров, что позволило кораблю сравняться и даже чуточку превзойти по весу залпа «старших братьев».

Еще три корабля, «Фон дер Танн», «Гебен» и «Зейдлиц», начинавшие свою карьеру как британские линкоры типа «Король Георг V», были серьезно модернизированы. Усилена противоминная защита, изменено, больше с целью стандартизации, вооружение. Теперь эти линкоры могли похвастаться восемью такими же, как у «Бисмарка», пятнадцатидюймовыми орудиями каждый. Довеском к ним шел многократно модернизированный, но все равно тихоходный антиквариат. «Фридрих дер Гроссе» и «Дерфлингер» все еще могли продемонстрировать любому врагу чудовищную мощь своих орудий, однако годы брали свое, и тащить их на Дальний Восток выглядело задачей не для слабонервных. Да и вообще, должен же кто-то остаться в Атлантике.

Ну и, вишенкой на торте, два трофейных, достроенных уже после войны линкора типа «Айова», ныне «Дойчланд» и «Кенигсберг». По девять шестнадцатидюймовых орудий, отличный ход и дальность плавания. Идеальные рейдеры либо корабли сопровождения авианосных соединений. На фоне всего этого великолепия заслуженные старички «карманные линкоры» смотрелись гадкими утятами, хотя и их списывать со счетов никто не собирался.

А вот авианосные силы выглядели куда менее впечатляющими. Те же шесть авианосцев, что и у русских, правда, легких всего четыре, но и два более мощных тяжелыми не назовешь. «Граф Цеппелин», построенный бездумно и неумело, а позже неоднократно перестраивавшийся, и «Корморан», успевший побывать и британским «Глориесом», и «Фон дер Танном», прежде чем уступить это имя новому линкору. Они были неплохи в прошлую войну, но сейчас уже морально устарели. Словом, прикрыть основные силы еще сгодятся, но не более того.

Зато хватало крейсеров и эсминцев – в прошлую войну этими корабликами затрофеились так, что часть пришлось выводить в резерв, иначе их содержание стало бы излишней нагрузкой на и без того уставшую экономику. И подводных лодок тоже оказалось немало – технология их производства, спасибо неутомимому Деницу, оказалась настолько отработана, что субмарины буквально штамповали, сделав их не только эффективными, но и сравнительно дешевыми.

Адмирал Жансуль, сменивший недавно маршала Петена на посту главы Франции, выставлял два линкора, «Ришелье» и «Жан Бар», и два линейных крейсера, «Дюнкерк» и «Страсбург». Еще четыре легких авианосца плюс крейсера и эсминцы. И эти корабли не растерявший боевого задора и вкуса к победам адмирал готов был вести сам. Во всяком случае, в этом он Лютьенса заверил еще, когда тот был в Берлине. Устаревшие «Фридрих Великий» и «Мольтке» должны были присоединиться к «Фридрих дер Гроссе» и «Дерфлингеру», базирующимся на Канаду. Два вконец устаревших французских линкора, «Прованс» и «Лорэн», оставались в местах постоянного базирования – так, на всякий случай. Ну и итальянцы… Если удастся договориться с дуче, то четыре первоклассных линкора (старье, опять же, тащить не имело смысла), два легких авианосца, крейсера и эсминцы. Если не удастся договориться с дуче… Значит, придется договариваться с его преемником.

Все эти подсчеты заняли не так уж много времени. Когда Лютьенс закончил, Сталин, с интересом его слушавший (он всегда был неравнодушен к большим кораблям), встал, вновь медленно прошелся по кабинету и спросил:

– Это… серьезно. Скажите, а кого бы вы поставили во главе этих сил?

– Никого, – серьезно ответил адмирал, ловя на себе удивленные взгляды окружающих. – Здесь одних линкоров будет двадцать одна штука. Как у вас говорят, очко?

По кабинету прокатились неуместные вроде бы смешки. Даже Сталин чуть заметно улыбнулся в прокуренные усы и кивнул.

– Да, именно так. И вы считаете, что никто с таким флотом не справится?

– Да, я так считаю. Просто потому, что при таких больших размерах структура теряет гибкость. Именно поэтому я предлагаю использовать тот же подход, что и в прошлой войне. Ваш флот и итальянцы под общим командованием советского адмирала, а я веду свои и французские корабли. Как-то так.

– Логично… Товарищ Кузнецов, кого вы предлагаете в качестве командующего вашей группой?

– Я пошел бы сам, – советский адмирал вскочил, будто подброшенный пружиной.

– Исключено, вы нужны нам здесь. Можете потом отправиться к месту боевых действий, осуществлять общее руководство, но вести туда эскадру – а дело это, как я понимаю, долгое – предстоит кому-то другому. Ваши кандидатуры?

Кузнецов замялся на миг, и Лютьенс этим немедленно воспользовался:

– Я бы предложил Белли. Владимир Александрович – человек опытный, в той войне зарекомендовал себя с наилучшей стороны. Наши… ваши моряки его уважают, союзники – тоже. Опыт взаимодействия с итальянцами у него есть. Думаю, старый конь борозды не испортит.

Кузнецов, не слишком довольный вмешательством немца, все же неохотно кивнул. Сталин повертел в руке трубку:

– Если возражений нет, предлагается согласиться с предложением герра Лютьенса. И напоминаю вам, товарищи, что времени на раскачку у нас нет. Сейчас на Дальнем Востоке гибнут наши люди. Товарищ Рокоссовский. Вам предлагается возглавить наши сухопутные войска.

– Готов вылететь немедленно! – вскочил со стула генерал-полковник. Как любой нормальный офицер, он был в меру карьеристом и отлично понимал, что хотя работа предстоит тяжелейшая, но в конце его вполне могут ждать маршальские погоны, и такой шанс упускать нельзя. И Сталин, прекрасно улавливая ход его мыслей, кивнул. Большая война набирала обороты…


До Берлина Колесников еще дотянул, но потом организм выразил решительный протест такого рода перегрузкам и потребовал отдыха. Как будто не мог подождать до лучших времен, зараза! Хотя, с другой стороны, заснуть в воздухе за штурвалом – глупость. Есть варианты самоубийства и попроще. Так что пришлось оставить истребитель в Берлине и пересесть на борт представительского «Кондора», благо тот стоял, что называется, под парами. И весь оставшийся путь до Рима адмирал бессовестно проспал, не желая ни о чем думать и беспокоиться. Расслабился за годы мирной жизни… А ведь знал, что еще одна вой на будет, и скоро. Теперь предстояло срочно наверстывать упущенное.

В Риме светило солнце, и небо казалось прозрачно-белым от жары. По сравнению с суровой прохладой Москвы и занудным берлинским дождем контраст разительный. Вылезая из самолета, адмирал выругался про себя – рубаха и китель мгновенно промокли от пота. На Кипре, возле моря, жара ощущалась совсем не так. Не была такой удушающей. Да и форма одежды, честно говоря, отличалась. Во всяком случае, шорты, в которых Лютьенс выглядел невероятно потешно, для такой погоды подходили куда лучше рассчитанной на северные широты военный формы.

Его, конечно, встречали, да и попробовали бы не встретить, честно говоря, но выглядело это непривычно, утомительно и, на взгляд Лютьенса, срежиссировано оказалось бездарно. Если в Берлине к не слишком любящему пышные церемонии адмиралу просто приехали, а в Москве его по-деловому встретил один из порученцев Сталина, правда, аж в полковничьем звании, то здесь… Парадный строй гвардейцев в идиотской форме – такой длины, что вдоль него собаку выгулять можно. Оркестр. Ковровая дорожка. Боги, что за маразм!

Однако же пришлось соответствовать. Идти по этой самой дорожке, церемонно поручкаться с каким-то лощеным шпаком в дорогом, шерстяном даже на вид костюме (как он в нем по том-то не истечет), затем шествовать дальше, но уже в сопровождении двух отменно чеканящих шаг офицеров с невероятно одухотворенными лицами и саблями наголо. Интересно, они и в самом деле чувствуют сопричастность к чему-то важному, или им это выражение к лицам приклеили?

На середине пути примерно адмирал не выдержал и содрал с плеч китель. Стало полегче, но ненадолго. Пропитавшаяся едким потом форменная рубаха, высыхая, царапала спину. Ощущения были отвратительные. И все же он выдержал променад и даже смог улыбнуться торчащей в почтительном отдалении, за редкой, но грозной на вид цепочкой карабинеров, внушительной группе журналистов. Те, словно того и ждали, тут же застрочили ручками в своих блокнотах, но Лютьенс, не обращая на них более внимания, решительно направился к ожидающему его автомобилю. Плевать, что черный кузов накалился, словно печка. Может, хоть сквозняк в дороге компенсирует местную жару и духоту.

Не компенсировал. Лютьенс, подъезжая к резиденции Муссолини, истекал потом и мечтал только об одном – холодном душе. А его потащил сразу – и на прием к дуче. Оставалось только скрипнуть зубами. Что же, если Муссолини считает, что, поставив собеседника в неудобное положение, он облегчит себе жизнь, то это – его ошибка. Колесников стал тем, кем стал, не потому, что не умел терпеть неудобства.

– Герр адмирал! Рад вас приветствовать в моем скромном жилище, – дуче шагнул ему навстречу с гостеприимной улыбкой на губах. Еще немного, и она выглядела бы издевательски, а так – доброжелательность, и ничего более. Положительно, старый журналист и политик умел владеть собой. – Как вам Рим?

– Отвратительно, – Лютьенс крепко сжал протянутую ему руку. Все, что он успел, это умыться, и настроение его было отнюдь не лучшим. Даже тот факт, что здесь было малость прохладнее, чем на улице, положения не исправлял. – Те, кто строил этот город, были не слишком предусмотрительны в выборе места.

– Или просто более выносливы, чем вы? – Муссолини даже не пытался удержаться от колкости.

– Или, что вернее, тогда климат здесь был лучше. Впрочем, плевать. Не нам судить великих предков. Догадываетесь, зачем я здесь?

– Представления не имею.

Играешь, гад? Ню-ню, подумал Колесников, а вслух сказал:

– О нападении Японии на СССР вы, я думаю, слышали?

– Да, мне докладывали.

– Это очень хорошо. В таком случае вам стоит знать, что Германия вписывается за союзника.

– Что делает? – не понял Дуче случайно затесавшийся во фразу адмирала речевой оборот из будущего. Колесников мысленно выругался.

– Не обращайте внимания, русский сленг приставуч. Поддерживаем союзника, так правильнее.

– И которого из них?

Ну да, формально-то Германия пока что в союзе с обоими. И, кстати, Италия тоже. Адмирал усмехнулся:

– Русских, само собой. Вы против?

– Да нет, – пожал плечами Муссолини. – Нам, в общем-то, все равно.

Вот так, сразу дал понять, что участвовать в войне не собирается. Ми-и-лай, да куда ж ты денешься? Лютьенс усмехнулся мысленно, но внешне остался бесстрастен.

– То есть вам все равно, с кем воевать?

Брови Муссолини поползли вверх, что вкупе с общей нездоровой одутловатостью его лица, выглядело достаточно комично.

– Вообще-то, мы не воюем, – осторожно сказал он.

– Ваше право. Но если вы не поддержите никого, то тем самым предаете обе стороны. И они имеют право на соответствующие ответные действия. Что до японцев – так они далеко, и вам на них можно внимания не обращать. Только вот незадача: мы-то близко.

– Вы мне угрожаете?

– Ну, что вы. Просто вспомните, что было в прошлый раз.

Муссолини вспомнил. И о том, как Италии пришлось вариться в собственном соку, и о том, как началось массовое, почти мгновенное обнищание населения. И как тяжело было успокоить заводной итальянский народ. И еще о том, что кредиты, данные ему немцами, надо возвращать. Лютьенс смотрел на него холодно, не мигая. Тому, кто привык к соленому ветру в лицо, это не так и сложно. Потом усмехнулся:

– Ну что, подумали? Взвесили? Мне можно улетать?

– Адмирал, – голос дуче звучал хрипло. – Мне требуется время, чтобы…

– Даю минуту, я добрый, – без зазрения совести украл фразу из неснятого еще советского мультфильма Колесников. – Имейте в виду, наши запросы еще достаточно скромны. Только ваши корабли. Содержание и ремонт техники, плюс жалованье экипажей за наш счет. И доля в трофеях ваша, в том числе территориальная. Вы как, от колоний в Тихом океане откажетесь?

– А вот с этого места поподробнее…

Когда спустя два часа Колесников покинул резиденцию своего оппонента, он мог лишь в восхищении крутить головой. Торгашеская жилка у Муссолини, безусловно, имелась, вытребовал он все, что смог, ухитрившись ни разу не перейти ту грань, за которой немец мог решить, что небольшой государственный переворот в отдельно взятой Италии обойдется ему дешевле. Но, правда, при этом, к чести своей, ничего не потребовал для себя, все исключительно для страны. То ли идейный, то ли уже не разделяет свой карман и государственный. Впрочем, не так уж это и важно, главное, что объединенный флот в необходимый для себя момент получит еще одну эскадру, и неплохую.


Вице-адмирал Белли проснулся от телефонного звонка. Поворочался на койке, а потом сообразил, что отпустил домработницу на выходной и сейчас находится в огромной квартире совсем один. Стало быть, снимать трубку ему предстояло лично. Если, конечно, на том конце провода не сообразят, что его следует оставить в покое.

Телефон не унимался. Кто бы ни звонил, он обладал изрядной долей настойчивости, и пришлось немолодому уже адмиралу, кряхтя, вылезать из кровати и, надев мягкие домашние тапочки, шлепать к столику, на котором притулился огромный, неуклюжий аппарат. Реликт прошлой эпохи, такой же, как и сам Белли.

В самом-то деле, кому потребовалось звонить в такую рань, тем более в воскресенье? Особенно учитывая, что его и в обычные-то дни звонками особо не баловали. С того времени, как немолодой уже вице-адмирал практически отошел от дел, занимаясь сейчас только преподаванием, интерес к его персоне у окружающих мало-помалу угас. И сейчас герой минувшей войны (да-да, самый настоящий герой, и маленькая звездочка высшей советской награды, уютно устроившаяся на парадном кителе, тому свидетельницей) тихо доживал свой век, никому не мешая и ни во что не вмешиваясь.

– У аппарата.

– Здравствуйте, Владимир Александрович, – голос в трубке был незнаком. – Я приношу извинения за раннюю побудку, однако через час вас хотел бы видеть товарищ Кузнецов…

Еще через сутки Белли, держась чуть позади командующего советским флотом, уже входил в кабинет Сталина. Руководитель огромной, крупнейшей в мире державы выглядел отнюдь не парадно. Усталый, постаревший… Однако взгляд его по-прежнему был острым, твердым, улавливающим каждую мелочь.

Однако если сам факт вызова к Сталину выглядел удивительно, то новое предложение в буквальном смысле слова ошарашило. И Кузнецов, вот зараза (а еще ученик, пусть и бывший), и словом не обмолвился. А ведь знал, не мог не знать, такие вопросы с кондачка не решаются. Но, пускай задача и выглядела невероятно трудной, отказаться было выше его сил. Хотя, конечно, по результатам ее выполнения можно было как попасть в историю, так в нее и влипнуть, уж это-то Белли отлично понимал.

В самом деле, перевести на Дальний Восток сводную эскадру разнотипных кораблей при возможном противодействии обладающего всеми возможными преимуществами противника – задача сама по себе нетривиальная. А потом, может статься, придется возглавить эту эскадру в бою… Словом, очень тяжело – и очень заманчиво, ведь со времен Рожественского такое не удавалось никому. И то, царский адмирал смог выполнить лишь первую часть задачи, хотя, надо признать, и вполне неплохо, что бы там про него ни говорили. Испытание? Да. Но за спиной Белли стояли тени его предков, людей, во флоте известных, в том числе и храбростью. И старый адмирал отнюдь не собирался посрамить их память.

Откровенно говоря, именно дальний переход и выглядел в этой истории самым сложным. Уж драться-то мы умеем – так для себя решили все, и, в принципе, имели все основания на подобный ход мыслей. Воевали, умирали, побеждали… Но с переброской сил на такие расстояния в условиях войны дела еще не имели.

Теоретически путей хватало, на практике ж все обстояло куда проблематичнее. Самый простой вариант, с переброской по изрядно модернизированному и расширенному Суэцкому каналу, не подходил по одной-единственной причине – уж больно он выглядел очевидным. Японцы – не дураки, наверняка ведут наблюдение за регионом, и шанса нанести удар с авианосца по лишенным маневрам кораблям, предварительно засыпав все подходы минами с тех же самолетов, не упустят.

Второй вариант, через Панамский канал, выглядел не лучше. Мало того, что переход по нему был чреват теми же осложнениями, так еще и ширина канала не позволяла провести по нему многие корабли. Не зря американцы вынуждены были зауживать свои линкоры. Так что выбор вариантов оказывался не так уж и велик – тем же путем, что и эскадра Рожественского сорок лет назад. И, учитывая дальность перехода, с теми же проблемами. А главное, с тем же финалом. Японцы, уж это Белли понял сразу, фактически подталкивали их к тому, чтобы идти во Владивосток – других полноценных баз в тех местах не имелось. А стало быть, узкоглазые выбирали идеальные для себя место и время боя. Там, на островах, самолетов можно было разместить хоть тысячу, хоть пять, и завалить корабли Альянса бомбами. Учитывая, что адмирал Ямомото в своей тактике опирался именно на авиацию, это было предсказуемо.

Когда Белли высказал такое предположение, его немного покритиковали – и согласились. Неудивительно, что практически вся работа объединенного военно-морского штаба свелась к поиску выхода из образовавшегося тупика, и жаркие споры на дикой смеси русского, немецкого, французского и итальянского языков наверняка создавали массу проблем контрразведчикам, которые, по долгу службы, обязаны были за всем этим бардаком приглядывать. Попробуйте, разберите, кто что говорит и имеет в виду, особенно с учетом флотского жаргона и неудобоваримой терминологии.

Кто предложил тогда вести флот Северным морским путем, Белли точно вспомнить так и не мог, – как бы не сам Лютьенс, немец примчался в Ленинград из Берлина и засел в городе на Неве безвылазно. Создавалось впечатление, что старому пирату здесь просто нравилось. Кто знает, может, и так. Лютьенс присутствовал практически на всех обсуждениях и, как правило, молчал, но периодически вставлял пару фраз, вдребезги разбивая чьи-то доводы либо добавляя накала спору. В одном из них и родилась идея, которую упорно отгоняли прочь, но она каждый раз всплывала, все более закрепляясь в умах адмиралов. И достаточно быстро стало ясно: северному походу быть.

Белли очень удивился бы, узнав, что Лютьенс не просто уверен в возможности перехода через Заполярье, немецкий адмирал ЗНАЛ, что такой переход возможен. В истории, которой уже не суждено было состояться, в ту войну с Дальнего Востока на Северный флот были переданы несколько эсминцев, которые прошли Ледовитым океаном без особых проблем. Конечно, ударный флот малость побольше, но и группировку ледоколов ему можно придать куда более многочисленную. К тому же, чтобы идти через сравнительно молодые льды, линкорам помощь и не требуется. В восемнадцатом году, уходя из Гельсингфорса, балтийские линкоры-дредноуты проламывались через замерзшую Балтику лучше даже, чем ледоколы специальной постройки. Да и, опять же, в прошлой истории линкор «Ройял Соверен» «подрабатывал» на севере в качестве ледокола. Так что задача проводки броненосной армады выглядела тяжелой, но отнюдь не безнадежной. И, вдобавок, переброска сил таким неожиданным маршрутом наверняка станет для японцев полной неожиданностью.

А вот здесь взвыл товарищ Папанин. Иван Дмитриевич, человек незаурядной храбрости и немалого таланта как руководитель, совсем недавно ставший контр-адмиралом, подпольщик, диверсант, чекист… Полярный волк, посвятивший исследованию Арктики, если не большую, так уж точно лучшую часть жизни, более двадцати лет. Доктор наук, руководитель первой дрейфующей станции, фактически установившей за СССР приоритет в исследовании Ледовитого океана.

В не таком уж и далеком будущем про него расскажут много и разного. В основном зло-смешного, вроде истории со знаменитым маузером. Но собаки лают – а караван идет. Этот незаурядный во всех смыслах человек видал такое, что иным не снилось ни в мечтах, ни в кошмарах. Сейчас же Папанин возглавлял Главсевморпуть, в его ведении находились все перевозки по Ледовитому океану. И он, как никто другой, понимал, сколько трудностей возникнет при переходе такого количества кораблей.

К его глубокому сожалению, выть он мог сколько угодно, зато без толку. Сталин верил Лютьенсу, а немец сказал – получится. И приходилось теперь Папанину заниматься небывалой по размаху операцией, да еще и в жестком цейтноте по времени. Полярное лето коротко…

Еще информация о маршруте вызвала легкую оторопь у итальянцев. Южанам совсем не улыбалось тащиться через высокие широты и мерзнуть в Заполярье. Однако Черный Князь лишь бровями шевельнул – и протесты увяли будто сами собой. Навел порядок, ничего не скажешь.

Однако северным путем отправлялась только половина кораблей, остальные же… А вот это было секретом, и Лютьенс на все вопросы лишь делал вид, что не понимает, о чем речь. А ведь понимал, уж Белли-то отлично знал, что адмирал владеет русским как бы не лучше его самого, говорит практически без акцента – вот что значит русская жена… Но здесь и сейчас немец молчал, как рыба об лед, а значит, имелись у него какие-то секреты, и оставалось уповать лишь на то, что знаменитый флотоводец знает, что делает. И, естественно, никто не знал, о чем Лютьенс разговаривал вначале с гауляйтером Канады, а позже со «сладкой парочкой», Королевым и Брауном, конструкторами, люто ненавидящими друг друга, но при этом ухитряющимися работать совместно весьма плодотворно. Да и о самих встречах мало кто знал…


Майор Петров злобно побарабанил пальцами по столу. Ситуация его раздражала. Не тем, что скоро предстоял однозначно тяжелый бой – как раз к этому еще достаточно молодой для своего звания офицер был готов. Однако то, что его каждый раз отправляют на самые тяжелые участки, откровенно бесило.

Конечно, удивительного в том ничего не было. Самый опытный командир батальона в полку. Первый в очереди на командование самим полком, как только пойдет на повышение его нынешний командир, подполковник Лозицкий. Опыт Американской кампании и три ордена, которые о чем-то да говорят. Большинство офицеров их совсем недавно сформированного полка ничем подобным похвастаться не могли в принципе.

Доверие командования – это, конечно, хорошо, но сейчас это означало, что его батальону предстояло остановить прущие лавиной японские танки. Хотя бы на несколько часов, чтобы дать отступающим советским частям время организовать какое-то подобие обороны. А значит, тридцать два танка, из которых восемь ИС-3 и двадцать четыре Т-44/100, отступать не имели права. Но и гореть как-то тоже не хотелось…

Не только его батальону, правда. Хороши бы они были тут без пехотного прикрытия. Однако то, что им придали… М-дя… В общем, союзники, и этим все сказано.

Полторы сотни приданных им кавалеристов местной, монгольской армии доверия решительно не внушали. Не потому, что были трусливы, плохо обучены или нестойки. Как раз нет. Монголия не зря считалась ближайшим союзником СССР, едва ли не его частью. Монгольская кавалерия была хороша (что в несостоявшейся здесь истории не раз демонстрировала на советско-германском фронте), и обучали местных вояк отменно. Вот только не так их обучали.

Современная конница, а Петров – офицер думающий и неплохо подготовленный – это отлично знал, серьезно отличалась от той, что была тридцать лет назад. Лихие кавалерийские атаки с шашками наголо безвозвратно ушли в прошлое, оставшись в лучшем случае эпизодом в случае ну ОЧЕНЬ благоприятных обстоятельств. А в целом лошади теперь стали всего лишь средством повышения мобильности пехоты. Элитной пехоты, чего уж там, усиленной тяжелым вооружением и способной решать задачи, ранее кавалерии в принципе недоступные. Но главное – все же пехоты, способной при нужде быстро закопаться в землю, создав устойчивую линию обороны.

А монголы в плане тактики использования живой силы отставали, и их конница – это просто конница, не умеющая того, что для их советских коллег являлось само собой разумеющимся. И организовать из них реальное прикрытие будет не просто сложно. Задача выглядела зубодробительной, и как из нее выкручиваться, Петров себе пока что даже не представлял. А главное, у этих, с позволения сказать, кавалеристов не имелось даже намека на артиллерию. Противотанковые гранаты подвезли, целую полуторку. И – все.

Петров с удовольствием расстрелял бы пару-тройку интендантов, а заодно и штабных деятелей, из-за которых ему предстояло что-то срочно родить на пустом месте посреди сухой монгольской степи, но, увы, возможности не было. Да и не помогло бы, если уж положа руку на сердце говорить. Так что оставалось метаться по окрестностям, спешно проводя рекогносцировку – нормальных карт в штабе тоже не нашлось.

Идиотизм, конечно, переправлять только что сформированный полк через всю страну и с колес бросать в бой, но что сделано – то сделано, думал майор, расположившись на броне тщательно замаскированного командирского танка и с омерзением жуя уже набившую оскомину тушенку. Именно в этот момент его внимание и привлек рев двигателей, быстро и неуклонно накатывающийся на расположение батальона. Первой его реакцией было сыграть тревогу, но уже через пару секунд комбат сообразил – свои. Во-первых, идут с тылу, а во-вторых, двигатели, или хотя бы часть из них, явно дизельные. Для советских войск – уже стандарт, бензиновые остались только в частях, расквартированных на Аляске. Там горючее поставляют немцы, из Канады, поэтому с бензином проще, чем с соляркой. В метрополии же дизеля и только дизеля, плюс максимальная унификация, что разом снимает кучу проблем со снабжением. Японцы же хотя и тоже используют на своих танках дизеля, но на тех, что поставили им американцы, если верить разведчикам, стоят бензиновые моторы. Для привычного уха звук совсем разный, и захочешь – не перепутаешь. Да и часовые не зря молчали…

Источником звука оказалась колонна бронетранспортеров, неспешно втягивающаяся в расположение батальона. Ни много, ни мало, а целых три десятка машин. Половина на базе полноприводных грузовиков-студебеккеров, уже года три производящихся в Свердловске – от США в счет репараций получили завод и документацию на эту технику, а бронетранспортер уже свои умельцы склепали. Машины по проходимости немного уступали отечественным ЗиС-32, но зато наличие завода обеспечило возможность сразу же развернуть их массовое производство.

Остальная техника, с лязгом надвигающаяся на хозяйство Петрова, – переделанные танки БТ ранних модификаций, снятые с вооружения. На их базе бронетранспортеры получались так себе – на шесть человек, и то тесно, зато броня и проходимость лучше, чем на колесных машинах. Что те, что другие людьми набиты под завязку, на всех крупнокалиберные ДШК, а к колесным прицеплены грабинские трехдюймовки. Ну, и при всем этом великолепии четыре танка охранения. Т-34, вроде тех, на которых Петров воевал в Америке. Машины немного устаревшие, но еще вполне грозные. В общем, то, что надо.

Но по-настоящему Петров удивился, когда солдаты начали выпрыгивать из своих бронированных гробов. Немцы! Дисциплинированные, обмундированные, экипированные, словно явились сюда прямиком с обложек агитационных газет. И командир им под стать – идет, только полы черного кожаного плаща развеваются, да сапоги, до блеска начищенные, посверкивают. Как он не запарился, пока ехал? И что-то есть в нем знакомое…

– Курт?

Ну да, кто же еще. Курт Борман, тот самый, на пару с которым они в свое время геройствовали в Америке. Все такой же спокойный, уверенный в себе… Разве что тогда немец был старше по званию, а сейчас оба они майоры – в советской армии традиционно растут чуть быстрее. И рукопожатие осталось прежним – крепким и резким, как удар в боксе.

– …ну, а я, как узнал, что ты здесь, потребовал, чтобы меня именно к тебе на помощь и направили, – Борман лопал тушенку так, что даже смотреть на это было вкусно, и бодро рассказывал о своей эпопее. – А то без присмотра тебе быстро голову оторвут. Не волнуйся ты так, что мы, с тобой на пару японцев не поколотим?

А тогда, в Америке, ему бы и в голову не пришло так говорить – пообщался с русскими и многим от них заразился. Не такой уж и чопорный народ эти немцы, особенно с учетом того, как сейчас заливалась их пропаганда, объявляя немцев и русских народами родственными, арийскими. И произношение у Курта с того времени тоже стало практически чистым. Но, конечно, шапкозакидательские настроения – это совсем не есть гут, хотя, надо признать, шансы выжить повысились резко. Достаточно было посмотреть на то, с какой скоростью оборудуются позиции для орудий, а саперы расставляют для японцев противотанковые сюрпризы, чтобы на сердце стало куда веселее.

Как оказалось, немцев сюда перебросили по воздуху. Все транспортные самолеты люфтваффе были задействованы в грандиозной по масштабам операции, обеспечивая невиданный ранее по скорости маневр живой силой. Именно людей – техники у СССР здесь хватало, а вот с солдатами получалось не слишком хорошо. Мало было на Дальнем Востоке народу, чего уж там. Однако немецкие части, опытные и прекрасно подготовленные, хотя бы частично заполнили получившуюся брешь, и это оказалось для японцев неприятным сюрпризом. Во всяком случае, здесь, в месте, где утром их передовые части напоролись на танково-артиллерийскую засаду и, потеряв почти пятьдесят машин, вынуждены были откатиться. Они опоздали буквально на несколько часов, дав обороняющимся время закрепиться, и в результате маленький эпизод превратился в завязку первого серьезного сражения новой войны.

Именно так, со всеми атрибутами – работой крупнокалиберной артиллерии, танковыми атаками, ударами авиации… Хорошо еще, немцы, помимо людей, успели перебросить на этот участок несколько десятков истребителей, серьезно усилив немногочисленные из-за потерь советские ВВС. Застоявшиеся без дела немецкие асы не отказались от возможности пополнить боевой счет, а заодно испытать новые самолеты. И потому японские летчики вынуждены были заботиться в основном о собственном выживании, а не о точных ударах, иначе обороняющихся выбили бы в первые часы. Но воздушная карусель быстро подорвала силы обеих сторон, и бой перешел в затяжную фазу.

Сводная часть продержалась на позициях двое суток, вплоть до полного исчерпания боезапаса, после чего отошла, потеряв большую часть техники и четверть личного состава. Тяжело, но жертвы эти оказались не напрасными. За время, купленное ценой их жизней, успели подойти, развернуться в боевые порядки и организовать полноценную оборону две полнокровные дивизии…

Драка была страшная. С обеих сторон противники гнали войска, и в кои-то веки у русских это получилось немного лучше. Все же железная дорога, пускай и не вполне отвечающая требованиям времени – это не степи, на форсирование которых японцы тратили драгоценное топливо и не менее драгоценный моторесурс. Шли эшелоны с пехотой, тяжело громыхали на стыках платформы, на которых, укрытые брезентом, ехали танки. И свои, и немецкие – Роммель не мог упустить случая обкатать в боевых условиях новую разработку своих оружейников. Так что очень скоро японцам предстояло вплотную познакомиться с бронированными гигантами, защищенными даже лучше, чем советские ИСы, и вооруженными обладающими невероятной баллистикой восьмидесятивосьмимиллиметровыми зенитками, которые сумрачный тевтонский гений ухитрился впихнуть в танковые башни. Шли полностью укомплектованные танкоремонтные мастерские – технику по возможности предстояло восстанавливать на месте. Шли успевшие стать знаменитыми «катюши». Словом, очень много грузов, и никто не мог понять, почему при таком напряжении сил на Дальний Восток идут составы с какими-то непонятными контейнерами, на военные грузы совсем не похожими.


Подводная лодка I-25 неспешно подбиралась к Суэцкому каналу. Успешно проскочив мелководные участки, благо пыльная буря надежно маскировала лодку (мешая, правда, ориентироваться и ей самой, но команда на I-25 была опытная, а штурман в свое время не раз ходил в этих водах), субмарина вышла в относительно безопасный район с большими глубинами. Красное море коварно, однако это относится и к тем, кто охотится, и к тем, на кого охотятся. Вне зависимости от того, как они меняются ролями.

Теоретически эти воды контролировали немцы, попробуй только всплыть, но на практике Красное море – не лужица. Конечно, радары… Но на I-25 недавно установили новинку, позаимствованную у американцев, которую сами янки во время большой войны нагло сперли у немцев. Шнорхель – труба, соединяющая подводную лодку с поверхностью и позволяющая идти в подводном положении не на электродвигателях, а под дизелями, резко повышала ее возможности. Теперь пережившая модернизацию субмарина могла идти до места, не всплывая, и радары немцев были против нее бесполезны. А значит, шансы выполнить задачу имелись.

Откровенно говоря, капитану второго ранга Гора Накамура задание не нравилось. Ему вообще не нравились расклады. Болтаться две недели непонятно для чего – и вдруг нестись вперед, минировать подходы к каналу. Как-то это было непонятно, хотя, разумеется, не по рангу командиру субмарины обсуждать приказы. Вот он и вел свой небольшой, всего-то в две с половиной тысячи тонн водоизмещением, корабль, не подозревая даже, что приказ был отдан сразу после того, как в Японии рухнула последняя надежда на то, что Германия останется в стороне от конфликта. Но – на фронте появились немецкие солдаты, а значит, война началась, и первый удар японское командование решило оставить за собой.

К расчетной точке I-25 вышла с небольшим опозданием – забарахлил один из дизелей. Механики смогли в сжатые сроки привести его в чувство, но два часа все же потеряли. Как ни странно, именно это спасло подводную лодку. Ночи здесь были темные, и вряд ли в перископ удалось бы обнаружить чужие корабли, сейчас же Накамура не только рассмотрел их, но и определил, с кем имеет дело. От этого знания он моментально ощутил неприятную тяжесть в животе, но все же превозмог недостойный самурая позыв нырнуть в гальюн, а принялся отдавать команды, четкие и точные, как учили.

А ему было, чего бояться. Подходы к каналу охранял не кто-нибудь, а «Принц Ойген». В принципе, его несложно было перепутать с любым другим крейсером типа «Адмирал Хиппер», но то, что остальные сейчас в Атлантике, не оставляло выбора. «Ойген», а значит, смерть…

Этот крейсер по сравнению как с одноклассниками других флотов, так и с систершипами, обладал важной особенностью. Его корпус был буквально утыкан гидрофонами, что позволяло контролировать огромное пространство и обнаруживать противника не хуже, а во многих случаях и лучше радаров. Экзотическая модификация тяжелого крейсера просто обязана была засечь I-25 еще на подходе.

Ни Накамура, ни остальные моряки не знали, что спасло их в ту ночь. Чудо, не иначе. В принципе, так оно и было. Точнее, сочетание сразу трех случайностей. Во-первых, командир субмарины приказал на подходе к цели перейти на электрический ход, куда более тихий по сравнению с грохочущими дизелями. Ну, а во-вторых, погода. Недавний шторм взбаламутил и перемешал слои воды. Подводная лодка шла в теплом, а ниже и выше расположились холодные слои, чуть отличающиеся по свойствам и создавшие своеобразный экран, рассеивающий звук. Ну и, разумеется, старые итальянские линкоры, участвующие в прикрытии канала и создающие мощный звуковой фон.

I-25 проскочила и выставила у входа в Суэцкий канал двадцать четыре мины – больше у нее на борту просто не было. На минах этих уже утром подорвался груженный рудой транспорт, а двумя часами позже небольшой танкер.

Движение кораблей оказалось прервано на неделю – вначале тушили разлившуюся нефть, затем тралили мины. Накамура узнал об этом лишь через неделю, успешно вернувшись на временную базу. Впрочем, радость от успеха была значительно омрачена. Как оказалось, из восьми субмарин, посланных, чтобы заблокировать канал, успеха добилась лишь одна. Остальные попросту не вернулись. Должно быть, не все оказались столь удачливы.

Но самого обидного Накамура так и не узнал. Его рейд, тяжелый и дерзкий, направленный на то, чтобы остановить немецкий флот, буде он попытается пройти в направлении Японии кратчайшим путем, оказался ударом в пустоту. Размен семи субмарин на два гражданских судна и недельный паралич перевозок вряд ли можно назвать выгодным. А флот, который мины должны были затормозить, а при удаче и нанести ему урон, к тому времени уже давно был в море и шел совсем иными путями.


– В ночь перед бурею на мачте горят святого Эльма свечи… – мурлыкал себе под нос адмирал Лютьенс вспомнившуюся песнь из своей прежней молодости. На немецком корабле песня на русском звучала немного дико, но здесь уже привыкли к тому, что командующий иногда выдает что-нибудь этакое. Наверное, списывали на влияние русской жены и плотное общение с коллегами из СССР, которые – это знали все немцы – способны запросто споить любого. И внезапных привычек, когда вредных, а когда и не очень, от них можно нахвататься много и запросто.

А Колесников, кстати, активно обдумывал вопрос, что делать с теми обрывками книг, песен и мелодий, которые завалялись в его памяти. Против того, чтобы все это сгинуло вместе с ним, протестовала рациональная немецкая натура. Выдавать, как собственные сочинения – не поймут… Оставалось пока что записывать то, что всплывало, а потом… Ну, можно, к примеру, Хелен отдать. А она уж придумает… Да хоть под своим именем издаст, что ли. Как раз ей, известной журналистке, такое в самый раз. И другие варианты есть. Однако все это могло обождать. До конца похода уж точно.

Огни святого Эльма, между тем, и в самом деле имелись. На антеннах, кончиках мачт, даже на орудийных стволах, раскрашивая корабли непредусмотренной конструкторами то желтой, то белой, а то и фиолетовой иллюминацией. Красота! Демаскирует только ужасно.

Саму бурю эскадра успешно обошла. Спасибо метеорологам – размещенные практически повсюду, даже в Антарктиде, станции позволяли делать достаточно точные прогнозы, и в результате мощный шторм прошел стороной. Разве что легкое волнение, тяжело вспарывающим волны громадам линкоров совершенно нестрашное, зацепили. Хотя, конечно, более легким кораблям пришлось хуже.

Колесникова не особенно волновали демаскирующие свойства природного явления. Попробуйте, отыщите флот, пускай даже такой большой, на просторах океана. В котором, к слову, не так уж много островов, пригодных для строительства баз. Эти просторы – лучшая маскировка. Вряд ли удалось скрыть сам факт выхода в море такой армады – как ни старалось ведомство «папаши» Мюллера, но оно не всемогуще. Однако перекрыть частой сетью просторы Мирового океана сил не хватит никому, все же человечество, при всех своих достижениях, отнюдь не всемогуще. Да и сам флот отнюдь не беспомощен, широко раскинув сеть кораблей охранения и беспрерывно ощупывая пространство вокруг не видимыми и неощутимыми, но эффективными лучами радаров.

Ради повышения эффективности контроля пространства Колесников даже приказал выдвинуть в передовое охранение новинку – корабли ДРЛО. Еще во время Британской кампании, оценив возникающие проблемы с радарами, он понял, что их надо решать, и как можно быстрее. Если после нескольких минут боя на абсолютно неповрежденном корабле выходит из строя радар, не выдержав сотрясения от собственных залпов, это чревато фатальными последствиями. Естественно, что немецкие инженеры получили задание решить вопрос. В качестве довеска им были переданы трофейные британские разработки, и работа закипела.

К сожалению, как успел убедиться Колесников, сумрачный тевтонский гений был склонен рождать крайне сложные, склонные к гигантизму конструкции, притом, что с задачами, более приземленными, частенько не справлялся. Так вышло и сейчас. Несмотря на все усилия, подкрепляемые как материально, так и морально (Колесников как-то, разозлившись, пригрозил отправить всех разработчиков в концлагерь, а кое-кого, то ли саботажников, то ли просто лентяев, даже и отправил), технологического прорыва добиться не удалось. В войну с США корабли вступили с незначительно модернизированными радарами британской разработки, которые были точнее, дальнобойнее, но отнюдь не надежнее германских. Слабым утешением оказался тот факт, что у русских союзников результаты выглядели не более впечатляющими. И, что вдвойне обидно, за прошедшее с той войны время принципиального улучшения ситуации не наблюдалось.

Сообразив, что придется в очередной раз брать дело прогресса в собственные руки, Колесников выругался на трех языках и собрал большое совещание, в ходе которого и родилась концепция кораблей дальнего радиолокационного обнаружения. Взяв за основу удачный британский проект крейсеров типа «Фиджи», благо верфи островной империи, а также их персонал, достались победителям не слишком пострадавшими, и для разворачивания производства особых усилий прилагать не пришлось, немцы творчески довели его до ума. Ранее «Фиджи» послужили основой для кораблей ПВО, сейчас же их основным оружием стали радары. Артиллерии – минимум, только для защиты от самолетов противника, но зато теперь «зрение» немецкого флота стало не только острее, но и надежнее. Особых сотрясений на таких кораблях не ожидалось в принципе, и сейчас они весьма органично дополняли системы, установленные на ударных кораблях.

Однако радары радарами, а старых, проверенных временем систем никто не отменял, поэтому вокруг кораблей непрерывно патрулировали небо летающие лодки. Словом, к появлению врага флот был готов, и потому демаскирующий эффект огней святого Эльма выглядел не слишком опасным. Любого противника удастся засечь раньше, чем тот выйдет на дистанцию визуального обнаружения.

Куда неприятнее, на взгляд адмирала, было происхождение этой красоты. Коронный разряд, электричество в чистом виде. А оно, несмотря на кажущуюся изученность, периодически ухитряется преподносить сюрпризы. А ну как что-то подпалит? Не на военном корабле, разумеется, но… Но было у флота еще одно звено, и очень важное, которому лишние искры решительно противопоказаны.

Танкеры. Целая эскадра, специально построенных для дальних переходов. Классическая продукция двойного назначения – можно возить нефть, а можно и флот сопровождать. Конечно, ядерные силовые установки крейсеров будущего Колесников вспоминал с ностальгией, но и такой вариант выглядел сейчас вполне приемлемым. Быстроходные, оснащенные дизель-электрическими силовыми установками и способные длительное время идти двадцатипятиузловым ходом, танкеры развязывали ему руки и обеспечивали свободу маневра. Вот только… Не рванул бы какой от этих огоньков атмосферных.

Впрочем, иллюминация продолжалась уже давно, и никаких проблем, кроме помех для радиосвязи, пока не доставляла. Так что оставалось лишь махнуть рукой и ждать, когда все закончится само собой. Все равно изменить что-либо он был не в состоянии.

Колесников облокотился на подставку компаса и перевел взгляд с грозно-величественного моря и не по-уставному сияющих кораблей на палубу, где обнаружил вопиющее безобразие. Матросы, вместо того, чтобы заниматься делами, сгрудились вокруг боцмана, седого, но все еще могучего пятидесятилетнего мужчины, начавшего служить при кайзере. Судя по всему, не ради получения распоряжений или взысканий, а просто так, байки послушать. Адмирал мысленно усмехнулся. На любом другом корабле германского флота подобное немыслимо, но здесь-то не любой! «Шарнхорст», самый заслуженный корабль. И самый воевавший, здесь любой матрос – ветеран и в чем-то герой. И порядки на флагмане совсем иные. Меньше показушной дисциплины, которая в восемнадцатом году не спасла флот от бунта, зато масса реальной боевой работы. Элитный корабль – элитный экипаж, и в свете этого флаг с черепом и костями производил впечатление уже не комичное, а зловещее.

Сзади раздались шаги. Колесников обернулся, кивнул приветственно:

– Добрый вечер, Гюнтер.

– Добрый вечер, герр адмирал, – вахтенный офицер неторопливо приблизился. – Желаете кофе?

– Пожалуй, что нет. Потом не засну. Это вам, штурманам, положено им наливаться до ушей и сутками бодрствовать, а мы, старики, за своим здоровьем следить должны. О чем там боцман молодым рассказывает?


– Легенду о Летучем Голландце. Как всегда, снабдив ее новыми жуткими подробностями. Фантазия у него работает хорошо.

– Да уж, ему бы книги писать… Кстати, это идея. Приставить к нему парнишку пошустрее – и пускай записывает все эти легенды.

– Не знаю, герр адмирал, – штурман облокотился на поручни. – Сейчас матрос такой пошел, что его не особенно-то и впечатлишь. Не далее как вчера он уже свою волынку заводил, так один и говорит: «И кого нам бояться? Любого голландца с одного залпа утопим, хоть летучего, хоть ползучего».

– Кхе, – адмирал замаскировал под кашлем смешок. – Уел, нечего сказать. Но вообще, стоит записать, стоит. Не запишем – еще какая-то частица культуры уйдет в вечность. Пусть даже такая… специфическая.

Штурман лишь молча склонил голову, признавая правоту адмирала, и Колесников, продолжая усмехаться, направился к себе. Все пока развивалось по плану, флот неспешно и уверенно направлялся к мысу Горн. И больше всего адмирал сейчас жалел, что ядерное оружие в этой истории все еще не создали, да и не очень-то стремились. Оно зло, конечно, но как же просто можно было бы сейчас решить все вопросы. А то, что это штука, в общем-то, преступная, во всяком случае, так считали в его время – так то чушь. Хотя бы из-за того, что ни одного международного договора, запрещающего или хотя бы ограничивающего его применение, здесь не было. Ну а на нет и суда нет, обычное оружие, не хуже и не лучше любого другого. Увы, сейчас оставалось полагаться лишь на конвенционные варианты, что Колесникова, впрочем, не пугало.


Когда говорят о Крайнем Севере, то, как правило, вспоминают долгую полярную ночь, забывая при этом, что вслед за ней приходит день. Тоже долгий. В это время солнце не заходит вообще, на побережье огромная масса птиц, гонят к океану стада оленеводы, рождаются детеныши у зверей… А еще именно в это время льды хоть немного отступают, и начинается короткая, но интенсивная навигация.

Японцы допустили непростительную ошибку. Начни они войну чуть позже – и эскадру пришлось бы гнать кружным путем. Однако весеннее начало боевых действий давало советским морякам дополнительную степень свободы и время, пускай и крайне ограниченное, на подготовку и, собственно, переход. Почему японцы начали именно в тот момент? В Советском Союзе об этом могли только догадываться.

Флот, идущий через арктические льды, сопровождали пять лучших ледоколов, имеющихся у СССР. «Иосиф Сталин», «Вячеслав Молотов» и «Анастас Микоян» – новейшая, предвоенная серия ледоколов – были, пожалуй, лучшими и мощнейшими кораблями этого класса в мире. Четвертый корабль, «Красин», являлся их прототипом. Постарше, поменьше… Пятый – легендарный «Ермак». Конструкторский гений адмирала Макарова заложил в него такой запас прочности, что первенец линейного ледоколостроения даже сейчас выглядел вполне достойно. Дополнял эту мощь ледорез «Федор Литке», в легком льду порой способный работать даже эффективнее «классических» ледоколов.

Мощь, да… Пожалуй, еще ни разу такое количество ледоколов не собиралось вместе. Однако и такую армаду по Ледовитому океану никто провести не пытался. А главное, технически это выглядело крайне сложно. Линкоры типа «Советский Союз» были почти вдвое шире ледоколов, да и их итальянские собратья в плане габаритов ненамного им уступали. Как их вести… Оставалось надеяться, что льды на пути окажутся не самыми толстыми, а броневой пояс выдержит удары льдин. Впрочем, и свои плюсы имелись. Если линкоры пройдут, то остальным кораблям за их спиной и вовсе бояться нечего.

Однако главным оружием русских моряков в этом походе оказались не могучие ледоколы, а то, что сложнее оценить материально. Колоссальный опыт ледовых походов и накопленный десятками исследовательских станций материал, позволяющий уверенно ориентироваться в обстановке. Советские ученые умели прогнозировать и скорость дрейфа, и состояние ледяных полей, а значит, прокладывать оптимальные маршруты там, где остальные опустили бы в бессилии руки. И потому, хотя операция и выглядела невероятно сложной, шансы на успех у нее имелись.

Вел караван капитан первого ранга Белоусов, личность по-своему легендарная. Именно он несколько лет назад, командуя ледоколом «Сталин», ухитрился вывести изо льда наглухо, казалось бы, затертый «Георгий Седов», дрейфовавший к тому времени уже два с половиной года. По слухам (Белли не пытался найти им подтверждение или опровержение, но ходили они упорно), вначале командовать походом намеревались поставить нынешнего командира «Сталина», капитана Владимира Ивановича Воронина. Опытнейший командир ледокола и впрямь имел неплохие шансы возглавить бросок через океан, но вмешались два момента. Во-первых, Белоусов оказался банально шустрее. Никто кроме него не мог похвастаться тем, что дважды проходил Северным морским путем за одну навигацию. А во-вторых, тот случай, который некогда поднял Воронина на вершину славы, теперь весьма мешал его карьере.

Именно Воронину в свое время довелось командовать знаменитым «Челюскиным». Пароход, который благодаря авантюризму знаменитого полярника Отто Юльевича Шмидта пошел в чересчур рискованный рейс и погиб, раздавленный льдами, стал в тридцатые годы символом мужества и неплохим инструментом для политических игр. Сложно даже сказать, совершил ли Воронин какие-либо ошибки в той злополучной экспедиции, но, как говорится, «или он шинель спер, или у него, но что-то такое было». И хотя тогда его встречали, как героя, сейчас эта история знаменитому полярному капитану помешала. И, судя по всему, не в первый раз.

Впрочем, Белли это волновало мало – у старого адмирала и своих забот хватало. И день, когда подготовка закончилась и флот отправился в поход через белое безмолвие, показался ему воистину славным. В этот день он смог наконец отдохнуть…


Откровенно говоря, хоть каким-то боком контачить с Аргентиной Лютьенс не собирался. С учетом танкеров снабжения, для первого этапа похода ему топлива хватало с запасом. Но, увы, человек предполагает, а погода располагает. И очередной шторм, широкой полосой идущий навстречу, было не обойти. Восемь-девять баллов – это, конечно, не смертельно, линкоры проломились бы через них без особых проблем, да и крейсера с авианосцами, пожалуй, тоже. Вот только как быть с эсминцами, которые если не потопит, то покалечит? Транспортным кораблям и танкерам тоже достанется, это уж с гарантией. Не тот случай, чтобы лишний раз рисковать. Оставалось укрыться, и выбор мест не баловал разнообразием. Фактически оставалась только Аргентина, занимающая большую часть побережья. Хорошо еще, что в этой стране диктаторов и переворотов к немцам относились с немалым пиететом, а стало быть, лишних проблем не ожидалось.

Аргентинские моряки, ни шатко, ни валко тянувшие лямку на главной военно-морской базе Аргентины, Пуэрто-Бельграно, от этого визита пребывали, наверное, в состоянии глубокого шока. В самом деле, им было, от чего ронять челюсти. Ты живешь спокойно, вдали от мировых потрясений, и самые грозные корабли, которые ты видишь, это два вконец устаревших дредноута американской постройки, принадлежащие твоему собственному флоту. И когда вдруг в порт, не спрашивая разрешения, вваливается чертова дюжина линейных кораблей, половина из которых вдвое больше любого аргентинского, а остальные просто больше, то жить становится весьма интересно. В смысле, жить, а не умереть. И это притом, что кроме линкоров здесь еще куча кораблей поменьше. И артиллеристы береговых батарей, трусы проклятые, даже не попытались сыграть боевую тревогу. Сообразили, видать, что в этой ситуации жить им ровно до того момента, как линкоры развернут башни. В общем, невесело.

Хорошо еще, что немцы не пытались ничего захватывать – они всего лишь хотели переждать бурю. Хотя, если бы захотели, их возможностей вполне хватило бы, чтобы разгромить аргентинские вооруженные силы походя, не отрываясь от завтрака. Но адмиралу Лютьенсу не нужна была Аргентина, ему всего-то требовалась укрытая от ветра стоянка. И, так как разместить всех в Пуэрто-Бельграно возможности не было, пришлось увести часть кораблей в расположенный неподалеку, на берегу живописной и весьма удобной бухты городок Баия-Бланка. Эту группу Лютьенс возглавил лично, просто потому, что к моменту, когда он принимал решение, «Шарнхорст» оставался единственным линкором, еще не вставшим на якорь.

Баия-Бланка по местным меркам считался вполне себе городом. На взгляд же привыкшего к городам Европы Лютьенса, он казался разросшейся до безобразия деревней. Хотя, конечно, было в этом месте какое-то очарование. Как если бы заглянул в позавчера.

Лютьенс в Аргентине раньше бывал. Колесников – ни разу, и ему пришлось опираться на знания и восприятия прежнего хозяина этого тела. Получалось, увы, несколько однобоко. Во-первых, адмирал бывал в куда более крупных городах. Во-вторых, Колесников смотрел на Аргентину с высоты двадцать первого века, где телевидение и интернет ухитрялись, стирая одни границы, незаметно проводить новые.

Поэтому реальность аргентинской провинции оказалась несколько отличной от его ожиданий. Городок выглядел мрачной смесью былой роскоши и актуальной нищеты. Чувствовались немалые денежные вливания, когда лет сорок назад Аргентина была одним из мировых лидеров по производству говядины и прочей сельхозпродукции, что позволяло жить, мягко говоря, небедно. Однако и следы последовавшего упадка, когда более технологичный подход США и Канады вытеснил не успевших перестроиться и двинуться в ногу со сменившейся эпохой аргентинских магнатов, тоже резали глаза. Словом, здесь можно было увидеть рядом и великолепные, но пришедшие в упадок дома, хозяева которых уже не могли поддерживать их в должном состоянии, и лачуги, изначально такими бывшие. Все это придавало городу довольно грустный колорит и наводило на тяжелые мысли о вечном.

А люди… Они были одновременно открытые и доброжелательные, но в то же время настороженные. И, что характерно, молодых женщин на улицах практически не наблюдалось. Причина этого, правда, выяснилась моментально. Строгие матери не слишком доверяли чужакам, особенно морякам, у которых, как известно, вначале долгое воздержание, а потом загул. Ну что же, им, живущим бок о бок с военной базой, виднее. Опыт есть и, судя по поведению, достаточно негативный. Хотя, с другой стороны, местные молодки и сами могут оказаться не против побывать в центре мужского внимания. Когда еще погулять, как не в молодости? Особенно если учесть, что с годами любая Василиса Прекрасная имеет шанс превратиться в Бабу Ягу в четвертом поколении…

Все это, а также многое другое, о чем спрашивали и о чем не спрашивали, разъяснил им здешний мэр. Идя на встречу с ним (все же они были здесь в гостях, и, несмотря на подавляющий перевес, стоило проявить к хозяевам толику уважения), Лютьенс почему-то ожидал увидеть Дон Кихота. Наверное, ассоциации с испанской литературой сыграли роль. В результате он был весьма удивлен, наткнувшись на Санчо Панса или что-то, весьма его напоминающее. Маленький, пухленький, шустрый, с блестящей от мелких капель пота лысиной и хитрым прищуром выцветших под жарким местным солнцем глаз. Однако дело свое мэр знал превосходно, в этом адмирал убедился, когда за завтраком, на который пригласили господ немецких офицеров, этот шустрик свободно оперировал и историей, и цифрами, не пытаясь заглянуть в бумажку. В молодости Колесникова таких называли крепкими хозяйственниками.

Что же, оно и к лучшему. Пользуясь моментом, немцы закупили для эскадры свежих продуктов, в первую очередь, отменной говядины по совершенно бросовым ценам. Мэр, убедившись, что немцы не собираются устраивать здесь всем кирдык со свистом, моментально переключился на другой канал, представ в образе хваткого бизнесмена. Ну, а когда ничтожная по меркам Европы, но невероятно солидная для аргентинской глубинки сумма перекочевала в городскую казну (или, может статься, в карман самого мэра, гадать на эту тему никто не собирался), был организован грандиознейший банкет. Еды – завались, выпивки – тоже, девочки для офицеров – в наличии. Колесникову оставалось лишь поразиться, насколько местные нравы похожие на русские, середины девяностых.

Местной кухне адмирал воздал должное. Местному вину – тоже. На дам (и, возможно, не дам) посмотрел уголком глаза и отмахнулся – дома красивее, а он уже вышел из того возраста, когда кидаются за каждой юбкой, считая это главным доказательством собственной мужской состоятельности. Так что очень скоро все вернулось к разговору с местными олигархами. Точнее, людьми, искренне считавшими себя таковыми.

Впрочем, Лютьенс достаточно владел собой, чтобы не рассмеяться, глядя на местечковых вершителей судеб, с умным видом разглагольствующих о ерунде. Для него это было все равно, что смотреть с орбиты на пожар в коровнике, тем более, что, как он успел убедиться, вопросы реально здесь решал мэр. А он мог себе это позволить потому, что был назначен из столицы и имел оттуда поддержку, в том числе и силовую. И как бы провинциалы этого (да и не только этого) континента ни любили демонстрировать, что на мнение центра им плевать, всерьез оспаривать право назначенного чиновника принимать решения попыток не делалось. Чревато, знаете ли, нравы тут простые, можно и на фонаре проснуться, за шею подвешенным.

Разговором с мэром он и воспользовался, чтобы улизнуть из-за стола. Его не воодушевляла компания, и, кроме того, в помещении очень быстро стало душно. Тем более, курили все… В окружающем же резиденцию мэра саду оказалось достаточно комфортно. Мэр же, видя, что его не только благожелательно слушают, но и принимают всерьез, разливался соловьем и беспрерывно сыпал идеями. Некоторые выглядели вполне грамотными, другие порой вызывали улыбку, но было у них нечто общее. Если конкретно, они все могли реализоваться, причем быстро. Кем бы ни был мэр, несбыточных целей он перед собой не ставил, зато к немецкому, точнее, европейскому, но сейчас это было уже практически одно и то же, капиталу присосаться весьма жаждал.

Однако в какой-то момент поток сознания местного Санчо Пансы оказался столь могуч, что Лютьенс начал терять нить разговора. Захлестнуло, наверное. К реальности его вернула выхваченная профессиональным слухом фраза о возможности устройства в Аргентине базы немецкого флота. А вот это уже выпадало из логики. Хотя… Лютьенс аккуратно придержал мэра за локоть:

– Это не в вашей компетенции. Я так понимаю, что вы уже связались со столицей и получили соответствующие инструкции?

– Да, – мэр разом подобрался. Разбитной толстячок исчез, вместо него оказался спокойный, уверенный в себе человек со вполне военной выправкой. – Если вы согласны, то президент будет здесь послезавтра утром.

– Передайте генералу Фаррелю, – Лютьенс усмехнулся, – что я его жду и у нас будет, о чем поговорить.


Британцы любят спорт. У них спорт – буквально все, от состязаний на ринге до охоты. Зачастую дух спорта переносился и на войну. Зачем? Сложно сказать. Возможно, это отвлекало людей от жестокости и крови, защищая их психику. А возможно, и нет. Сейчас британцы были сброшены с пьедестала, но то, что еще недавно они были великой империей, признавали все. Даже поглотившие островитян победители-немцы.

Японцы когда-то учились у англичан, усваивая в том числе и их многочисленные традиции. Точнее, они считали, что усваивают. Вот только менталитет восточного папуаса и европейского джентльмена – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. И японцы забыли одну простую истину. Охота становится спортом, когда патроны уже кончились, а кабан еще жив…

Именно в такую ситуацию они и попали. Их внезапный и, надо сказать, успешный удар оказался страшен, но русский медведь отнюдь не был убит. В конце концов, завалить крупного зверя поленом по затылку или картечью в задницу достаточно затруднительно. Медведь заворочался, повернулся мордой к врагу – и за первыми успехами последовали отрезвляющие поражения.

Стремительное наступление, позволившее оккупировать большую часть Монголии и продвинуться на территорию СССР, застопорилось, будто нарвавшись на каменную стену. Как оказалось, наступать одной только пехотой под мощным артиллерийским огнем на, пускай, наскоро, но вполне грамотно возведенные линии окопов удовольствие ниже среднего, а бронетехники катастрофически не хватало. Танковые части таяли, как снег по весне, не выдерживая столкновения с жестокой реальностью в лице новейшей бронетехники Альянса. И тут же выяснился еще один маленький, но важный нюанс.

Так уж сложилось исторически, что Япония вначале покупала что-то за границей, а уже позже разворачивала производство на своих заводах. Так было с кораблями – практически все то, что они имели в начале века и с чем выиграли войну у России, строилось на чужих верфях. Корабли собственной постройки массово стали поступать на вооружение уже позже, и, к слову, вначале по купленным чертежам. Проекты собственной разработки трудно было бы назвать особо удачными.

То же самое было в авиации – вначале покупка иностранных, в основном американских, машин, потом разворачивание лицензионного производства и только потом, через достаточно значительное время, собственные разработки на своих же заводах. С танками самураи попытались переломить эту тенденцию, но то, что выходило из рук их инженеров, как бы намекало о врожденной криворукости разработчиков новой техники. Позже, набравшись опыта, японцы получили несколько более-менее успешных моделей, но к тому времени остальные ушли намного дальше, и японские танки морально устарели еще на стадии разработки.

Конечно, японцы использовали свой шанс, когда проигравшие большую войну США искали рынки сбыта и, с присущей американцем небрезгливостью, готовы были продавать оружие бывшим врагам. Но вот здесь они предпочли идти тысячу раз проверенным путем – и снова опоздали, не успев дойти хотя бы до фазы лицензионного производства. По той простой причине, что руководству США было сделано прямое и недвусмысленное предупреждение о последствиях, которые будет иметь торговля с Японией. Трезво оценив свои силы, посмотрев на сводную эскадру, у восточного побережья и посчитав количество танков на северной границе, американцы вынуждены были вздохнуть и свернуть лавочку. И это стало для японских бронетанковых подразделений началом конца.

Техники, которую успели закупить и привезти, хватило на одно большое наступление. А система восстановления, которую японцы позаимствовали у немцев, здесь не сработала. Неплохо показавшие себя в Американской кампании мобильные ремонтные мастерские, идущие с войсками и быстро приводящие в порядок подбитые танки, оказались практически бесполезны. Вначале потому, что русские использовали на своих танках очень мощные орудия, разносящие «Шерманы» в клочья. А затем они сами начали переходить в контрнаступление, и как только поле боя перестало оставаться за японцами, восстанавливать оказалось невозможно даже то немногое, что выглядело ремонтопригодным. Словом, наступать было уже нечем.

В воздухе расклады оказались не лучше. Отлично показавшие себя в прошлую кампанию «Зеро» и другие японские истребители сейчас выглядели откровенно слабо. Не потому, что это были плохие самолеты. Как раз наоборот, они для своего класса были едва ли не лучшими в мире. Но это были истребители для маневренного боя, а немцы и русские, позаимствовавшие у тевтонов их тактику, пользуясь более мощными двигателями, применяли бой на вертикалях. Набрал высоту, ударил в пикировании, попал, не попал – без разницы. Уходи снова на высоту, готовься к следующей атаке. И не лезь в «карусель», это слишком рискованно.

Для более скоростных и тяжеловооруженных «Мессершмиттов», «Фокке-Вульфов», «Яков» и «Лавочкиных» подобная тактика оказалась хороша. Лишенным хоть какого-то намека на броню, японским машинам для противостояния таким противникам банально не хватало живучести. Самураи дрались отчаянно и порой весьма результативно, но все равно постепенно, шаг за шагом, проигрывали битву за воздух. С запада продолжали поступать все новые машины и летчики, а японцы, хоть и имели неплохо подготовленную авиацию, очень быстро начали испытывать недостаток высококлассных пилотов.

И даже гордость Японии, ее флот, неожиданно для всех оказался не на высоте. Море-то он контролировал уверенно, однако первая же попытка японских кораблей зайти в устье Амура показала, что кое в чем они просто бесполезны. Амур, конечно, река могучая, но все же кораблям рангом выше эсминца совершать в нем хоть какие-то маневры категорически противопоказано. А эсминцам не хватало все той же живучести, особенно когда советские самолеты начали уверенно чувствовать себя в воздухе. И это притом, что сами обороняющиеся опирались на мощную группировку бронекатеров и речных мониторов, позволяющую действовать так, как они считали нужным. Словом, на континенте в активе японцев оставался лишь численный перевес, и неудивительно, что наступление их стремительно коллапсировало.

Осознание того, что он в очередной раз оказался прав, не радовало Ямомото. Вот здесь и сейчас он предпочел бы ошибиться, но… Но армейцы не смогли победить, и начиналась война на истощение, в которой дело решает количество солдат, денег и производственных мощностей. То, чего у любой из сильнейших держав мира сейчас имелось в разы больше, чем у Японии. А ведь они выступали единым фронтом!

Сейчас флот, могучий и непобедимый японский флот, в очередной раз становился надеждой государства. Увы, это было все, что Ямомото мог сказать точно. Все остальное выглядело тайной, покрытой мраком. Что и как смогут сделать армейцы, он не мог себе представить даже приблизительно. Во-первых, они с флотскими традиционно не делились информацией, а во-вторых, их возможности оказывались сейчас в большой зависимости от действий противника, который, вот незадача, разглашать свои планы тоже не желал. Настолько не желал, что обычно весьма эффективная японская разведка оказалась в полном цейтноте.

Русские не повторили ошибку первой войны. То ли с подачи немцев, то ли сами по себе, они пришли к выводу, что безопасность тылов важнее чьего-то частного неудобства, и всех носителей восточного разреза глаз, не деля их на японцев, китайцев и корейцев, попросту задержали и направили в лагеря. Сортировать по народам и вычленять реальных шпионов начали уже позже, но, в любом случае, до конца военных действий задержанным предстояло сидеть в бараках за колючей проволокой. Так, на всякий случай.

Удар был страшный, восемьдесят процентов японской агентуры оказалось разом выключено из работы. Избежавшим первой волны арестов тоже пришлось нелегко. Даже в эфир не выйдешь – немцы доставили на Дальний Восток передвижные пеленгаторы, и любая попытка передать информацию стала подобна игре с огнем. Курьеров отлавливали. Голубиную почту ликвидировали разом. В общем, изначально мощный поток информации превратился в хилый ручеек, который готов был в любой момент прерваться вовсе. А главное, за достоверность получаемых сведений сейчас не поручился бы никто.

Если же судить по косвенным данным, то проблема вырисовывалась буквально на глазах. Русские проводили непрерывную переброску войск и техники к линии фронта, и происходило это куда быстрее, чем можно было ожидать. Противники Японии не просто объединили усилия, но и сделали это на редкость эффективно. Натренировались в прошлую войну. И ясно было уже, что как только людей и техники соберется достаточно, танковая лавина устремится вперед, и стабилизировавшийся, было, фронт рухнет.

На фоне этого у адмирала не вызвало ни малейшего удивления сообщение о том, что русский, немецкий, а также итальянский и французский флоты вышли в море, и больше о них ничего не известно. Ожидаемо, чего уж там. Ямомото до последнего надеялся, что хотя бы итальянцы останутся в стороне от войны, однако противник в очередной раз проявил умение быстро консолидировать силы. И вот, их корабли уже в море, это не скрыть, а вот куда и как они пошли – совершенно неясно. Оставалось лишь надеяться, что конечным пунктом окажется Владивосток, единственная нормальная военно-морская база, оставшаяся у противника в этих водах. Впрочем, Ямомото уже ни в чем сейчас не был уверен.

Пожалуй, единственным, что вызвало у адмирала удивление, стало сообщение о выходе в море и старых кораблей противника. С двухнедельной задержкой, правда. Непонятным выглядел сам факт того, что русские и итальянцы для чего-то решили задействовать это старье, представляющее сейчас весьма сомнительную боевую ценность. Впрочем, от русских всего можно было ожидать, в том числе и абсолютно самоубийственных действий. На фоне происходящего это выглядело мелочью, на которую Ямомото не слишком обращал внимание. И, как позже выяснилось, напрасно.


Эта идея появилась спонтанно и, как это порой бывает, у молодежи. Если точнее, у флотской молодежи. Еще точнее – у русских и итальянцев в то время, когда они вместе обсуждали вопросы координации действий.

Ближе к утру, когда глаза уже были красные от недосыпа, кто-то зло прошелся по тому, что делают они совершенно ненужное дело. И логика в этом, надо сказать, была.

Основные силы обоих флотов, включая не только самые современные корабли, но и лучших, наиболее подготовленных моряков, уходили с Лютьенсом и Белли. В портах и СССР, и Италии, оставалось только барахло времен Первой мировой войны. В хлам устаревшие монстры, которые, сколько их не модернизируй, годятся, как считалось, разве что для обучения экипажей. И вполне логично, что молодым офицерам, грезившим дальними походами и эпическими подвигами, остаться в родных портах при этом вроде как плавающем железе совсем не улыбалось. Лихой молодежи хватало, что среди советских моряков, что среди итальянцев. Это позже, с возрастом, невзрачные потомки гордых римлян становились вальяжны и осторожны, а в молодости… да все мальчишки одинаковы.

Желание выйти в море, пускай и на старых кораблях, оказалось велико. Не у всех, конечно, однако пассионариев было с избытком, и спорная изначально идея, обрастая на ходу мясом расчетов, приобрела законченный облик. А главное, смогла лечь на столы тех, кто и впрямь что-то решал, и при этом не вызвала у них неприятия.

Замотанный так, что еле стоял на ногах, адмирал Кузнецов лишь кивнул. Во-первых, ему было не до старых кораблей и невеликих ресурсов, которые требовались, а во-вторых, он и сам был в таком же положении. Рвался в море – а приходилось вкалывать, как рабу на галерах, но в штабе. Черный Князь, как раз находившийся в СССР (среди молодых прожектеров нашлось достаточно трезвых голов, сумевших грамотно выбрать время), долго читал, хмыкал, но визу «не возражаю» все же поставил. В кои-то веки во главе итальянского флота стоял умный авантюрист, и молодых он тоже понимал.

Два комфлота – это, конечно, фигуры серьезные, но последнее слово не за ними. И когда бумаги легли таки на стол, покрытый зеленым сукном, они вызвали немалое удивление. Однако Сталин подписал. Думал, взвешивал, советовался – но подписал. Почему? Трудно сказать. Возможно, просто вспомнил себя в молодости, свист пуль над головой, риск… Он вообще часто покровительствовал смелым людям. И «добро» от него было получено.

Ну а проще всего оказалось уломать Муссолини. Дуче хорошо умел считать и прекрасно понимал, что старые корабли исправно жрут деньги на свое содержание, но их реальные возможности невелики. Будь расклады иными, хваткий Лютьенс вытряс бы их у Италии, из горла бы вырвал. Ну а раз не вспомнил, и даже вспомогательных задач, как французам, не определил, стало быть, и впрямь барахло. И куда его, спрашивается, девать?

Соглашаясь на предложенную авантюру, Муссолини ничего не терял. Проиграют его моряки – Италия сбросит изрядную долю груза с экономики. Победят – можно будет потребовать себе лишние преференции за активное участие в войне. Как минимум, не отдать то, что уже взято, где стоят итальянские войска. А что брали вместе с русскими – так об этом они с маршалом Сталиным как-нибудь договорятся.

И вот, в один прекрасный день итальянские корабли вышла в море, чтобы на Мальте встретиться с русскими союзниками. Остров, некогда превращенный британцами в первоклассную военно-морскую базу, находился сейчас под немецким управлением. Однако немцы были не против. Лютьенс еще до того, как отправился в рейд на Японию, выслушал предложение, пожал плечами, не слишком в нем заинтересовавшись, но приказ о содействии отдал. Вряд ли он верил в успех, но и мешать другим проявить себя не собирался. И теперь на Мальте, подальше от чужих глаз (а остров контролировать куда проще, чем порт на материке), происходила окончательная подготовка. И силы, надо сказать, в сводную эскадру были собраны немалые.

Три старых советских линкора. Плохо приспособленных, конечно, к дальним переходам и штормам, но в отличном состоянии, следили за ними хорошо. Два корабля пришли с Балтики, один – с Черного моря. Турция попробовала было возмутиться и перекрыть проливы, не столько из реальной необходимости, сколько из желания показать, что их слово все еще многое значит. Угу, значит. Три звонка, один из которых, итальянский, еще можно было игнорировать, второй, советский, уже не получалось, и третий, с повелительным окриком от Геринга – и вопрос решился словно бы сам собой. Линкор с эскортом из лидера и трех эсминцев, а также четыре транспортных корабля, проследовали через проливы, и туркам оставалось лишь злобно бурчать себе под нос. Выказывать же недовольство в лицо никто не отважился.

Итальянцы смогли оперировать заметно большими силами. Они выставили четыре линкора, равных по возрасту, но конструктивно моложе советских как минимум на поколение. Корабли относились к двум разным сериям, однако при этом имели близкие характеристики и очень приличный даже по меркам сороковых годов ход. К недостаткам можно было отнести, пожалуй, слабую защиту и посредственное вооружение – десять орудий калибром триста двадцать миллиметров в современной войне выглядели уже несерьезно.

Помимо линкоров итальянцы выставили целых два авианосца, «Аквила» и «Спарвиеро». Оба корабля, бывшие лайнеры, переоборудованные для военных целей, были сравнительно невелики и, несмотря на недавнюю постройку, использовались в качестве учебных кораблей. С живучестью у еще недавно гражданских судов по сравнению с кораблями специальной постройки имелись проблемы, но лезть к черту в зубы без прикрытия с воздуха и вовсе казалось безумием. Правда, возникали теперь уже проблемы с пилотами – большая часть подготовленных летчиков и почти все самолеты отправились на север. Однако это удалось решить – у СССР был уже налажен выпуск «Яков», модифицированных специально под базирование на авианосцах, да и летчики нашлись. Вкупе с четырьмя крейсерами и десятком эсминцев соединение оказалось весьма грозным, хотя бы внешне.

После длительной подготовки, в сопровождении двух десятков транспортных кораблей и дюжины танкеров (с ними дуче расставался особенно неохотно), армада под командованием адмирала Да Зара вышла в море. Мигнула фонарями – и пропала, соблюдая режим радиомолчания. Где она появится, оставалось только гадать.


Если действия объединенного флота были заметными, но для японцев непонятными, то перемещения одного человека вполне могли насторожить одним лишь своим фактом. Вот только при всей ясности этот человек был практически незаметен и в поле зрения японской разведки банально не попал. Впрочем, винить ее не стоит. Что для ищущих стратегические планы какой-то врач…

Доктор Йозеф Менгеле. Самый обычный военврач, честно отвоевавший в Американскую кампанию. Здесь он не заработал жуткого прозвища, под которым его помнил Колесников. Читал в свое время много, что для советского человека было нормой, вот и запомнил. А здесь и не знал бы о нем, наверное, если бы не сам доктор.

В свое время на стол гаулейтера Канады (тогда Рабинович, правда, еще не имел столь высокого чина, но это уже детали) легла записка одного врача, который, будучи сам ранен и угодив в госпиталь, малость повернулся на разработке новых методов лечения. И требовался ему для этого, ни много, ни мало, а человеческий материал, в качестве которого предлагалось использовать военнопленных.

Как Рабинович не расстрелял умника сразу, понять сложно. Наверное, просто вспомнил, что в той истории Менгеле не был антисемитом – ему плевать было, кого потрошить. И не освоившийся еще до конца Рабинович тогда решил посоветоваться с товарищем.

Колесников обдумывал ситуацию долго. Минут, наверное, пятнадцать. С одной стороны, Менгеле в его мире заработал стойкую репутацию чудовища. С другой же, здесь он ничего не успел натворить, зато честно выслужил железный крест, вытаскивая под вражеским огнем раненых. Там и ранен был, кстати. За что же ему, спрашивается, голову-то отрывать?

А еще Колесников помнил слышанное когда-то, что вся современная медицина держится на результатах, полученных Менгеле. И потому, еще немного подумав, адмирал поступил со здоровым житейским цинизмом, хотя и подозревал при этом, что потомки его не поймут. Проще говоря, он приказал Менгеле не трогать, а перевести на работу в научно-исследовательский медицинский институт. Пускай на кошках тренируется.

И вот, наступил момент истины. Война с Японией, черт бы побрал их обеих. И в числе тех, кого откомандировали на Дальний Восток, оказался скромный ученый, капитан медицинской службы Йозеф Менгеле, который, надо полагать, не остановится на том, что станет лечить больных и собирать материалы о достижениях японцев.

Колесников по-прежнему рассуждал максимально цинично. Во-первых, японцы вели активные исследования как биологии человека, живьем нарезая на кусочки сотни китайцев, так и в области вирусологии. Варварство, конечно, но и терять столь ценный материал было глупо. Во-вторых, даже если Менгеле не удержится и начнет ставить эксперименты над японцами, то никаких претензий к нему быть не может. Те начали первыми и сами поставили себя в ситуацию, когда моральные нормы на них распространяться просто не могут. Особенно учитывая, что в Харбине, например, после прихода японцев русских почти не осталось. За такие вещи стоило мстить. Ну и, в-третьих, если уж рассуждать вообще цинично, то Павлов, замучивший кучу бессловесных тварей, вполне себе рукопожат. В этом плане особых отличий между ним и Менгеле Колесников не видел в принципе. Всего и разницы, что собака не может дать сдачи.

И вот, Менгеле ехал к линии фронта, что само по себе являлось для японцев нехорошим симптомом. В самом деле, если к фронту едет псих, которому для экспериментов нужны пленные, то значит, их в ближайшее время ожидается много. Стало быть, готовится наступление. Ну а дальше логическую цепочку можно продолжать уверенно и долго. Однако японская разведка Менгеле благополучно проворонила, а сам он, вот незадача, даже не знал, какой, оказывается, важной персоной является и каких безобразий способен натворить. Он ехал заниматься любимой работой, только и всего.


Генерал-майор Эдельмиро Хулиан Фаррель (имя, с точки зрения русских, не самое благозвучное, но здесь вполне обычное) оказался нестарым еще, крепким мужчиной с тяжелым, с крупными чертами лицом, в котором проглядывалось что-то лошадиное. Этакий образцовый служака, про которого так и хотелось сказать: боевой генерал! Но, увы, хотя Фаррель и прослужил всю жизнь в армии, реально в бою не отличился. Просто потому, что Аргентина с определенного периода ни с кем из соседей всерьез, до грома барабанов и танковых атак, не конфликтовала.

Впрочем, и без войны генерал неженкой не выглядел. Горные егеря, спецназ, если по-простому. У итальянцев учился, а те, при общей слабости армии, подразделения особого назначения готовить умели. Опять же, человек, заведующий подготовкой военных альпинистов, трусом не может быть по определению. И уж конечно, трус не возьмет власть в стране, даже той, где перевороты уже превратились в скучную обыденность.

Рукопожатие у генерала тоже было твердое, уверенное. И с Лютьенсом они моментально нашли общий язык. Фаррель оказался человеком деловым и весьма пронемецки настроенным. Неудивительно, что после войны и при нем, и при его преемнике в Аргентине скрылась масса военных преступников. Впрочем, сейчас расклады были иными, и разговор двух военачальников крутился вокруг взаимовыгодного сотрудничества, и, в первую очередь, торговли.

Аргентина готова была предоставить место под немецкую военно-морскую базу, а надо будет, так и не одну, концессии на разработку месторождений полезных ископаемых, ну и еще кое-что по мелочи. Солидный кусок, надо признать, и вкусный. Но и взамен Аргентина хотела немало, причем торговался Фаррель не хуже того хрестоматийного еврея.

В первую очередь, как это всегда, оружие. Причем не какое-нибудь старье – профессиональный военный, Фаррель разбирался в военной технике и всерьез хотел получить современное вооружение. Его интересовали, в первую очередь, самолеты, танки, а также вертолеты, производство которых было не так давно налажено в Германии. Последние, кстати, пока что создавались только для немецкой армии, причем как собственной разработки, так и американской. Точнее, частично американской – знаменитый конструктор Сикорский, начинавший еще в царской России и успешно проектировавший тяжелые бомбардировщики, после войны эмигрировал в США. Здесь он занимался созданием геликоптеров, но довести свое творение до ума не успел. Грянула война, и почти сразу после ее завершения к Сикорскому пришли несколько человек с типично немецким акцентом. Предложение их оказалось щедрым, но и жестким. Или Сикорский едет в Германию и продолжает заниматься любимым делом за хорошие деньги там, или и его, и всю его семью увидят назавтра в образе хладных трупов.

Сикорский, подумав, согласился, и теперь его вертолеты производились уже под эгидой ведомства Геринга. Хорошее приобретение, и, хотя в Германии уже производили свои Fa 223 и несколько более легких машин, но и от американских разработок не отказались. В результате сейчас вертолетный парк Германии уже составлял около двухсот машин. Русские, кстати, тоже что-то пытались изобразить, но они, несмотря на предоставленную им документацию, в очередной раз шли каким-то своим путем. Лютьенс же не вмешивался. Надоело. Сталин, конечно, человек незаурядный, но и загибов у него хватало. Так что помочь – это завсегда, но лезть со своим пониманием процессов – да ну его! Хочет закупать вертолеты в Германии – пускай закупает.

А Фаррель, проявив немалую предусмотрительность, хотел именно вертолеты. Еще самолеты «Фокке-Вульф 190». И танки, причем не «четверки», хорошо показавшие себя в Американскую кампанию, а более новые. И стажировку своих офицеров в Германии… Похоже, генерал, не мудрствуя лукаво, решил немного завоевать соседей. Желание похвальное, но неуместное.

Кроме техники, президент-диктатор, проявив немалую предусмотрительность, хотел получить помощь Германии в модернизации промышленности. Он все же был не дурак и помнил, как страна за несколько лет скатилась от процветания к нищете. И, надо признать, честно желал соотечественникам лучшей доли, которой было не достичь без масштабной индустриализации. Лавры Сталина, наверное, покоя не давали… Тем не менее, умные мысли умного человека. Только вот, насколько это выгодно Германии, СССР и лично адмиралу Лютьенсу, оставалось под большим вопросом.

А еще Фаррель, похоже, был уверен в победе над Японией и намеревался примазаться к ней. Настолько намеревался, что даже предложил, чтобы имеющиеся в Аргентинском флоте линкоры присоединились к эскадре адмирала Лютьенса. Вот в этот миг Колесников едва удержался от смеха.

Ему стоило немалого труда, чтобы объяснить Фаррелю и одновременно не обидеть его, как аргентинские линкоры будут ему мешать и путаться у всех под ногами. Старые гробы американской постройки не обладали ни достаточным уровнем защиты, ни вооружением для участия в современном бою. Их скорость же не позволяла идти в одном строю с более современными кораблями. Мишени – это в лучшем случае.

Аргентинец понял. Возможно, он и обиделся, но понял и настаивать не стал. Зато разговоры по всем остальным вопросам велись еще долго и закончились буквально за пару часов до того, как немецкая эскадра вышла в море. Естественно, разговоры – это еще не соглашения, но бумаги предстояло составлять совсем другим людям. Главное же было сделано. Аргентина не спеша, но прочно входила в сферу германского влияния.


– Все-таки есть что-то величественное в этом белом безмолвии. Как думаете, Николай Павлович? – Вице-адмирал Белли стоял на мостике, закутавшись в тяжелый овчинный тулуп. Возраст сказывался – просто так, ради забавы, выйти на мороз в одной рубашке уже совершенно не тянуло.

– Есть такое дело, – командир «Кронштадта» поднял, было, бинокль, но затем, подумав, решил воздержаться от рассматривания горизонта. Все равно там одни льды, а в ясный день, такой, как сегодня, отблески солнца от их сверкающей белой поверхности и без оптики режут глаза. – Вы знаете, Владимир Александрович, у меня внук на нем помешан. Начитался Обручева и все хотел Землю Санникова найти. Даже со мной в поход сбежать пытался.

– Представляю, как ему родители всыпали, – хмыкнул адмирал.

Старики, заслуженный комфлота и бессменный командир одного из лучших советских кораблей, несколько минут молчали. Они – не мальчишки, чтобы без умолку трепать языками, за плечами годы… Чем бы этот поход ни закончился, для них он будет последним, и оба это прекрасно понимали. О чем они в тот момент думали? Вспоминали бесшабашную молодость или внуков, что придут им на смену? Кто знает…

– Товарищ адмирал!

Оба синхронно обернулись, глядя на лейтенанта, вытянувшегося в струнку перед высоким начальством. Правда, у него это не слишком внушительно получалось – парень был закутан в шарф едва не до бровей. Ну да конкретно этому простительно, осенью эсминец, на котором он служил, напоролся на скалу и пропорол борт. Лейтенант до последнего работал на ключе, вызывая помощь. Полчаса в ледяной воде… Как он вообще выжил…

От воспаления легких его вылечить смогли, врачи здесь, на севере, умели бороться с подобной пакостью. А вот с вечным, непроходящим ознобом справиться уже не получалось. Вот и кутался лейтенант в сто одежек, и хлестал беспрерывно горячий чай, пытаясь хоть как-то согреться. К этому относились с пониманием, тем более, специалист он был великолепный. Разве что бравого вида, увы, не имел, но с этим мирились.

– Докладывайте.

– Радио со «Сталина». Впереди ледяное поле, предлагают отклониться севернее.

– Михаилу Прокофьевичу виднее, – пожал плечами Белли. Действительно, Белоусов отлично знал север, так что по факту проводкой флота руководил он. – Радируйте – на его усмотрение.

Лейтенант исчез так же незаметно, как и появился. Ну и ладно. Адмирал вновь вернулся к созерцанию ледяных полей, которые русские линкоры уверенно дробили, пробиваясь на восток. Как и предсказывал Лютьенс, справлялись они с этой задачей вполне успешно, оставляя за собой широкие проходы, и, пока льды были невелики, превосходя по эффективности даже ледоколы специальной постройки. Их время настанет, если встретится действительно серьезное препятствие, а пока что только боцманы матерились из-за содранной с бортов краски.

Линейные крейсера могли бы, наверное, не хуже, но Белли не видел смысла ломать лед еще и им. Вот и получилось, что флагманский корабль шел не впереди, а вторым в строю. Впрочем, управлять эскадрой это не мешало.

Вообще, над тем, что он шел не на линкоре, некоторые, не самые умные коллеги втихую посмеивались. Мол, немца копирует – тот обычно тоже на «Шарнхорсте» флаг держит. Однако тут дело было не в слепом копировании, хотя Лютьенса Белли и впрямь уважал. Все оказалось куда проще.

Дело в том, что Белли не любил и даже немного побаивался новых линкоров. Не чувствовал он этих громоздких, неповоротливых гигантов. На линейном крейсере, который пронес его через горнило большой войны, адмиралу почему-то было куда спокойней. Вот и поднял он флаг над «Кронштадтом», тем более, что корабль за последние годы серьезно изменился.

По итогам войны с американцами кораблестроители сделали выводы о достоинствах и недостатках своих кораблей. Достоинств хватало, все же показали себя линейные крейсера очень неплохо. Увы, недостатки тоже имелись, и с ними, по мере возможности, пытались бороться. Не со всеми, правда, кое-что не решалось конструктивно, но все же.

Во-первых, на крейсерах смонтировали новые радары, заметно более мощные, чем прежде. Элементная база, правда, была немецкая, все же культура серийного производства в Германии пока что превосходила возможности советских заводов, но разработка своя, оригинальная, и заметно превосходящая любые аналоги.

Во-вторых, усилили противоторпедную защиту. Калибр торпед, особенно японских, возрос, и того, что имелось раньше, стало не хватать. Хотя, честно говоря, вызывало сомнения, что хватит и модернизированной. В-третьих, сменили артиллерию среднего калибра. Опыт боевых действий показал, что два калибра, сто пятьдесят два и сто миллиметров, не слишком хорошо работают в паре. К тому же мощность стомиллиметровых орудий оказалась слишком мала даже для противостояния эсминцам противника. Было предложено заменить их всех единым статридцатимиллиметровым комплексом, но победили, в конце концов, приверженцы более серьезных калибров, и ценой значительных усилий и инженерных извращений, выкинув «сотки», на корабли смогли установить дополнительно восемь шестидюймовых орудий.

Ну и, пожалуй, самое основное – сменили артиллерию главного калибра, по примеру немцев перепроектировав башни и установив в них по два четырехсотшестимиллиметровых орудия, таких же, как на линкорах. Теперь шестнадцатидюймовые орудия превратились в единый стандарт для советского флота, что и повышало огневую мощь линейных крейсеров, и снимало сразу кучу организационных вопросов. Хотя, конечно, скольких бессонных ночей стоила такая переделка инженерам, оставалось лишь гадать.

В результате всех этих операций изменилась не только внешность крейсеров. Они заметно «прибавили в весе» и, несмотря на модернизацию машин, выдающих теперь по двести пятнадцать тысяч «лошадей» вместо прежних двухсот, потеряли по целых пол-узла хода. Впрочем, любой военный корабль – это всегда компромисс между скоростью, защитой и огневой мощью, и ради одного приходится жертвовать другим. Предсказуемо…

– Владимир Александрович.

– Да? – Белли отвлекся от своих мыслей и повернулся к собеседнику.

– А вам никогда в молодости не хотелось заняться исследованиями этих мест?

– Нет уж, благодарю покорно, – рассмеялся адмирал. – Меня лавры Колчака даже в молодости особо не прельщали. Видимо, слишком южный я человек. И потом, из меня романтику покорителей Севера еще в тридцатом выбили.

Командир крейсера лишь кивнул – уж он-то знал, что Белли успел по ложному доносу посетить «места, не столь отдаленные», и, хотя все закончилось быстро и хорошо, след в душе адмирала это наверняка оставило. А комфлота повернулся и с интересом посмотрел, как поднимается над флагманским ледоколом вертолет-разведчик. Увы, тоже немецкий – свои пока не получались.

Машина тяжело, но притом грациозно развернулась и, обгоняя эскадру, направилась на восток, искать проход в ледовом поле. К сожалению, такие поля многометровой толщины в последнее время встречались довольно часто, хотя, по авторитетным заявлениям капитанов ледоколов, в целом обстановка походу благоприятствовала. Обычно было хуже. А вертолеты, кстати, в деле ледовой разведки оказались весьма кстати, по сравнению с самолетами они, правда, летали не так шустро, зато взлет-посадка у них не требовали ни полосы, ни открытой воды. Так что в прокладке курса они помогали здорово, хотя один уже и успел навернуться – отказал двигатель, и, совершая вынужденную посадку, летчик зацепился лопастями за торос. Неприятно, но потери среди таких машин выглядели неизбежными еще до начала похода, а пилоты остались живы, отделавшись синяками.

– Вот о чем жалею, – вздохнул Белли, – так это о том, что летать не выучился. А ведь когда-то мечтал…

– Так кто мешает? – удивился собеседник. – Вон, тот же Лютьенс вовсю летает – и ничего.

– У него положение другое. Захотел – и сделал, ни на кого не оборачиваясь.

– Ну, вы тоже не мальчик. Если захотите – сможете.

Белли хмыкнул и, пожав плечами, без особого интереса принялся разглядывать уже немного приевшуюся картину. Здоровенный белый медведь, ничуть не боясь продирающихся сквозь льды стальных гигантов, стоял на льду и с интересом наблюдал за людьми. Совсем близко, правда, тоже не подходил, ибо не дурак. Хотя попадались и дураки, шкуру одного такого адмиралу недавно презентовали полярники, которых попутно сменили на одной из метеорологических станций, щедро рассыпанных по берегу океана.

– Гляньте, что делают! Во, макаронники…

Белли повернулся и тоже едва сдержал улыбку.

Итальянцы, народ темпераментный, мишку без внимания оставить не могли. Видать, им это было все еще в диковинку, хотя советским морякам подобная экзотика по три раза на дню уже успела приесться. Сейчас итальянские моряки собрались толпой на палубе идущего параллельным курсом «Литторио» и яростно жестикулировали. Ветер и расстояние заглушали слова, но и без того было ясно, что о чем-то спорят, причем яростно и самозабвенно. Небось, о том, кто какую скорость разовьет, столкнувшись, не приведи Господь, с таким зверюгой нос к носу.

– Да, лихие парни…

– Посмотрим, как они себя в бою поведут, – пробурчал себе под нос каперанг.

– В прошлый раз вроде ничего, труса не праздновали, – пожал плечами Белли.

– Так, в прошлый раз другие макаронники были. Вы сами гляньте – сплошная молодежь.

Адмирал поднес к глазам бинокль и, кивнув, признал правоту старого товарища. Махнул рукой:

– Справятся. Командир у них серьезный.

– Посмотрим, как под огнем себя поведут. Разрешите вопрос, Владимир Александрович?

– Конечно… – Белли удивленно посмотрел на него. – Вроде бы я ничего не скрываю.

– Да тут такое дело… Понимаете, я никак не возьму в толк, для чего все это. Дробить флот, гнать его разными маршрутами… Зачем? Ведь поодиночке мы слабее японцев.

– Ну, не настолько уж и слабее, – хмыкнул Белли. – У нас меньше кораблей… ненамного. Но мы будем действовать от своих баз, при поддержке своей авиации. Открою вам маленький секрет, который, впрочем, вы бы скоро и сами узнали. Мы идем не во Владивосток.

– Но… куда?

– В другое место, в другой порт. Туда, откуда мы будем нависать над Японией. Но драться с ней мы не будем. Во всяком случае, в планах этого нет.

– И каким образом мы победим? – скепсиса в голосе каперанга хватило бы на целый линкор. Белли усмехнулся:

– Экономически, разумеется. Лютьенс чертовски логичен, просто не все его логику понимают. Старый пират очень хорошо умеет проводить эпические сражения, но он не собирается лезть под японские орудия. Как он сказал мне в личной беседе, «много чести для них». Все проще и страшнее. Вы про план «Анаконда» читали?

– Кажется, это система морской блокады южных штатов во время гражданской войны в США?

– Именно так, – Белли довольно улыбнулся. – Тогда этот план с блеском сработал, и Вашингтон удушил южан блокадой. Лютьенс собирается провернуть нечто подобное.

– Каким образом? Тогда, насколько я помню, у Севера имелось тотальное превосходство в кораблях. Здесь же даже все вместе мы если и превосходим Японию, то совсем ненамного.

– Именно так. Но не забудьте о разном географическом положении. Япония практически не имеет ресурсов, все завозится извне. И сейчас они, поглотив большую территорию, растянули коммуникации до безобразия. Нельзя быть сильным везде, и защитить все морские пути японский флот просто не в состоянии. Помню, в четвертом году наши крейсера на них уже неплохо порезвились.

– А еще я помню, чем это для них кончилось, – мрачно буркнул каперанг.

– Опять же, совершенно разная ситуация. Сейчас за спиной рейдеров будет ударный флот. Так что японцам при таких раскладах придется отражать удары со всех сторон. Я им не завидую, откровенно говоря. Если все пойдет по немецкому плану, мы их просто задушим.


– Товарищи офицеры!

Петров встал. Не как пружиной подброшенный, подобное больше характерно для штабных при внезапном появлении высокого начальства, а он – боевой офицер, только-только, можно сказать, с передовой. Да и ожидал он этих слов – они в этой пародии на приемную уже минут пять сидели. Именно что пародии. А что делать? Нормальных домов, в которых можно было бы со всеми удобствами разместить штаб фронта, в этой деревне просто не было, теснота стояла жуткая, и приемная – не более чем наспех очищенные от всего лишнего сени, вон, кадка с огурцами в углу так и стоит, распространяя умопомрачительные запахи хорошего соленья. Так что встал он быстро, но с той толикой небрежности, которая и отличает фронтовиков от молодых лейтенантов на побегушках при штабе.

Борман поднялся на полсекунды позже. Все-таки больше привык к другому обращению, а старые рефлексы просто так не перебиваются. Но, с другой стороны, и неприятия это не вызывало. Русские говорили немцам «товарищ», в немецких штабах к русским обращались «герр», а в смешанных частях и вовсе кому как удобнее. Военные, как это часто случается, нашли общий язык достаточно быстро, куда успешнее гражданских чиновников.

Штаб генерал-полковника Черняховского занимал пять комнат большого, рубленного из толстых бревен дома. Учитывая, что лес в этих местах был так себе, везли бревна, скорее всего, издалека. На вид дому можно было дать уже лет пятьдесят, не меньше. Дореволюционной еще постройки, но хозяева ухитрились как-то пережить допущенные в тридцатые годы перегибы, хотя люди, сразу видать, были не бедные. Однако сейчас им пришлось капитально потесниться – война.

– Здравствуйте, товарищ Петров, герр Борман…

– Здравия желаю, товарищ…

– Не стоит, – генерал выдавил улыбку и махнул рукой. – Присаживайтесь, разговор будет серьезный.

Судя по тому, насколько серым и осунувшимся выглядело лицо Черняховского, он не спал толком уже давно и вымотался страшно. Оно и неудивительно. После двухнедельного затишья уже прекратившееся вроде бы сражение вспыхнуло с новой силой. Откуда-то пригнав новую технику, а скорее всего, просто собрав в кулак все, что осталось на несколько сотен километров вокруг, японцы смогли внезапным ударом прорвать фронт, и парировать их наступление полностью до сих пор не получалось. Некоторые части сражались в полном окружении, организовав круговую оборону, а некоторые – и это было неприятнее всего – японцы смогли расчленить и уничтожить.

Подождав, когда майоры усядутся на скамейки, Черняховский помассировал веки и негромко сказал:

– Я вызвал именно вас потому, что вы на данный момент – лучшая и наиболее боеспособная часть из тех, что есть под рукой. И именно вам я хочу поручить задание особой важности.

Откровенно говоря, Петров полагал, что ему прикажут остановить очередной прорыв или, напротив, нанести фланговый удар из какой-нибудь труднодоступной местности, где японцы такого подвоха не ждут. Вполне логичное предположение, кстати. У него – усиленный танковый батальон. Двенадцать ИС-3, тридцать два Т-44. Плюс группа Бормана, почти четыре сотни человек немецкой пехоты, с артиллерией и бронетранспортерами. Две тысячи конницы, причем восемьсот советской, подготовленной и дисциплинированной, да и монголов смогли за это время натаскать. В общем, сила, которой майору вроде бы уже и не по чину командовать. И, судя по тому, что их до сих пор не трогали, держа под рукой, но все же в тылу, в качестве резерва, готовили эту мобильную группу к чему-то крайне серьезному. Но, как оказалось, все вышло хуже, чем планировалось.

С первого дня японского наступления активно работала авиация с обеих сторон. Японцы были многочисленнее, русско-немецкие части – лучше вооружены и подготовлены, так что свалка шла нешуточная. Правда, в последние два дня накал боев резко снизился – обе стороны выдохлись, понесли серьезные потери. Драться в воздухе зачастую было просто некому. У авиации, прикрывающей советские войска, осталось менее тридцати процентов личного состава, у противника – вряд ли больше.

И в этот момент командующий авиацией фронта, генерал-майор Фрунзе, применил неожиданный ход. Вообще, этот молодой генерал, про которого злые языки говорили, что продвигается по службе он благодаря своей фамилии, выделялся несерьезным возрастом даже среди многочисленных выдвиженцев последнего десятилетия. Карьеру сделал, взлетев ракетой, так что, может статься, и правы были болтуны. Вот только ни у кого не поднялась бы рука обвинить его в трусости или некомпетентности. Летчик, причем отличный, с хорошим боевым опытом. И вполне компетентный военачальник. А молодость… Ну, что же, зато глаза не зашорены и нестандартные решения принимать умеет.

Конкретно в этот раз Фрунзе буквально из ничего получил аж сотню бомбардировщиков с экипажами. Как? Да просто. Еще не так давно на вооружении советских ВВС стояли ТБ-3. Тяжелые четырехмоторные бомбардировщики, тихоходные и маломаневренные, зато несущие очень приличную бомбовую нагрузку.

Увы, время идет, и самолеты устаревают, причем так быстро, что порой не успеваешь оглянуться. Не обошла эта участь и ТБ-3. Но никто пока что не торопился пускать многочисленные и вполне надежные машины под пресс. Им нашлось применение в качестве транспортных самолетов, как в армии, так и в быстро развивающейся гражданской авиации. Но кто сказал, что не может получиться обратной метаморфозы?

В современном бою время жизни таких самолетов, даже с истребительным прикрытием, коротко. Но не в этом случае. Уникальная ситуация, когда перехватывать бомбардировщики практически некому, позволила использовать их по прямому назначению, и на японцев обрушился огненный дождь. Хорошо, не понаслышке знакомый с американской тактикой массированных авиационных налетов, Фрунзе решил не мелочиться и послал самолеты одной волной, буквально перепахав японские позиции и нанеся противнику чудовищный урон. Во всяком случае, когда взрывались японские склады, пламя вздымалось до небес.

За день и ночь бомбардировщики успели совершить три налета. Наступление японцев от этого, конечно, не захлебнулось, но резко замедлилось – видать, свою долю проблем они получили и сразу переварить не смогли. Пожалуй, единственной ошибкой Фрунзе стало то, что он не поставил в известность наземное командование, иначе смогли бы, к примеру, высадить в тыл противника десант. У Черняховского как раз был под рукой только-только подошедший полк из дивизии, которой командовал сам генерал-лейтенант Родимцев. Опытные, хваткие головорезы, привыкшие учинять бардак в тылу противника еще в войне с Америкой. Увы, молодого «крылатого» генерала подвело отсутствие опыта, ну да все равно получилось неплохо.

И замечательно было бы, если б не финал, который Фрунзе ухитрился испортить. Причем виноват был он сам, хотя ни у кого не поднялась бы рука осудить его за случившееся. Большинство, если не все летчики поступили бы на его месте так же, но результат от этого не менялся. Вляпался генерал капитально.

Во время налетов ТБ, когда многие летчики, особенно истребители, которым все же приходилось отбивать последние, отчаянные попытки японцев остановить летающую смерть, уже с ног валились от усталости, Фрунзе своим личным примером показывал, как надо сражаться. Проще говоря, сел в кабину истребителя и возглавил прикрытие. И хорошо сражался – как минимум двоих японцев на свой счет записал. А потом и его самолет рухнул, то ли поврежденный, то ли просто из-за неисправности. Техника-то эксплуатировалась на пределе возможности, и износ ее достигал уже критических величин.

К счастью, Фрунзе и впрямь был отличным пилотом. Даже с остановившимся мотором, он до последнего сохранил управление самолетом и упорно планировал к своим. Дотянул, хотя и с трудом, но это оказалось только передышкой.

Искалеченный «Як» рухнул в расположении уже третий день отчаянно дерущегося в окружении батальона. Возможно, еще не уничтоженному именно благодаря их налетам. Вот только и сил пробиться к своим у солдат, обремененных госпиталем, уже не имелось. Оставалось держаться и надеяться на помощь.

Когда о случившемся доложили Черняховскому, он, конечно, не обрадовался, но и особой трагедии в происшедшем не увидел. Война, а на ней бывает всякое. Связь с батальоном поддерживалась, положение его было тяжелым, но не безнадежным. Рано или поздно к нему пробьются. Скорее всего, через несколько дней, когда подойдут резервы, ну а если не получится… Что же, плохо, очень плохо, но это война.

Вот только когда о случившемся стало известно в Кремле, оттуда прилетел такой вопль, что Черняховский всерьез испугался за целостность своих барабанных перепонок. В столице рвали и метали, требуя любой ценой вытащить Фрунзе. И пришлось командующему что-то выдумывать, располагая для этого минимальными средствами – тем самым усиленным батальоном, и… в общем-то, все. Десантников уже задействовали, бросив затыкать очередной прорыв. Элитную пехоту, конечно, готовили не для этого, но если не удастся удержать фронт, будет еще хуже.

– В общем, товарищи офицеры, задача поставлена, и ее надо выполнять, – закончил Черняховский. – А теперь давайте обдумаем, как это лучше сделать. Я вас вызвал еще и потому, что возможности своей техники вы знаете лучше.

Все трое склонились над картой, вырисовывающей совсем не радужную картину. Однако Петров отреагировал почти сразу, ткнув карандашом в узкую щель между холмами.

– Какая здесь почва?

Черняховский, кажется, не удивился. Да и чему удивляться? Несмотря, казалось бы, на сухой климат, заболоченные участки тоже редкостью не были, и загнать в грязь танк по самую башню у некоторых умельцев получалось. Оставалось скомандовать вышколенному адъютанту, и через десять минут, за которые они успели попить отличного китайского чаю, благо этого трофея было завались, с остродефицитным лимоном, в комнату, пригнувшись, чтобы не удариться головой о низкий дверной косяк, шагнул старшина-разведчик. Колоритный такой дядька, невысокий, но широкоплечий, массивный, с короткими усами и ежиком начинающих седеть волос. Узнав, что от него хотят, он пожал плечами и выдал:

– Камень, товарищ генерал. Вчерась сам бачил…

Ну что же, камень, это хорошо. Стало быть, танки пройдут без проблем. Петров кивнул довольно и объяснил свой буквально на ходу родившийся план, рискованный, но дающий все же неплохие шансы на успех.

Расклады-то, в общем, выглядели простыми. Провести танки в обход холмов, там, где их сложно обнаружить, а потом ударить глубоко вклинившимся японцам во фланг. Такой удар моментально создавал угрозу окружения достаточно крупных групп, ориентировочно совокупной численностью до полка. Естественно, у японцев хватало сил для того, чтобы парировать эту угрозу, но для этого пришлось бы ослабить все остальные направления. В этот момент небольшой группой планировалось пробиться к окруженному батальону, ну а там… Там уж по обстоятельствам.


Генерал Фрунзе, выругавшись, отбросил в сторону некстати заклинившую СВТ и схватился за пистолет, но это уже не потребовалось. Японцы начали отступать. Не паникуя, сохраняя какое-то подобие дисциплины, но все же отступать. Не такой уж несгибаемый дух оказался у сынов Ямато, и, как только пулеметная очередь практически разорвала надвое с дикими воплями бегущего впереди и размахивающего саблей офицера, из них будто стержень выдернули. Откатились назад, как и в предыдущие разы. И ведь поспать не дали, сволочи…

Вообще, ночная атака вполне могла принести японцам успех, но тут уж расстарались саперы. Слили бензин из баков разбитых автомобилей, соляру из подбитых танков, нашли какое-то количество бочек, фляг, да и просто бутылок и, заполнив их горючим, закопали метрах в двухстах перед окопами. А когда японцы ночью полезли, подорвали и получили великолепную стену огня, на фоне которой атакующих можно было расстреливать, как уток. Не будь этой солдатской задумки, все повернулось бы совсем иначе – просто числом бы задавили узкоглазые.

Но и без того потерь хватало. Сейчас держать оружие могло всего человек семьдесят, остальные отправились или в госпиталь, или… или оставалось надеяться, что священники все же правы, и там, за чертой, есть что-то, кроме небытия. Повезло еще, что японцы, похоже, выдохлись, но эта передышка временная. Как только к ним подойдут подкрепления, обороняющимся придется совсем тяжко. И так держаться приходится на силе духа и солдатской смекалке.

При этой мысли генерал помимо воли улыбнулся. В самом деле, сегодняшний фокус с огненным фугасом не единственный. Чуть не каждый день что-то новое придумывают. Даже вон, когда его самолет здесь грохнулся, и то не растерялись. Развернули его – и отработали через полчаса по наступающим японцам, благо ШКАСы и двадцатимиллиметровые пушки не пострадали, и боекомплект он не успел истратить даже наполовину. Все это богатство, отработав по японцам в упор, проложило в их рядах кровавые борозды, да такие, что любо-дорого смотреть.

Жаль только, что боекомплект так быстро закончился.

– Ну, все, Тимур Михайлович, опять мы живы.

Фрунзе оглянулся. По траншее, безуспешно пытаясь отряхнуть грязь с полы шинели, шагал капитан Чачвадзе, единственный офицер батальона, держащийся на ногах. Остальные тоже или в госпитале, или погибли. Чачвадзе же заговоренный. Все смеется, что это потому, что он горец, хотя, как Фрунзе уже знал, в горах капитан ни разу не был. Коренной ленинградец, грузинского в нем только фамилия. Хотя удача и впрямь с ним. Вон головой трясет – мина рядом взорвалась. Другого бы в клочья разнесло, а у него только контузия, не из самых сильных. Даже слух не потерял, и ни одним осколком не задело.

– Живы, да, – генерал устало опустился на дно окопа. – На сколько нас еще хватит, не знаю.

– Ничего, до утра больше не полезут, – жизнерадостно отмахнулся Чачвадзе. Его генеральские погоны собеседника, в отличие от многих других, в ступор не вгоняли. Сказалась тут убегающе малая разница в возрасте, или просто смерть, ходившая рядом, уравняла всех в правах – черт его знает. – Глядишь, наши и помогут, наконец.

– Помогут, куда они денутся…

Оба замолчали, прекрасно понимая, что шансы дожить до этого невелики. Батальон таял, как снег под солнцем. Та же СВТ, которая так подвела… Надо, кстати, посмотреть, что же с ней. Утром, когда можно будет видеть хоть что-то, кроме языков медленно затухающего пламени. Так вот, эту винтовку Фрунзе взял у погибшего солдата, но и тот взял ее у кого-то. В снайперском варианте винтовка была, такие кое-как обученным мальчишкам последнего призыва не дают. Стало быть, оружие сменило как минимум трех владельцев. Показатель, ничего не скажешь.

Эх, если бы не госпиталь, батальон давно пробился бы к своим, но раненые висели гирей на ногах. И оставить их нельзя, что японцы делают с пленными, видели многие, и истории рассказывали такие, что кровь леденило. Вот и оставалось им стоять и умирать. И надеяться, надежда – она, как ни крути, умирает последней.

В этот момент слева грохнуло, над головами прошелестел снаряд, и рвануло. Не очень внушительно, миллиметров этак на сто, если по калибру, зато неподалеку и смачно. И тут же раздался треск пулеметов, навскидку, сразу не менее десятка, причем в основном крупнокалиберных – их солидный басок ни с чем не спутаешь. Чачвадзе аж подпрыгнул:

– Ну, все, генерал, похоже, накаркал ты.

– Опять идут?

– Ага, – капитан на секунду по-птичьи склонил голову к плечу. – С фланга обошли, гады.

В этот момент раздались вопли. Японские – их птичий язык ни с чем не спутаешь. Только если сами крики были вполне ожидаемыми, то их интонации – совсем даже наоборот. Паника в них была, и дикий, на уровне животных инстинктов, испуг. Чачвадзе поудобнее перехватил свой ППШ и рысью понесся по траншее, Фрунзе – за ним. Шагов через десять он сообразил, что держит в руках все ту же злосчастную СВТ, но бросать оружие, пусть и неисправное, не стал. Знакомая тяжесть в руке придавала уверенности, да и, если дойдет все же до рукопашной, засветить прикладом такой дуры можно с чувством. Впрочем, далеко бежать не пришлось.

– Товарищ капитан! Товарищ капитан! – совсем молодой солдат, держа наперевес трехлинейку, на штык которой Чачвадзе едва не напоролся, выскочил им навстречу. – Товарищ капитан! Наши!

Этого не могло быть, но это случилось. Доисторическими чудовищами выползали на них из подсвеченной никак не унимающимся пожаром темноты знакомые силуэты танков. Т-44, Фрунзе видел их не раз, но только сейчас по-настоящему ощутил, как они огромны. Следом за этими неуклюжими на вид, но стремительными в бою машинами шли силуэты поменьше – бронетранспортеры. И пехота, прикрывавшаяся их броней. Все это жуткое великолепие неудержимо двигалось вперед, плюясь огнем и сметая остатки японцев, которые с дикими воплями разбегались – и падали, срубленные пулеметными очередями.

Головной танк остановился у края траншеи. С лязгом откинулся люк, и наружу вылез коренастый человек в изрядно запачканном машинным маслом потертом комбинезоне. Ловко спрыгнул, обвел всех веселым взглядом, делавшим типично рязанское лицо невероятно обаятельным, и поинтересовался:

– Ну, кто здесь генерал Фрунзе?

– Я.

– Майор Петров. Генерал, мы прибыли для обеспечения вашей эвакуации.

– Я без своих людей никуда не уйду.

Поразительно, как быстро этот батальон стал для него своим. Однако Петров ни капли не удивился, кивнул только:

– Разумеется. Мы предполагали, что ваше решение будет именно таким, и прихватили машины для эвакуации раненых. Грузите их, только быстро, пока японцы не опомнились. Сами пойдете в танке, или на броневике?

– Лучше в броневике, – Фрунзе представил себя внутри тесной, громыхающей коробки танка, и лезть в нее сразу расхотелось. – Там дышится лучше.

– Понятно, – с неопределенной интонацией протянул танкист. – Курт, головой отвечаешь.

– Яволь, – из темноты выдвинулась темная фигура, увенчанная фуражкой с высокой тульей. – Майор Борман, герр генерал. Прошу.

Немец? Фрунзе удивился, но так, слегка. В конце концов, среди его летчиков немецких добровольцев хватало, почему бы им и в пехоте не быть? Просто раньше не видел. А Борман, между тем, довел его до штабного бронетранспортера, махнул рукой, мол, залезайте, и отправился куда-то по своим делам. Оставалось только подчиниться и наблюдать за тем, как к госпиталю подъезжают тяжелые крытые автомобили, в которые сноровисто переносят раненых. Эвакуация шла четко и быстро, да и людей сейчас хватало.

Раненых погрузили с прямо-таки невероятной скоростью. Все слишком хорошо понимали, что шанс выжить у них один-единственный и второго не дадут, поэтому, несмотря на усталость, трудились как проклятые. Хорошо еще, японцы понимали, что с ними способны сотворить восемь русских танков, и в героев играть не пытались. Залегли, отбежав метров на пятьсот, и оттуда пуляли из винтовок в белый свет, как в копеечку. От этого бестолкового огня вреда, в общем-то, не было, разве что одному старшине, тут же покрывшему самураев отборным русским матом, прострелили случайно полу шинели. Учитывая, что она к тому времени уже походила больше на ком грязи, заметить дырку даже с пары метров вряд ли получилось бы. Но старшина был расстроен и обижен на весь свет, так что ругался долго и неизобретательно.

Между тем, в бронетранспортер к Фрунзе поднялись оба майора. Вначале Петров, тут же разложивший на полу карту и принявшийся подсвечивать себе фонариком, а буквально через минуту – Борман. Сел на откидную скамейку, устало откинулся к прохладному металлическому борту.

– Разведка вернулась? – не оборачиваясь, спросил Петров.

– Да. Ты был прав.

– Угу. Значит, действуем по моему варианту.

– Вот удивятся…

– Негативные моменты жизни самоедских племен не вносят негативных изменений в половую жизнь урядника.

Офицеры переглянулись и громко захохотали. Фрунзе не удержался и тоже фыркнул – он эту фразу помнил еще по Американской кампании. По слухам, ее как-то ляпнул уже ставший тогда живой легендой адмирал Лютьенс. По-русски. А потом выдал адаптированный под солдатский юмор вариант, с шерифом и неграми. Но среди офицеров, воевавших тогда в Америке, прижился почему-то именно этот, с урядником.

Борман, отсмеявшись, тоже склонился над картой и принялся что-то быстро говорить на смеси русских и немецких слов. Петров отвечал в том же стиле. При этом, судя по рубленым фразам, понимали друг друга офицеры с полуслова. Такое бывает, если люди не просто давно знакомы, а не первый месяц воюют вместе и притерлись, как две шестерни в идеально подогнанном механизме. При этом генерала, который вроде как бы старший по званию, они словно не замечали. Немного обидно даже, но Фрунзе понимал, что они правы, все равно от него здесь и сейчас толку не было.

Наконец (хотя длился их совет пару минут, не более, Фрунзе он показался вечностью) майоры закончили, и Борман, выпрыгнув из бронетранспортера, принялся раздавать указания. Солдаты – и немцы, и русские – слушались его, как маму родную – видимо, авторитетом он пользовался немалым. Петров же повернулся к Фрунзе, голос его был спокоен и тверд, как засохший пряник.

– Будем прорываться. Назад уже не получится, но мы постараемся ударить туда, где нас не ждут. Я вас прошу, товарищ генерал, постарайтесь не высовываться. Для полного счастья не хватало еще случайную пулю словить. Все, я пошел, – с этими словами Петров выпрыгнул из машины и направился к своему танку, зато вместо него сразу же залезли два флегматичных немца, которые принялись возиться возле установленного в передней части кузова, за массивным щитом, крупнокалиберного пулемета. Еще через несколько минут машины тронулись.


Полковник Такаяма был спокоен, и внешне, как полагается самураю, и внутри. Не потому, что был флегматиком или же все вокруг обстояло замечательно. Просто он был доволен собой.

Вообще, в последние дни ситуация выглядела не лучшим образом. Уже практически рухнувшая оборона Советов каким-то неведомым образом все же устояла, а японское наступление, еще недавно казавшееся неудержимым, напротив, замедлилось, стремительно выдыхаясь, а потом и вовсе встало. Видимо, кто-то наверху решил сделать хорошую мину при плохой игре, продемонстрировав вышестоящим, что так и задумывалось, и теперь японцы укрепляли собственные позиции и старались уничтожить окруженные русские части, которые все еще представляли угрозу. Получалось, откровенно говоря, не очень.

В частности, его полку (еще недавно это была полнокровная дивизия, но сейчас, по-прежнему числясь таковой, она едва-едва тянула на полк) уже несколько дней не удавалось расковырять оборону всего-то батальона, окопавшегося, по донесениям разведчиков, вокруг госпиталя. Честно говоря, сам полковник предпочел бы дать русским возможность уйти и утащить с собой раненых. Не из человеколюбия, а чтобы дополнительно нагрузить их и без того работающих на пределе медиков. Однако приказ был однозначен: уничтожить, а Такаяма еще не достиг звания, дающего права на собственное мнение в таких вопросах. Вот и приходилось терять людей в бесплодных атаках.

А людей Такаяма очень не любил терять. Не потому, что их было жалко. Он, в отличие от многих генералов, так и не обретших должной гибкости мышления даже в тяжелейшей войне с США, не просто учился в Европе. Он еще и понял основу взгляда на жизнь европейцев. Деньги надо зарабатывать потом и кровью. Кровью врагов, потом рабов. А терять своих людей – это уже обратный процесс.

Полковник вздохнул, когда взгляд его упал на позиции только-только подтянутых к месту боя тяжелых орудий. Во-во. Только подтянули – и тут советская авиация. А орудия даже замаскировать не успели, русские самолеты попросту смешали их с землей. Он тогда, после налета, выбравшись из ямы, в которую сиганул не хуже молодого солдата, и выплюнув изо рта песок, еле сдержался, чтобы не заорать от ярости. Удержало лишь осознание того, что у соседей дела обстоят как бы ни хуже.

Но все равно паршиво. Без артиллерийской поддержки штурмовать русские позиции можно хоть до посинения. Вон, совсем недалеко, днем без бинокля видно, торчат выгоревшие остовы с таким трудом доставленных сюда танков. Русские успели зарыться в землю, а в обороне они лучшие из лучших. Это еще отец, раненный под Порт-Артуром, говорил. Наступают так себе, не лучше других, но дай им время подготовиться – и закопаются, как кроты. Выкурить их при этом – задача не для слабонервных.

Да, не для слабонервных… Танкисты вон клятвенно обещали, что разгонят этих варваров – и где они теперь? Из шести экипажей выжил один человек, и тот весь обгорел. Да и живой остался только потому, что за секунду до взрыва боезапаса успел выпрыгнуть из горящего танка. Отшвырнуло его метров на пять, но живой… У русских оказалось множество противотанковых гранатометов, вроде тех фаустпатронов, которыми немцы в прошлую войну жгли американские танки. Те, которые шли в атаку, заокеанскими инженерами были капитально доработаны и, теоретически, должны были быть неуязвимы для ручного оружия, но и противник эти годы не сидел на месте. Во всяком случае, если не с первого, то со второго-третьего попадания танк загорался, а у обороняющихся этих гранатометов хватало, причем не только противотанковых, но и с очень мощными фугасными зарядами. И лупили они из них по всему, что движется, не жалея боеприпасов. Так что больше японские танкисты вперед не рвались, во время атак предпочитая аккуратно постреливать издали, грозно, но не особо успешно.

Конечно, игра шла не в одни ворота. Сопротивление русских постепенно слабело, да и в воздухе дела у них обстояли не слишком радужно. Вон, как раз во время того налета, что оставил Такаяму без артиллерии, на глазах у всех рухнул советский истребитель. Это вызвало радостные вопли и капитана Араи, летчика, наглухо застрявшего при штабе Такаямы. Его самого сбили после того, как он, расстреляв в бою весь боезапас, попытался таранить советский бомбардировщик. Увы, русские, которые и изобрели когда-то этот прием воздушного боя, оказались готовы к подобному, и их истребитель походя, одной очередью, свалил «Хаябуса» капитана. Успевшего выпрыгнуть с парашютом летчика спасло лишь, что у русских не было времени расстреливать его. Так что приземлился он успешно, да и застрял в расположении полка, ожидая машины, которая доставила бы его на свой аэродром. Машины, что характерно, не было, как подозревал Такаяма, из-за того, что командованию ВВС не слишком требовались в этот момент пилоты. Все равно им не на чем летать.

А сегодня ночью русские и вовсе устроили веселье, нанеся мощный удар на стыке позиций Такаямы и его соседа, полковника Синохары. Замысел, на первый взгляд, выглядел простым до безобразия – рассечь группировку японцев и устроить его, Такаямы, войскам «котел». Естественно, все силы пришлось бросить на ликвидацию этого прорыва.

Увы, русские танки, особенно идущие в первой волне тяжелые «Сталины», были чертовски прочными машинами. Несмотря на все усилия, уничтожить удалось только два, остальные, если и получили повреждения, смогли отступить. Неудивительно, кстати, штурмовые танки у русских получаются хорошо. Даже немцы, традиционно считающие своих инженеров лучшими в мире, всегда оглядываются на разработки своих восточных союзников. А у Японии нет ничего даже близко сравнимого… А пока японские танкисты и артиллеристы отчаянно отбивались от них, средние танки противника, уютно расположившись позади своих «толстокожих» собратьев, били по японским частям, как хотели. Правда, в темноте получалось не слишком точно, но, как говорят русские, отклонение снаряда компенсируется его калибром. И стомиллиметровые орудия Т-44 это наглядно доказали.

А потом вдруг выяснилось, что все это – не более чем отвлекающий маневр. Аккурат по учебнику, четко выполненный. И пока советские танки при поддержке кавалерии шумели на одном фланге, на другом, к той самой группе, с которой столько времени возился Такаяма, пробилось подкрепление. Танки, правда, всего несколько штук, и мотопехота. При таких раскладах атаки на них представлялись делом абсолютно бесполезным, чреватым лишь ростом потерь. Если же русские решили вывести свою часть из окружения, то остановить их атаку, которую наверняка поддержат с другой стороны, просто не хватит сил. И что тогда отвечать командованию?

Стоило признать, что задачу свою Такаяма не выполнил. Хоть сэппуку совершай. Честь офицера требовала, кстати, именно такого первобытного решения. Только вот знакомить свои кишки с фамильным клинком, уже прервавшим жизнь многих поколений достойных предков, как-то не хотелось. Негигиенично это, да и вообще больно.

Решение пришло в голову Такаямы мгновенно, все же дыхание смерти очень улучшает работу головного мозга. И уже через несколько минут японские саперы занялись минированием пути возможного отхода русских. Вот так, никуда не денутся, мешанина из противотанковых и противопехотных мин – надежный барьер. Русские это, кстати, тоже поняли и попытались саперам помешать, но Такаяма такую реакцию с их стороны предвидел и послал на прикрытие саперов целую роту. Теперь оставалось только доложить наверх. Правильный выбор слов – и его безуспешные попытки выкурить противника разом превращаются в грамотно проведенную операцию по заманиванию в окружение дополнительных сил русских. Ну, а дальше пускай их авиация бомбит. Если же нет самолетов, то при чем здесь он, полковник Такаяма? Каждый занимается своим делом. Он преподнес летунам на блюдечке победу, а дальше уж они пускай сами.

Полковник мог быть доволен собой… Вот только дальнейшее развитие событий показало, что радоваться не стоило. Рев двигателей буквально разорвал вроде бы установившееся наконец спокойствие ночи, и приближался он столь стремительно, что Такаяма, выскочив из своей палатки, оказался буквально оглушен. А еще ослеплен, потому что русские танки, прущие через позиции его части прямиком на штаб, включили фары. Гремели пулеметные очереди, разбегались солдаты. Вот один танк, не останавливаясь, выплеснул струю жидкого огня. Вопли стали такими, что резали уши, запахло жареным мясом. И пришло понимание, что русские не стали сидеть в обороне, не стали прорываться назад. Они атаковали, малыми силами, но компенсировали их внезапностью и неготовностью его, Такаямы, к такому повороту. И теперь полк как организованная военная сила перестал существовать. А потом длинная пулеметная очередь, прошив палатку, зацепила полковника, и он упал, пачкая чужую, ненужную ему уже землю горячей, черной в неверном свете фар кровью.

Головной танк остановился, и майор Петров подошел к поверженному врагу, посмотрел на царапающие землю пальцы. Сзади подбежал санитар, склонился над раненым.

– Будет жить, товарищ майор.

– Ну и хорошо, грузите его.

Такаяму, перевязав, безо всякой почтительности забросили в бронетранспортер. Наблюдающий за этим Фрунзе лишь присвистнул уважительно:

– Ордена вам обеспечены…

– Да ладно. Сейчас бы выжить, какие там ордена.

– Выживем, – почему-то Фрунзе был в этом совершенно уверен. – Эх, майор, молодец вы. Точно быть вам маршалом.

Петров только хмыкнул и бегом помчался к своему танку. Время поджимало, а до своих еще было ой как далеко. И ни он, ни кто-либо еще даже не догадывался, что Фрунзе в тот момент не шутил…


Океан ревел. Именно ревел – здесь, южнее мыса Горн, кажется, и не бывало хорошей погоды. Только рев и удары волн, притом, что штормом это тоже было не назвать. Так, серединка на половинку. Однако командирам кораблей от этого было не легче.

Эскадра продиралась сквозь непогоду, словно древние морские чудовища, вырвавшиеся из небытия. Тяжелые, словно утюги, линкоры вспарывали и подминали волны, не особенно обращая на них внимание, но их более легким собратьям приходилось туго. Обшивка крейсеров и эсминцев звенела от напряжения, по палубам, захлестываемым волнами, стекала холодная океанская вода.

Но творения рук человеческих были прочны, и нервы тех, кто их вел, тоже. И вот рев стихии остался за кормой, а солнце, вырвавшееся из-за туч, осветило мокрые спины бронированных левиафанов. Эскадра шла на юго-запад, и следующей ее целью, по планам Колесникова, стала Австралия.

Австралия, государство-материк, где благодатен юг и суров засушливый север. Где скачут кенгуру и бродят овцы. Одна из немногих стран, в которых иметь предком каторжника почетнее, чем лорда. Страна людей сильных и храбрых, сумевших в прошлую войну отбить все японские десанты. Место, в котором Колесникову очень хотелось побывать в прошлой жизни, только вот не получилось никак. Зато сейчас – сколько угодно. И вместо визы, за которую австралийцы в его время драли безбожно, вынося, вдобавок, мозг дополнительными требованиями, ровные ряды линкоров за спиной.

Сидней, конечно, не столица, да и Мельбурн тоже, но Лютьенс не собирался тащиться до Канберры. Сами прилетят, если надо. А пока двумя эскадрами вошли в эти города и объявили, что будут здесь стоять, отдыхать после тяжелого перехода, пополнять запасы, ну и далее по пунктам.

Как и полагал Лютьенс, терпеть такое самоуправство власти Австралии не пожелали. Даже притом, что немцы честно платили за предоставленные им услуги, все равно не пожелали, хотя, возможно, сказалась милая привычка немцев деликатно выдергивать отказавших им в содействии чиновников из кресел и тыкать им в рожи стволами пистолетов. Морпехи перестарались… Впрочем, они солдаты, а не дипломаты, им простительно, так и объяснял потом лично адмирал Лютьенс бледным от страха австралийцам. Ну, не рассчитали силушку ребята, с кем не бывает? Тем более, ничего особенного ведь немцы не требуют, просто заправка и несколько дней стоянки в порту, не более…

«Дуглас» с премьер-министром на борту прибыл в аэропорт Сиднея буквально на второй день. Честно говоря, адмирал не ожидал его так скоро, но раз уж прилетели, то оно и к лучшему – меньше возни. Правда, встречать австралийского премьера он не поехал. Невелика птица, и возможности соответствующие. Большая часть австралийского флота лежит на дне после стычек с японцами, да и американских солдат, которых расквартировали в этой стране во время прошлой войны, уже нет. Собственная армия Австралии же, пускай и неплохо вооружена и обучена, для противостояния немцам, случись конфликт, совершенно не годится. Недостаточная численность, мобилизацию мгновенно не проведешь, да и техническая оснащенность ее вызывала сомнения. Впрочем, конфликта тоже не хотелось, и потому, когда Лютьенсу доложили о прибытии высокого гостя, мариновать его в ожидании приема адмирал не стал.

Премьер-министр вошел в адмиральский салон «Шарнхорста» столь решительным шагом, что Лютьенсу показалось, будто к нему на крыльях гнева влетело что-то вроде ангела. Впрочем, белыми одеждами здесь не пахло – строгий черный костюм, несколько старомодный, но в этом ничего удивительного как раз не было. Задворки мира как-никак. А так – вполне себе представительный мужчина, и лицо для его происхождения удивительно породистое.

Лютьенс быстро прокрутил в голове основные сведения о нем. Джон Джозев Кэртин. Пятьдесят девять лет. Сын тюремного надзирателя, наполовину ирландец. В прошлом социалист, профсоюзный деятель. Пацифист… вроде бы. На самом деле это образ. По факту – вполне себе справлялся, когда в Американскую кампанию требовалось организовать противостояние японцам. Словом, жесткий, умеющий перешагивать через любые принципы политик старой британской закалки. И если не получится прийти к общему знаменателю сразу же, проще и надежнее всего ломать его, не тратя времени на словесные экивоки. Это не Муссолини, все еще сохранивший остатки идеализма, у Кэртина если и были когда-то какие-то идеалы, то они давно и надежно похоронены в самой глубине памяти. Так что, случись нужда, стоит показать ему тевтонского варвара, хотя бы понятнее будет.

– Здравствуйте, мистер… э-э-э… Кэртин, – пауза получилась что надо, специально выдержал, чтобы подчеркнуть разницу в положении его, германского адмирала, и руководителя большой, но отнюдь не первоклассной страны. А теперь можно и встать, и, не торопясь, шагнуть вперед, протягивая руку. Так, чтобы ладонью чуточку вниз, подчеркивая вербально свое лидирующее положение. – Чем обязан удовольствию лицезреть вас в моем скромном жилище?

Жилище, кстати, и впрямь скромное… для тех, кто не понимает, сколько стоит, например, карельская береза, которой отделан адмиральский салон. Австралиец понимал. И оценил, по взгляду видно. Однако лицо каменное, по-прежнему изображает несгибаемого британского политика. Помнится, такие попадались в Лондоне, даже на расстрел шли гордо, как на военном параде. Только вот даже в Англии было их меньше десятка, и как-то сомнительно, чтобы добившийся высот плебей обладал подобной закалкой.

– Здравствуйте, – буркнул чуть сбитый с наступательного порыва австралиец, но тут же попытался перехватить инициативу. – Адмирал, по какому праву вы оккупировали наши города?

– Оккупировал? – Лютьенс сделал максимально удивленное лицо. – А мне казалось, что мы просто вошли в порты дружественного государства для пополнения запасов топлива и продовольствия, а также отдыха экипажей. Ревущие сороковые – они, знаете ли, выматывают.

– Ваши матросы – понятно. Но вы арестовываете портовое начальство! – взвыл Кэртин.

– Не арестовываем, – строго поправил его Лютьенс, – а всего лишь требуем быстрого и качественного обслуживания кораблей на основании заключенного с Австралией договора. Который, кстати, дает нам также право приводить в любой порт любое количество кораблей, не требует предупреждать об этом, а также позволяет высаживать для отдыха любое количество людей без таможенного контроля. И много чего еще, кстати, могу напомнить.

– Не стоит, – скривился Кэртин. Он-то об этом договоре знал все, сам подписывал. Да и еще бы не подписать, когда одни союзники просто сдались, а другие уничтожены. – Однако договоры такого типа действуют в мирное время. Сейчас же, следует заметить, идет война.

– Где? – Лютьенс вновь удивленно распахнул глаза. – Я, например, вижу за иллюминатором абсолютно мирный город.

– Адмирал, пожалуйста, не надо корчить из себя идиота. Вы прекрасно понимаете, о чем я.

– Нет, не понимаю. Объясните мне, дураку, что ли.

– Хорошо. Раз так… Вы воюете с Японией. Находясь в наших портах, вы подставляете Австралию под удар.

– Ах, вот вы о чем… – протянул Лютьенс. – Ну, дорогой мой человечек, позвольте вас разочаровать. Как раз наоборот, мы вас защищаем. Или вы думаете, что если Япония сможет каким-то чудом разбить наши флоты и установить гегемонию на Тихом океане, вы отсидитесь? Сколько, по-вашему, продержится Австралия, лишившись союзников?

Кэртин открыл рот, намереваясь что-то возразить, но Лютьенс резким, злым жестом остановил его:

– Я еще не закончил, а перебивать собеседника невежливо. Понимаю, в детстве вам не смогли дать нормального образования, – не стоило так, конечно, но и удержаться от небрежного жеста в сторону происхождения собеседника Лютьенс не смог, – однако за столько лет чему-то вы могли бы научиться. Итак, первый аспект я вам озвучил. Теперь второй. В договоре нет ни слова о военном или мирном времени. Вам поставили условия – вы их приняли. Vae victis, горе побежденным, не так ли? Или вы решили, что нам нужны партнеры? Так спешу вас обрадовать – вы ошиблись. У нас партнеров, союзников, друзей и без вас хватает. И сейчас они сражаются на континенте, ведут корабли… А вы – разменная монета, презерватив штопаный, ясно? И вы будете делать то, что я вам скажу, или… или тот, кого я поставлю на ваше место, будет делать то, что я скажу.

Вот так, негромко, спокойным голосом. Смешать с грязью и показать этому кадру, кто он есть такой в раскладах. А теперь можно ломать дальше. Никакого удовольствия, но – надо. Что ж, адмиралу Лютьенсу не привыкать давить авторитетом и броней своих линкоров, а значит, результат лишь вопрос времени. А вот его-то, увы, всегда не хватает.


Адмирал Да Зара никогда не считался великим флотоводцем. И потому, что был итальянцем, а те вообще на поприще огня и свинца не блистали. И потому, что он никак не проявил себя в прошлую войну, когда взошла звезда Черного Князя. Но при этом он оказался той компромиссной фигурой, которая не раздражала никого в Италии (впрочем, там вообще нашлось немного желающих возглавить столь рискованное и почти наверняка обреченное на провал предприятие) и была спокойно воспринята в СССР. Те, конечно, предпочли бы своего, но итальянцы выставили больше и людей, и кораблей, а потому русские согласились, что тот, кто возглавит их эскадру, будет подчиняться Да Зара. Наверняка у него были и какие-то свои инструкции, на случай, к примеру, если Да Зара струсит… Однако пока что трений между адмиралами не возникало. И так уж случилось, что именно Да Зара выпала честь начать со своим плавающим антиквариатом масштабные военные действия на море. Хотя, честно говоря, не очень-то он к такой чести стремился.

Как бы то ни было, эскадры Да Зара водить умел неплохо. Пропихнуть, включая транспорты, почти шесть десятков разнотипных кораблей через воды, теоретически если и не контролируемые врагом, то находящиеся под его наблюдением, само по себе довольно сложно. Тем не менее, итальянский адмирал ухитрился это сделать. Пройдя через Суэцкий канал и Красное море, в котором после удачной японской минной постановки немецкие эсминцы буквально свирепствовали, его корабли вырвались на просторы Индийского океана и растворились в нем, взяв курс на юго-восток.

Это выглядело немалым риском. Линкоры Да Зара, точнее, еще дредноуты, пускай даже и модернизированные, были плохо приспособлены к переходам в условиях открытого моря. Особенно советские – корабли старой, еще царской постройки, создавались для использования на Балтийском море. Длинные, низкие, они являлись, скорее, мониторами-переростками, и океанские шторма были им строго противопоказаны. Итальянские держали волну лучше, но тоже не выглядели рекордсменами мореходности. Словом, один хороший шторм – и эскадра банально потеряла бы боеспособность.

Однако Да Зара рискнул, доверившись метеорологам, и выиграл. Они, конечно, не ошибаются, вот только путают, что, где и когда произойдет. Но в этот раз, по слухам, им пообещали такое, что ученые закатили глаза от ужаса, вывернулись наизнанку, но прогноз выдали качественный. И Да Зара счел риск приемлемым. Как и Лютьенс, он здраво рассудил, что весь океан японцам не перекрыть, и проложил курс вдали от проторенных морских дорог. До конца это, правда, не помогло – их обнаружили аж три раза. Вначале австралийский лихтер с грузом руды, потом непонятно что забывший в этих водах португальский эсминец и, наконец, японская подводная лодка.

Лихтер теперь плелся вместе с эскадрой, и призовая команда злобно ругалась, поскольку на этом корыте даже те невеликие удобства, что имелись на высадившем их крейсере, могли только сниться. Впрочем, по сравнению с наскоро переоборудованными в войсковые транспорты небольшими лайнерами, где народу набилось, как сельдей в бочки, их положение выглядело все же предпочтительным. Однако бравые морячки и морпехи все равно ругались, мешая итальянские и русские слова.

С эсминцем было проще. Португалия – не союзник, однако страна, что называется, сочувствующая Германии. То ли искренне, то ли из страха. И связываться с вооруженными до кончиков ресниц союзниками Рейха командир эсминца не рискнул, поэтому в плане неприятностей ограничился только опечатанной радиорубкой. Вот и тащился теперь вместе со всеми, совершенно добровольно и удрать не пытаясь. Тут дело серьезное, начнешь дергаться – утопят для профилактики, благо старью времен прошлой войны много не надо. Правда, и командиру эсминца, и капитану лихтера было обещано, что, когда начнется заваруха, их немедленно отпустят. Приходилось верить, все равно особого выбора не оставалось.

С подводной лодкой дело обернулось малость сложнее. Для обеих сторон встреча оказалась полнейшей неожиданностью, но погода была хорошей, а субмарина шла в надводном положении, и обнаружили ее даже чуть раньше, чем она засекла объединенную эскадру. Нырнуть-то она нырнула, однако эсминцы уже вцепились в нее, как бульдоги, и принялись загонять на глубину. Японцы пробовали уйти, но их подводные лодки никогда не были чудом техники, и акустики эсминцев раз за разом обнаруживали противника. Глубинных бомб тоже не жалели, и кончилось все закономерно – большим воздушным пузырем и пятном масла диаметром метров в сто.

Несмотря на то, что обмен мнениями закончился в пользу итало-советской эскадры, выводы были сделаны, и не самые утешительные. По сути, у подводной лодки имелись неплохие шансы ускользнуть, и только случайность да бдительность заметившего ее сигнальщика позволили эскадре сохранить инкогнито. Рассчитывать же на случайность постоянно как-то не хотелось, а потому, окончательно убедившись, что японцы все же потоплены (двухчасовое патрулирование на месте последнего контакта и изувеченный чудовищным давлением труп японского моряка, выброшенный на поверхность, сочли несомненными доказательствами успеха), эскадра двинулась дальше уже в ином ордере. Выставив перед собой жиденькое охранение из эсминцев и днем постоянно держа в воздухе пару гидросамолетов, командующий рассчитывал если и не избавиться вовсе от риска обнаружения, то, во всяком случае, хотя бы уменьшить его вероятность.

Самым обидным с точки зрения резко подтянувших дисциплину итальянских моряков оказалось, что по пути им больше никто не попался. Да Зара оставалось только мужественно сохранять каменное выражение лица – критиковать адмирала, конечно, не осмелятся, но шепотки за спиной не скроешь. И он дико завидовал при этом своему русскому коллеге, у которого подобных проблем не возникало в принципе – службу в советском флоте несли что надо.

Интересной он, кстати, был личностью, этот контр-адмирал Селезнев. Да Зара навел справки, и русские отнеслись к такому любопытству с пониманием, предоставив всю необходимую информацию. Молодой, ему не исполнилось еще и сорока. Впрочем, в СССР это удивительным не выглядело – там молодых хватало повсюду. Русские поощряли храбрость и талант. Правда, и за ошибки спрашивали жестко, порой до жестокости.

Конкретно этот начинающий флотоводец карьеру свою выстроил в прошлую войну, когда с двумя эсминцами конвоировал войсковые транспорты и нарвался на американский рейдер. Крейсер, правда, был так себе, но эсминцы против него все равно не плясали. Однако командир соединения, капитан третьего ранга Селезнев, посчитал иначе и продержался больше часа, показав не только храбрость, но и тактическое мастерство. В конце концов, американец все же сумел выбить обе «семерки»[1], но пока он с ними возился, конвой успел рассредоточиться, а вскоре подоспели и самолеты, поднятые с береговых аэродромов. Заработав бомбу, начисто смахнувшую ему дымовую трубу, крейсер отступил, а эсминцы с трудом добрались до ближайшего порта. Тем не менее, при таком соотношении сил результат выглядел однозначно в пользу русских. И Селезнева заметили.

Войну он закончил уже капитаном первого ранга и командиром дивизиона эсминцев, благо их, с учетом трофеев, стало даже больше, чем хотелось бы. Героя, правда, не получил, но и орден Ленина на груди смотрелся неплохо. Ну, а так как возраст не успел еще убить страсть к авантюрам, то Селезнев стал одним из основных авторов их дерзкого плана. Соответственно ему, как старшему по званию из «заговорщиков», и доверили командование, повесив для солидности очередные погоны. Чтоб, значит, перед итальянцами стыдно не было… Или грудь в крестах, или голова в кустах, и поставивший на этот план слишком многое контр-адмирал намерен был сполна использовать выпавший шанс. Поэтому неудивительно, что своих людей он держал в строгости и учения проводил едва ли не каждый день. С точки зрения боевой подготовки советские моряки явно превосходили итальянских, и Да Зара, скрепя сердце, вынужден был это признать.

В четвертый раз эскадру обнаружили в точности там, где и предполагалось – как раз на подходе к славному городу Сингапуру. Но если Да Зара, Селезнев и командиры кораблей ожидали этой встречи, готовились к ней, ночей, можно сказать, не спали, то для японцев она оказалась полной неожиданностью. И было, от чего.

Город Сингапур, хороший порт и первоклассная военно-морская база, достался в свое время японцам поразительно легко. Островитяне, уверенно развивающие наступление в Юго-Восточной Азии, стремительно захватывали оставшиеся бесхозными британские колонии. Метрополия рухнула, и в этих местах воцарился бардак, которым грешно было не воспользоваться. Немцы, правда, на это смотрели довольно косо, все же британцев-то растерли в порошок как раз они, а плодами блистательных побед Рейха пользуется кто-то другой. Увы, подобное часто случается…

Обидно. Геринг, Роммель и Лютьенс дружно скрипели зубами, однако помешать возможности не имели и сделали вид, как будто все так и задумывалось. Просто указали японцам черту, за которую не следует переходить. Учитывая, что черта предусмотрительно располагалась на приличном расстоянии, вдобавок уж точно находясь за пределами сферы сиюминутных интересов Японии, те к ней даже не приближались. Подобные расклады позволяли обеим сторонам и лицо сохранить, и в войну друг с другом не ввязаться, что в тот момент устраивало всех.

Однако, при всей своей запредельной наглости, японцы даже не рассчитывали на такую удачу, как быстрый захват Сингапура. По всем расчетам их генштабистов, хорошо укрепленная крепость, при которой состоял неплохой гарнизон и, вдобавок, имеющая на вооружении массу орудий калибром до пятнадцати дюймов включительно, должна была оказаться крепким орешком. Несколько месяцев осады и только при условии эффективного взаимодействия армии и флота, иначе никак. Увы, на проверку все сложилось несколько иначе.

Любая крепость, как бы она ни была хороша, будет сопротивляться ровно до того момента, пока готовы драться защищающие ее солдаты. Пускай падут стены – бои продолжатся на улицах, в домах, подвалах… Примеров в истории, когда осады и штурмы растягивались на месяцы, хватало. Однако, если солдаты воевать не хотят, любые укрепления, даже самые современные, превращаются в фикцию.

Будь в Сингапуре английский гарнизон, он бы побрыкался. Британцы, когда нужно, умеют стоять до конца и, даже будучи приперты к стене, сопротивляться с яростью загнанной в угол крысы. Но в том-то и дело, что английских солдат в Сингапуре практически не было. Все по-настоящему серьезные части дрались в Европе, а город-крепость защищал сброд из колоний – индусы, пакистанцы, негры и прочее не пойми что. Этот сброд мало того, что не желал умирать на совершенно чужой для них войне, так еще и друг на друга смотрел не самыми дружелюбными глазами. Пока война громыхала где-то вдали, британские офицеры еще способны были удерживать их в подчинении, но когда враг уже у ворот, а метрополия исчезла…

Конечно, стоит отдать солдатам должное, даже среди них, несмотря ни на что, все же набралось несколько сотен верных присяге и смелых людей. Эти, чаще всего там, где ими командовали грамотные и пользующиеся уважением офицеры, сопротивлялись до конца и до конца же сохраняли дисциплину. Также отлично показали себя размещенные в Сингапуре немногочисленные австралийские части. Но большинство при виде надвигающейся японской лавины моментально превратились в неуправляемую толпу и разбежались, бросая оружие.

Вдобавок к панике, очень многие вышедшие из повиновения солдаты постарались не упустить свой шанс и пограбить дома живущих куда богаче европейцев, а заодно уж и китайский квартал. Там народ, испокон веков живший торговлей, при внешней непрезентабельности накопил много интересных и ценных вещей, на которые у мародеров давно чесались волосатые руки. Сохранившие дисциплину части попытались им помешать, и это мгновенно погрузило Сингапур, город с полумиллионным населением, сейчас фактически удвоившимся из-за наплыва беженцев, в хаос насилия и крови. Однако навести порядок так и не удалось, лишь распылило и без того невеликие силы, что фактически подписало городу-крепости смертный приговор.

Плюс ко всему, сказались ошибки, допущенные при строительстве укреплений. Британцы, нация просвещенных мореплавателей, даже в стремительно меняющихся условиях двадцатого века почему-то видела угрозу для себя исключительно с моря. Учитывая, что до недавнего времени английский флот вполне заслуженно считался сильнейшим в мире и уверенно контролировал океан, подобный расклад выглядел довольно нелогичным. В результате крепость, предназначенная для обеспечения безопасности базы этого самого флота, оказалась слабо приспособлена для защиты от штурма со стороны континента. Большая часть батарей была развернута в сторону моря и в принципе не могла стрелять куда-то еще, а боеприпасы в арсенале имелись в основном бронебойные, против пехоты малоэффективные.

Ну и совсем уж расклады ухудшались из-за личностей руководителей обороны Сингапура. Командовал военно-морской базой контр-адмирал Спунер, общее руководство осуществлял сэр Артур Эрнест Персиваль. Не лучший выбор…

Генерал-лейтенант Персиваль, боевой офицер с опытом Первой мировой войны и интервенции против Советской России, оказался на чересчур высокой для себя должности. Такому можно доверить, например, дивизию (индийские части, подготовкой которых он руководил, несмотря на то, что состояли в основном из новобранцев, показали себя неплохо), однако для организации эффективной обороны слабо защищенного города его способностей и авторитета оказалось попросту недостаточно. Спунер же и вовсе запаниковал и принялся без приказа взрывать укрепления базы, чтобы не достались врагу. В чем-то логика, конечно, проглядывалась, но не в момент, когда противник еще даже не приблизился. Неудивительно, что его действия лишь спровоцировали панику среди всех, кто находился в тот момент в Сингапуре.

В противоположность британцам, японским войскам повезло с командованием. Генерал-лейтенант Томоюки Ямасита оказался не только храбрым – таких у Японии всегда хватало, но и грамотным полководцем. Вдобавок, изобретательным и умеющим принимать нестандартные решения, благодаря чему действия его войск отличали стремительность и эффективность. И пик его славы пришелся как раз на штурм Сингапура. Не зря за эту операцию он получил прозвище Малайский Тигр.

Бросок на Сингапур вышел таким стремительным, что когда войска Ямаситы вышли к городу, их появления никто попросту не ожидал. А он, используя любые подручные средства вплоть до велосипедов, сумел удивить британцев и застать их врасплох. На этом, в принципе, дело и закончилось. Хотя войск у англичан, если верить бумагам, было даже больше, чем у японцев, но их качество не позволило организовать сколь либо эффективную оборону. Ямасита же, благодаря редкостно бездарным действиям собственной разведки, уверенный, что британцев совсем немного, решительно атаковал – и победил. Город пал прежде, чем многие смогли это осознать.

Возможно, потому, что город достался японцам совсем легко, ибо халяву не ценят, а может статься, из-за уверенности в собственных силах, его оборона с того времени практически не усиливалась. В сторону океана смотрели орудия тех фортов, которые британцы не успели взорвать, еще несколько были восстановлены. Правда, сейчас развернулось интенсивное строительство новых батарей, но в целом мощь береговой обороны не дотягивала и до половины той, что была ранее. Даже минные поля японцы выставить не удосужились, чтобы не затруднять движение собственных кораблей. С суши же, хотя и построили нечто вроде советского укрепрайона, тоже не слишком напрягались. Сингапур располагался сейчас если и не в сердце Японской империи, то и отнюдь не на ее периферии. Неудивительно, что самураи чувствовали себя здесь как дома. Но главной их ошибкой был тот факт, что они даже не подозревали о плотном интересе к Сингапуру со стороны конкурентов.

Раздобыть сведения о состоянии дел в городе и его окрестностях оказалось редкостно просто. Японцев здесь ненавидели все, поголовно. И китайцы, которых островитяне не считали за людей и могли убить просто так, от нечего делать. И бывшие туземные солдаты британской армии, оказавшиеся в лагерях, откуда практически невозможно было выйти живым. И белые люди, попадающие туда же просто так, по одному подозрению. Последние, кроме того, чувствовали себя униженными еще и тем, что пострадали из-за каких-то макак. Одно дело проиграть таким же, как они сами, европейцам. Это дело обычное, привычное, есть правила игры, которые всеми соблюдаются, ибо сегодня ты, а завтра я… Но от папуасов, которые всего-то полвека назад слезли с дерева, – это уже оскорбление, смываемое только кровью. Так что самыми ценными и эффективными поставщиками информации оказались как раз они.

Независимо друг от друга советская и германская разведки (итальянцев решили не привлекать, с этих чрезмерно импульсивных раздолбаев станется завалить любое порученное дело) получили сведения, которые давали возможность разработать план атаки на Сингапур. Риск, конечно, был, и немалый, однако война, особенно на море, вообще задачка с кучей неизвестных. И потому старые корабли, совершив бросок через океан, вышли к городу точно в назначенное время.

Изначально Да Зара планировал строго придерживаться разработанного еще в Москве плана, однако Селезнев предложил свой, альтернативный, более рискованный, но и, в случае успеха, решающий кучу проблем. Четверть века назад нечто подобное делали белогвардейцы еще в гражданскую войну, так что, почему бы и не использовать ценный опыт? Тем более, погода благоприятствовала. Недавно здесь прошел тайфун, зацепив Сингапур всего-то краешком, и из оставшихся после него туч шел не слишком сильный, но порядком снижающий видимость дождь.

Выслушав предложение русских, Да Зара едва удержался от того, чтобы в интернациональном жесте покрутить у виска пальцем. А потом, немного подумав, решил, что и пес с ним, пускай попробуют, тем более, его корабли осуществляли прикрытие и ничем не рисковали. Не получится – вернутся к изначальному плану, только и всего. Ну, будут потери – так и хрен с ними, зато, может, удастся малость сбить с русских их чрезмерную наглость. Да и вообще, изрядно вымотанный походом адмирал пребывал в том же настроении, что и жюльверновский капитан Гаттерас. На полюс! И пускай все катится в ад! Словом, план Селезнева приняли и немедленно приступили к его реализации.

Козырями советского адмирала были, помимо удачной погоды, внезапность и наличие штурмана качественной, еще дореволюционной подготовки, ходившего в эти места не раз и не два. В первый раз аж в девятьсот десятом, гардемарином. С его знанием местных вод и отсутствием минной опасности можно было выполнять достаточно сложные маневры, не боясь вылететь на камни. Последним аргументом были летчики – их дома гоняли в хвост и в гриву, учили пилотировать самолеты в любую погоду, кроме разве что урагана. Плюс морские модификации «Яков» хорошо оборудовались для полетов в сложных метеоусловиях, поэтому дождь, здорово мешающий японцам, советским истребителям был нипочем.

Радары у японцев были на редкость паршивыми. Все же, храбро воюя и имея первоклассный флот, все дыры островитяне не могли заткнуть чисто физически. Очень многое им приходилось закупать. В ту войну радары им поставляли немцы – союзники все же. Быстро убедившись в ценности такого оборудования, японцы готовы были покупать его много и задорого. Однако немцы, тоже отнюдь не дураки, и, вдобавок, наученные горьким опытом прошлой войны[2], поставлять аппаратуру вроде бы не отказывались, но, разумеется, без ущерба для себя, что сейчас, что в будущем. В переводе на нормальный язык значило устаревшие модели. И в ограниченном количестве, создавая дефицит и еще сильнее задирая цены. Не было смысла сомневаться, японцы это запомнили и, как только война закончилась, попытались найти других поставщиков.

Однако не так-то это было просто. Русские, которые производили аппаратуру не хуже немцев, ничем помочь не могли, да, честно говоря, и не хотели. И вообще, их радары – штучный товар на немецкой же элементной базе, самим не хватает, и японцы изначально не слишком-то рассчитывали на них. Остальные союзники пользовались аппаратурой немецкого производства, которой тоже хватало далеко не всем. Да и контролировали такие перепродажи немцы очень плотно, так что поставлять их японцам те же итальянцы и французы не смогли бы, даже если б очень захотели. Оставались США, но они после той войны сами находились не в лучшем положении. Практически все оборудование победители аккуратно и предусмотрительно вывезли в качестве контрибуций, так что американцы делали сейчас электронику в мизерных количествах. Это вам не танки, процесс здесь сложнее и тоньше во сто крат.

Пришлось японцам изворачиваться самим. Кое-что они, разумеется, смогли, но именно «кое-что». Характеристики у их самоделок оказались совсем не впечатляющими, а габариты и вибростойкость не позволяли их использовать на кораблях. Поэтому старые немецкие запасы оставили для нужд флота, а на базы, особенно дальние, отправляли барахло собственного производства, которое их сейчас и подвело.

Командир эсминца «Сираюки», капитан третьего ранга Рокуро Сугавара, оказался шокирован происходящим. Вот он несет рутинную патрульную службу, предвкушая, как через пару часов вернется в порт и, сойдя с блестящего и скользкого от густо покрывающих металл капель воды мостика, отправится вначале к командованию, а затем на квартиру, предоставленную ему как старшему офицеру. В Сингапуре с этим было просто, надо – выкинут каких-нибудь голландцев или французов, и заселяйся. Там он переоденется в сухое, выпьет подогретого саке или, может быть, виски, благо его на захваченных британских складах много, и, наконец, согреется.

А потом можно будет выспаться. Командовать кораблем – занятие не из легких, даже таким сравнительно небольшим, как эсминец. Особенно таким, как эсминец – ведь основная служба достается как раз им, а крейсера и, тем более, линкоры выползают с баз только когда необходимо идти в бой. Рутина же вроде патрулирования достается эсминцам и сторожевым кораблям. А когда их на базе сравнительно немного, нагрузка на команды, особенно на офицеров, становится крайне высока. Самураю, разумеется, не пристало жаловаться, но все же тяжело, и возвращения на берег экипаж ждет с нетерпением.

Так что, можно будет отдохнуть, выспаться и, если наладится все же погода, завтра сходить в бордель старого Ли. Этот пронырливый китаец процветал во времена британцев, но и сейчас остался на плаву. Конечно, его нация заслуженно презираема, но такие, как Ли, всегда нужны. И девочки в его заведении хороши. В основном, правда, китаянки, но попадаются и филиппинки, и несколько индусок. Экзотика, конечно, но тоже иногда стоит разнообразить рацион. Даже европейки есть, правда, всего несколько – голландки. Эти не против подработать в борделе… Цены старый китаец, разумеется, дерет, но оно того стоит.

В общем, мысли капитана были весьма и весьма радужными, и потому, когда из пелены дождя вынырнула огромная размытая тень чужого корабля, ему потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться к реальности. А потом еще несколько, чтобы обругать последними словами капитана этой грузовой лайбы (а чем еще мог оказаться корабль таких размеров?), который прет, не разбирая дороги. И лишь когда их разделяло кабельтов пять, не больше, Сугавара понял, что это, во-первых, военный корабль, а во-вторых, он не японский.

Дав полный ход и нещадно насилуя турбины, «Сираюки» рванулся вперед, выходя из-под таранного удара чужого корабля, и успел-таки уклониться. Однако радость была недолгой, поскольку чуть дальше обнаружился еще один корабль, и курс его неуклонно пересекался с эсминцем. Сугавара попытался увернуться, но на этот раз удача была явно не на его стороне. Таранный форштевень линкора «Севастополь» ударил в борт «Сираюки» под небольшим углом. Захрустел, сминаясь, металл, и, вырывая листы обшивки и пропарывая тонкую, небронированную палубу, русский корабль буквально разрубил эсминец пополам. Уже падая, Сугавара успел вдруг подумать, что та китаянка, которую он наметил для себя на завтра, уже никогда его не увидит, а потом его ударило о ставшую вдруг невероятно жесткой воду. Еще через мгновение Индийский океан навсегда сомкнулся над его головой.

Контр-адмирал Селезнев мог быть доволен – на первом этапе его план увенчался успехом. Оба эсминца, охраняющие подходы к Сингапуру, удалось застигнуть врасплох. Первый удалось протаранить, утопив, что называется, без шума и пыли. Второй, правда, рванул прочь, но был перехвачен советскими лидерами «Баку» и «Тбилиси». Не слишком удачные корабли, отправленные в этот поход, скорее, по остаточному принципу, за неимением лучших – все более современные, включая трофеи прошлой войны, сейчас шли через Ледовитый океан – тем не менее, с задачей справились. Каждый из них превосходил японский корабль размерами, нес по пять вполне солидных стотридцатимиллиметровых орудий, ну и, в конце концов, их просто было двое. Океан огласился громом артиллерийской канонады, и через полчаса все было кончено. Большое корыто тонет долго, а маленькое, вроде эсминца, наоборот, быстро…

Храбрый японский эсминец, отказавшийся спустить флаг перед лицом превосходящего противника, погиб напрасно. Двадцать миль – не такое уж большое расстояние, но дождь хорошо скрадывал звуки, а все каналы радиосвязи надежно заглушили мощные станции подавления линкоров. Их в свое время разработали для нужд германского флота по приказу адмирала Лютьенса, а впоследствии технологию передали союзникам. Не всем, разумеется – французы и итальянцы получали готовые установки из Германии, а японцы их характеристик и вовсе не знали. Свои производили только русские, и, несмотря на скептическое отношение к ним некоторых чиновников от флота, сейчас это оборудование весьма пригодилось. Треск помех, более всего напоминающий сильную грозу, не насторожил радистов в Сингапуре, а потом стало уже поздно.

Запоздало поднятые по тревоге артиллеристы фортов отреагировали на нагло входящие в порт советские линкоры с заметным опозданием. К тому времени часть батарей, не успевших сделать ни единого выстрела, уже превентивно привели к молчанию бьющие в упор двенадцатидюймовые орудия. Когда-то, в момент строительства кораблей, это были самые длинноствольные в своем классе артиллерийские системы, и даже сейчас они не утратили своей чудовищной мощи. Там, куда били русские снаряды, полыхал, казалось, даже камень. А линкоры уже прошли дальше, оказавшись в мертвой зоне для японских батарей.

Однако первую скрипку в сегодняшнем оркестре играли даже не эти гиганты. Прячась за спинами толстошкурых мастодонтов, в порт лихо влетели крейсера и эсминцы. На палубах их было тесно от людей, стоящих так плотно, что яблоку некуда было упасть. Боевые корабли несли десант и, лихо подходя к причалам, высаживали его с максимальным комфортом. Японцы же не успевали организовать нормальную оборону – не слишком многочисленные, но куда более крепкие физически, отлично вооруженные и подготовленные, русские солдаты быстро растекались по территории порта. Давя разрозненные группы пытающихся организовать хоть какой-то отпор японцев, они стремительным броском овладели административными зданиями, складами, а главное, стоящими у причалов кораблями, экипажи которых в большинстве находились на берегу, в казармах. Эти самые казармы артиллерия кораблей разнесла вдребезги почти сразу. Еще один бросок – и те батареи, что не были еще уничтожены, пали от удара с тыла. Путь был открыт, и в порт, один за другим, начали заходить основные силы флота.

Немного пришедшие в себя японцы попытались все же организовать какое-то подобие обороны, но было уже поздно. Русские успели захватить удобный плацдарм, на который быстро и слаженно высаживались основные силы. Численность же десанта – и это стало для японцев неприятным сюрпризом – значительно превосходила все, что мог выставить гарнизон Сингапура. Единственным шансом оставалось использовать авиацию, но в дождь с раскисших аэродромов взлететь было крайне сложно. Правда, имелась и нормальная полоса, но тех, кто попробовал на нее вырулить, тут же расстреляли барражирующие над аэродромами «Яки». А потом подошла и пехота – места базирования авиации являлись приоритетной целью.

Битва за Сингапур, которой так и не суждено было стать эпической из-за дезорганизованности японцев (на что, впрочем, штурмующие не жаловались), продолжалась несколько часов и стала первой по-настоящему серьезной победой союзников в этой вой не. Как только о ней было сообщено в объединенный штаб, эфир будто взорвался, и дождь орденов и званий посыпался на всех – и на советских солдат и матросов, и на итальянцев. Участие последних выглядело далеко не столь значительным, и большинство было просто на подхвате, а то и вообще не успело к основным событиям. Однако наверху не стали разбираться – победа в Сингапуре стремительно превращалась в масштабную пропагандистскую акцию, а для нее требовался героизм. Желательно – массовый.

Надо отдать должное Да Зара, он не пытался приписывать себе чужих заслуг, и Селезнев уже к вечеру получил сообщение, что Звезду Героя честно заработал. Впрочем, обоих адмиралов это волновало постольку поскольку. На них сейчас висели изрядно пострадавший и местами весело полыхающий город, полуразрушенные береговые батареи, разномастные трофеи… Последними, кстати, стоило гордиться.

Наверное, впервые за всю историю существования японского флота его корабли достались врагу. Не то чтобы много – но и немало. Четыре эсминца, очень неплохие для своего класса корабли, три подводные лодки и даже крейсер. Старое корыто, построенное еще до Первой мировой, но, тем не менее, самый настоящий крейсер. И всего-то две дыры в борту… Плюс разномастные катера, транспортные корабли, танкеры. В общем, красиво!

Увы, в каждой бочке меда при желании можно обнаружить ложку дегтя. Конкретно здесь и сейчас его имелся целый половник. И заключался он в том, что использовать все это хозяйство не получалось. Все же японцы, строя свои корабли, развили и собственную, уникальную школу кораблестроения. И справляться с их техникой ни советские, ни куда более грамотные в этом плане итальянские моряки просто не умели. Да и не было в резерве достаточного количества народу, чтобы сформировать экипажи. Правда, из Ленинграда пообещали прислать людей, но когда это еще будет? И как это сумеют провернуть, учитывая, что очень скоро океан начнет походить на разворошенный муравейник?

Оставалось пока что лишь одно – собрать минимальные призовые команды, только чтобы поддерживать корабли в рабочем состоянии, да разговорить, не слишком церемонясь в методах, пару-тройку японцев, дабы помогли разобраться, что надо крутить и как заливать. Впрочем, это оказалось на удивление легко – механики, народ интеллигентный, целостностью организмов дорожили куда больше простых солдат, а потому удалось договориться относительно быстро. Куда больше хлопот доставила неприхотливость японских моряков. Разумеется, на любом военном корабле присутствует некоторая теснота, однако здесь, похоже, экипажи должны были сидеть друг у друга буквально на головах. Так что постоянные экипажи ждали с нетерпением – чтоб, значит, спихнуть на них эти чудеса минимализма да вернуться на свои корабли, по сравнению с японскими кажущиеся сейчас просторными и комфортабельными.

Остальные трофеи выглядели на бумаге не так громко, но реально оказались куда более важными. К примеру, огромные запасы угля и мазута, продовольствие, арсеналы, склады, набитые всякой всячиной. На аэродромах удалось затрофеить почти две сотни самолетов разных классов, к которым уже обещали прислать пилотов. Словом, Да Зара и Селезневу повезло наложить лапу на огромное богатство и мощную базу, позволяющую активно оперировать в этих водах. И упускать Сингапур теперь нельзя было ни в коем случае.

Однако самое большое впечатление на победителей произвели не горы добра (хотя, надо признать, когда солдатам официально разрешили брать трофеи, это весьма подняло энтузиазм и храбрость), не колонны военнопленных, которых захватили больше десяти тысяч, и даже не кучи трупов там, где японцы держались до конца. Страшнее всего оказалось в лагерях, в которых японцы держали пленных. И оказалось там такое, что даже бывалые ветераны прошлой войны выходили с позеленевшими лицами, а то и просто блевали в кустики.

Нет, сами по себе лагеря для военнопленных – штука нужная, с этим никто не спорил. Не в отелях же их селить. И то, что выносят их за городскую черту, тоже правильно. Однако при минимуме удобств в таких лагерях все же должно поддерживаться хоть какое-то подобие порядка, а жесткость (куда ж без нее, дашь слабину – получишь бардак, а то и бунт) должна быть строго дозирована. Здесь же творилось откровенное издевательство, по сравнению с которым знаменитые концлагеря, построенные в свое время явно перестаравшимся Гиммлером, выглядели курортом.

Бараки без стен, вечно залитые водой, дико истощенные, больные, покрытые струпьями от каких-то местных то ли грибков, то ли паразитов люди, сведенные в отдельные бараки женщины, к которым регулярно наведывались для вполне понятных целей японские офицеры, – это понятно. Даже то, что дети здесь тоже имелись и тоже использовались… по-всякому, тоже понятно. Мерзко – но понятно. Однако то, что пленных здесь ели… Да-да, именно так. Жрали. Причем не от недостатка питания, а по каким-то диким восточным ритуалам. Положено так у японцев, видите ли. И вид разделочного стола вызывал спазмы практически у любого нормального человека.

Пожалуй, именно тогда в первый раз прозвучало знаменитое «японцы – не люди». И кадры съемок, сделанных прилетевшими ради этого корреспондентами, облетели весь мир. Именно с того момента все поняли, что война началась уже по-настоящему, на уничтожение. И все, кто служил в лагерях, от офицера до последнего солдата, закачались на ветвях ближайших деревьев. Для пущего эффекта, на замену веревочным петлям даже были реквизированы струны от роялей, и это всеми тогда воспринималось как должное.

Еще одним открытием, маленьким, но важным, оказался тот факт, что во вспомогательных японских частях, в той же лагерной охране, служило много корейцев. Итальянцы отнеслись к этому еще более-менее спокойно, а вот для советских людей, воспитанных несколько в ином ключе, это оказалось удивительным. Все же Корея считалась оккупированной японцами, пострадавшей страной и все такое, а тут… В общем, повесили всех вперемешку, невзирая на личности, и выводы сделали весьма определенные.


– Я их не понимаю, – мрачно сказал Ямомото, уже в который раз мерным шагом пересекая свой кабинет. – Не понимаю – и все тут.

– Что именно? – адмирал Соэму Тойода сделал аккуратный глоток чая из маленькой чашки и с сожалением отставил ее в сторону. Чай был хорош, жаль только, быстро закончился.

– Не понимаю, чего они хотят, – Ямомото потер виски. Голова болела. Несильно, но это раздражало. – Это очень плохо, когда не можешь понять логику врага.

Тойода согласно кивнул. Нельзя было сказать, что он дружил с Ямомото, да и должности у них были, мягко говоря, разные. Не так давно, проиграв подковерную борьбу, заслуженный и храбрый адмирал едва не вылетел в отставку. До этого, правда, не дошло, но из Высшего военного совета его убрали и с должности сняли, переведя в малопрестижное место – командовать военным округом Йокосуки. В общем, карьера шла под откос. Тем не менее, Ямомото достаточно часто советовался с ним, просто потому, что эти двое были единомышленниками.

Да-да, именно так. Оба адмирала не хотели большой войны, прекрасно осознавая, каковы будут риски для Японии. Поэтому не было ничего удивительного в том, что с Тойодой командующий японским флотом говорил сейчас вполне откровенно.

– Может, и нет там никакой серьезной логики? – осторожно предположил Тойода. – Ну, провели они удачную локальную операцию, и только.

– Может, и так, – задумчиво кивнул Исороку и замолчал. Однако, судя по скептицизму в голосе, не поверил. И, в принципе, Тойода его понимал.

То, что объединенный флот европейцев вышел двумя группами, было прекрасно известно. В одной – новые, современные корабли, во второй – барахло, построенное тридцать лет назад. И зачем их гонят практически в безнадежный поход, в то время как намного более мощные корабли британской постройки, как и прежде, несут рутинную службу в Атлантике, оставалось неясным. Тем не менее, их выход в море разведка засекла. А вот куда они пошли и где бултыхались все это время, выяснить до недавнего времени не удавалось. Если конкретно, до того самого момента, когда ударная эскадра адмирала Лютьенса была обнаружена вблизи побережья Южной Америки.

К сожалению, сведения о ней оказались запоздалые и крайне скудные. Все же в тех местах разведки всего мира держали отнюдь не лучших своих агентов – маловажный регион, далекий от большой политики, что с него взять… Японцам же и вовсе тяжело было работать в тех местах: очень уж экзотичную для Южной Америки внешность они имели. Приходилось полагаться на завербованных местных, а те, при всем желании, не обладали навыками, позволяющими работать с должной степенью эффективности. И вот результат. О прибытии флота агент через третьи руки еще узнал, но что за корабли и сколько их, сообщить уже не смог. Да и отправка сообщения кружным путем оказалась занятием долгим и неблагодарным. Словом, единственный плюс – это то, что маршрут Лютьенса стал известен. Ну, или хотя бы предполагаем, и то лишь до определенного момента.

Но, стоило признать, немецкий адмирал оказался тот еще жук. Заход с юга или, как вариант, юго-востока для Японии был полной внезапностью. Штабные аналитики в один голос утверждали – флот противника ударит с запада. Соответственно и все планы обороны выстраивались, исходя из этих раскладов. На базы завозили топливо, боеприпасы и провиант. При появлении вражеского флота планировались минные постановки. Пускай и с запозданием, начали возводиться береговые батареи. И тут вдруг – бац! И все планы теперь приходилось тасовать.

Японское командование хорошо понимало простую истину: у объединенного флота европейских держав намного больше тяжелых кораблей. Сами корабли, может, и послабей японских, но, в любом случае, для противостояния им необходимо собрать силы в кулак. В результате активно действовать на разных направлениях Ямомото просто не хватало численности флота, и приходилось играть от обороны, теряя темп и фактически отдавая инициативу противнику. Чем может кончиться попытка нанести упреждающий удар по сильному, а главное, готовому к бою противнику, наглядно показывала судьба подводных лодок, посланных к Суэцкому каналу. Без поддержки тяжелых кораблей они вряд ли могли рассчитывать на успех, а надводные силы базирующаяся на многочисленных аэродромах авиация противника, укомплектованная первоклассными, прошедшими суровую школу пилотами, уничтожит за несколько минут.

И вот, когда стало наконец ясно, откуда будет нанесен удар, флот пришлось спешно разворачивать для парирования новой угрозы. О если сами корабли – силы мобильные, то, что делать с уже завезенными на базы запасами? Впрочем, эту проблему решили за Ямомото. Стоило его кораблям уйти, как на одну из основных баз, Сингапур, обрушился удар старых кораблей русского флота. И все, что с таким трудом удалось туда завезти, досталось врагу, причем, судя по некоторым данным, практически не пострадав.

И сейчас Ямомото действительно не знал, что делать. С одной стороны, действия итальяно-советской эскадры весьма походили на отвлекающий маневр. С другой же, те, кто их посылал, не могли не понимать, что японский флот разнесет ее вдребезги прежде, чем подоспеет помощь. Однако так подставлять своих людей на убой… Нет, это было совсем не в духе русских, да и Лютьенс в этом плане мало чем от них отличался. Итальянцы же… Изначально Ямомото считал, что у макаронников есть, в лучшем случае, один толковый адмирал, но, похоже, ошибся. Кто бы ни командовал захватившей Сингапур эскадрой (а его имя установить до сих пор не удалось), действовал он весьма грамотно и решительно. Стало быть, итальянцы тоже оказались тем еще котом в мешке. С другой стороны, к бессмысленному риску они не склонны и в петлю без какой-то страховки не полезут. Значит, есть что-то еще, но что? Ямомото оказался в жестком цейтноте из-за недостатка информации.

Но и медлить тоже было нельзя – те, кто захватил Сингапур, не сидели без дела. Сейчас их корабли активно громили все вокруг, а армейские части потихоньку начали просачиваться на континент, устанавливая связь с уже несколько лет сидящими в джунглях остатками британских колониальных войск. Те проявляли воистину непрошибаемое упорство, подпитываемое осознанием того, что с ними сделают японцы, попади они в плен. Вот и партизанили по мере сил. Местные их не любили – но помогали, потому что японцев ненавидели еще больше. В общем, под вяло бурлящий котел подбросили свежих дров, и все закипело с новой силой, и пожарной команды рядом не наблюдалось. Все силы японской армии были задействованы на севере, и вторично штурмовать Сингапур было попросту нечем.

Ситуацию надо было срочно разрешать, пока она не вышла из-под контроля окончательно. И если пока что вражеский экспедиционный корпус удерживала от активных действий нехватка военной техники, то, как только им удастся наладить ее поставки (русские обязательно что-нибудь придумают, они своих оппонентов изобретательностью регулярно удивляют), немногочисленным японским частям придется вплотную познакомиться с русскими танками. А это, если верить воюющим на севере генералам, уже страшно. И теперь Ямомото ничего не оставалось, как готовить свои корабли к походу. Не весь флот, разумеется, но эскадру, достаточно сильную, чтобы разогнать засевшее в Сингапуре старье, но при этом не ослабить чрезмерно основную японскую группировку.

Впрочем, зная скверные характеристики старых советских линкоров и не намного лучшие – итальянских, командующий японским флотом не сомневался, что его кораблям достаточно лишь развернуть башни, чтобы обратить их всех в бегство. А значит, четырех линкоров и столько же авианосцев более чем достаточно для решения любых вопросов. К тому же именно столько кораблей сейчас находились в оперативной готовности. И адмирал лично занимался подготовкой эскадры, не подозревая еще, что беда надвигается, откуда не ждали.


Пока брутальные дяди игрались в кораблики, скромные и далеко не столь заметные деятели от тыла тоже время зря не теряли. И, пускай их работа не была столь заметна, менее важной она от этого не становилась.

Перед гауляйтером Канады была поставлена нереально сложная задача, но истинный еврей, если он по-настоящему заинтересован в результате, способен походя свернуть горы. Рабинович же, хоть сейчас и пребывал в теле и образе ирландца, сохранил лучшие черты своего народа. И неважно, Дональд О’Кэрролл он или Цезарь Соломонович, главное, пахать умел, если припрет, качественно и по двадцать четыре часа в сутки.

А задача перед ним и впрямь стояла нетривиальная. Ни много, ни мало, создание максимум за четыре месяца с нуля военно-морской базы для советско-итальянского флота, идущего сейчас через Ледовитый океан. И выглядело это подвигом, достойным Геракла.

Канада изначально привлекала военных удобным расположением – отсюда можно было работать по Японии, не опираясь на опасно зажатый самураями Владивосток. Технически подходила и Аляска, но новая советская территория выглядела менее перспективно. Хотя бы потому, что состояние ее было не лучше, климат суровее, а ресурсов, чтобы в кратчайшие сроки построить эту самую базу, у Страны Советов не имелось вовсе.

Сейчас все силы русских уходили на сухопутную битву с японцами, которые упорно не хотели выдыхаться. Более того, Страна восходящего солнца даже смогла немного нарастить давление, создав, по примеру старых колониальных держав, туземные части. В основном из китайцев – те, конечно, были паршивые бойцы, да и полноценно вооружить их не получалось. С одними винтовками в современной войне много не навоюешь, но китайцев было слишком уж много, и даже у суровых сибиряков, бывало, начинало срывать крышу, когда стволы пулеметов раскалялись, а желтые части, оставляя позади горы трупов, все так же волнами накатывались на советские позиции. Естественно, в такой ситуации не до создания баз, и эту миссию взяла на себя Германия в лице своего, хе-хе, яркого представителя ирландской внешности.

Рабинович справился, хотя крутиться ему пришлось, как ужу на сковородке. Канада не обладала ни развитой сетью дорог, ни особенно мощной промышленностью. Памятью своей прошлой жизни Рабинович, человек эрудированный, помнил: ее развитие началось именно во Вторую мировую войну. Но сейчас история шла совсем иначе, и потому страна не могла похвастаться особыми достижениями. Да и народу, особенно квалифицированных специалистов, не хватало, а большинство местных смотрели на немцев, пускай те и старались их не ущемлять, волками. В такой ситуации ожидать трудового энтузиазма не приходилось.

Однако Рабинович нашел вариант. Ведь совсем рядом находилась страна, опаленная огнем, пребывающая в жесточайшем кризисе и в то же время сохранившая мощный промышленный потенциал. А гауляйтеру Канады были даны широчайшие полномочия, в том числе и финансового плана. И вот, на западное побережье Канады приехали квалифицированные американские рабочие, которым за неудобства вроде многомесячного отрыва от цивилизации и дичайшей бытовой неустроенности предлагались большие деньги. А уж работать американцы, стоит отдать им должное, умели.

Разумеется, создать за такое короткое время полноценную базу не успевали, однако несколько временных, на которых можно осуществить текущий ремонт и пополнить запасы, – вполне. Несколько – это уже от безысходности, поскольку так имелась возможность, рассредоточив флот, использовать природные бухты без дноуглубительных работ и строительства капитальных причалов. В качестве основного материала – лес… Дороги частью грунтовые, частью наскоро брошенные узкоколейки. В мирное время строители бы за головы схватились, но сейчас это работало. И пускай все эти конструкции не смогли бы эффективно функционировать длительное время, никто их на такое и не рассчитывал. Одна кампания, причем короткая – длительной войны ни СССР, ни Германия не желали.

И росли буквально на глазах огромные склады, нефтехранилища… Сновали туда-сюда купленные в США танкеры, перевозящие с Аляски топливо для кораблей. А следом уже строились и капитальные причалы, способные выдерживать танки, и полноценные железные дороги, способные выдерживать полноценные составы. Японию мало победить, ее надо раздавить, а значит, без масштабных военных действий на суше не обойтись, это понимали все.

Тяжелее всего оказалось обеспечить секретность проекта, но тут удалось его успешно залегендировать – мол, немцы опасаются японского десанта и возводят укрепления. Японские генералы и адмиралы, небось, только пальцами у виска покрутили, когда их разведка (с подачи немецких коллег, но об этом, разумеется, никто не знал) доложила о столь извращенном ходе мыслей тевтонов. В самом-то деле, вопрос о высадке в Канаде даже не поднимался – и благодаря слабо пригодной для десанта местности, и из-за отсутствия здесь стратегически важных центров, захват которых смог бы хоть как-то повлиять на ход войны. Вот на Аляске – это да, но единственная попытка привела к тому, что японский десант нарвался на хорошо организованное сопротивление советских войск, поддержанных авиацией. Самолеты на Аляске, правда, имелись преимущественно старых типов, но их было много, а потому японцы отложили вопрос захвата северной территории до лучших времен, которые все никак не хотели наступать.

Когда инспектировать работы прибыл лично Геринг, он был несказанно удивлен тому, какого масштаба стройку осуществил гауляйтер. Рабинович и так-то был на хорошем счету, и не только как протеже Лютьенса, а за деловые качества, но сейчас… В общем, присвоенный ему в обход стандартной процедуры чин генерал-майора хорошо отражал положение дел. И Рабинович, хоть и усмехался скептически, мундир носил с гордостью. И лишь одно портило ему настроение – то, что предки в гробу бы перевернулись. Впрочем, здесь им не пришлось испытать того, что случилось в прошлой истории, а потому совесть гауляйтера быстро успокоилась.

Базы не были закончены, а на них уже начали прибывать первые корабли. Точнее, подводные лодки, совершившие беспримерный по дальности переход. Для немцев оказалась шоком поданная кем-то из советских коллег идея о том, что субмарины могут совершать подобные переходы. Не меньшим шоком стали мероприятия, которые должны были обеспечить столь высокую автономность. Конечно, по пути имелись кое-какие базы, но их было совершенно недостаточно, равно как и транспортных субмарин. Имелись у немцев такие, перевозящие в своих танках запасы топлива. Однако адмирал Лютьенс поддержал идею русских и, запершись в кабинете с Деницем и несколькими специалистами-кораблестроителями, посвятил несколько часов расчетам.

Результатом их посиделок и стал переход субмарин через Индийский и Тихий океаны. На подводных лодках, идущих практически без боезапаса и с неполными экипажами (людей и торпеды не составляло труда перебросить через Атлантику, а потом сухопутным маршрутом по Канаде), все свободное пространство и часть балластных емкостей заполнили топливом. Это резко повышало автономность маленьких, но грозных кораблей, и благодаря этому очень скоро на канадских базах оказалось под две сотни субмарин. Три четверти немецких, остальные – советские. Еще столько же ушло навстречу флоту Лютьенса. Ну и, когда Да Зара ухитрился наложить лапу на Сингапур, четыре десятка подводных лодок отправились к нему, благо этот переход не выглядел чем-то излишне сложным.

За все время грандиозной операции по распределению подводных сил потеряно оказалось лишь две субмарины, причем обе исчезли при невыясненных обстоятельствах. И к концу лета главное было сделано. Японцы, сами того не ожидая, оказались в плотном кольце, способном нанести их флоту серьезный урон. Однако адмиралы союзников не торопились, ожидая подхода советской эскадры. Но раз уж Ямомото начал действовать первым… Что же, японцам предстояло еще узнать, с кем они связались и как опасно будить медведей.

Новая Зеландия и впрямь оказалась чрезвычайно красивым местом. Раньше Колесников видел ее только по телевизору, да еще в кино, когда смотрел приснопамятного «Властелина колец». Его вроде бы здесь снимали. Интересно, кстати, напишет здесь Толкиен свою книгу, ставшую Библией фэнтезийщиков? И остался ли жив великий Хайнлайн? Надо будет узнать, когда все закончится. Он же, помнится, Библию Хиппи написал, которые, кстати, тоже пока не появились, и неизвестно еще, появятся ли. Скорее всего, нет, уж больно изменился мир, но кто знает, кто знает… Правда, сам Колесников считал эту конкретную книгу жуткой хренью, но и без нее бывший офицер американского флота написал много хорошего и не зря считался прижизненным классиком. Надо будет узнать, и что с ним, и что с другими талантливыми писателями, которых адмирал помнил. Не сейчас, после войны, конечно, но узнать обязательно. Пока же, увы, приходилось воевать, в промежутках между трудами ратными любуясь природой.

Нет, Новая Зеландия действительно заслуживала внимания, места здесь были и впрямь невероятно красивые. Не такие, конечно, как в кино, то ли для него выбирали виды, что называется, самые-самые, то ли ракурс здесь иной. Но все равно, природа впечатляла, и Лютьенс даже подумал о том, что стоит здесь организовать на постоянной основе базу для своей яхты линейного класса, построить дом, скромненький, квадратов на тысячу, не больше, и иногда ездить сюда с семьей отдохнуть. А что, положение вполне позволяет, все поймут и наверняка отнесутся вполне адекватно. Имеет, в конце концов, один из самых могущественных людей планеты вообще и Германии в частности право отдыхать так, как сочтет нужным?

Надо признать, к этим экзотическим островам Колесников отправился не просто так. Он тупо сбежал от кучи организационных проблем, решительно перевалив их на плечи многочисленных помощников. Пускай вкалывают и учатся, а он потом даст профилактический разнос. А тем временем сам… Да елки-палки. В его детстве все мальчишки грезили экзотикой южных морей, приключениями, светящимися волнами у коралловых рифов и летучими рыбами с крыльями-плавниками. Так почему хоть раз в жизни не воспользоваться моментом? Не факт, что удастся еще раз вернуться сюда, впереди война, бой, и чем все это кончится лично для него, не предскажет ни один Нострадамус. Хотя, конечно, предсказания этого шустрого еврея, на взгляд Колесникова, были не более чем разводом легковерных и склонных к мистике современников. Но как раз это неважно, а вот официальная цель поездки – как раз наоборот, во всяком случае, в глазах подчиненных.

Пока что надо было победить и, по возможности, остаться при этом в живых. И сюда он прибыл не только отдыхать, а проинспектировать спешно созданную базу для подводных лодок. Совсем скоро, максимум через неделю, должна была начаться операция по удушению Японии, и совершенно не хотелось, чтобы все навернулось из-за какой-то мелочи. Это он, разумеется, утрировал – ничего не сорвется, не одна тут база и не одна субмарина, но все равно. Война – это процесс, в котором льется кровь. Много крови. Чем больше – тем лучше, главное, чтобы это была кровь врагов. Тут важно не перепутать, и он, адмирал Лютьенс, просто обязан проследить, чтобы не его люди умирали за Родину, а, как завещал великий Бисмарк, враги умирали за свою Родину.

Однако дело делом, а, раз уж выпала такая оказия, красотами полюбоваться тоже стоило. Тем более, цивилизация этот уголок загадить еще толком не успела. Да и было той цивилизации… Насколько помнил Колесников, вначале эти места населял какой-то практически неизученный народ, про который в его время не принято было говорить, дабы толерантно не травмировать чувств считавшихся аборигенами маори. Тех, правда, мало осталось, но все же…

Так вот, был какой-то народ, потом пришли маори и его съели. В буквальном смысле слова и поголовно. Об этом тоже не принято говорить. Потом из-за океана приплыли британцы. Эти своих противников вроде бы не ели, хотя черт их знает, этих островитян толком не поймешь. Нация просвещенных мореплавателей развлекалась по-христиански – жгла, вешала, расстреливала… Головы тех же маори с интересными татуировками коллекционировала. Нормально, в общем, развлекались ребята, душевно. Но, хоть они и победили, хозяйничали здесь относительно недолго, да и не так уж много их оказалось. Поэтому и природа сохранилась относительно неплохо, что выгодно отличало Новую Зеландию от других цивилизованных мест.

Впрочем, сейчас эту природу активно портили, причем этим в трогательном единении занимались и потомки британских поселенцев, и малость окультуренные людоеды. И ничего так вкалывали, бодро. Разумеется, к прибытию субмарин база до конца отстроена не будет, но принять подводную лодку, позволить ей пополнить запасы, дать краткий отдых экипажу – это запросто. А если война чуть затянется, то это место превратится в небольшой, но полноценный порт. Конечно, выйдет дороже, но, во-первых, война дело вообще не дешевое, а во-вторых, расходы берет на себя Австралия. Почему? А там всем очень жить хочется, и в ситуации, когда не получается отсидеться, им остается лишь примкнуть к одной из противоборствующих сторон. И они выбрали более сильную и менее жестокую – вполне, кстати, логично и предсказуемо, Колесникову этот расклад казался единственно возможным изначально.

Можно было еще немного вдохновенно пофилософствовать, напевая себе, любимому, дифирамбы по поводу столь выдающейся проницательности, но, во-первых, было лень, а во-вторых, как раз в этот момент адмирала отвлекли. От группы заливающих бетон людей отделилась одинокая фигура и решительно направилась в их сторону. Колесников прямо физически ощутил, как напряглись позади него двое морских пехотинцев. Охрану он терпеть не мог, но здесь – не немецкая военная база, где за адмирала, случись что, костьми лягут, и даже не Берлин. Здесь чужое государство, хоть и подчиненное, но враждебное. Стало быть, возможны эксцессы, когда некий молодой идиот… Ну, а дальше – вариантов масса, и не все они провальные. Вспомнить хотя бы, с чего началась Великая война. Так что на уговоры своего начальника штаба Лютьенс поддался почти сразу. Так, несколько ритуальных возражений, не более того. И теперь, сходя на берег, он вынужден был терпеть за спиной это маленькое неудобство в лице двух мордоворотов. Впрочем, к подобному быстро привыкаешь.

Правда, охрана как напряглась, так и расслабилась, да и сам адмирал тоже. Вряд ли мог представлять угрозу обладатель такой фигуры – мелковатой, хлипковатой да еще и женской. Нет, в свое время Колесникова не обошла мода на просмотр низкосортных китайских боевиков, где шустрые специалисты по рукомашеству и дрыгоножеству, обладая явным недостатком роста и мышц, творили чудеса, но кинематограф и жизнь – вещи разные. Так что на идущую к ним женщину Лютьенс смотрел спокойно.

– Хальт!

На окрик одного из морпехов женщина послушно остановилась метрах в пяти от адмирала. Лютьенс внимательно посмотрел на нее. Молодая, на вид лет двадцать пять, вряд ли больше. Судя по виду, если и англичанка, то с изрядной примесью другой крови. У тех и фигуры то жутко бесформенные, то сухие, как воблы, и лица такие, что так и хочется овса дать. Многовековой негативный отбор во всей красе. За редким исключением, конечно. Эта же, скажем так, нормальная. Ничего выдающегося, но приличная фигура и товарного вида даже без косметики (если не считать за нее несколько капелек уже подсохшей грязи) лицо. Правда, о фигуре – тут больше догадки, все же мешковатый рабочий комбинезон – одежда для женщины не лучшая.

Адмирал внимательно присмотрелся. Боится. Люто боится, но глаза не прячет, только побледнела, несмотря на загар. Ну что же, не стоит заставлять даму ждать.

– Я слушаю вас.

– Э…

Ну, вот и смешалась, решимости хватает до определенного момента. Ладно, поможем и будем надеяться, что Хелен, когда он расскажет ей об этом эпизоде, не взревнует.

– Миссис… простите, не знаю, как вас называть, – Лютьенс шагнул вперед, жестом остановив дернувшуюся было следом охрану. – Вы хотите мне что-то сказать, как я понимаю. Приступайте, не отнимайте зря свое и мое время.

Пауза затянулась ровно настолько, что Лютьенс понял: так может продолжаться до бесконечности. Девчонка, похоже, немного впала в ступор. Послать ее, что ли? А с другой стороны, интересно. Наплывали на него иногда такие вот мальчишеские приступы любопытства, и адмирал не мог сказать точно, от Колесникова они, или это все же остатки личности самого Лютьенса дают о себе знать. Помнится, такие порывы были свойственны им обоим.

– Ладно, – устало махнул рукой адмирал. Притворяться не требовалось, он и в самом деле изрядно вымотался за последние дни, больше морально, чем физически. – Пойдемте, – он повернулся к сопровождающим. – Организуйте нам чай, что ли…

Разговор они продолжили минут через пять, на террасе дома местного главы администрации. Здешний городок, больше похожий на поселок, мог похвастаться и такой достопримечательностью. Правда в этот конкретный момент, при появлении немецкого адмирала, хозяина дома вместе с семьей выставили куда подальше, рекомендовав не появляться, пока Лютьенс не отбудет на свой корабль. Тот подчинился, что выглядело крайне разумно, и в результате сейчас Колесников с удобством расположился в легком плетеном кресле, с интересом рассматривая просто, но со вкусом обставленное помещение.

В чае британцы толк, конечно, понимали… вот только Колесникову он не нравился. Так что пил тот, который любил – крепкий до черноты, с убойной дозой лимона. К его удивлению, невольная сотрапезница выпила, не поморщившись, а по тому, как она налегала на легкую закуску, адмирал понял, что она еще и голодна. Видать, кормили рабочих на этой стройке так себе, что, учитывая явное перепроизводство продовольствия, казалось полнейшей дурью. Хорошо еще, что адмиральское понятие о легкости не совпадало с таковым у большинства немцев, и в свое время пришлось затратить даже некоторые усилия, переучивая вестового. Впрочем, это, как и многие другие чудачества, списали на русскую жену. Сейчас же гора бутербродов оказалась как нельзя кстати, и англичанка уплетала их за обе щеки. Вначале, конечно, жалась, но потом распробовала, и это, как полагал адмирал, позволяло снять испуг лучше любых слов.

Однако рано или поздно кончается все, в том числе и еда. Колесников ждал терпеливо, но исключительно из вежливости и все того же любопытства. И, когда дама приговорила третью чашку чая, вежливо, но тоном, не оставляющим сомнений, что отвечать придется, спросил:

– Итак, раз вы поели, то можем приступить к делу. И для начала я бы хотел знать, во-первых, как вас зовут, а во-вторых, что у вас ко мне за разговор, настолько важный, что вы рискнули подойти ко мне напрямую. Охрана могла и выстрелить. Итак, я слушаю.

– Кейт Мара, – и замолчала, рассматривая чашку так, словно впервые видела перед собой посуду.

– Это, я так понимаю, ваше имя? – поинтересовался Лютьенс. Аккуратно подцепил вилкой с блюдца тонкий ломтик лимона. Подумал, зацепил еще три, отправил все в рот и, не морщась, принялся жевать. Кислота словно ударила в мозг, делая мысли кристально ясными. Только сейчас он почувствовал вдруг, как устал за последнее время. Обстановка поспособствовала, наверное – не мальчик все же. А второй раз стариться ой как тяжело, пусть даже организм Лютьенса, подтянутое и физически крепкое тело офицера, куда бодрее прежнего, изнеженного интеллигентским образом жизни. – Будем считать, на первый вопрос вы ответили. Слушаю дальше.

– Я хотела вас просить за… одного человека.

– Отец? Муж? Брат? Любовник? Третий племянник двоюродной сестры подруги жены зеленщика?

– Что? – С отвисшей челюстью лицо женщины выглядело презабавно.

– Это шутка. Вам знакомо такое понятие, как шутка?

– А, да-да, конечно.

– Так кто он вам?

– Брат.

– И… при чем тут я? Среди моих знакомых нет ни одного по фамилии Мара.

– Я понимаю. Просто… Просто он попал в плен к японцам. Оттуда не возвращаются, а вы… вы можете все.

Вот такая у него, оказывается, репутация теперь. Колесников опешил настолько, что не знал, смеяться, ругаться или вообще выпасть в осадок. Подумав, он сделал наиболее простое – сурово сдвинул брови и буркнул под нос:

– С чего вы это взяли?

– Это все знают. Ведь вы – сам Лютьенс, – судя по интонации, с которой это было сказано, ближайшим синонимом фамилии адмирала запросто могло оказаться Бог. Или, как вариант, дьявол. Смешно… и печально. Люди очень болезненно разочаровываются в своей вере, и результаты могут оказаться страшными. Он хорошо помнил, чем обернулось разочарование в социализме – кровавым хаосом. Сейчас, правда, вера более персонифицирована, но плюс это или минус, сказать бы не взялся. И тот факт, что его считают всемогущим совсем чужие люди, дела не меняет. Процесс уже пошел, и захлестнул он Германию, или нет – это вопрос открытый.

– Да-да, и моя настольная книга «Как управлять вселенной, не привлекая внимания санитаров», – скривился Колесников.

– Что? – его сарказм, похоже, не поняли.

– Ничего. Тоже шутка.

Вот так… Все же для большинства людей этого времени некоторые его шутки выглядели непривычно и не слишком актуально. Выручала репутация весельчака, который может что-то ляпнуть не подумав. Впрочем, с его нынешним положением в обществе он мог позволить себе все, что угодно. Ну, почти все.

Однако же, шутки шутками, а ситуация интересная складывается. И не самая приятная, кстати. Адмирал пару секунд смотрел на собеседницу тем, еще со времен преподавания отработанным, взглядом, от которого студенты начинали краснеть, бледнеть и путаться в словах. Здесь эффект получился тот же самый, но храбрая просительница, видать, и впрямь очень хотела помочь брату. Во всяком случае, историю свою, незатейливую, как перпендикуляр, изложить сумела.

Действительно банально. Когда союзные флоты долбили американцев, а их танки ползали по всяким оклахомщинам с намерением выехать на техасщину, в Юго-Восточной Азии творилось черт-те что. Еще со времен британского владычества там установилась ситуация, которой более всего подошло бы определение «бардак». Слишком уж быстро в свое время Лютьенс расковырял казавшиеся непобедимыми британские армады.

Японцы тогда, разумеется, сориентировались и смогли наложить лапу на значительную часть британских колоний. Значительную – но не все, они попросту не успели перегруппировать силы. А колониальные войска, хоть и не отличались высокой боеспособностью, кое-где вовремя получили помощь от британских доминионов. Кто поумнее, вроде тех же канадцев, деликатно отсиделись, а вот Австралия и Новая Зеландия послали своих солдат. И даже помогли британцам удержать кое-какие территории. А потом и война вроде как закончилась.

Однако преисполненные гордыни, доминионы не отозвали свои войска, и потому, когда японцы вновь полезли, те оказались вначале отрезанными, а потом и частью уничтоженными, частью плененными. И брат сидевшей перед Лютьенсом женщины оказался среди них. Вот, в принципе, и вся история. Не факт, что он даже жив остался, но утопающий хватается за соломинку, и Кейт, угодившая на принудительные работы по строительству базы (народ собирали повсюду, и попробуй, откажись), увидев перед собой немецкого адмирала, рискнула использовать свой шанс.

Лютьенс некоторое время сидел, молча обдумывая ситуацию. Абсолютно пустой и ненужный ему расклад. Но вот сидит, щеки влажные… Жалко ее, черт возьми! Так, наверное, можно пожалеть брошенного щенка. Немцы частенько бывают сентиментальны… Даже такие прожженные циники, как адмирал с закалкою из девяностых.

Колесников с трудом удержался от того, чтобы поморщиться. Хотя, кстати, мог бы и не удерживаться – какая разница? Они не на званом приеме, и перед ним не герцогиня. Однако остатки воспитания заставили удержать нейтрально-вежливую улыбку. Вот так. А ведь он стареет, раньше не стал бы даже внимания обращать на подобное. Была цель, которая оправдывала средства, и житейский цинизм, позволяющий отстраненно смотреть на чужие проблемы. А сейчас что-то, возможно, груз вновь прожитых лет, давит на мозг, не позволяя попросту выставить собеседницу и послать ее дальше цемент месить. Стареем… А ведь ему еще детей поднимать. Хелен, конечно, справится, но это плохо, когда дети растут без отца. Впрочем, нет, все к черту, и прочь из головы дурные мысли! Это усталость, надо выспаться, и все пройдет. Ты адмирал или тряпка? Соберись!

– Хорошо, – чувствуя, как фальшиво это звучит, сказал Лютьенс. – Я постараюсь что-нибудь сделать. Постараюсь – это обещаю. Что получится – это уж как повезет.

Пожалуй, бросься она сейчас целовать ему руку, он бы не удивился, но какие-то остатки гордости у женщины, наверное, еще оставались. Сидела с ровной спиной человека, сделавшего все, что только можно. И Колесников, выходя на улицу, с досадой подумал, что день безнадежно испорчен.


Капитан второго ранга Лунин, командир советской крейсерской подводной лодки К-21, был не особенно доволен судьбой, хотя и роптать на нее, пожалуй, не имело смысла. Главное, живой, а для подводника, привыкшего чувствовать над головой чудовищное давление океана, это многое значит. И все же…

В прошлую войну проявить себя ему не довелось. Нет, разумеется, когда дрались с американцами, его подводная лодка, как и многие другие, вышла на позицию и даже потопила что-то незначительное. Что – так и осталось неясным, в атаку выходить пришлось в сложных метеоусловиях, когда на море опустился густой туман. Он помог тогда приблизиться к засеченной акустиком цели незамеченными и всадить две торпеды практически в упор, так, что подводную лодку слегка контузило собственными выстрелами. Как корабль переломился пополам, Лунин в перископ тоже видел. А вот опознать, что это было, не смог, Явно что-то невоенное, но это все, что он мог сказать.

Одна сомнительной ценности победа за всю войну для подводной лодки – это, как ни крути, маловато. Тем более, для субмарины, относящейся к самой мощной из производимых в СССР моделей, во многом превосходящей немецкие аналоги. И это притом, что германские коллеги оказались куда более результативны. Впрочем, они-то начали работать первыми, а вскоре, когда американский флот был крепко бит и частью уничтожен, частью заперт на своих базах, целей просто не стало. Так что пришлось довольствоваться тем, что досталось, а для того, чтобы тебя заметили, этого было маловато. Словом, с точки зрения карьеры прошлая война оказалась малоперспективной, хотя орден Красной Звезды на груди смотрелся все же неплохо. На фоне невеликих успехов советских подводников даже потопление одной цели выглядело достижением.

Впрочем, сейчас имелся шанс, что все сложится несколько иначе. С японцами заваруха выходила серьезная, вот только когда основная часть флота уходила на восток, К-21 осталась в Мурманске – ремонт, чтоб его. Но не успел Лунин закончить поминать матерными словами инженеров, решивших не вовремя провести модернизацию, из-за которой ремонт, собственно, и затянулся, как оказалось вдруг, что не все так плохо. И вот теперь субмарина занимала позицию к востоку от Сингапура и даже успела пустить на дно какой-то транспорт. Какой, чей – выяснять не стали. Не рассмотрели в сумерках флага, а приказ был однозначен – топить всех, союзников в этих водах быть не может. И незачем никого спасать – не заслужили этого японцы. А для излечения от гуманизма сводили в полном составе на экскурсию в сингапурский лагерь. После нее даже самые ярые пацифисты становились экстремистами, и экипаж К-21 не стал исключением.

Субмарина замерла на перископной глубине, лишь проворачивая время от времени винты, чтобы компенсировать слабое течение. Точно так же где-то по соседству стояли в засаде и другие подводные лодки – завеса из тридцати подводных хищников стерегла эти воды, по которым рано или поздно пройдут вражеские корабли. Из сорока двух базирующихся на Сингапур подводных лодок лишь шесть были немецкими, два десятка – итальянскими, остальные – советскими. Учитывая, что немцев оказалось сравнительно немного, а итальянцы особо не блистали, да и с технической точки зрения их субмарины оказались так себе, у Лунина, командира единственной в этих водах подводной лодки крейсерского класса, были неплохие шансы заработать громкую славу. Нельзя сказать, чтобы он был карьеристом, но все же, все же… Плох тот солдат, что не мечтает стать генералом, а Лунин, считал себя хорошим морским офицером. И, кстати, имел на то все основания.

Все бы ничего, да погода мерзкая. Солнце, полный штиль, на пронзительно-синем небе ни облачка. Для подводника хуже нет, перископ виден издали. Даже сейчас, когда субмарина лежит в дрейфе, виден, а когда придется дать ход, поднимаемый бурун не заметит разве что слепой. И поделать с этим ничего нельзя, люди кое-как научились предсказывать погоду, но не менять ее. Оставалось ждать и надеяться, что к тому моменту, когда японцы появятся, ветер не только поднимется, но и посвежеет. А они появятся, вопрос лишь в сроках, выход эскадры и ее курс удалось засечь. Высотные разведчики барражировали на недосягаемой для японских истребителей высоте, так что перемещения японского флота для союзников тайной не являлись.

Лунин машинально погладил отполированные за годы ладонями – его ладонями – рукоятки перископа. Атаковать придется в любом случае, будет шторм или сохранится этот проклятый штиль. Впрочем, не факт, что его засекут, во всяком случае, сразу. В конце концов, в этих водах хватает… разного. Капитан усмехнулся, вспомнив, как недавно скомандовал срочное погружение, приняв фонтан, поднятый китом, за перископ вражеской субмарины. Притом, что китов и, соответственно, их фонтаны ему не раз приходилось видеть и раньше. Если перепутал он, то и японские сигнальщики могут оказаться в том же положении. А могут и не оказаться…

– Товарищ командир! – голос в переговорном устройстве забавно и в то же время неприятно искажался, но Лунин все равно моментально его узнал. За столько лет, когда экипаж практически не меняется, сложно не выучить голоса всех подчиненных назубок. – Есть контакт!

Акустики… Что контакт есть, это хорошо, а вот что именно сейчас – не очень. Впрочем, Лунин неплохо владел собой, и на лице командира не дрогнул ни один мускул.

– Кто?

– Пока неясно. Цель множественная, удаленность определить не могу, но идут в нашем направлении. Пока могу различить эсминцы и еще что-то, очень большое.

Ну да, понятно. У каждого корабля свой неповторимый «голос». Звон, который издают винты эсминцев, трудно с чем-то спутать. Лунин сам не раз его слышал. Весьма, кстати, характерная особенность – наверное, сравнительно тонкий металл корпуса резонирует, добавляя звуку колорита. Во всяком случае, что немецкие, что итальянские, что советские (последнее вообще неудивительно, строились-то они изначально по итальянским лекалам) эсминцы звучат не то чтобы одинаково, но весьма похоже. Да и американские отличаются совсем не сильно, хотя опытный акустик определит, что перед ним, «на раз». Японские корабли, правда, Лунину слышать еще не приходилось, но вряд ли различия так уж принципиальны. В Сингапуре он внимательнейшим образом рассмотрел стоящие у пирса трофеи. Ничего особенного, разве что малость компактнее своих советских аналогов.

Что там еще – видно будет, но пока ясно главное. Эсминцы, корабли стадные, поодиночке ходить не любят. Стало быть, сюда они направляются в составе соединения. Или конвой, или ударная эскадра, которая идет к Сингапуру, чтобы пощупать на прочность наглых захватчиков. И, похоже, на пути у нее сейчас только его, Лунина, подлодка. Впрочем, последнее можно исправить. Кавторанг, одессит и ветеран в неполные сорок лет, хищно потер руки. Пора уже показать и себя, и вообще, кто хозяин в этом море.

Мягко, почти незаметно шевельнулись винты, и К-21 начала разворот навстречу противнику. Но прежде всплыл на поверхность здоровенный, размером самую чуточку меньше футбольного мяча, шар. Всплыл, чтобы раскрыться и, выбросив наружу антенну, издать короткий сигнал. Вряд ли его смогут перехватить, да и перехватят – сочтут чем угодно, но не специально поданным вызовом. А ведь это он и есть – новинка, которую опробовали немцы – и передали союзникам. И само наличие сигнала, короткого и неструктурированного, означает «все ко мне». А значит, очень скоро в этом квадрате окажутся и другие подводные лодки, чтобы сообща начать охоту на крупного зверя. И задача Лунина сейчас не дать противнику уйти – ходовые качества субмарин не позволят гоняться за японскими кораблями с их почти тридцатиузловым ходом.

И вот оно, незабываемое – вражеские корабли в прицеле. Действительно, впереди эсминцы охранения. Лунин насчитал пять, но видимость, несмотря на хорошую погоду, была сильно ограничена. Перископ едва торчал из воды, чтобы сделать его как можно менее заметным, да и скорость К-21 не превышала двух узлов. Бурун от перископа при этом не создавался, так что шанс проскочить незамеченными имелся, и не такой уж плохой.

– А японцы-то непуганые, – усмехнулся Лунин, на минуту подпустив к перископу замполита, а потом вновь приникая к обшитому мягкой резиной окуляру. – Ни тебе противолодочного зигзага, ни самолетов. Прямо не уважают нас.

Замполит молча кивнул. Ему было не слишком уютно, как, впрочем, и всем остальным. Сидит в стальной бочке, вокруг многометровая толща воды – это создает немалое психологическое давление. А видеть, что происходит вокруг, может только один человек – сам командир. И от правильности его действий зависело не только выполнение приказа – он, конечно, штука важная, но до определенной степени абстрактная – но и жизни всего экипажа. И как бы ты ни доверял человеку, зависеть только и исключительно от него – тяжелое испытание для нервов.

Пожалуй, сейчас для К-21 был шанс отделаться малой кровью. Эсминцы шли не слишком быстро. Узлов двадцать, вряд ли больше. Шесть торпед в носовых аппаратах, дистанция подходящая, шансы попасть велики. А затем, после залпа, нырнуть и свалить куда подальше, и хрен их найдут. Но это всего лишь будет означать, что японцы потеряют один корабль. Не самый мощный. Может, два, но это уже удача из области научной фантастики, про такое Беляеву писать. А потом они уже будут настороже, добавят ход – и прорвутся или уйдут, инициатива будет на их стороне.

Никто не упрекнет командира, разумеется. Но позади эсминцев, это Лунин видел совершенно четко, маячили серые тени таких размеров, что дух захватывало. Крейсера…. Нет, это тоже мелочь. А вот дальше, на самой границе того, что позволял увидеть перископ, четко возвышались на фоне неба пирамиды надстроек какого-то линкора и несуразные силуэты то ли пары огромных танкеров, то ли авианосцы. Достойные цели, только вот, если подводную лодку обнаружат, вырваться из тисков уже вряд ли удастся.

Эсминцы прошли всего в паре кабельтовых от втянувшей перископ, словно осьминог щупальце в нору, и погрузившейся на пятьдесят метров подводной лодки. Вряд ли акустики врага проявляли сейчас запредельную бдительность, но все равно двигатели были остановлены, экипаж сидел тихонечко, а если необходимо было открыть рот, то все разговоры велись исключительно шепотом. Жизнь, казалось, замерла в ожидании.

То ли принятые меры оказались действенными, то ли акустики японцев недостаточно активно искали возможную угрозу, а скорее всего, то и другое вместе, но с эсминцев их не засекли. И потянулись томительные минуты ожидания, когда их единственными глазами и ушами (а также ртом, носом и тактильными ощущениями) оставался акустик К-21, замерший в своей конуре и весь превратившийся в слух. А потом отмашка – и подводная лодка начала всплывать, медленно и аккуратно.

Акустик не подвел. Эсминцы проскочили далеко вперед, крейсера японцев оказались чуть в стороне, и совсем рядом вдруг обнаружились тяжелые корабли японцев. Огромный линкор, судя по силуэту, «Конго» или его систершип, два авианосца… Нет, три авианосца. И что-то еще на заднем плане. Что? Да не все ли равно. Лунин криво усмехнулся и одними губами скомандовал:

– Атака!

Подводная лодка – не самолет, но кое-что общее у них все-таки есть. Та же долгая подготовка экипажей. Тот же мучительно долгий процесс занятия позиции – а потом секунды боя. Лунин, разворачивая субмарину носом к противнику, еще гадал несколько секунд, как поступить. Постараться ударить всеми торпедами по одному кораблю или бить так, чтобы поразить несколько. Японцы шли достаточно плотно, так что оба варианта были реализуемы. В первом случае при минимальной удаче топился любой из японских кораблей, хоть авианосец, хоть даже линкор, тем более, противоторпедная защита у них была так себе. Корабль пойдет на дно, но остальные продолжат свое движение. Во втором раскладе вряд ли удалось бы отправить на дно хоть кого-то. Одна или даже две торпеды линкору далеко не смертельны. Но в этом случае имелся серьезный шанс затормозить всю их эскадру, и тогда, можно было надеяться, остальные подводные лодки успеют к месту боя и смогут перехватить японцев. Секунду поколебавшись, Лунев выбрал именно этот вариант.

Товсь! Залп! Торпеды устремляются к цели. Это не те, что стоят обычно на вооружении советских кораблей. Те, копии итальянских, неплохи, но не более того. Для нынешней войны подоспело уже новое поколение. В СССР они, правда, еще не производятся, но ради такого случая немцы поделились. Эти снаряженные первосортной взрывчаткой стальные рыбины не мощнее и не быстрее предшественниц, но они идут к цели, не оставляя за собой следа из пузырьков, демаскирующих торпеды прежних поколений. Японцы не замечают их до самого последнего момента. Для них эта германская новинка – минус шанс уклониться, для подводной лодки – плюс шанс уйти.

Щелкают в рубке К-21 секундомеры, мерно отсчитывая время. Лодка принимает балласт и, разворачиваясь, стремительно проваливается на глубину. И все это медленно, будто киномеханик нарочно тормозит пленку, и нервы, крепкие, но отнюдь не железные, натянуты и звенят, подобно гитарным струнам. А потом глухой удар! Значит, хотя бы одна торпеда не прошла мимо цели.

Подводную лодку встряхивало еще дважды, три попадания из шести. Для торпед этого времени – совсем неплохой результат. И Лунин, как бы ни хотелось ему посмотреть на дело рук своих, рисковать не стал. То, что проходит, когда атакуешь одиночный транспорт, категорически противопоказано при встрече с целой эскадрой.

Под перископ он рискнул всплыть, лишь отойдя на две мили от места атаки. Увы, с такого расстояния толком разглядеть что-либо даже в отличную просветленную оптику оказалось нереально. Только клубы дыма, четко говорящие – японцы получили свою порцию смерти. Зато их эсминцы, как выяснилось, не дремали, и дистанция, на которую отошел Лунин, на проверку оказалась совершенно недостаточной.

Акустик успел крикнуть, Лунин – скомандовать, и подводная лодка камнем провалилась сквозь толщу воды. Над самой рубкой, чудом не задев ее винтами, пронесся японский эсминец и вывалил порцию глубинных бомб. Акустик, успев засечь момент сброса, рывком сдернул наушники, иначе оглох бы сразу и навсегда. Но и без того ему, обладающему абсолютным слухом бывшему пианисту, до армии игравшему в ресторанах, досталось. Уши музыканта куда чувствительнее, чем у большинства людей, по ним как будто молотом врезало. Впрочем, перепало и остальным.

Подводная лодка вздрогнула, будто живая. От сотрясения многие не устояли на ногах, замполита отшвырнуло и приложило о переборку, да так, что из рассеченного лба веером брызнули мелкие алые капли. Кто-то громко, во весь голос заорал, но тут же смолк – похоже, ему банально зажали рот. И правильно сделали – если не погибли сразу, значит, еще поборемся, а потому режим тишины! К-21 завершала разворот и погружалась все глубже и глубже, в ту засасывающую глубину, откуда нет возврата, но на границе которой больше шансов уцелеть.

Спасло их то, что первый из эсминцев чуть-чуть запоздал со сбросом бомб, а на втором их выставили на слишком большое заглубление. В результате первая серия разрывав легла чуть в стороне, а вторая немного ниже, чем находилась в тот момент субмарина. Рядом, совсем рядом. После этого кое у кого по штанам расплывалось пятно адреналина. Однако советские корабелы строили на совесть, и лодка выдержала, а потом как-то сразу стало полегче. То ли акустики на эсминцах мастерством не блистали, то ли у японцев нашлись дела поважнее, чем гонять одинокую субмарину. Акустик, во всяком случае, клялся, что со стороны японской эскадры до него донеслись еще несколько взрывов. Так или иначе, следующие серии бомб легли далеко в стороне, а потом эсминцы и вовсе убрались прочь. Оставалось лишь дождаться ночи и всплывать – сейчас К-21 не могла даже поднять перископ. Очевидно, он был поврежден и двигаться решительно отказывался. Да и с движением у лодки наблюдались серьезные проблемы.

В темноте, когда они все же рискнули подняться на поверхность, им удалось оценить состояние корабля. Безрадостное, надо сказать. Перископ, видимо, зацепил днищем эсминец. В результате стальная труба оказалась согнута. Несильно, на несколько градусов, но этого хватило, чтобы заклинить перископ намертво. Кроме того, подводная лодка потеряла левый винт и имела проблемы, к счастью, некритичные, с горизонтальными рулями. На фоне этого смятое ограждение рубки и куда-то исчезнувшее сорокапятимиллиметровое орудие выглядели так, мелочью. Оставалось только идти на базу и надеяться, что им никто не встретится по дороге. К-21, подобно любой субмарине своего класса, несла весьма приличное артиллерийское вооружение, однако двух ее «соток» вряд ли хватило бы, чтобы отбиться, если по пути встретится тот же эсминец или, тем паче, крейсер. Раздавят – и не поморщатся.

Однако все обошлось, и после суточного перехода Лунин смог лицезреть Сингапур, несмотря на потрепанные снарядами форты, выглядящий на удивление мирным. И уже там он узнал, чем кончился бой вообще и его атака в частности.

Он ухитрился поразить сразу два корабля – линкор и авианосец. Легкий авианосец, если быть точным. Кому что досталось, сказать трудно, но, учитывая, что линкор пострадал незначительно, отделавшись лишь креном в несколько градусов, скорее всего, он отделался единственной дырой. А вот ко второму кораблю Аматерасу развернулась всей своей по-японски изящной пятой точкой.

Когда подводные лодки, стягивающиеся к месту боя, подошли, авианосец горел. Хорошо так горел, в два огня. В носовой части вырывалось почти невидимое белое пламя, и борта, это можно было рассмотреть даже в перископы, плавились от жара. Наверное, там выгорал авиационный бензин. В кормовой же части эффектов было не меньше, просто выглядело это все иначе. Багровое пламя и видимые издали клубы дыма до небес. Авианосец медленно погружался и, судя по всему, бороться за живучесть на нем было уже некому.

Для Лунина это была победа, эффектная и яркая. Звезду Героя он заслужил честно, и даже свой линкор, как и в прошлой истории, у него теперь был. На роду ему, наверное, писано оказалось прославиться одной, но дерзкой и результативной атакой. Для остальных же подводников работа только начиналась.

Увы, К-21 смогла задержать вражескую эскадру, но передать коллегам (а подоспело их пятеро) хоть толику своей удачи не сумела. Атака получилась нескоординированной, а японцы были настороже. И результаты… не впечатляли. Смогли повредить, правда, серьезно, один крейсер. Уходил он с креном градусов тридцать, не факт, что доберется до порта. Утопили эсминец – его буквально разорвало пополам торпедой. Все же относительно небольшие размеры корабля – это не только достоинство, но и недостаток, живучесть понижается стремительно. И на этом, в принципе, успехи и ограничивались. Зато начались потери. Итальянской подводной лодке, неосторожно давшей залп, находясь на крайне малой глубине, засветили снарядом в рубку. Четыре торпеды – это десяток тонн груза, от которых субмарина рывком освободилась, и ее носовую часть подбросило. Прежде, чем принятая для балласта забортная вода уравновесила ее, край рубки на десяток секунд приподнялся над водой, и японский наводчик не сплоховал. Пятидюймовый снаряд разворотил рубку, но повреждение, к счастью, не было фатальным, и подводная лодка смогла уйти. Повезло, что ее не преследовали, японцам хватало иных забот, а то глубоко нырять итальянцам сейчас было противопоказано. И слабым утешением являлся тот факт, что именно торпеды этой подводной лодки отправили на дно японский эсминец.

Еще одной пострадавшей оказалась немецкая U-208, которой близким взрывом оторвало руль. Однако ее командир, корветтэн-кэпитэн Берг, сумел увести свою поврежденную старушку. То же самое пришлось сделать и его товарищу с U-312, на которой из-за близкого взрыва гидравлическим ударом буквально вышибло заклепки. Струи воды – зрелище неприятное и, хотя помпы справлялись, продолжать атаку становилось делом чрезвычайно опасным. В общем, малоуспешная получилась атака, хотя ни одной лодки и не было потеряно. В принципе, японцы имели все шансы их додавить, но, не зная о точном количестве «волчьей стаи», не рискнули продолжать бой и отошли. В принципе, наверное, они поступили правильно, поскольку близился вечер, а в темноте надводные корабли могли стать легкой жертвой торпедной атаки. В конце концов, даже на уже участвовавших в бою субмаринах запас торпед был далеко не расстрелян. Так это, или командующий японской эскадрой руководствовался иными соображениями, но нерешительность японцев спасла подранкам жизнь.

Из четырех поврежденных субмарин лишь U-312 могла быть приведена в порядок в относительно короткие сроки. Оставшиеся три надолго обосновались в порту, как живое напоминание об ужасах войны и переменчивости морского счастья. Но это была победа! Не потеряв ни одного человека, травмы от сотрясений не в счет, союзникам удалось не только угробить два корабля противника со всеми экипажами, и еще два повредить. Долгосрочный эффект оказался куда более впечатляющим. Опасаясь новых сюрпризов, японский флот отступил, а это значило, ни много, ни мало, что на какое-то время они потеряли контроль над всем этим районом океана, его морскими путями и ресурсной базой. И единственными вершителями судеб здесь неожиданно для всех, как и десятилетия назад, стали, пускай, древние, но не имеющие в этих водах противников дредноуты. С этого дня территория, которую японцы считали своей, начала, подобно шагреневой коже, медленно сжиматься.


После арктических льдов Канада выглядела настоящим курортом. Некоторые моряки даже купаться полезли. Остальные наблюдали за ними с оторопью, замешанной на легкой зависти. Впрочем, они тоже не остались в обиде.

Совершив тяжелейший переход, который поэты назвали бы эпическим, а пропагандисты – беспримерным, объединенный советско-итальянский флот расположился на канадских базах. Адмирал Белли, глядя на них, даже не мог точно сформулировать, видит он перед собой кучу маленьких баз или одну, но просто гигантскую. Учитывая, что сейчас между многочисленными бухтами и бухточками, в которых расположились корабли, действовали вполне приличные дороги, позволяющие оперативно добраться до любой точки базирования, он склонялся ко второму варианту. Жаль только, оснащена база оказалась так себе, но, во-первых, оперативно обеспечить что-то лучшее вряд ли было возможно, а во-вторых, для времянки большего и не требовалось. Текущий ремонт, во всяком случае, проводился быстро и без особых проблем, мощностей, а главное, квалифицированных рабочих хватало.

Вообще же, переход на их долю и впрямь выпал тяжелейший. Три эсминца и крейсер пришлось отправить после этого на Аляску, поскольку с такими повреждениями корпусов, как у них, лезть в зону боевых действий было, по меньшей мере, неразумно. И все же, они прошли, и сейчас с севера Японию подпирал мощный флот из быстроходных современных кораблей. А главное, японцы, скорее всего, о его существовании пока не знали.

Может быть, канадская база и не блистала совершенством и техническим оснащением, но зато прикрыта она была на совесть. С многочисленных аэродромов готовы были в любой момент взлететь самолеты, море патрулировали сторожевики, а ближние подступы охраняла густая завеса из подводных лодок. Пробиться к базе силами полноценного флота было, разумеется, возможно, а вот подкрасться незамеченным, хоть на корабле, хоть на самолете – это уж вряд ли.

Да и помимо обеспечения секретности жаловаться на союзников было грешно. Постарались обеспечить отдых, питание, развлечения… С последним, кстати, возник вопрос особый. Ну, с питанием все было как в лучших ресторанах, не возбранялась выпивка, но в меру, плюс всевозможные фрукты тоннами, зато понятие о досуге экипажей у русских и немцев оказалось весьма разным. И если одни понимали под этим кино, идеологически выдержанные лекции, концерты артистов и прочее в том же духе, то вторые… Ну, против кино немцы ничего не имели, концерты тоже давались. Правда, чтобы не тащить артистов из Европы, их выписали из США. На долгосрочный контракт. Только вот джаз-банды были весьма далеки от того, что хотели бы видеть советские замполиты, хотя итальянцы, к примеру, не жаловались. И все бы ничего, с различиями в музыкальной культуре еще можно примириться, но когда выяснилось, что познавательных лекций не намечается в принципе, а вместо них развернута сеть борделей… Вот тут замполиты взвыли уже по-настоящему.

Воплей насчет идеологической диверсии оказалось столько, что Белли пришлось, воспользовавшись личным присутствием на базе гауляйтера Канады, переговорить с ним на тему морали. Гауляйтер, здоровенный ирландец, оказался фигурой колоритной. Непонятно, как он вообще оказался на столь высоком посту, будто у немцев своих управленцев, грамотных и предприимчивых, мало. Однако же оказался, и, по слухам, сам Лютьенс не брезговал с ним посидеть и выпить. Последнее, кстати, говорило о многом – адмирал хоть и прост в общении, но все же немец. Не то чтобы он был излишне чопорным, но и с кем попало вот так, запросто, сидеть уж точно не будет. Так что, о гауляйтере это многое говорило. Не меньше, пожалуй, чем новенький генеральский мундир.

Так вот, гауляйтер, улыбаясь открытой, дружелюбной улыбкой, упорно не мог (или не желал) понять, какие к нему возникли претензии. Был тяжелый переход. Солдаты и матросы должны отдыхать и снимать нервное напряжение. Для этого нужны в том числе водка и женщины, любой врач скажет. Он предоставил и то, и другое. Чего еще надо-то?

Вот только создалось у Белли впечатление, что все этот ирландец понимает. Но при этом упорно не считает нужным идти хоть на какие-то уступки. Чем уж ему не угодили замполиты… В общем, пришлось разбираться с вопросом самому. Имелся соблазн решить все своей властью, но… И вот здесь-то и началось самое интересное.

Кто-то, знать бы еще только, кто именно, все же не выдержал и «настучал» на самый верх, аж в Москву. И пришла оттуда грозная писуля. Только почему-то не с приказом снять адмирала, который не пресек вовремя безобразие, и даже не с требованием разобраться и наказать. Вместо этого Белли приказывалось обеспечить максимальную боеспособность флота, и техники, и личного состава. Методы оставлялись на усмотрение адмирала. В переводе на простой язык с канцелярского это означало «делайте что хотите, война все спишет». А учитывая, какие подписи стояли под документом, возмущаться больше никто не рисковал.

Бордели остались, хотя посещение их замполиты всячески пытались упорядочить. И при этом – вот незадача – сами в них тоже потихоньку шмыгали. Когда считали, что никто не видит, естественно. Белли тихонько посмеивался, но не мешал – в конце концов, все мы люди, все мы человеки. И в бой идти всем вместе, и умирать, случись что, тоже.

А что рано или поздно сражение будет, адмирал не сомневался. Лютьенс – мужик башковитый, это признавали все. Именно мужик – о том, что происхождения знаменитый адмирал отнюдь не дворянского, известно было давно. Это не афишировалось – но и не скрывалось, просто немец оказался весьма интересен по характеру. Вроде бы и публичная фигура – но в то же время ухитряется любое общение выстраивать так, что больше слушает, чем говорит, особенно про себя, любимого. Впрочем, происхождение немца Белли волновало в последнюю очередь. Так вот, башковитый… И идея его об удушении Японии блокадой хороша. Но вот характера японцев немецкий адмирал явно не учитывает. А сам Белли хорошо понимал: сдаться в плен для японцев – позор, и это им страшнее смерти. А значит, блокадой их можно ослабить, но и только. Совсем уморить врага голодом вряд ли получится. Сражения же все равно не избежать, и надо готовиться, а значит, бордели борделями, но и учеба такая, чтобы на голову, а лучше на две превзойти своих врагов.

Впрочем, как оказалось, немецкое командование тоже не пребывало в благодушии. Через некоторое время начали прибывать немецкие пехотные офицеры, готовящие посадку солдат и погрузку техники на корабли. Сами войска (по слухам, командовал ими сам неугомонный Роммель) квартировали в сутках пути от базы, чтоб не создавать лишней нагрузки на ее инфраструктуру, но подготовить все к их быстрой переброске следовало заранее. Чем, в общем-то, немцы сейчас и занимались. Оставалось лишь поаплодировать их предусмотрительности и деловой хватке, да проводить, наконец, в море подводников. У этих было свое командование, и они Белли не подчинялись, хотя контактировали с ним постоянно. И, когда субмарины разом покинули места стоянок, оставив лишь резерв, необходимый для ротации на позициях, старый адмирал понял: началось! И когда пришел кодовый сигнал, он бестрепетной рукой извлек из сейфа запечатанный пакет, один из трех, номер которого указывался в радиограмме, и разорвал обертку.

И все же кое в чем Владимир Александрович ошибся. Начинать предстояло не морякам. Совсем на другом континенте, в паре сотен километров от линии фронта и в десятке от побережья, посреди глухой тайги уютно расположилась крупная стройка. Место тихое, спокойное, единственная, пожалуй, серьезная и толком не решаемая проблема – клещи, упорно разносящие энцефалит. Впрочем, профилактика в виде обрызгивания ядом окрестностей со старенького бипланчика, от чего дохли не столько клещи, сколько мухи с бабочками и прочими шмелями, да в виде плотной одежды свела потери от болезни к минимуму. Ну и медицинская служба оказалась поставлена неплохо.

С рабочей силой проблемы не было. Пригнали целую толпу осужденных, в основном свеженьких, из недавно присоединенных областей Западной Украины и Прибалтики. Нашлись там кадры, решившие, что с «москалями» надо бороться. Почему? А черт их знает. Однако сработали быстро и жестко, методом коллективной ответственности. Один натворил – разбираться не станут, в распыл, а точнее, на дальние стройки, пойдет весь хутор. Или село – тут уж кому как повезет. Сработало неплохо, порядок навели моментально. А с учетом секретности производимых работ такая рабсила была выгодна вдвойне. Случись что – этих не жалко.

И работа закипела. День и ночь на проселочной дороге ревели моторы, и мощные грузовики, построенные на вывезенных из Америки заводах, тащили бетонные блоки и плиты, стальные швеллеры, цистерны с химикатами и еще тысячу и одну мелочь, необходимую для строительства. Чего? А вот про это лучше не спрашивать, а то вежливый до оскомины офицер в фуражке с синим околышем подойдет и задаст вопрос – а с какой это целью простой водитель интересуется, что и зачем здесь творится? И может так получиться, бывали прецеденты, что вернется тот водитель сюда же, но совсем в ином качестве.

И стройка продвигалась ударными темпами. Начавшись еще год назад ни шатко, ни валко, с началом войны она активизировалась до безобразия. И вот, в один прекрасный день, работы завершились. Не все, разумеется. Где-то еще валили лес, строили здания, но главное уже было построено. То, что в будущем должно превратиться в первый на планете космодром, сейчас предстало в чуть иной, но не менее важной ипостаси – стартовой площадки для баллистических ракет.

Два очень не ладящих друг с другом человека, оба с тяжелыми характерами и задатками лидеров, оба таланты и энтузиасты ракетного дела, ухитрились справиться с задачей. Ничего удивительного, деваться им, в общем-то, было некуда. Просто потому, что с обоими в свое время провели беседы. В разных кабинетах и разные люди, но примерно об одном и том же.

Вернеру фон Брауну, талантливому инженеру, еще несколько лет назад не знающему, как заставить руководство Рейха поверить в перспективы того, что он предлагает, открытым текстом сказали: неограниченное финансирование под конкретную работу. Если точнее – боевые ракеты. Будет результат – будут и деньги на дальнейшее развитие программы. Ну а нет – что же, отставка и забвение. Сергею Павловичу Королеву, еще не оправившемуся окончательно после лагерных харчей (а что делать, если тебе выдают деньги на самолеты, ты их и тратить должен на самолеты, а не на ракетную тематику, ибо нецелевое использование средств – дело уголовно наказуемое), сказали примерно то же самое. Добавив разве что о перспективах нового посещения мест, не столь отдаленных.

Естественно, ни тот, ни другой и подумать не могли, что те, кто ставил перед ними задачи, в перспективах ракет и их возможного применения разбираются как бы не лучше самих генеральных конструкторов. Однако это были уже недостойные внимания мелочи. Главное, оба взялись за работу с завидными энергией и энтузиазмом. И неудивительно, что результат они получили.

Фау-1, крылатые ракеты, уже располагались на оборудованных позициях во Владивостоке. Получились они (лично, хоть и негласно, курировавший ракетное направление Колесников был в этом уверен) даже лучше, чем в прошлой истории. Адмирал не помнил, как далеко летали первенцы германского ракетостроения в прошлой истории, но здесь и сейчас они могли дотянуться до любой точки Японии. Ну и помимо этого у них имелись кое-какие важные достоинства. Во всяком случае, этой версией самолета-снаряда можно было лупить не только по целям, занимающим большую площадь, вроде города или военной базы, но и по кораблям. Так что Фау планировалось использовать не только в качестве наступательного оружия, но и, случись нужда, в качестве оружия береговой обороны. Получить тонну взрывчатки в борт – не подарок даже для линкора, а уж цели, хуже бронированные, но куда более солидные, вроде авианосцев, и вовсе рискуют после знакомства с ними отправиться в металлолом. А вот на таежной стартовой площадке устанавливались совсем другие ракеты, куда страшнее предыдущих.

Над баллистическими ракетами работали в чем-то совместно, в чем-то порознь. Как следствие, и результатов получили два, оба, впрочем, удовлетворяющие военных. Фау-2 вышла легче и компактнее, РБС-1, то есть ракета баллистическая самонаводящаяся, дешевле, технологичнее и проще в производстве. По мощности же заряда и дальности ракеты различались столь незначительно, что об этом и упоминать не стоило. В результате изделия Брауна начали строить в Германии, а детища Королева – в СССР. Тут сыграли роль и собственная гордость стран, и вполне прагматичные размышления о том, что развитие двух разных, конкурирующих школ даст больше результатов. И сейчас они вполне мирно уживались на стартовых площадках. Как, впрочем, и их конструкторы – значимость момента перевесила взаимную неприязнь.

– Ну, что скажете, Сергей Паффлофич? – Русский язык давался Брауну не то чтобы с трудом, но и не слишком легко. Да и не усердствовал он в нем особо, стараясь изгонять акцент. – Не опозоримся?

– Не должны, – Королев ласково, будто живо существо, погладил окрашенный восходом в мягкие, совсем не военные тона металлический бок ракеты. – Не имеем права.

– Это да… – задумчиво отозвался фон Браун и замолчал. Потом вздохнул: – Пора ф укрытие. Двадцать минут.

– Идите, я догоню.

Фон Браун быстро зашагал прочь, а Королев еще некоторое время стоял, с легкой грустью глядя на ракету. Так, наверное, смотрят на детей, когда провожают их… навсегда. А потом он развернулся на каблуках и решительно пошел за немцем. Не оглядываясь.

Старт ракет они наблюдали из укрытия, более всего напоминающего мощный бетонный дот. В принципе, это сооружение дотом и являлось. Большим, с толстыми железобетонными стенами и узкими окнами-бойницами. Единственная разница, пожалуй, – аппаратура. На столах, на стенах… Хотя и пулеметам место нашлось. Правда, стояли они пока в оружейной комнате, но, случись нужда, в считанные минуты могли быть установлены возле окон, чтобы встретить потенциального агрессора шквалом свинца. Те, кто строил это сооружение, не страдали ни человеколюбием, ни паранойей, они просто делали свою работу и старались предусмотреть все возможные варианты, в том числе и нападение, к примеру, разведывательно-диверсионной группы японцев. И потому охрана силами войск НКВД, точнее, пограничников, обученных и готовых ко всему, здесь имелась. И хорошо замаскированные пулеметные точки. И броневики. И даже пара танков, заботливо прикрытых от чужих глаз маскировочными сетями. Ну, и этот вот дот, в котором можно было держать оборону столько, сколько потребуется. Но сейчас закопанная в землю крепость использовалась по прямому назначению – из нее был отдан приказ, дающий начало войне нового поколения.

Ракеты ушли дружно, оставляя за собой огненные столбы. Зрелище вышло более чем впечатляющее – все же почти четыре сотни ракет одновременно. Вздрогнули вековые кедры, когда в них ударила волна горячего воздуха, и, оставляя за собой длинные огненные хвосты, жутковатые порождения человеческого гения отправились в свой первый и последний полет.

Разумеется, не все прошло гладко. Буквально в сотне метров от земли одна из ракет вильнула в сторону и буквально нырнула вниз. Мощный столб огня и дыма от не успевшего сгореть топлива получился более чем впечатляющим. Еще одна взорвалась в воздухе, окрасив небо огненной кляксой. Но все же это были мелочи. Полпроцента – неприятно, однако вполне приемлемо при ожидаемых трех-пяти. И Королев, повернувшись к немецкому коллеге, тяжело, но притом облегченно вздохнул:

– Поздравляю вас, Вернер. У нас получилось.

В руке у генерального конструктора русских словно бы сама по себе материализовалась фляга. Браун лишь хмыкнул в ответ про склонность русских обмывать все и вся, но отказываться не стал. Тем более, расторопный лейтенант из охраны уже расставлял на столе немудреную закуску. И обжигающая жидкость хлынула вниз по пищеводам, а сверху, вдогон, пошли вначале традиционные соленые огурчики, а потом и другие вкусности, благо здесь, в тайге, встречались деликатесы, по сравнению с которыми все, что можно было найти в ресторанах больших городов, частенько меркло. Два человека, только что совершившие большой шаг к главному делу своей жизни, сидели и вновь переживали происшедшее, мирно и вполне по-дружески беседуя. Завтра они вновь станут соперниками, готовыми спорить и орать друг на друга до хрипоты, но сейчас все это было на короткое время забыто и оба великих ракетчика могли себе позволить просто отдохнуть.

А пока отцы-основатели снимали нервное напряжение, их детища продолжали свой путь. Вначале в стратосферу. Технически могли бы и на низкую орбиту, но сейчас этого не требовалось. Потом, круто развернувшись в верхней точке, огненные стрелы ракет устремились вниз. Если бы кто-то наблюдал это, он бы наверняка остался впечатлен зрелищем первой в истории массированной ракетной атаки до конца жизни.

Естественно, не все ракеты нашли свою цель – оно еще было несовершенно, это сверхоружие будущего. Часть упала в море, сколько-то взорвались, расплескав эффектные, но, увы, бесполезные огненные столбы на склонах японских гор. Однако все это были мелочи. Колесников-Лютьенс в свое время не зря настаивал на том, что ракет должно быть много. Он-то помнил из истории, что одиночные пуски ракет продемонстрировали высоту германской инженерной мысли, но особого эффекта не имели. Так, легкий пропагандистский, и не более того. Новое оружие должно применяться так, чтобы получить и военный, и моральный эффект, причем как можно больший, в этом адмирал-математик был совершенно уверен. И, разумеется, оказался прав.

Токио, столица Японии, город, ни разу до прошлой войны, когда к нему несколько раз прорывались американские самолеты, не подвергавшийся вражеской бомбардировке, исчез. Более трехсот ракет накрыли его сплошным ковром, и пламя взлетело до небес. Хлипкие конструкции, по какому-то недоразумению называемые японцами домами, полыхали весело и радостно. Капитальные сооружения в порту горели не столь охотно, однако их предел сопротивления огню тоже не впечатлял. Корчились в огне гигантские краны, сгорали и взрывались склады. Промзона Токио вообще превратилась в перепаханную воронками груду непонятно чего. Потомки назвали бы это постапокалиптическим пейзажем и были бы правы. И, естественно, сложно позавидовать людям, оказавшимся в центре этого хаоса.

Удар, нанесенный на рассвете, застал жителей японской столицы в своих постелях. Многие так и умерли, не проснувшись, и им, надо признать, еще повезло. Тем, кто проснулся – ослепленным, обожженным, оглушенным, – пришлось метаться среди языков огня. Стремительно разгорающееся пламя, находя все новую и новую пищу среди деревянных построек, уже начало закручиваться ужасающей дымной спиралью. Там, внутри, выгорающий кислород создавал зону низкого давления, и в эту воронку засасывало все, что оказалось поблизости – воздух, мебель, людей… Восходящее солнце не могло пробиться сквозь клубящееся марево. Сегодня оно всходило для всех – но не для японцев.

Однако и это был еще не конец. Пока оба генеральных конструктора радостно запускали свои новые игрушки, ракетные батареи Владивостока тоже дали залп. Фау-1 не были столь впечатляющи, как «младшие сестры», зато несли заряд даже больший, чем баллистические ракеты. И выпустили их в полтора раза больше – шесть сотен, благо это изделие промышленность успела освоить давным-давно. В принципе, из-за освоенности, что некоторые деятели от теории войны несправедливо считали устарелостью, залп дали без лишней помпы. Просто из штаба прилетел приказ, и офицеры в невысоких, в общем-то, чинах дали отмашку.

Крылатые ракеты летят куда медленнее баллистических, поэтому они добрались до цели, когда Токио уже догорал. Также в полете были понесены некоторые потери, причем несколько ракет сбили оказавшиеся в воздухе японские истребители. Однако и здесь все прошло, что называется, в пределах допустимого. И, когда ракеты все же достигли цели, то под их ударом весело заполыхал город Нагасаки.

С военной точки зрения второй удар оказался намного результативнее первого. Нагасаки, крупный порт и военно-морская база, оказался после него фактически исключен из военной инфраструктуры страны. Людские потери, правда, оказались меньше, чем в Токио, но в порту были уничтожены четыре крупных корабля – крейсер, у которого после прямого попадания ракеты произошла последовательная детонация боезапаса в погребах башен главного калибра, и три эсминца. Причем один из эсминцев оказался переломлен пополам весьма удачно рухнувшим портовым краном. Также погибли или пострадали несколько легких кораблей, и сгорела дюжина транспортов. Вдобавок, одна ракета угодила в казарму и разом отправила кого к Аматерасу, а кого на госпитальную койку, не меньше батальона солдат.

В общем, веселье получилось знатное. А еще, и об этом узнали намного позже, на складах, в огне, выгорели фарфоровые контейнеры, заряженные умельцами из Отряда 731. Бактериологическое оружие, проще говоря. Зачем их доставили в Нагасаки, установить так и не удалось, но история любит повторяться[3].

Увы, огонь пожара – далеко не то же самое, что испепеляющее пламя ядерного взрыва. Что-то уцелело, и уже спустя неделю то, что раньше называлось городом Нагасаки, оказалось охвачено эпидемией сибирской язвы. Единственное, что смогли сделать японские власти, это блокировать его войсками, и солдаты стреляли в любого, кто пытался покинуть город. Смертность среди населения превысила девяносто пять процентов…

Практически для любого[4], считающего себя цивилизованным, государства два столь впечатляющих по силе и жестокости удара явились бы поводом, как минимум, озаботиться вопросом скорейшего заключения мира. Хотя бы из чувства самосохранения, что ли. Для государств, менее цивилизованных, такие удары послужили бы четким сигналом, что все, пора разбегаться. На японцев же этот показательный удар произвел, скорее, обратный эффект и привел к массовой, хотя и истеричной вспышке патриотизма. В такой ситуации вопрос об окончании войны ими даже не поднимался, чего, собственно, их противники, твердо решившие дожать наглых азиатов, и добивались.


– Ну что, живой?

В ответ на вопрос раздалось только нечленораздельное «М-м-м…» и бульканье – Курт Борман с трудом дотянулся до ведра с холодной, только из колодца, водой и теперь вливал его в себя, кружку за кружкой. Да, погуляли…

Петров, в отличие от товарища, чувствовал себя относительно неплохо. То ли опыта больше, то ли закусывал лучше. Но голова все равно была тяжелая, и сушняк свежеиспеченного подполковника тоже одолевал. Впрочем, пригодилось мастерство стратегического планирования – Бормана он разбудил только после того, как напился сам. Ну, и еще постоял, окунув голову в бочку с водой. Та, правда, была уже малость застоявшаяся, тепловатая, и вообще, в ней кто-то поселился и шустро плавал, но лучше так, чем никак, и стягивающие голову Петрова сразу после пробуждения стальные обручи если и не исчезли совсем, то вроде бы хоть давили не так сильно.

Курт наконец справился с непослушным телом и сидел теперь, разглядывая окружающее пространство мутными глазами. Сфокусировать взгляд на чем-то конкретном ему упорно не удавалось. Однако тут вошла хозяйка, высокая, крепкая женщина лет сорока, хмыкнула что-то и выставила на стол здоровенную стеклянную банку с мутной жидкостью.

Реакция у немца оказалась на высоте. Прежде чем его русский товарищ успел среагировать, он загреб едва слушающимися руками посудину и тут же к ней присосался. По лицу Бормана растекалось неземное блаженство человека, познавшего прелесть настоящего огуречного рассола.

Когда они спускались с высокого крыльца, оба выглядели почти нормальными. Разве что лицо у Петрова было чуть краснее, а у Бормана чуть бледнее обычного. И до штаба, а по совместительству резиденции комдива, добрались быстро и без происшествий. Командир дивизии полковник Иванов, высокий, крепко сбитый здоровяк, как раз сидел за столом и с аппетитом кушал, что бог послал. А послал бог столько, что кто другой, не обладающий столь впечатляющими кондициями, мог и лопнуть. Ну да ничего страшного. Во-первых, серьезно потрепанная в боях дивизия была отведена в тыл, на переформирование, а во-вторых, снабжение у них в этот раз оказалось исключительно хорошим. То ли что-то сдохло, то ли в Москве интендантов стали пачками расстреливать, но с питанием армия проблем не имела.

– О! Орлы! – полковник, не вставая, махнул им рукой. – Давайте, заходите, присаживайтесь. Обедать будете?

Офицеры дружно замотали головами, от чего обоих слегка замутило. Иванов понимающе хмыкнул и не стал настаивать. Как-никак, сам вчера принимал участие в торжестве. Петров невольно скосил глаза и лишний раз убедился, что ничего ему не приснилось и орден Ленина все так же оттягивает ткань на груди. Его, в принципе, вчера и обмывали. Ну и новые погоны, естественно.

Вот так, спонтанная, в общем-то, операция по вытаскиванию из окружения летного генерала благодаря толике мозгов и огромной порции везения обернулась выводом из окружения своих частей и разгромом довольно крупного соединения японцев. Насколько крупного, Петров даже и не понял, потому что пленного у них тут же забрали орлы из штаба фронта. Судя по всему, важная птица – присланный за ним аж целый майор НКВД прямо ухал от восторга. Ну и, косвенно, это подтверждалось еще и тем, что на их участке фронта наступило почти полное затишье – видимо, японцам просто нечем было атаковать.

По-хорошему, их лихой рейд тянул на Красную Звезду, это изрядно послуживший и повоевавший майор знал точно. Однако наверху посчитали иначе. Петров оглянуться не успел, как был награжден орденом Ленина, а сверху ему упали еще и новые погоны. Борман с удивлением узнал, что ему полагалось Красное Знамя. Правда, в звании не повысили – немецкая канцелярщина очень могуча и нетороплива. То есть, несмотря на запрос из Москвы и клятвенное обещание родного командования, раньше чем через пару месяцев вопрос не решится. Но и через два месяца – тоже неплохо. Впрочем, и остальных участников, и офицеров, и солдат, наградами не обошли. А потом отправили в тыл, поскольку дивизия потеряла убитыми и ранеными больше половины личного состава и три четверти танков. Здесь, на новом месте, и состоялось вчера награждение, и какой-то генерал со столичным лоском, но притом вполне искренним восхищением на лице, долго тряс молодому подполковнику руку. Ну что же, приятно, и это надо было отметить. Вот и отмечали половину ночи.

– Ладно, вижу, вам пока не до меня, – усмехнулся Иванов. Он, по слухам, был из семьи какого-то дореволюционного еще профессора, но идти по стопам отца не захотел. Вместо того чтобы самозабвенно грызть гранит науки и впоследствии поразить ничем не заслуживший такого обращения мир парой сомнительных (а может, и вполне реальных) открытий, романтически настроенный молодой человек пошел в военное училище, которое, благодаря хорошему начальному образованию, окончил в числе лучших. Потом служил под началом Буденного, Уберовича, о чем, правда, не любил вспоминать, успел погеройствовать при Хасане, проявил себя в Американскую кампанию… В общем, вполне себе вызывающий уважение путь боевого офицера. Вот только речь его до сих пор некоторым казалась тяжеловатой из-за привычных с детства интеллигентных оборотов. – Поэтому давайте так, обормоты. Приводите себя в порядок, и через три часа жду здесь же, но бодрыми, веселыми и готовыми к свершениям. Буду ставить вам новую задачу.

Ну, три часа – срок, конечно, небольшой, но молодые и крепкие мужчины справились, нанеся при этом жуткий ущерб хозяйским запасам рассола. Во всяком случае, когда они вновь заходили в штаб, то впечатления упырей из европейских сказок уже не производили. Скорее уж, истинных офицеров – досиня выбритых, слегка пьяных, и готовых обсудить любую тему, от Баха до Фейербаха.

– Ну, что, явились, организмы? – добродушно ухмыльнулся Иванов. Остальные собравшиеся тоже скорчили гримасы разной степени вежливости. Впрочем, большинство выглядело не лучше – пили-то вместе. Это у полковника комплекция такая, что бочку можно влить, большинство же подобным, увы, похвастаться не могло.

Впрочем, дело оказалось простым. На словах, во всяком случае. Их дивизию переводили в категорию штурмовых, усиливая ради такого дела танковым полком. А кого ставить во главе такого полка? Ну, разумеется, героя дня, только что продемонстрировавшего, как он может в безвыходной (ну ладно, ладно, просто тяжелой, но в «Правде» газетчики выразились именно так) ситуации с минимальными потерями обеспечить эффектную победу. В общем, карьера во всей своей красе, сопровождаемая взглядами сослуживцев – одобрительными, завистливыми (таких, к счастью, наблюдалось немного) и откровенно сочувствующими. Последних оказалось большинство, и было от чего.

Полка, как такового, еще не было. Имелось твердое обещание Черняховского, а этот генерал слово держит. Но… что он обещал? Людей и технику? Неизвестно, какую технику, и непонятно, каких людей, скорее всего, новичков, которых только-только обучили, но в бою еще не обкатывали. И на формирование полка отводилось две недели – безумно мало времени…

Однако приказы не обсуждают, их исполняют, поэтому следующие две недели для Петрова закономерно превратились в вялотекущий ад. Хорошо еще, Иванов, понимая ситуацию, разрешил Петрову не формировать часть с нуля, а развернуть его батальон до штатов полка. Это серьезно облегчило задачу, плюс ко всему, техника и люди пошли буквально с первого дня. Неплохая техника, кстати, новенькая, только с заводов. Но все равно, полк – это не только люди и техника. Это свой штаб, своя служба разведки, интенданты, технические службы и еще тысяча и одна мелочь. Проще перечислить, чего там нет. А ведь остается еще куча бумажной работы. Хорошо еще, Петров догадался перевалить ее на Бормана – тот, во-первых, как и большинство немцев был в таких вещах грамотен и аккуратен, а во-вторых, с тевтонской непреклонностью построил штабных, заставив их пахать, как проклятых. Помощь от него вышла колоссальная, да и остальные, вроде командиров рот, оказавшихся вдруг комбатами, тоже не сопли жевали, но все равно, спать у Петрова получалось часа по три в сутки, и то, если повезет. А уж о боевой слаженности нового подразделения и говорить не приходилось. Ее придется отрабатывать под огнем вражеских орудий и платить кровью за ошибки.

Впрочем, на проверку все оказалось не столь уж страшно. Их не трогали еще дней десять, и все это время Петров гонял своих подчиненных в хвост и в гриву. Обкатывали новую технику, пристреливали орудия, учились взаимодействовать друг с другом. Зампотех на говно исходил и потерял сон – если Т-44 были машинами весьма надежными, с конструкцией, отработанной в основе своей еще на прошедших прошлую войну и годы службы Т-34, то ИСы… У-у, ИС-3 машина, конечно, грозная, вот только в серию он пошел только-только и, при всех своих достоинствах, обладал серьезным недостатком. Проще говоря, танк был достаточно «сырой», и проблемы вылезали с заслуживающей лучшего применения регулярностью. К тому же качество сборки на многих советских заводах тоже не блистало… Хорошо еще, опыт эксплуатации этих танков имелся, но все равно механики ходили так, словно руки у них оттянуло до земли.

Но всему хорошему рано или поздно приходит конец. И вот – гремя огнем, сметая блеском стали… Ревя дизелями, танки рванулись вперед, а справа и слева от них пошли в атаку соседние дивизии. Первое большое наступление Советской армии в этой войне началось.

Как выяснилось уже намного позже, сама идея такого наступления была ошибочной. В японской армии тоже служили не дураки, которые прекрасно поняли, что раз уж собственная попытка наступать захлебнулась, то рано или поздно пойдет обратная волна, остановить которую будет чрезвычайно сложно. Особенно когда местность в основном равнинная, удобная для использования танков. А значит, у советских войск, в которые новая техника поступала непрерывным потоком, будет серьезное преимущество, тогда как японцам восполнить потери было попросту нечем. Слишком велики оказались потери именно в технике, и, хотя часть подбитых машин удалось восстановить, это все равно выглядело каплей в море. Обычно после того, как в танк попадал стодвадцатидвухмиллиметровый снаряд, восстанавливать было уже нечего. Так что танковые сражения сейчас стали для японской армии строго противопоказаны.

Можно было, конечно, упереться рогом и стоять насмерть, это вполне соответствовало кодексу бусидо. Вот только на этот раз в японском штабе возобладали иные настроения. Чем может кончиться слепое преклонение героическим наставлениям давным-давно сгинувших предков, стало ясно уже во время провала наступления, когда потери никак не перекрывались достигнутыми успехами. И потому действия японского командования приобрели на удивление осмысленный характер.

Вместо того чтобы устраивать сражение, японцы… отступили. Впереди остались только сформированные из китайцев колониальные части, многочисленные, но малостойкие, а потому в бою особой ценностью не обладающие. А чтобы подбодрить их и внушить необходимость стоять до конца, позади разместились мобильные японские заградотряды, до предела насыщенные пулеметами. Перспектива угодить под их огонь в случае попытки несанкционированного отступления здорово поднимала боевой дух кому угодно, и китайцы исключением не являлись.

Основные же войска отвели назад, за спешно выстроенную линию обороны. Здесь японские военные инженеры совершили небольшое, но крайне необходимое сейчас чудо. Верно оценив ситуацию, японцы пришли к выводу, что наступление у советских войск сможет развиваться на сравнительно узком участке фронта – в иных местах рельеф местности не давал Черняховскому и спешно прибывшему на этот участок фронта Рокоссовскому в полной мере использовать свое главное преимущество – танки. И выход из этого участка, узкое «бутылочное горлышко», через которое советским танкистам предстояло выйти на оперативный простор, они заткнули мощными укреплениями. Их наступление еще продолжалось, а они уже строили – понимали, чем дело кончится. Когда же линия фронта стабилизировалась, работы были продолжены с утроенной энергией. Согнали живую силу, благо китайцев под рукой, как всегда, хватало, и выстроили полноценный укрепрайон, с тяжелой артиллерией и мощными дотами. В эти доты наступающие советские части, достаточно легко разметав китайских вояк, и врезались. Уперлись лбом и забуксовали.

Как это ни удивительно, кое-что советская армия толком делать не умела. Она была неплохо подготовлена, отлично мотивирована и прекрасно оснащена. Опыт боевых действий, и наступательных, и оборонительных, тоже имелся серьезный. Вот только прогрызать глубоко эшелонированную, современную линию обороны советским солдатам практически не приходилось. В Американскую кампанию таких и не встречалось, там война имела в основном маневренный характер. Правда, не прошло и десяти лет с тех пор, как они взламывали линию Маннергейма, но там имелась своя специфика. Главное же, здесь и сейчас никто не рассчитывал наткнуться на такое, и прислать специалистов попросту не сочли нужным. Результат вышел соответствующий.

Таких потерь, как в день первого штурма Полосы Накамуры, советские танковые части не несли даже в самые жаркие дни встречных боев с японскими механизированными частями. Пространство перед дотами было натурально заставлено разбитой и сгоревшей техникой. Танки подрывались на густо и бессистемно выставленных минах, их расстреливали в упор из дотов, добавляла свою лепту и тяжелая артиллерия японцев, вполне профессионально работающая с закрытых позиций. Группировка, с таким трудом переброшенная через всю страну и насыщенная техникой, на глазах теряла боеспособность.

Разумеется, атакующие не остались в долгу. Там, где доты, хорошо, кстати, замаскированные, удавалось обнаружить, их расстреливали артиллерией. Прорвавшиеся сквозь минные поля танки в упор разбивали их из своих орудий и заливали жидким пламенем из огнеметов. Пехота забрасывала их гранатами, а врываясь в траншеи, устраивала там жуткую резню. Русская школа штыкового боя некогда заслуженно считалась лучшей в мире, и советские солдаты продемонстрировали, что не растеряли наследия предков. Однако все это, и мастерство танкистов, и храбрость пехоты, оказалось напрасным. С огромными потерями удалось прорвать только первую линию укреплений, для штурма второй сил уже не было.

Однако на этом сюрпризы японцев не закончились. Как оказалось, они смогли, держа все в строжайшем секрете, перебросить около двухсот танков, соскребя их, наверное, где только можно. Двести «Шерманов» вроде бы и не слишком много, но дорога ложка к обеду. И когда советские войска завязли в вязкой, будто из пластилина, обороне японцев, им во фланг был нанесен мощный удар, отрезавший штурмующие части от тыловых подразделений.

От разгрома советские части спасло лишь то, что японцы сами во многом были дилетантами. Крупномасштабных операций по окружению и разгрому противника они проводить толком не умели – просто не на ком было тренироваться. Не считать же за таковых китайцев? Их-то японцы били много раз и по-всякому, но те в ситуациях, подобных сложившейся здесь и сейчас, просто разбегались, бросая оружие и технику, либо, что случалось куда реже, мелкими группами старались просочиться через японские порядки до того, как окружение из оперативного станет сплошным. Подспудно генералы Страны восходящего солнца полагали, что нечто подобное произойдет и с советскими войсками. В их психологии было намертво закреплено, что в безвыходной ситуации только японцы будут сражаться до конца, для остальных же плен и позор – единственный возможный путь. События последних месяцев могли бы избавить самураев от подобных заблуждений. Кое-кого и избавило, особенно тех, кто дрался на передовой, но далеко не всех. И такое самомнение оказалось весьма чревато.

Оказавшись в окружении, советские части уперлись рогом. Хорошим таким, крепким рогом – техники у них, хотя и было теперь недостаточно для продолжения наступления, вполне хватало для организации прочной обороны. Тем более, авиация смогла наконец подавить большую часть японских крупнокалиберных батарей, так подгадивших в начале сражения. И если для окружения японских войск, в первую очередь предельно насыщенной орудиями и пулеметами пехоты, еще хватило, то для развития успеха – нет.

Правда, у командования японцев оставался еще и план «Б», предусматривавший развитие наступления в направлении, откуда наносили удар русские. Там, по всем подсчетам, не оставалось серьезных войск – так, тыловые части и жиденькие резервы. Так оно, в общем-то, и получилось. Рокоссовский, будучи уверен в своем превосходстве, как азартный игрок бросил на карту все, оставив лишь немногочисленные резервы, находящиеся сейчас на марше. Словно исполинская коса, японские танки рванулись вперед, а следом шла пехота, как потом подсчитали, около шестидесяти тысяч человек. Более чем достаточно…

Говорят, что нашла коса на камень… Этим камнем стала дивизия НКВД, идущая во втором эшелоне. Задачами ее, вообще-то, были предотвращение диверсий, борьба с вражеской разведкой, конвойные функции, словом, что угодно, но не противостояние вражеской бронетехнике. Однако, когда пришла нужда, солдаты в старомодной форме показали, что не зря едят хлеб и ни мужеством, ни подготовкой не уступят тем, кто полег во время штурма японских укреплений. Вооруженные только стрелковым оружием, они сумели не только замедлить продвижение японцев, но и местами обратить их в бегство. Наступление противника остановилось… ненадолго. Но ценой гибели трех четвертей личного состава дивизия дала время развернуться в боевые порядки второму эшелону. Японские танки встретили успевшие окопаться противотанковые батареи и подвижные механизированные группы, в воздух поднялись остатки авиации. Наступление самураев захлебнулось, не успев толком начаться, и советские войска встречным ударом пробились к своей окруженной группировке. Получившийся в результате коридор оказался не слишком широким, но позволил наладить снабжение топливом, продовольствием и боеприпасами, эвакуацию раненых и доставку подкреплений. На такой минорной ноте фронт вновь стабилизировался, на этот раз надолго.

Слабым утешением для Рокоссовского стал тот факт, что удар, нанесенный со стороны Владивостока, который осуществил его старый соперник Жуков, также закончился полной неудачей. Георгий Константинович, полководец талантливый и решительный, считался экспертом по японцам – просто потому, что он их уже бил и получалось у него куда как неплохо. Однако на этот раз военное счастье продемонстрировало изменчивость, и расклады вышли совсем иными.

Армия, с которой пришлось столкнуться Жукову, отличалась от той, которую он бил раньше, как небо от земли. В тридцатые годы японские войска представляли собой не самую лучшую картину. Отлично подготовленные солдаты – и отвратительный командный состав при поддержке не первой свежести техники. Против нее Жуков оперировал элитными подразделениями Красной армии, что и обеспечило ему успех. Закостеневшие в уставах двадцатилетней давности и не сталкивавшиеся с равным противником лет тридцать, японские командиры не смогли оказать достойного сопротивления восходящей звезде советских вооруженных сил. Вот только сейчас все было иначе.

Армия, противостоящая Жукову, была крепкой, с хорошо подогнанными частями машиной. Не совершенной, разумеется, но имеющей серьезный опыт войны с американцами, которые кто угодно, но не слабаки и не трусы. В той же войне вырос новый комсостав до дивизионного уровня включительно, а техническое оснащение совершило вперед даже не шаг – скачок. В общем, это была хорошо обученная, опытная, прекрасно оснащенная современная армия.

У Жукова же дела обстояли далеко не так хорошо, как в прошлый раз. Войска-то у него имелись, и вполне приличные, оснащенные как минимум не хуже японских, но вот с личным составом вышла проблема. Традиционно Дальний Восток считался местом если и не спокойным, то, во всяком случае, удаленным от жизненно важных точек страны. Неудивительно, что комплектование войск производилось по остаточному принципу, и в результате солдат с боевым опытом в распоряжении Жукова оказалось совершенно недостаточно. Учитывая же, что формально численность его войск выглядела внушительно, а японцы особой активности не проявляли, то и подкрепления к нему шли ни шатко, ни валко. И в результате начинать наступление в этот раз ему пришлось в совсем не лучших условиях.

Первый удар у Георгия Константиновича, правда, получился что надо. Японцев теснили достаточно уверенно, однако потом, как и Рокоссовский, уперлись в глубоко эшелонированную оборону и завязли. Правда, Жуков честно полагал, что уж ему-то флангового удара опасаться не стоит. Как оказалось, он был прав, но не учел, что в одном месте у японцев перевес тотальный. В результате высадка морского десанта в тылу оказалась для него громом среди ясного неба. Пришлось срочно снимать с фронта части для обороны Владивостока. Город отстояли, но вот позиции крылатых ракет, к счастью, уже отстрелявшиеся по Японии и потому пустые, враг успел уничтожить. После недели тяжелых встречных боев обе стороны утратили боевой задор, потеряли большую часть техники и понесли тяжелые потери в людях. Сражение медленно сколлапсировало до уровня боев местного значения, и наступило относительное спокойствие. И всем стало ясно, что для победы на суше начинать придется с нуля, и желательно не раньше, чем флот противника выйдет из игры или хотя бы ослабит свою активность. Но моряки почему-то не торопились…


Как и любой уважающий себя адмирал (ну, он на это, во всяком случае, надеялся), Лютьенс имел в кармане не один план, а несколько. Так сказать, на все случаи жизни. Откровенно говоря, хотя идея блокады Японии и ее медленного истощения нравилась ему более всего, он понимал также и всю ее утопичность. Точнее, реализовать-то ее можно, сил хватает, но вот времени она потребует очень уж много. Самураи – народ упорный, могут сопротивляться и год, и пять. Если бы все зависело от Лютьенса, он бы потерпел, проиграл бы во времени, но выиграл в безопасности. В отличие от кабинетных деятелей, старый адмирал слишком хорошо знал, как это больно, когда в тебя попадает осколок, как звенит разорванная снарядом корабельная броня и с каким ревом врывается вода в пробоину. Однако деваться было некуда – торопыги на суше решили, что могут все, поперли вперед – и нарвались. Теперь оставалось лишь одно – срочно перерубать японские коммуникации, а для этого требовалось нейтрализовать или японский флот, или… саму Японию.

Ну что же, этот вариант просчитывался им уже не раз. И, кстати, вольно или невольно прошла даже кое-какая подготовка к нему. Смешно было полагать, что японцам неизвестно, где находится его флот. Наверняка засекли, еще когда Лютьенс заходил в Аргентину, а в Австралии у узкоглазых шпионов и вовсе хоть задницей ешь. Срисовали и типы кораблей, и их количество, просто не могли этого не сделать. И не зря, ой, не зря он выпросил у Кузнецова несколько старых советских эсминцев. Да и итальянские, тоже старые, в его флоте имелись. В нынешних условиях боевая ценность «новиков» сомнительна (хотя это еще как сказать), но зато, мелькнув перед глазами возможных наблюдателей, они позволили им сделать вывод – советские корабли тоже здесь. А значит, основную угрозу Ямомото будет видеть именно с юга. Что же, пора в бой. Не в первый раз – и, бог даст, не в последний.


Выход германо-французского флота в море, как и предполагал Лютьенс, не остался незамеченным для японцев. И отреагировал японский адмирал моментально. Не мог он не отреагировать – после того, как ракеты превратили в руины японские города, полководцам и флотоводцам Страны восходящего солнца требовалось спасать уже не жизнь даже, а честь. Для японцев это было важнее. Наиболее логичным выглядел удар по Владивостоку, но все сухопутные силы в том районе оказались намертво связаны, а удар с моря… Рассчитывая использовать Владивосток в качестве ловушки для объединенного флота, Ямомото перехитрил сам себя. Теперь, когда ясно стало, что Лютьенс выбрал иной маршрут, ценность Владивостока как базы резко упала. Зато оборонительную, в первую очередь авиационную группировку русские успели нарастить капитально. Теперь попытка атаки Владивостока выглядела рискованной и притом стратегически малоэффективной.

Действия Ямомото были логичны до предела. Сохранить силы и нанести встречный удар по движущемуся с юга объединенному флоту противника. На одно, генеральное, сражение сил и ресурсов вполне хватало. Если бы удалось разбить вражеский флот, ситуация разом стала бы патовой, и тогда вполне можно было бы думать если не о победе, то хотя бы о почетном мире. Вот только японский адмирал не смог понять, что за самолеты на сумасшедшей скорости пронеслись не так давно прямо над выходом из гавани Курэ. Вроде бы не бомбили, хотя и могли бы – поднятые по тревоге истребители не смогли даже приблизиться к неизвестным машинам.

Однако если самолеты пролетели мимо, это еще не значило, что они безобидны. Просто их было мало. В Германии успели построить всего восемь таких машин. Штучное производство, дорогие и пока еще не очень надежные, реактивные бомбардировщики «Блиц» не несли даже оборонительного вооружения – их скорость позволяла не опасаться истребителей противника. Сейчас их обкатывали в боевых условиях, нанося точечные удары по инфраструктуре Японии. Получалось неплохо, хотя бомбовая нагрузка «Арадо-234» и оставляла желать лучшего. Впрочем, на этот раз бомб они не несли.

Лучше бы, кстати, они просто отбомбились – то, что можно было к ним подвесить, вряд ли причинило бы серьезный вред бронированным монстрам, которые у Японии строить получалось все лучше и лучше. Эта же восьмерка, пролетев над японским портом, все же сбросила кое-что. Не бомбы, а морские мины. Чудо тевтонской военной мысли, с наведением магнитным и акустическим, способные пропустить над собой несколько кораблей, а потом рвануть под невезучим – тем, чей номер совпадал с настройками взрывателя. И японцы вляпались.

Когда из-под кормы тяжелого крейсера «Кинугаса» поднялся фонтан воды, для японцев это оказалось шоком. Здешние воды они считали своими и только своими, вдобавок, их каждый день тралили на случай возможных сюрпризов. Однако факт, как говорится, налицо. Крейсер оседал на корму и медленно разворачивался поперек фарватера. Утопить его одной миной, конечно, не получилось, но убирая корабль с начисто оторванными винтами и дырой в днище с пути и проводя дополнительное траление, ничего, кстати, не давшее, провозились до вечера. Выход был отложен на сутки, а на следующий день базирующееся на Курэ соединение потеряло еще два эсминца. И все же японские корабли вырвались из превратившейся в смертельную ловушку базы и до конца войны ее не использовали, хотя подрывы пытающихся войти или покинуть Курэ транспортов продолжались еще долго.

Эффект от потерь (минимальных, чего уж там) оказался не столько материальным, сколько психологическим. Теперь во всех японских портах выход кораблей в море сопровождался беспрецедентными мерами безопасности, что исправно сжирало драгоценный для самураев ресурс – время. Снижение мобильности японского флота обернулось задержкой его общего выхода в море почти на неделю. А Лютьенс эти дни даром не терял.

Объединенный германо-французский флот накатывался с юга, подобно асфальтовому катку. Ядро флота, состоящее из линкоров и авианосцев, двигалось достаточно успешно, зато легкие силы, крейсера и эсминцы, развернулись вокруг подобно крыльям и устроили японцам настоящую резню. Транспортные корабли захватывали, оказавших же сопротивление безжалостно топили. Впрочем, таковых оказалось немного – в отличие от военных, гражданские капитаны вовсе не считали себя обязанными бездумно следовать кодексу бусидо. В конце концов, их задача перевозить грузы, а не с пятком винтовок сражаться против восьмидюймовых орудий крейсеров.

Правда, некоторые, особо ушлые или считающие себя такими, пытались спрятаться в портах, благо некрупных баз на этих островах японцы понастроили массу. В этом случае они все равно тонули, только ближе к берегу – крейсера и эсминцы легко разносили практически не прикрытые базы японцев, и в том не было ничего удивительного.

Нельзя быть сильным везде, это чистой воды математика. Японский флот по численности легких сил как минимум не уступал эскадре Лютьенса, но им приходилось обеспечивать прикрытие огромных акваторий. В результате имеющиеся у Японии корабли оказались распылены. Гонять туземцев силами одного-двух эсминцев еще можно, противостоять ударному флоту – уже никак. При встрече с немецким флотом японским кораблям приходилось либо бежать, либо умирать. Первое, несмотря на хорошие ходовые качества японских кораблей, оказалось не так просто. Немецкие офицеры дисциплинированно выполняли приказ Лютьенса, немедленно вызывая поддержку авиации, а уж сбивать противнику ход летчики неплохо научились еще в прошлую войну. К чести японцев, дрались они каждый раз до конца, но это был всего лишь способ уйти в вечность.

Так же обстояло дело и с береговыми батареями – их попросту не было. Имелись аэродромы. Многочисленные, но не слишком полезные. На каждом базировалось по пять-семь самолетов, против эскадры, имеющей воздушное прикрытие, это – ничто. И в результате в попытках объять необъятное японцы истратили значительную часть ресурсов впустую, ровным счетом ничего не добившись.

Уничтожая все, что плавает и летает, германский флот продолжал надвигаться на Японию, даже не пытаясь отвоевывать у противника занятые ими острова. Колесников логично рассудил, что это будет пустой тратой времени и сил. Шкурку за шкуркой вскрывая островные гарнизоны, он не добился бы ничего, кроме роста собственных потерь. Особенно учитывая, что контроль японцев над островами выглядел, скорее, номинальным – гарнизоны маленькие, ни к чему, кроме долговременного сидения на этих самых островах не приспособленные, зато вполне способные, ведя партизанскую войну, нанести атакующим серьезные потери. Естественно, этого Колесникову допустить не хотелось.

Вместо пустой возни Лютьенс просто отрезал базы и друг от друга, и от метрополии. Когда все, что плавает и летает, сожжено или потоплено, устраивать переброску сил придется разве что на плотах. Бамбуковых, хе-хе… В такой ситуации есть гарнизоны на островах или нет, уже ничего не значило. А уничтожить их можно и позже, когда будет время. Поэтому десантные операции провели всего два раза: и чтобы потренировать своих вояк, и потому, что конкретно эти острова Лютьенсу были стратегически необходимы. Результаты операции подтвердили, что потери будут совершенно излишними, но в данном случае с ними пришлось смириться.

Правда, и японцы смогли преподнести Лютьенсу сюрприз. Не то чтобы чрезмерный, но все же. Моряки Страны восходящего солнца всегда уделяли большое внимание торпедному оружию. В результате здесь они ушли далеко впереди планеты всей, их торпеды были самыми дальнобойными и мощными в мире. И атаки подводных лодок с неожиданной для немецких моряков дистанции стоили объединенному флоту двух крейсеров, не потопленных, но качественно выведенных из строя и отбуксированных на ближайшую австралийскую базу. Оставалось лишь скрипнуть зубами и сделать выводы, хотя (и все это прекрасно понимали) от хороших подводников гарантированной защиты не существует. Однако теперь флот шел, ощетинившись гидрофонами, в воздухе непрерывно висели патрульные гидросамолеты, а японские подводные лодки были далеко не самыми передовыми в мире, с посредственными характеристиками и чрезмерно шумными. И через их хиленькую завесу флот проломился, будто носорог сквозь кусты, практически не оцарапавшись.

Тем временем, оправившись от не такого уж и тяжелого шока, флот Ямомото все же начал движение им навстречу. В распоряжении японского адмирала имелись немалые силы. Только линкоров двенадцать штук, причем три из них – типа «Ямато». «Синано»[5], «Мусаси» – и собственно «Ямато» всерьез считались японцами мощнейшими в мире. Учитывая непревзойденный калибр орудий этих гигантов, в чем-то военные теоретики островитян были даже и правы, хотя система бронирования «все или ничего» выглядела решением спорным, да и распределение брони в цитадели казалось уже не особенно рационально. Тем не менее, в лобовом бою один на один драться с ними выглядело безумием.

К счастью, остальные линкоры Японии были кораблями, скажем так, несколько устаревшими. Наследием Первой мировой войны и послевоенных лет. Конечно, все они прошли модернизацию, да еще и не по одному разу, что заметно повысило их боевые возможности, но в целом, как ни модернизируй корабль, он все равно окажется слабее только что построенного.

Однако основной своей ударной силой Ямомото считал авианосцы, и опыт атаки на Пёрл-Харбор убеждал его в правильности выбранного подхода. Авианосцев в японском флоте было аж два десятка, правда, половина легкие и эскортные. Было бы даже больше, но один из них, «Синье», недавно отправила на дно советская подводная лодка. И все равно, сила это была более чем значительная. А ведь помимо линкоров и авианосцев имелись еще крейсера, эсминцы и разнообразные вспомогательные корабли.

У Лютьенса сейчас имелись девять линкоров и четыре линейных крейсера. Впрочем, тут уж дело сводилось больше к пропаганде – часть японских линкоров тоже начинала как линейные крейсера и переклассифицированы были позднее, уже после модернизаций. Вряд ли тот же «Конго», которому только-только заделали пробоину от торпеды, был сильнее «Шарнхорста». Куда хуже дело обстояло с авианосцами – всего десять, причем заметно уступающих японским. Впрочем, это частично компенсировалось ролью, которую Лютьенс отводил им в бою. Прикрытие от воздушных атак, любой ценой! Сейчас на авианосцах попросту не было бомбардировщиков и торпедоносцев, их место заняли истребители, и, как полагал немецкий адмирал, при поддержке ПВО своих кораблей справиться с этой задачей летчикам было вполне по силам.

Ну и был у него, откровенно говоря, заготовлен еще один сюрприз для японцев. Те два острова, которые он все же захватил, привлекли внимание адмирала своим расположением. На них спешно возвели аэродромы, вырубив участки леса и уложив сборные взлетно-посадочные полосы. Составленные из металлических, стыкуемых между собой плит, они собирались в кратчайшие сроки. Одновременно собирали быстровозводимые щитовые дома для персонала и летчиков, возводили склады. И уж последними из трюмов транспортных кораблей на острова перекочевали самолеты, которые, опять же, начали со всей возможной быстротой собирать. Были здесь и вполне обычные истребители, и бомбардировщики, но имелись и совершенно новые творения герра Мессершмитта. И они должны были хорошенько попортить нервы японцам, заодно пройдя испытания в боевых условиях. И кто-кто, а Колесников не сомневался, что будущее именно за ними.

Пока в теплых водах тропических морей намечалась битва титанов, угроза надвигалась на Страну восходящего солнца оттуда, откуда не ждали – с северо-востока. Именно там, в туманных водах близ побережья Канады, бесплотными тенями скользили корабли адмирала Белли и Черного Князя. Первоначально общее руководство операцией должен был осуществлять лично Кузнецов, но командующий Советским флотом не вовремя свалился с воспалением легких. Сырой климат Балтики был ему совершенно противопоказан.

Нельзя сказать, что Белли особо горевал по этому поводу – он уже привык чувствовать себя главным и за все ответственным, с итальянцами сработался отлично, и потому отнюдь не против был повести свой флот в бой. В конце концов, он всю жизнь готовился к этому сам и натаскивал других. Теперь предстояло в очередной раз доказать, что он, потомственный моряк, умеет не только учить, и Владимир Александрович готов был к этому. Сейчас он ждал только сигнала – и дождался! Громадные винты вспенили воду за кормой, и шесть линкоров, два линейных крейсера и восемь авианосцев, сопровождаемые кораблями эскорта и целой эскадрой армейских транспортов, двинулись вперед.

Однако прежде, чем вся эта мощь докатилась до Японии, на островную империю обрушились еще два удара. Первый нанесла германская авиация. Генерал-полковник Курт Шнайдер, командующий авиацией Рейха в Канаде, собрал более тысячи самолетов, которые и начали осуществлять практически непрерывные налеты, методично разнося вдребезги города и инфраструктуру Японии. Самым большим препятствием для самолетов являлась даже не японская авиация, которая оказалась не слишком приспособлена для отражения массированных бомбовых ударов, наносимых, вдобавок, с большой высоты, а запредельные расстояния. Самолеты пришлось срочно модернизировать, устанавливая на них дополнительные топливные баки, и перебазировать на аэродромы под Владивостоком, с охотой предоставленные Советским Союзом. В результате ночами в Японии спать стало крайне затруднительно – именно в темное время суток и осуществлялись бомбардировки.

Одновременно началась десантная операция советских войск на Курильские острова, аннексированные Японией сорок лет назад. Понимая их значение и сознавая при этом, насколько уязвимы территории, расположенные буквально в нескольких километрах от советского берега, японцы выстроили на островах мощные укрепления и расположили внушительные гарнизоны. Правда, пока что вся их активность сводилась к регулярным перестрелкам батарей острова Шумшу с береговыми батареями русских, не слишком яростным и малорезультативным.

Для японцев оказалось шоком, когда советский москитный флот, ночью подойдя к берегу, высадил десант прямо на песчаный пляж. Утром же стало ясно, что советские моряки не только захватили плацдарм, но и стремительно его расширяют. Все попытки сбросить их в море провалились – во-первых, морская пехота превосходила японцев и выучкой, и физической подготовкой, и вооружением. А во-вторых, в воздухе непрерывно висели русские самолеты, осуществляя прикрытие своих частей, а заодно валя на взлете тех японских пилотов, что пытались взлететь. Когда же японцы попытались использовать танки, выяснилось, что крупнокалиберные пулеметы, которыми десант был снабжен в изобилии, дырявят легкую японскую технику мало не насквозь. К концу вторых суток, когда под контроль наступавших перешла часть береговых батарей и на горизонте замаячили войсковые транспорты, уже без опаски направляющиеся к месту высадки, командующий японским гарнизоном принял решение сдаться. И лишь неделю спустя он узнал, что, имея под рукой свыше двадцати тысяч человек, проиграл десанту, втрое уступающему по численности. У генерала случилась истерика…

Захватив один остров, советские войска двинулись дальше, благо опыт уже имелся. А тем временем на Сахалин, в северной части которого упорно держались остатки советского гарнизона, были высажены одновременно два морских и воздушный десанты. Это оказалось для японцев полнейшей неожиданностью, и, пока их командование пыталось решить, что же делать, бои начались уже на всем острове. Укрепления, построенные еще до войны и разделяющие северную и южную, аннексированную японцами, части острова, оказались в такой ситуации малоэффективны. Развернутые на север, они просто не были приспособлены для отражения атак с тыла. И мощный японский флот, ушедший на юг, оказать поддержку своим обороняющимся частям уже попросту не мог.

А пока гремели залпы орудий и десантники в сопровождении спецэффектов из установленных на катерах «катюш» ломали японскую оборону, в водах к западу от Страны восходящего солнца творилось совсем иное действо. Не столь грохочущее и далеко не настолько впечатляющее, но по результатам не менее страшное.

Десятки подводных лодок, загодя вышедших на позиции, дождавшись дня «Ч» принялись топить все, что плавает. Одновременно из Владивостока (он, вообще-то, считался заблокированным, но избиваемым японским частям стало как-то резко не до того) и Сингапура на охоту вышли крейсера и эсминцы – перехватывать то, что каким-то чудом проскочило мимо подводников. Началось избиение японского грузового флота, и по долговременной эффективности оно превзошло самые лихие десанты.

Японские генералы, более привыкшие оперировать полками и дивизиями, не сразу поняли, что произошло. А когда поняли, не сразу сообразили, какими последствиями им это грозит. Хотя уж последствия-то были разрушительнее некуда, просто у закостеневшей в собственном величии воинской касты не хватало опыта, чтобы разом охватить всю картину. Весьма и весьма печальную картину.

Япония всю жизнь была крайне бедна. Вулканические острова, на которых она расположилась, крайне скудны ресурсами. Все высокомерие японцев, вся их гордость происходили именно от этого. Гордость нищих, тщательно скрывающих от соседей заплаты на драной одежде и ковыряющихся зубочистками во рту, неделями не пробующему пищи.

Они, в принципе, и с соседями начали задираться из-за того, что прекрасно понимали – если не сделать хоть чего-нибудь, их съедят. Просто так, походя, чтобы под ногами не путались. Но особыми успехами воинственные самураи похвастаться не могли. Жившие на северных островах айны уверенно отбивали их поползновения вплоть до появления у японцев огнестрельного оружия. Попытки захватить Корею тоже особыми успехами не увенчались. Родственный японцам народ (некоторые ученые вполне серьезно заявляли, что японцы и корейцы вообще части одного народа) сопротивлялся островитянам упорно, нанося им чувствительные поражения на море, благо вблизи извилистых берегов корейский гребной флот обладал преимуществом и в маневренности, и в защите. Догадавшись обшивать свои кобуксоны[6] металлическими листами, корейские адмиралы без опаски гоняли целые эскадры японских парусников. И японцам пришлось отступить, закрывшись от внешнего мира в последней попытке отстоять свое государство.

Однако в середине девятнадцатого века их из этой самоизоляции буквально вытряхнули. Американская эскадра оказалась весьма убедительна, и японцы поняли: если им не удастся стать сильными, причем немедленно, на их стране можно будет ставить крест. Набрав кредитов, где только можно, они построили современный по тем временам флот, с нуля создали полноценную армию и, воспользовавшись тем, что соседи пребывали в не лучшем положении, еще раз попробовали захватить столь необходимые им ресурсы. Попробовали – и неожиданно для всех преуспели. Сразу две империи, каждая из которых теоретически способна была раздавить Японию, словно таракана, находились в затяжном вялотекущем кризисе, и это позволило выиграть войну сначала у Китая, а потом у России. С этого и начался короткий, но стремительный взлет островной империи.

Сейчас Япония устроилась очень неплохо. С континента в метрополию шло сырье, на худой конец, полуфабрикаты вроде чугуна. С островов на континент, где орудовали японские вояки, шла продукция заводов, в первую очередь, амуниция, вооружение и техника, ну и солдаты, разумеется. И вот по этой дороге, загруженной настолько, насколько позволял тоннаж японского флота, и ударили советские, немецкие, итальянские подводники. И если совсем перерубить трос, соединяющий острова с континентом, им не удалось, то сузить его до размеров ежедневно истончающейся веревочки – запросто. И, судя по тенденции, недалек был тот день, когда веревка превратится в ниточку, а там и вовсе порвется.

Эффект получился, конечно, не мгновенный, но все же более чем внушительный. Япония моментально лишилась доступа к большей части заводов по производству синтетического топлива, расположенных на континенте. Шахты, рудники, производство продовольствия – все это находилось на континенте. Разумеется, на заводах имелся какой-то запас сырья, но хватить его должно было совсем не надолго.

С другой стороны, продукция японских заводов начала скапливаться на складах – ее просто не на чем было сейчас отправлять. Практически иссякли поставки боеприпасов и подкреплений на континент. Первый вопрос был еще как-то решаем – в конце концов, японцам достались в свое время огромные британские склады. Частично это позволяло японскому командованию перекрыть потребности армии, хотя неизбежная пересортица и создавала кучу проблем. Но вот с людьми дело обстояло куда хуже – их было попросту неоткуда взять. Мало того, что вместе с потопленными субмаринами транспортами на дно ушли минимум две японские дивизии, так еще и те войска, что остались, не менее трех миллионов человек, оказались заперты на островах. Не китайцами же дыру затыкать, в самом-то деле – их японцы откровенно презирали, чаще всего вполне заслуженно. Учитывая же, что к советским войскам непрерывным потоком шли подкрепления, ситуация становилась и вовсе поганой.

К тому же активизировались британцы, остатки которых все еще партизанили в джунглях. Им было обещано, что в Индии тем, кто будет сражаться с японцами, выделят земли и позволят основать суверенное государство. Итальянцам или немцам англичане вряд ли поверили бы, но гарантии подтвердили и русские. Эти же полуазиаты, в отличие от более «цивилизованных» народов, слово предпочитали держать. Иногда это выходило боком, обещали убить – убьют. Но зато и обещав помочь – помогут. И потому остатки британских колониальных частей, получив новое оружие, а главное, средства связи, принялись бодро вспоминать японцам все понесенные унижения, и даже чуть больше.

Откровенно говоря, не так уж и велика была их помощь, просто в силу малочисленности. И сами британцы очень удивились бы, узнав, что предложение им было сделано с подачи их главного врага, адмирала Лютьенса. Однако получилось именно так.

Колесников, если быть честным, британцев не любил. Не любил их чопорность, высокомерие, а также страсть к интригам. Однако он не мог не отдать должное и таким качествам островитян, как храбрость, энергичность, готовность умереть ради своей страны. Грешно разбрасываться таким генетическим материалом. И потому, долго и тщательно обдумав ситуацию, он вынес свое предложение на рассмотрение остальных заинтересованных сторон. И после долгих споров решение о выделении резервации для британцев было все же принято. Со временем они ассимилируются, никуда не денутся, а разбрасываться ресурсами и впрямь не стоило. И сейчас британцы сражались уже не только за старые обиды, но и за свое будущее. Надо сказать, получалось у них вполне хорошо…


В отличие от генералитета, этих сухопутных крыс, адмирал Ямомото понял все и сразу. И что сделали русские, и чем это грозит Японии. Однако действия его не изменились ни на миллиметр. Генеральное сражение, без вариантов. Единственный шанс остановить накатывающийся с запада каток великих держав. Возможно, он поступил бы иначе, будь ему известно о том, что где-то бултыхаются советский и итальянский флоты, однако разведка докладывала, что русские и итальянские корабли замечены в составе движущегося навстречу флота. Хитрость Лютьенса сработала, Ямомото был убежден, что ему будет противостоять все, что смогли наскрести враги. Оставалась, правда, еще эскадра в Сингапуре, но ее для активных действий в океане было явно недостаточно, а значит, и заняться этой неприятностью можно позже.

Хотя – сейчас Ямомото это понимал – японские корабли в прошлый раз, сразу после атак подводных лодок, отвернули от Сингапура напрасно. Да, конечно, он дал однозначный приказ не рисковать, но… Рискнуть все же стоило. Однако, что сделано – то сделано, требовалось не сожалеть об упущенных возможностях, а решать поставленные задачи. И потому его флот продолжал идти на юг, навстречу врагу. Уж кем-кем, а трусами самураи не были…

Несмотря на то, что объединенные флоты Лютьенса, Сталина, Муссолини и Жансуля теоретически в полтора раза превосходили японский в линейных кораблях, Ямомото отнюдь не считал дело безнадежным, и основания рассчитывать на успех у него имелись. Во-первых, даже старые японские корабли после модернизации оказались вполне жизнеспособными и эффективными, что и показали не так давно в боях с американцами. Демонстрируя завидную живучесть, а главное, великолепную подготовку экипажей, эти корабли на равных сражались с американскими линкорами, куда более современными и, теоретически, превосходящими своих японских визави по всем параметрам. Однако за всю войну, в которой стычек разного уровня хватало, американцам удалось потопить лишь «Нагато», тогда как японцам, не считая Пёрл-Харбора, удалось до конца войны угробить аж троих врагов. Более того, в открытом бою тот же «Конго» обратил в бегство новейший американский линкор и смог отбиться против двоих[7], когда к американцам пришла помощь.

Сейчас же в распоряжении Ямомото имелись, вдобавок, три линкора типа «Ямато», не успевшие к прошлой войне. Мощная защита, великолепное вооружение… Эти корабли были настолько секретными, что их истинные возможности не знал никто. Предполагалось, что они станут сюрпризом для тех, кто сойдется с «Ямато» в бою[8]. И вся японская разведка, наверное, подпрыгнула бы до потолка, узнай, что примерные характеристики их Лютьенс знал еще до ввода этих гигантов в строй.

Откровенно говоря, в памяти Колесникова, этим периодом в прошлой жизни не слишком интересовавшимся, осталось лишь то, что калибр орудий и толщина брони японцев превосходила даже так и не построенные ни тогда, ни сейчас перспективные германские линкоры. Но и этого было достаточно, чтобы составить представление о возможностях противника и отнестись к ним крайне серьезно. Так что новых японских линкоров он не то чтобы боялся, но опасался уж точно.

Однако основной своей силой Ямомото считал отнюдь не линкоры. Будучи не первым, но уж точно одним из первых теоретиков и практиков морского дела, он понял, что роль плавучих крепостей изменилась. Из кораблей завоевания[9] и удержания[10] господства на море эти гиганты превратились или в мониторы-переростки, чьей задачей являлась поддержка десантов, или, что куда важнее, в корабли сопровождения. Сейчас линкоры из самостоятельных кораблей, пригодных для решения самых разных задач, стали, в первую очередь, силой, придающей устойчивость авианесущим соединениям. И в этом плане имеющийся у Ямомото флот, оказавшийся чрезвычайно сбалансированным, действительно мог сразиться с кем угодно.

Вот чего не знал японский командующий, так это того факта, что Лютьенс, которого все считали апологетом линейных кораблей и классических сражений, разделяет его мнение о роли авиации целиком и полностью. Разделяет – но не может полноценно реализовать перспективную концепцию.

Да-да, именно так. Все упиралось, как всегда, в деньги. Несмотря на жесткую вертикаль власти и полноценную военную диктатуру, Германия оставалась социально ориентированным государством. И затраты на военные действия не перекрывались даже богатыми трофеями и мощнейшим промышленным развитием, ставшим возможным благодаря грамотно выбранному союзнику. Резервы, конечно, имелись, но бюджет каждый год трещал по швам.

Это у СССР вывезенные из Америки заводы и специалисты позволили осуществить качественный скачок. Более того, призыв в армию значительного количества рабочих, как ни странно, оказал благотворное влияние на советскую промышленность. Встали под ружье те, кто в свое время пришел на заводы, дай бог, умея кое-как читать. На этих же заводах их потом и обучали, без отрыва от производства, и неудивительно, что процент брака оставался стабильно высоким[11]. В результате, на их место пришла молодежь, имеющая как минимум семилетнее образование, да, кроме того, легко обучаемая, и производство после некоторой паузы закономерно получило серьезный толчок. Равно, кстати, как и от появления на заводах большого количества женщин, которые на монотонных, но требующих аккуратности работах оказались эффективнее мужчин.

Германии же пришлось сложнее. Нет, конечно, репарации спасали, но о строительстве новых тяжелых кораблей, как ни прискорбно, пришлось забыть. Суметь бы поддерживать в нормальном состоянии уже имеющиеся. Так что о новых тяжелых авианосцах оставалось лишь мечтать, и вот теперь, в качестве расплаты, крутиться как уж на сковородке в поисках альтернативных вариантов. А с другой стороны, в умении находить выход из цейтнота тоже заключается талант флотоводца, и Лютьенс выход нашел. Как всегда, комплексный.

На его взгляд, японский флот имел два слабых места, одно тактическое, а второе – стратегически-организационное. С первым все было довольно просто. Ямомото выбрал вполне конкретную тактику боя, основанную на массированном использовании авианосных кораблей и обеспечении превосходства в воздухе. Но сломай его планы – и результат, даже при формальном равенстве сил, окажется в пользу тех, кто изначально затачивал свой флот на артиллерийский бой. Именно поэтому корабли Лютьенса шли неторопливо – сражение не должно было выйти за пределы действий самолетов, базирующихся на захваченных у японцев островах.

С организационной проблемой дела обстояли и проще, и сложнее одновременно. Напрягая все силы, из-за чего немалая часть населения страны жила на грани нищеты, Япония смогла построить первоклассный флот. В этом плане они оказались эффективнее индивидуалистов-европейцев, как пчелиный рой эффективнее жука-одиночки. Жизнь отдельной особи – ничто, ей можно бестрепетно пожертвовать ради роя или, в данном случае, страны. Но даже наплевательское отношение к собственным гражданам давало эффект лишь до определенного предела. Как ни выжимай соки из народа, больше, чем у них есть, никто дать не сможет. А ведь флот – это не только корабли, но еще и могучая инфраструктура, включающая в себя, в том числе, и базы. И вот с ними-то у японцев обнаружилась серьезная проблема.

Баз японцы понастроили много. Даже слишком много. Но так получилось, что вложенные в них средства оказались, по большому счету, бездарным распылением ресурсов. Куча маленьких бухточек с причалами на пару-тройку катеров, максимум на эсминец… Все это флот Лютьенса только что смел, не заметив. А вот серьезных, крупных баз, с ремонтными доками, складами боеприпасов, а главное, запасами топлива, способными прокормить прожорливые желудки-котлы целого флота, у Ямомото практически не было. Что-то он тащил за собой в танкерах, но не так много. Даже без учета потери масштабных поставок топлива с континента это означало лишь одно – у кораблей Ямомото этот поход вполне мог оказаться дорогой в один конец. Надо было лишь принять меры для реализации такого сценария – тогда даже проигрыш сражения становился тактический неудачей при стратегическом выигрыше. И Колесников ни минуты не колебался в своих дальнейших планах. Хотя, конечно, проигрывать он тоже не собирался. Будь его воля – все же подождал бы, потерпел, но… Но в данной конкретной ситуации генеральное сражение, неважно с каким результатом, казалось выгоднее затяжной войны.


Двигатели Fw 400 монотонно гудели. Самолет шел ровно, словно по невидимой туго натянутой ниточке, и достаточно было поглядеть в иллюминатор, чтобы даже без помощи бинокля увидеть остальные машины их группы. Здесь, выше облаков, видимость была миллион на миллион, так что, несмотря на режим радиомолчания потеряться никто не боялся.

«Четырехсотки» были самым дальним транспортным самолетом, производившимся в Германии. По сути, это была даже и не немецкая машина – разработанная в США, очередная версия «Дугласа» довольно активно там использовалась, а немцы просто купили лицензию. Недорого, кстати, да и попробовали бы американцы заломить цену. Не в том они были положении.

Осваивать производство перспективной машины предстояло Фокке-Вульфу, и в этом тоже не было ничего неожиданного. В конце концов, опыт развертывания производства по чужим чертежам у фирмы имелся, и неплохой. Тот же Fw 200, знаменитый «Кондор», тоже имел американский прототип. Данное обстоятельство не афишировали, равно как и родословную Fw 400, но импортное происхождение самолета совсем не мешало широко его использовать. Главным образом там, куда другие самолеты попросту не дотягивали, не хватало горючего. И сейчас самолеты занимались тем, ради чего их когда-то и создавали – тащили в своих фюзеляжах сотни десантников, которым самая пора была помолиться перед боем. Уж больно противник мог оказаться опасен.

Это был риск, жуткий риск. Летели они с билетами в один конец – после выброски десанта у самолетов оставалось топлива еще на полчаса, максимум минут на сорок. И все. Это время им предстояло кружить над местом высадки в надежде, что десантники смогут взять под контроль хотя бы один аэродром с полосой, достаточной для приема тяжелых машин. Ну, а если нет – парашюты как последний шанс. Выпрыгивать – и присоединяться к десанту, что паршиво само по себе. Во-первых, летчик – слишком дорогостоящий кадр, чтобы рисковать им в штыковой атаке, а во-вторых, и толку от него в наземном бою немного. Не готовят их к подобному. Однако других вариантов не оставалось, и пилоты надеялись только, что десант окажется на высоте и справится с задачей.

Замигала лампочка – минутная готовность. Десантники встали – как один, синхронно. Роботы из романа покойного чешского фантаста Чапека, не иначе. Но… может, это и к лучшему? Элита нации, «Мальчики Штудента», здоровяки, подпирающие головами потолок и подготовленные так, как никому и не снилось. Сравниться с ними могли разве что русские, имеющие аналогичные части, у остальных как-то не сложилось.

Новый сигнал – и они двинулись к выходу, так же спокойно и монотонно. Может, и боялись… Вот только выказать страх перед своими ни один из них попросту не мог. И один за другим они канули в ночь. И тоже надеялись, что штурманы не ошиблись и под облаками остров Оаху, тот, на котором находится бывшая главная база американского, а ныне японского флота Пёрл-Харбор, а не океан. И что синоптики тоже не ошиблись, и их не отшвырнет ветром за несколько километров, в гости к акулам, и… Десантника, пока он не приземлился, поджидают тысячи опасностей, и главное для него – успешно приземлиться. Вот тогда бояться надо уже его.

Рядовой Ганс Шульц участвовал в боевой высадке в первый раз и пятой точкой чувствовал, как она отличается от тренировок. Вроде бы то же самое – но ползет по коже отвратительный холодок, и есть понимание простого момента: чтобы выжить, придется очень постараться. Что же, его хорошо учили. Инструкторы, часть из которых сейчас шла в одном строю со своими учениками, вдалбливали знания когда словом, а когда и кулаком. Особо непонятливым помогало. Хотя, как признавали сами инструкторы, сейчас молодежь гоняли куда серьезнее. Боевые действия смещались на океан, и специфика подготовки несколько изменилась. Даже из морской пехоты инструкторов присылали. Смешно – когда-то десантники, не из лучших, шли в спешно, практически с нуля создаваемую морскую пехоту, а теперь эти выкормыши Лютьенса сами учат. И ничего не поделаешь, нюансы войны на побережье они знают куда лучше, так что даже свои инструкторы участвовали в тренировках наравне с молодняком, и это, надо признать, хорошо подстегивало. Хотя бы даже тем, что была возможность хоть в чем-то превзойти учителей, доказав, что ты не хуже их.

За этими мыслями сам прыжок оказался каким-то даже и незаметным. Обычно Шульц, прыгая, закрывал глаза, но сейчас этого не потребовалось. Миг – и вот он в свободном полете, а вокруг него невероятная красота. Под ногами облака, там, ниже, еще только-только занимается рассвет, а здесь уже заря играет невероятными переливами красок. Волшебство, ради которого стоит жить и стоит рисковать, идя в десант…

Рывок – открылся парашют. Будто крылья ангела за спиной. В данном случае – ангела смерти, цвет купола подобран так, чтобы с земли его разглядеть было как можно сложнее. А вокруг вспухают десятки и сотни таких куполов. Если уж быть совсем точным – чуть меньше двух тысяч, все, на кого хватило места в самолетах.

Поерзав немного, Шульц подумал, что стоит быть благодарным русским за эти парашюты. Еще недавно они прыгали со своими, отличающимися очень маленькими куполами. Рывок, когда они открывались, был куда жестче, каждый раз казалось, что позвоночник высыплется в трусы. Ну и скорость спуска бешеная, при посадке многие травмировались. Конечно, шансов, что не расстреляют в воздухе, больше, зато и разбиться можно запросто, а потом еще, после жесткой посадки, бежать, хромая на обе ноги, к контейнеру с оружием. Его сбрасывали отдельно, а то с такими парашютами каждый лишний килограмм чреват возможностью размазаться красным пятном на серых скалах. Сейчас же у них у всех парашюты советского образца. Спускаешься чуть медленнее, зато во всем остальном выигрываешь.

А вот и облака. Мерзкая сырая вата тумана на лице и руках, лезет в щели комбинезона, да и сама ткань начинает довольно быстро намокать. К счастью, это продолжается недолго, облачный слой только выглядит внушительно, а на самом деле довольно тонок. Несколько секунд – и вот она, цель, раскинувшаяся под ногами. Штурманы не ошиблись, и к цели их путешествия, огромному, с испещренными бухтами берегами, острову вывели идеально. А значит, теперь дело за ними, десантниками.

Посадка вышла все же довольно жесткой, хотя и терпимой. Земля ударила по толстой, ребристой подошве ботинок, и Шульц пробежал несколько метров, «гася» купол. Здесь был ветер, хоть и небольшой, и мешал он здорово. Однако десантников учили и не такому, сейчас условия высадки выглядели даже относительно комфортными.

Все, парашют лежит бесформенным комком шелка. Маскировать его нет смысла, ни Шульц, ни остальные, даже помешанные на орднунге фельдфебели, и не пытались это сделать. Придавили камнями, и только. Найдется время – заберут, нет – значит, возиться с ними будет уже некому. Взмах руки командира группы, обер-лейтенанта Лехнера, и вот они уже бегут по каменистому склону наверх, туда, где всего в четырех километрах от места высадки расположена цель их подразделения – радар, доставшийся узкоглазым от американцев в качестве трофея. И успеть туда надо раньше, чем макаки успеют проснуться.

Несмотря на неопытность, Шульц понимал: им повезло, расчет командования оказался верен. Гарнизон Пёрл-Харбора настиг тот же недуг, что рано или поздно охватывает все тыловые подразделения, находящиеся вдали от строгого взгляда высокого начальства. Японцы выглядели чуть более стойкими – но именно чуть, и все равно расслабились. Неудивительно, что дежурная смена при радиолокаторе позорно пропустила цели, тем более что ради экономии ресурса (детали-то взять, случись что, неоткуда) локатор не гоняли непрерывно, а включали время от времени. И самолеты добрались-таки до цели незамеченными, разведчики смогли точно указать, когда будет пауза в работе радара. Теперь предстояло развить первоначальный успех.

Шульц бежал вперед, привычно удерживая свой МП-40. Спину оттягивал огромный ящик с радиостанцией, на теле гирей висел жилет с многочисленными карманами, в которых уютно расположились запасные магазины и гранаты. Этот жилет, кстати, тоже пришел в десант из морской пехоты, а изобретателем, по слухам, был все тот же Лютьенс. Впрочем, про него ходило много легенд, где правда, а где вымысел, уже и не разберешь, уж это Шульц (университетское образование к чему-то да обязывало) понимал хорошо. Слухом больше, слухом меньше – какая теперь, в сущности, разница?

Груз весил немало, но Шульц был парнем крепким, ростом под метр девяносто, а ежедневные тренировки нарастили ему такие мышцы, что, как шутил отец, когда молодой десантник перед самой войной приехал навестить родных, он теперь и без танка сквозь стену пройдет. Так что пробежать несколько километров по пересеченной местности – не проблема. Главное, дыхание сберечь, остальное ерунда. Товарищи загружены не меньше, но ведь бегут и падать не собираются, а значит – вперед!

Уже почти перед конечной точкой их марш-броска, тяжело пыхтя, его догнал обер-фельдфебель Клюге. Бежал он обманчиво тяжело, казалось, сейчас свалится, но на самом деле их командир отделения, ветеран Гибралтара и еще десятка боевых выбросов, обладал выносливостью ломовой лошади и запросто мог удивить кое-кого моложе и в беге, и в рукопашной. Его тяжелая, кажущаяся квадратной фигура двигалась вперед с неудержимостью боевой машины, а автомат на шее казался игрушкой.

Кстати об автомате. Вот он-то служил предметом зависти для многих. ППШ, точнее, его немецкая реплика под девятимиллиметровый парабеллумовский патрон. Очень ценное оружие, и из-за невероятной надежности, и из-за удобства в рукопашном бою. В отличие от МП с его хлипким складным прикладом, тяжелый и неуклюжий на вид ППШ давал своему владельцу неплохую возможность одним хорошим ударом раскроить противнику череп. По слухам, куда больше ценились среди десантников старой закалки такие автоматы советского производства, изначально созданные под модернизированный русскими маузеровский патрон, обладающий выдающейся баллистикой. Увы, командование упорно держалось за свои девять миллиметров, которые, может, в упор и обладали чуть большим останавливающим действием, но на дальних дистанциях серьезно проигрывали. Хотя и командование понять можно, пересортица в боеприпасах весьма чревата.

– Шульц. Молчи, дыхание не сбивай. Я тебе говорил, но еще раз повторю, а то вы, молодые, вечно в азарт впадаете и забываете обо всем на свете. Вперед не лезь. Связь – это все. Даже если ты не сделаешь ни единого выстрела, но обеспечишь нас бесперебойной связью, ты свою задачу выполнил и висюльку на грудь заработал. Если понял, кивни. Вот так, молодец.

С этими словами Клюге умчался вперед, доводить ценные указания до кого-то еще. А через какие-то пять минут все закончилось, и десантники добрались до места назначения.

Неказистое и безликое здание, в котором располагались посты управления радаром, построили еще американцы. Японцы ничего в нем менять не стали – предельная функциональность конструкции их вполне устраивала. Конечно, бетонная коробка наверняка резала взгляд кого-нибудь из офицеров, воспитанных на традициях древних родов, однако за последние десятилетия жизнь научила японцев не обращать внимания на подобные мелочи. Главное – начинка, а она была хороша. Захваченная японцами в самом начале той войны, радарная станция Пёрл-Харбора была и оставалась одной из мощнейших на Тихом океане. И у десантников была задача ее захватить. При невозможности разрушить, конечно, но лучше захватить. Пригодится.

У входа, небрежно закинув ремень винтовки на плечо, неторопливо прохаживался часовой. Лехнер подождал несколько минут, давая своим людям перевести дух, а заодно дожидаясь общего времени начала операции. Они должны были атаковать синхронно. Вряд ли получится, к сожалению, слишком много сегодня «если», но чем не шутит черт, пока Бог спит, пьет или ходит по женщинам. Выждав, лейтенант резко кивнул, и по этому нехитрому сигналу к часовому, неосмотрительно далеко отошедшему от освещающих двор ламп, из кустов метнулись стремительные тени. Одна из них мгновенно оказалась за спиной японца. Короткое, многократно отработанное движение ножом – и часовой оседает, заливая щедро брызжущей кровью траву и дорогу…

Штурм прошел быстро и как-то удивительно спокойно. Несколько десантников, не слишком-то и торопясь, бесшумно вошли в казармы. В руках у них были МП-40 со стволами, изуродованными тяжелыми и несуразными глушителями. Жутко неудобная в открытом бою штука, однако сейчас они пришлись к месту. Хлопки, похожие на сухой кашель… Не так уж и тихо, надо сказать, но зато со звуком выстрела совершенно не ассоциируются.

Все стихло. Значит, в казармах живых уже не осталось. А вот группа, проникшая в центр управления, возвращается, обойдясь без стрельбы, зато тащит за собой четверых – дежурную смену. Все верно, это не деревенские дуболомы, чья задача никого без приказа не пущщать, это – технический персонал, и он нужен, чтобы поскорее освоить заморскую аппаратуру. Правда, один для использования в качестве инструктора непригоден – даже в свете зарождающегося утра видно, что челюсть его смещена вбок, огромный, налитый синим желвак на скуле и круги под глазами едва не до щек. Еле переставляет ноги, его больше волокут, чем позволяют идти самому. На этом фоне многочисленные ссадины – так, мелочь, не стоящая внимания.

Ганс присмотрелся – ну, да, так и есть. Судя по петлицам – офицер, лейтенант, или как там это у них называется. Видать, попытался сопротивляться, за что и получил. А немецкому десантнику, что на две головы выше противника и куда лучше обучен, сопротивления оказать не сумел. Вот только и немец удар не рассчитал, так что сломанная челюсть, сотрясение мозга, ну и кое-что по мелочи. Зря не пристрелили, наверное.

– Связь! – Лехнер подошел так тихо, что Шульц его не услышал. Зато гаркнул с чувством, заставив радиста подпрыгнуть на месте. Однако мимолетный испуг на действиях Ганса не сказался совершенно. Две минуты спустя радиостанция уже прогревалась, вяло моргая лампами. Еще три минуты, и лейтенант уже вовсю общался с другими командирами групп. Результатов он скрывать не стал, да и оказались они вполне ожидаемыми.

Из шести групп, высадившихся сегодня на остров, полного успеха добились три. Их, захватившая объект без шума и пыли, а также одна из трех групп, атаковавших аэродромы. Там десантникам удалось без шума снять охрану и захватить неповрежденными взлетную полосу, склады и практически все позиции зенитных орудий. Вялое сопротивление началось только в конце штурма, но длилось недолго и погоды не делало. Почти все защитники аэродрома погибли, даже не успев проснуться, и теперь на аэродром уже садились «Фокке-Вульфы». Поспешно, многие уже на последних каплях бензина, но пока что потерь среди них не наблюдалось. Даже те, которые были выполнены в варианте дальних бомбардировщиков и заваливали минами фарватер на выходе из порта, ухитрились дотянуть, хотя, судя по тявканью японских зениток и шлейфу дыма позади одного из самолетов, их операция оказалась отнюдь не легкой прогулкой.

Два других аэродрома захватить с ходу не удалось. К одному из них десантники, высаженные слишком далеко, банально не успели, и к моменту их прибытия уже была поднята тревога. Завязался бой, который пока что и не думал прекращаться. Со вторым вышло даже обиднее. Там нашелся какой-то доблестно не спящий часовой, заметивший чужаков и открывший огонь. Японские солдаты выбирались из казарм полуодетые, но с оружием, и тут же вступали в бой. А подготовлены они оказались на удивление неплохо. В результате оба аэродрома были разрушены: расположившиеся на одном из них самолеты и склады горели и, судя по тому, что всполохи огня были видны даже отсюда, а грохот взрывов и вовсе звучал не хуже оркестра, японцам их в ближайшее время уж точно не восстановить, на другом ограничились разрушением взлетно-посадочной полосы, без которой авиация все равно воевать не сможет.

Пятая же группа сработала вполне успешно, захватив и выведя из строя две береговые батареи. Впрочем, ничего удивительного – самая многочисленная, да и народ там, как на подбор – ветераны Американской, а некоторые и Британской кампании. Для них это семечки. Так что оставалось лишь посочувствовать японцам, оказавшимся на пути этих костоломов. Смахнули – и не заметили. И сейчас наступало время Ганса. В ночь, к неизвестному адресату, ушел сигнал, чтобы буквально через три минуты вернуться ответом – держаться. И немцы принялись спешно устраивать линии обороны – к чему готовиться, было пока неясно, а потому рассчитывали на худшее.

А вот с шестой группой сохранялись неясности. Эта группа была особой и состояла не из штурмовиков вроде Шульца, а из диверсантов. «Бранденбург 800», наследство покойного Канариса, ныне дивизия специального назначения. Их с собой взяли немного, но задача у диверсантов оказалась весьма серьезной – уничтожить все линии связи, не дать японским частям нормально общаться между собой в пределах острова, а заодно затруднить попытки сообщить о своем бедственном положении центральному командованию. Задача, особенно учитывая радиостанции кораблей, сложнейшая. Бранденбургцы, конечно, будут из кожи вон выворачиваться, чтобы доказать свою эффективность – Абвер после откровенного предательства Канариса все еще не может до конца оправиться, и ко многим его действиям внимание остается самое пристальное. Так что, сколь бы ни была сложна задача, решить ее диверсанты постараются любой ценой. И как они с этим справились, могло показать только время, утекающее сейчас, как песок между пальцами.

Первый удар по позициям группы, в которую входил Шульц, противник нанес через какие-то два часа. Естественно, не слишком подготовленный – японцы, похоже, сообразили, что кто-то безобразничает у них в тылу, но кто, какими силами и с какими целями – вопрос интересный. Так что, видимо, командование японцев попросту собрало все, что было под рукой, и бросило в бой. Во всяком случае, среди атакующих, судя по форме, были и солдаты, и моряки, и летчики. Имелась и пара легких танков, по сравнению с немецкими смотревшихся несерьезно. А вот артиллерии, кошмара любой пехоты, не наблюдалось вовсе. Ни полевой, ни минометов – никакой. Логично, в общем-то – разрушение собственной радиолокационной станции в планы японцев не входило.

Однако и без того драться оказалось неожиданно сложно. Японские солдаты мелковаты на вид и физически слабее обычного европейца, не говоря уже о десантниках. Недокормлены в детстве, и это сказывается. Однако – и об этом предупреждали на инструктаже – японские солдаты храбры, отменно подготовлены и отменно мотивированы. Словом, противники опасные. Плюс их оказалось впятеро больше, чем обороняющихся, и если бы они не были вынуждены наступать снизу вверх по склону, неизвестно еще, чем бы все закончилось.

К счастью, о тактике боя та сборная солянка, что пошла на приступ немецких окопов, имела весьма поверхностное представление. Для начала танки оторвались от пехотинцев и закономерно нарвались на фланговый огонь двух крупнокалиберных спарок. Захваченные у японцев спаренные зенитные пулеметы Тип 93 имели калибр тринадцать и две десятых миллиметра. Пули весили более пятидесяти граммов каждая и на ста метрах легко пробивали двадцать пять миллиметров стали, то есть намного больше, чем бортовая броня японских танков. Конечно, и сами пулеметы были тяжеловаты, а их станки и вовсе напоминали творение некоего помешанного на модернизме инженера. Установить такую дуру на позиции, да еще и качественно замаскировать, оказалось задачей нетривиальной. Однако до боя, собравшись толпой, десантники справились с этим без проблем, и в результате атакующие танки живо начали напоминать только что вышедшие с конвейера новенькие дуршлаги.

Покончив с танками, крупнокалиберные монстры хлестнули и по пехоте, в чем им активно посодействовали обычные станковые пулеметы. Тоже трофейные, Тип 92. Свои пока старались не применять – патронов к ним имелось ограниченное количество. Впрочем, трофеи были богатейшие, жаловаться не приходилось. И нет ничего удивительного в том, что японской пехоте такая горячая встреча не понравилась.

Тем не менее, под ливнем пуль, который захлестнул и рассеял бы арабов с неграми сразу, европейских и американских солдат за минуту-две, а немецких и советских – в зависимости от наличия командования, японцы повернуть не пожелали. С криком «Банзай!», напоминающим сейчас звериный вой, они прошли все-таки через смертельно опасный огневой мешок и вломились в немецкие окопы. Началась рукопашная, и кто победит, моментально оказалось большим и непредсказуемым вопросом. Во всяком случае, жарко стало всем и сразу.

Шульц успел расстрелять два магазина по атакующим, еще один – когда японцы уже ворвались в их окопы. А потом на него выскочил крепкий и высокий, самому Гансу по плечо, самурай, размахивающий средневекового вида мечом. Все, что успел Ганс, это закрыться автоматом и даже в такой ситуации удивиться – клинок разрубил изделие германских оружейников почти пополам[12]. Вот это самое «почти» и спасло десантнику жизнь. Пока японец выдергивал свое оружие, пока вновь замахивался, прошло три секунды – время, за которое радист успел шагнуть вперед и с чувством врезать японцу в ухо.

Будь ты воином в двадцатом поколении и семь раз самураем, но если тебя «приласкает» в ухо человек, обученный драться, выше тебя на голову и на добрых сорок килограммов тяжелее, последствия окажутся печальными. К примеру, можно получить нокаут, и это будет наименьшим из зол. В принципе, это сейчас и произошло. Сабля полетела в одну сторону, а ее не успевший даже пискнуть хозяин – в другую. Сам же Шульц, отбросив искалеченный автомат, подхватил лежащую возле трупа какого-то японского солдата винтовку и с восторгом врубился в прущую ему навстречу толпу японцев.

Оружие показалось легковатым и слишком длинным, неудобным для боя в окопах. Но зато рост очень здорово помогал сворачивать противникам челюсти прикладом или рубить штыком – длинным, почти полуметровым, формой и размерами напоминающим саблю. И сразу же вспомнились уроки пожилого инструктора из России, когда-то служившего еще в царской армии[13]. Эта фельдфебельская морда вколачивала курсантам навыки штыкового боя жестко, если не сказать жестоко, и Ганс тогда думал, что зря. А теперь вот пригодились, и, хотя десантник не помнил всех моментов боя, он готов был поклясться, что как минимум несколько раз суровая русская школа спасла ему жизнь.

А потом вдруг все резко кончилось и перед глазами оказались только спины убегающих японцев. Как бы ни кичились самураи презрением к смерти и готовностью положить свои жизни во имя императора, если их с чувством бить по мордам, они разбегались не хуже других. Так что оставалось лишь зарываться глубже в землю, держать связь с остальными группами (позиции удержали все) и ждать непонятно чего.

Клюге подошел к нему почти сразу после боя, когда Шульц, устало откинувшись на стенку окопа, рассматривал трофейную саблю. Японец, тщательно связанный, лежал рядом, скрипел зубами, но ругаться не пытался. Всего-то и потребовалось, что разок врезать ему по морде тяжелым ботинком. Урок оказался усвоен ценой каких-то двух зубов, японцы – народ понятливый.

– Ну что, молодой, как тебе наши будни? – оберфельдфебель с размаху плюхнулся рядом. – Да не вставай, мы не в Германии. И вообще, ты уже не новичок, а десантник, в бою не струсил.

Ганс кивнул. Вскакивать он, честно говоря, и не собирался, но рефлексы оказались сильнее разума и усталости, так что приподнять задницу успел, но тут же сел обратно. Вместо ответа он молча протянул Клюге трофейное оружие и автомат. Оберфельдфебель посмотрел и уважительно присвистнул:

– Да уж, серьезного зверя ты заломал, – огляделся и одобрительно хмыкнул. – И не одного. Ладно, оружие есть?

Все так же молча Ганс показал автомат, подобранный возле тела одного из товарищей, откинулся на стенку траншеи и прикрыл глаза. Говорить не хотелось, адреналин схлынул, и его место заполнила жуткая усталость. Клюге, очевидно, понял его состояние.

– Ладно, отдыхай. Пленного я забираю, пусть лейтенант его допросит. Вряд ли он что-то знает, конечно, но мало ли. А трофей свой береги. Когда тебе ничего не будет нужно, кроме грелки под зад, покажешь его внукам, и, когда они глаза закатят от восхищения, скажешь: «Ну вот, я пожил».

Расхохотавшись собственной немудреной шутке, обер-фельдфебель схватил пленного за шиворот и легко, словно тот весил не больше перышка, потащил его за собой. Ганс посмотрел ему вслед и снова привалился к сухой, каменистой земле. Сейчас ему больше всего хотелось одного – спать…

До вечера они отразили еще две атаки, слабые и неподготовленные. По сравнению с первой, даже и не атаки вовсе, а так, непонятно что. Очевидно, весь боевой задор у противника тогда и закончился. Японцы исправно лезли метров до трехсот, потом начинали работать пулеметы, и они так же исправно откатывались. То же творилось и у остальных групп. Создавалось впечатление, что противник крутит их в руках, как того ежика – и держать больно, и выкинуть не получается. А потом все изменилось, внезапно и резко.

Вначале на горизонте появились дымы. С высоты, на которой расположились десантники, это было отлично видно. Тучи полностью рассеялись, и даже жиденький дым современных силовых установок можно было разглядеть издали. Шульц попытался их пересчитать, но довольно быстро сбился. Одно можно было сказать точно – кораблей не то чтобы армада, но много, и они направляются к острову.

– Вот ведь, – со злостью выругался сидящий по соседству ефрейтор Клаус. – Япошки к своим на помощь идут, сейчас нам будет жарко.

Ганс посмотрел на него и пожал плечами, не вступая в разговор. Клаус, человек вроде бы опытный, тем не менее, склонен был паниковать и нудить по поводу и без. Смешно, в бою этот обманчиво худощавый солдат с огромным мясистым носом и приплюснутыми ушами, вопившими о том, что происхождения он совсем не арийского, был ничуть не хуже других. Вот только перед этим он успевал вынести мозг окружающим своим нытьем, что здесь, что в казарме. Впрочем, товарищи давно привыкли и не обращали на зануду ефрейтора внимания.

Между тем корабли приближались. Шульц принялся аккуратно настраивать фокус бинокля. Теоретически тот ему был не положен, но сегодня он взял очень удачный прибор в качестве трофея. Американский, между прочим. Не Цейс, конечно, но… честно говоря, разницы он не заметил, так что в нем больше говорила гордость за немецких мастеров. И сейчас бинокль позволил ему уверенно видеть силуэты неизвестных кораблей. Жалко только, для уверенного опознания все равно было далековато.

– Наши! – это он крикнул минут через пять, одновременно с Лехнером и еще кем-то, чей голос Шульц не узнал. Но главное, он и впрямь узнал корабли – натаскивали их, хоть и не слишком серьезно. И сейчас он четко видел: головным идет «Шарнхорст», который после всех переделок и модернизаций получил совершенно уникальный силуэт. Вторым в строю шел его неизменный спутник, «Гнейзенау». Позади них держались два авианосца. Ну и замыкали строй два корабля явно французской постройки – уж больно характерное расположение башен они имели[14].

Идентифицировать остальные корабли Ганс не смог – часть из них были, похоже, транспортными, часть – крейсерами и эсминцами. И того, и другого в немецком флоте благодаря трофеям прошлой войны было предостаточно. Да и неважно это было уже, главное – свои!

Будто в доказательство, со стороны Жемчужной бухты[15] раздался мощный взрыв. Ганс быстро перевел туда бинокль и успел разглядеть скрывающийся под волнами острый нос японского эсминца, разорванного практически пополам. Бомбардировщики ночью не промахнулись, и высыпанные ими мины исправно перегородили фарватер. Сейчас любой корабль, готовый рискнуть и выйти в море, навстречу накатывающемуся валу крупповской стали, должен был продираться через это месиво. Шансы… Шансов практически не было, что и подтвердил минуту спустя еще один японский корабль, на сей раз крейсер, получивший солидную пробоину в носовой части и севший на грунт. Все, даже те невеликие силы, что были сейчас на базе, оказались надежно закупорены в бухте.

Еще час спустя Ганс оказался в числе тех, кто встречал десант. Морская пехота шла красиво – корабли подходили прямо к берегу. Судя по всему, выбор батарей, которые должна была нейтрализовать крылатая пехота, осуществлялся весьма тщательно. И сейчас там высаживались две полнокровные дивизии, не только с легким вооружением, но и со вполне полноценной бронетехникой. Русской, кстати – тяжелые ИСы и самоходки с шестидюймовыми орудиями, важно переваливаясь, уверенно двигались в сторону японской базы. То, что морпехи предпочли их творчеству сумрачного тевтонского гения, немного коробило Ганса, но умом он понимал правильность такого решения. Немецкие танки вооружены, в лучшем случае, переделанными из зениток орудиями калибром восемьдесят восемь миллиметров и для борьбы с находящимися в бухте кораблями и для взламывания укреплений приспособлены мало. Советские же и корабли при необходимости с закрытых позиций расстреляют, и сам город снесут. Похоже, флотские решили устроиться здесь всерьез и на долго.

А потом появился ОН. Сам Лютьенс, который, вообще-то, должен был со всем флотом бултыхаться где-то в другом районе. Вот только, как оказалось, планы командующих от мнения радистов не зависят. И вот он здесь. Человек, которым Ганс, подобно большинству немцев, восхищался. И которого, в отличие от того же большинства, не любил.

А за что его любить? За то, что девушку увел? Ну да, Ганс, конечно, не рассчитывал на что-то по-настоящему серьезное, родители русскую невесту не приняли бы, но ведь и без свадьбы есть варианты. А тут… Он, помнится, вокруг этой красавицы (и вправду красавицы, кстати) вместе с половиной курса ходил-облизывался – и вдруг появляется лихой адмирал и, небрежно глядя на остальных с высоты своих погон, забирает ее. И что теперь? Она – жена одного из первых лиц Рейха, знаменитая журналистка, известная во всем мире, и владелица сразу двух газет. Муж купил, благо для него это не траты – мелочь. А он, Ганс Шульц, всего лишь рядовой десантник, которому без службы в армии даже отличный аттестат не даст сделать карьеру.

Впрочем, Лютьенсу на все это было наплевать – он просто не знал ничего о существовании Ганса Шульца, намертво отгородив семью от того, что было «до». Здесь, на острове, его интересовал совсем другой человек. И он сейчас бодро шагал навстречу, чуть увязая щегольскими сапогами в песке пляжа, как всегда подтянутый и уверенный в себе.

– Ну, здравствуй, Петер.

Полковник Вальман, командовавший этим безумным десантом, широко улыбнулся в ответ:

– Я рад приветствовать вас, герр адмирал, в наших краях.

– Спасибо, отлично поработали. Помнишь, я тебе говорил, что генеральские погоны ждут тебя на берегу Тихого океана? Держи.

В руки полковника легла пара новеньких витых погон и небольшая коробочка. Он удивленно поднял брови:

– А это что?

– Открой, – ухмыльнулся Лютьенс, с удовольствием глядя на своего протеже. Недавний лейтенант и порученец очень вырос за прошедшие годы. Сейчас он станет самым молодым генералом вермахта. Далеко пойдет, если сдуру не споткнется. Впрочем, это был один из тех людей, которым Лютьенс по-настоящему верил. И сейчас он с удовольствием наблюдал, как вытягивается от удивления лицо его протеже.

В коробочке лежал Рыцарский крест. Вальман удивленно поднял брови, но Лютьенс лишь усмехнулся:

– Бери-бери, не сомневайся. И не забудь мне список тех, кого считаешь достойным награды. Вы, ребята, большое дело сделали, даже не представляете, насколько.

Линейные крейсера и авианосцы в сопровождении восьми эсминцев ушли вечером, остальные корабли остались, чтобы обеспечить прикрытие острова от нежелательного японского внимания. С транспортов в спешном порядке выгрузили четыре десятка истребителей и всю ночь, ругаясь на немецком, французском, итальянском, русском языках, собирали их, благо целая армия механиков прибыла вместе с эскадрой. Учитывая захваченные на острове трофеи, сила получалась внушительная, способная надежно прикрыть остров с неба. Корабли в порту защищались еще сутки, но против работающих с закрытых позиций танков и самоходок оказались бессильны. Потом вокруг острова установили новые минные поля – словом, к встрече Ямомото, если он пошлет сюда эскадру, все было готово.

А японцы не пришли. Не до того им было. Остаток войны Шульц так и провел в Пёрл-Харборе, неожиданно для себя заработав железный крест. С такой наградой после войны для бравого десантника оказались открыты многие пути, но это уже совсем другая история.


Холодная вода обрушилась на спину и голову, и Петров едва удержался от того, чтобы совершенно несолидно взвизгнуть. Для подполковника, увешанного наградами, да еще и в присутствии подчиненных, это было попросту недопустимо, и лишь осознание этого позволило ему удержать зарождающийся вопль. Больше того, он даже солидно крякнул и, повернувшись к адъютанту, буркнул:

– Лей еще.

Тот, с уважением глядя на отца-командира, повторил это действо еще дважды, после чего подполковник с удовольствием растер покрывшуюся от ледяной воды мурашками кожу полотенцем. Ощущение было, словно наждачной бумагой провел, и горела она потом, будто в огне, зато и бодрость после этого образовалась неимоверная. Жить стало хорошо!

Именно в этот момент с грохотом рухнул забор и во двор влезла фыркающая дизельным выхлопом корма самоходки. Судорожно взревела двигателем – и встала. Перекрывая грохот двигателя, раздался чей-то ядреный мат, обещающий мехводу все кары небесные, причем здесь и сейчас, не отходя от машины. Похоже, не справились с управлением, подумал Петров, натягивая гимнастерку и решительно направляясь к месту происшествия. Начинался обычный день обычного комполка.

К обеду он уже сам себе напоминал загнанную лошадь, и это притом, что к должности своей успел привыкнуть, да и полк стоял сейчас отнюдь не на линии фронта, пускай и стабилизировавшейся наглухо. И только-только он успел навести наконец порядок, как примчался адъютант с круглыми, будто их хозяин получил хороший удар по затылку, глазами, и доложил, что там (неопределенный жест рукой, с равной долей вероятности могущий указывать на амбар, дорогу или вовсе безымянную сопку) ТАКОЕ!!!

Что в его хозяйстве и впрямь что-то не так, Петров понял, еще даже не успев подойти к широкому подворью, в котором, собственно, все и происходило. Достаточно было услышать громкий насмешливый голос с характерным кавказским акцентом:

– Какие же вы мужчины, если слушаетесь каждую юбку!

– А ты, мальчик, нас не учи, – голос был незнакомым, но сочным, ровным и спокойным до нереальности. – К командиру, бегом, и доложи, как сказано.

– Да я, мать твою… – и звук хорошей, звонкой плюхи.

– Ты маму не трогай, – незнакомый голос не изменился ни на октаву. – Пиписька еще не выросла, салага. И на перевале тебя я тоже не видел. Пшел!

– Да я…

Снова звук удара и обиженный вопль, на сей раз с явственными нотками боли. А секунду спустя Петров увидел и всю картину. Ну да, кто бы сомневался, рядовой Магомедов, орел из какого-то глухого аула. Пороху еще не нюхал, но уже по факту своего рождения в горах считал себя круче яиц и выше обрыва. Впрочем, здесь, в полку, он уже раза два отхватывал так, что потом ходил с лицом приятного глазу сине-желтого цвета. Это, конечно, не по уставу, но Петров не без основания считал, что кое-какие моменты солдаты решат в своем узком кругу и без вмешательства командиров. Тем более, жаловаться дикий горец не пытался, то ли из гордости, то ли понимая, что только усугубит ситуацию, и даже вроде бы сбросил обороты, однако сейчас нарыв, похоже, прорвало.

Магомедов лежал мордой в большой луже грязи и нечленораздельно булькал что-то негодующее. Похоже, такая поза ему не нравилась, однако поделать он ничего не мог. На шею ему давила нога, обутая в потертый кирзовый сапог размера «сорок шестой растоптанный», причем ровно настолько, чтобы не дать Мамедову захлебнуться, но при этом выбить из его головы всякую мысль об активном сопротивлении. Обладатель столь примечательной обувки, пехотный сержант, на удивление, среднего роста, с интересом крутил в пальцах старинный кинжал, с которым Магомедов обычно не расставался. Рядом с ним, также рассматривая интересный раритет, стояли еще пятеро. Ну и с десяток человек из его, Петрова, полка находились здесь же. Судя по тому, что защитить Магомедова никто не пытался даже из чувства бронетанковой солидарности, тот был сам виноват в случившемся. Впрочем, как раз в последнем Петров не сомневался изначально.

– Что здесь происходит?

Подчиненные Петрова вытянулись во фрунт, очевидно, почувствовав важность момента. Новички тоже, но с запозданием на полсекунды – ну да, им-то требовалось понять, кто здесь рычит. Магомедов вскочил… и Петров не смог сдержать смешок, настолько он напоминал ненавидимых им свиней. Впрочем, никто не обратил на это внимания.

Ситуация разрешилась буквально через минуту. Шестерка во главе с сержантом оказалась из только что прибывшей пехотной роты, которую прислали в полк для усиления перед наступлением. Петров о них знал, но не ожидал, что рота подтянется столь оперативно. Прибыли только что, ну и сразу же нарвались на приключения в лице не в меру общительного рядового.

А причина, по которой Магомедов, вместо того, чтобы указать только-только прибывшему пополнению дорогу к штабу, решил над ними посмеяться, а потом, словив по лицу, и за кинжал схватился, оказалась сколь банальна, столь и неожиданна. Дело в том, что третьей особой штурмовой ротой командовала женщина. Да-да, именно так.

Нет, в том, что женщины, бывает, служат в армии, ничего удивительного нет. И не только связистками, зенитчицами или регулировщицами. На перехватчиках, к примеру, летают – у женщин не всегда хватает сил и выносливости для длительных полетов, но в коротком бою они не хуже, а порой и лучше мужчин. Или вон у них в армии ремонтно-восстановительным полком командовала женщина, в звании, ни много, ни мало, полковника[16]. Однако все это было где-то в стороне, сейчас же получился совсем другой коленкор, и Петрову довелось столкнуться с живой легендой их фронта.

Наталья Кузнецова первоначально к армии отношение имела достаточно опосредственное, да и к Советскому Союзу, откровенно говоря, тоже. Родилась в Харбине, в семье полковника царской армии, который уехал туда после разгрома Белого движения. Трудно сказать, мучила ли его ностальгия, но о возвращении на родину он не помышлял. Ровно до того момента, когда началась война и японцы, одновременно с наступлением на советские позиции, устроили чистку тылов от неблагонадежных элементов, коими русские, живущие в Харбине, являлись уже в силу своей национальности.

Ну, тут уж полковник ждать не стал. Схватил в охапку дочь – жена к тому времени умерла – да и рванул через границу. Напрямую не получилось, уходить пришлось окольными путями, и в результате их задержали советские пограничники. Случилось это за полчаса до того, как застава подверглась атаке японцев, и пришлось бывшему полковнику вспоминать молодость, принимая активное участие в обороне. Не потому, что он проникся вдруг любовью к большевикам, просто очень жить хотелось.

Сам полковник Кузнецов погиб на второй день. К тому времени застава полностью лишилась командного состава, и среди полутора десятков уцелевших нашелся лишь один младший сержант. Но так уж получилось, что Наталья, совсем молодая девчонка, оказалась не обделена кое-какими талантами. То, чему мужчин учат в военных училищах, она узнала едва не с пеленок, слушая разговоры отца с его знакомыми, такими же офицерами разбитой армии. И, когда к заставе наконец пришла помощь, оказалось, что восемь оставшихся в живых бойцов наглухо оседлали единственный проход через перевал, сдаваться не собирались и, помимо того, накрошили кучу японцев. А командует всем этим безобразием девушка двадцати четырех лет от роду.

В штабе некоторое время не знали, что с ней делать. Однако очень уж просили за нее пограничники. Можно сказать, горой встали, а мнение сотрудников НКВД, к которому относилось все, связанное с границей, учитывать стоило. И в результате, убедившись, что дело свое она знает получше многих кадровых вояк, Наталье Кузнецовой присвоили звание лейтенанта, вручили медаль «За отвагу», и поставили ее командовать взводом. Не боевым, естественно, а в службе тыла. Ну а во время провального наступления, когда все перемешалось до состояния полного бардака, как-то так получилось, что оказалась она во главе роты. И спихнуть ее оттуда уже не получилось – хватка у худенькой и безобидной с виду девушки оказалась железная, да и те, с кем она начинала на той заставе, находились при своем командире неотлучно. Этакая гвардия, которая позволяла решать многие проблемы. Такие, к примеру, как здесь и сейчас.

Магомедов, как оказалось, женщин ни в грош не ставил – так уж у них в ауле было принято. Ну, и прошелся по командиру роты, за что был слегка бит. Не сообразив, что связываться с пограничником, которых, как известно, учили не только стрелять, но и врукопашную обезвреживать нарушителей, себе дороже, он схватился за оружие и тут же лишился дедовского кинжала. Позор жуткий, но возвращать трофей никто не собирался. Подоспевший командир взвода, в котором служил Магомедов, в ситуации разобрался моментально и прорычал: «Два наряда вне очереди!», что вызвало одобрительные смешки у окружающих. Магомедов от невеликого ума попытался что-то вякнуть, после чего услышал: «Три наряда!» и благоразумно заткнулся. И правильно сделал, надо сказать – комвзвода тем самым спасал его от трибунала. Нападение с оружием на старшего по званию, особенно в военное время, чревато большими неприятностями вроде расстрела, что Магомедову позже объяснили, дополнив слова еще несколькими оплеухами. Так, для лучшей усвояемости материала.

Спустя четверть часа в своем штабе Петров смог наконец познакомиться и с невольной виновницей скандала. Надо сказать, впечатление она производила… двойственное. С одной стороны, ничего особенного. Среднего роста, достаточно хрупкое телосложение. В СССР, где спорт культивировался и в моде были девушки крепкие, спортивные, она выглядела бы худой и мелковатой, это не могло скрыть даже чуть мешковато сидящее форменное обмундирование. С другой же стороны, было в ней что-то странное. То ли спокойный, властный взгляд, то ли гордая посадка головы. Словом, «из бывших», и этим все сказано.

Кстати, впоследствии оказалось, что впечатление обманчиво. Во-первых, не такая уж она была и хрупкая, во всяком случае, никто и никогда не видел, чтобы лейтенант Кузнецова жаловалась на усталость. Зато стреляла лучше всех в роте, а там подобрались отнюдь не неумехи. Во-вторых, отец Натальи, хоть и дослужился до полковника, особой древностью рода похвастаться не мог. Его предок происхождения был самого лапотного, из крепостных, и выслужил дворянство в армии, где под началом Суворова форсировал Альпы. Генералиссимус же, в отличие от многих современников, снобизмом не страдал и храбрых смекалистых солдат продвигал. Так что, дослужился храбрец аж до майора и, хотя богат особенно не был, дворянство детям своим оставил. Потомки его продолжили традицию, служа в армии, может, и не блестяще, но беспорочно. Мать же Натальи и вовсе была из уссурийских казачек. Так что единственной проблемой было то, что до недавнего времени девушка жила в центре белой эмиграции и до сих пор слабо разбиралась во многих советских реалиях, однако с этим она справлялась пока что без посторонней помощи.

Зачем их усилили еще одним пехотным подразделением, стало ясно через два дня, когда Петрова вместе с так и оставшимся при нем Борманом, получившим наконец новые погоны, вызвали к Рокоссовскому. Событие не то чтобы из ряда вон, но и не рядовое, все же не каждый день комполка вызывают к командующему фронта. Вот и пришлось бросать дела, прыгать в штабной вездеход и нестись по колдобинам, которые в России традиционно считаются дорогами, гадая, зачем они понадобились, ибо от начальства можно с равной легкостью получить и орден, и втык.

Рокоссовский, человек еще молодой, ему не было и пятидесяти, за последние месяцы осунулся и поседел. Однако глаза его по-прежнему горели, выделяясь на лице так, словно принадлежали человеку лет на десять моложе. И прибывших офицеров он встретил радушно, сразу же пригласив пообедать. Все же сказались и опыт Первой мировой войны, в которой этот полностью обрусевший поляк начинал вольноопределяющимся и пробежал по всем ступенькам солдатской службы, и гражданской, и почти трехлетнее заключение. В такой ситуации кто-то ломается, кто-то становится держимордой, но Константин Константинович оказался редким исключением, оставшись открытым и храбрым человеком. С таким можно и на пирушку, и в разведку, поэтому, несмотря на происхождение, полководца уважали. Ну и побаивались немного, конечно, куда же без этого. Впрочем, сейчас, судя по приему, их вызвали не для того, чтобы лишний раз вздрючить. Так что обед, без особых изысков, но обильный, в котором, помимо самого командующего, его начальник штаба, участвовал какой-то непонятный чин в гимнастерке без знаков различия, держащийся на диво уверенно, и незнакомый немец в погонах капитана медицинской службы, проходил почти что весело.

Что о лишнем втыке речь не идет, вскоре подтвердил и сам Рокоссовский. Едва закончился обед и было убрано со стола, он преобразился. Радушный хозяин исчез, остался жесткий и уверенный в себе генерал, без пяти минут маршал. Без улыбки посмотрев на собравшихся, он коротко, уголками губ, усмехнулся:

– Гадаете, почему я вас вызвал?

– Если честно, да, – кивнул Петров. Борман же смотрел бесстрастно и спокойно, немец – он и есть немец, и даже тесное и долгое общение с русскими коллегами не отбило у него понимание, что генералов не перебивают.

– Естественно, чтобы поручить вам особо важное задание, – тоном «могли бы и сами догадаться» ответил Рокоссовский. – Сразу поясню, почему. Вы – единственное подразделение, сумевшее хоть как-то отличиться во время предыдущего наступления и обойтись минимальными потерями.

Что было – то было. Они тогда и впрямь, то ли благодаря собственному мастерству и отменной выучке своих людей, то ли из-за слепого везения, смогли прорвать вторую линию обороны. И, хотя сил продолжить наступление не осталось, на фоне всех остальных это и впрямь выглядело успехом. Плюс низкие потери. На поле боя тогда оставили большую часть техники, причем кое-что пришлось подорвать, чтобы не досталось врагу, а вывести ее не было возможности из-за поломок и нехватки топлива. Зато вывели почти весь личный состав, потери убитыми оказались менее десяти процентов. На Петрова чуть позже кое-кто попытался катить бочку из-за потерь в танках, но Рокоссовский тогда лично цыкнул на зарвавшегося правдоруба, что и решило вопрос.

– Итак, товарищи офицеры, дело вам предстоит необычное и крайне опасное, – продолжал между тем генерал.

Когда это у нас дела были не опасные, подумал Петров, но, разумеется, промолчал. Рокоссовский, конечно, не Жуков, но все равно не стоило лишний раз испытывать его терпение. Рокоссовский же, выдержав паузу и убедившись, что никого своим заявлением не шокировал, продолжил:

– По некоторым данным, Япония разрабатывает оружие нового типа. Насколько оно может быть опасным, судить пока сложно, однако само его предполагаемое наличие вызвало крайнюю озабоченность в руководстве Рейха, и наше правительство с Германией солидарно. Именно поэтому принято решение под прикрытием следующего наступления провести операцию по нейтрализации лаборатории, разрабатывающей это оружие, для чего выделить самое боеспособное подразделение из имеющихся под рукой. Именно с этой целью, кстати, вам придана пехотная рота под командованием лейтенанта Кузнецовой. Она родилась в тех местах и неплохо их знает, специалисты из НКВД, курирующие операцию (человек без погон кивнул, очевидно, он был как раз представителем этих кураторов), считают, что это значительно повышает шансы на успех. О подробностях вам расскажет капитан Менгеле. Ему, кстати, с вами идти, так что рекомендую сразу установить деловые отношения.

Немец-врач кивнул и встал, оказавшись сухощавым, но в то же время крепким и совсем молодым, на вид куда меньше сорока лет. Из наград – только Железный крест, то есть воевал, и воевал хорошо. Такая награда у медика – штука редкая. Есть нашивка за ранение. Улыбка открытая, но взгляд при этом спокойный, оценивающий. И говорил он тоже спокойно, но вещи рассказывал страшные.

По его словам, на территории, занятой японскими войсками, уже более десяти лет действует специальное подразделение, так называемый Отряд 731, одной из задач которого является создание бактериологического оружия. Само по себе, оружие это такой уж новинкой не являлось, не слишком успешные попытки разработать его предпринимали многие, а прототипы испытывались еще столетия назад, причем довольно успешно[17]. Тем не менее, судя по отрывочным сведениям, японцы достигли на этом поприще невероятных успехов, и их разработки теоретически могли уничтожить население целых стран. Точно известно было немногое, но, по сведениям, полученным из Китая, чуму японцы испытывали уже в значительных масштабах.

Помимо этого, Отряд 731, которым командовал блестящий ученый и столь же блестящий мерзавец генерал-лейтенант Саро Исии, занимался и другими исследованиями, в частности, физиологии человека, его анатомии, способности переносить длительные воздействия низких температур и многим другим. С точной информацией дело обстояло неважно, но и того, что было известно, хватило бы для расстрельной статьи всем экспериментаторам.

Куда занесет японцев их неуемная страсть к познанию мира за чужой счет, оставалось только гадать. И, раз уж пошла такая пьянка, стоило вырвать из рук заигравшихся узкоглазых детишек гранату, пока они не взорвали себя (что, в принципе, только их проблемы), а заодно и весь мир. Вырвать, если потребуется, вместе с пальцами. В принципе, эту нехитрую задачу и ставили отдельному штурмовому танковому полку, усиленному сейчас пехотными частями и лучшим из возможных экспертов. Прорваться и всех покрошить, а саму лабораторию сжечь к чертям. Правда, записи результатов исследований и, желательно, самих исследователей лучше захватить, чтобы потом компетентные органы задали им ряд вопросов, однако даже если не получится, ничего страшного. Главное, уничтожить базу и образцы вирусов, любовно пестуемых японцами.

Разговор длился еще долго, но главное было сказано. Остальное – согласование деталей, не более того. Именно так и началась операция, вошедшая сперва в фольклор, а затем и в учебники истории, как Экспедиция доктора Менгеле. И, хотя крутить все вокруг одного-единственного имени выглядело явным преувеличением, доля правды в этом названии была.


Чувства вице-адмирала Белли можно было описать одним-единственным словом – сложные. Когда-то, еще юнцом-гардемарином, и чуть позже, мичманом, он до зубовного скрежета хотел отомстить японцам за позор Цусимы, увидеть в прицеле их корабли… Сейчас же он невооруженным глазом, даже бинокля не требовалось, видел побережье острова Хоккайдо, а с биноклем мог без проблем рассмотреть город Хакодате. Не слишком большой, но с удобной гаванью, в которой можно было с комфортом высадить десант. С артиллерийскими батареями, предназначенными для обороны от наглости с моря, разумеется, но беззащитный перед орудиями его линкоров. Город, которому он, командующий объединенной эскадрой, мог одним движением пальца подарить жизнь – или обратить в пепел.

Город молчал. Орудия были наведены на неспешно приближающиеся корабли, но не сделали пока ни единого выстрела. Японцы слишком хорошо знали, сколько будет весить ответ, и не собирались его провоцировать. К тому же их основное оружие, к которому они привыкли на этой войне, перестало существовать. Два часа назад, когда завершился последний налет на японские аэродромы, стало ясно – взлететь с них уже никто не сможет. Даже если пара-тройка самолетов каким-то чудом уцелела, взлетно-посадочные полосы, перепаханные бомбами, уже не годились для взлета и, тем более, посадки. Плюс в воздухе непрерывно висели истребители с авианосцев. Немного, но чтобы завалить тех, кто попытается взлететь, более чем достаточно.

Откровенно говоря, не всех японцев это остановило бы, но пассионарии, то есть храбрецы, готовые на любую авантюру, или уже пали в боях, или сражались далеко от родного острова. Обыватели же совершенно не жаждали оказаться мишенями для крупнокалиберных снарядов, поэтому, когда им было отправлено предложение о капитуляции, местное командование не отвергло его сразу, а рассматривало со всей серьезностью. Больше, конечно, для того, чтобы протянуть время, надеясь на… что? А хрен знает, на какую милость своих японских богов они сейчас надеялись, потому что сил, способных противостоять советско-итальянской эскадре, у них сейчас попросту не было.

– Владимир Александрович, может, стоит их поторопить?

– Думаете, стоит, Николай Павлович? – Белли удивленно приподнял брови. – Мы же не англичане.

С учетом британских, точнее, шотландских корней адмирала слова эти звучали несколько двусмысленно, но командир «Кронштадта» лишь кивнул и, подняв к глазам бинокль, принялся сосредоточенно рассматривать остров, словно пытаясь разглядеть там что-то новое. Сомнительно, конечно, однако это, похоже, было всего лишь способом немного снять напряжение. От того, как пройдет их первая операция, зависело, как пойдут дела дальше.

Ответ на вопрос, для чего тянули время и чего ждали японцы, они получили очень скоро. Вначале с одного из барражирующих над эскадрой истребителей сообщили, что видят четыре японских корабля, а потом появились и они сами. Радары оказались бесполезными – корабли шли вдоль берега, прикрываясь им, будто стеной, и на оперативный простор вырвались буквально на последних милях. И началось веселье.

Корабли были старые. Крейсер времен Первой мировой войны, тип «Тэнрю», механически определил Белли. Корабль небольшой, слабо вооруженный, даже по меркам той войны не самый лучший, а по нынешним временам эсминцы мощнее. Пожалуй, из всего, что на него повесили, угрозу представляли два трехтрубных торпедных аппарата, в этом типе вооружения японцы традиционно были сильны. Сопровождали его три дряхлых эсминца еще более затрапезного вида. Очевидно, эти дряхлые во всех смыслах корабли оставили, чтобы создать хотя бы видимость обороны японских вод. Тащить их с собой для Ямомото не было смысла – боевая ценность такого старья весьма сомнительна. Для любого из восьми линейных кораблей надвигающейся на Страну восходящего солнца эскадры все они даже не противники – мишени, и японцы сами это понимали, намереваясь продать свои жизни подороже.

Кто бы ни командовал японцами, он рассудил абсолютно правильно. Ударная эскадра, сравнимая по огневой мощи со всем японским флотом, инвалидной[18] четверке не по зубам. Стасорокамиллиметровые орудия «Тэнрю» неспособны пробить броню советских линкоров. Даже вмятины не везде оставят. Возможности эсминцев еще скромнее. На дистанцию торпедного залпа их не подпустят – расстреляют. А вот транспорты, маячившие позади строя боевых кораблей, выглядели куда более доступной мишенью. Их, конечно, охраняли – идиотов, способных оставлять без защиты набитые солдатами и техникой корабли, к концу череды тяжелых войн не осталось ни в одном флоте. Однако прорваться сквозь жиденький строй крейсеров и эсминцев и разрядить по неповоротливым, густо дымящим гражданским лайбам торпедные аппараты выглядело все же более реальным предприятием, чем героически лезть на линкоры. И японцы рискнули.

Это было даже красиво. Распушив за кормой рвущийся из трех труб хвост жирного дыма, крейсер несся вперед, и взлетающая из-под форштевня вода превращалась в прозрачные «усы», взлетающие заметно выше короткого полубака. Фонтаны брызг на солнце переливались, и казалось, что крейсер идет в центре радуги. Пожалуй, сегодня его механики превзошли сами себя, разогнав корабль куда выше паспортных тридцати трех узлов – недостижимого в обычных условиях барьера. Эсминцы не отставали, и вся их маленькая эскадра выходила в свою последнюю – это было ясно даже неспециалисту – атаку.

Однако прежде, чем вступить в неравный и безнадежный бой с охраной транспортов, японцам следовало пройти мимо линкоров, способных дотянуться до них прямой наводкой. И те, кто командовал этими громадными кораблями, то ли загрубели душами, то ли умели отделять личное отношение от рабочего. Так или иначе, на красоту атаки никто отвлекаться не стал, и орудийные башни, похожие на футуристические кастрюли, начали медленно разворачиваться. Орудия чудовищной длины шевелились, будто живые, ища цель. Этакие гигантские пальцы, в кого ткнет – тот уже не жилец.

Сосредоточенный залп эскадры – штука страшная. В унисон проревели шестьдесят шесть крупнокалиберных орудий. Немного по-разному – тип и калибры советских и итальянских систем отличались – но одинаково страшно. А потом на месте, где только что находились японские корабли, встали похожие на исполинские водяные деревья гейзеры, мгновение спустя слившиеся во что-то единое. Буйство стихий и красок, продолжающееся считанные секунды – и сгинувшее без следа…

Там, где только что находились японские корабли, хищные, стремительные, живые, теперь не было ничего. Они исчезли, будто по волшебству, оставив после себя лишь мусор на воде да огромное радужное пятно от вытекшего мазута. Белли даже с некоторым удивлением посмотрел на результат работы своих артиллеристов и вздохнул:

– Ну вот, с полтысячи человек угробили. Не самых худших, полагаю. Николай Павлович, распорядитесь спустить шлюпки, возможно, кто-то уцелел. И, надо думать, это можно считать ответом на наше щедрое предложение. Курс на Хокадате. Думаю, небольшая бомбардировка в такой ситуации вполне уместна.

Однако доводить до обстрела города и тратить на это дорогущие снаряды не пришлось. Линкоры еще не успели начать разворот, как со стороны порта показался катер, небольшой и юркий, шустро направившийся к эскадре. Бдительно развернулись в его сторону несколько орудий среднего калибра – радиоуправляемые катера со взрывчаткой были даже не вчерашний день, а позапрошлый год, но исключить возможность применения японцами такого оружия было нельзя. Однако обошлось без эксцессов, и уже через несколько минут на палубу «Кронштадта» поднялся человек, назвавшийся губернатором Хокадате.

Забавное он производил впечатление. Белли показалось на миг, что он вернулся в далекое прошлое. Лет этак на тридцать-сорок примерно. Только не настоящее прошлое, а какое-то гротескное, что ли. Японец был одет во фрак, на голове – допотопного вида цилиндр, и все это пронзительно-черного цвета. В сочетании с невысоким ростом и отнюдь не европейскими пропорциями тела[19] это делало его похожим на вставшего на задние лапки жука-переростка. Хотя нет, скорее, палочника. Лишь многолетний опыт помог Белли сдержать смех, а вот кто-то из молодых лейтенантов за его спиной не выдержал и фыркнул. Впрочем, японец не обратил на это внимания – то ли не заметил, то ли счел себя выше подобных мелочей, а скорее всего, просто не рискнул скандалить. Как-никак, это ему приходилось выступать сейчас в роли униженного просителя. Белли японцу даже немного посочувствовал. Но, правда, совсем немного.

По-видимому, человеку во фраке очень хотелось добиться каких-либо преференций, иначе зачем он вначале сообщил, что инициатива атаки на советский флот принадлежит не им и, вообще, гражданские власти изначально были против войны? Однако изворотливая азиатская логика ему не помогла. Белли, человек старой закалки и большого опыта, давил японца, словно бульдозер лягушку. Если вкратце, то его требования сводились к одному: безоговорочная капитуляция или вы все будете уничтожены. Причем немедленно, ждать уже надоело. И такой подход быстро принес плоды.

Уже к вечеру город был занят войсками Роммеля, а на следующий день они, подобно раковой опухоли, начали расползаться по окрестностям. На то, чтобы взять под контроль все мало-мальски важные населенные пункты, ушла неделя. Кое-где, особенно в глубине острова, где снаряды с кораблей не доставали, а авиации сложно было работать из-за густой растительности, японские солдаты оказывали упорное сопротивление и плевать хотели на достигнутые договоренности.

К счастью, у них просто не оказалось оружия, способного противостоять немецким тяжелым танкам, да и обучены они были куда хуже, чем даже части, воюющие на континенте. И все равно, потери были велики. Разъяренные немецкие солдаты тоже не церемонились, и в результате город Саппоро превратился в кучу углей. Это оказало отрезвляющее воздействие, и японские войска начали наконец складывать оружие. Все же дислоцированные на острове части набирались в основном из местных, и жизнь собственных родных простых солдат волновала больше преданности императору. Довольно быстро началась массовая капитуляция, после чего флот вновь двинулся вперед – островов у японцев еще хватало.


Пришедшие почти одновременно, с интервалом в пару часов, сообщения о высадке десантов на островах в северной части Японии, о захвате Пёрл-Харбора и мощном наступлении советских войск на материке не заставили Ямомото изменить курс. Японский адмирал слишком хорошо понимал – ему не оставили выбора.

То, что противник его переиграл, он понял, как только узнал о появлении эскадры Белли. Два и два сложить довольно просто, это вам не высшая математика, и если где-то появился линкор, значит, в другом месте его нет и противник работает несколькими группами. Технически можно было попробовать вернуться – и что дальше? В том, что удастся разметать противника, о котором не было точных сведений, Ямомото сомневался. Хотя бы потому уже, что, когда он на последних каплях топлива приползет в Японию, русские, немцы, или кто там еще руководит всем этим безобразием, успеют создать мощную авиационную группировку. Или применят иную тактику – на что способны их ракеты, адмирал уже видел.

С другой стороны, такие расклады облегчали ему основную задачу. Какие бы силы не противостояли ему здесь, на юге, они сейчас были меньше, чем предполагалось вначале. Самый большой минус – отсутствие вариантов действий. С потерей базы на Гавайях у Ямомото оставался только один путь, и ему это совсем не нравилось. Умом он понимал, что Лютьенс, старый пират, выбирает место сражения, выгодное по каким-то причинам именно ему, но поделать сейчас ничего не мог. Оставалось только одно – победить любой ценой, и японский командующий намерен был это сделать.

На самом же деле Колесников-Лютьенс выбирал не только место боя, но и время, когда им предстоит схлестнуться. Разумеется, ночной бой имел определенные преимущества. Хотя бы тем, что выключал из игры авиацию. Но, во-первых, ночной бой непредсказуем в принципе, а во-вторых, немецкий адмирал его откровенно опасался. В свое время он потратил немало времени, отслеживая действия японцев и американцев, анализируя их и ища сильные и слабые стороны обоих противников. По всему выходило, что драться ночью японцы умеют очень хорошо, лучше даже, чем немцы. Во всяком случае, в ночных стычках с намного лучше оснащенными технически американцами они практически всегда побеждали[20].

Так что бой, причем в открытом море – там не будет места случайностям, только сила на силу, подготовка на подготовку и мастерство флотоводца против мастерства противника. И здесь, как считал Лютьенс, преимущество будет на его стороне. Все же, как ни крути, японский адмирал отнюдь не мастер линейного боя.

Да, очень умный и талантливый человек, первым то ли создавший, то ли ловко перехвативший у американцев перспективный подход к ведению боевых действий. Да, сумел неплохо реализовать и развить авианосное направление, создав, наверное, самый сбалансированный флот на планете. Но в классическом морском сражении, артиллерийском, эскадра на эскадру, он в последний раз участвовал лет сорок назад, при Цусиме, за которую с Японии еще стоит спросить, кстати.

В том сражении Ямомото был, надо сказать, отнюдь не адмиралом. Кадетом он тогда еще был, а значит, и опыт ведения такого рода войны у него убегающе мал. А отсутствие мастерства и опыта не компенсировать талантом.

На его фоне Лютьенс смотрелся древним монстром, вынырнувшим из доисторических глубин. Воевал. Много. На современных кораблях и в новейших условиях. Умел побеждать в безнадежной, казалось бы, ситуации. Привык водить и одиночные корабли, и целые флоты. И знал, в отличие от японцев, где находится противник – сеть подводных лодок перекрыла район следования японского флота и, не ввязываясь в бой, вела наблюдение. Словом, за Лютьенсом оставалось право первого удара, и он его нанес.

Когда Ямомото доложили о появлении немецкого флота, адмирал лишь зубами скрипнул. Да, самураю не пристало жаловаться на остроту своего меча, но если у половины кораблей топлива всего на несколько часов полного хода, а между твоей эскадрой и единственной в этих водах базой, на которой можно пополнить запасы, вдруг обнаруживаются тринадцать линкоров противника (именно столько насчитал пилот самолета-разведчика), ситуация начинает выглядеть откровенно паршиво. Лютьенс переиграл его на данном этапе, и это стоило признать. Впрочем, ничего еще не кончилось, да и, откровенно говоря, не началось.

С невероятной синхронностью, которая свидетельствовала как об опыте рулевых, так и о многочисленных учениях, приучивших японских моряков даже не действовать, жить как единый организм, японский флот перестроился из походного ордера в боевой порядок. Одновременно авианосцы чуть сменили курс, становясь носом к слабому восточному ветру и разгоняя турбины на полный ход. На их палубах раскручивали винты стоящие в плотном строю самолеты.

Такой маневр авианосцев был абсолютно верным. Самолету очень сложно взлететь с короткой палубы, и потому даже такая мелочь, как встречный ветер, должна идти на пользу. Японцы ошиблись лишь в одном – в том, что считали себя в безопасности.

Откровенно говоря, большой вины их в этом не было. И генералы, и адмиралы всегда готовятся к прошлой войне. А война, которую вел флот в предыдущую кампанию, шла под их диктовку. Умом японцы понимали, что противник другой, но подсознательно ожидали, что инициатива будет принадлежать им, а врагу останется только реагировать. Армейцы на собственном горьком опыте уже убедились, что ошибаются и цена подобных ошибок неприемлемо высока. Флот же, хотя и получил несколько болезненных плюх, от тотального разгрома пока что оставался избавлен. И сейчас это вылилось во вполне конкретную ошибку.

С каждой минутой разгоняющиеся авианосцы все сильнее отдалялись от основных сил флота. Некритично, особенно учитывая, что линкоры по-прежнему железным щитом отделяли их от противника. Но тут вступил в действие еще один фактор, которого японцы не учли.

Исторически сложилось так, что при создании современного флота японцы сделали ставку на тяжелые корабли. Вначале броненосцы, затем линкоры и, как апофеоз развития, авианосцы. Вполне логично и правильно – во всяком случае, у России, в начале века считавшейся первоклассной морской державой, они войну выиграли, да не по очкам, а отправив соседа-гиганта в болезненный нокдаун. Благодаря запредельному везенью, конечно, однако из песни слов не выкинешь.

Но очень сложно быть сильным везде, особенно когда твои ресурсы крайне ограничены. Именно поэтому то, что считалось японцами второстепенным, финансировалось по остаточному принципу. Вначале это были легкие крейсера, которых и не хватало, и получались они не самыми лучшими. Затем к ним добавились субмарины. Правда, численность надводных сил выглядела достаточно внушительной, но – на бумаге. В реальности она поддерживалась таковой во многом благодаря кораблям, оставшимся с прошлых войн.

И снова – ничего страшного. Устаревшие корабли вполне неплохи для береговой обороны или, к примеру, в качестве вспомогательных[21], но когда пришло время большого похода, выяснилось, что сил прикрытия, способных действовать на значительном расстоянии от баз и не рассыпаться при этом от старости, не так уж и много. Хватает, конечно, но – впритык. И когда авианосцы изменили курс, сопровождало их куда меньше кораблей, чем необходимо для обеспечения надежного противолодочного ордера.

До сих пор немецкие подводные лодки, наблюдающие за флотом Ямомото, выжидали, однако сейчас две из них, оказавшиеся непосредственно по курсу японского флота, не упустили момент. Уверенно маневрируя, благо опыта их командирам хватало, они начали сближение с японскими авианосцами, после чего и нанесли свой удар. Стремительный и неотвратимый.

Океанские субмарины типа IX – рабочие лошадки большой войны с характеристиками по тем временам более чем серьезными. Две подводные лодки – дюжина торпедных аппаратов калибром пятьсот тридцать три миллиметра, не считая артиллерии, в таком бою, как сейчас, абсолютно бесполезной. На таких корабликах немцы ходили в походы на Америку, а сейчас им довелось показать свои зубы в войне с японцами. И обе добились успеха.

В цель попали три торпеды. Две, с U-504, ударили в борт сопровождающего авианосцы эсминца. Сложно сказать, была это случайность, или командир японского корабля, видя опасность, угрожающую эскортируемому авианосцу, специально подставил свой борт. Свидетелей не осталось, два мощных взрыва разметали эсминец в клочья, ему хватило бы и одной торпеды. Выживших не было, слишком быстро затонул корабль, буквально провалившись в океан. С точки зрения боя – успех, с точки зрения войны – совсем наоборот, поскольку авианосца поразить не удалось. Зато U-181, добившаяся всего одного попадания, оказалась удачливее.

Этой подводной лодкой командовал капитан первого ранга Вольфганг Лют, прославившийся еще в прошлых войнах как один из самых результативных немецких подводников. Правда, тогда ему доводилось топить все больше грузовые корабли, число которых завалило за четыре десятка. И, хотя его субмарина не принадлежала к последним лодкам серии и была изрядно потрепана службой и дальними походами, мастерство командира вполне компенсировало этот недостаток. Он попал всего один раз, зато его торпеда угодила в носовую часть авианосца «Кага».

Далеко не новый авианосец отнюдь не выглядел карликом, его водоизмещение превышало сорок тысяч тонн, и нес он свыше восьмидесяти самолетов. Заслуженный корабль, участвовавший еще в атаке на Пёрл-Харбор, создавался, как и многие представители этого класса, на основе корпуса недостроенного линкора. Запас прочности у него был соответствующий, так что потопить великана одной-единственной торпедой выглядело задачей нереальной. Однако, даже не уничтожив «Кага», Лют мог считать свою миссию выполненной.

Взрыв торпеды на левой скуле авианосца проделал в слабо защищенной подводной части корабля огромную пробоину. «Кага» шел в тот момент со скоростью двадцать пять узлов, и поток воды хлынул в недра авианосца с устрашающим напором. Части переборок не успели задраить, еще несколько смело, и в результате прежде, чем корабль лег в дрейф, его носовая часть осела по самую палубу. Затонуть «Кага» не затонул, но участвовать в бою был уже не способен. Самолеты с него могли сейчас разве что нырять прямиком в волны, а спрямить крен контрзатоплением вряд ли получилось бы – приняв соответствующее количество воды еще и в кормовые отсеки, авианосец рисковал уйти на дно не хуже кирпича. Всего и утешения, что на ровном киле. В общем, ситуация не безнадежная, но за полчаса никак не решаемая.

Нельзя сказать, что японцы оказались довольны случившимся. Скорее, наоборот, они были взбешены, и на наглых подводников обрушилась вся их ярость, воплощенная в глубинных бомбах, заставивших океан содрогнуться. Получилось неплохо, однако немцы вывернулись. Их подводные лодки буквально проваливались в соленую бездну, на предельную глубину и даже чуть ниже, благо немецкие корабелы на совесть потрудились, создавая свои шедевры. Скрипели от чудовищного давления корпуса, сочилась вода сквозь заклепки, грозя выбить их вовсе, но «девятки» выдержали. Да и, откровенно говоря, ярость погони очень быстро сошла на нет. У противника было слишком мало кораблей, а ведь им еще надо было охранять свои плавучие аэродромы. Вдруг поблизости ошиваются еще какие-нибудь подводные нахалы. Словом, не так уж все оказалось страшно, как выглядело на первый взгляд.

Пятьсот четвертая смогла уйти почти сразу. Удачно расположившись под холодным слоем воды, искажавшим картину японским акустикам, ее командир оторвался почти сразу, отделавшись смятым близким взрывом ограждением рубки. А вот Люту пришлось сложнее.

Японский эсминец, командир которого то ли взбесился от урона, нанесенного его самурайской чести, то ли просто не в меру увлекся, вцепился в U-181 не хуже бультерьера. Кроме того, на этом корабле оказался неплохой акустик, упорно поддерживающий контакт с субмариной. Эсминец раз за разом атаковал, сбрасывая порции глубинных бомб довольно точно. В отсеках лодки моряки были полуоглохшими, и не осталось ни одной целой лампочки – полопались от сотрясений. Субмарина отчаянно маневрировала, но оторваться не получалось.

И все же сумрачный тевтонский гений сказал, в конце концов, свое веское слово. После серии близких разрывов из торпедного аппарата лодки вырвался мощный воздушный пузырь. Выстрел, только не торпедой, а примитивным имитатором. Порция сжатого воздуха, немного солярки, масла, очистки с камбуза и прочая дрянь, задачей которой являлось всплыть на поверхность, продемонстрировав всему миру, что наглый фриц наконец отправился на встречу с предками. Такие приемы уже не раз применялись, с переменным, правда, успехом. Вот и сейчас неясно было, купятся ли враги.

Команда подводной лодки замерла, боясь не то что слово сказать или чихнуть – лишний раз вдохнуть поглубже. Остановились винты и, вообще, все, что могло издавать шум. Лодка превратилась в зависшего на глубине и медленно погружающегося стального призрака. Удастся? Нет?

Японцы сбросили еще одну серию глубинных бомб, но, похоже, больше для очистки совести. Десять минут спустя их корабль стал удаляться, направляясь к своей эскадре. Эта новость не вызвала у экипажа немецкой подводной лодки даже намека на ликование – все чересчур устали. Выждав еще немного, Лют направил U-181 на свою базу. Его миссия была завершена, и теперь стоило дать экипажу отдохнуть, а заодно отдать лодку в руки механиков, чтобы те хоть немного привели ее в порядок. Все же бомбежка не могла пройти даром, и повреждения субмарина получила. Ну а потом… Потом, может, и война уже закончится, и немецкие подводники втайне друг от друга надеялись, что это случится до того, как им придется снова выйти в море.


Пока немецкие подводники демонстрировали выучку, храбрость и удачу на море, сверху происходили дела не столь заметные, но от того не менее важные. Там, в небе, прячась за облаками, кружил самолет, которого здесь не могло быть даже теоретически. Однако так уж получилось, что судьба решает по-своему, и в данном случае это коснулось детища фирмы «Фокке-Вульф», причем одного из самых известных ее представителей.

Фокке-Вульф сто восемьдесят девять, метко прозванный русскими союзниками «рамой» за свои необычные, запоминающиеся очертания, стал одной из легенд прошлых войн. Тактический разведчик отличался высокой живучестью, и неудивительно, что именно он, паря над позициями врага, корректировал огонь своей артиллерии, несмотря на зенитное прикрытие. Тем не менее, он не предназначался для действий над морем, здесь обычно применялись гидросамолеты.

Однако война вносила свои коррективы. Так уж получилось, что гидросамолет, который должен был патрулировать этот район, как раз накануне при посадке налетел брюхом на бревно и пропорол днище. Его требовалось чем-то заменить – и тут под рукой оказалась «рама», невесть зачем включенная в свое время в штатное оснащение дивизии морской пехоты еще на заре ее создания. Колесников тогда, помнится, только пальцем у виска покрутил, но бороться с немецкой бюрократией не стал. Махнул рукой да и забыл о существовании этого самолета. И вот сейчас нежданно-негаданно он пригодился. Кружил себе в небе, благо подвесные баки заметно увеличивали его автономность, и передавал информацию в штаб. И, именно благодаря действиям так и не обнаруженного противником разведчика, первый этап сражения был сыгран как по нотам.

С береговых аэродромов и авианосцев немцев один за другим взлетали самолеты. Построившись в боевые порядки, они быстро преодолели не такое уж и большое расстояние, отделяющее их от противника, благо тратить время и топливо на его поиски не требовалось. Двумя мощными волнами они обрушились на не ожидающих атаки японцев, и тем впервые пришлось столкнуться на море с противником даже не равным – превосходящим их.

У Лютьенса было меньше самолетов, и потому он сделал ставку не на бомбовые удары по японским кораблям, а на блокирование их попыток атаковать свои собственные. Не на бомбардировщики, а на истребители, свалившиеся вдруг с неба на еще только начавшие взлетать авиагруппы японцев. Взлетающий, не успевший набрать высоту и скорость, нагруженный бомбами самолет – не боец, а добыча. Те, которые успели взлететь, отчаянно лезли вверх, только для того чтобы столкнуться там с барражирующими за облаками «стодесятыми». Немцы всегда хорошо готовили летчиков, а сейчас в бой шли не только-только научившиеся летать и от того не в меру горячие мальчишки, а ветераны битвы за Британию и Американской кампании. Слабенькое истребительное прикрытие японцев, патрулирующее небо над авианосцами, было растерзано в считанные секунды, после чего настал черед основных сил противника.

Это оказалось просто, куда проще, чем ожидал Лютьенс. Знай он, что так получится, распорядился бы вместо части истребителей перебросить сюда бомбардировщики. Увы, их у него было сейчас всего пара десятков, и по-настоящему массированной атаки пикировщиков, способной раздавить даже сильную эскадру, не получилось. Но все же модернизированные восемьдесят восьмые «юнкерсы» показали, на что способны. Их пилоты похвалялись, что способны положить бомбу точно в трубу любого корабля, причем в ту, которую захотят. Сейчас один из них как раз это и проделал, и авианосец «Сорю», на котором попросту не ожидали такой наглости, выкатился из строя.

Остальные навалились на «Акаги», с удивлением обнаружив, что зенитное вооружение японцев эффективностью заметно уступает установленному на немецких или даже американских кораблях. Нет, орудий было много, даже с избытком, однако, хотя небо исчертили десятки огненных трасс, разрывы в них были видны невооруженным глазом. Понимающие значение морской авиации, японцы привыкли выступать активной стороной, и в войне с янки их корабли подвергались воздушным атакам не так уж и часто. Вот и не было у них возможности оценить в полной мере достоинства и недостатки своих зениток. Сейчас это вышло боком.

Не вдаваясь в высокие материи, немецкие летчики в полной мере воспользовались подарком судьбы, сбросив на «Акаги» полутонные бомбы. Три из них попали в цель, повредив палубу корабля и разметав не успевшие взлететь самолеты. Пылающие обломки только что красивых и грозных крылатых машин разлетались во все стороны. Иные падали в море, другие продолжали гореть на пробитой палубе авианосца, а немецкие самолеты, набирая высоту, уже уходили к своему аэродрому, рассчитывая, если успеют, дозаправиться, подвесить новые бомбы и повторить атаку. Все же там, внизу, помимо двух поврежденных ими кораблей, медленно и печально тащился «Кага».

Идеальная мишень, не способная толком ни маневрировать, ни защищаться. Корабль не добили лишь потому, что имелся четкий и недвусмысленный приказ постараться вывести из строя как можно больше авианосцев противника, а не топить «подранков». Однако если получится сделать еще один налет, то останавливать их никто уже не станет. Потопленный же авианосец – это и собственное самолюбие, и чины с орденами, от которых никто не станет отказываться. Так что авианосец – их законная добыча!

Но на сей раз удача отвернулась от них. Зато улыбнулась полковнику Штайнмайеру, одному из самых опытных пилотов разведывательных самолетов. Его «дорнье» как раз сменил выработавшую топливо «раму» и теперь неспешно кружил чуть в стороне от места боя. Лезть ближе – самоубийство, там все еще крутилась в небе огненная карусель, гремели зенитки, пытались взлететь уцелевшие японские истребители. В общем, весело, и тихоходному гидросамолету в такой мясорубке ничего не светит.

Вот тогда Штайнмайер и заметил сильно отставший от основных сил, полузатопленный авианосец. «Кага» пытался уйти, его командир, капитан первого ранга Дзисаку Окада, хорошо понимал, что сейчас грозный корабль – большая и удобная мишень, не более того. На четырех узлах он вел свой плавучий аэродром к ближайшему острову, где, случись нужда, можно встать, хоть немного спрямить крен, навести пластырь на пробоину, а если вдруг изменится погода и корабль не удастся спасти, хотя бы высадить команду. Опытные моряки и летчики Стране восходящего солнца еще понадобятся. Увы, его, в общем-то, правильным расчетам не суждено было сбыться.

Штайнмайер не вылетал на разведку без вооружения. Еще несколько лет назад, до тех пор, пока тяжелое ранение не заставило его пересесть на тихоходную летающую лодку, он сам летал на пикировщике. И пилотом был не из худших, одним из первых, кто освоил взлет и посадку на авианосец. Поэтому, отправляясь в полет, он почти всегда брал с собой несколько бомб – так, на всякий случай. Другие разведчики предпочитали обходиться без них, резонно считая, что лишние полчаса в воздухе и чуть большая скорость важнее. Штайнмайера между собой разведчики считали если не психом, то, во всяком случае, слегка подвинутым на своем героическом прошлом. И лишь те, кто знал его давно, помнили, что, хотя Рыцарский крест, торжественно врученный пилоту в госпитале, он заработал на «штуке», то погоны подполковника, которые прихрамывающему офицеру довелось примерить лишь после освобождения из американского плена, Штайнмайер заслужил, уже летая на «дорнье». Впрочем, полковнику на мнение тех, для кого небо работа, а не жизнь, было плевать. И на то, что все это время бомбы висели под крыльями мертвым грузом, тоже.

Все же полковник был из той породы плюющих на устав воздушных хулиганов, которые, по сути, и создали авиацию, своими жизнями оплачивая ее первые шаги. Их время ушло, но отдельные представители таких прирожденных асов встречались достаточно регулярно. И, когда Штайнмайер засек огромный, медленно уползающий прочь корабль, он не раздумывал. Сделав широкий круг и набрав высоту, он приблизился к «Кага» и направил гидросамолет в крутое пике.

Вообще, летающие лодки к подобным маневрам не слишком приспособлены, но «дорнье» – машина крепкая, издевательство выдержала. Конечно, ей было далеко до «юнкерса», однако оказаться над не ожидающим подвоха авианосцем и достаточно точно высыпать на него груз такой маневр позволил. Когда загрохотали зенитки, самолет Штайнмайера уже набирал высоту и потому отделался лишь несколькими сравнительно безобидными пробоинами в фюзеляже. Словом, повезло, чего нельзя было сказать об авианосце.

Из четырех сброшенных бомб в цель попали две. Казалось бы, что смогут сделать относительно легкие бомбы с громадой корабля? Не так и много, если он цел, но «Кага» едва держался на плаву, и этот удар стал для гиганта фатальным.

Бомбы взорвались на палубе авианосца, не пробив ее, однако именно там стояли почти два десятка самолетов. Перед встречей с подводниками кригс-марине они готовились взлетать, но так и не успели покинуть корабль, а позже занятому борьбой за живучесть экипажу моментально стало не до них. Так и стояли самолеты с заправленными баками и полным боезапасом крыло к крылу. И, когда одна из бомб взорвалась прямо в центре этого строя, они закономерно вспыхнули.

Пожар на палубе, к тому же только начинающий разгораться, штука малоприятная, но не смертельная. Экипаж авианосца боролся за свой корабль самоотверженно и умело. Некоторые моряки, не обращая внимания на ожоги, лезли прямо в огонь и руками сталкивали горящие самолеты за борт. Все шло к тому, что Япония отделается потерей нескольких самолетов, вот только взрывчатка, которой были набиты бомбы, оказалась с этим не согласна.

Самолеты взрывались. Не все. И не все бомбы детонировали, многие просто раскидывало по палубе, и японские моряки, до костей обжигая руки, выбрасывали их в океан. Какие-то силой взрывов отправлялись туда самостоятельно. Казалось, авианосец устоит, но в этот момент от сотрясений начали разрушаться кое-как укрепленные переборки, и корабль осел на нос еще сильнее. Винты его оказались над водой, и «Кага» окончательно потерял ход. Вода продолжала разливаться по отсекам, и вскоре командиру доложили, что локализовать затопления не удается. Классический переход количества в качество или, если перефразировать, последняя соломинка сломала спину верблюда. Началась агония, и все усилия людей могли привести лишь к тому, что корабль тонул не слишком быстро. Но все равно тонул.

Капитан Окада был опытным моряком и хорошо понимал расклады. Приказ об эвакуации он отдал сразу же, как только стало ясно – корабль не спасти. Впрочем, он и так сделал все от него зависящее, чтобы позволить экипажу уцелеть, даже несмотря на явную нехватку спасательных средств. Расстояние до берега не превышало километра, не так и много для хорошего пловца. Японцы же плавать умели едва не с детства, так что шансы имелись, и неплохие.

Команда покидала свой корабль организованно, без спешки и давки. Даже раненых и обожженных успели перенести в шлюпки всех. Пар из котлов стравили, что позволяло избежать их взрыва, снижая опасность для находящихся поблизости. И отвалив от высокого, опасно нависающего борта, моряки смогли видеть величественную и жуткую картину. «Кага», огромный, могучий, с ярко пылающим на корме пожаром, оседал в море. Вначале неспешно, потом все быстрее и быстрее. На мостике корабля, спокойный и неподвижный, будто памятник самому себе, замер его командир. Он уходил в вечность, считая, что гибель авианосца в том числе и на его совести. Он не справился, не смог спасти корабль. Что же, смерть лучше позора, ибо, как говорят русские, мертвые сраму не имут. Кто знает, о чем он думал в тот последний момент, но именно таким воплощением самурайской доблести последний командир «Кага» и запомнился тем, кто его видел.

Когда волны сомкнулись над палубой корабля, набитые людьми шлюпки, волочащие за собой наскоро сколоченные плоты, медленно двинулись к берегу. Большинство тех, кому не хватило места, предпочитали плыть, держась за них, и это было правильно. Течения в этих местах были сильные и запросто могли унести неудачливого пловца в океан. Некоторым не повезло, но большинство все же добрались до берега, где им оказались совсем не рады.

Острова в океанах бывают разные. И по размерам, и, скажем так, по содержанию. В том числе по наличию или отсутствию населения. Конкретно в этих местах с равной легкостью можно было наткнуться на клочок суши как пустынный, из тех, на которых нога человека ступает, дай бог, раз в десятилетие, так и весьма плотно заселенный. Тот, возле которого затонул невезучий японский авианосец, относился как раз к последним.

Так уж частенько случается, что жители таких островов, наглухо отрезанных просторами океана от мира и, по большому счету, никому особо не нужных, не особенно дружелюбны к чужакам. Очень правильный, надо сказать, подход[22]. Вот только жители «цивилизованных» государств с завидным постоянством считают, что им принадлежит весь мир, не уставая доказывать это громом орудий. Противопоставить им застрявшим в каменном веке аборигенам, как правило, нечего, поэтому если завоеватели хотят чего-то добиться, они это получат, разница только в затраченных усилиях, результат же один и тот же. И самураи, ощутив свою причастность к «цивилизованным», переняли у них и манеру поведения, дополнив ее истинно японским колоритом.

От этого самого колорита аборигены на островах, чем-либо заинтересовавших новоявленных «цивилизованных» людей, взвыли так, словно их посадили задницами на раскаленную плиту. Японцев здесь ненавидели настолько, что даже к британцам начали относиться куда лояльнее, чем раньше. И неудивительно, что резали японцев при каждой удобной возможности. Так что экипаж «Кага» встретили, можно сказать, с распростертыми объятиями и отпускать без ужина, на котором, вполне реально, гостям предстояло оказаться в роли главного блюда, не собирались.

К счастью для себя, японцы сохранили дисциплину, да и оружие многие имели. Плюс их было больше полутысячи человек, крепких, здоровых, пускай и мелковатых мужчин. В результате следующие два месяца на острове шла настоящая война, закончившаяся полным уничтожением мужской части аборигенов. Впрочем, и японцев, когда их все же нашли, оставалось менее сотни…


Известие о том, что его авиация практически выведена из игры, оказалась для Ямомото громом среди ясного неба. Впервые его офицеры видели, как всегда сдержанный адмирал, эстет, знаток древней поэзии и сам поэт (хотя и паршивенький, как признавало большинство читавших его стихи, кто вслух, а кто молча), ругался так, что свернулись бы в трубочки уши не то что у гейш, но даже у портовых грузчиков. Впрочем, Ямомото сейчас было плевать и на стихи, и на мнение подчиненных. Его провели. Опять. Как мальчишку!

Проклятый Лютьенс одним махом перечеркнул все планы как сражения, так и дальнейшей кампании. Японский адмирал прекрасно понимал: несмотря на то, что часть авианосцев уцелела, потеря авиагрупп делает их в бою не то что бесполезными – обузой, балластом, на защиту которого придется выделять часть и без того небесконечных сил. А главное, даже если они смогут уцелеть, для них придется готовить новые самолеты, что сложно, и новых летчиков взамен погибших. А уж это и вовсе нереально, хорошего пилота надо учить годами, а времени не оставалось вообще. Одним махом немецкий адмирал не только перечеркнул все планы Ямомото, но и вынуждал того играть по своим, немецким лекалам.

Впрочем, еще не все было потеряно, это японский адмирал тоже понял очень скоро. Точнее, как только смог проанализировать полученную информацию. Обрывочную, неполную, но все же дающую возможность определиться с ситуацией. Да, собственной авиации он лишился, но и немецкой слишком уж опасаться не стоило. По всему выходило, у Лютьенса почти нет бомбардировщиков, только истребители, которые, обеспечив господство в воздухе, наносить эффективные удары по тяжелым кораблям не способны в принципе. Не авиационными же пулеметами пугать линкоры. К тому же они наверняка и сами понесли серьезные потери. Ну а раз так, сейчас все решали корабельные орудия.

Линкоров же у Ямомото оставалось немногим меньше, чем у немцев, и три из них были, несомненно, сильнейшими в мире. Надо было лишь правильно использовать эту силу. Ну что же, адмиралу уже приходилось сражаться в подобных условиях, и, пускай это было давно, он еще не забыл спускающие флаги русские броненосцы. Кто сказал, что немцы крепче? Если удастся справиться с их флотом, то можно все же выторговать для своей страны почетные условия. А раз так, возвращаться некуда. Или победить – или на дно.

Колесников, изваянием застывший на мостике своего флагмана, был мотивирован не хуже. Одно генеральное сражение – и война наконец закончится. Советский народ, его соотечественников, это спасет от колоссальных потерь. Немецкий народ… тоже теперь его соотечественников, да и вообще Европу – от потерь и последующего вырождения, как в прошлой истории. Стало быть, требовалось решить вопрос здесь и сейчас. Что же, за его спиной имелась немалая сила и кое-какие сюрпризы. Он-то, в отличие от своего японского визави, готовился именно к таким раскладам, а стало быть, его домашние заготовки оказывались актуальнее. Хотя, с другой стороны, немецкий флот, потрепанный дальним походом, находился в худшем техническом состоянии, чем японский, так что баш на баш.

Пока что единственным заметным преимуществом немцев было то, что они видели противника, а он их нет. Хотя видели – это довольно условно. Колесников многое бы отдал за видеоаппаратуру своего времени, позволяющую наблюдать выбранный объект в режиме реального времени. Увы, здесь об этом оставалось лишь мечтать, и, хотя знаменитые немецкие инженеры были озадачены вопросом, до результата им пока что оставалось, как до Луны задним ходом. Нечто лучшее имелось у русских, но приспособить их аппаратуру для военных целей пока что никак не получалось, слишком много вылезало технических проблем. Это вам не со стационарных установок на Москву вещать. Но у них имелся хоть какой-то результат, немцы же не добились пока и этого.

Оставалось строить картинку со слов пилотов. Над японской эскадрой висели сразу три самолета-разведчика. По ним стреляли, разумеется, но попасть в летящий на большой высоте самолет непросто. Поднимать же что-то на перехват… Так ведь нечего! И свои не пошлешь – уже пробовали, но над немецкой эскадрой непрерывно барражировали «мессершмитты». Ямомото оставалось лишь проклинать себя за то, что поставил все на один удар и не догадался оставить при эскадре хотя бы пару легких авианосцев. Впрочем, тогда немцы наверняка прислали бы свои истребители.

Так что разведчики парили в небе безбоязненно. В результате хотя бы в общих чертах было ясно, чем же занимается Ямомото, и увиденное оказалось одним из тех вариантов, которые прорабатывались в немецком штабе. Не худшим, хотя, откровенно говоря, и не лучшим.

Японский адмирал не стал изобретать велосипед, банально построив свои корабли в линию. Впереди три новейших линкора типа «Ямато», броня которых теоретически была непроницаема для немецких снарядов. Насколько это соответствует истине, а насколько простая похвальба, требовалось еще проверить, но, в любом случае, противники это были страшные. Утешало лишь одно. Насколько помнил Колесников, в ТОЙ войне эти гиганты оказались позорно неэффективны. Вроде бы ни в кого даже и не попали ни разу, хотя за это адмирал поручиться не мог.

Итак, «Ямато», «Мусаси» и «Синано». Интересно, в какой последовательности? Хотя… не важно. Первым наверняка «Ямато», японцы обожают символизм, а два других могут располагаться как угодно. Помимо брони их козыри – мощные восемнадцатидюймовые орудия, по девять штук на брата. Поймать такой «гостинец» смертельно опасно для любого корабля, без исключения. Следом два линкора типа «Исэ». «Исэ» и «Хьюга», значит. Серьезные корабли, хоть и не слишком быстрые. Парадный ход чуть больше двадцати пяти узлов, но вооружение внушительное – дюжина трехсотпятидесятишестимиллиметровых орудий. Правда, расположены эти четырнадцатидюймовки не особенно рационально, треть могут работать только по борту, но все равно при удаче врезать могут так, что мало не покажется. Вот только на вид эти линкоры уродцы уродцами, не спасает впечатления даже лихой «клиперский» нос.

Далее «Фусо» и «Ямасиро». Почти то же самое. Вооружены такими же орудиями, и толщина брони практически не отличается. Чуть иное расположение башен, не хуже и не лучше, просто другое. Скорость на узел ниже. Ничего удивительного, по сути, «Исэ» строился как развитие этого проекта. Насколько уверенно поведут себя в бою, остается лишь гадать.

Следом четыре линкора типа «Конго». Помимо головного корабля серии его систершипы «Хиэй», «Кирисима» и «Харуна». Самые старые линейные корабли японского флота, но зато активнее всех воевавшие в Американскую кампанию. И неплохо себя показавшие, к слову. Построены как линейные крейсера, в линкоры переклассифицированы после проведенной в середине тридцатых годов модернизации. Слабее остальных, всего по восемь орудий главного калибра, зато скорость выше, узлов тридцать. Ну, это в идеале, сколько они выдадут сейчас, сказать было сложно.

Ну и замыкал колонну линкор «Муцу», брат-близнец (ну, почти – одинаковых кораблей вообще не бывает) потопленного американцами «Нагато». Корабль не новый, но очень сильный. Восемь орудий калибра четыреста десять миллиметров – мощнее только на «Ямато». Двадцать пять узлов – не много, но и не мало. Бронирование… среднее, хотя и посильнее, чем у остальных. В общем, японский ответ «Куин Элизабет», со всеми вытекающими плюсами и минусами.

Прикрыв глаза, Лютьенс анализировал расклады. По всему выходило, что Ямомото не был готов к масштабному линейному сражению и серьезных наработок не имел. Вот и взял за основу классическое построение, успешно примененное в свое время адмиралом Того, делая ставку на мощь бортового залпа, пускай и в ущерб маневренности. Немного модернизировав его согласно нынешним реалиям, разумеется, куда же без этого.

Логика имелась – во-первых, большинство кораблей Страны восходящего солнца уступали силам Лютьенса в скорости, а так как эскадренная скорость не превышает возможностей самого тихоходного корабля, то флоту Японии приходилось играть «от обороны». Во-вторых, треть японских кораблей могла полноценно работать исключительно бортом, и Ямомото был не в том положении, чтобы отказываться от шестнадцати орудий главного калибра. Ущерб же несут, как правило, те, что стоят в линии первыми. Тяжелобронированные суперлинкоры на роль «терпил» (вот ведь, сколько лет прошло, а сленг девяностых, прилипчивый, будто глина, так и не забылся) подходили идеально. В них можно лупить хоть до посинения без особых шансов утопить великанов. От возможного же охвата хвоста колонны ее защищал второй по мощи и толщине брони линкор «Муцу».

Однако и минусов у такого построения хватало. Помимо потери маневренности, самые быстроходные из старых кораблей, «Конго», оказывались не просто в хвосте, что существенно ограничивало их возможности. Они были зажаты между «Ямасиро» и «Муцу» и были обречены драться в составе линии, без вариантов. А значит, им, слабобронированным и хуже других вооруженным, придется терпеть полновесные удары без возможности уклониться. В общем, на взгляд Лютьенса, Ямомото выбрал не самую лучшую тактику.

Памятуя о том, насколько легко крупное соединение может быть дезорганизовано по воле нелепой случайности[23], командующий немецким флотом выбрал иную тактику. Как сказал бы поэт, несокрушимости фаланги предпочел гибкость легиона.

В распоряжении адмирала сейчас имелась более чем значительная сила. Девять линкоров, четыре линейных крейсера, все более современные, чем большинство японских кораблей, и как минимум не слабее их. Исключение – все те же «Ямато», здорово путающие карты, но на их счет имелись отдельные соображения. А еще на стороне немцев была скорость, и от этого требовалось танцевать.

Свой флаг Лютьенс перенес на «Бисмарк». Увы, сейчас «Шарнхорст» не слишком ему подходил, броня в той роли, которую выбрал для себя адмирал, выглядела предпочтительнее нескольких лишних узлов хода. И флот свой он разбил на три отряда. Первый, которым командовал сам Лютьенс, включал «Бисмарк», «Тирпиц», «Дойчланд» и «Кенигсберг». С выбором последних он руководствовался как трезвым расчетом, так и банальными эмоциями. Орудия бывших «Айов» были едва ли не самыми мощными (за исключением «Шарнхорста») из всего, что имелось в его распоряжении, и случись нужда, именно у них был шанс проломить броню японского флагмана. А кроме того, трофейные «американцы», одного из которых ему довелось видеть живьем еще в той, прошлой жизни, Колесникову попросту нравились.

Второй, самый многочисленный отряд вел Жансуль. Кроме французских «Ришелье» и «Жан Бара» в него входили «Фон дер Танн», «Гебен» и «Зейдлиц». Бывшие британские корабли, линкоры изначально «бюджетные», выдающимися характеристиками не отличались, но это должно было хотя бы частично компенсироваться их количеством.

Третья группа состояла из четырех линейных крейсеров, немецких и французских. По идее, командовать ими должен был еще один адмирал, но, как вдруг выяснилось, их на весь флот было всего двое, сам Лютьенс и француз, и оба уже при деле. Не подумали… Да и черт с ними. И командиру «Шарнхорста» было озвучено: «Справишься – будут новые погоны, нет – все пойдем на дно». Можно было не сомневаться, из кожи вывернется, но сделает.

Помимо линейных сил отдельным отрядом шли два «карманных линкора», крейсера и эсминцы. Этого добра хватало, даже с учетом того, что немалая часть легких сил осталась охранять наскоро устроенные базы и гарантировать лояльность австралийского правительства. Кораблей даже сейчас было больше, чем у японцев, но их непосредственного участия в сражении, во всяком случае на начальном, самом остром этапе, не ожидалось. Ну и, наконец, четыре подводные лодки, все, что успели подойти в предполагаемый район сражения. Жиденькая завеса, но… всякое бывает, может и пригодиться. Остальные-то сейчас заняты ловлей пытающихся уйти авианосцев, а эти пускай будут под рукой, их командирам Лютьенс приказал действовать по обстановке.

Итак, у японцев больше орудий, их новые линкоры лучше вооружены и защищены. У Лютьенса больше кораблей и выше скорость, плюс большинство его линкоров сильнее старых японских. В целом, шансы немецкий адмирал оценивал примерно как равные. И сейчас все зависело от него.

Ну что же, фигуры расставлены, ходы сделаны. Оставались последние минуты покоя. Адмирал усмехнулся, глядя на океан и кажущиеся миражом острова на горизонте. Последние минуты. И увидит ли он эту мирную красоту еще раз – вопрос открытый.

В то время, когда брутальные мужчины готовились померяться достоинствами своих больших плавающих игрушек, на суше тоже кипели страсти, ничуть не уступающие морским. Командующие фронтами достаточно быстро получили информацию о том, что подкреплений японцам больше не светит, и не преминули воспользоваться моментом. Тем более, людей и техники сюда успели перебросить немало, и командиры большинства частей успели неплохо изучить театр предстоящих военных действий. Тетива лука натянулась, и пора было пускать стрелу, что, собственно, и сделали.

На сей раз, наученные горьким опытом, ни советские, ни германские части не полезли нахрапом. Командующие уяснили наконец простую истину: начальника штаба не вызывают – к нему ходят, потому что именно от его работы зависит успех операции. И результат был соответствующим. Наступление оказалось не без огрех, но в целом достаточно четко спланировано, а потому развивалось куда успешнее, чем в прошлый раз.

Японцы, надо отдать им должное, тоже не сидели сложа руки, но ресурсная база, которой они могли оперировать, изначально была куда более скудной. Когда же прервалась связь с метрополией, положение стало еще хуже. Приходилось импровизировать, а как раз в этом большинство японских офицеров и помнящих еще войны начала века генералов были не особенно сильны. И все же они сделали немало.

Укрепления, так хорошо показавшие себя в прошлый раз, в меру возможности усилили. Солдаты… Ну, здесь было сложнее. Отменно обученных, храбрых и умеющих зубами вцепиться в свой окопы японских солдат оставалось не так уж много. Дыры приходилось латать мобилизованными корейцами (что было уже не то и в плане стойкости, и по уровню подготовки) и китайцами (а эти оказались еще хуже). Впрочем, их готовность сидеть в обороне весьма стимулировалась заградотрядами японских войск, сидящих во второй линии и готовых отправить навстречу с предками любого, кто выскочит из окопа без приказа, вернее, чем это сделают русские снаряды. Ну и наркота, которой японцы не жалели, должна была стимулировать если не храбрость, то хотя бы бездумное отсутствие страха.

Однако все это помогло мало. Советские войска, долго и упорно тренировавшиеся в течение последнего месяца именно в преодолении таких укреплений (там, где удалось получить более-менее точную информацию, были даже возведены макеты, имитирующие японскую линию обороны), сработали на удивление грамотно. Штурм начался одновременно на всех фронтах, под утро, когда сон побеждает даже самых бдительных часовых, без артиллерийской подготовки и авиаударов. Зато на танки и самоходки, количество которых впечатляло даже видавших виды солдат, ветеранов прошлых кампаний, массово устанавливали немецкие приборы ночного видения. Грубые и тяжелые, они, тем не менее, позволяли уверенно вести бой в темноте. На все танки их, естественно, не хватило, но машины, идущие в первой линии (а там хватало немецких Pz V и VI, оснащавшихся ими еще на заводе), в большинстве доработали.

А еще в первой линии оказалось много саперов, штурмовые роты ими усиливали капитально. Опять же, прислали огнеметчиков, задачей которых было выжигать доты. Словом, подготовились качественно, и это сказалось на ходе операции.

Японцы были застигнуты врасплох, что и неудивительно – действия штурмующих разительно отличались от всего, что происходило раньше. Никто и пискнуть не успел, как часть дотов была подорвана саперами. Другие были расстреляны в упор тяжелыми, вооруженными шестидюймовыми орудиями самоходками – на противодействие этим монстрам никто и не рассчитывал. А самоходки подходили и били в упор, практически без потерь – тяжелая броня неплохо защищала их от снарядов полевых орудий, а минные поля саперы как раз перед этим всю ночь разминировали. Да и немного оказалось тех полей, и расположены бездарно – в такого рода войне японцы, за редким исключением, сильны не были.

Грохот орудий, вспышки взрывов, почти тонущее во всем этом реве и блеске шелестящее пламя огнеметов… Не было дружного «ура!» и массового героизма, была работа. Тяжелая – но привычная. С брони танков и самоходок в японские окопы горохом сыпался десант, и советские автоматчики буквально выкашивали не успевших занять позиции китайцев. Иногда, в жутком месиве ночного боя, дело доходило и до рукопашной, но редко и с предсказуемым результатом. Что русские, что немецкие солдаты были попросту крупнее, сильнее, лучше обучены. И вдобавок, в отличие от японцев, туземные части обороняющихся не отличались стойкостью. Практически сразу они начали отступать, и вскоре это превратилось в повальное бегство. Многие поднимали руки, и с каждой минутой процесс капитуляции становился все более массовым. И мужество японцев из заградотрядов, увеличивая потери с обеих сторон, все равно не могло остановить атакующий порыв штурмовиков.

К тому времени, когда рассвело достаточно, чтобы раскручивающие винты бомбардировщика смогли подняться в воздух, первая линия японских укреплений была прорвана. Остались редкие очаги сопротивлений, но и они доживали последние минуты под огнем самоходок и гусеницами тяжелых ИСов. Кое-где штурмующим удалось прорвать и вторую линию. Из недр разбитых подрывными зарядами дотов шел смрадный дым, где-то там, внизу, рвались боеприпасы. А потом внес свою лепту Бог Войны.

Сотни и тысячи орудий, ствольных и реактивных, стянутые к местам прорыва, угрюмо, но внушительно загрохотали, выбрасывая на головы японцев эшелоны снарядов. Земля содрогнулась и вздыбилась, даже атакующие вжались в только что занятые окопы. И не зря – как ни старайся, все равно найдется снаряд, который нарушит законы баллистики и взорвется слишком близко к собственным солдатам. Летели во все стороны осколки…

Но вот этот ужас кончился. Как оказалось, лишь для того, чтобы уступить место своему еще более страшному брату. На остатки позиций японцев заходили пикировщики, которым предстояло испытать в боевых условиях германскую военную новинку – объемно-детонирующие авиабомбы. «Петляковы» заходили в атаку, грозно ревя моторами, «лаптежники» сваливались с небес почти вертикально, завывая сиренами. Результат же был практически одинаков, остатки японских укреплений и их тылы превратились в выжженную пустыню, которую оставалось только пересечь. Конечно, и здесь кто-то выжил, в этом плане люди порой ухитряются превзойти даже тараканов. Однако редкие выстрелы из чудом уцелевших окопов погоды не делали. К полудню оборона японцев, считающаяся несокрушимой, полностью рухнула, и советские танки вырвались на оперативный простор.

Это страшно, когда по тылам твоей армии несется все сметающий на пути бронированный поток. Танковые клинья, то рассыпаясь на ручейки, то вновь сходясь вместе, в клочья разрывали так и не успевшие развернуться в боевые порядки резервы противника, резали их снабжение и окружали, чтобы пленить, целые дивизии. К концу третьего дня у противника не осталось ни одной боеспособной части крупнее батальона, минуло еще столько же – исчезли и они. Лишь небольшие, разрозненные группы японцев, потерявших связь между собой, лишившихся командования и не понимающих даже толком, что происходит, еще ползали по степи и горам, прячась от зоркого ока авиационной разведки. На них и не обращали особого внимания – отловом таких групп, быстро превращающихся в шайки оборванцев, занималась монгольская конница, у степняков это здорово получалось.

В целом же, сопротивление застигнутой врасплох японской армии оказалось на удивление слабым. Не везде, разумеется, в иных местах, там, где нашлись храбрые и умелые командиры, дрались самураи страшно. Броситься с ящиком взрывчатки под гусеницы танка среди таких было, скорее, нормой. Однако все это были лишь эпизоды, на общую картину практически не влияющие, и сражение японцы проиграли еще в первые часы. А вместе с ним и всю войну на континенте.

В неразберихе грандиозной бойни сложно выделить частности. Даже если такая частность – усиленный танковый полк, почти сразу же оторвавшийся от основных сил и ушедший… куда? А вот это знали лишь несколько человек, и большинство из них были здесь же, сидели под броней своих тяжелых машин и наблюдали, как под гусеницы танков ложится чужая, пока еще чужая земля.


– Наша фирма предлагает экскурсии по всему миру. На комфортабельных танках вы можете посетить любую столицу, а для любителей морских круизов зарезервированы места на крейсерах. Десант на экзотические острова – по отдельному тарифу…

– Что, Курт, настроение хорошее? – высунулся из люка Петров. Выбрался из танка, ловко соскочил на землю. Борман, облокотившийся на теплую броню и меланхолично прихлебывающий горячий, крепкий до черноты чай, столь же меланхолично поднял брови:

– Да так, вспомнилось. У нас в последнее время такие шутки в ходу. А настроение… Ровное у меня настроение. Чего ему быть плохим-то? Идем неплохо, за все время две поломки, и те исправили быстро. У тебя отличные механики, прими мои поздравления, и организовал ты свой полк великолепно.

– Спасибо, – Петров кивнул, показывая, что похвалу оценил. – Но настроение я тебе сейчас все же слегка испорчу. У нас топлива осталось километров на сто, едва ли больше. Пора искать место для аэродрома.

Борман кивнул. Для него услышанное новостью не являлось. Аэродром – значит, аэродром. Подобное было предусмотрено планом. Место расположения базы Отряда 731 было известно довольно приблизительно, сколько придется его искать – неизвестно. Соответственно и проблемы с топливом вероятны. Поэтому снабжение предполагалось организовать по воздуху, что не выглядело слишком уж сложным, здесь подходящих мест хватало. Для облегчения задачи с ними имелась новинка – пара саперных машин на базе легких танков, с мощными бульдозерными ножами. Вначале Петров волновался, как они выдержат переход, но пока что техника показывала себя неплохо. Сейчас же пришло время испытать их в деле.

Как оказалось, неровности саперные машины и впрямь срезают быстрее, чем солдаты с лопатами. Ну а к вечеру на импровизированную полосу уже садился первый ТБ-3, благо этих рабочих лошадок, дисквалифицированных по возрасту из боевых машин, хватало. Топливо перебрасывали всю ночь, и утром полк двинулся дальше. Как оказалось совсем недалеко. Уже к полудню логово ученых самураев было найдено.

– М-дя… – только и смог сказать Петров, рассматривая в бинокль массивное бетонное здание в центре неплохо замаскированного лагеря. – И как это штурмовать прикажете?

На самом-то деле, технически штурм не представлял особых проблем. Забор из колючей проволоки, предназначенный больше для того, чтобы кто-то не сбежал, чем для обороны от внешнего противника, и пулеметные вышки танкам не помеха. Также не страшны и строения внутри охраняемого периметра, то ли бараки, то ли казармы, то ли складские и технические помещения. ИСы пройдут сквозь них и не заметят. Центральное здание покрепче, но для орудий калибром сто двадцать два миллиметра – не более чем хорошая мишень. Так что если бы задача стояла попросту спалить все к чертовой матери, вопросов бы не возникло. Даже с учетом того, что японцы наверняка накопали здесь кучу подземелий, задача не казалась бы сложной. Растоптать все на поверхности танками, потом все подорвать, а затем вызвать самолеты, которые привезут много-много чего-нибудь горючего и текучего, что выльется сверху, а потом полыхнет и хорошенько продезинфицирует здесь все. Даже проблем с аэродромом не возникнет – он здесь имелся, да и, случись с ним что, к японской базе подходила дорога. Широкая, прямая и вполне способная исполнить роль взлетно-посадочной полосы.

Увы, задача у них была чуть иная. Требовалось все же вначале заполучить то, что трудолюбивые японские маньяки от науки создали за последние годы. Откровенно говоря, у подполковников сердце не лежало этим заниматься, но приказ есть приказ. Так что залегли они на холме, за кустиком, и внимательно рассматривали арену предстоящей битвы.

А там кипела работа. Похоже, на этой базе у японцев было настоящее гнездо, которое сейчас капитально разворошили. Беготня, не заботящиеся о героически спокойном виде офицеры, орущие на подчиненных так, что отголоски японского мата слышны были даже здесь, благо ветер дул в сторону наблюдателей. Такое поведение само по себе говорило о дикой нервозности, и причина всем была понятна. Наверняка здесь уже знали, что фронт рухнул и ситуация вышла из-под контроля. Вот и торопились эвакуироваться. Машины вон грузят…

– Ну, как у нас дела?

Офицеры синхронно обернулись. Ну да, кто б сомневался. Только врачи умеют так плевать на субординацию, и ничего тут не поделаешь. Тяжело заставить плясать под свою дудку человека, которому, очень даже может быть, в ближайшее время предстоит тебя же штопать. Так что к капитану Менгеле отнеслись спокойно, без раздражения, лишь Петрову пришлось чуть напрячься, чтобы сдержать улыбку. Русский-то врач знал неплохо, но звучал он в его исполнении так, что губы сами по себе пытались растянуться до ушей.

Рядом с Менгеле… Ну да, кто бы сомневался. Лейтенант Кузнецова, собственной персоной – они с этим немецким капитаном моментально нашли общий язык. И потому, что оба весьма странно относились к смерти, и на профессиональной почве. Наталья, когда жила с отцом в Харбине, работала в больнице, медсестрой. Сестрой милосердия, как она сама себя по-старорежимному называла. Недолго работала – война, все завертелось самым немыслимым образом, но и этого хватило, чтобы сойтись с немцем накоротке. Вот и сейчас наверняка по пути сюда что-то обсуждали. Ну и охраняли медицинского эксперта – чуть позади ненавязчиво маячили четверо солдат из роты Кузнецовой.

– Так что там? – чуточку нетерпеливо спросил Менгеле, видя, что его чересчур общий вопрос проигнорировали. Петров хмыкнул и высказался. Нелицеприятно. Борман оказался менее подвержен эмоциям и педантично объяснил сложность ситуации. Наступила тишина.

– А зачем штурмовать? – вмешалась Наталья. Оба подполковника синхронно поморщились, правда, едва заметно. Что поделать, все же девушка – это вам не кадровый офицер, да и вообще, ждать от женщины субординации и точного следования уставу глупо. С другой стороны, вопрос она задала интересный, но не совсем понятный. Пришлось Курту попросить ее озвучить свою мысль чуть более развернуто. Она и озвучила, и простота ее идеи выглядела достаточно элегантно.

Ну, в самом-то деле, японцы готовятся к эвакуации. Так зачем им мешать? Самое ценное они наверняка загрузят в машины. Может, и вовсе сумеют запихнуть все – техники вон нагнали массу. Останется только дать им выехать, после чего покрошить прямо на дороге. Минус – танки незаметно подогнать не получится, ну да и японцев не полк, а снайперов, да и просто хороших стрелков у сводной части предостаточно.

Правда, у самих японцев здесь аж четыре танка, но это барахло вряд ли может кого-то всерьез испугать. Так что уничтожить охрану, наложить лапу на содержимое колонны, а потом… Ну, потом можно уже исходить из конкретной ситуации. Получится – брать штурмом лагерь, не получится – действительно, расстрелять из орудий, а потом сжечь. Даже запрашивать воздушную поддержку, может быть, не придется. На территории японской базы невооруженным глазом видны несколько емкостей, судя по виду, с топливом. Плюс можно от себя пару бензовозов солярки пожертвовать. Возможно, этого хватит.

План элементарный, дерзкий, а потому имеющий хорошие шансы на успех. Это подтвердилось спустя каких-то три часа, когда идущий в голове колонны японский танк Ха-Го получил в борт сразу два заряда из фаустпатрона и полыхнул во все стороны чадным, каким-то липким на вид пламенем. Его собратьев какой-то секундой позже ожидала та же участь, причем один из них эту самую колонну замыкал. В результате грузовики оказались заблокированы на дороге. Не наглухо, шансы выбраться они имели, но для этого требовалось время. А вот как раз его-то водителям никто не дал.

Все вышло закономерно. У атакующих было подавляющее преимущество в людях, выгодная позиция и лучшее оружие. Японских солдат перестреляли, как в тире, не дав и тени шанса ответить. Офицеры… Ну, их старались взять в плен. И даже взяли двоих, ехавших в первой машине, роскошном «мерседесе». По ним изначально не стреляли, убив лишь водителя, да они и не сопротивлялись. Остальные же пытались что-то сделать, вплоть до того, что кидались со своими дурацкими саблями на не спеша двинувшихся к разгромленной колонне солдат. Их отстреливали безжалостно, особенно тех, кто пытался добраться до грузовиков. Мало ли что могло оказаться в их кузовах. Ни русские, ни немцы этого не боялись, но и глупо рисковать никто не хотел.

К пленным японцам отцы-командиры подошли, когда все было уже кончено. Двое, один в генеральском мундире. Этот то ли не боялся совершенно, то ли великолепно владел собой. Второй – совсем молодой лейтенант с простреленной рукой, которую, наспех забинтованную, теперь осторожно баюкал. Этот боялся, дико, до дрожи в коленях, его страх ощущался буквально на физическом уровне.

Несколько секунд они стояли, разглядывая друг друга, потом Менгеле улыбнулся.

– Профессор Саро Исии, если не ошибаюсь?

Японец молчал. Менгеле продолжал улыбаться, но взгляд его был холоден, будто клинок рапиры. И когда он вновь заговорил, в его голосе не осталось и тени веселья.

– Профессор. И генерал, не так ли? У меня есть для вас предложение, санкционированное правительствами Рейха и СССР. Или вы сотрудничаете с нами, полностью и безоговорочно. За это вам гарантируется жизнь и нормальные условия содержания. Или мы вытрясем из вас необходимую информацию силой. И не смотрите так скептически, мы умеем это делать не хуже вас. Вопрос только в том, сколько вы сможете продержаться. А потом кусок мяса, воющий от боли, расскажет нам все. Выбор за вами.

Японец молчал, и лицо у него оставалось спокойным, ничего не выражающим. Держит марку, стервец. И это притом, что понимает, не может не понимать, насколько легко его, случись нужда, превратят в кусок хорошо отбитой говядины. Петров безразлично пожал плечами и зашагал прочь, чтобы оценить масштабы захваченных трофеев, а также возможность их эвакуации. Грузовики вроде бы целы, но обязательно нужно проверить. Курт уже там, занимается делом, и командиру полка тоже не следовало оставаться в стороне.

Менгеле подошел к ним через полчаса. Вид у немца был злой и усталый, словно он не разговоры вел, а разгружал вагоны со снарядами. На безмолвный вопрос лишь головой тряхнул:

– Упорный старый черт. Видал я уже таких. Он все отдаст, но только когда цена покажется ему адекватной. А сейчас играет в несгибаемого самурая, урод. И ведь не разговорить этого унтерменша. Хватило бы пары солдат покрепче, но он слишком много знает, приказ доставить в целости.

Офицеры даже не обратили внимания на то, что их прикомандированный эксперт выразился, как принято было еще во времена ныне покойного Гитлера. Сейчас подобное, скажем так, не одобрялось, однако тут оба были согласны с Менгеле и хорошо понимали его злость.

– Но, я так понимаю, кое-что вам все же удалось выяснить? – поинтересовался Борман. – Иначе вы вряд ли бросили бы дело на полдороге.

– Удалось… Тот лейтенант, адъютант профессора – он стойкостью своего патрона не обладал. Пара хороших ударов по морде – и сведения посыпались из него, как горох из рваного мешка. Правда, и знал он немного.

Петров с Борманом синхронно бросили взгляд на руки Менгеле. Нет, чистые, костяшки не сбиты. Сильные, но в то же время ухоженные руки врача. Менгеле как-то проговорился, что раненых с поля боя ему доводилось вытаскивать самому, и в это охотно верилось. Но вряд ли он опускался до самоличного избиения пленных. Скорее, кивнул кому-нибудь из солдат. Подчиненные Кузнецовой, находившиеся при нем неотлучно, японцев ненавидели, и котлету из любого желтолицего сделали бы, глазом не моргнув.

– И… что?

– Лучше, чем могло бы быть, но хуже, чем хотелось бы. Если кратко, основные результаты их работы здесь, в машинах. Архивы, образцы… Так что самое необходимое у нас в руках. Хуже другое. На базе осталось несколько тонн готовой продукции. Фарфоровые бомбы с вирусами. Этого достаточно, чтобы… В общем, если честно, я не знаю, для чего этого достаточно, – развел удрученно руками Менгеле. – Но если эту дрянь распылят в тылу наших войск, последствия будут жуткими. Гибнуть будут не китайцы, а наши солдаты.

– Сколько их там осталось, при складах? – деловито поинтересовался комполка.

– Много. Человек двести, и среди них часть специалистов, которые, собственно, и должны заниматься активацией своих игрушек. Но плохо даже не это. В течение ближайших часов сюда подойдет подкрепление. Лейтенант не знает точно, сколько и когда.

– Стало быть, надо захватить объект и, желательно, уничтожить его начинку до того, как они подойдут. Здесь такой кавардак, что подкреплением может оказаться и взвод, и дивизия.

– Именно так, – кивнул Менгеле.

– Ну что же, тогда вызываем подкрепление и авиацию, чтобы вывезти все это. Второй батальон я отряжу для охраны, пускай отконвоируют грузовики куда подальше. А пока… Повоюем, товарищи офицеры!

Штурмовать базу Отряда 731 оказалось даже проще, чем они думали. Японцы, может, и готовы были к обороне, особенно после того, как до их ушей донеслись взрывы и звуки выстрелов с дороги. Вот только на то, что против них выйдет несколько десятков советских танков, никто не рассчитывал. Их смяли прежде, чем кто-либо успел опомниться. Правда, неплохо замаскированные противотанковые пушки успели дать несколько выстрелов и даже попасть – промахнуться на такой дистанции вообще сложно. И успех у них был. В одном экземпляре. Снаряд, попав в правую гусеницу одного из ИСов, сумел заставить танк остановиться. Все остальные же лишь бессильно щелкали по броне, в современной войне их тридцать семь миллиметров выглядели несерьезно.

Петров шел в головном танке. Когда ты растешь по службе, у тебя все меньше возможности так нестись впереди всех. Это взводный идет вперед и отвечает лишь за своих людей да за поставленную задачу, а комполка должен работать головой, управляя сложнейшим механизмом своего подразделения. Но сейчас был как раз такой случай, когда можно было позволить себе возглавить атаку и лично намотать врага на гусеницы.

Танк с ревом идет вперед. Орудие не стреляет, для него попросту нет достойных целей, зато пулеметы бьют безостановочно, выкашивая вооруженных неуклюжими винтовками японцев, сметая орудийную прислугу, до последнего пытающуюся отбиваться у своих жалких пушчонок. Вот одна попадает под гусеницу и с отвратительным скрежетом превращается в железный блин, смятая чудовищным весом боевой машины. Тараканами бросаются в сторону артиллеристы – и падают, сметенные пулями. Хотя нет, не все. Один бежит вперед, пригнувшись и быстро-быстро перебирая ногами. В руках – деревянный ящик. Пулемет заливается длинной очередью – и вдруг японец исчезает. Лишь через секунду приходит понимание – смертник, и пуля ударила прямо в мину, которую этот коротышка держал перед собой.

– Внимание, смертники!

Как хорошо, что во всех танках есть радиостанции. В бою это превращает полк в единый организм, не давая ему распасться на отдельные машины. Еще лет десять назад, даже меньше, о такой роскоши и мечтать не приходилось, теперь же – норма. Вот и сейчас тяжелые машины начали двигаться куда осторожнее, засыпая свинцом любой подозрительный холмик. Еще несколько взрывов – стало быть, не единственный смертник нашелся. А потом все как-то очень резко закончилось, и лишь горящие обломки напоминали о том, что только что здесь шел бой.

Подполковник ловко, привычно выбрался из танка, осмотрелся. Похоже, и впрямь все кончилось. Повсюду сновали солдаты, слышалась знакомая речь – русская, немецкая. Подошел Борман:

– Вроде все. Только в здании сколько-то народу еще сидит. Там, внизу, тоннели – забрались туда. Будем штурмовать?

– А зачем? Подтяни, как договаривались, пару емкостей. Что там, кстати?

– Соляр, кубов сорок наберется, если не больше.

– Ну, вот и замечательно. Кто бы там ни был, в огне они жить вряд ли умеют. И бактерии их тоже. Подтягивай, заливай и поджигай.

Борман кивнул, коротко распорядился – и вот уже солдаты раскатывают шланги. Емкости врыты в землю намертво, танком не сдвинешь, но пожарных рукавов в избытке. И вот уже журчит, уходя вниз, под землю, вонючий поток. Дизельное топливо, а вместе с ним бензин – нашелся здесь и он, правда, немного. Короткая перестрелка – видать, кто-то из японцев, сообразив, к чему идет дело, попытался хотя бы продать жизнь подороже, но автоматчики были начеку, мгновенно нашпиговав несостоявшегося героя тремя десятками пуль. И в этот момент подскочил лейтенант, комвзвода из первого батальона.

– Товарищ подполковник. Там это…

– Что? – Петров с удивлением посмотрел на бледное лицо молодого офицера. Парню немногим более двадцати, но он успел повоевать, и неплохо. Труса, во всяком случае, не праздновал. Так что могло случиться такого, что у него губы дрожат?

– Вам лучше самому на это взглянуть.

Ну, лучше – значит, лучше. Петров кивнул и зашагал следом за лейтенантом, чтобы буквально через минуту оказаться в собранном из деревянных щитов бараке. Большом таком, просторном. В середине сквозной пролом – видать, кто-то проскочил его на своем танке, не желая объезжать. Кто? Да кто угодно, так многие делали. Некоторые из строений вообще превратились в груду мелко изломанных досок, так что у этого вид был еще пристойный. На первый взгляд.

Раньше здесь было что-то вроде операционной. Не той, где спасают раненых или, к примеру, вырезают аппендицит. Здесь людей препарировали. Послойно, жилка за жилкой. И, судя по всему, живьем. Китайцев, еще каких-то маньчжур. Русских…

Как Петров удержал в себе остатки завтрака, он и сам сказать не мог. На полусогнутых выбрался наружу, жадно принялся хватать ртом воздух. Подошел Борман.

– Мы закончили. Может, предложить им сдаться?

– Жги, – прохрипел комполка. – Хотя нет, погоди, я сам…

Пламя разгорелось легко, можно сказать, охотно. Тонким ручейком пробежало к открытому люку, возле которого лежали уже три тела. Японцы пытались выбраться еще несколько раз, но им не то что не давали уйти – даже не брали в плен. Слух о том, что здесь нашли, разошелся среди бойцов с невероятной быстротой. Огонь миновал их, потом, словно маленький зверек прыгнул вниз – а через минуту из подвалов рванулся к небу огненный столб.

Ну все, думал Петров, глядя на созданную ими страшную печь. Кончено. Надо дождаться подкреплений, пускай сюда везут специалистов, мало ли, сколько ходов здесь нарыто. Что-то может случайно и уцелеть, хотя и вряд ли. Но главное сделано, фабрики смерти больше нет, и тех, кто сможет ее воссоздать, тоже. И… они отомстили за все.

– Товарищ подполковник! Японцы!

Ну вот, размечтался о спокойной жизни. Петров вздохнул и, на ходу натягивая шлемофон, поспешил к своему танку.

Японцев было много. Очень много, и впрямь дивизия, если не больше, да еще и при технике. Видать, и впрямь ценили этот объект, если при рушащемся фронте пригнали такую толпу, да еще и не только с барахлом собственного производства. Шерманы, с их характерным силуэтом, он узнал сразу, и по всему выходило, драка будет жаркой. Очень уж много врагов, на них и патронов может не хватить. А главное, перестраиваются на ходу в боевые порядки – видать, издали заметили столбы дыма. А жаль, из засады можно было бы потрепать их качественно.

– Товарищ полковник, – немолодой солдат-пехотинец для краткости привычно чуть повысил его в звании.

– Что случилось?

– А вот вы ответьте на вопрос. Где ж мы их всех хоронить-то будем?

Вокруг жизнерадостно заржали луженые солдатские глотки. Петров тоже улыбнулся. Ну что же, если его люди шутят, значит, все хорошо, уверены в победе. А что субординацию нарушают – так в бою не до нее, там частенько матом не ругаются, им разговаривают. Ну что же, главное, не подпускать врага, чтобы массой не задавил. Пора показать этим, как правильно выразился Менгеле, унтерменшам, чьи в лесу шишки.

А вон, кстати, и сам доктор, легок на помине. И впрямь знаком с военным делом – успел окопаться и теперь осваивается с трофейным пулеметом. Что же, если этот врач умеет лечить не только от смерти, но и от жизни, то сейчас это только в плюс, лишний ствол в бою не помешает. Ну, как говаривал дед-священник, начнем, помолясь.

Заревели орудия, и среди не ожидающих столь теплого приема японцев начали подниматься высокие фонтаны смешанного с землей огня. Бой начался.

Сколько атак они отбили в тот день, семь или восемь, Петров потом даже не мог вспомнить. Они шли одна за другой почти без перерыва. Сложно было даже уловить момент, когда заканчивается одна и начинается вторая. Самыми яростными были первая, когда японцы, видать, еще не сообразили, что противостоит им не горстка десантников, а ударная группа при тяжелой бронетехнике, и последняя. Тогда ощетинившийся штыками вал японцев докатился до самых окопов, кое-где даже дошло до рукопашной. Лишь фланговый удар резервной танковой роты позволил удержаться. Он, да еще тот факт, что японские танки к этому моменту были уже почти все выбиты.

А потом вдруг сразу стало легче. Вначале в уже начавшем подергиваться дымкой заката небе появились самолеты. С земли навстречу им затявкали зенитки, но их было мало, да и точность огня оставляла желать лучшего. Штурмовиков же здесь собралось не менее полусотни. Пройдя на бреющем полете, «летающие танки»[24] выпустили по узкоглазым реактивные снаряды, а вторым заходом щедро полили их огнем авиационных пушек. Следом, включив сирены, уже валились с высоты «лаптежники»[25], а позади японцев невиданными цветками распускались в небе купола парашютов.

На этом все, в принципе, и закончилось. Массовый десант в тылу силами целой дивизии – это вам не хухры-мухры. Да еще когда с воздуха идет настоящее избиение. Японцы это тоже сообразили. Кто уж у них там оказался такой умный, история умалчивает, но, не дожидаясь, пока их возьмут в кольцо, уже порядком избитая японская дивизия рванула прочь, на прорыв. Их не преследовали – слишком устали, да и то, с какой четкостью действовали японцы, говорило о том, что эта часть отнюдь не из худших и управление ею не утеряно.

Петров прошел вдоль своих машин. Танков они потеряли относительно немного. Повезло, японцы практически не имели серьезной артиллерии, а то немногое, что у них было, проиграло дуэль орудиям тяжелых танков. Основные потери были на совести смертников. Ну и еще из-за того, что боезапас танков под конец был практически расстрелян, приходилось действовать в основном гусеницами. Пехотинцам досталось намного сильнее. Хорошо, что пулеметов хватало, своих и трофейных. А к последним еще здесь нашлось в избытке боеприпасов. За одним таким Менгеле и работал. Кстати, а где их эксперт?

Доктора Петров обнаружил в импровизированном госпитале. Устроили его в том самом бараке, где японцы занимались вивисекцией, попросту вышвырнув из одной его половины все, мешающее работе. Операционная, кстати, получилась неплохая, благо с оборудованием у японцев дело обстояло великолепно. Единственно, освещение, но и тут проявила себя солдатская смекалка. Притащили несколько фар с подбитых танков, запитали их от танковых же аккумуляторов. Получилось вполне неплохо.

Менгеле как раз заканчивал зашивать рану одного из стрелков. Длинную, резаную – видать, кто-то из японцев штыком ткнул да промазал, только кожу распорол. Сержант, наверное, получив укол морфия или еще какого-то обезболивающего, сидел, закрыв глаза. Судя по безмятежному выражению лица, он сейчас отдыхал от боли. Еще несколько человек ожидали своей очереди. Услышав шаги Петрова, доктор повернулся, кивнул ему и попросил подождать. Еще через минуту он закончил, и, пока солдаты, исполняющие роль помощников, стягивали гимнастерку со следующего пациента, подошел к командиру:

– У меня тут работы непочатый край. На всю ночь, как минимум. Хорошо еще, ваши солдаты обучены хотя бы перевязывать раны. У нас, в Германии, попадаются иной раз такие дубы, что скорее истекут кровью, чем сделают что-либо осмысленное.

– Много тяжелораненых?

– Трое, но жить будут. Хотя желательно отправить их завтра же самолетом в госпиталь. Остальные…

Доктор неловко и как-то безнадежно махнул рукой. Ну да, понятно. Самых тяжелых сюда попросту не донесли. Да и у самого вон на руке повязка – зацепило чем-то. Хорошо, несильно, а то вообще не смог бы никому помочь.

Сзади раздался стон. Менгеле повернулся и быстрым шагом направился туда. Петров проследил за ним глазами и едва не охнул. Там, замотанная бинтами до полной неузнаваемости, лежала Кузнецова. Досталось ей, видеть, серьезно. Менгеле подошел, склонился над девушкой, потом тихо прошептал что-то. Подполковник расслышал лишь «…потерпи еще немного, маленькая, нельзя пока…». Затем доктор повернулся, тяжело вздохнул. Лицо его при этом приобрело странное выражение, словно больно ему самому. Поймал взгляд комполка, встряхнулся, напустив на себя обычный, чуть скучающий вид:

– Будет жить. Или я не врач.

И тогда Петров понял: будет. Уж она – точно будет…


Говорят, кто хоть раз слышал гром орудий «Ямато», не забудет его никогда. Может, и так, Колесникову рассказывали об этом, но и только – лично, а не на фотографиях, лицезреть самые большие корабли мира ему вообще не приходилось. Что называется, не сподобился. Однако столбы воды, поднимаемые вражескими снарядами, и впрямь могли впечатлить кого угодно, так что в грохот он готов был поверить безоговорочно. Но, к счастью, он за двадцать пять миль сюда не долетал и уши не травмировал, так что оставалось любоваться всплесками, поднимающимися, правда, на приличном расстоянии.

Ничего удивительного, кстати, рассеивание на такой дистанции просто чудовищное, а радары «Ямато», в отличие от собственно корабля, далеко не шедевр. Так что самое близкое накрытие пока что составляло два кабельтовых и выглядело, скорее, грозным предупреждением, чем реальной опасностью. В отсутствие корректировки с воздуха попасть в цель японцы могли разве что случайно, так что пока их огонь, на взгляд немецкого адмирала, представлял собой напрасную трату снарядов. Хотя, конечно, если такая дура угодит в палубу (а куда еще с такой траекторией, как сейчас, можно попасть), это может запросто выбить из линии даже «Бисмарка».

Кстати, пару раз по броне уже звякали осколки – разброс их у восемнадцатидюймовых снарядов оказался просто чудовищным. Кто-то из офицеров предложил Лютьенсу пройти в боевую рубку, на что адмирал, пожав плечами, безразличным голосом пообещал немедленно повысить звание любому, кто сможет подсчитать вероятность поражения случайным осколком разорвавшегося вдалеке снаряда его бренного тела. С учетом той площади, которую он, командующий, занимает. И с учетом того, что линейных кораблей у них сейчас чертова дюжина, идут они тремя колоннами, и японцы, похоже, еще не определились с тем, кого им надо обстреливать в первую очередь. Ну и, разумеется, принимая во внимание, что обстрел ведет один-единственный, головной корабль противника.

Зная любовь адмирала к головоломным математическим задачам, все замолчали, хотя наверняка остались при своем мнении. Уж слишком много в истории было примеров того, как проблемы возникали вопреки мнению теории вероятности. Может статься, они были и правы, но все же Колесникову не хотелось пока уходить с мостика. Все же риск пока выглядел отнюдь не запредельным, а из боевой рубки обзор на редкость паршивый.

Итак, японский флот пытался вести пристрелку. Получалось, надо признать, не очень. Немцы пока что не отвечали – дистанция боя не то чтобы запредельная, но, на взгляд Лютьенса, не стоило понапрасну тратить снаряды. Сблизятся еще немного, тогда и начнем, помолясь. А пока – наслаждайтесь редкостным зрелищем, господа офицеры. И постарайтесь не замочить штаны, если такая дура все же ляжет поблизости.

– Герр адмирал, – позади материализовался лейтенант, один из штурманов. Совсем молодой, для него это первый большой поход и первый бой. Видно, что боится, это нормально, но и азарт боя в глазах читается. Это хорошо, в будущем из него выйдет неплохой офицер. Если, конечно, будет у них всех это будущее.

– Что, Вернер? – Лютьенс, конечно, не мог знать всех офицеров по именам, но честно старался и сейчас вспомнил с первого раза. – У кого-то приступ энуреза?

– Э-э-э, – сбитый с толку лейтенант выглядел донельзя забавно. Не время, конечно, но… Да и вообще, репутацию храбреца и просто не теряющего духа и чувства юмора человека стоило поддерживать.

– Так что, энурез или диарея? Пускай бегут в гальюн. И вообще у кого-то на мостике серьезные проблемы личного плана, не стоит заострять на этом внимания. Гонорея – это не страшно, моряка триппером не испугаешь.

– Никак нет, – парнишка быстро сообразил, что адмирал шутит, и отреагировал адекватно. – Противник увеличил ход до двадцати семи узлов.

– Это данные радаров, или воздушная разведка подтверждает?

– Подтверждает.

– Ну что же, неплохо. Снизить ход до двенадцати.

Вот так, у кого-то из японцев все же родилась светлая мысль о том, что артиллерийские погреба не бездонные. Правда, он, Лютьенс, предпочел бы задробить стрельбу и несколько минут подождать, но самураи, похоже, народ не слишком терпеливый. Странно даже. Или же Ямомото настолько достала ситуация, что он готов на все, лишь бы быстрее закончить? Впрочем, неважно. Главное, три головных линкора сейчас будут медленно, но верно отрываться от основных сил, а способные их поддержать «Конго» или отстанут, или вынуждены будут ломать строй, обходя своих более тихоходных собратьев. И то, и другое неплохо, надо только дать им время.

Следующие несколько минут головные корабли японского флота упорно шли вперед, отрываясь от остальных сил. Все четыре корабля типа «Конго» чуть изменили курс и тоже устремились за флагманом, но догнать пока не могли – то ли техническое состояние не позволяло, то ли узлы у них изначально были «дутые». Однако маневр, надо признать, сделали ловко, и сейчас «Муцу» догонял колонну устаревших и тихоходных линкоров, тоже выжимающих из машин все, что можно, а его более легкие и скоростные собратья рвались вперед. Выучка у японских моряков была на высоте, позавидовать можно, и недостаток вражеского построения оказался и не недостатком вовсе, а так, минутным неудобством.

Откровенно говоря, смысла в таких перестроениях с перестройкой ордера «на коленке» Лютьенс не видел, но реагировать надо было. Что же, варианты отрепетированы заранее, оставалось лишь отдать приказ, и германский флот начал собственные эволюции, одновременно открывая огонь – дистанция быстро сокращалась, самое время пристреляться.

Пятнадцать дюймов – не восемнадцать, но громыхают они тоже неплохо. Уж на что Лютьенс был привычен к подобному, но все равно первый выстрел больно ударил по ушам. Впрочем, только один раз – чай, не дети, слушали такое постоянно. А уже через минуту с разведчика сообщили о перелете. Оставалось взять поправку. Адмирал довольно осклабился. Вот так, радары радарами, а визуальное наблюдение все же остается более верным.

С пятого выстрела «вилка», с седьмого – накрытие, и вот уже «Бисмарк», чуть довернув, работает всем бортом. Остальные тоже не отстают, выбрав для себя соответствующие мишени. Теперь дело за статистикой, и вот, после четвертого залпа первое попадание. С мостика немецкого линкора это не различить, а вот летчики, сообщившие об успехе, хорошо видели, как на палубе, в носовой части «Ямато», расплескалось пронзительно-красное пламя. А потом из образовавшейся на месте попадания дыры повалил густой, едкий дым. Внушительно выглядящая на бумаге, но отнюдь не самая качественная, сказался вечный цейтнот по ресурсам, броня не выдержала удара бронебойного снаряда, и теперь в недрах корабля, правда, неглубоко, медленно разгорался первый в этом бою пожар.

Вокруг японского флагмана один за другим поднимались водяные столбы. Ямомото тоже приказал открыть огонь из всех орудий. А эскадра Лютьенса тем временем распалась на три группы, и каждая из них шла собственным курсом. Теперь японскому командующему предстояло выбирать, с которой схватятся его наиболее мощные корабли, а какие сойдутся с отставшими. И делать это приходилось наугад – на радарах можно было различить лишь то, что идущие с начала боя тремя колоннами немецкие корабли начали менять курс. Состав же каждой из этих групп оставался для японцев тайной.

Наблюдающий за ходом боя (из рубки, конечно, из рубки – как только обстрел усилился, он удалился под броню), Лютьенс усмехнулся. Ну вот, японский адмирал оказался достаточно предсказуем. В качестве цели он выбрал самый многочисленный отряд. Что же, они это предполагали изначально. Сейчас Жансулю придется несладко, но, можно надеяться, он выдержит. Из пяти его линкоров три – одни из самых защищенных кораблей в мире. Должны выдержать. Какое-то время. Остальным же за купленные таким образом минуты надо в лепешку разбиться, а нанести противнику урон, от которого тот не оправится. А значит, ход – до полного, и вперед. Надо успеть схлестнуться с «Конго» до того, как это сделают собственные линейные крейсера.

«Ямато», «Мусаси» и «Синано», атакуя Жансуля, корабли которого вели сейчас огонь из всего, что могло достать до противника, все более отклонялись к западу. Вторая группа повторяла их маневр, ловко «срезая» угол, и было ясно, что флагмана она все же догонит. Впрочем, Лютьенс и не пытался протиснуться между двумя вражескими колоннами, самоубийцей он не был. Его курс вел навстречу врагу – но встреча должна была пройти так, как он сам этого желал. И потому «Бисмарк» сейчас показывал все, на что способны были его машины. После длительного перехода, разумеется, меньше, чем на мерной миле, но все равно малость побольше, чем мог выдать противник. И все равно, прежде чем совершить задуманный маневр, предстояло выдержать вражеский огонь. Испытание не для слабонервных…

А тем временем, орудия продолжали реветь, и отнюдь не безрезультатно. В Ямато попали уж восемь снарядов, два из которых были аж шестнадцатидюймового достоинства. Правда, еще два, с бывших английских кораблей, имели калибр всего четырнадцать дюймов. Эффективность их оказалась ожидаемо невелика, и один из них, ударив под неудачным углом, не смог даже пробить броню. Так, огромная то ли вмятина, то ли царапина, жуткая с виду, но совершенно безвредная. Но, в любом случае, «Ямато» досталось. Пожар в носовой части, правда, удалось потушить, зато в развороченных надстройках пламя бушевало вовсю. Металл в некоторых местах накалился докрасна, повсюду лохмотьями слезала ставшая от жара пепельно-серой краска. За кораблем тянулся густой шлейф вонючего черного дыма, однако ход он не снижал, руля слушался уверенно, и орудия не пострадали.

Двум другим линкорам тоже досталось, хотя и не так сильно. «Мусаси» получил два снаряда, «Синано» три. Не смертельно, пускай и весьма неприятно. Над «Синано» дым поднимался едва ли не гуще, чем над флагманом – что-то у него там сильно горело и, несмотря на все усилия групп борьбы за живучесть, гаснуть пока не собиралось. У «Мусаси» временно вышла из строя одна из башен главного калибра – снаряд английского образца вновь не смог проломить броню. Повезло – ударил под углом в лоб башни, а там шестьсот пятьдесят миллиметров стали. Тем не менее, контужены были все, кто находился внутри, и возобновить стрельбу башня смогла лишь минут через десять. Но и японцы не остались в долгу.

Первым под удар закономерно угодил флагманский корабль адмирала Жансуля «Ришелье». По нему в начале боя, прежде чем японские корабли распределили между собой цели, огонь велся особенно интенсивно, так что вопрос поражения цели упирался лишь во время и затраченные усилия. Восемнадцатидюймовый снаряд ударил позади надстроек в одну из башен среднего калибра. Рвануло так, что солнцу стало жарко. Башню попросту раскололо пополам, стволы шестидюймовых орудий разлетелись, вращаясь, будто городошные биты, не хуже этих бит сметая все на своем пути. Пламя взлетело выше мачт, но, к счастью, детонации погребов боезапаса не произошло и корабль остался в строю.

Чуть позже линкор один за другим получил еще два снаряда. Пробоины, взрывы, пожары… В общем, весело, хотя и не смертельно. Хуже, что густой дым теперь изрядно мешал артиллеристам, но и это можно было перетерпеть. Линкор продолжал уверенно идти во главе колонны и вести огонь по врагу.

«Жан Бару», стоящему вторым, на удивление, досталось даже сильнее. Четыре попадания, после которых надстройки превратились в пылающие руины, а носовая башня лишилась двух орудий из четырех. Погиб командир линкора и практически все, кто находился в боевой рубке, когда совсем рядом ударил японский снаряд. Но руль не был поврежден, и корабль легко держал ход, не отставая от флагмана.

Хуже всего пришлось идущему третьим «Зейдлицу». Бывший английский линкор типа «Кинг Георг V» уступал своим французским коллегам и по огневой мощи, и по защищенности. Три попадания – разбита палуба перед носовой башней, рядом, по правому борту дыра размером в футбольные ворота. Стволы трех орудий погнуты, четвертый и вовсе оторван. Последним снарядом покорежило надстройки и смяло трубу. Мощность турбин начала постепенно падать, и корабль, хоть и держался пока в строю, после еще одного-двух ударов мог из него и вывалиться.

По сравнению с головными кораблями идущие за ними «Фон дер Танн» и «Гебен» отделались легко, хотя обстреливались едва ли не интенсивнее. Четыре линкора типа «Конго» работали по ним из носовых орудий весьма активно, однако и дистанция между противниками была заметно большей, и угол, на котором сходились корабли, выгодным не назовешь. Плюс скорость и те, и другие держали немалую, так что неудивительно, что точность огня японцев оставляла желать лучшего.

«Фон дер Танн» не получил ни одного попадания. Самое близкое накрытие – двадцать метров. Лязг осколков о бронированные борта линкора, содранная ими краска – и, в общем-то, все. Никого даже не ранило. «Гебен» получил одно попадание, и эффект от четырнадцатидюймового «чемодана» оказался куда меньшим, чем от монструозных орудий «Ямато». Что же, ожидаемо. Средних размеров пробоина, быстро потушенный пожар – все это шло по разряду незначительных повреждений. То, что за этими «незначительными» скрываются еще и пять матросских жизней, никого сейчас не волновало. Статистика войны, не более. Да и, откровенно говоря, на фоне разворачивающейся сейчас на море эпической битвы, такое и впрямь никого бы не впечатлило.

Как бы то ни было, несмотря на меньшее количество попаданий, по очкам на начальном этапе сражения вели японцы. Их снаряды наносили немецким кораблям куда более серьезный урон, а броня увереннее держала удар. Тем не менее, основные силы обеих сторон в игру пока всерьез не вступили, если, конечно, не считать таковой малоуспешную перестрелку с дальней дистанции.

Однако колонны сближались, и рано или поздно расклады должны были поменяться.

Четыре японских линкора догнали свой головной отряд закономерно раньше, чем немецкие корабли пересекли их курс. На несколько минут отряды Лютьенса и чуть отставшие линейные крейсера оказались против всей японской колонны на сравнительно небольшой, не более семидесяти кабельтовых, дистанции, которая продолжала непрерывно сокращаться. Это был, пожалуй, самый опасный момент – если «Ямато» и компания обратят на них внимание, то вполне могут успеть превратить немецкие линкоры в металлолом. Не всех, может быть, но кого-то уж точно. Однако три сильнейших корабля японского флота как раз пристрелялись по Жансулю, флагман которого горел все сильнее, и отвлекаться не захотели. В результате бой у Лютьенса произошел только с четверкой старых японских линкоров, и был он весьма короток.

Двадцать семь узлов у японцев, двадцать девять у немцев, в сумме это более ста километров в час. Именно с такой скоростью проносились друг мимо друга эскадры, а потому времени на то, чтобы отстреляться, у обеих сторон был минимум. И использовать его требовалось до последней крупинки, что противники и постарались сделать.

Приказ, отданный Лютьенсом перед боем, на первый взгляд, звучал парадоксально. Но – только на первый взгляд. При прочих равных весь огонь на старые линкоры японцев. Почему? Да все просто. Три линкора типа «Ямато» отлично защищены. Нанести им серьезные повреждения трудно, уничтожить – еще сложнее, сделать это быстро – практически невозможно.

Зато корабли, некоторые из которых в строю более тридцати лет, несмотря на все модернизации весьма уязвимы. Стало быть, есть шанс уничтожить или хотя бы нейтрализовать их с приемлемыми затратами времени. После этого же… А вот потом все становится куда интереснее.

Даже если сильнейшие линкоры Японии переживут этот бой, даже если они победят, даже если уничтожат немецкий флот – что с того? Три порядком избитых линкора не сделают погоды. Им еще возвращаться через кишащий пиратами Деница океан. А там, дома, кто их ждет? Разрушенная страна, уничтоженные заводы, которые не смогут теперь обеспечить покалеченным великанам мало-мальски пристойный ремонт. И восемь линейных кораблей, советских и итальянских, одни из лучших в своем классе, неповрежденных… Все это – лишь оттягивание конца. Глупо полагать, что Ямомото не понимает раскладов, а значит, драться он будет страшно.

«Бисмарк» вел огонь на пределе скорострельности орудий, «Тирпиц» не отставал. Позади ревели «Дойчланд» и «Кенигсберг», звук их артиллерии был совсем иным, не спутаешь. Вокруг японских линкоров кипела от взрывов вода. Жаль только, что на такой дистанции снаряды летят уже по настильной траектории и большая их часть попадает не в относительно слабо защищенные палубы вражеских кораблей, а в прикрытые тяжелой броней старомодного вида борта. Но приходилось частично жертвовать эффективностью ради точности, утешая себя мыслью, что противник оказался в том же положении.

Когда эскадры разминулись, идущий головным «Конго» представлял собой лишенную управления и вывалившуюся из строя развалину, с трудом ковыляющую на пяти узлах и с каждой минутой все более зарывающуюся носом. Все четыре башни корабля были приведены к молчанию, борт превратился в нагромождение перекрученного взрывами металла. Почти три десятка попаданий из лучших в мире орудий – этого хватило бы и для более современного корабля, и оставалось только удивляться, как творение британских[26] корабелов еще держится на плаву.

Идущий следом за ним «Хиэй» пострадал намного меньше, благодаря, как ни странно, собственной невезучести. Или везучести, тут уж как посмотреть. В самом начале боя шестнадцатидюймовый снаряд с «Дойчланда», «Хиэю», в общем-то, и не предназначенный, проломил бесхитростно вертикальный борт японского линкора в кормовой части, чуть выше ватерлинии. То, что в пробоину начала захлестывать вода, полбеды. Хуже, что вышло из строя рулевое управление и корабль, уйдя вправо, невольно скрылся за строем своих кораблей. Там он, пока команда восстанавливала управление, поймал еще два снаряда перелетами, но в целом его повреждения нельзя было назвать критичными. В строй он вернулся как раз в тот момент, когда эскадра Лютьенса уже проскочила мимо, и потому более до поры до времени не обстреливался.

«Кирисима», третий в строю старых линкоров, получил за двоих, но, как ни удивительно, держался стойко. Шестнадцать попаданий – теоретически более чем достаточно. Однако все, чего смогли добиться немцы, это заставить замолчать одну из башен. Снаряды изорвали борт корабля, но при этом ухитрились не причинить ему по-настоящему серьезных повреждений. Даже пожар вызвали всего один, и тот японцы смогли потушить моментально. Зато замыкающий строй «Харуна» полыхал, как свеча. Его орудия продолжали вести огонь, но централизованное управление им было нарушено, а поднимающийся выше мачт дым не давал толком целиться. Снаряды уходили куда-то в белый свет, вздымая столбы воды то с большим перелетом, то с таким же недолетом.

Немцам, правда, тоже досталось, но далеко не так серьезно, сказался и меньший калибр вражеских орудий, и отсутствие корректировки с воздуха. «Бисмарк» получил двенадцать попаданий, горел, но руля слушался, артиллерия действовала. Все же его броня была не чета японской. «Тирпиц» отделался восемью, правда, с худшим результатом – башня «Дора» получила удар четырнадцатидюймовым снарядом.

Будь дистанция чуть большей – и по законам баллистики попадание пришлось бы в крышу, где броня тоньше, но лоб башни оказался прочен. Снаряд лишь встряхнул стальную кастрюлю, контузив расчеты и заставив полопаться лампы. На какое-то время башня погрузилась во тьму, но главное оказалось даже не в том. Система поворота была всерьез повреждена, и теперь наводить орудия можно было только вручную. Скорострельность закономерно упала, да и люди оклемались настолько, что смогли вновь исполнять свои обязанности лишь минут через пять. К счастью, это оказалось самым тяжелым повреждением, полученным линкором.

«Дойчланд» и «Кенигсберг» на фоне головных кораблей пострадали несильно, получив всего-то по два снаряда. Их артиллеристы работали в практически полигонных условиях, успев, прежде чем в их прицелы вплыл «Конго», обстрелять еще и «Синано», добившись трех попаданий. Правда, особых повреждений японскому линкору им нанести не удалось – бортовая броня его достигала аж четырехсот десяти миллиметров, что оказалось серьезным препятствием даже для шестнадцатидюймовых снарядов. Тем не менее, внимание артиллеристов «Синано» они все же отвлекли, и те ослабили обстрел кораблей Жансуля, огрызнувшись на наглецов. Безуспешно, правда. Ну и, наконец, именно после обстрела с «американцев» упорно сопротивляющийся «Конго» вывалился все-таки из строя.

В боевой рубке своего флагмана адмирал Лютьенс с холодно-отстраненным выражением лица наблюдал за ходом боя. Честно говоря, ему это давалось не так просто – мало того, что мешал дым от бушующего в носовой части линкора пожара, так еще и температура быстро повышалась. Скоро, пожалуй, он будет иметь шанс узнать, что чувствует кукуруза, прежде чем стать попкорном. Однако на лице его не дрогнул ни единый мускул. Необходимость сохранять спокойствие, хотя бы внешнее, в любой ситуации – профессиональная обязанность комфлота.

К тому же пока все шло достаточно терпимо. Хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем могло бы быть. Все как всегда, в общем. А потому… Пора!

Лающий немецкий язык хорош, когда надо отдавать приказы. И, повинуясь воле своего адмирала, немецкие корабли начали разворачиваться влево, все более сближаясь со строем японских кораблей.

Ямомото, когда ему доложили о маневре немцев, понял смысл этого поворота почти сразу. Всего несколько минут – и четыре линкора пройдут позади его колонны, охватывая ее «хвост». Отвечать им смогут лишь две башни и без того избитого «Харуна», от остальных кораблей и орудий немцы будут прикрыты его корпусом. Всего две башни, которые наверняка выбьют, – Лютьенс не побоится сойтись на пистолетный выстрел. И все, прежде чем японцы успеют сделать хоть что-нибудь, «хвост» им откусят, с одним, а то и двумя линкорами можно попрощаться.

Ямомото отреагировал мгновенно. Возможно, стоило развернуть всю колонну, но как раз перед этим удачный снаряд поразил «Ришелье» в кормовую часть, которой и так уже досталось. На сей раз досталось машинному отделению, и линкор начал быстро терять ход, пытаясь укрыться за линию своих кораблей. Упускать такой момент? Другого может и не представиться. А потому «Ямато», «Мусаси» и «Синано» продолжали идти прежним курсом, а «Хиэй», «Кирисима» и «Харуна» (последний с некоторым опозданием) начали забирать влево, стараясь оставаться с немцами на контркурсах.

Им это почти удалось. Почти – потому что Лютьенс, в свою очередь, начал забирать вправо. Тот, кто вел сейчас японскую колонну, наверное, взвыл от восторга – ему выпал шанс самому попробовать охватить «хвост» немецкой колонны, где трем линкорам отвечала бы лишь одна башня «Кенигсберга». Он закономерно продолжил разворот – и также закономерно увлекся, упустив из виду линейные крейсера немцев. Те до сих пор практически не принимали участия в бою, ограничиваясь редкими выстрелами с дальней дистанции, но теперь настало их время. И четыре корабля, развернувшись строем фронта, начали разбег, выпуская из труб густые клубы дыма. Сейчас очень многое зависело от скорости.

Японцы не успели ничего предпринять, когда перед «головой» их колонны появились четыре корабля и, ловко перестроившись в линию, обрушили на «Хиэй» шквал огня. С такой дистанции броня старого японского линкора не выдерживала даже удары одиннадцатидюймовых снарядов с «Гнейзентау», не говоря уж о главном калибре «Шарнхорста». «Дюнкерк» и «Страсбург» тоже не желали остаться в стороне от общего веселья, так что результат вышел закономерный.

«Хиэй» заполыхал, прекратил огонь и попытался отвернуть, но получалось это у него из рук вон плохо. Корабль быстро терял ход и все больше кренился на нос и левый борт – с двух миль, на которые японцы подставились, четырехсотдвадцатимиллиметровые орудия «Шарнхорста» сделали ему несколько пробоин ниже ватерлинии. Еще несколько минут – и из носовой части корабля к небесам взлетел фонтан огня, снаряд попал в пороховой погреб одной из башен. Линкор покачнулся, словно пьяный, выровнялся на миг, а потом как-то резко лег на левый борт. Это был конец.

Говорят, большое корыто долго тонет. Ерунда, «Хиэй» затонул практически мгновенно. Это получилось столь внезапно, что с обеих сторон на миг даже перестали стрелять. А потом бой возобновился с удвоенной яростью.

Кто бы ни стоял на мостике ставшей вдруг головной «Кирисимы», он сообразил: с двумя уже порядком избитыми линкорами против четырех новейших, практически неповрежденных линейных крейсеров (артиллеристы «Хиэя» успели пять раз поразить «Шарнхорст» и один раз «Страсбург», проделав им внушительные, но не слишком опасные дыры в надводной части бортов) не выстоять. Раздавят, тем более, убедиться в том, что могут сотворить с ним немецкие орудия, он имел уже возможность. В «Кирисиму» перелетами угодило шесть снарядов, причем один с «Шарнхорста». Японцы были… впечатлены и знакомиться ближе с кораблем, способным посылать столь внушительные «гостинцы», отнюдь не жаждали.

Под плотным огнем линейных крейсеров японцы начали очередной разворот, с тем, чтобы попытаться догнать флагмана, а заодно ввести в бой все орудия и разойтись с противником на контркурсах. Это удалось лишь частично – развернуться и ввести в дело свою артиллерию они успели, а вот разойтись не получилось. Немцы, довернув, вновь начали охват «хвоста», и по всему выходило, что они с него уже не слезут…

Пока линейные крейсера ломали своих противников, отряд Лютьенса шел навстречу отставшей пятерке японцев, не принимавшей участия в сражении. Вновь на контркурсах, однако на сей раз с тем расчетом, чтобы встать против них правым, неповрежденным бортом.

На успевшем выйти в голову колонны «Муцу» хорошо понимали: драться с немцами на контркурсах можно, но опасно, и более чем полуторакратное преимущество в орудиях победы отнюдь не гарантирует. На стороне немцев броня и калибры. Однако время еще оставалось, и японская эскадра стала забирать вправо, рассчитывая встретить приближающиеся корабли Лютьенса всем бортом и попытаться сосредоточенным огнем расстрелять флагмана. Ожидаемо, вполне, и в этом сражении уже получалось. Немецкие линкоры практически скопировали маневр, разве что повернув влево и вступая в бой, двигаясь теперь уже параллельным японцам курсом, медленно настигая их. И, опять-таки, развернувшись к ним неповрежденным правым бортом. Все, дальше дело решали броня и подготовка артиллеристов.


Пока линкоры совершали величественные и внешне неспешные в силу своих колоссальных габаритов эволюции да мерялись калибрами, на оставленном ими поле боя развивались страсти иных масштабов, но едва ли не большего накала. И выстрелы тоже гремели. Не столь, может быть, громкие, но с куда большей частотой. Пришла очередь «младших братьев».

Всю первую половину боя крейсера и эсминцы держались в отдалении, позади линейных эскадр. Это было вполне взвешенное решение – в битве гигантов делать им было нечего. Пять-шесть тяжелых крейсеров, особенно поддерживаемых эсминцами, при некоторой удаче могли бы справиться с одиночным линкором, но сходиться с эскадрой – безумие. Сметут.

Однако вот основные силы оказались в стороне, а там, где совсем недавно громыхал бой, остался практически потерявший ход, с выбитой артиллерией, горящий «Конго». А значит, пришло их время. В морском бою нет места сентиментальности и жалости к раненому врагу, поврежденный корабль добивают. Именно этим крейсера и занялись.

Однако с противоположной стороны дела обстояли почти так же. Тоже крейсера и эсминцы. И тоже держались позади линейных сил. Сейчас они пришли на помощь поврежденному линкору, и над морем вновь разнесся грохот орудийных залпов.

В этом бою с обеих сторон сошлись почти два десятка крейсеров и в полтора раза больше эсминцев, в результате чего получилось самое, наверное, масштабное сражение легких сил со времен Ютланда. С учетом же того, что корабли за прошедшие тридцать лет заметно подросли в размерах, то и вообще самое-самое. Откровенно говоря, японцы, наверное, могли бы в нем победить, их шансы, как позже считали аналитики, изначально выглядели даже предпочтительнее. Однако если на первом этапе боя за счет лучшей подготовки артиллеристов они теснили немецкую эскадру, то очень скоро расклады поменялись. К месту боя подоспели несколько отставшие «карманные линкоры».

Двум легендарным рейдерам, переросшим крейсера обычные, но так и не доросшим до линейных, в этой войне отводилась второстепенная роль. Это во время Битвы за Британию они и наводили ужас на коммуникации противника, а случись нужда, и участвовали в линейных боях наравне с самыми мощными кораблями германского флота. Однако в этих морях ставить их в линию с более крупными кораблями означало лишь бездарно потерять эти уникальные творения инженерного гения. В бою с японскими суперлинкорами их могло отправить на дно одно-два попадания. Кораблям приходилось смириться с тем, что пик боевой славы «карманных линкоров» остался в прошлом, ныне же их удел – обеспечение устойчивости крейсерских соединений. И сейчас стало ясно – в этой роли они на своем месте.

Первым под раздачу угодил «Атаго». Крейсер этот перестреливался со своими немецкими визави достаточно успешно, однако в схватке даже с одним «карманным линкором» его десять восьмидюймовок выглядели несолидно. И уж тем более неадекватны они оказались, когда немцев стало двое.

Урок «Адмирала графа Шпее» немцы запомнили хорошо, поэтому старались не распылять огонь по разным целям, а, напротив, сконцентрировать его на одном противнике. Дюжина одиннадцатидюймовых орудий в два счета превратила «Атаго» в металлолом. Он продержался минут пятнадцать, но потом вдруг выбросил в небо столб ярко-желтого пламени и раскололся пополам – снаряд попал в погреб третьей башни, воспламенив пороховые заряды. Корма затонула почти сразу. Нос продержался на плаву еще некоторое время, с него в воду горохом сыпались люди. Им предстояло бултыхаться в волнах и рассчитывать лишь на то, что, когда все закончится, их подберут. А до того никто никого спасать не будет – жизнь не похожа на рыцарский роман, и занявшегося вылавливанием утопят тут же, стоящий корабль – хорошая мишень.

Впрочем, маневрирование сегодня тоже никого не спасало. Систершип «Атаго», «Такао», продержался еще меньше. Потом настал черед какого-то весьма удачно подвернувшегося в прицел эсминца, уже поврежденного так, что тип его навскидку было не установить… «Карманные линкоры» работали подобно конвейеру, перемалывая оказавшиеся в прицелах японские корабли, их поддерживали остальные крейсера и эсминцы. На японцев обрушилась чудовищная мощь, и они не выдержали, начали отходить. Самурайская доблесть – это, конечно, хорошо, но гибнуть вот так, бесцельно, безо всяких шансов нанести противнику серьезный урон… В начале войны это еще прошло бы, сейчас – уже нет. И они отвернули, продолжая отвечать на сильный огонь немцев. В ином случае им, возможно, дали бы уйти, но не ответить на хамство было невозможно. В общем, японцы не поняли, что бой надо прекращать, и это дорого им обошлось.

Уходящий последним старый крейсер «Како» получил в корму одиннадцатидюймовый гостинец, после чего снизил ход, окутался клубами дыма и перестал отвечать на огонь немцев. К нему метнулись эсминцы, несколько японских, развернувшись, встретили их лоб в лоб. Последовала яростная схватка, из которой немцы все же вышли победителями – «Како» перевернулся и пошел на дно вместе с тремя эсминцами, хотя и пара их немецких аналогов составила им компанию. Тем не менее, несмотря на потери, этот раунд немцы выиграли с разгромным счетом, не в последнюю очередь благодаря «карманным линкорам».

Когда, потеряв семь кораблей, японская эскадра отступила, настал черед «Конго». Он еще пытался отбиваться, несколько уцелевших шестидюймовок вели огонь и даже попадали, но это была уже агония. Вышедший в торпедную атаку эсминец дал залп, и после двух мощных взрывов корабль начал быстро погружаться, уходя под воду на ровном киле.

На сей раз немцы выделили несколько эсминцев, в основном уже серьезно поврежденных, чтобы они занялись спасением экипажей потопленных кораблей, после чего устремились следом за линкорами. Стая волков готова была продолжить охоту.


Жансуль держался. Как? Это вопрос второй. Наверное, в основном благодаря не слишком точному огню японцев – несмотря на сокращающуюся дистанцию, без корректировки с воздуха попадать по активно маневрирующей цели у них получалось так себе. На этом фоне артиллеристы Жансуля находились в комфортных условиях, и процент попаданий у них был в разы выше. Ну и мастерство французских корабелов сказывалось, конечно – уступая «Ямато» по формальным характеристикам, линкоры типа «Ришелье» были забронированы намного грамотнее.

А еще, строй франко-германского отряда был куда длиннее японского. Лишние корабли – это не только дополнительные орудия, но и возможность поврежденным укрываться за своей линией, чтобы хоть немного привести в порядок свои избитые линкоры. С начала боя там побывали все, а некоторые и не по одному разу. Японцы со своими тремя кораблями такой возможности были лишены в принципе.

«Ямато» досталось, корабль горел, то и дело рыскал на курсе – снаряд, лопнув на броне боевой рубки, не пробил, к сожалению, но контузил и ранил выбитыми с тыльной стороны брони осколками всех, кто в ней был. И все же линкор сохранял боеспособность и вел довольно точный, по сравнению с мателотами, огонь. Зато куда больше плюх с определенного момента начал получать замыкающий линию «Синано».

Когда немного прошел запал боя, артиллеристы перераспределили цели. «Ришелье» перестреливался с японским флагманом, «Жан Бар» – не очень успешно – с «Мусаси». А три немецких корабля дружно взялись за замыкающий строй линкор. Оправданное решение – эти три корабля представляли собой неплохо сплаванное соединение, их артиллеристы умели вести огонь по одной цели, не мешая друг другу. В результате по «Синано» вели огонь двадцать шесть орудий, что весьма сильно нервировало всех, от командира линкора до последнего матроса. Правда, периодически одному из немецких линкоров приходилось выходить из линии, либо переносить огонь на того японца, чей противник вынужден был отступить, но это ничего принципиально не меняло.

«Синано» горел. Вся носовая часть корабля напоминала сейчас доменную печь. Из трех башен полноценно действовать могла лишь одна, первая, но из-за пожара артиллеристы не видели, куда стрелять. Вторую башню намертво заклинило ударом снаряда, третья лишилась всех орудий, хотя броня ее и не была пробита. Да и изначально стреляли артиллеристы этого линкора так себе – сказывался тот факт, что в строй линкор вошел сравнительно недавно и экипаж имел куда худшую подготовку, чем на двух других кораблях. Ну и, для полноты ощущений, очередной снаряд ударил в корму великана, погнув и заклинив руль под углом почти десять градусов. Теперь «Синано» управлялся лишь с помощью машин, его скорость, а вместе с ним и всей эскадры, резко снизилась. Не получив ни одного пробития брони главного пояса, корабль практически утратил боеспособность.

И все же, несмотря на явные успехи европейских моряков, японцы передавливали, сказывались броня и калибры. Флагман адмирала Жансуля уже даже не горел – полыхал и практически не вел огонь, все орудия главного калибра были выведены из строя. Корабль принял около восьми тысяч тонн воды, осел и с трудом держался на плаву. Любой маневр для него сейчас был смертельно опасен. Чуть не рассчитаешь с креном – и вода хлынет в пробоины, в изобилии испещрявшие борт, некоторые даже сквозные. Скорость упала до несерьезных пятнадцати узлов, и то механики не могли гарантировать, что смогут ее удержать более часа. Как французский адмирал все еще не потерял управление эскадрой, оставалось загадкой.

«Жан Бар» тоже горел. Вообще, в этом бою в той или иной мере горели все. Но у второго французского линкора, в отличие от «Ришелье», хотя бы вела еще огонь и даже попадала носовая башня. Несмотря на гибель вначале командира, а потом и практически всех старших офицеров, корабль уверенно держался на курсе, периодически ухитряясь прикрыть флагмана, когда тот с грацией разжиревшей утки вываливался из строя. Кто вел корабль, выяснилось только после боя. Как оказалось, один из уцелевших рулевых, обычный матрос, справившийся с задачей не хуже кадрового офицера. Однако огонь японцев не стихал, нахватавшийся снарядов корабль все больше садился носом, и сколько еще он выдержит обстрел, оставалось непонятным.

Эти два линкора, наверное, могли быть добиты японцами без особых проблем, но головным кораблям эскадры Ямомото пришлось спешно перенести огонь на замыкающую строй немецкую троицу. Не сделать этого означало отдать «Синано», что называется, на съедение, а японский адмирал был не в том положении, чтобы разбрасываться кораблями. О том, что произошло с четверкой «Конго», последнего из которых как раз сейчас добивали сосредоточенным огнем линейные крейсера, он уже знал.

А Жансуль упорно продолжал вести свои корабли прежним курсом, не пытаясь даже оторваться от противника. Пожалуй, сделай он сейчас поворот от японцев – и Ямомото не стал бы его преследовать. Честь не позволяла самураю отступить, но не заставляла очертя голову бросаться в погоню за оказавшимся неожиданно опасным противником. Однако Жансуль, терпя удары снарядов, продолжал идти вперед, и Ямомото тащился параллельным курсом как привязанный.

Причина такого кажущегося самоубийственным упорства французского адмирала раскрылась, когда возле борта «Ямато» один за другим встали три высоких столба из огня и пены. Подводные лодки, на завесу которых и выводил Жансуль свои корабли, не сплоховали и смогли атаковать с идеальной позиции. Вдобавок, они зашли с противоположного от своих кораблей борта, куда японцы, увлеченные боем, естественно, даже и не смотрели. Три торпеды поразили вражеский флагман, еще одна пришлась на долю «Мусаси», и это стало переломом боя.

При всей своей мощи, линкоры типа «Ямато» не могли не иметь слабых мест, одним из которых была довольно слабая противоторпедная защита. Довольно удивительно, учитывая, что японцы уделяли этому виду оружия самое пристальное внимание и хорошо представляли, на что оно способно. И, тем не менее, противостоять ударам торпед «Ямато» не смог.

Конечно, для того чтобы гарантированно утопить такого гиганта, трех дыр в подводной части маловато, однако это в идеальных условиях. Когда же линкор в течение двух часов ведет тяжелый бой и повреждения имеет соответствующие, ситуация меняется. Конечно, «Ямато» не затонул, все же построен он был крепко, да и команда его, одна из лучших в Японии, умела бороться до конца и крайне эффективно. Однако скорость линкора упала до десяти узлов, а крен на правый борт достиг семнадцати градусов. Тут впору не о бое думать, а о том, как дотянуть до порта. Учитывая, что топлива на «Ямато» оставалось совсем немного и путь к базе по-прежнему был перекрыт вражескими кораблями, вопрос стоял уже просто о выживании.

По сравнению с флагманом «Мусаси» пострадал не особенно серьезно, однако теперь он оставался единственным боеспособным кораблем отряда. И, когда еле держащиеся на воде «Ришелье», «Жан Бар» и «Зейдлиц», наконец, отвернули, именно на долю «Мусаси» досталось все внимание «Фон дер Танна» и «Гебена». Любого из них один на один он мог раздавить, однако сейчас их было все же двое.


К удивлению Лютьенса, бой между его кораблями и пятеркой японских линкоров развивался неторопливо, можно сказать, лениво. «Муцу» перестреливался с «Бисмарком», и разница в характеристиках кораблей была не столь значительна, чтобы с ходу определить фаворита. У японца были орудия большего калибра, у немца крепче броня. Да и артиллеристы его, благодаря корректировке с воздуха и лучшей баллистике своих более современных орудий, стреляли заметно точнее. Правда, японцам удалось все же сбить огнем своих зениток одного из корректировщиков, но влияния на ход боя это практически не оказало – немцы просто выслали другой самолет и через какие-то четверть часа восстановили статус-кво.

Остальные немецкие корабли тоже выбрали себе противников, и лишь замыкающий японскую колонну «Ямасиро» какое-то время находился в положении практически необстреливаемого корабля – на него периодически отвлекалась лишь кормовая башня «Кенигсберга». Правда, и сам он мог поддерживать своих лишь огнем двух носовых башен, для остальных немецкие корабли находились вне зоны обстрела.

По сути, бой свелся к тому, что Лютьенс, пользуясь заметным перевесом в скорости, пытался охватить «голову» вражеской колонны, а японцы, отворачивая, упорно этому мешали. В результате добиться успеха немцам упорно не удавалось, но и японцы все более отклонялись от места боя основных сил, что Колесникова вполне устраивало.

Не устраивало его другое. В этом бою «золотых» снарядов пока не было и дальше, похоже, тоже не ожидалось. Сравнительно небольшая дистанция боя приводила к настильной траектории полета снарядов, бьющих в неплохо забронированные борта вражеских линкоров. Стальные листы толщиной в триста миллиметров рвало в клочья, но свою задачу – не допустить поражения жизненно важных узлов кораблей – они выполняли уверенно. Даже шестнадцатидюймовые бронебойные снаряды «потрохов» японских кораблей не достигали. Впрочем, как и японские, оставляющие на бортах немецких кораблей большие, но пока некритичные пробоины. Сейчас дело сводилось к тому, кто раньше успеет нашпиговать противника железом и взрывчаткой до полной потери боеспособности. Учитывая, что корабли Лютьенса уже побывали в не самом легком бою, где их боезапас оказался на четверть расстрелянным, а у японцев изначально имелось больше орудий, расклады вызывали серьезные опасения.

Однако все резко изменилось, когда к месту боя подоспели новые действующие лица. Те, которым здесь вроде бы делать было нечего и чье участие не предполагалось, но… Но Колесников уже несколько лет делал ставку на моряков с инициативой, может быть даже чуть в ущерб истинно немецкой исполнительности, и успел неплохо перетрясти кадры. Да и изначально на рейдерах служили люди храбрые и решительные. И потому командир «Адмирала Шеера», по совместительству командующий сейчас сводным отрядом легких сил (тоже экзамен на адмиральские погоны, кстати), воодушевленный победой в бою с вражескими крейсерами, повел свой отряд прямиком к месту сражения.

«Лютцов» и «Адмирал Шеер» легко догнали медленную колонну японских кораблей и, прежде чем кто-то успел отреагировать, насели на ее «хвост». «Ямасиро», только что живший спокойной жизнью и получивший за весь бой одно-единственное попадание, сразу же почувствовал, как это хреново, когда тебя избивают. Из-за не слишком удачного расположения артиллерии по корме могли работать только две башни. Против четырех орудий немецкие «карманные линкоры» выставили сразу шесть, а потом, довернув, и все двенадцать. Конечно, калибр орудий и вес снарядов у них были меньше, но одиннадцатидюймовые снаряды броню главного пояса и, тем более, палубы прошивали уверенно. Плюс следом за головными кораблями в бой вступили и крейсера немцев, и в результате «Ямасиро» был буквально засыпан снарядами самых разных калибров.

Лютьенс, когда ему об этом доложили, лишь флегматично пожал плечами. Если командир «Шеера» рискнул и победил, значит, он в этом человеке не ошибся. Потом, конечно, вставит легкий втык за не предусмотренные приказом действия, здесь свои правила игры, но погоны контр-адмирала и Рыцарский Крест этот человек уже заработал. Оставалось дождаться результата.

А результат не замедлил сказаться. Уже через двадцать минут японский корабль лишился одной мачты и кормовой башни, начал отставать от эскадры и быстро садиться кормой. Его командир, понимая, что за основными силами он уже не успевает, попытался повернуть, чтобы ввести в бой остальные орудия, но сделать этого ему не дали. Точнее, повернуть-то «Ямасиро» повернул, но немцы, сократив дистанцию, уверенно продолжали держаться за его кормой, вбивая в поврежденный линкор снаряд за снарядом. И вот, наконец, количество перешло в качество.

Мощный взрыв в пороховом погребе уже не действующей башни поставил точку в судьбе линкора. Взрывом у корабля буквально оторвало кусок кормы, и он, лишившись хода, начал быстро погружаться. И без того не самая прочная конструкция корабля оказалась совершенно не приспособлена к сопротивлению таким ударам. Переборки были частично разрушены и не могли уже остановить затопление, особенно под непрерывным обстрелом, которому «Ямасиро» по-прежнему подвергался.

И наступил закономерный конец. Линкор задрал нос и, будто лезвие ножа, плавно скользнул под воду. Чуть позже, уже из глубины, раздалось тяжелое и могучее «Умпф-ф!», поверхность океана вздрогнула и на миг будто приподнялась – очевидно, там, уже под водой, взорвались котлы. И это было словно прощальный салют кораблю, ушедшему на дно, не спуская флага и вместе со всем экипажем.

А крейсера уже догоняли «Фусо», который оказался в еще худшей ситуации – его-то изначально обстреливал «Кенигсберг», и повреждения корабль уже получил значительные. Правда, и «карманные линкоры» уже не могли похвастаться той красотой, что в начале боя – «Адмирал Шеер» успел получить четыре попадания, лишился половины артиллерии, а в кормовой части корабля никак не могли справиться с пожаром. Однако это уже мало что решало. Зайдя с кормы и пройдя вдоль правого борта «Фусо», орудия главного калибра которого были развернуты влево, немецкие корабли в упор расстреляли его орудийные башни. А потом в атаку вышли эсминцы, несмотря на противодействие уцелевших шестидюймовок японцев, сумевших подойти достаточно близко. Из двух десятков торпед цели достигли всего четыре, но этого оказалось более чем достаточно[27]. Старый линкор почти мгновенно перевернулся и затонул, унеся с собой большую часть команды.

Дальнейший ход боя не отличался оригинальностью. Получив наконец численное преимущество, немецкие корабли последовательно выбили все японские линкоры, добив последний, «Муцу», ударами торпед. Тот сопротивлялся до последнего и к тому моменту, как отправился на дно, сумел избить «Бисмарк» до полной потери боеспособности. Немецкий флагман лишился всех башен главного калибра, сильно кренился, а его скорость упала до двадцати узлов. «Тирпиц» выглядел немногим лучше, однако тонуть оба корабля не собирались и, если не случится чего-то совсем уж экстраординарного, до порта должны были дойти. И, как бы ни сложились теперь обстоятельства, Лютьенс, стоя на мостике и вдыхая перемешанный с дымом воздух, с некоторой долей мрачной иронии констатировал – они опять победили. И Веселый Роджер на мачте, изрядно посеченный осколками снарядов, по-прежнему бодро бился на ветру. Теперь оставалось лишь дождаться исхода сражения с «Ямато», вмешиваться в него Лютьенсу было уже нечем.

А на своем флагмане адмирал Ямомото отдал приказ готовиться оставить корабль. На это непростое решение его сподвигли три линейных крейсера, медленно догоняющих их эскадру. Четвертый, «Гнейзенау», безнадежно отстал, да и не мог уже драться. Когда эскадра добивала «Кирисиму», с японского линкора сразу два снаряда угодили ниже ватерлинии линейного крейсера, и теперь его команда боролась за жизнь своего корабля. Осев носом по самые клюзы, «Гнейзенау» уползал прочь, но «Шарнхорст», «Дюнкерк» и «Страсбург» догоняли корабли Ямомото. И теперь их противником оказался отбившийся, наконец, ценой потери одной башни, разрушенных надстроек и многочисленных пожаров от последних кораблей Жансуля, «Мусаси».

Последняя фаза боя длилась еще около часа. Для начала японцы выяснили, что орудия «Шарнхорста», самые мощные в германском флоте, без особых проблем справляются с броней японских суперлинкоров. Потом вышел из боя «Страсбург», для которого три попадания главным калибром японцев едва не стали фатальными. И, наконец, орудия «Мусаси» окончательно замолчали, и корабль начал медленно ложиться на борт. Свою долю пробоин он сегодня получил.

– Они предлагают нам сдаться, – в боевую рубку «Ямато», отбросив уже все формальности, вернулся вышедший осмотреть корабль его командир, капитан первого ранга Гихати Такаянаги. – Я приказал готовить линкор к затоплению.

– Хорошо. Начинайте по готовности. А теперь оставьте меня.

Офицеры, принимая право командира на такое решение, один за другим покинули рубку. О чем думал в последние минуты своей жизни легендарный японский комфлота, так и осталось тайной, которую он унес вместе с собой в морскую пучину. В любом случае, он сохранил честь, и винить его было не в чем. Лучший солдат империи уходил в вечность…

С мостика своего полуразбитого флагмана за тем, как медленно и величественно уходят под воду «Ямато» и «Синано», с удовлетворением наблюдал адмирал Жансуль. Именно он был сегодня главным триумфатором, и никто не станет это отрицать. Даже Лютьенс, хотя и его вклад колоссален. Но именно Жансулю довелось стоять под огнем «Ямато» – и победить. И в пахнущем чем угодно кроме морской свежести воздухе он уже чувствовал аромат триумфа, когда, вернувшись на родину, станет первым, кто после жестокого поражения еще свежей в памяти войны сумел дать Франции не только славу, но и выгоду. Колонии, захваченные японцами, вновь вернутся его стране, да и еще кое на что можно будет наложить руку, немцы не против. А раз так, можно со спокойным сердцем возвращаться домой.

Три года спустя

Все же Венская опера – это нечто. Особенно когда там ставят Вагнера. Вот и сегодня вечер обещал стать незабываемым. Хотя, по мнению ставшего неожиданно для себя любителем искусства, военного атташе полковника Петрова, «Лоэнгрин» – не самое удачное произведение, к тому же с явными заимствованиями из Чайковского, побывать на постановке все же стоило. Единственно, как ему в свое время объяснили, мужчина в оперу должен идти или во фраке, или в мундире. Фраки… Честно говоря, они полковника смешили, так что он предпочел мундир, тем более, на привыкших смотреть на офицеров с некоторым пиететом немцев погоны и внушительные ряды орденских планок на груди производили неизгладимое впечатление.

– Привет, Курт!

– И тебе не хворать, – Борман весело, совсем не по-немецки, улыбнулся и хлопнул друга по плечу. – Решил вылезти из своей берлоги?

– Скорее, сумел из нее вырваться. Ты не представляешь, сколько приходится возиться с бумагами. Ей же ей, в танке было проще.

– Привыкай. Если хочешь идти наверх, бумаги – тоже вещь нужная, – серьезно, хотя и несколько сочувственно кивнул немец.

– Да знаю я. Но, кстати, скоро все это закончится. Возвращаюсь домой, приняли в Академию генерального штаба.

– А вот это правильно…

– Ну вот, на минуту вас одних нельзя оставить, сразу о делах…

Смеющийся женский голос прервал их, но при этом не вызвал и тени раздражения. Звонко цокая каблучками, к ним шла жена Бормана. Высокая, белокурая, «истинная арийка»… из Рязани. Где и как Борман с ней познакомился, оба старательно не говорили. Почему? А бог их знает. Впрочем, сейчас таких смешанных браков было столько, что ничего особенного в случившемся никто не видел.

– Извините, фрау Борман. Такие уж мы, мужчины… Кстати, Марин, ты, как всегда, обворожительна.

– Льстец, – улыбнулась женщина, но все же чуть порозовела. Ласковое слово – оно и кошке приятно. – Когда сам-то женишься?

– Когда такую же найду, – рассмеялся Петров.

– Ну-ну, – протянула Марина. – А где, кстати…

– Здесь мы, здесь.

Подошли двое. Мужчина в гражданском плаще, но с выправкой профессионального военного, и среднего роста, худощавая женщина с тонким, почти незаметным шрамом на щеке. Чета Менгеле, Йозеф и Наталья. Колоритная пара, широко известная в узких кругах.

– Господа… и дамы, – Йозеф даже не поздоровался и, судя по чуть расфокусированному взгляду, слегка навеселе, тут же взял быка за рога. – После оперы – сразу к нам. Будем отмечать.

– Что именно? – деловито поинтересовался Борман. Наталья, улыбнувшись, ответила:

– Йозефу буквально два часа назад сообщили, что он назначен директором нового института. Здравствуйте, кстати.

– И где? – так же деловито, но с живейшим интересом спросил Борман.

– Пока не знаю. Институт еще только организуется. Только название и есть. Так что работы… – она демонстративно закатила глаза. – Где-нибудь в районе Кенигсберга, наверное. Хотя возможны варианты. Институт-то совместный, так что могут и в Сибирь отправить.

– Ничего, справитесь. Не зря же он у тебя целый профессор, да и ты…

Закончить фразу Петров не успел. Подрулил автомобиль, и народ вдруг отхлынул в стороны. Почему, стало ясно через секунду. Из машины вылез… Ну да, кто еще может вот так, запросто, без охраны? Адмирал Лютьенс, собственной персоной. Заметно поседевший за последние годы, но все еще моложавый и подтянутый. А за рулем его жена, еще молодая, очень красивая женщина. Она, по слухам, обожала водить машину. Пройдя сквозь толпу, будто ледокол сквозь льды, одно из первых лиц Германии скрылся внутри здания, и человеческий круговорот тут же возобновился.

– Да, старик держится молодцом, – усмехнулся Менгеле, но тут их прервали. До начала оперы оставалось совсем немного времени, и пришлось прервать беседу и идти в зал. Ну, а внутри их захлестнула атмосфера музыки и праздника.

Еще через неделю

– Наливай сам, Соломоныч.

– Да легко, – Дональд О’Кэрролл, бессменный гауляйтер Канады, не глядя взял первую попавшуюся бутылку, щедро, как и положено истинному ирландцу, плеснул себе в стакан и брякнулся в кресло. – Ну, вы… Душу вымотали на своем совещании.

– А ты что хотел? – Лютьенс устало потер виски. – Тебя положение обязывает.

– Да уж.

– Ладно, не бурчи. Меня сейчас больше другое волнует.

– И что именно? – старый друг посмотрел на адмирала с живейшим интересом.

– То, что мы не вечные. Погоди, не перебивай, – адмирал поднял руку. – Я этот разговор давно задумал. Честно. Я боюсь.

– Чего именно?

– Того, что, когда я умру или просто состарюсь и не смогу больше держать ситуацию, все вернется на круги своя. Не хватало еще, чтобы наши страны опять сцепились. Не все довольны нынешним положением вещей, сам знаешь.

– И… что?

– Готовься перебираться в Берлин, – рубанул воздух рукой Лютьенс. – Начинается обточка ирландца под немца. Я постараюсь замкнуть ситуацию на тебя. Будешь моим преемником.

Рабинович подумал секунду, хотел что-то возразить, но потом лишь плечами пожал. Все же Колесникову, скоро уже десять лет как плотно сидящему на самом верху, действительно виднее. А адмирал между тем продолжал:

– Работы будет масса, так что спокойной жизни не жди. И еще, мы должны предупредить тех, кто придет вслед за нами.

– Предлагаешь раскрыться? – Рабинович взглянул на товарища чуть настороженно. Колесников отрицательно мотнул головой.

– Я же не идиот. Сделаем иначе. А как… Обсудим. Одна голова хорошо, а полторы лучше.

– Чего-о?

Но адмирал и живая легенда лишь мотнул головой и весело кивнул на полку с напитками:

– Наливай!..


Эпилог

– …На этом я заканчиваю свой рассказ. Добавлю лишь, что победители имеют право на две вещи: написать историю и решить, как она пойдет дальше, куда повернут народы стран-победительниц. Историю мы написали. И парадную, и ту, что без прикрас. Ту, которую вы только что смогли прочитать. А вот право выбора будущего мы оставляем вам. Это будет, я считаю, правильно. Вы, молодые, сами наше будущее, а значит, вам его и создавать. Единственное, о чем я вас прошу, это не потерять мир, созданный нами. Его слишком трудно будет получить обратно. Удачи вам, и – прощайте.

Алексей осторожно закрыл пожелтевшую тетрадь в толстом картонном переплете. Поднял глаза. Младшее поколение клана Лютьенсов – все четыре с лишним десятка человек – смотрело на него. Кто удивленно, кто настороженно. Тишина стояла такая, что, казалось, пролети муха – и звон ее крыльев покажется оглушительным. Наконец, решив, видать, что пауза несколько затянулась, Рихард шевельнул пальцами. Эта его привычка крутить ими перед тем, как что-нибудь сказать, обычно раздражала, но сейчас никто не обратил на нее внимания.

– Как-то все это звучит… чересчур фантастично, я бы сказал. Интересно, старый пират что, решил остаться верен себе и устроить шутку, которая пройдет сквозь века?

– Чушь, – голос Алексея от долгого чтения малость сел, но звучал достаточно твердо, а главное, уверенно. – Насколько я знаю историю нашего общего предка, он умел и любил шутить, но при этом никогда не переходил определенные границы.

– Может, он на старости лет в маразм впал?

– Тот, кто писал это, находился в здравом уме и твердой памяти. Из текста это четко видно, – Люся О’Кэрролл, будучи дипломированным и успешно практикующим психологом, сказала это вполне авторитетно, но Рихард не унимался:

– Говорят, у шизофреников тоже все логично звучит.

– Да брось, – Гюнтер, развалившийся в кресле, даже в такой небрежной позе ухитрялся производить впечатление телеграфного столба. А спорить с человеком, который на две головы тебя выше и габаритами напоминает шкаф, сложно чисто психологически. – Я, помнится, с дедом общался, а он отца помнил очень хорошо. Тот до конца жизни находился в твердой памяти, и никто бы не рискнул это опровергнуть.

– Угу. Особенно если учесть, что такого умника бравые ребята прадеда махом отправили бы в призовой заплыв с якорем на шее.

– Вот тебе и еще одно доказательство, – хмыкнула Люся. – Человек, которому эти головорезы до последней минуты сохраняли верность. Прости меня, но впавшему в маразм старикану они подчиняться бы не стали. А в заплыв… Насколько я знаю, в подобной ситуации они даже не стали бы его в известность ставить.

– А…

– Не стали бы, – авторитетно подтвердил Гюнтер и машинально покосился на эмблему морской пехоты, привычно устроившуюся на рукаве. Флаг Лютьенса, все тот же знаменитый на всех морях Веселый Роджер, намалеванный когда-то рукой самого Гитлера. Тогда – дружеская шутка, сейчас – символ, тех, кто силен духом, храбр до умопомрачения и готов умереть, но защитить свой народ. Эмблема, вместе с войсками плавно переехавшая из моря в космос. Гюнтер едва удержался от смешка, вспомнив, сколько легенд ходит об этом флаге. Ему, у которого оригинал висел дома, над камином в фамильном гнезде Лютьенсов, когда-то стоило огромного труда, чтобы не рассмеяться, слушая рассказы старшего поколения морпехов. Он-то знал, как все было на самом деле, и услышанное сегодня ничуть не изменило эту часть истории…

А вообще, морская пехота и впрямь была предана старому адмиралу до последнего вздоха. В пятьдесят пятом, когда почти одновременно скончались Геринг и Сталин, кое-кто из военных решил воспользоваться ситуацией и малость поменять власть. В Союзе эта неумная попытка переворота закончилась очень быстро. Молодой тогда еще Фрунзе, как считали, не успел толком укрепиться, но все оказалось с точностью до наоборот. На ключевых постах у него уже были расставлены соратники по минувшим войнам, и командующий Московским округом генерал-лейтенант Петров, будущий маршал и министр обороны, не сомневаясь ни минуты, поднял свои войска по тревоге. Мятежников намотали на гусеницы прежде, чем они успели хоть что-то сделать. Людей, конечно, жалко, но их смерти, как все негласно решили, остались на руках зачинщиков мятежа. Этих повесили – Фрунзе, вошедший в историю как достаточно корректный и даже в чем-то либеральный политик, когда надо, мог быть и предельно жестким.

А вот в Германии бои затянулись на неделю, хотя, конечно, пик их пришелся на первые три дня. Шансы у мятежников, надо сказать, были, но дивизия морской пехоты все три дня ухитрилась держать Берлин. Не весь, конечно, но центр мальчики Лютьенса держали крепко. А там уже подоспел Роммель, и бой превратился в избиение. Но все равно, о боевых возможностях морских пехотинцев, остановивших вдесятеро превосходящего врага и при этом понесших не такие и большие потери, с тех пор ходили легенды.

Кстати, именно после этих событий началось медленное, но окончательное сближение двух держав, постепенно превратившихся в единое государство. Так что мятежные генералы, как следовало, кстати, и из найденных мемуаров прадеда, адресованных нынешнему поколению, сами того не желая, действовали на пользу замыслам Лютьенса. И, очень похоже, он сумел предусмотреть этот заговор, сознательно дав ему развиться и вызреть, словно нарыв, вскрыв который избавляешься от последних симптомов болезни.

– А что это, собственно, меняет лично для нас? – влез молчавший до сих пор Игорь. На него дружно посмотрели и вновь замолчали, задумавшись. А потом Алексей усмехнулся:

– Вы знаете, ничего. Просто дает возможность понять, от какой участи избавил нас всех прадед.

– Прадеды, – автоматически поправила его Люся, но никто даже не обратил внимания на поправку излишне темпераментной ирландки.

– И все-таки, мог бы и раньше сказать, – Рихард был и оставался редкостным занудой. Алексей только отмахнулся:

– Нет, он был прав. Еще наши родители могли схватиться за головы, тем более, прадеда они помнили. А для нас это уже история. И ничего мы, не подумав, с этим знанием не натворим.

– Вот-вот, – Гюнтер встал, прошелся по комнате, механически пригибаясь там, где висели люстры, хотя задеть их макушкой не смог бы и легендарный Гулливер. – Ладно, вы меня извините, но мне пора. Лёх, ты со мной?

– С тобой, – Алексей встал. – Парни… и девчата. Извините, но завтра старт.

На том, в принципе, их незапланированное собрание и закончилось. На улице уже стояла машина, которая доставила эту лихую парочку на аэродром, откуда они спецрейсом отбыли к месту дислокации. Там, на побережье, среди высоких скал, даже в тихую погоду забрызгиваемых волнами на всю высоту, размещался космодром. И именно отсюда на завтра был запланирован старт первой межзвездной экспедиции. Капитан Гюнтер Лютьенс командовал в ней десантной группой, а майор Алексей Лютьенс-Соколов был вторым пилотом. Утром им предстояло отправиться в дальний путь и стать легендами, может, не такими, как прадед, но все равно. Кровь старого адмирала не разжижилась с поколениями, а человечество… Человечество двигалось вперед, творя новую историю. Может, и не лучшую, чем в прошлый раз, но и не худшую, это точно.


Примечания


1

Основной тип советских эсминцев предвоенной постройки.

(обратно)


2

В начале Первой мировой войны японцы разместили на германских заводах большие заказы на крупнокалиберную артиллерию, заявив, что намерены сразу после их выполнения вступить в войну «с одной великой державой». И сдержали слово, напав на… Германию.

(обратно)


3

По некоторым данным, незадолго до печально знаменитой американской бомбардировки в Нагасаки были доставлены контейнеры с бактериологическим оружием. Так что атомный удар, как его ни осуждай, уничтожив их, позволил тогда предотвратить его применение. И неизвестно еще, что является меньшим злом, поскольку результат вспышек эпидемий был бы непредсказуем.

(обратно)


4

СССР и Германия выдерживали и не такое.

(обратно)


5

В нашей истории достроен как тяжелый авианосец с посредственными характеристиками. Ничем себя не проявил и был потоплен американской подводной лодкой в первом же боевом походе, хотя заслуга в том не столько подводников, сколько неопытного экипажа корабля. Однако здесь война на море складывалась не столь однозначно, и бал правили тяжелые артиллерийские корабли, поэтому логично, что корабль построен согласно первоначальному проекту.

(обратно)


6

Кобуксон – «корабль-черепаха». Средневековое корейское военное судно, обшитое броней, часто вооруженное артиллерией; считается прообразом появившихся на несколько столетий позже броненосцев.

(обратно)


7

Один на один «Конго» и впрямь справлялся. Правда, в нашей истории против двух противников он не сдюжил, но, главным образом, потому, что сыграл роль фактор внезапности и корабль удачно «зажали». Тем не менее, после боя оба американских корабля угодили на длительный ремонт.

(обратно)


8

Невероятно, но факт. Японцы и впрямь тщательно скрывали данные о вооружении и защите своих новейших линкоров, рассчитывая, что в бою для противника они станут неприятным сюрпризом. Однако в бою с другими кораблями «Ямато» и его систершипу отличиться не удалось. Обладая столь впечатляющими характеристиками, эти корабли с минимумом пиара могли стать пугалом для всех соседей. Куда более скромный по характеристикам «Тирпиц» в этом плане роль свою сыграл вполне успешно. Однако секретность подвела японцев, и даже в качестве психологического оружия они свои корабли использовать не сумели. Американцы вплоть до конца войны считали их вполне среднестатистическими аналогами своих «Айов», не слишком боялись и, в конце концов, утопили авиацией.

(обратно)


9

Линейные крейсера.

(обратно)


10

Линкоры. Впрочем, с развитием русской концепции быстроходного линкора эти классы кораблей практически объединились.

(обратно)


11

Исторический факт. К примеру, строительство новейших советских линкоров страшно тормозилось именно из-за утраты культуры производства. Большая часть бронеплит оказывалась бракованной, а корпуса иной раз приходилось частично разбирать и собирать вновь, чтобы устранить недоделки и все тот же брак. Причем доходило до смешного, вроде излишне мягких заклепок, неспособных удержать листы обшивки.

(обратно)


12

Разумеется, штатное оружие японских офицеров вряд ли было способно на такой подвиг. Эти штамповки отличались достаточно невысоким качеством и были хороши только в пропагандистских роликах. Но очень часто японские офицеры из старых семей носили при себе фамильное оружие, только поменяв рукоять на уставную. Там, разумеется, тоже хватало барахла (большая часть достоинств распиаренных ныне катан, увы, остается только фантазией Голливуда), но встречались и средневековые шедевры, вышедшие из-под молота настоящих мастеров. Разумеется, в эпоху массового производства при не самом высоком технологическом уровне обеспечить каждого подобным оружием – недостижимая мечта. Однако при этом эффективность отдельных образцов средневекового оружия не ставится под сомнение. Для такого клинка перерубить автомат – не достижение.

(обратно)


13

Русская школа штыкового боя считалась одной из лучших (а возможно, и просто лучшей) в мире.

(обратно)


14

Французские линкоры и линейные крейсера строились по весьма спорной, но при этом имеющей определенные преимущества схеме. Вся артиллерия главного калибра располагалась в двух четырехорудийных башнях в носовой части.

(обратно)


15

Пёрл-Харбор.

(обратно)


16

Такие и впрямь были. И танки испытывали, и на фронте воевали, и полками командовали. Нынешние феминистки в такой ситуации, вероятно, с визгом разбежались бы.

(обратно)


17

При покорении Америки колонисты достаточно быстро поняли, что многие болезни, безопасные для них, способны массово уничтожать индейцев, не имеющих иммунитета к соответствующим заболеваниям. Данное обстоятельство они иногда использовали, чтобы освободить территории, для чего, к примеру, индейцам дарились зараженные паразитами, переносящими болезни, одеяла.

(обратно)


18

Устаревшее значение слова «инвалид» – ветеран.

(обратно)


19

Национальная одежда любого народа призвана в том числе подчеркивать достоинства и скрывать недостатки фигуры. А они у разных рас заметно отличаются. Когда моду бездумно переносят с европейцев на монголоидов, результат и впрямь может получиться комичным. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на кадры старых кинохроник.

(обратно)


20

Хорошим примером тому могут служить события у острова Саво, где эскадра японских крейсеров в ночном бою без потерь в кораблях уничтожила аналогичную эскадру американцев.

(обратно)


21

К примеру, броненосный крейсер «Якумо» (построенный, кстати, в Германии), спущенный на воду в 1899 г., прослужил в нашей истории до 1945 г. в составе японского флота, а после ее капитуляции еще год использовался в качестве транспортного корабля. Впрочем, подобные примеры не единичны и относятся не только к Японии. Так, германский броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», спущенный на воду в 1906 г., активно использовался во Второй мировой войне, а позже, доставшись СССР, аж до 1966 г., правда, уже в качестве корабля-мишени. Про «Аврору» тоже известно всем, хотя она была не единственным советским кораблем той эпохи, прослужившим до конца Второй мировой войны. У США, страны богатой, тоже хватало кораблей, прослуживших около полувека, достаточно вспомнить линкоры типа «Айова», участвовавшие в войне против Ирака. Тенденция использовать устаревшие корабли сколь возможно долго являлась общемировой.

(обратно)


22

А кто не верит, может вспомнить судьбу индейцев, гостеприимно отнесшихся к гостям из Европы.

(обратно)


23

Примеров масса, но самый, пожалуй, известный у нас – бой в Желтом море, когда от случайного снаряда погиб адмирал Витгефт. Уже выигранное русскими сражение превратилось в отступление в осажденный Порт-Артур, что, в конечном итоге, и предрешило весь дальнейший ход бездарно проигранной войны.

(обратно)


24

Ил-2.

(обратно)


25

Ju-87.

(обратно)


26

Головной корабль серии строился на верфях британской фирмы «Виккерс».

(обратно)


27

В нашей истории, в бою в проливе Суригао, ему хватило всего двух торпед. Не обладающий достаточной прочностью корпус разломился пополам.

(обратно)

Оглавление

  • Страна рухнувшего солнца
  • Эпилог
  • X